Биргер Алексей

ТАЙНА МАШИНЫ ШТИРЛИЦА

ПРОЛОГ

Привет тем, кто со мной знаком, это опять я, Борис Болдин (уже тринадцати лет, а не двенадцати, а Ваньке, моему братцу, недавно десять стукнуло), взялся записать одну историю, которая, мне кажется, и вас захватит так же, как захватила меня.

Итак, с чего начать?

Наверно, с того, как мы эту историю узнали, и почему. В общем, начну с самого начала, хоть, по сути оно и не начало а, скорее, конец.

Не помню, по какой программе, но поздней осенью мы сидели и смотрели в очередной — в тысячный, наверно — раз «Семнадцать мгновений весны». Повторяю, осень была самая что ни на есть поздняя, когда первый лед начинает устанавливаться, и мы сидим дома, потому что на период ледостава, так же, как на период ледохода, перестает ходить паромчик, соединяющий наш остров с Городом, и, соответственно, со школой, в которой мы учимся, я и мой младший брат Ванька. Местные жители чаще всего называют этот пароходик, исполняющий роль парома, «трамвайчиком», так уж повелось. Но это, в общем-то, неважно, а важно то, что деревья стояли голыми, и земля почти всюду была бурой, кроме тех мест, где густыми коврами растут клюква и брусника, с их вечнозелеными глянцевыми листьями, и где долгий мох растет. Да, представьте себе, все бурое и голое, но при этом — с золотым отливом, потому что опавшие золотые листья лежат повсюду, и ветер завывает, и небо низкое и темное, и вода — особого стального оттенка, который казался бы совсем хмурым, если бы не золотые прожилки, вплетенные в сталь. Как ветер рябь поднимет — так эти золотые прожилки и начинают просвечивать. Многим такая погода не нравится, и кажется совсем унылой, но мы, честно говоря, её любим, и гулять по предзимним лесам — одно удовольствие, особенно когда Топа — наш «кавказец», огромный добродушный волкодав — носится кругами и даже лает от радости: он, в своей мохнатой шубе, всегда рад прохладе. Отец посмеивается, что мы с Ванькой любим эту пору года как Пушкин, который написал «Дни поздней осени бранят обыкновенно, Но мне она мила, читатель дорогой…» Что ж, мы не против. А Пушкин лучше нас объяснил, почему поздняя осень так хороша. Хотя нам, признаться, все нравится, лето, весна и зима тоже.

Отец — как мне раз за разом приходится объяснять в моих историях начальник крупнейшего заповедника на северо-западе России, в краю озер, входящих в систему Волго-Балта. Остров Соленый Скит, на котором мы живем, протянулся между Городом и южной оконечностью заповедника, поэтому и до школы рукой подать, и у отца его хозяйство под боком. Конечно, в пору нестойкого льда, где-то с неделю весной и осенью, с острова не очень вылезешь, но нам так больше нравится. Когда начался нынешний ледостав, отец решил переждать его дома, а не в охотничьем комплексе заповедника. Устроить себе нечто вроде недельного отпуска, а заодно привести в порядок «бумажные» материалы — результаты многолетних исследований дикой жизни, которых накопилась просто тьма-тьмущая и которые нуждались в обработке и систематизации. Вот отец с мамой (мама — тоже биолог, она, как и отец, закончила биофак) и торчали целыми днями в отцовском кабинете, разгребая архивы и перенося все ценные данные в недавно появившийся у нашей семьи компьютер. А мы с Ванькой то гуляли, то носились по комнатам нашего огромного дома, играя в разные игры, то читали, то смотрели телевизор. Неделя дополнительных каникул — это блеск.

На третьей или четвертой серии «Семнадцати мгновений весны» и отец присоединился к нам, а потом и мама. Как потом сознался отец, он вышел к нам в гостиную, чтобы приказать: «Борька, Ванька, убавьте звук!..» Да так, только раскрыв рот, и присел в свободное кресло. Шла как раз одна из сцен, где Мюллер смеялся своим особым смехом, вот этим «хе-хе-хе», одновременно и очень вкрадчивым и очень отчетливым, а Штирлиц опять был «на грани провала». Мама выглянула выяснить, куда отец девался — и тоже осталась. Так что последующие серии, в следующие дни, мы смотрели все вместе, и родители к началу серии прерывали работу, и мама ещё подгадывала так, чтобы как раз к началу серии накрыть ужин не на кухне, как обычно, а в гостиной, на журнальном столике перед телевизором.

Отец посмеивался и покачивал головой:

— Да, фильм… Вроде, в двухтысячный раз его смотришь — а оторваться не можешь, и переживаешь, как впервые, хотя, вроде, каждую сцену способен процитировать наизусть и мысленно воспроизвести с закрытыми глазами. А когда он только вышел…

— Тогда, наверно, это вообще была сенсация, — заметила мама. Мама помладше отца, поэтому не застала какие-то времена и какие-то события.

— Не то слово! — живо отозвался отец. — Я помню… — он примолк, следя за очередным поворотом сюжета, после которого — на самом остром моменте серия оборвалась и зазвучала музыка концовки, и только после этого продолжил. — Я помню, как жизнь вымирала все тринадцать вечеров, когда фильм шел впервые. Это было… Да, это было в семьдесят третьем году, во второй половине лета. То есть, мне так помнится, что во второй половине лета — а может, это было в июне?.. — отец нахмурился. — У нас ещё вышла собственная история, связанная с этим фильмом…

«У нас» — это, надо понимать, отец имел в виду себя и своих ближайших друзей, Димку Батюшкова и Юрку Богатикова. Они все жили в одном из старых заводских районов Москвы, приблизительно посередине между Крутицкой набережной и Госпитальным Валом, и это отдельная история, как московский мальчик, а потом московский студент Ленька Болдин, стал главой заповедника Леонидом Семеновичем Болдиным, почти коренным жителем наших северных мест, и не здесь эту историю рассказывать. Главное — с ним и его друзьями вечно случалось что-то чудесное, невероятное, раза два им пришлось распутывать такие детективные истории, что просто ахнешь — я записал эти истории, и они вышли книжками под названиями «Нож великого летчика» и «Чеки серии „Д“» — и мы с Ванькой обожали повести отца о его детстве.

— А что там было? — сразу пристали мы. — Опять передряга, в которую попали «Три Ботфорта»?

Поскольку фамилии всех трех друзей начинались на букву «Б», они долго думали, как бы это обыграть, и, в конце концов, назвали себя «Три Ботфорта», чуть не весь словарь на букву «Б» пролистав в поисках самого красивого слова.

— Да уж… — ухмыльнулся отец. — Не без того.

— И Седой там был? — жадно спросил Ванька.

Седой — это вообще почти сказочный витязь, чуть ли не Финист Ясный Сокол, если верить воспоминаниям отца и Юрия Дмитриевича (бывшего Юрки) Богатикова. Любые трехглавые огнедышащие драконы (в любом виде, хоть главарей местной шпаны с финками, хоть «валютной» мафии советского времени, хоть милиции или даже КГБ) были ему нипочем, он со всеми справлялся и любую зачарованную красавицу мог спасти. И мы очень любили истории, в которых он появлялся. Он был года на два или на три старше «Ботфортов» и всегда приходил им на выручку, когда они окончательно все запутывали и им начинали грозить крупнейшие неприятности. То с самой оголтелой шпаной схлестнутся, и Седой вмешается, чтобы из них отбивных не понаделали, то Димка, пытаясь продвинуть детективное расследование, отмочит такое, за что полагается уголовная ответственность, и Седому приходится утрясать дела с милицией… У меня все это записано в моих пересказах приключений отца и его друзей, которые уже выскочили книгами и которые, возможно, кто-то из вас прочел. Вообще-то, звали Седого Андрей Волгин, а Седым его прозвали из-за того, что у него была огромная седая прядь, появившаяся чуть не в восемь лет. Другим его прозвищем было Принц, и он, и вправду, был настоящим принцем, если не королем тех кварталов, где прошло детство трех друзей. Сперва он думал пойти слесарем на Первый Шарикоподшипниковый, но потом поступил в офицерское училище, стал очень хорошим офицером — и погиб в Афганистане. То есть, это официальная версия, что он погиб, а на самом деле такие люди не погибают, и имелись косвенные свидетельства того, что, объявив о его смерти, его на самом деле спрятали, чтобы отправить на какие-то жутко ответственные задания. Может даже, имя ему сменили, и он сам, вплоть до нынешних времен, был и остается чем-то вроде Штирлица. Или, там, Зорро, до сих пор тайком приходящим на выручку тем, кто нуждается в помощи и защите. Во всяком случае, так по рассказам отца выходило. А отец, он если что и приукрашивает — все невольно приукрашивают, когда рассказывают о своих приключениях, даже я — то самую малость.

Словом, если в истории появлялся Седой — то историю надо было ожидать увлекательную до жути, почище любого триллера.

— Появился… — вздохнул отец. — Куда б мы без него делись?.. — он поглядел на часы. — Ладно, давайте на сегодняшний вечерок сделаем перерыв в работе, и расскажу я вам, что тогда произошло… Вот только, Танюша, может чай сначала сделаем? — обратился он к маме. — За чайком и рассказывать будет приятней.

Мы с Ванькой помогли отцу и маме приготовить чай, достать розетки для варенья и все такое, а потом уселись вокруг стола, и отец начал свой рассказ.

Да, историю мы услышали такую, что я понял: её тоже надо записывать.

И вот, записал. Прежде, чем вы её прочтете, я об одном хочу предупредить. По поводу двух предыдущих историй отец сделал мне… Ну, не то, что замечание, а подсказку.

— Понимаешь, — сказал он мне, — ты все записываешь правильно и точно, а если где-то и присочиняешь немного, для красоты, то это не страшно. Может, тебе так запомнились какие-то красочные детали, что ты решил их ещё немного укрупнить. Но вот наши разговоры у тебя… то есть, смысл ты всегда передаешь верно, но мы ведь по-другому разговаривали, другими словами, а у тебя получается, что мальчишки разговаривают как по-писаному, да ещё на языке, который для начала семидесятых был не очень характерен. Другие у нас были любимые словечки и выражения, многое было другим. Наша-то речь ещё ничего, а речь Седого у тебя уж слишком литературной получается, совсем не слышно его особой манеры разговаривать.

— Но ведь я стараюсь! — возразил я. — И в книгах никогда не говорят так, как в жизни, иначе полная бессмыслица может иногда выйти. И современных слов я избегаю, и…

— Правильно, избегаешь. Но тебе надо ещё что-то придумать. Такое, чтобы перед читателем возникло твое особое царство, твой мир, в котором как у тебя герои ни говорят — все по делу.

— Так это ж проще простого! — сказал я. — Надо прямо об этом сказать. И твою историю о машине Штирлица я так и начну: «В те годы Москва была особым волшебным царством…»

— Что ж, начни так! — рассмеялся отец. — Тем более, что для тебя это будет полной правдой. Ты не застал того города, не видел его, и для тебя он такой же сказочный и нереальный, как для меня град Китеж или Эльдорадо. Мне кажется, если ты сделаешь такое вступление, все встанет на свои места.

И я начал с такого вступления, причем, сознаюсь честно, переписывал его несколько раз, пытаясь выудить самое важное из рассказов отца о городе его детства. Кое-что я записал просто потому, что так отец мне пытался объяснять, хотя до конца я не понял. Поэтому если возникнут у вас какие-то вопросы — то, на «землю» готов поклясться, такие же вопросы возникали и у меня.

Да, и ещё одно. Наверно, надо было раньше оговорить, ещё в предыдущих повестях, но мне это казалось не слишком важным, а тут отец говорит, что все-таки нужна точность. Я все песни того времени цитирую так, как отец и его друзья их знали и пели, а не так, как они теперь порой напечатаны в книжках. Например, в собрании сочинений Высоцкого напечатано«…С победою закончилась война», потому что это признано окончательным вариантом, на котором сам автор остановился, а на пленке, которую крутили во дворе отец и его друзья, передавая пленку друг другу для записи, и с которой весь квартал впервые узнал многие песни, Высоцкий поет «С победою пришла моя страна», и я цитирую именно так. И со многими другими песнями то же самое. Отец говорит, что впервые услышанные варианты так и ложатся на душу на всю жизнь, потому что из детства тебя простреливают, и если автор потом что-то изменил в своей песне, ты все равно больше будешь любить первый вариант и только его и петь, даже если изменения и к лучшему. Отец считает, я обязательно должен оговорить, чтобы люди, которые любят искать ошибки в любой книге, не могли придраться. Вот я и оговариваю.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ТРИ ДРУГА И ГЕШЕФТМАХЕР

В те годы, в конце шестидесятых — начале семидесятых годов двадцатого века, Москва была особым волшебным царством, прекрасным и заколдованным. Осенью тополя золотили её так, как ни один город в мире, а летом во дворах кружились тончайшие золотые пылинки, становившиеся видимыми в луче солнца будто солнце промывало золотоносную руду, по крупинке копя драгоценные запасы. Время, казалось, застыло, хотя, если оглядываться на детали, то менялось многое, и это многое слагалось в большую картину нарастающих перемен. Исчезали голубятни, хотя их ещё было немало, появлялись цветные телевизоры вместо черно-белых, возводились новые здания из стекла и железобетона, где-то высоко в небе кружили спутники и космические станции и небо не казалось больше таким недосягаемым, футболисты бегали по полю не в смешных длинных трусах, а в элегантной форме нового покроя, учителя боролись со старшеклассниками, чтобы те не отпускали запретные шевелюры под Джона Леннона, но внутренний устой каждодневной жизни, который трудно описать словами, оставался все тем же самым, сохраняясь с послевоенных или даже предвоенных лет. Это была особая система «можно» и «нельзя», особая система прав и обязанностей, распределявшихся между жившими по соседству людьми. И дело даже не в том, что такая система существовала и в чем она заключалась — бабушка кричала внуку из окна: «Только сталинский кефир не бери, бери натуральный, даже если в очереди постоять придется!», и эти упоминания о таинственном «сталинском» кефире звучали будто клаксоны старомодных машин — дело, скорее, в том, что вся эта система была нанизана, как на стерженек, на хмурую, почти военную, дисциплинированность, с которой её принимали. И оттого, когда с ближних заводов ветер доносил жесткий запах железа или пышный, почти по-сказочному пряничный, запах свежеиспеченного хлеба, то, казалось, где-то намечается великий поход, и это не агрегаты штампуют кузова автомобилей или шарикоподшипники, не с автоматической линии сходят бесконечные батоны и буханки, а где-то кузнецы в кожаных фартуках бьют молотами по мечам, и булочники в белых колпаках широкими лопатами вынимают хлеб из печей, а их подмастерья делают сухари из вчерашнего непроданного хлеба, и эти сухари хоть полгода смогут храниться в заплечном мешке… И мерещились трубы и знамена, и тонкий запах серы от чиркнувшей на кухне спички казался дымным дуновением вручную приготовленного пороха от ствола старинного мушкета… Было в этом и злое колдовство, и доброе. Злое — потому что вот это напряжение, как будто великий город вечно жил в ожидании врага, можно было объяснить только злыми чарами, наведенными на его жителей. И доброе — потому что сквозь это ожидание врага пробивались и расцветали совсем другие ожидания: великих походов за шелком и пряностями, великих странствий в мире, где предателя всегда постигнет кара и где спешившийся на секунду, чтобы глотнуть стакан красного вина, вестовой в запыленных сапогах и в малиновом камзоле всегда даст окружившим его детям потрогать его шпагу… И скакал он в одно из мест с дивными старомосковскими названиями, с трех сторон расположенных бастионами на границе того района, в котором проходило детство Леньки Болдина и его друзей: Крутицкие Казармы, Лефортовские Казармы, Покровские Казармы. А ещё были и Хамовнические Казармы, слушавшие звон церкви Николая Чудотворца в Хамовниках, и был Арсенал, и была Оружейная Палата в Кремле. Сами эти названия тоже звучали музыкой ожидания и надежды, и это было ожидание мира, в котором нет врагов, кроме дурных и подлых людей, мира, в котором благородству не умирать, а негодяям и доносчикам не увидеть, как покатится с плахи голова героя… И злое колдовство, столкнувшись с этими ожиданиями, ветшало и осыпалось, выветривалось из людских душ. Это было то, о чем говорилось в песенке Визбора — одной из песенок, которые любил насвистывать Седой:

Спокойней, товарищ, спокойней,

Тебе ещё не выбирать,

Еще не затеяны войны,

В которых тебе умирать…

Потом-то затеяли войну, в которой Седой умер — но, я уже упоминал, мне это кажется фикцией. Нельзя затеять войну, в которой погибнет такой человек, как ни старайся.

И поэтому ребята отправлялись в дальние странствия, к самому Крутицкому Теремку, который только недавно расселили. Крутицким Теремком называлось бывшее патриаршье подворье на самом берегу Москвы-реки, маленькая крепость-монастырь с высокими стенами и зданиями, выстроенными в таком кружевном стиле, что кирпич казался невесомым. После революции там сделали коммуналки, по комнатке на семью, без центрального отопления топить приходилось дровами — и без водопровода, с колонкой во дворе, с которой зимой нужно было сшибать лед, прежде чем начать её качать. Еду готовили на керосинках, на них же грели воду, и мылись в тазиках. И вот что интересно: ребята, жившие в этих комнатках-кельях, жаднее других глотали Вальтера Скотта и Джека Лондона, и мечта о дальних походах пылала в их глазах ярче. К началу семидесятых Крутицкий Теремок — или Крутицкое подворье, если хотите — совсем приходил в упадок: когда всех выселили, то хотели начать реставрацию и сделать музей или просто «достопримечательность» для иностранных туристов, но что-то не сложилось, и уже кирпич осыпался, окна и двери были выбиты, сквозь ступени лестниц пробивалась трава, а на изогнутых крышах и на переходах между зданиями и стенами проглядывали молоденькие топольки. Тополь, он ведь всюду зацепится.

Зато мальчишкам было раздолье! Кто скажет, что Крутицкий Теремок — это не шотландский замок, в котором отсиживался Алан Брек Стюарт, или не бастион, в котором держали оборону Д'Артаньян и три мушкетера, или не гладиаторская арена, на которой бьется фантастический Спартак-Кирк Дуглас, кумир мальчишек тех лет? На этом дворе воображаемый противник (злодеем никто не хотел быть) с трудом поднимал голову и спрашивал: «Стрела… черная?» И слышал в ответ: «Да, черная».

И вот в этот мир пришел новый герой — Штирлиц — и оказался совпадающим с этим миром до вдоха и выдоха, до кончика мизинца. Он тоже был из не умирающих, какая бы война ни была затеяна. Тем летом тринадцать вечеров подряд Москва вымирала — и не только Москва, но и другие города страны.

Трое друзей — Ленька Болдин, Юрка Богатиков и Димка Батюшков смотрели все серии каждый у себя дома, а по утрам собирались и обсуждали увиденное накануне. Так уж получилось, что все трое на тот момент оказались в Москве, несмотря на летние каникулы. У всех возникла, так сказать, пересменка. У Леньки Болдина — между возвращением из Литвы, где, как всегда, он отдыхал вместе с родителями (его родители — то есть, мои дедушка с бабушкой — всегда уезжали отдыхать в Литву, подгадывая совместный отпуск на первую половину лета), и отъездом на дачу вместе с бабушкой, папиной мамой. У Юрки — между, наоборот, отдыхом на даче и отъездом в Крым, а у Димки — между одним пионерлагерем и другим. В Москве каждый из них должен был провести дней четыре-пять, не больше, но уже после первых двух серий все взбунтовались: не уеду, мол, пока не догляжу до конца! Наверно, в обычных, нормальных, так сказать, условиях, этот бунт подавили бы, как «давят выступления» в «Алисе в Стране Чудес», но вы можете себе представить, что творилось, если родители только махнули рукой и признали справедливость бунта. Леньке сказали: «Ладно, уедешь с бабушкой на десять дней позже». Юрке сказали: «Ладно, стартуем, когда фильм кончится, вот только ни Киев не посмотрим, ни двух дней в Судаке не будет…» (Богатиковы собирались в Крым на своей машине, поэтому, кроме путевок, начинавшихся с определенного числа, у них были забронированы места в гостиницах, так, чтобы проделать весь путь без напряжения, с удобными ночевками в красивых «туристских» местах.) «И вообще, — добавил Юркин отец, — гнать придется как бешеному.» А Димкины родители сказали: «Не хочешь ехать в лагерь — не езжай, только, учти, остаток лета в Москве проторчишь.» И все родители дружно уткнулись в экраны телевизоров, вместе со своими детьми.

Так и случилось, что «Три Ботфорта» сидели летним утром под навесом опустевшего на лето детского сада (перемахнув через его ограду) и обсуждали события фильма так яростно, будто от этого зависела их собственная жизнь.

— Говорю тебе, Мюллер не найдет этого стукача, которого Штирлиц застрелил и утопил в пруду!.. — кипятился Димка, худой, чернявый, и даже в летнее время умудрившийся перепачкать одежду и чернилами и какой-то ещё пакостью, вроде вара или копоти (вполне возможно, на пустыре свинец плавил). Правда, химикалиями его одежда уже не бывала прожжена: после истории, о которой я рассказал в «Чеках серии „Д“», Димкин отец ликвидировал его химическую лабораторию. Так что соседи могли спать спокойно, не опасаясь взрывов или замыканий в проводке.

— Ну да, не найдет! — возражал Юрка. — Ты ещё скажи, что ему пастора Шлака удастся через границу перетащить! Вот увидишь, в последний момент что-то сорвется!

— А радистку Катю он все-таки спасет… — подал голос Ленька.

— Это разумеется! — хором согласились оба друга. — Если не спасет, то и фильм снимать не стоило.

— Интересно, а с самим Гитлером он столкнется или нет? — задался вопросом Димка. — И, кстати, вы раньше не обращали внимания…

Он не договорил, потому что друзей окликнули:

— Эй, пацаны!

Это был толстый Мишка. В силу своей комплекции, он предпочел не лезть через высокую ограду, а окликнуть друзей с наружной стороны.

— Что такое? — спросил Ленька.

— Дело есть, — ответил Мишка, понижая голос до хрипловатого заговорщицкого шепота.

У Мишки вечно были «дела» и «делишки», вечно он искал случай (либо сам изобретал такие случаи) что-нибудь «толкнуть» или «крутануть». Его, конечно, малость недолюбливали за его готовность как угодно вывернуться, чтобы разжиться лишней копейкой, но, в принципе, относились к нему без особой злобы. Так, посмеивались чуть презрительно про «гешефтмахера»… Вот, кстати, и ещё одна примета замершего времени: многие немецкие словечки, схваченные на лету и порой понимаемые несколько искаженно, сохранились со времен войны, вошли в школьный обиход, и семь ребят из десяти сказали бы в то время «гешефтмахер» вместо «спекулянт». Да и звучало словно с этакой сочной загадочностью, почти как ругательство.

Да, так вот, посмеивались насчет Мишкиного корыстолюбия, да ещё приблатненные, из мелких, на него наезжали: «Слышь, толстый, тряханись на двадцать копеек, у тебя ведь всегда деньги есть». Мишка не спорил, не упрямился, делился даже охотно, но взамен всегда мог обратиться, чтобы помогли с нерадивого должника деньги получить или в обиду другим не дали. То есть, задолго до всех крутых перемен в стране Мишка самостоятельно изобрел принцип «крыши». Но в целом Мишка был безвреден, по школьным понятиям: не задирался, не стучал, не изводил слабых. А если такая дурная башка у парня, что её на деньгах заклинило, то это его личное дело. Главное — не связываться с ним, и вся недолга. Если дать ему заговорить тебе зубы до того, что ты возьмешь у него какое-нибудь барахло, абсолютно тебе не нужное, за двадцать, за пятьдесят копеек или за рубль — марку, в редкости которой он тебя убедит, или цветную изоленту, или сигнальный фонарик с заедающим механизмом смены светофильтров — то сам виноват. Ну, и меняться он обожал, причем всегда проворачивал такой «гешефт», что его выгода за сотни процентов зашкаливала. В легенды вошла история, как в результате многостороннего обмена, им организованного, он получил литой мячик-прыгунчик (их делали в Эстонии, и в Москве в те времена они были жуткой редкостью), на который давно завидущим глазом косил, сам отдав в эти обмены всего лишь алюминиевую чайную ложку (которую к тому же, кажется, в школьном буфете прихватил). Правда, эта фантастическая сделка кончилась для него печально. Кто видел такие мячики, тот знает, что, если раз запустить их, стукнув об пол, они могут скакать, от пола до потолка, и пятьдесят метров, и больше, такая в них упругость, и при этом только успевай отворачиваться: если такой мячик, набравший обороты, тебе в лобешник влетит, то можно и сознание потерять, а если в туловище, то наверняка огромный синяк останется, и ещё долго потом будешь корчиться от боли. Собственно, потому эти мячики так и ценились. Так вот, Мишка в такой восторг пришел от этой своей победы, что чуть ли не единственный раз дал волю эмоциям — взял и запустил мячик из одного конца коридора школы (а коридор был огромным, длиннющим, школьное здание было старым) в другой. А мячик возьми и влети в лоб завучу младших классов! Можете представить себе, что было — если воображения хватит, потому что редко когда по школе бушевала такая буря… С тех пор Мишка всегда держал свои эмоции при себе.

Вот такой парень окликнул трех друзей из-за ограды.

— Мы никаких дел не ведем, — ответил Юрка.

— Да вы подойдите, поглядите… Сами не знаете, что можете потерять.

— Брось, Мишка. Знаем мы тебя, — сказал Ленька.

— И вот это знаете? — Мишка приподнял и показал друзьям какую-то книжку.

Друзья, заинтригованные подошли. Книжки — это всегда интересно.

Они увидели жутко потрепанный бледно-желтый том, на котором значилось: «Юлиан Семенов. Семнадцать мгновений весны.»

— Вот! — сказал Мишка. — Можете сразу узнать, что будет в фильме и чем все кончится. А еще, — добавил он, — тут не один, а три романа. Что было со Штирлицем потом, и в самые последние дни войны, и в пятидесятые годы, когда ему дали задание помешать Китаю сделать атомную бомбу.

— Так ты продаешь эту книгу? — недоверчиво спросил Юрка, готовясь к долгому торгу.

— Здра-асьте, продаю! — насмешливо протянул Мишка. — Напрокат даю, почитать. Десять копеек в час.

— Это сколько же натикает, пока прочтешь? — сказал Ленька. — Ведь книжка толстая.

— Ребята по-разному делают, — ответил Мишка. — Кто-то пропускает то, что уже показали в фильме и начинает читать с середины. Кто-то в складчину книгу берет. В общем, каждый по деньгам. В среднем, около рубля выходит, а Борька Гроссман в сорок копеек уложился. Ну, он ведь у нас отличник, и быстро читает… В общем, у меня спрос есть, так что смотрите. Ближе к последним сериям я, наверно, буду по пятнадцать копеек в час её сдавать.

— Ох, и рвач ты, Мишка! — сказал Димка.

— Использую ситуацию… — усмехнулся Мишка. — Сами понимаете, в магазинах эту книгу не найти. А если надеетесь в библиотеке её взять, то тоже фигушки!.. Там, вроде, на полгода вперед очередь за ней расписана.

Тут мне надо привести объяснение отца, почему в те странные времена добыть хорошую книгу было проблемой, и книги были одним из самых ходовых товаров на черном рынке — одной из самых ходовых валют, можно сказать, причем их реальная цена оказывалась намного выше государственной, строго установленной для официальной продажи. Например, издания Астрид Линдгрен «Карлсон», «Пеппи Длинныйчулок» и другие её книги — официально стоили от пятидесяти до семидесяти копеек, но в магазинах их было не найти (разве что, брать с боем, отстаивая колоссальную очередь), а на черном рынке их можно было взять без проблем, но минимум по пять рублей. Это все оттого происходило, что все делалось по плану, а план составлялся намного вперед. И вот, скажем, записано в плане, что издать книгу тиражом пятьдесят тысяч экземпляров, а получается так, что книга понравилась, и ещё сто тысяч человек хотели бы её купить. Но напечатать эти сто тысяч экземпляров нельзя, потому что и у издательства, и у типографии на пять лет расписано, что они делают, и в этот строгий план дополнительное издание не втиснешь. Поэтому всех популярных авторов не хватало — и братьев Стругацких, и даже Юлиана Семенова, который, вроде бы, о наших разведчиках писал, поэтому должны были бы его издавать побольше.

(«И кроме того, — добавил отец, — государство вообще боялось книг. Но это другая история, которой сейчас мы касаться не будем.»)

Нам-то с Ванькой (может, и вам тоже) трудно представить, что так все было. Сейчас, не успеет новый популярный сериал появиться, как книга по этому сериалу уже во всех магазинах и на всех лотках лежит, выбирай не хочу. Но вот так, однако, обстояло дело, и толстый Мишка сообразил, как и на этом поиметь свой бизнес. Уж как он так быстро раздобыл старое издание книги, по которой теперь был снят фильм, неизвестно, но уж он-то что угодно мог раздобыть.

— В общем, я на вас не давлю, — сказал Мишка. — Только, смотрите, сами потом не пожалейте.

— Ну?.. — Юрка вопрошающе поглядел на друзей. — Если в складчину возьмем, то сможем сесть так, чтобы втроем читать одновременно?

Ленька задумался. Его одолевали сомнения. С одной стороны, интересно, конечно, узнать, что будет дальше, с другой — не менее интересно жить весь день в предвкушении следующей серии…

Сомнения разрешил Димка.

— Да не надо её брать! — сказал он. — У меня есть идея получше. Мы и так узнаем, что было дальше!

Возможно, будь у Димки финансовая ситуация хоть немного другой, он бы согласился. Но, в отличие от друзей, ему и самые мелкие траты часто были не по карману. Если Ленька был, что называется, из «нормальной интеллигентной семьи» с неплохими, хотя и не выдающимися заработками, а Юркин отец, крупный архитектор, вообще разъезжал в загранкомандировки и даже поработать за границей успел, то Димкина семья была довольно бедной. Он ещё умудрялся выкраивать что-то от денег на школьные завтраки, но эти копейки он откладывал на нужные ему книги. В тот момент то ли он ещё надеялся накопить на трехтомник Купера или Гарднера (не того Купера, который Фенимор, и не того Гарднера, который автор детективов, а того Купера, который написал «Физику для всех», и того Гарднера, который создал одни из лучших книг по занимательной математике), то ли он уже переметнулся на философию Канта (как у него мозги сковырнулись в увлечение философией Канта — это отдельная история), но, в любом случае, и Купер, и Гарднер, и Кант стоили в букинисте приблизительно по пятнадцать рублей. Для Димки это была жуткая сумма, которую он собирал медленно и со скрипом, и оторвать от неё хоть полтинник на складчину значило отдалить осуществление своей мечты. А сознаваться друзьям, что у него с деньгами швах, ему гордость не позволяла. Вот он и изобразил… И с этого все началось.

Да, можно повторить, будь у Димки в кармане хоть тридцать копеек свободные, ничего бы дальнейшего не произошло. Но не даром говорят, что из мелких причин происходят великие последствия и что ничтожная мелочь меняет ход истории. Приблизительно так получилось и в данном случае.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СТАЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ

— Что за идея? — сразу попытался вызнать Мишка.

— Так я тебе и сказал! — надменно осклабился Димка. — Пошли, ребята!

— Фуфло, небось, идея твоя! — крикнул обиженный Мишка, когда друзья отошли от ограды.

— Вовсе не фуфло! — отозвался Димка. — Я даже от друзей её берег, пока… пока ты сейчас не объяснил, что она может чего-то стоить. Вот мы и подумаем, как её продать.

Шпилька была настолько меткой, что Мишка заткнулся. Помаячив для порядку у ограды ещё минуты две, он отправился дальше, к тем, кто без всяких готов взять книгу в почасовой прокат.

— Так что за идея? — спросил Юрка.

— Подожди, — ответил Димка, оглядываясь. — Я хочу, чтобы этот убрался подальше.

— Так он все равно нас уже не услышит, на таком расстоянии, — заметил Ленька.

— Дело не в том, услышит он нас или нет, — ответил Димка. — Дело в том, что нам нужно кое-куда отправиться, и я не хочу, чтобы он вздумал за нами следить. В общем-то, это не совсем идея. Это то, что вам нужно увидеть. Увидите — упадете!

— Хоть намекни, что это такое, — сказал Юрка.

— Так будет неинтересно, — возразил Димка. — Лучше двинемся в путь.

— В какую сторону?

— Вон туда, — Димка махнул рукой так, как будто давал понять, что путь предстоит не близкий — то ли до Красноказарменной улицы, то ли аж до Авиамоторной. — То есть, это не так далеко. Просто мы в ту сторону никогда не заворачивали.

И немудрено, что друзья редко прогуливались в ту сторону. Отношения с ребятами дворов, расположенных в той стороне, были несколько осложнены, и дело вполне могло дойти до драки, при непосредственной стычке. Как и почему отношения сделались несколько напряженными, история умалчивала. Возможно, те кварталы уже относились к иной «сфере влияния» — ребята оттуда шли не в училища при автозаводе и Шарикоподшипнике, а в пространственно (и, отсюда, духовно) более близкие училища при Авиамоторном и Фрезере, и, соответственно, готовы были отстаивать превосходство своих производств со страстью какого-нибудь рыцаря Круглого Стола, готового вызвать на поединок каждого, не желающего признать, что его дама сердца — первая красавица в мире. Такие противостояния существовали испокон веку, и, возможно, уже где-нибудь в Древнем Египте или Древней Греции юные египтяне или афиняне из разных учебных заведений сходились на кулачки, отстаивая честь одной «малой родины» перед другой. Бабушка Николая Лескова, автора «Левши», вспоминала, посмеиваясь, как в гимназические годы будущий знаменитый писатель был главным заводилой драк с саперными юнкерами, воспетыми Булгаковым в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных»: юнкерское училище находилось через улицу и, естественно, никто не хотел уступать. Вот такая она, оказывается, история русской литературы, с неожиданными пересечениями на уровне мальчишеских стычек. И, возможно (усмехаясь, продолжал отец — я честно признаюсь, что здесь дословно воспроизвожу его размышления: сам бы я до такого не додумался, но мне, и Ваньке тоже, эти замечания отца очень понравились), потом два молодых офицера, попавшие, через один и тот же местный вербовочный пункт, в один и тот же белый добровольческий полк, бок о бок оборонявшие Киев от большевиков и Петлюры, прикрывавшие друг другу спины при уходе к Деникину или на Перекопе и ставшие ближайшими друзьями, периодически подначивали друг друга, мол, здорово я тебе тогда по носу врезал, юнкеришка несчастный, а другой парировал, что так ты мне и врезал, юнкера гимназистиков всегда бивали…

Впрочем, главная школьная легенда гласила, что разногласия начались из-за футбольных баталий, проходивших некогда между сборными «наших» и «чужих» дворов каждое воскресенье, и вылились в подобие «холодной войны», потому что все считали себя правыми. С чего эти разногласия вспыхнули из-за спора, сыграл или нет один из игроков рукой в своей штрафной площадке или ещё из-за чего — тут легенда предлагала разные версии. Как бы то ни было, в те дворы трое друзей предпочитали не соваться: не сказать, что конфликт был неизбежен, встреча могла завершиться и более, чем мирно (оголтелости в противостоянии не было, потому что имелся общий враг: футбольная сборная мальчишек с Красной Пресни и прилегающих к Пресне районов, и порой надо было объединяться, чтобы показать им кузькину мать в матче на нейтральной территории), но конфликт был всегда возможен, поэтому чего было гусей дразнить.

В общем, если бы не вся эта ситуация, из-за которой друзья обходили ряд кварталов стороной, то, конечно, они бы давно обнаружили то, что обнаружил Димка. Однако, пока мы отвлекались на все эти разъяснения и рассуждения, «Три Ботфорта» давно были в пути и уже приближались к заветной цели.

— Вот сюда, — Димка взял от Золоторогожского Вала резко влево, а не вправо, поведя друзей не в сторону Красноказарменной, Госпитального Вала и Парка отдыха Окружного дома офицеров, а в сторону Большой Андроньевской улицы и Андроникова монастыря. Но потом спохватился, опять повернул, и вновь они двинулись в сторону Лефортова. Вообще, он дал довольно большого кругаля, и его друзья не могли взять в толк, специально он пошел по самому длинному из возможных путей или ноги сами понесли его наиболее привычным маршрутом скитаний.

— Вот… — Димка остановился перед входом во двор, образуемый замкнутым четырехугольником домов. Причем, судя по всему, дальняя сторона двора была не жилым, а производственным или хозяйственным зданием: окна у неё были как в старых хозяйственных постройках, и чугунные лесенки и балкончики выступали по всему её фасаду. — Здесь!

Они вошли во двор.

— Смотрите! — сказал Димка. — Смотрите и ахайте!

Он указывал в угол двора. Там, возле одного из подъездов, стояли два и впрямь удивительных автомобиля: два черных «опеля» выпуска тридцатых или сороковых годов — военного, в общем, времени — оба чистенькие, сверкающие лаком, и похожие друг на друга как два брата-близнеца.

— Да… — Димка и Ленька подошли поближе, чтобы лучше рассмотреть. Машины — высший класс! Но при чем тут «Семнадцать мгновений весны»?..

— Неужели вы не понимаете? — возмутился Димка. — Ведь это — машина Штирлица!

— Ну да, все правильно, — кивнул Юрка. — Штирлиц ездит на точно такой же машине. И что из этого?

— Не на точно такой же, — поправил Димка, — а на этой самой.

— На которой из них? — спросил Ленька. — И вообще, откуда ты знаешь?

— Оттуда, что я… — Димка запнулся. — В общем, это человек, с которого списан Штирлиц, спорить готов. И от него мы все узнаем, если к нему обратимся. Как там все было дальше, и, главное, как там все было взаправду. Улавливаете?

Ленька и Юрка переглянулись. С одной стороны, утверждения Димки звучали абсолютно фантастически. С другой стороны, он отстаивал их с такой убежденностью… И, похоже, он что-то знал.

— А ездит он вот на этом автомобиле, — Димка указал на левого «близнеца».

— Почему именно на этом?

— Ну, я видел. И потом… Загляните в салон.

Его друзья через окошки заглянули в салон того «опеля», который, если верить Димке, стоял на приколе.

— Видите? — вопросил Димка. — Там кое-чего не достает. Одна из ручек снята с панели управления, ещё кой-какие мелочи… Он использует второй автомобиль как полный комплект запчастей для первого, понимаете? Потому что, понятное дело, достать запчасти для «опеля» этой модели — ещё та задача, это ж каждую фиговинку по индивидуальному заказу делать надо, если она полетит, а на такое даже пенсии бывшего контрразведчика может не хватать. А тут — снял, что тебе надо, или из мотора вынул — и пожалуйста! Видите, запасливый мужик, сообразил, что к чему, и привез из Германии запасной автомобиль, когда возвращался на родину.

— И до сих пор ездит?.. — Юрка прищурился. — Если он — это он… то есть, Штирлиц… то ему, Герою Союза, любую машину по первой просьбе выделили бы, самую новую и классную.

— Да какая новая машина сравнится с этой? — возразил Димка. Поглядите, какая красота! И мотор — зверь! Такая машина ещё сто лет пробегает, когда любые нынешние уже загнутся. Я бы на его месте точно так же поступил бы — перевез «опель» из Германии, и ещё вот так бы запасной взял. Тем более, этот «опель» — его, можно сказать, боевой товарищ. Сколько всего они повидали вместе! Такие машины не бросают.

Да, Димкины объяснения обрастали все новыми вполне красноречивыми и достоверно звучащими деталями. Хотя — надо ж открыть правду — ещё час назад Димка и не подозревал, что станет уверять друзей, будто перед ними доподлинная машина Штирлица. Когда появился Мишка, он как раз открыл рот, чтобы сказать: «А вы знаете, я только что набрел на такую же машину, на которой ездил Штирлиц, да ещё в двойном экземпляре. Если хотите, сходим, поглядим.» Но, как мы помним, он не договорил эту фразу. И почти тут же возник разговор о том, чтобы в складчину взять книгу напрокат. Димка стал лихорадочно соображать, чем ему отвлечь друзей от этой идеи — гордость, либо зажатость, мешала ему и признаться в том, что он не может внести свою долю, и позволить, чтобы друзья её внесли, он бы скорее умер от стыда — и тут ему пришла в голову замечательная мысль: если эта машина — точная копия машины Штирлица, то почему она не может быть машиной самого Штирлица? Очень даже может! Не прошло и двух секунд, как он сам поверил в свою фантазию поверил настолько искренне, что несправедливым было бы после этого обвинять его во вранье.

Тем более, он припомнил облик владельца машины — высокий, седовласый, стройный, тот был прямо-таки вылитым отставным контрразведчиком. Даже немного похож на Тихонова… Припомнил Димка и те обстоятельства, при которых увидел владельца машины и проследил до этого двора.

— И потом, — добавил Димка, припоминая все это, — у него есть разрешение на оружие.

— А это откуда ты знаешь?!

Димка понял, что проговорился. Но отступать было некуда. Правда, он попытался увильнуть.

— Ну… видел.

— У него лично видел? — не отступались его друзья.

— Можно сказать, что да. То есть, я видел его с оружием… а он бы не мог держать оружие в руках, если бы у него не было разрешения, верно?

— Вот это ты уже заврался! — сказал Ленька. — Где ты мог видеть его с оружием в руках?

— Где, где! — вырвалось у Димки. — В комиссионном!

— Он что, грабил этот комиссионный? — Юрка опять ехидно прищурился.

— Это ты не понял, какой комиссионный я имею в виду! — горячо возразил Димка. — Тот комиссионный на Большой Андроньевской, который торгует охотничьими ружьями. Я, понимаете, вертелся там вчера… Ну, там такие классные ружья стоят, старинные — сами ведь знаете — вот я их и разглядывал…

— Слушай, ты… — с тревогой в голосе спросил Ленька. — Ты не задумал опять что-нибудь… этакое? По второму разу тебя не простят!

С тех пор, как Димка умудрился смастерить самодельный обрез, и даже произвести из него выстрел — всего один, но донельзя «удачный», закончившийся его доставкой в отделение милиции — даже его друзья трепетали при одном намеке, что Димка опять готов взяться за огнестрельные эксперименты. Обрез был и впрямь убойным чудищем — Димка подобрал для ствола трубку такого диаметра, чтобы точненько входили гильзы от строительных патронов, а гильзы эти Димка начинял шариками из шарикоподшипников, получалось помощнее картечи, и с таким оружием можно было не только на медведя пойти, но и на носорога. Димка пошел на… впрочем, об этом рассказано в «Чеках серии „Д“», и здесь достаточно сказать, что Димке повезло в нескольких отношениях. Во-первых, ему ещё не исполнилось четырнадцати лет — возраста, когда настает полная уголовная ответственность по таким тяжелым статьям, как незаконное хранение и применение огнестрельного оружия. Во-вторых, и самое главное, вся ситуация в конечном итоге обернулась так, что, как выяснилось, Димка сыграл на руку правоохранительным органам, и в милиции спустили его дело на тормозах. Димка отделался двухнедельным исключением из пионеров, «строгачом» с занесением в личное дело и постановкой на учет в детской комнате милиции причем на учет временный, через год его должны были снять с учета, если за ним не будет других проступков. Самой тяжелой потерей для него стала потеря его лаборатории (и, одновременно, электро — и слесарной мастерской), оборудованной им в небольшой отдельной комнатке (Батюшковы жили в одном из последних деревянных домиков, сохранившихся в районе, и, при всех недостатках, типа ветхого водопровода, у их квартиры было одно преимущество — помещений в ней хватало). Разъяренный отец собрал все его колбы, реторты, химикаты и прочее и запер в чуланчике, строго предупредив Димку, что, вздумай тот опять что-нибудь учудить, его выдерут так, что две недели сидеть не сможет.

А местный участковый, дядя Володя, тоже сделал Димке суровое внушение: мол, на этот раз для тебя все обошлось, и поминать не будем, но ещё один подобный фокус — и загремишь у меня на всю катушку, тем более, что до четырнадцати лет тебе уже недалеко.

Вот друзья и испугались за Димкину судьбу, едва услышав про ружейный комиссионный.

— Да не волнуйтесь вы!.. — сказал Димка. — Честное слово, я… я ничего такого, и ружья я разглядывал не для того, чтобы лучше понять, как они устроены, и самому что-то сделать. Я ж понимаю… Но как удержишься, чтоб на ружья не посмотреть? Как будто вы иногда по полчаса в этом магазине не пялились. Тем более, что ружья там обалденные, и с резными прикладами, и с инкрустированными, и со всякими другими красотами… Я потому и не стал ничего вам рассказывать, что знал: вы наверняка подумаете, будто я опять что-то замышляю, и начнете так меня пилить, что я взвою. Иначе бы я сегодня с утра вам все выложил, первым делом… Так вот, стою я, значит, возле прилавка, и рядом со мной мужик ружья перебирает. Одно, другое… И так тщательно. Отмыкает их, в стволы заглядывает… Словом, сразу видно, что дока насчет оружия. И продавец держит себя с ним так уважительно, как держат только с давними и солидными клиентами, почти друзьями. «Да, сказал этот человек, — отменное ружье, только стволы все-таки немного разболтало». «Это поправимо, — сказал продавец, — ведь, все-таки, Кокрилль, не что-нибудь.» Покупатель кивнул и сказал: «Люблю немецкие ружья. Но Кокрилль у меня имеется…» Понимаете, «имеется», значит, он совсем не первое ружье покупает!.. Да, значит… «Кокрилль у меня имеется, поэтому, может, мне стоит подумать насчет этого Макарищева, у него прикладистость как раз по мне…»

— «Прикладистость»? — переспросил Ленька.

(Сейчас бы отец так не спросил: он сам любому объяснит, и что такое «прикладистость», и каковы сравнительные достоинства и недостатки эстрактора и эжектора, и все остальное.)

— Ну да, прикладистость, — кивнул Димка. — Слушай, я ж просто пересказываю, о чем они говорили. Причем, заметьте, мужик рассматривал ружья самые старинные и дорогие. А продавец ему говорит: «Может, вам, Николай Петрович, „пант-ган“ поискать, с Макарищевым на уток не очень сподручно.» А мужик головой покачал: «Нет, „пант-ган“ — это не по мне. С „пант-ган“ любой дурак несколько уток снимет, интерес пропадает, чтобы точно прицелиться.» Ну, в общем, вот так они толковали и толковали — имена, термины всякие, я под конец вообще соображать перестал, и у меня, можно сказать, мозги задымились от попыток въехать в их разговор — а потом этот мужик попрощался и пошел из магазина…

— Пешком пошел? — уточнил Юрка.

— Ну да, пешком. А мне ведь он интересен стал, вот я за ним и проследил. А он, перед тем, как домой зайти, ещё оба «опеля» осмотрел, похлопал так ласково по одному из них — так я и понял, что он их хозяин…

— И это все? — спросил Ленька.

— Нет, не все! — Димка понял, что друзьям нужен какой-то последний убойный довод, и — да, занесло его — он соврал напрямую. — Они, когда прощались, мужик на часы поглядел и сказал: «Как раз успею все уложить до фильма, чтобы завтра утра на охоту двинуть и к вечеру вернуться…» А продавец ему и брякни: «Да, вам, Николай Петрович, небось, особенно интересно глядеть, ведь фильм-то о вас…»

— И что этот Николай Петрович? — у Димкиных друзей перехватило дыхание.

— А он… — единожды солгав, Димка почувствовал, как внутри у него что-то отпустило, будто все тормоза сорвались, и врать дальше было теперь как под горку на велосипеде без тормозов лететь — и страшно, и приятно, и уже не остановишься. — А он вот так, недовольно, на него глянул и говорит: «Тихо вы!.. Ведь услышит кто-нибудь — мне потом проходу не будет…» Ну, продавец и извинился перед ним. А вообще, мне показалось, что его не простой продавец обслуживал, а чуть ли не директор магазина. Вот так. Но я-то слышал! Поэтому мы можем уточнить, в какой квартире он живет — и расспросить его обо всем. Неужели он нам откажет?

Димка сам себя загнал в угол — и теперь мысленно молился о чуде. Ведь если бы он не наврал друзьям — то дело бы кончилось тем, что, когда он привел бы их в этот двор, они бы поглазели на замечательных стальных близнецов, отливающих черным лаком, и пошли домой. А теперь, хочешь не хочешь, надо искать владельца этих машин, этого Николая Петровича, и пытаться завязать с ним разговор, и ещё неизвестно, что он им ответит… Может ответить так, что Димке потом всю жизнь будет стыдно перед друзьями!

И чудо произошло! Пока его друзья новыми глазами взирали на «опелей»-близнецов — надо же, на одной из этих машин прототип Штирлица разъезжал по Берлину! — и заглядывали в окошки, стараясь получше разглядеть внутреннюю отделку, они совсем отвлеклись от окружающего мира. Поэтому они вздрогнули и чуть не подскочили, когда за их спинами прозвучал звонкий голосок:

— Эй! Что это вы возитесь возле машин моего папы?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ТРЮК

Друзья оглянулись — да так и застыли. Передними стояла девчушка их возраста, стройная и светловолосая — в ярком летнем свете её волосы казались совсем золотистыми, хотя потом, в нейтральном освещении, выяснилось, что они, скорее, ближе к каштановым. У неё были потрясающие глаза — большие, серые, того теплого серого оттенка, который редко встречается, и который создает впечатление, будто в глазах пляшут золотые искорки — и лицо у неё было хорошее, овальное, с высоким лбом. Трудно сказать, показалась бы друзьям эта девчонка воплощением всех совершенств, если бы они не знали, кто её папа — но в тот момент им показалось, что никого, сравнимого с ней, они в жизни не видели. И они застыли, как насквозь прошитые молнией. Казалось, тронь — и они осыплются кучками пепла.

Для них уже наступила пора первых влюбленностей, и каждому представлялось, что он нашел свою даму сердца, которой можно посвятить всю оставшуюся жизнь. Об этих «дамах сердца» можно сейчас и не рассказывать, потому что они тут же вылетели из голов всех трех друзей, и, возможно, друзья даже не сумели бы вспомнить в этот момент их имена.

Первым нашелся Юрка.

— Потрясные машины! — сказал он. — А вторая — это чтобы для первой запчасти были, да?

— Да, — кивнула девочка.

— Мы так предположили, что твой папа привез их из Германии… промямлил Ленька.

— Точно, из Германии. В сорок пятом году, сразу после войны. С тех пор он их холит и лелеет.

— Ух ты!.. — друзья переглянулись. Все совпадало!..

А девочка немного нахмурилась.

— Но я вас не знаю. Кто вы? Откуда?

— Вон оттуда! — Юрка махнул рукой в сторону их квартала. — Гуляли, шатались, забрели сюда… Ну, и увидели эти два «опеля». Да, меня Юрой зовут. А это — Дима и Леня.

— Даша, — представилась девочка.

Но продолжала разглядывать друзей несколько недоверчиво.

— А как ему их перевезти удалось? — спросил Димка.

— Ой, это отдельная история, — сказала Даша. — Папа не сам их перевозил, ему перевезли, в благодарность за… — она осеклась.

— В благодарность за что? — жадно спросил Димка.

— Неважно, — было заметно, что девочка осторожничает с незнакомыми мальчишками. — Я, в общем-то, и сама не очень знаю… — добавила она.

Ленька, задумавшийся на некоторое время, опять вмешался в разговор:

— Послушай, а сколько лет твоему папе?

— А что?

— Ну… Ты ведь наша ровесница. А твой папа должен был закончить войну чуть не генералом — кому ещё стали бы «опели» в благодарность дарить? Генералами в двадцать лет не становятся…

— А-а, вот ты о чем! — девочка поняла. И сообщила важно. — Я — поздний ребенок. У папы долго не было возможности обзавестись семьей.

— Во! — Димка чуть не подпрыгнул. — Все сходится!

— Что сходится? — Даша напряглась ещё заметней.

— Сходится, что твой папа наверняка был разведчиком за границей — в Берлине и где там еще, — поспешил объяснить Юрка.

— С чего вы это взяли? — Даша вытаращила глаза.

— Да потому что он сам… — начал Ленька. Но тут вмешался Димка, быстро его перебивший:

— Потому что он сам похож на Штирлица, и машина у него точно такая же, и, как теперь выясняется, ему долго пришлось работать там, куда с семьей не поедешь! — и незаметно подмигнул Леньке и Юрке: молчите, мол, не надо, чтобы Даша узнала, что я подслушал разговор её отца с продавцом в комиссионном.

На самом деле он, конечно, боялся, что, проговорись Ленька — и Даша сразу разоблачит его обман.

Даша неожиданно рассмеялась.

— Так вот почему вы прилипли к машинам! Ну, придумали!..

— Разве это не так? Твой отец — не бывший разведчик? — с подозрением спросил Юрка.

Даша покачала головой.

— Уж я бы об этом знала, верно?

— Не обязательно! — в отчаянии выпалил Димка. Он чувствовал, что висит на волоске. — Скажи, ведь он долго жил за границей?

— Долго, — согласилась Даша. — Но он был врачом. Правда. Он из эмигрантов, понимаете? И всю молодость прожил в Берлине. В Берлине он и наши войска встретил, в сорок пятом.

— Погоди… — Юрка подался вперед. — Чтобы русского, который всю войну, при нацистах, просидел в Берлине, не арестовали за измену родине, а отблагодарили двумя автомобилями?.. Не бывает такого, если только этот человек не был разведчиком! Если бы он действительно был из белой эмиграции — представляешь, что бы с ним сделали?

Ленька тоже покачал головой. Эта Даша наивна до жути, если верит, будто её отец, удравший в Германию от Советской власти и просидевший там всю войну, получил два «опеля» только за то, что работал врачом… А на вид — не глупая девчонка!..

Даша задумалась.

— Я вам говорю, я не знаю толком, что там произошло. Отец говорит, он ничего от меня скрывать не собирается, но я ещё слишком мала, чтобы понимать некоторые вещи… — она вдруг помрачнела и закусила губу. — И вообще, чего я с вами разболталась? — осведомилась она после паузы, немного расслабясь. — Приперлись неизвестно откуда, несете невесть что…

— Но ведь ничего обидного мы не говорим… — тихо произнес Юрка.

— Верно, не говорите… — Даша задумчиво созерцала трех друзей, как бы недоумевая, почему она дала втянуть себя в беседу с ними. Впрочем, впечатление мальчишки производили благоприятное — Юрка в настоящих американских джинсах, Ленька в своих литовских, но выглядящих вполне фирменно, оба в чистых рубашках… Сразу видно, что «из хороших семей». Только Димка — чернявый, тощий, в каких-то невообразимых штанах и рубахе, уже заляпанных и чернилами и чем-то вроде копоти (и когда он успел, с самого утра?) портил общую картину. Но и у него глаза были живые и смышленые — не тусклые, почти оловянные глаза шпаны.

— Мы просто интересуемся, — Юрка взял разговор на себя. — И… Послушай, не будет наглостью, если мы попробуем чуть-чуть порасспрашивать твоего папу? Ну, согласись, все сходится на том, что он — один из прототипов Штирлица. Сама понимаешь, как нам…

— Понимаю, — теперь в глазах Даши вместо настороженности появилась насмешка — то ли добрая, то ли ехидная, не разобрать. — На этом Штирлице все мальчишки с ума посходили. Да и девчонки тоже.

— А ты? — вмешался Ленька. — Разве ты не смотришь?..

— Смотрю, — согласилась Даша. — Каждую серию от и до. Но… — она поглядела на машины и покачала головой. — Странно, что до сих пор никто, кроме вас, не обратил внимания, что отец ездит на «машине Штирлица». Но раз вы заметили — значит и другие заметят. Ой, боюсь, от любопытных теперь прохода не будет.

— Так можно нам встретиться с твоим папой? — повторил Юрка свой вопрос.

— Не знаю… — Даша задумалась. — Ничего такого нет, если я вас к нему приведу, но…

— Но — что? — встрял Димка.

— Но мне все-таки хочется сначала убедиться, что вы — нормальные ребята.

— Как нам это сделать?

Даша пожала плечами.

— Не знаю. Как-нибудь.

— Хорошо! — Юрка встряхнулся, разминаясь. — Я покажу тебе, до чего нам хочется с ним познакомиться.

Юрка, обычно умеющий держать себя в руках, обладал характером, который можно назвать «неожиданно взрывным» — то есть, в тот самый момент, когда этого никто не ожидал, он оказывался способен на такие безрассудные и отчаянные поступки, что все только ахали. Вот и теперь — упругой походкой гимнаста он направился к тому зданию, по которому с низу до верху тянулись внешние чугунные лесенки и выступали металлические балкончики и какие-то штыри.

Друзья не сразу поняли, что он задумал. Хотя Юрка занимался гимнастикой уже два года и успел стать разрядником (потом он вообще достиг в этом виде спорта довольно больших высот, но в итоге бросил гимнастику ради своей науки; сейчас Юрий Дмитриевич Богатиков занимается конструированием аппаратов глубокого погружения), но как-то не связали одно с другим. Лишь когда он стал подниматься по первой лесенке, Димка охнул:

— Ой!.. Он ведь сейчас начнет свои фокусы!..

— Какие фокусы?.. — спросила Даша. И выдохнула, не дожидаясь ответа. Ребята, остановите его!

— Поздно, — пробормотал чуть побледневший Ленька. — Теперь его не остановишь, легче танк остановить. Но ты не бойся! — поспешил он успокоить девочку. — Он — отличный гимнаст, гордость и надежда своей спортшколы!

А Юрка продолжал подниматься все выше и выше. Вот он оказался на самом верхнем балкончике, вот встал на перила и пошел по ним…

— Ребята… — у Даши кровь отхлынула от лица, и глаза она чуть прикрыла. — Я сейчас закричу…

— Не вздумай! — предупредил её Ленька. — Все будет нормально, а вот от резкого звука он может и оступиться.

Высоко над ними, Юркин силуэт был четко виден на фоне ясного неба. Юрка шел по перильцам, расставив руки. Вот он поднял одну ногу, балансируя на другой, и Даша тихо взвизгнула. Да что Даша, даже его друзьям сделалось дурно. Но это были только цветочки.

Юрка прошел по перилам — и ухватился за длинный стальной штырь трубку сантиметров пяти в диаметре — выступавший из стены под самой крышей. Вот он подтянулся — и повис над бездной. Потом он совершил переворот на сто восемьдесят градусов — и застыл на штыре вверх ногами, прямой как солдатик. Выдержав паузу в несколько секунд, он стал вращаться на штыре — все быстрее, быстрее, быстрее.

Даша была уже не мертвенно бледной, а просто серой. А Леньке и Димке хотелось зажмурить глаза. Юрка крутился над двором без всякой подстраховки, до земли было больше десяти метров — ребятам, со страху, казалось, что все сто. Одно неверное движение… Да мало ли из-за чего может сорваться рука…

Но вот Юрка стал замедлять темп вращения, вот он опять повис неподвижно, а вот…

Он соскочил на балкончик, оттолкнувшись от штыря и сделав сальто в воздухе. В момент его полета и Даша, и Юркины друзья не выдержали: хоть они и понимали, что нужно молчать, но у всех вырвался короткий крик. Ведь чуть ошибись он в своих расчетах, пролети мимо балкончика и…

Нет, Юрка все рассчитал точно — кроме одного: того, что балкончик железный, и при его приземлении раздастся жуткий грохот.

Первым чувством его друзей, когда они услышали этот грохот, было облегчение: все, Юркин отчаянный спектакль завершился благополучно. Но тут же Ленька подумал с тоской: этот грохот весь двор перебудоражит, да и всех, работающих в этом здании… Сейчас выскочат и так нам накостыляют… И кстати, пришла ему в голову следующая мысль, хоть во дворе и нет ни одного человека, но не исключено, что кто-то смотрит из окон… И тоже могут выскочить и устроить жуткий — и справедливый — скандал.

Юрка тем временем спустился вниз и подошел к Даше. Похоже, он тоже нервничал во время исполнения своего акробатического номера, но старался скрывать пережитое волнение.

— Ну? — сказал он. — Убедил я тебя?

— Ты… ты… — Даша примолкла, чтобы лишний раз перевести дух, а потом посмотрела на Юрку почти с ненавистью. — Ты просто… — теперь она говорила сквозь стиснутые зубы, и её подбородок выпятился. — Ты просто подлец! — она сделалась багровой от гнева. — Скотина и пижон! Недоумок напыщенный! Напугал всех — и радуешься! Это не доказательство, а издевательство! Мне такие друзья не нужны!

Она повернулась и пошла прочь. Через несколько шагов она остановилась на секунду, чтобы презрительно бросить через плечо:

— Тоже мне, канатоходец Тибул!..

— Постой!.. — сперва растерявшийся Юрка догнал и обогнал её, и теперь стоял перед ней, красный от смущения. — Если я — канатоходец Тибул, то ты Суок… Ну, прости… Я действительно не думал, что ты так испугаешься.

Даша стояла и молчала так долго, что стало ощутимо, как сгущается напряжение в воздухе.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я тебе верю. Только обещай мне, что ты больше никогда не будешь выделывать таких штучек.

— Обещаю, — смиренно сказал Юрка.

— Поклянись!

— Клянусь!

— Страшной клятвой!

— Чтоб я сдох, чтоб у меня рука отсохла, чтоб… чтоб…

— Ладно, хватит, — Даша невольно улыбнулась. Видно, она была не только вспыльчивая, но и отходчивая. Она повернулась к Леньке и Димке. — Ему можно верить?

— Он — парень слова, — сказал Ленька.

— Но иногда на него находит, — предупредил Димка. — Вот как сейчас. Он просто неуправляемым становится. Может, он и сам не хотел, но… но… но, что называется, само выскочило.

Даша опять кивнула.

— Я это учту на будущее. Подождите пять минут, я спрошу у отца, можно ли мне вас пригласить. Я думаю, он не будет против, но узнать все равно надо.

И она исчезла в подъезде.

— Ну, знаешь, Юрка… — сказал Димка.

— Нам ещё повезло, что никто тебя не видел — и никто не выскочил, когда этот балкончик загрохотал, — сказал Ленька. — Иначе бы нам всем надрали уши, по твоей милости!

— Да ладно, ребята! — Юрка, оправившись от растерянности и смущения, опять был на взводе. — Не это главное! Вы понимаете, что происходит? Дашкин отец всю войну провел в Берлине, привез два «опеля», «в благодарность», после войны ещё куда-то надолго уезжал… Вы представляете себе, встреча с каким человеком нам предстоит? Ради этого можно было ещё и не такое выкинуть!

— Только больше не надо! — поспешно сказал Ленька.

— Разумеется, не буду, раз обещал, — заверил Юрка.

— Вот так! — Димка не мог сдержать торжества. — А вы мне верить не хотели!

Его торжество было даже большим, чем могли представить его друзья почему, мы знаем.

— Главное, чтобы теперь Дашин отец нас принял, — сказал Юрка. — Я просто фантастические рассказы предвкушаю!

Из подъезда выскочила Даша — растерянная донельзя.

— Ребята!.. Я даже не знаю!..

— Что такое? — друзья почувствовали такое разочарование, что хоть стой, хоть падай. — Отец не позволил нас пригласить?

— Нет, отца просто нет дома.

— Так разве он… — начал Димка — и осекся. Он хотел спросить: «…разве он не собирался с утра на охоту?» — но это означало бы выдать себя.

— Хочешь узнать, разве он не на работе? Так он почти не работает теперь, только консультирует! И сегодня он твердо собирался быть дома!.. И, главное, не только отца нет — ещё и Старбус пропал!

— Старбус? — недоуменно переспросили ребята.

— Да, это ружье такое! Старбус — знаменитый шведский оружейник, его ружье — украшение любой коллекции!

— Но если он охотник и уехал с ружьем… — начал Юрка.

— Ты не понимаешь! Объясняю вам, Старбус — это коллекционное ружье, ему ведь около трехсот лет, отец никогда не выносил его их дома. На охоту он брал другие ружья, тоже очень качественные, но намного дешевле. Таким ружьем рисковать нельзя. И есть ещё странности…

— Какие? — спросил Юрка.

— Похоже, отец перед уходом что-то сжигал… какие-то бумаги, — Даша смотрела на друзей почти виновато. — Ребята, я волнуюсь. Понимаете, по большому счету, все это пустяки, и, наверно, все легко объяснится, но это настолько не похоже на отца… Вы даже не представляете, насколько не похоже и насколько не в его привычках. А в милицию звонить — глупо.

— Послушай… — предложил Юрка. — Давай мы поднимемся к тебе и сами все поглядим. Ты не против? Может, мы сумеем тебя успокоить. И вообще, поддержим, чтобы ты не была одна. Ведь если твоего отца нет дома — ты имеешь полное право пригласить нас, так?

Даша подумала немного — и согласилась.

— Пошли. Мне и правда не будет так страшно и одиноко.

Они поднялись на четвертый этаж, Даша отперла дверь квартиры.

— Входите… Ой!

Ребята успели только разглядеть стремительную черную тень — и услышали звон разбитого стекла, будто кто-то отлетел прямо в окно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СОЖЖЕННАЯ ФОТОГРАФИЯ

— Фу-у-у!.. — Даша вздохнула с облегчением. — Это кот, который живет на чердаке. Мы с папой его подкармливаем. Но что он там натворил? И почему он ждал возле двери? Обычно он как приходит в окно, так и уходит.

— Странно, что он тебя испугался, раз ты постоянно его кормишь, заметил Ленька.

— Скорей всего, он не меня испугался, а вас, — возразила Даша. И прошла на кухню, друзья — за ней следом.

На кухне обнаружился легкий беспорядок — перевернутое блюдце со сметаной и какие-то осколки, отливающие то розовым, то зеленоватым, в зависимости от того, как волновавшаяся под ветерком в открытом окне занавеска на секунду прятала их в тень и на следующую секунду опять приоткрывала прямым солнечным лучам.

Даша горестно ахнула, опустившись перед осколками на колени.

— Васька, паршивец! И как ты мог… Лучше бы ты окно разбил! Это ж была память о маме…

— А что это было такое? — спросил Димка.

— Венецианское стекло, стилизация под древнеримские изделия. То ли маленькая вазочка, то ли флакончик для туалетной воды, у которого затычка потерялась. Мы использовали как вазочку — для фиалок, для ландышей, для маленьких таких цветов, понимаете… Стекло было такое тонкое — и при этом радужное, чуть-чуть подцвеченное, чтобы переливы были заметней. Говорили, что очень ценная вещь, но главное — это была память о маме… Но странно, добавила Даша, поднимаясь с колен, — что отец оставил её на кухонном столе. Она всегда стояла так, чтобы её было невозможно случайно смахнуть и разбить…

— На то похоже, что он очень спешил, — заметил Ленька.

— Похоже, да… — согласилась Даша. — Но куда он мог так спешить? И почему перед этим он достал вазочку… и не убрал её назад?

— Этому как раз объяснение найдется, — сказал Юрка. — Покажи лучше ружья… И вообще, покажи, что тебя смутило.

— Пошли в комнаты, — кивнула Даша. — Надо бы убрать эти осколки… Но у меня рука не поднимается смести их на совок и выкинуть в мусорное ведро.

В квартире было три комнаты, не очень больших, но уютных. Одна, попросторней других, служила, надо полагать, гостиной. И в ней, на стене, красиво развешанные, были размещены несколько ружей, а также два офицерских кортика.

— Вот, — показала Даша. — Это — коллекционные ружья, а есть ещё два вполне простых, они в шкаф убраны. Кстати, действительно, надо проверить, в шкафу они или нет.

Она прошла в другую комнату (ребята — за ней), где, видимо, жил её отец — в комнате имелись складной диван, письменный стол, несколько книжных полок и большой шкаф — открыла большого шкафа, пошарила в углу, за пальто и костюмами, висящими на плечиках.

— Ружья на месте, — сообщила она. — Даже если бы отец взял Старбус, то и одно из обычных ружей он бы тоже прихватил. Я хочу сказать, из Старбуса он сделал бы выстрел-другой, чтобы ружье не застаивалось, но, в основном, палил бы из простого. И потом, — пришла ей в голову новая мысль, — если бы он поехал на охоту, то на машине. Раз машина на месте — значит, он в городе, и недалеко. В смысле, не на окраину поехал, а гуляет где-нибудь в нашем районе, и скоро должен прийти.

Они вернулись в гостиную.

— Старбус висел вот здесь, где пустое место, — показала Даша. — Вот это — Кокрилль, а вот это — Ланкастер. Это — Алешкин, а это — Новотны, знаменитый пражский мастер прошлого века. Был ещё Генч, но отец продал его, чтобы взять вот это льежское ружье. «Люттихское», как он говорит на немецкий манер. Он, бывает, расстается с каким-нибудь ружьем, если можно приобрести более ценное…

— Так, может, он и со Старбусом поэтому решил расстаться? — предположил Димка.

— Что может быть ценнее Старбуса? — удивленно вопросила Даша. — Он приблизительно одной ценности с Комминаци, и, как, говорит отец, повыше первых Леклеров. Еще можно было бы понять, если бы это был Старбус более дешевой серии. Но это ж «подковный» Старбус!

— Как-как? — не поняли ребята.

— Лучшие ружья Старбуса и Комминаци, — объяснила девочка, — делались из старых подковных гвоздей. В смысле, стволы ружей. Дело в том, что подковные гвозди и ковали очень тщательно, чтобы, понятно, они крепко держали подкову, ведь, сами знаете, «Не было гвоздя — подкова пропала, Не было подковы — лошадь захромала…» И что-то ещё происходило, когда лошадь постоянно топала и топала. Вроде того, что гвоздь по-особому отбивался, и металл гвоздя приобретал дополнительные качества, так важные для того, чтобы сделать хороший ствол… Поэтому кузнецы, меняя подковы, не выбрасывали старые гвозди, а собирали их для ружейных мастеров.

Она рассказывала о ружьях так, как скрипач мог бы рассказывать о скрипках Гварнери и Страдивари.

— Здорово! — восхитился Димка. — Ты знаешь о ружьях побольше любого мальчишки!

— Папа рассказывал, — серьезно ответила девочка. Она понюхала воздух. — По-моему, запах дыма выветрился. Или ещё держится?

— Чуть-чуть, — сказал Ленька. — И пахнет как-то странно. Будто твой отец сжигал не только бумагу, но и пластик — или нечто подобное.

— А где он это сжигал? — поинтересовался Юрка.

— Вот в этой пепельнице. Видите, следы пепла остались. Хотя сам отец этот пепел куда-то выкинул.

— В мусорное ведро? — предположил Ленька.

— Вполне возможно, — Даша открыла дверку шкафчика для мусорного ведра под раковиной и заглянула в ведро. — Нет, здесь пепла нет.

— Если он настоящий разведчик, — подал голос Димка, — то он должен был стряхнуть пепел в унитаз и спустить воду.

— Сейчас проверю! — Даша кинулась в туалет, и через секунду окликнула. — Эй, идите сюда!

Друзья подошли — с трудом втиснувшись в маленькое помещеньице.

— Смотрите! — показала Даша.

Кто-то и впрямь стряхнул пепел в унитаз. На фарфоре можно было различить тончайшие сероватые разводы, оставшиеся после слива воды, а внизу в черном квадратике воды, плавал малюсенький, буквально в полсантиметра квадратных, кусочек чего-то.

— Ребята! — сказал Юрка. — Это ж уголок фотографии!

Точно, можно было различить белую каемочку и сероватый, отсвечивающий глянцем фотобумаги, кусочек фона. И больше ничего не осталось.

— Теперь понятно, почему такой странный запах, — сказал Ленька. — Он сжигал фотографию… или несколько фотографий.

— Да… Но какие, и зачем? — вопросила Даша. Она дернула ручку сливного бачка, и вода зашумела, смывая последние разводы пепла и утащив за собой последний кусочек сожженной фотографии. — Все равно по этому кусочку ни о чем не узнаешь. — Но… но мне все больше не по себе.

Ребята вернулись на кухню.

— Я думаю, тебе стоит успокоиться и не волноваться, — сказал Юрка. Ведь ничего из ряда вон выходящего не случилось. Даже то, что твой отец взял ружье и сжег фотографию, ещё ни о чем не говорит. Возможно, он отошел куда-то недалеко, к какому-нибудь своему другу. Который тоже интересуется ружьями. И…

— И почему тогда было не пригласить этого друга к нам в гости? — перебила Даша. — Зачем таскать бесценное ружье по городу, да ещё не на машине, аккуратно запакованным на заднем сидении, а в транспорте или пешком? Почему венецианская вазочка оказалась на краю кухонного стола? Чью фотографию отец сжег, перед тем, как так срочно уйти из дому? Я говорю вам, все это, особенно взятое вместе, настолько не в его характере, что я волнуюсь!.. Кстати, осколки все-таки надо подмести.

Она замела осколки, но не стала выкидывать их в мусорное ведро, а оставила на совке.

— И еще, — добавила она, — почему Васька был таким напуганным, почему он так драпанул? Никогда с ним такого не случалось. Да, знаю, знаю, вы скажете, что он испугался вас, но вы-то пришли вместе со мной, а гостей, приходящих вместе с хозяевами, он никогда не боялся!.. Да и еще. Как раз вы появляетесь, и начинаете убеждать меня, что мой отец — это Штирлиц, только тщательно скрывал от меня всю жизнь… И столько доводов приводите, что почти меня убедили. А если он, действительно, всю жизнь жил на… как это называется?… на «секретном режиме», что ли?.. то мало ли какие проблемы могли настигнуть его из прошлого.

— Есть вариант, — сказал Ленька. — Ты можешь проглядеть все фотоальбомы и выяснить, какой фотографии не хватает. Только, разумеется, сделать это без нас, чтобы не выглядело, будто мы суем нос в твою семейную жизнь.

— Вы уже сунули… — хмыкнула Даша. — Но просмотреть фотографии — это идея.

— Если фотография была в альбоме, а не спрятана где-нибудь отдельно, пробормотал Димка.

— А я бы начал с того, что обзвонил всех друзей отца, — сказал Юрка. Вдруг он у кого-нибудь из них, или кто-нибудь знает, куда он поехал?

— Пожалуй, стоит! — обрадовалась Даша.

Выяснилось, что у её отца всего четверо друзей, к одному из которых он мог бы поехать и которые могли бы знать о его неотложных делах. Даша называла их «дядя Коля», «дядя Сережа», «дядя Володя» и «дядя Алеша». Их обзвон занял всего несколько минут. Никто из них ничего не знал — и не видел повода для волнений. Правда, Даша не стала рассказывать им о разных странностях, чтобы не тревожить их раньше времени.

— Вот, — сказала она, положив трубку после последнего разговора. Ничего! Пожалуй, пойду перелистаю альбомы фотографий. Если найду что-нибудь интересное — скажу вам. Вы пока устраивайтесь. Если хотите, чайник поставьте. В буфете печенье есть.

— Ну? — спросил Юрка, когда Даша удалилась в другую комнату. — Что вы обо всем этом думаете?

— Да… — задумчиво проговорил Ленька. — Странности есть. Может, ему дали новое задание?

— Скажешь тоже! Как он бросит дочь одну в Москве?

— Ну, задание в самой Москве.

— И для этого надо забирать бесценное ружье и сжигать какую-то фотографию?

— Вполне возможно, что надо.

Димка, не принимавший участия в разговоре, подошел к открытому окну, присел на широченный подоконник и высунулся наружу.

— Эгей! — встревожено окликнул его Юрка. — Ты-то не гимнаст!

— Не боись, — ответил Димка, — я не собираюсь выделывать воздушные трюки. Мне просто интересно, как через это окно кошка может попадать в кухню с чердака. Ага, вижу! В крыше — слуховое окно, совсем рядом. Самое верхнее стекло в нем разбито. Вылезти в эту дырку, чуть пройти по желобку для водостока и спрыгнуть на подоконник — это для кошки раз плюнуть! Вес человека желобок, конечно, не вынесет. Да и слуховое окно заперто, судя по всему, вряд ли кто крупнее кошки протиснется.

— Ты всерьез вообразил, будто кто-то мог проникнуть в квартиру через чердак? — спросил Ленька. — Украсть ружье, сжечь фотографию, да ещё вазочку в руках повертеть — брать её или нет? И что Дашин отец сейчас вернется с прогулки и для него это окажется такой же неожиданностью, как для дочери?.. Это бред!

— Надо было все варианты проверить, — ответил Димка, соскакивая с подоконника.

— А если… — Юрка наморщил лоб. — Если в квартире побывал не Дашин отец? Если, и правда, ружье украдено?

— Тогда сожженная фотография вообще необъяснима, — сказал Ленька.

— Ну… — Юрка задумался ещё глубже. — Наверно, объяснение придумать можно, однако не стоит сейчас напрягаться. Подождем немного.

— Давайте подходить с другой стороны, — сказал Ленька. — Если Дашин отец мог понадобится по своей бывшей профессии, то зачем?

— Для консультации! — сразу сказал Димка. — Ведь Даша упомянула, что её отец теперь не работает, только консультирует.

— Консультирует как врач, — напомнил Юрка.

— Это он говорит, что как врач, — уточнил Ленька. — А на самом деле он может консультировать по вопросам разведки.

— Можно допустить, что для этой консультации ему понадобилось ценное старинное охотничье ружье — показать как образец, — продолжал размышлять Юрка. — Положим, за ним пристали служебную машину, поэтому его «опель» на месте. Но, опять-таки, мы утыкаемся в сожженную фотографию и в переставленную вазочку — в них-то какой смысл?

— И про испуг кота Васьки не забудь, — напомнил Ленька.

Димка покачал головой.

— Ребята, мы сами этот клубок не распутаем. Скорей всего, Дашиного отца и правда вызвали на срочную консультацию. Дождемся его — и все объяснится, — он повернулся и опять поглядел в окно. Прибираясь, Даша раздвинула занавески, чтобы в прямом солнечном свете ярче горели осколки стекла, и чтобы было легче их собрать, и теперь подоконник, который солнце покрывало ласковой позолотой, казался первой ступенькой в какой-то чудесный, парящий над землей, мир, первой ступенькой лесенки к небесам. — А вообще, как здорово! Вон туда, знаете, такой вид открывается, за завод «Серп и Молот» — просто вся Москва, в ту сторону, как на ладони, и кажется, будто на весь мир глядишь… Потому что здесь, изнутри, так уютно… И Даша — хорошая девчонка, — добавил он так, как будто качества Даши имели прямое отношение к тому, что и солнце светит, Москва распахнута вширь и вдаль, и душу греет эта отворенность в светлый и радостный полдень.

Впрочем, так оно, наверно, и было. У друзей голова кружилась — и они мечтали о том, чтобы смогли оказаться полезными Даше, прийти к ней на помощь и выручить её. Нет, они не надеялись на худшее — наоборот, они были уверены, что с её отцом ничего не случилось — просто так приятно было осознавать себя рыцарями без страха и упрека, так хотелось, чтобы их рыцарственный порыв нашел применение…

И, видно, в этом благостном и размягченном состоянии лучше думалось потому что Димка вдруг резко отвернулся от окна, и в глазах его полыхал свет невероятного озарения.

— Ребята! Я, кажется, понял, что случилось с вазочкой!..

— Ну?.. — его друзья подались вперед.

— Вот объясните мне, как кот мог опрокинуть вазочку, стоявшую на столе, когда он выскакивал в окно? Ведь стол сдвинут чуть в сторону от окна!

— Допустим, — сказал Юрка. — И что из этого?

— А то, что вазочка должна была стоять на подоконнике, чтобы Васька её своротил! И, кстати, вспомните, как лежали осколки! Если бы вазочка слетела не с подоконника, а со стола, то её осколки лежали бы совсем по-другому! А теперь вспомните профессора Плейшнера, с которым «пьяный воздух свободы сыграл злую шутку»! Он должен был поглядеть, стоит на подоконнике горшок с цветком — знак тревоги — или нет! Так вот, если Дашин отец выставил на подоконник вазочку — то это тоже должен был быть знак тревоги, применяемый только в особых случаях! Потому что, понятно, по простому поводу такую бесценную вазочку, переливающуюся всеми цветами радуги, на подоконник не поставишь! И, главное, такая вазочка, стоя на подоконнике, будет видна издалека, с другого конца улицы — именно потому что она переливается и сверкает!

Ленька и Юрка сразу оценили всю важность этих доводов.

— Выходит, произошло нечто чрезвычайное? — проговорил Юрка. — Но что могло произойти, посреди Москвы, а не какой-нибудь Швейцарии, почти через тридцать лет после войны?

— Вот это, ребята, — торжественно, почти патетически, проговорил Димка, — нам и предстоит выяснить!.. Но я вас уверяю, что все это — не просто так… Тс-с! — он поднес палец к губам, потому что Даша как раз возвращалась на кухню.

— Что у вас? — спросила она. — Не стали пить чай? А я проглядела все альбомы — все фотографии есть, ни одного пустого места. То есть, пустые места кое-где оставлены, но фотографии приложены тут же, между страницами, и уже подписи под пустыми местами имеются, чтобы было понятно, какую фотографию куда вклеивать. Так что сожженная фотография — никак не из альбомов!

— В общем, этого и следовало ожидать… — сказал Юрка. — Теперь надо решить, что делать дальше.

— А дальше… — Даша запнулась. — Ребята, вы не останетесь у меня, до прихода папы? Мне страшно одной, потому что, мне кажется, происходит нечто непонятное.

Ребята переглянулись — потом поглядели на настенные «гжельские» часы.

— Бабушка будет волноваться, если я не появлюсь к обеду… неуверенно начал Ленька.

— Так скажи ей, что пообедаешь у меня! Обед есть!

— Сейчас позвоню, — живо согласился Ленька. — И тогда получается, что мы свободны до вечера…

— Ну да, до следующей серии, — кивнул Юрка. — Родители у нас появляются где-то в шесть, и, значит, до семи никто беспокоиться не будет. То есть, до самого вечера никто беспокоиться не будет, но ведь в семь сорок, по-моему — следующая серия, а ещё надо успеть поужинать… Словом, можем торчать у тебя ещё полдня — пока не надоедим тебе так, что ты сама нас выгонишь!

— Вот и отлично! — обрадовалась Даша. — Тогда давайте все-таки выпьем чаю, а пообедаем часа через два. Может, отец к этому времени все-таки появится.

Пока закипал чайник, Ленька позвонил домой и предупредил, что задержится и пообедает у друзей. На этом все посторонние проблемы были решены.

— Значит, никаких следов, что это может быть за фотография и откуда она? — спросил Юрка, когда все уже сидели за столом.

— Никаких! — покачала головой Даша. — Не знаю, что и думать.

— А что вообще ты знаешь об отце? — спросил Юрка. — Ты можешь нам рассказать?

— Ну… — Даша взяла паузу, собираясь с мыслями. — Я знаю, что он попал в Берлин совсем молодым, вместе с родителями. Выехали они довольно поздно, в двадцать шестом или двадцать седьмом году — в один из последних годов, когда выезд за границу был довольно свободным. То есть, если папе сейчас шестьдесят четыре, то ему было семнадцать или восемнадцать лет. Отец говорит, это совпало с назначением дедушки в какую-то советско-германскую комиссию по техническому сотрудничеству, поэтому его родители уехали, не теряя советских паспортов. В Берлине отец закончил медицинскую академию, стал работать врачом. В конце тридцатых, когда стало ясно, что Гитлер готовится к войне со всей Европой, дедушка с бабушкой выехали во Францию, а оттуда чуть ли не в Аргентину, и их след надолго затерялся. Отец остался работать в Германии, и к началу войны ему было… да, тридцать два года. Его должны были арестовать как подданного враждебной державы, но он сумел забрать себе документы своего немецкого приятеля, погибшего под бомбежками, уехал в Дрезден, где его никто не знал, и стал работать в госпитале как Иоганн Штульман. В армию его не призывали, потому что он был очень хороший врач, и такие врачи требовались в тылу. Он всегда любил охотиться, с ранних лет — и всегда в выходные дни уезжал на охоту, бродил по лесам. В последние дни войны у него на излечении находился какой-то крупный чин, то ли из СС, то ли из гестапо, и этот крупный чин проболтался в бреду, в лихорадке, что к приходу советских войск подготовлено полное уничтожение Дрезденской галереи. Отец сумел перейти линию фронта и связаться с нашим командованием — собственно, отец оказался одним из тех людей, благодаря которым гибель галереи была предотвращена. За это он и был удостоен благодарности, а в Москве, когда он вернулся, ему выделили два трофейных «опеля», один — на запчасти. Потом у него были неприятности, как у всех при Сталине, но его не посадили. Наоборот, его опять отправили за границу, врачом при посольстве. Там он сумел вновь разыскать своих родителей, и устроил так — это было уже после смерти Сталина — что получил назначение в Аргентину. Там он встретился с дедушкой и бабушкой, жил бок о бок с ними больше двух лет, и вернулся в Москву вскоре после их смерти, в начале пятьдесят восьмого года. Почти сразу он познакомился с мамой, женился на ней и родилась я. Мама умерла, когда мне было шесть лет. А отец до выхода на пенсию работал во всяких закрытых «ведомственных» больницах. Вот и все. Интересная жизнь, правда? И папа обещал мне рассказать про неё намного подробнее, когда я подрасту.

Друзья переглядывались. Им, свежим глазом, виделось в этой истории множество натяжек и прорех, но они не стали заострять на них внимание и цепляться к Даше с каверзными вопросами. В конце концов, девочка рассказала то и ровно столько, сколько узнала от отца. Юрка спросил только:

— А к себе на работу он тебя никогда не водил?

— Нет, — ответила девочка. — Он говорил, что эта больница обслуживает очень высоких лиц, чуть не из ЦК, и что там особая, очень строгая, пропускная система, поэтому ему надо хлопотать несколько дней, даже чтобы меня провести. Если бы я серьезно заболела, он бы, наверно, меня устроил туда, но я не болела за всю жизнь ничем, кроме простуды… Погоди! — она нахмурилась. — Ты хочешь сказать, что он вполне мог работать… не в больнице?

Юрка пожал плечами.

— Я всего лишь пытаюсь представить картину в целом. Если бы ты там бывала и больше знала его сослуживцев, то можно было бы попробовать позвонить кому-нибудь из них. Вдруг его вызвали на срочную консультацию?

— Тоже может быть, — согласилась Даша. — Но его консультации не длятся больше трех часов, поэтому он скоро должен быть дома. Если его не будет ещё через час — то он не на консультацию поехал, а куда-то еще… Да, и какая же консультация, с ружьем — с таким, тем более, как Старбус?.. В этот Старбус все и упирается. И ещё — в сожженную фотографию. Ребята, я очень боюсь, что с папой стряслась беда!

И тут раздался резкий звонок в дверь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ДРУЗЬЯ ВЫЗЫВАЮТ ПРИНЦА

— Кто это может быть? — удивилась Даша. И оглянулась на друзей. Может, не открывать?

— Не бойся, мы с тобой, — солидно ответил Димка.

— Хорошо, посмотрим… — Даша пошла открывать дверь, а ребята держались чуть сзади.

Открыв дверь, она увидела на пороге пожилого человека самого интеллигентного вида, в очках и с мятой старомодной шляпой в руке.

— Ребята!.. — прямо в уши Юрке и Леньке прошипел Димка. — Вылитый профессор Плейшнер!

Друзья могли только согласиться с ним.

— Здравствуйте, девочка, — «профессор Плейшнер» выговаривал слова излишне четко, как иностранец или человек, очень долго живший за границей, и это «здравствуйте» вместо «здравствуй» тоже отдавало какой-то неестественностью. — Я ищу Николая Петровича Крамаренко.

— Это мой папа, — сказала девочка. — Но его сейчас нет. Ему что-нибудь передать?

— Нет?.. Странно. Мы с ним договаривались.

— Когда вы договаривались? — тут же спросила Даша.

— Вчера. И он сказал, что будет меня ждать в этом часу. Очень странно…

— Да вы заходите, заходите! — забыв о приличиях, Даша схватила незнакомца за рукав и втащила его в квартиру. — Раз вы договаривались, он наверняка подойдет! Фу, слава Богу! Он так неожиданно исчез, что, я думала, с ним что-то случилось! Но теперь-то он появится… Вы, наверно, по поводу ружья? — продолжала она тараторить. — Проходите на кухню. Мы чай с печеньем пьем, и вы выпьете чашечку. Вот, садитесь, как раз ещё одно место есть!

«Профессор Плейшнер» уже взялся за спинку стула, чтобы его подвинуть, как его взгляд упал на осколки, сверкавшие на совке. На пару секунд он словно окаменел, потом проговорил:

— О, что-то разбилось? Что-то очень красивое, да? Какая жалость! Что это было?

— Венецианская вазочка, представляете? Кот смахнул — и вдребезги! Даша горестно развела руками.

— Кот, вот как? — «профессор Плейшнер» огляделся, будто ища кота.

— Его здесь нет, — сообщила Даша. — Он удрал через это окно — на чердак.

— Через это окно — и на чердак? Да-да, конечно, — «профессор Плейшнер» закивал самому себе. — Именно так и должно было быть, именно так… Знаете, — он отодвинул стул на прежнее место, — я, пожалуй, не буду пить чай. Я пойду, и потом созвонюсь с вашим папой.

— Но он, наверно, расстроится… — пробормотала Даша.

— О, нет, он не расстроится, он будет знать, что мы все равно обязательно увидимся, — сказал незнакомец. — Всего ему самого доброго.

И он поспешно направился к выходу.

— Что за чудак… — растерянно начала Даша, заперев за незнакомцем дверь и возвращаясь на кухню. Но её перебил Димка:

— Поняли, ребята? Теперь я в этом уверен!

— В чем ты уверен? — Даша совсем растерялась.

Димка изложил ей свою версию, что вазочка стояла на подоконнике и должна была служить сигналом: «Опасность! Не входить!»

— Поняли? Это было предупреждение как раз для этого «профессора Плейшнера»! Он увидел, что вазочки нет, спокойно зашел — и, войдя на кухню, обнаружил, что вазочка-то была на подоконнике, и что соваться в квартиру ему ни в коем случае было нельзя! Вот он и смылся! — Димка метнулся к окну. — Он уже должен спуститься, пересечь двор и выйти на улицу… Ага, есть! Смотрите, ребята, смотрите!

Все кинулись к окну и посмотрели туда, куда дрожащим от возбуждения пальцем указывал Димка.

«Профессор Плейшнер» уходил по улице, периодически оглядываясь — как человек, который боится слежки. И — представилось ребятам — слежка была! Конечно, два человека в неприметных одеждах и с неприметными лицами, неторопливо шедшие в ту же сторону, что и «профессор» метрах в тридцати позади него, могли и не иметь к «профессору» никакого отношения, но ребята были убеждены: это — «хвост», самый настоящий «хвост»!

Профессор и «хвост» свернули в дальний переулок, исчезли из виду. Все четверо подростков поглядели друг на друга, потрясенные.

— Происходит что-то очень нехорошее! — заявила Даша. — И этот иностранец… Если он приехал из-за границы, то, выходит, это наши за ним следят?! Но мой папа никак не может быть против наших, вы мне верите? Мой папа не может сделать ничего дурного и подлого! Если вы в этом сомневаетесь, то лучше сразу уходите!

— Мы в этом нисколько не сомневаемся! — быстро ответил Ленька. — У меня другой вопрос, чисто практический. Вот, положим, кот Васька не разбил бы вазочку. Но ведь ты, придя домой, все равно бы так или иначе убрала её с подоконника, верно? И «профессор Плейшнер» в любом бы случае её не увидел! Разве не мог твой отец придумать что-нибудь получше?

Даша размышляла, закусив губу.

— Не знаю, убрала бы я её или нет, — сказала она наконец. — Могла и не тронуть, зная, что отец ничего не делает без цели. Он меня к этому приучил. И потом, я ведь чисто случайно вернулась домой. Я собиралась в Парк Культуры, на аттракционах покататься, и вернулась от самого метро, обнаружив, что деньги забыла. Так бы, я просто схватила деньги — они в прихожей остались — и убежала. Но тут с вами разговорилась, и мне показалось интересней познакомить вас с папой, чем ехать на аттракционы. Так бы, не начни я искать его по комнатам — я могла бы даже не заметить, что его нет, он ведь сказал мне, что все утро будет дома, и тишина могла означать, что он читает. И, кстати… — она зажмурилась, вспоминая. — Когда я первый раз бегала по квартире, перед тем, как спуститься и вас позвать, я заметила краем глаза, что вазочка… Да, она стояла не на столе, а на подоконнике, но я в тот момент не придала этому значения, меня больше взволновал исчезнувший Старбус! А потом у меня как-то отложилось, что Васька снес её со стола! И Васька, кстати, сидел очень тихо и мирно, лизал сметану и не думал пугаться. Он вообще очень спокойный кот, и ходит очень аккуратно и грациозно, на столе может быть полно посуды, и он пройдет так, что ни одной чашечки не заденет, ни одной склянки. Он бы точно обогнул эту вазочку, если бы не был так напуган.

— Вот именно, — сказал Юрка.

— Что ты имеешь в виду?.. — насторожилась Даша.

— То, что, скорее всего, его напугали какие-то люди, пытавшиеся проникнуть в квартиру в те пять минут, когда ты побежала нас звать. И не исключено, что эти люди могут вернуться. Я думаю, нам надо уходить отсюда.

— Я не уйду! — сказала Даша. — А если папа вернется?

— Мы можем ждать его на улице. Или не все, а кто-то из нас. Покажи нам его фотографии, и мы его узнаем и остановим.

— И что, я и на ночь останусь у кого-то из вас, и на неделю, и на месяц? Это бред!

— А у меня есть другая идея, — сказал Ленька. — Ребята, по-моему, нам надо звать на помощь Седого.

— Верно! — подскочил Димка.

— Седого?.. Какого Седого?.. — недоуменно вопросила Даша. — И что он сможет?

— Все сможет. Седой есть Седой, — чуть не хором ответили три друга.

Их вера в Седого была святой и беспрекословной.

— В любом случае, — добавил Юрка, — он даст какой-нибудь дельный и разумный совет. С ним не пропадешь.

— И он умеет опасность чуять, — сказал Димка. — Если он скажет, что из этой квартиры надо уходить — уйдем. Скажет, что можно остаться — останемся.

Даша развела руками.

— Что ж, если вы так считаете… Но что он сможет сделать, если к нам вломятся бандиты… Или, наоборот, придут с обыском, и начнут вопросы задавать, а я не буду знать, как отвечать, чтобы невольно не придать отца…

— Как ты можешь его предать, если он не сделал ничего плохого? — возразил Юрка.

Даша рукой махнула.

— Сам понимаешь, о чем я…

Да, друзья понимали, хотя это было понимание, идущее «из нутра», которое четко, в словах, они, наверно, не очень сумели бы объяснить. Если пытаться изложить это, глядя из нынешнего времени, больше четверти века спустя, опираясь на весь пережитый и накопленный опыт и на то осознание минувшей эпохи их детства, которое пришло к ребятам, когда они стали взрослыми, то можно было бы объяснить приблизительно так: «профессор Плейшнер» явно был иностранцем, а в те времена любые не разрешенные сверху контакты советских людей с иностранцами рассматривались чуть ли не как преступление. Мол, мало ли какую идеологическую заразу эти иностранцы занесут и мало ли о чем порасскажут, насчет западной жизни. «Железный занавес» на то и назывался «железным». (Здесь отец заржал, замахал руками и сказал: «А хитрый Юлиан Семенов… Знаешь, какую фразочку он загнул в романе о том, как Штирлицу поручили помешать Китаю создать атомную бомбу мы потом все-таки прочли этот роман? Штирлиц там говорит: „Китайское руководство хочет возвести вокруг страны железный занавес, но это ведь чепуха! Железный занавес может существовать только до тех пор, пока у китайского народа мало радиоприемников.“ С каким удовольствием мы ловили тогда подобные примочки!») Дашин отец осуществлял эти контакты явно втихаря — и это при том, что он, по меньшей мере, был связан с закрытыми учреждениями ЦК, то есть для него такие контакты были преступлением вдвойне! И если даже он руководствовался самыми хорошими намерениями и цель у него была самая благая — на пользу стране, ему бывсе равно не поздоровилось.

— Вот Седой и надоумит, как надо отвечать, если будут спрашивать, сказал Ленька. — Кто за ним побежит?

— Ты беги, — сказал Юрка. — Вы с ним как-то лучше всего контачите.

— Да, лучше всего тебе за ним сгонять, — поддержал Димка.

— Тогда я помчался, — сказал Ленька. — Постараюсь найти его как можно быстрее.

И он помчался во весь опор — прохожие только удивленно оглядывались. До своего квартала он добрался за рекордное время — пятнадцать минут. Чемпион мира по бегу позавидовал бы. Правда, там ему пришлось остановиться и отдышаться, и кое-как утереть совсем застилавший глаза пот.

После чего он отправился выглядывать Седого — которого, как было сказано в начале повести, ещё называли Принцем, и который действительно был принцем волшебного королевства в несколько кварталов: принцем, уважаемым и где-нибудь в тридесятом королевстве, аж за Проломным проездом или за Ленинской Слободой.

Седого он нашел в беседке, в соседнем дворе. Держа в руках воображаемую гитару, Седой напевал компании из двух парней и трех девиц:

Ваше благородие, госпожа Удача,

Для кого ты добрая, а кому иначе!

Девять граммов в сердце

Постой, не зови!

Не везет мне в смерти

Повезет в любви!

— Поняли? — спросил он. — Тут вот такой аккорд берешь, ну, представляешь, как бы там-ты-рым-пам! — и он пропел дальше, с задушевной такой интонацией:

Ваше благородие, госпожа Чужбина,

Жарко обнимала ты, да мало любила!

В шелковые сети

Постой, не лови!

Не везет мне в смерти

Повезет в любви!..

— Привет, Ленька! — прервал он пение. — Чего тебе?

— Можно тебя на секунду? — сказал Ленька. — Разговор есть.

— Разговор или проблема? — прищурился Седой.

— Проблема, — чуть замявшись, сказал Ленька.

— Так! — Седой не вышел из беседки через вход, а легко перемахнул через перила. Повернувшись к компании, он помахал всем рукой. — Если задержусь, не ждите меня! У этих пацанов быстрых проблем не бывает!

К тому времени Седому уже исполнилось шестнадцать лет, он учился не в дневной школе, а в вечерней, для рабочей молодежи, днем слесарил на заводе и старался держаться посолидней. Но как он ни сдерживал себя — то и дело из него фонтанировала легкая, как шампанским кружащая голову, удаль.

— Так во что вы опять вляпались? — спросил он, отходя с Ленькой подальше, чтобы их никто не слышал.

— Долго рассказывать, — ответил Ленька. — В общем… в Штирлица. И, знаешь, Седой, похоже, на этот раз мы вляпались ещё серьезней, чем в предыдущие разы.

Седой нахмурился.

— Пой подробности! — сказал он, шаря в кармане своего темного пиджака. Он искал сигареты, и при этом наполовину вытянул почти полностью поместившуюся в боковом кармане книжку. Ленька успел разглядеть название: «По следам человека со шрамом». Седой вытащил сигарету — он курил крепчайшие кубинские сигареты без фильтра, которыми Москва в те годы была завалена — и, как всегда, облизнул её, прежде, чем закурить: кубинцы делали папиросную бумагу из сахарного тростника, и бумага была сладкой.

Ленька стал рассказывать, стараясь излагать все как можно короче и яснее. Видно, у него получилось, потому что Седой, заслушавшись с первых слов, не сразу раскурил сигарету, и лишь потом, спохватившись, что так и мнет её в руке, вставил её в зубы и чиркнул спичкой. То ли от всполоха спички, резко поделившего скулы Седого на область света и область теней, то ли ещё отчего, но лицо Седого, показалось в этот момент напряженным и помрачневшим.

— …И вот, — закончил Ленька, — мы решили обратиться к тебе за советом, что делать, потому что, сам понимаешь, нельзя девчонку в беде бросать.

— Нельзя, — согласился Седой. И вздохнул. — Да что ж, только вот, за способность у вас такая, влипать невесть куда? То на ульяновскую шпану напоретесь, то в валютчиков влетите… Но это, ты прав, похлеще прежнего будет. Ладно, пошли.

— Ты пойдешь туда?.. — Ленька поверить не мог от радости.

— Пойду, конечно! — буркнул Седой. — Вы эти классные «опели» видели, а я что, рыжий? Да и на квартиру этого Штирлица интересно посмотреть. Хотя, конечно… Ладно, веди.

Ленька повел его. Седой некоторое время молчал, потом заметил.

— Ну, Димка, конечно, наврал вам.

— Наврал? — удивился Ленька.

— Не про все, конечно. Но про этот разговор — точно. Если б продавец и говорил со знакомым разведчиком, что вот, мол, с вас Штирлица списали, то не в тех бы словах был такой разговор и не в таком месте. Это Димка придумал, чтобы вас побольше накрутить. Да это пустяки… Вот все другое… Ничего, справимся.

И он опять примолк, потом, в задумчивости, стал напевать вполголоса:

Спокойней, товарищ, спокойней,

Тебе ещё не выбирать,

Еще не затеяны войны,

В которых тебе умирать…

— Кстати, — сказал он. — Человек, который эту песню написал, Юрий Визбор, он в «Семнадцати мгновениях весны» Бормана играет, — Седой вытащил из кармана книжку и показал Леньке фотографию, помещенную ближе к верхнему правому углу обложки.

— Это Визбор? — не понял Ленька.

— Нет, это Борман. Это документальная книжка, но поубойней любого детектива будет. Про то, как пытались установить, действительно Борман погиб при взятии Берлина или сумел бежать, оставив труп похожего на него человека в своей машине. Труп-то весь обгорел, а Борман был самым хитрым из всех нацистов и к тому же неофициальным казначеем нацисткой партии. Если он сбежал, то в его распоряжении оказались не миллионы даже, а миллиарды… В библиотеке всего Юлиана Семенова растащили, а тут эта книжка попалась. Ну, интересно мне стало, как все было на самом деле. Ведь главный-то поединок Штирлиц ведет с Борманом, а даже не с Мюллером, просто этот поединок тише проходит… А Визбора взяли из-за внешнего сходства. Видишь, как бывает? Лицом похожи, а по сути разные. Визбор написал и «Солнышко лесное», и «Московский трамвай», и «Вставайте, граф», и ещё столько отличных песен, что закачаешься.

Он опять примолк на какое-то время, потом стал напевать уже из Высоцкого:

…Но тот, кто раньше с нею был,

Он про меня не позабыл,

И как-то в осень,

и как-то в осень

Иду с дружком — гляжу, стоят,

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд,

Их было восемь.

Со мною нож,

решил я: что ж,

Меня так просто не возьмешь,

Держитесь, гады,

держитесь, гады…

— А вообще, — сказал он, вдруг резко оборвав пение, — я пока что вижу две зацепки. Эти «опели»-двойники и Аргентина. Хотя, может быть, Дрезденская галерея тут тоже к месту.

— То есть? — спросил Ленька. — Ты до чего-то догадался?

Седой мотнул головой и выкинул окурок.

— Пока ни до чего. Просто, говорю, весело будет, если эта книжка про Бормана мне в самую жилу попалась, в самое вовремя… Куда теперь?

— Вот сюда, — Ленька ввел его во двор, и Седой некоторое время простоял перед «опелями» как зачарованный, любуясь ими без стеснения. Он даже потрогал дверцы, похлопал по капоту и багажнику. Потом он кивнул Леньке:

— Пошли, — а по пути к подъезду обронил. — Вот будет здорово, если её отец уже вернулся. То-то идиотами все мы будем выглядеть, включая меня.

Они поднялись, позвонили в дверь. Им долго не открывали. Потом послышался приглушенный голос:

— Кто там?

— Да мы это, мы, — отозвался Ленька. — Я и Седой.

Дверь отворилась, Седой вошел, и Даша уставилась на него во все глаза. Видно, за время Ленькиного отсутствия Юрки и Димка успели нарассказать ей про Седого всякие чудеса.

Трудно сказать, разочаровал её Седой после этих восторженных описаний или нет. Был он невысокого роста, хоть и ладно сложен, лицо ничем особенным не выделялось, хотя и было открытым и привлекательным. Чтобы «проникнуться» Седым, надо было видеть его в движении, в общении: в каждом его слове, в каждом жесте, в каждом повороте головы или тела ощущалась аура почти завораживающей мужской силы. По-настоящему мужской, то есть — доброй.

— Привет, — сказал Седой. — Меня зовут Андрей Волгин, но все меня Седым кличут, можешь и ты так называть. А что вы так долго не открывали? Какие-нибудь незваные гости до вас ломились или вы обсуждали, какие ужасы могут приключиться и дофантазировались до того, что сами себя запугали до смерти?

— Мы… — Даша замялась. Похоже, Седой попал в самую точку. — Мы решили проявлять осторожность.

— Молодцы, — кивнул Седой с таким видом, что невозможно было понять, иронизирует он или говорит всерьез: этакий хмурый кивок «рабочего человека», который кивает детям, не слушая их, лишь бы вопросы задавать перестали. — А на ружья поглядеть можно?

— Конечно! — сказала Даша. — Проходи.

Седой прошел в гостиную, внимательно осмотрел каждое ружье.

— Ладно сделаны, — похвалил он.

Неспешная серьезность, с которой он осматривал казенные части, стволы и приклады, делала его чем-то похожим на старых мастеровых, дотошных и знающих, и даже на нем померещился на миг кожаный фартук, и больше всего это было сходством с лесковским Левшой, великим умельцем, подковавшим блоху и осматривавшим английские ружья, чтобы потом без толку добиваться до государя императора: «Государь! У англичан ружья не испорчены, потому что их кирпичом не чистят! Прикажите и в русской армии перестать чистить ружья кирпичом, иначе мы англичанам любую войну проиграем!..» Ну, все помнят, конечно, что сделали с Левшой, за то, что «полез не в свое дело». Да не о том сейчас речь.

Седой хмыкнул.

— Соблазно, конечно, — он так и сказал: «соблазно», — зарядить эти ружья, на случай визита дурных гостей, чтоб отбиваться, но мы этого делать не будем. Доэкспериментировались уже, хватит.

Он покосился на Димку, и Димка слегка покраснел, а Даша хихикнула. Ленька понял, что за время его отсутствия друзья успели рассказать Даше кое-что о прошлых приключениях «Трех Ботфортов». В том числе, и об опытах Димки с огнестрельным оружием.

— Он, оказывается, такой же сумасшедший, как этот… — она кивнула на Юрку. — Воздушный гимнаст! Только про этого, — она указала на Леньку, — я ещё ничего жуткого не знаю, но подозреваю, что и он такой же, иначе бы не был в одной компании. Честное слово, знала бы, какие они психи — ни за что бы с ними не связалась.

— Ну… — Седой отомкнул затвор одного из ружей и теперь глядел стволы на свет. — Я думаю, что связалась бы, и ещё как! Только такие психи, как они, могли подвернуться у тебя на пути в самый нужный момент и прийти на помощь. «Нормальные» ребята слиняли бы.

— Выходит, ты тоже псих… раз не линяешь? — с любопытством спросил Димка.

— Выходит, тоже… — спокойно кивнул Седой. — Да и она с сумасшедшинкой, точно, иначе бы не спелась с вами за один секунд… Ладно, пошли, посмотрим дальше.

Он прошел на кухню, ребята — за ним.

— Это, значит, была вазочка? — спросил Седой, наклоняясь над осколками. — Да, жалко. А кот Васька, значит, вот так драпал? — он вдруг повернулся к Даше. — В вазочке была вода?

Даша нахмурилась, вспоминая.

— Чего тут долго вспоминать? — сказал Седой. — Если осколки лежали в луже — значит, вазочка стояла с водой. Если пол остался сухим — воды не было.

— Не было воды — сухой был пол! — чуть не в один голос сообщили все ребята.

— Угу… — Седой, похоже, был этим не очень доволен. — Хотя, да…

И он без дальних слов направился в прихожую — и стал её тщательнейшим образом осматривать.

— Что ты ищешь? — спросила удивленная Даша.

— Клочок кошачьей шерсти — хотя бы несколько волосков. Если найду, то…

— То — что? — спросил Ленька.

— То все встанет на свои места. Вы тоже можете поискать. Я думаю, скорее всего или вот за этой тумбочкой для обуви, или за вешалкой, ближе к двери. Нет, искать уже не надо — я сам нашел! — он выпрямился, держа в руке несколько кошачьих волосков, потом внимательно осмотрел стену возле того места, где эти волоски ему попались. — И это сходится… Поглядим дальше.

Он вышел из квартиры, поднялся на последний, пятый этаж, стал осматривать лестничную клетку. Ребята двигались за ним, держась на расстоянии метра в два, чтобы ему не мешать.

Седой поднялся к двери на чердак, подергал её. Она была заперта. Он осмотрел закуток перед этой дверью, покивал сам себе. Наклонился и что-то поднял. Потом он опять спустился на лестничную клетку, ещё раз осмотрел подоконник. Когда он повернулся к ребятам, им показалось, что лицо у него довольно мрачное.

— Должна быть ещё одна странность, которую мы упустили, — сказал он. Я-то обязан был сразу сообразить и посмотреть… У вас в доме есть цветы?

— Есть, — ответила Даша. — Герань в горшках, и ещё кое-что… И в моей комнате стоит букетик, я сама в офицерском парке набрала.

— Пойдем, посмотрим. Если с цветами что-то не так — то картинка ясная.

Друзья вернулись в квартиру — недоумевая, куда клонит Седой и что такого особенного он заметил. Но одно они знали твердо: Седой не ошибается, и ничего у него не бывает просто так!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВЗЛОМЩИКИ

— Вот, — Даша провела друзей в свою комнату и показала на букетик, стоявший на её письменном столе. Стол был чистеньким, прибранным, почти пустым, учебники и тетрадки — аккуратной стопочкой на уголке. У ребят никогда таких столов не бывало! У Леньки, например, стол не только был захламлен до упаду, но и в нескольких местах паяльником прожжен.

— Ноготки и садовые фиалки, да? — Седой покачал головой.

— Что тебе не нравится? — спросил Юрка.

— Только то, что они — не из тех цветов, которых обязательно надо ставить нечетное количество, поэтому нет смысла их пересчитывать. Ладно, посмотрим дальше.

В кабинете Дашиного отца обнаружились два горшка с геранью, о которых Даша упоминала, а также комнатная роза — из тех, что с «уменьшенными» листьями и цветками и часто обвиты вокруг подпорок, воткнутых в горшок.

— А вот это уже интересно, — сказал Седой. — Смотрите, один цветок срезан.

— И правда! — воскликнула Даша. — Я-то не обратила внимания.

— Немудрено, — спокойно заметил Седой. — Теперь пошли искать этот цветок на кухне.

— Но мы бы его увидели… — заикнулся Юрка.

— Значит, не увидели, — спокойно возразил Седой. — Он должен там быть.

Они вернулись на кухню и принялись тщательно все обшаривать. Цветок и правда нашелся — в узком, почти как щель, промежутке между газовой плитой и разделочным столом. Был он помятым и уже чуть подвядшим.

Нашел цветок Димка — и торжественно предъявил. Седой кивнул так, как будто давно ждал именно этого.

— Все правильно. А теперь… — он повернулся к Даше. — Теперь у меня к тебе такая просьба… Когда твой отец был в Аргентине?

— С пятьдесят пятого по пятьдесят восьмой год. Там неполных три года получилось.

— И больше туда не ездил?

— Ездил, ненадолго. В каком же году это было? Я ещё маленькой была, поэтому точно не вспомню. В шестьдесят шестом или в шестьдесят седьмом. Хотя, подождите… В каком году был чемпионат мира по футболу?

— В шестьдесят шестом, — сообщил Седой, усмехнувшись: мол, как можно не знать таких вещей? Тем более, что судьбу чемпионских медалей в финальном матче решал наш арбитр… — А что?

— Отец упоминал, что ему пришлось лететь через Бразилию, и там возникли сложности, потому что в Бразилии как раз происходил военный переворот. Он ещё как-то высказался на ту тему, что, мол, возможно, из-за этого военного переворота бразильцы и выступили на чемпионате мира в Англии не очень удачно — потому что у них у всех нервы были вздернуты.

— Значит, шестьдесят шестой, — сказал Седой. — Ладно, обмозгуем. А просьба у меня такая. Поищи, пожалуйста, по квартире все, что может иметь отношение к Аргентине. Любые бумаги, любые предметы… Мне самому это как-то неловко — сама понимаешь, в чужих вещах копаться… А тебе, я думаю, можно. И откладывай все интересное.

— А ты?

— А мне надо ещё немного подумать.

— Но хоть расскажи, что ты обнаружил! — попросил Юрка.

— Чуть попозже… Да, и еще. Ты говоришь, у твоего отца — четыре близких друга, которым ты звонила. Так?

— Так… А что?

— Они сослуживцы отца или как-то иначе задружились, по жизни?

— Дядя Сережа — точно сослуживец. Отец упоминал об этом несколько раз. А дядя Володя, дядя Коля и дядя Алеша… Дядя Володя — точно нет, они познакомились в охотничьем обществе. Дядя Коля — он врач, который мою маму лечил. Очень хороший человек, они с папой как подружились во время болезни мамы, так и остались друзьями. Дядя Алеша сейчас на пенсии… Я, признаться, толком не знаю, где он работал и чем занимался. Так, вспоминается смутно, что то ли в госплане, то ли на железной дороге. Но с папой он давным-давно знаком, это точно.

— М-да, — пробормотал Седой. — «Информация к размышлению»… Ладно, я и это обдумаю. Ты ищи пока.

— Ребята! — позвала Даша трех друзей. — Пойдем, поможете мне.

Они отправились на поиски, а Седой устроился на кухню и, достав свою книгу, погрузился в нее. Сперва он небрежно перелистывал страницы — видимо, уже прочитанные — и даже насвистывал мотивчик известной одесской песенки про «Зачем, скажите, вам, чужая Аргентина, Вот вам история каховского раввина…» А потом свистеть перестал и стал читать очень внимательно, даже губами шевеля от напряжения.

Друзья тем временем внимательнейшим образом высматривали все, что могло быть связано с поездками Дашиного отца в Аргентину — они отлично понимали, что и это задание Седой дал им не просто так. Они отложили в сторону даже карту Буэнос-Айреса, красивый фотоальбом для туристов и три карточки мясного ресторанчика. С одной стороны, на этих карточках была фотография зала ресторанчика и план квартала, в котором этот ресторанчик находится, а с другой было напечатано «-10 %» и что-то по-испански. Из этого друзья сделали вывод, что каждый обед в этом ресторанчике стоил на десять процентов дешевле предыдущего и что, набрав десять карточек, можно было пообедать бесплатно. (Как потом оказалось, они были правы в своей догадке). В одном из ящиков секретера Даша обнаружила рекламные листки авиакомпаний, а Димка, углядев на полке полное собрание книг знаменитых путешественников Ганзелки и Зикмунда, предложил добавить «до кучи» их книгу «Там, за рекою, Аргентина». Что и было сделано.

— Еще есть документы в ящике папиного письменного стола, — сказала Даша. — Но он всегда заперт, и ключа у меня нет. Я не знаю, стоит ли пробовать его вскрыть.

— Тебе решать, — неуверенно проговорил Димка.

— Попробуем! — решительно заявила Даша. — В конце концов, у нас особые обстоятельства. Чем обычно открывают такие замки? Шилом, шпилькой, гвоздем, да?

— Лучше всего, шпильку — или кусок проволоки, тонкой и крепкой, сказал Димка, внимательно изучая массивный замок выдвижного ящика не менее массивного старого письменного стола. — Если там не подцепишь, а цеплять надо на аккуратность, а не на силу, то ничего не сделаешь. Конечно, всегда можно ломиком разворотить, но ломик — это дурь, а не способ!..

Димке можно было верить — во всем, что казалось замков и прочих механизмов, он был спец и ас.

— Сейчас, поищу… — Даша залезла в коридоре на стул, дотянулась до полочки с инструментами и достала кусок, сантиметров в десять, прочной стальной проволоки, толщиной в миллиметр, но отлично держащей форму, которую ей придашь, а не сгибающейся от любого прикосновения, вроде алюминиевой. С этой проволокой она вернулась в комнату. — Подойдет?

— Отлично подойдет! — сказал Димка. — Давай, попробуем.

Он согнул проволоку под нужным углом и стал ковыряться в замке. Остальные, затаив дыхание, следили за ним.

Минут через пять он сдался.

— Мощный замок! Конечно, если б я поднажал, он, может, и открылся бы. Но я боюсь. Если поднажать и что-нибудь искалечить, то потом он вообще не отопрется, придется его вырезать.

— Может, Седого попросить? — предложил Ленька. — Он должен в замках понимать, слесарь, все-таки, хоть ещё и неполный.

— Давайте попросим! — согласилась Даша.

Когда они вошли на кухню, Седой сидел, глубоко задумавшись, опустив «По следам человека со шрамом» на колено.

— Седой! — обратились к нему ребята. — Мы не можем открыть тот ящик, в котором, кажется, основные документы по Аргентине. Ты не попробуешь?..

— А? — Седой встрепенулся и вышел из задумчивости — такой глубокой, в которой трем друзьям никогда не доводилось его видеть. — Замок, говорите? Давайте, попробуем.

Он встал и, опять убрав книгу в карман пиджака, прошел вслед за Дашей в комнату её отца.

— Вот этот замок? — сказал он, наклоняясь и осматривая замочную скважину. — Давай сюда проволоку.

Он согнул проволоку под чуть иным углом и вставил её в замок. Повернул влево, вправо… Замок щелкнул и открылся.

— Ух ты! — восхитился Ленька. — Седой, тебе бы взломщиком быть.

— Сейчас я и есть взломщик, — ответил Седой. — И вы тоже, потому что вы соучастники и вдохновители. Ладно, покопайтесь, стоила овчинка выделки или нет.

— Так вот оно! — воскликнула Даша. — То, что нам надо!

Она вытащила большой конверт, на котором было аккуратно выведено: «Аргентина».

В конверте оказались всякие документы на испанском языке. Ребята, конечно, не разобрались бы в них, если бы к ним, по счастью, не были приложены нотариально заверенные переводы на русский.

— Свидетельство о смерти дедушки, свидетельство о смерти бабушки, Даша, разбирая документы, перекладывала их из одной стопки в другую. Свидетельство о рождении отца, с указанием родителей. Тут, наоборот, оригинал по-русски, и заверенный перевод на испанский. Документ о введении в права наследства. Доверенность на управление наследством, какому-то Диего Гарсиа. Справка об уплате налога с наследства. Справка для советского консульства, что наследство невозможно обратить в деньги и перевести на счет Внешторгбанка в Советский Союз до истечения десятилетнего срока со дня смерти последнего из двух завещателей… Ну и язык! Правда, теперь понятно, почему папа ещё раз ездил в Аргентину. Да, вот. Дедушка умер в феврале пятьдесят седьмого года, а бабушка — чуть пораньше, в ноябре пятьдесят шестого. То есть, в феврале шестьдесят седьмого исполнилось десять лет «со дня смерти последнего из завещателей»… Ребята, вас не коробит от этого слова, «завещатель»? Неужели и мы когда-нибудь будем «завещателями»? Да, значит, папа уехал немного пораньше, чтобы к этому десятилетнему сроку уже присутствовать и все документы заранее подготовить. Чтобы прямо в тот же день, продать землю, дом… да, вот документы о продаже… и перевести деньги в советский банк. Интересно, сколько всего получилось? Подождите, тут другой конверт, на котором написано «Средства». Это, наверно, денежные средства имеются в виду, да?

В конверте «Средства» оказались сберкнижки, облигации, расчетные чеки и книжка Внешторгбанка, из которой следовало, что после уплаты всех аргентинских и советских налогов на счет Крамаренко Николая Петровича зачислено восемь тысяч четыреста семнадцать инвалютных рублей две копейки.

— Ни фига себе! — присвистнул Димка. — Это ж, получается, чуть не одну четверть вам оставили, а три четверти разным государствам ушло.

— А чего ты хочешь? — заметил Юрка. — Так оно всегда и бывает. Отцу иногда, вообще, только пятую часть оставляют от его валютных заработков.

— Ограбиловка! — хмыкнул Седой.

— Все равно много получается, — сказала Даша. — Выходит, на эти деньги мы и живем. И ружья коллекционные отец может поэтому покупать, и мне все, что надо…

— Разве ты не знала про валютные сбережения? — полюбопытствовал Седой.

— Нет. Просто никогда не интересовалась. Наверно, если бы я спросила, отец бы мне сказал.

— И что, отец никогда не водил тебя в валютный магазин, в «Березку», чтобы приодеть во все европейское? — полюбопытствовал Юрка.

— Нет, — покачала головой Даша. — Никогда.

— Деньги он тратил очень аккуратно, — сказал Седой, изучая банковскую книжку. — За все годы… это ж шесть лет получается, да?.. истрачено меньше тысячи двухсот инвалютных рублей. Облигации старые, внутренних займов сороковых-пятидесятых годов, когда эти займы были в обязаловку для всех работающих и даже часть зарплаты ими выдавали. Я знаю это, потому что у моих осталась целая пачка таких облигаций, ещё от бабки с делом. Мать иногда продает одну-две облигации в сберкассу, по номиналу, когда деньги бывают нужны. Наверно, и твой отец иногда продавал, чтобы валютные средства не слишком теребить. А расчетные чеки — довольно новые…

— Отец часть пенсии всегда обменивает на расчетные чеки, — сказала Даша. — Пенсия у него большая, а он говорит, расчетные чеки безопаснее, когда отправляешься за крупными покупками. Потому что расчетные чеки — они именные, и даже если какой-нибудь вор их вытащит, он все равно не сможет ими воспользоваться.

— Тоже логично, — одобрил Седой. — А теперь вот что мне скажи. Ты произнесла такую штуку, что твой папа уехал «немного пораньше» февраля шестьдесят седьмого года. «Немного пораньше» — это можно было бы считать с октября, скажем, шестьдесят шестого. Но чемпионат мира по футболу был летом! А по словам твоего папы, в твоем пересказе, выходит, что он уезжал именно во время чемпионата мира. Выходит, месяцев восемь он должен был отсутствовать, до конца февраля — начала марта, так?

— Ничего себе «немного пораньше»! — вырвалось у Димки.

— Вот-вот, и я о том же самом говорю, — кивнул Седой. Он повернулся к Даше. — С кем ты была, когда твой отец был в отъезде?

— С сестрой моей мамы, — ответила Даша. — Она жила у нас на квартире и «пасла» меня. Но, честное слово, я не помню, сколько отсутствовал отец. Это могло быть два месяца, а могло быть восемь. Для меня все это время слилось в какой-то один бесконечно долгий день ожидания, если вы понимаете, о чем я.

— Понимаем, — сказал Седой. — Так почему бы тебе не смыться к сестре твоей матери?

— Потому что она тоже умерла, — ответила Даша. — Полтора года назад. Иначе бы, конечно, я поехала к ней — и папа, вернувшись домой, сразу сообразил бы, где меня искать.

Угу… — задумчиво пробормотал Седой. — Хорошо, теперь дайте мне ещё раз посмотреть все, что вы нарыли.

Ему предьявили груду вещиц, хотя бы косвенно связанных с Аргентиной, а документы лежали на столе. Седой стал раскладывать все, «нарытое ребятами» — включая карточки мясного ресторана — рядами и столбиками, наподобие пасьянса.

В какой-то момент он опять достал свою книжку, «По следам человека со шрамом», и, найдя нужную страницу, сверился с ней.

— Погоди! — вмешался Ленька. — Я вспомнил, писали о Бормане, что, если он уцелел, то может скрываться в Парагвае или Аргентине. Ты считаешь, Дашин отец охотился за Борманом?

— Нет, я так не считаю, — ответил Седой. — С книжкой я сверялся по другому поводу. Хотя, конечно, все может быть… Ага, а вот это уже интересно!.. — он пододвинул к себе рекламные листки авиакомпаний и красиво (или — не очень красиво, насколько дело касалось Аэрофлота) расписания рейсов и сведения о маршрутах.

— Так, говоришь, твой отец попал в Аргентину через Бразилию? — обратился он к Даше.

— Ну да, — кивнула она. — А в чем дело?

— А в том… — Седой резко поднял голову. — Вы уверены, что в ящике с документами больше ничего интересного нет?

— В общем, уверена, но… — Даша потянула ящик на себя. — Но давай ещё раз проверим.

Она вытянула ящик так далеко, что он выехал из пазов и чуть не рухнул на пол — ребята еле успели его подхватить.

— Сам видишь, больше ничего интересного, — сказала Даша Седому.

— Да, странно, странно, — Седой покачивал головой. — Хоть что-то ещё должно быть… Постойте! — он забрал ящик у ребят и положил его на стол. Он короче стола сантиметров на десять, видите?

— Ну и что? — сказал Юрка. — Глубина ящика и должна быть меньше ширины стола, чтобы ящик нормально задвигался.

— Но не настолько… — пробормотал Седой. Он присел на корточки и поглядел в пустой проем, оставшийся от ящика. Просунув руку, он что-то пощупал. — Кажется, понадобится отвертка… Хотя, нет, так отойдет, — он что-то потянул, что-то щелкнуло и, когда он вытащил руку, в ней были две маленькие плоские коробочки.

— Ой! — ахнула Даша. — У папы был тайник?

— Как видишь, да.

— И что там, в этих коробочках?

— Сейчас посмотрим, — и Седой открыл первую.

Ребята оцепенели от изумления.

Перед ними сверкала золотая звезда Героя Советского Союза.

— Штирлиц!.. — пробормотал Димка. — Точно, Штирлиц!..

— Но почему папа скрывал от меня это? — вопросила потрясенная Даша. Почему не только никогда не показывал, но даже словечком не заикнулся?

— Видно, он получил Героя за такие дела, о которых ещё не время рассказывать. Даже тебе, — сказал Ленька.

— Ой, а что во второй коробочке? — завелась Даша. — Неужели он дважды герой?..

Седой открыл вторую коробочку.

— Ну, знаете… — после долгой, почти бесконечной паузы проговорил опомнившийся первым Димка.

Награда была очень странной — и явно не советской. Более того, крючковатые угловатые буквы, которыми была сделана надпись на ней, не принадлежали ни к русскому, ни к латинскому алфавитам.

— Это ж израильские буквы! — воскликнул Юрка.

— Факт, израильские, — согласился Седой. — А вон ещё и шестиконечная звезда обозначена.

— Но что все это значит?! — возопила Даша.

— Это значит, — сказал Седой, — что теперь мы знаем, что произошло… Но ещё не знаем, кто сводит счеты с твоим отцом. Одно я могу сказать твердо — «профессор Плейшнер» приехал к твоему отцу из Австрии.

— Почему из Австрии? — спросил Ленька.

— Потому! — ответил Седой. И, чуть смягчившись, добавил. — Потому что в этой книге, — он извлек из кармана пиджака «По следам человека со шрамом», — попавшей ко мне, надо сказать, очень вовремя, все расписано.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

КТО ИЗ ЧЕТВЕРЫХ?

Друзья сидели на кухне и слушали объяснения Седого. Седой раскочегарил одну из своих убойных кубинских сигарет и стряхивал пепел в пепельницу каслинского литья, которую Даша принесла из гостиной и поставила перед ним. Денек за окном сиял, погожий и легкий, и стояла та особая городская тишина, когда будто душу отпускает, и когда звоночки дальних трамваев не нарушают эту тишину, а дополняют её. Трамвайные пути действительно пролегали довольно далеко, одни трамваи шли через большой мост Костомаровской набережной, держащий стойку над Яузой, будто крепкий гимнаст, и, обогнув холм Андроникова монастыря, заворачивали к Лефортово, а другие шли вдоль набережной, по тому берегу Яузы, и, минуя шлюзы, устремлялись к Разгуляю. В обычном московском шуме эти звоночки были бы поглощены, не достигли бы слуха, но сейчас они были слышны предельно четко и ясно — так четко и ясно, как будто этими звоночками задавался камертон тишины, хрустально чистый. И такая же хрустальная чистота была в солнечном свете, пятнышками плясавшем на подоконнике. Свет достигал той чистоты высшей пробы, благодаря которой он начинает казаться весомым и материальным, и начинаешь верить, что из сгустившегося света был некогда сотворен весь мир.

— Так вот, — говорил Седой, — твой отец действительно был разведчиком — и, по всей видимости, действительно оказался одним из людей, предотвративших уничтожение Дрезденской галереи. Раз он не был на фронте, раз он всю войну провел на территории Германии, то его высшую боевую награду можно объяснить только так. После войны он стал заниматься розыском уцелевших нацистских преступников. Ленька правильно вспомнил, что очень много крупных нацистов, которым удалось бежать, укрылись в Южной Америке. В основном, в Аргентине и в Парагвае. В моей книге сказано, что аргентинский след Бормана считался самым перспективным. Но ведь не только Борман туда смылся!..

— Так он ездил ловить нацистов, а не к бабушке с дедушкой? — вопросила Даша.

Седой вздохнул.

— Мы никогда не узнаем — если только твой отец сам не скажет — были эти твои бабушка с дедушкой настоящими или поддельными, сфабрикованными для того, чтобы у твоего отца был хороший предлог для пребывания в Аргентине. Точно так же мы никогда не узнаем, действительно ли твой отец получил наследство, или эти деньги — премия за особо хорошую работу, выплаченная под видом наследства. Вот, смотрите, — он выложил на стол проспекты авиакомпаний, — у многих авиакомпаний — у «Аэрофлота», прежде всего, ведь именно «Аэрофлот» должен интересовать нас в первую очередь — нет прямого рейса в Бразилию! Чтобы попасть из Москвы в Бразилию, надо лететь с пересадкой в Аргентине! Но, по словам твоего отца, он летел с точностью наоборот — через Бразилию! Как он мог это сделать, каким рейсом, зачем? Но, если он говорит правду — а я думаю, мы все согласимся, что тут он наверняка говорил правду! — то объяснение такому кружному маршруту может быть только одно: он летел так, чтобы замести следы! Что за следы, почему их нужно было заметать? И почему он провел в Аргентине больше полугода? И вот тут мы подходим к самому интересному. Аргентина, в которой была военная диктатура, отказывалась выдавать нацистских преступников. То есть, прямо не отказывалась, это было бы слишком скандально, но начинались отговорки, оттяжки во времени, мол, надо ещё проверить, мол, не слишком убедительные данные, мол, очень вероятно, что за нацистского преступника приняли похожего на него человека… И так до тех пор, пока преступник не успевал скрыться. И вот, приблизительно в то время, когда твой отец последний раз ездил в Аргентину, израильские спецслужбы выследили, захватили в Буэнос-Айресе и тайком вывезли, чтобы отдать под суд, одного из главных нацистских преступников — самого Эйхмана! В этой книге, «По следам человека со шрамом», про дело Эйхмана сказано мало и нехотя — естественно, наши не станут нахваливать израильские спецслужбы — но все-таки достаточно, чтобы сделать какие-то выводы. Захватили его, конечно, блестяще! А вот как удалось его выследить и опознать, до сих пор остается загадкой. Главную заслугу приписывают Международному центру по розыску нацистских палачей находящейся в Вене общественной организации, которую возглавляет Симон Визенталь. Но…

— Ты считаешь, что «профессор Плейшнер» — из Вены, от Симона Визенталя? — перебил Юрка.

— Уверен в этом, — сказал Седой. — И следующий вопрос: за что еще, кроме поимки Эйхмана, Дашин отец мог получить крупную израильскую награду? Скорее всего, во время своей разведывательной деятельности он как-то пересекался с Эйхманом. И не только мог опознать его в лицо, но и догадывался, где тот мог спрятаться после войны. И он принял участие в операции — действуя в контакте либо с центром Симона Визенталя, либо непосредственно с израильскими спецслужбами! Возможно, именно он выследил Эйхмана первым — и сама идея операции по его тайному захвату и вывозу из Аргентины принадлежала ему!..

— Но ведь Израиль — один из наших главных врагов!.. — воскликнула Даша. — Как же отец мог…

— В том-то и дело! — сказал Седой. — И вот тут возникает главный вопрос: действовал твой отец по заданию начальства или по личной инициативе? Если по заданию начальства — это одно. Это значит, что спецслужбы даже враждебных стран решили, что в деле охоты за нацистами никаких разногласий быть не может и надо тайно действовать рука об руку. Тайно — потому что при любом намеке на контакты с Израилем смертельно обидятся все арабы, союзники СССР, и буча поднимется ещё та. А если твой отец действовал по личной инициативе — скажем, поехал в Аргентину совсем с другим заданием, но, натолкнувшись на Эйхмана, решил, что этому подонку ни в коем случае нельзя дать уйти, и ради этого можно даже пойти на контакт со спецслужбой враждебной страны — это другое. В первом случае, твоего отца похитили бывшие нацисты, которые до сих пор выслеживают по всему свету всех участников операции по поимке Эйхмана, чтобы им отомстить. И можно обращаться за помощью к сослуживцам твоего отца — потому что перед нашим государством твой отец ни в чем не провинился, он действовал по заданию. Во втором случае, самый вероятный вариант — что твоего отца арестовали его же бывшие коллеги, докопавшись после долгого, в несколько лет, расследования, что он пошел на преступную сделку с врагом, пусть даже ради благородной цели. И в этом втором случае, не то, что нельзя обращаться за помощью вообще непонятно, что делать!

— Отца похитили или арестовали? — у Даши глаза округлились от ужаса.

— Да, — мрачно подтвердил Седой. — Все на том сходится. Вазочка без воды, настежь открытое окно, клок кошачьей шерсти в коридоре и насмерть перепуганный кот, спешно срезанная розочка, которая, в итоге, оказалась вон в той щели… И что за фотографию сжег твой отец? Фотографию Эйхмана — или фотографию кого-то из своих союзников, лица которого никто не должен знать?.. В общем, смотрите, что получается. В Москву прибывает представитель Центра Симона Визенталя и требует срочной встречи с твоим отцом. Отец назначает встречу — и при этом они договариваются, что, в случае неприятных неожиданностей, на окне будет стоять вазочка венецианского стекла, и человек из Вены, увидев эту вазочку, ни в коем случае в квартиру входить не должен. И, конечно, вазочка должна стоять на закрытом окне — пусть у самого внешнего стекла, чтобы её хорошо было видно с улицы, но на закрытом, чтобы её случайным порывом ветра не свалило, она ведь легкая и хрупкая, или чтобы с ней какой-нибудь другой неприятности не стряслось… Это я так, к слову отмечаю, потому что момент важный. Поехали дальше. Скорей всего, «профессор Плейшнер» вышел на связь с твоим отцом сегодня утром, потому что все происходит очень быстро. Твой отец, получив предупреждение, только успевает сжечь какую-то фотографию, как к нему являются незваные гости. Твой отец встречает их с вазочкой и со срочно срезанным цветком — якобы, он как раз собирался на кухне цветок поставить, для уюта. Его хватают так, что он не успевает ни воды налить в вазочку, ни окно закрыть. Только ставит вазочку на подоконник, как руки ему выкручивают, цветок летит в сторону. Ему остается надеяться, что и на открытом окне с пустой, не утяжеленной водой, вазочкой ничего не случится. Его волокут к выходу, по пути кому-то из его похитителей подворачивается под ноги кот — и он дает коту крепкий пинок. Кошачья шерсть в прихожей — вы видели, где и как прилип этот клочок шерсти — говорит о том, что кот здорово врезался в стену и после этого сразу забился в укромный угол и затих с испугу. И тут они слышат, как в замке поворачивается ключ — это ты идешь. Они быстро прячутся — скорей всего, в ваш большой стенной шкаф в коридоре, больше некуда — и предупреждают твоего отца: только пикни, только позови на помощь — твоей дочери не жить. Ты ищешь отца… Кстати, обрати внимание, кот уже в квартире, но сидит в углу у двери так тихо, очухиваясь после пинка, что ты его не замечаешь… Потом ты выходишь, они выводят или выволакивают твоего отца из квартиры, и, понимая, что ты сейчас опять вернешься, поднимаются этажом выше — чтобы с тобой и с твоими друзьями случайно не столкнуться. Вот, около двери на чердак я нашел совсем свежую пуговицу, явно потерянную только что…

— Я не уверена, но, кажется, это пуговица отца… — Даша говорила совсем тихо, и голос ей изменял.

— Вы входите в квартиру, они спускаются вниз и увозят твоего отца — на своей машине, которая ждет не во дворе, а на улице. Наверно, если бы ты не появилась, они бы увезли его на его «опеле», чтобы выглядело, будто он уехал на охоту и чтобы его по крайней мере до вечера никто не хватился. Но из-за твоего появления «опель» использовать было нельзя. Ты бы насторожилась: как же так, отца дома нет, ты не столкнулась с ним ни в подъезде, ни на улице, а его машина вдруг берет и отъезжает?.. Вполне могла в милицию позвонить, что машину угнали — и у похитителей возникли бы серьезные сложности. А тем временем кот, услышав, как дверь опять открывают, шарахается от вас — он решил, что вернулись его мучители, которые так больно ему вдарили. Ну, что он натворил, мы видели. А дальше, я думаю, квартиру берут под наблюдение… А может, и нет, — Седой скомкал в пепельнице давно погасший окурок. — Может, и не стоило вам рассказывать, что произошло, но как утаишь? И вам нужно знать правду. Одно могу сказать если бы не Даша, они бы тщательно обыскали квартиру и, возможно, нашли бы израильскую награду. Но появление Даши сбило их планы, времени на обыск не оставалось.

— Но получается… — Ленька морщил лоб. — Получается, что, скорее всего, действовали официальные органы…

— Верно, — кивнул Седой. — Во-первых, своих бывших сослуживцев Дашин отец спокойно впустил бы в квартиру, а вот незнакомых головорезов вряд ли бы впустил. Конечно, они могли отмычку использовать и тихо войти, но… но мне этот вариант кажется сомнительным. Во-вторых, то, что он не попытался оказать сопротивление или звать на помощь. Словно признал, что эти люди в своем праве и помощи ждать неоткуда. Есть и в-третьих, и в-четвертых… Но есть и другие вещи, говорящие, наоборот, за то, что действовали не официальные органы, а какие-то головорезы, пособники нацистов, жаждущих мести.

— Ага! — откликнулся Юрка. — Хотя бы то, что Дашин отец столько времени провел в Аргентине — а значит, он имел санкцию начальства выслеживать Эйхмана и других нацистов.

— Нет, не это, — мотнул головой Седой. — Это как раз ничего не значит. Меня-то в первую очередь смущают три вещи. Первая — почему похитители забрали Старбус? В том, что забрали бесценное ружье именно они, почти нет сомнений. Вторая — почему Дашин отец так дорожил своими «опелями»-близнецами? Третья — почему он выехал в эмиграцию так поздно, лет через пять после того, как прошла очередная волна эмигрантов? И, главное, почему при таком позднем отъезде никто не заподозрил, что он — советский разведчик? Ведь, начиная с двадцать пятого года, в этом подозревали всех выезжающих из Союза… Ну, и основания были, если верить книжкам про разведчиков…

— По-твоему, это так важно для нынешней истории? — недоверчиво спросил Димка.

— Очень важно! — твердо заявил Седой. — И ещё один вопрос есть, об участии Дашиного отца в судьбе Дрезденской галереи… Но главные вопросы первые три.

— Но… но, выходит, мы не можем помочь отцу… — с трудом выдавила Даша.

— Почему, можем, — спокойно ответил Седой. — В чем наш козырь? Твоего отца увезли так, чтобы хоть сутки никто не заподозрил, что он задержан. Чтобы не было ни шума, ни паники. Я не исключаю, что через часок-другой отец позвонит тебе и скажет, что звонит из-за города, что он выехал на охоту, останется на ночевку и чтобы ты не волновалась, а ужинала и ложилась спать. Они-то не знают, что мы обо всем догадались… А раз им надо, чтобы до поры, до времени все было шито-крыто — значит, они не исключают варианта, что они отпустят твоего отца, вернут домой, взяв с него слово молчать. И наша задача в том, чтобы подтолкнуть их к этому варианту.

— Но как?! — чуть не в голос возопили Даша и Три Ботфорта.

— Через одного из четырех друзей твоего отца, — ответил Седой. — Через того, кто самый старый его сослуживец — может, ещё со времен войны, а то и с предвоенных. Надо с ним поговорить, настроить его… Если твоего отца увезли «органы», то он может вмешаться, дать нужные показания, ещё что-то предпринять, чтобы выправить ситуацию, и чтобы все поверили, что твой отец ни в чем не виноват. А если твоего отца похитили нацисты, то, конечно, они могли найти себе русских помощников, среди уголовников, но сами они наверняка иностранцы и находятся в Москве короткое время, по туристической или какой там визе. Тогда понятно, почему им не нужна паника: они боятся, что, если тревогу забьют раньше времени, они не успеют смотаться, их вычислят и арестуют. А выявить их, перебрав подозрительных иностранцев, не так сложно — ведь у нас все иностранцы всегда под надзором. То есть, если будем говорить прямо — если они собираются убить твоего отца, то хотят сделать это в свой самый последний день в Москве, за несколько часов до отлета, чтобы, когда обнаружат тело, они были уже далеко, вне досягаемости. Сегодня, во всяком случае, они его не убьют. А спецслужбам надо очень мало времени, чтобы вычислить их, тряхануть и освободить твоего отца…

Седой помолчал, потом продолжил.

— Словом, многое на нашей стороне, и все в наших руках. Но для того, чтобы все было хорошо, надо правильно угадать, к кому из четырех друзей твоего отца обратиться. Мы должны угадать того из четырех, с которым твоего отца связывает давняя боевая дружба, и который кинется его спасать, даже если ради этого придется пойти на вранье высокому начальству и другие нарушения дисциплины. И если мы угадаем неправильно — мы проиграем.

— По-моему, тут и думать нечего! — сказала Даша. — Дядя Сережа, вот кто нам нужен!

Седой покачал головой.

— Сомнительно. Понимаешь… Ладно, если говорить откровенно, то до конца. Хотя для вас это может прозвучать дико, и, возможно, я хорошего человека зря обижу. Смотрите, про этого дядю Сережу твой отец сам упоминал, что они — из одного ведомства, сослуживцы. Это значит, что дядя Сережа до сих пор «при деле» — и что, если мы обратимся к нему, он может прямиком отправиться с докладом к начальству, решив, что служебная дисциплина, а, главное, верность стране и её интересам важнее верности другу…

— Стукнет, ты хочешь сказать?.. — Даша была совсем потрясена.

— Для него это не будет называться «стукнуть» или «предать», понимаешь? — хмуро сказал Седой. Он сделал паузу, словно придумывая более мягкие формулировки. — По его мысли — ну, по тому, как у него мозги повернуты — лучшим способом помочь другу будет идти к начальству с полным докладом и добиваться расследования. И тогда Дашиного отца в любом случае могут укатать, с ведома начальства он сдавал Эйхмана израильтянам или нет. В первом случае, если с ведома, чтобы побыстрее свернуть официальное расследование, пока от него волны не пошли и высоким людям голов не посносили. Во втором случае, твой отец будет наказан за недопустимую партизанщину, за самовольство, которое, обнаружься оно, могло бы всей внешней политике Советского Союза повредить. Улавливаете? Нам нужен не такой человек, который станет докладывать начальству все, как есть, а такой, который возьмет на себя смелость чуть-чуть скорректировать факты, чтобы все дело выглядело так, будто к поимке Эйхмана твой отец совершенно не причастен. Такой поворот устроит всех, и твоего отца либо выпустят, либо, отбив у похитителей, останутся при твердом убеждении, что с ним пытались свести счеты совсем за другое.

— За что, например? — спросил Ленька.

— За «опели», — ответил Седой. — Такую версию должен предложить по-настоящему старый и верный друг Дашиного отца: что его выследили по этим «опелям» как одного из спасителей Дрезденской галереи — а со спасителями Дрезденской галереи уцелевшие нацисты до сих пор сводят счеты. Не могут пережить, что не дали им эту галерею уничтожить…

— Это если его похитили, — сказал Юрка. — А если арестовали?..

— Тут тоже вариант имеется, — сказал Седой. — И тут, конечно, не скроешь, что Дашиного отца разыскивал «профессор Плейшнер». Но «профессор Плейшнер» — представитель центра Симона Визенталя, а не представитель Израиля. К центру Симона Визенталя, насколько я могу судить по этой книге о Бормане, и наши относятся с уважением, хотя особо о нем предпочитают не упоминать, и даже слегка поругивают за то, что он, делая хорошее дело поимки нацистских преступников, при этом дружит с сионистами. Представитель Симона Визенталя вполне мог навестить кого-то из отставных разведчиков, ради сведений, которые позволят выследить или опознать очередного фашиста. Но главное — эти «опели»-двойники. Точно вам говорю, есть за ними что-то такое… Эх, если бы я знал побольше! Видите, всего одну книгу я вовремя прочел — и сколько всего она помогла нам распутать!

Он опять примолк на некоторое время, обдумывая ситуацию.

— Так кто из четырех? — спросил он наконец, и было не очень понятно, советуется он с ребятами или задает этот вопрос самому себе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СТАВКИ СДЕЛАНЫ!

— Но кто еще, если не дядя Сережа? — вопросила Оса.

— Давай размышлять, — предложил Седой. — Дядя Коля? По всей видимости, нет. И дядя Володя тоже… Конечно, дядя Коля мог стать врачом твоей мамы, потому что знал твоего папу со времен войны, по работе в тылу врага, и с дядей Володей твой папа мог «случайно познакомится» в охотничьем обществе, чтобы под видом нового знакомства они могли возобновить старую дружбу. Я имею в виду, если требования конспирации и спустя много лет после войны не позволяли им пересечься никак иначе. Но, мне кажется, в обоих случаях все было именно так, как рассказывает твой папа. Выходит, остается дядя Алеша… Прикинем. Если они знакомы тысячу лет, и всегда поддерживали связь, то твой отец должен был общаться с ним и во времена своей активной работы. Разумеется, дядя Алеша мог ничего не знать о том, кем работает твой отец… были они, например, друзьями детства, друзьями со школы… но, скорее, они работали в одной упряжке. Тогда, выходит, дядя Алеша ни в каком не в госплане работал и не на железной дороге. Хотя… Ну да! — обычно сдержанный Седой вдруг подскочил и хлопнул себя по лбу. — Ведь «опели» можно было перевезти только по железной дороге!

— Это может быть и случайное совпадение, — заметил Юрка.

— Конечно, конечно, — Седой встал и принялся расхаживать по кухне. Но я бы сделал ставку на дядю Алешу, как ты его называешь. Кстати, как его полное имя?

— Мурмыкин Алексей Васильевич, — сообщила Даша.

— Немедленно звони Алексею Васильевичу и попроси срочно приехать. Скажи, из-за отцовских дел.

— Ты уверен, что ставку надо делать именно на него? — на всякий случай спросил Ленька.

— Больше не на кого, — ответил Седой. — На «дядю Сережу» — слишком опасно, на «дядю Колю» и «дядю Володю» — бессмысленно. Конечно, я могу и ошибаться, но, мне кажется, мы попадем в самую точку.

— Но чем дядя Алеша сможет нам помочь? — спросила Даша. — Он уже на пенсии, и, вообще…

— Он лучше нас сообразит, — сказал Седой. — Хотя один ход даже я представляю.

— Какой? — спросил Димка.

— Тебе никогда не случалось дневник подделывать? Подпись родителей, там, или двойку зачищать? — осведомился Седой.

— Случалось, — признал Димка.

— Вот тогда и соображай! Это нечто вроде подделки дневника… Хотя, может быть, моя идея — полная фигня, и профессиональный разведчик высмеет меня как последнего идиота…

Ребята переглянулись, возмущенные поклепом, который Седой сам на себя возводил. Ни одна идея Седого не может быть полной фигней, в этом они были убеждены!

— В общем, звони, — кивнул Седой Даше.

Даша послушно прошла к телефону и набрала номер.

— Здравствуйте, будьте добры Алексея Васильевича… А, дядя Алеша, это вы? Да, это Даша Крамаренко. Да, папа до сих пор не появлялся, и я очень волнуюсь. Тем более, что здесь оказалось… В общем, вы не могли бы подъехать? Да, чем быстрее, тем лучше. Ну, дело в том, что… Не знаю, как объяснить. Если вы приедете, то сами все увидите — и узнаете. Спасибо большое, я вас жду.

— Молодец! — похвалил Седой, когда Даша положила трубку. — Я забыл предупредить, что тебе надо было сказать: мол, свалился на голову какой-то иностранец, требовал встречи с отцом, и ты подозреваешь, что отец слинял, чтобы не встречаться с этим странным гостем. И хочешь знать, как себя вести, если этот иностранец опять объявится… Но это можно и лично ему сказать, когда он приедет. А так, все нормально… А вот ордена мы уберем. Насчет Героя Союза дядя Алеша, наверно, знает, а вот про израильскую награду даже ему знать не обязательно, я так понимаю. И вообще, все восстановим, как было.

И вот, пока ребята расставляли назад по полкам аргентинские безделушки, открытки и книги, убирали по ящикам серванта проспекты авиакомпаний и другие бумажки, не имеющие ценности, но приятные как память о поездке, Седой убрал коробочки с орденами в тайник за ящиком письменного стола, уложил в конверты «Аргентина» и «Средства» все вынутые бумаги, конверты положил в ящик точно так же, как они лежали в нем прежде, задвинул ящик и куском проволоки запер его.

— Вот так!.. — и окликнул Дашу. — Когда приедет дядя Алеша?

— Я думаю, минут через пятнадцать-двадцать, — ответила девочка. — Он не так далеко живет. Да я в окно его машину увижу, когда он будет во двор заезжать.

Она устроилась у окна кухни, и трое друзей — вместе с ней. А Седой заходил по кварире, руки в брюки, насвистывая очередной мотивчик, потом запел себе под нос, подражая хрипловатому голосу Высоцкого:

Я рос как вся дворовая шпана,

Мы пили водку и орали песни ночью,

И не любили мы Сережку Фомина

За то, что он всегда сосредоточен.

Сидим раз у Сережки Фомина,

Мы у него справляли наши встречи,

И вот о том, что началась война

Сказал нам Молотов в своей известной речи…

Седой подмигнул своему отражению в зеркале и вывел последний куплет:

С победою пришла моя страна,

Как будто с плеч упали тонны груза,

Встречаю я Сережку Фомина,

А он — Герой Советского Союза!..

Допев, Седой продолжал стоять перед зеркалом, созерцая свое смутное отражение так, будто это отражение было Сережкой Фоминым, а сам он — героем песни, дивящимся, что Сережка, про которого все были уверены, что отец-профессор отмажет его от фронта, не только пошел на фронт, но и воевал так, что Героем Союза сделался — можно сказать, всей знакомой шпане нос утер!

И хмурился он, как будто увидел в этом темном отражении — солнце как раз сместилось, и зеркало оказалось в самой тени — нечто очень важное.

— О, черт! — сказал он вдруг. — О, черт!

Он повернулся к друзьям, его глаза сверкали.

— Вот ведь в чем отгадка! — сказал он. — Вот оно!

— Что?.. — друзья, естественно, изумились и ничего не понимали. — Что «оно»?

— То самое! — сказал Седой. — Все у Высоцкого сказано! Эх, как же я раньше не вспомнил, не сообразил!.. Ведь все на поверхности!..

— Хочешь сказать, отгадка — в песне Высоцкого? — даже в голосе Леньки, верного поклонника Седого, прозвучало недоверие.

— В этой — и в написанной в пару к ней. Ведь Высоцкий написал одновременно две песни — как бы дуплетом выстрелил — про человека, который получил Героя Союза по праву, и про человека, который получил Героя Союза не по праву!.. Ну, можно сказать, «плюс» и «минус» через эти две песни замкнул!..

— Погоди!.. — в глазах Даши разгоралось негодование, и из серо-золотистых они превращались в темные, как северное море в грозу. — Ты хочешь сказать, мой отец получил Героя Союза не по праву?..

— Вовсе нет! — Седой так расхохотался, как редко с ним бывало. — Он-то получил абсолютно по праву — как Сережка Фомин! И поэтому его не мог не возмущать герой другой песни — позорник, не имевший на награду никаких прав!

— Но объясни… — начала Даша.

— Потом, все потом!.. — Седой покачивал головой. — Но надо же!.. Это ж надо!..

Видно было, что он потрясен снизошедшим на него неожиданным озарением.

— Вы только не подумайте, что я спятил, — сказал он, немного успокоившись. — Просто теперь я слово могу дать, что Дашин отец — человек чести. Да… — он опять запнулся. — Человек чести… человек чести… пробормотал он, вновь повернувшись к зеркалу. Его темное отражение казалось призраком из былых времен, седая прядь — отблеском пудреного парика, а пиджак — то ли короткой мушкетерской накидкой, то ли пиратской курткой. Позади Седого стоял в углу длинный старомодный зонт, в зеркале ручка зонта смотрелась эфесом шпаги, висящей на боку у отражения, и странно было, что отражение не положит руку на этот эфес.

— О, черт! — повторил Седой. — А я-то… Но неужели такое может быть?

— Что такое? — спросил Ленька.

— Подумать надо… — ответил Седой. — Кажется, все совсем становится на места… Только я сам себе не верю. Меня изумить нелегко, но, если объяснение именно в этом…

Он осекся и снова поглядел на свое отражение.

— В чем в этом? — спросил Димка. — В зеркале? — он тоже посмотрел в зеркало, пытаясь обнаружить в нем нечто таинственное, так потрясшее Седого, что тот изменил своей обычной выдержке.

— При чем тут зеркало?.. — рассеяно пробормотал Седой.

Ребята только изготовились насесть на него с дальнейшими расспросами, как Даша закричала от окна:

— Дядя Алеша едет! Дядя Алеша едет!

Кинувшись к окну, ребята успели разглядеть серую «Победу», заворачивавшую во двор.

— Помните — ни слова про Эйхмана, и тем более про израильский орден! — предостерег Седой. — Что говорить — мы обсудили. Хотя… хотя, по-моему, картинка резко меняется.

Через несколько минут раздался звонок в дверь, и Даша впустила в квартиру невысокого и полного старичка с добродушным морщинистым лицом.

— Познакомьтесь, ребята, это дядя Алеша… Алексей Васильевич, в смысле. А это, дядя Алеша, мои друзья — Леня, Юра, Дима и Седой… то есть, Андрей.

— Ба, у тебя неплохая компания подобралась, как я погляжу! — Алексей Васильевич весело взирал на ребят. — Так что происходит?

— Папа исчез, — сообщила Даша. — Мне стало очень страшно, и ребята пришли мне на выручку. Потому что он не просто исчез, а… Старбус тоже исчез! А после этого является какой-то странный иностранец и добивается встречи с папой… И Андрей считает, что папа или сбежал, чтобы не встречаться с этим иностранцем, или его увезли, чтобы не дать с ним встретиться. Но зачем Старбус брать? И зачем делать много других странных вещей.

— Увезли? — Алексей Васильевич нахмурился. Потом он пристально поглядел на Седого. — Ты так считаешь?

— Считал буквально пять минут назад, — ответил Седой. — Теперь не считаю… Простите, можно задать вам один вопрос?

— Только один? — усмехнулся Алексей Васильевич. — Задавай!

— Во время войны вы вместе с Дашиным папой работали в разведке?

Алексей Васильевич хотел, видимо, насмешливо усмехнуться — но усмешка получилась несколько кривой.

— Из-за этих «Семнадцати мгновений весны» все ребята поехали… Вы ещё станете уверять, что Коля — это Штрилиц.

— Станем! — выпалил Димка.

— Ну, фантазеры… Только не держите меня в коридоре, ладно? Давайте на кухню пройдем!

Они прошли на кухню, и дядя Алеша, удобно усевшись на стуле, продолжил разговор — в прежнем веселом и шутливом тоне, но ребятам показалось, что за его веселостью сквозит тревога.

— Может, у тебя есть свои идеи насчет того, кто этот иностранец? — обратился он к Седому.

— Есть, — спокойно ответил Седой. — Я считаю, что это представитель Центра Симона Визенталя. И что он разыскал Дашиного папу, потому что после войны и вы, и он продолжали заниматься поиском уцелевших нацистских преступников, и много ценного можете порассказать… Но не только поэтому.

— С чего ты взял? — Алексей Васильевич сделался резок.

— Сопоставил то, что узнал о Дашином папе, с тем, что прочел в этой книжке, — Седой вытащил из кармана «По следам человека со шрамом».

— Сопоставил!.. — фыркнул Алексей Васильевич. — Я ж говорю, все пацаны и даже девчонки помешались на Штирлице, просто ужас какой-то… Может, у тебя есть и другие великие идеи?

— Есть, — сказал Седой. — Но я хотел бы рассказать их вам… и только вам.

Алексей Васильевич внимательно поглядел на Седого, и у ребят возникло впечатление, что он сейчас пренебрежительно махнет рукой и скажет: «Да чего ты там какую-то конспирацию разводишь! Валяй при всех!» Но неожиданно он встал и кивнул.

— Ладно. Пройдем в другую комнату.

И сам прошел первым в кабинет Дашиного отца. Седой сделал ребятам ободряющий знак — мол, все отлично, все идет по плану! — и проследовал за ним.

Когда дверь кабинета плотно закрылась, ребята недоуменно переглянулись.

— Интересно, о чем они собираются говорить? — сказал Юрка.

— Я бы подслушала… да страшно, — сказала Даша.

— Не волнуйся, — сказал Ленька. — Седой нам обязательно все объяснит.

А Димка подошел к зеркалу и стал вглядываться в его глубины. Что там рассмотрел Седой? И почему это каким-то образом связано с подделкой дневника? И какую вторую песню Высоцкого Седой имел в виду? Димка надеялся, что и он увидит нечто важное — то, что подскажет ответ на все загадки.

Но долго вглядываться ему не пришлось — как и его друзьям долго ждать. Из кабинета выскочил Алексей Васильевич, донельзя взбудораженный.

— Ну, конечно! — восклицал он. — Конечно способен! Вполне в Колином духе, ещё бы! Дон Кихот — он всегда Дон Кихот!..

— Дон Кихот? — переспросила Даша.

— Ну да, Дон Кихот!.. — бросил Алексей Васильевич. — Нас ещё называли всегда Дон Кихот и Санчо Панса, потому что я был вроде его верного оруженосца — и при этом всегда позволял втянуть себя в его донкихотские авантюры, в рот ему глядел, при всем моем здравом смысле. Да, многое было… Но то, что он сейчас учинил — это ж вообще, ни в какие ворота!.. И даже от меня скрывал — хотя я-то должен был догадаться, зная его характер!.. — он поглядел на разинувших рты ребят. — Что пялитесь? Что тут скрывать, раз уж вы догадались? Да, всю войну мы провели в Германии, одной ниточкой повязанные. Да, Николай сделал такое, что ему не то, что Героя давать — всего орденами обвешать, с головы до пят. При этом… ну да, я сказал, Дон Кихотом он был. А мы с ним, кстати, даже внешне на Дон Кихота и Санчо Пансу смахиваем, он — высокий и худой, я — маленький и плотненький… Да не в этом сейчас дело! Главный вопрос — как расхлебать то, что он учудил, его при этом не подставив? Ведь за сегодняшнюю выходку его… прямо не знаю, что с ним сделают!

— Что за выходка? — спросила Даша. — Тайная встреча с иностранцем?

— Если бы! — махнул рукой Алексей Васильевич. — Просто не представляю, кому звонить… Ведь нас многие не любят, за нашу независимость, и, если не на того человека попадешь, то вот и повод, чтобы нас «проучить» как следует, а то и съесть!

— Вас? — удивленно переспросил Юрка. — Вас обоих?

— Разумеется! — кивнул Алексей Васильевич. — Ведь меня подверстают к делу, по нашей с ним старой дружбе. Так сказать, продыроколят и подошьют… — несмотря на все свое серьезное настроение, он весело хмыкнул, смакуя изобретенное им слово «продыроколят». — А звонить надо срочно… Ладно, была не была!

Он встал и направился к телефону.

— Вы только постарайтесь не подслушивать, — попросил он. — Мне и так сейчас отдуваться придется, а если ещё узнают, что я при детях говорил, так с меня вообще шкуру спустят, потому что нельзя детей такие дела посвящать.

— Мы подслушивать не будем, — сказала Даша. — Но если мы случайно что-нибудь услышим, мы ведь не можем с зажатыми ушами сидеть?

Алексей Васильевич поглядел на неё с каким-то особым выражением — то ли с веселым изумлением, то ли с горьким осознанием безнадежности попыток совладать с детьми — и снова махнул рукой.

— Чего там! — фыркнул он. — Снявши голову, по волосам не плачут.

Телефон стоял в коридоре. Ребятам, конечно, было безумно интересно, о чем и с кем состоится разговор — но они не стали спорить, когда Седой закрыл дверь кухни, чтобы Алексей Васильевич чувствовал себя спокойней. Если он хочет, чтобы ему обеспечили хоть какую-то степень секретности — он знает, что делает, и это его право.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НЕПОНЯТНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Итак, дверь кухни была закрыта, и говорил Алексей Васильевич довольно тихо, поэтому ребятам было слышно лишь невнятное «бу-бу-бу».

Седой расхаживал по кухне и покачивал головой. Ребята, видя его состояние, боялись задавать ему вопросы, хотя у них языки чесались расспросить о многом.

Дядя Алеша разговаривал минут десять. Потом он вернулся на кухню.

— Фу-у! — он вытер пот со лба. — Кажется, сошло. Пришлось изображать из себя крайнего, потому что на меня любые шишки могут сыпаться, мне плевать… Но, надеюсь, мою версию не станут дергать лишний раз, чтобы проверить, насколько прочно она сшита.

— Вы что-то на манер подчищенного дневника сделали? — спросил Димка.

Алексей Васильевич нахмурился недоуменно, потом понял.

— Да, можно и так сказать, — кивнул он. — А откуда ты знаешь?

Димка смутился.

— Седой сказал, что придется провернуть нечто точь-в-точь похожее на то, как школьник подчищает дневник…

— Умный он, ваш Седой, — усмехнулся Алексей Васильевич. — А ты понимаешь, что имеется в виду?

— Нет, — признался Димка. — Не понимаю.

— Ну и хорошо… — сказал Алексей Васильевич. — Дашенька, нельзя ли мне чашку чая?

Было заметно, что Алексей Васильевич на взводе — что нервничает он сильно.

— Сейчас, сейчас, конечно, дядя Алеша! — засуетилась Даша. — Садитесь, пожалуйста!

— А я бы… — Седой, перестав расхаживать, смотрел в окно. — Я бы посмотрел карту Москвы. Есть у вас?

— Зачем тебе? — спросил Алексей Васильевич.

— Лесопарковые зоны хочу поглядеть и сравнить.

— Что ж, дело хорошее, — кивнул Алексей Васильевич. — Попробуй.

Седой поглядел на него с подозрением.

— Вы уже что-то знаете?

— Я предположил, — ответил Алексей Васильевич. — Посмотрим, совпадут ли твои предположения с моими.

— Карта на полочке телефонного столика, — сообщила Даша. — Там же, где телефонный справочник, записные книжки и все подобное.

Седой кивнул и вышел в коридор. Вернувшись с картой, он расстелил её на широком подоконнике и стал внимательно изучать.

Тем временем Даша по новой подогрела чайник и налила чашку чая Алексею Васильевичу.

— Ну? — осведомился он, кладя в чай четыре полных ложки сахара и принимаясь этот сахар размешивать. — Сделал выбор? Приходит что-нибудь в голову?

— Пожалуй, да, — сказал Седой. — Я бы сделал выбор в пользу Измайловского парка.

— Почему? — живо спросил Алексей Васильевич.

— По всему, самый подходящий. Все мелкие парки я исключаю сразу же. Битцевский — слишком далеко, Ботанический сад и Тимирязевский парк слишком «окультурены», Кусково, Кузьминки и Царицыно — тоже навроде туристских аттракционов, ведь в них много архитектурных памятников. Ленинские горы и — в другую сторону от центра — Сокольники тоже не очень. Хотя, Сокольники я не исключил бы, и даже Ленинские горы… Есть там места, между черным рынком и Парком Культуры… И чем ещё берет Измайлово — тем, что там Измайловский гостиничный комлекс, в котором есть секция «Интуриста». Ведь есть она там, верно?

— Верно, — кивнул Алексей Васильевич. — Есть.

— И в данном случае, то, что эти интуристовские номера расположены не в центре, и считаются менее престижными, чем «Россия», «Метрополь» и «Националь», является их плюсом. Раз в «Измайлове» селятся иностранцы «второго сорта», которым либо не по карману места в самых престижных гостиницах, либо им отказали в «брони» на номер, из-за более престижных гостей — значит, и надзор там не такой дотошный, как в центральных гостиницах. Ведь в первую очередь наших интересуют «акулы капитализма», а всякой там мелочи пузатой — пенсионерам, там, или коммунистам из западных стран, или, вообще, всяким «венграм, чехам и полякам» — можно дать и посвободней разгуливать. Для человека, который приехал провернуть свои делишки — то, что надо.

— Логично, — согласился Алексей Васильевич. — А машина?

— Разные варианты. Можно было и попросту такси словить. В некотором смысле, даже лучше, если таксиста потом найдут…

До этого момента ребята слушали абсолютно непонятный для них разговор, растерянно вертя головами, но тут вмешалась Даша.

— Погодите! Вы говорите про ту машину, на которой… на которой мог уехать папа?

— Совершенно верно, — сказал Седой.

— Так это же проще простого! Машина должна была оставаться неподалеку от нашего дома. Во дворе никаких посторонних машин не было — значит, машина стояла на улице, где-то возле тротуара. И, если папа уехал в то время, когда мы вошли в квартиру, то, выходит, в то время, когда я моталась к метро и от метро и когда ребята входили в наш двор, машина ждала, и мы должны были её видеть. Просто, естественно, не обратили внимания — мало ли какая машина стоит у тротуара. Но если мы напряжем память — мы вполне можем её вспомнить.

— Точно! — сказал Юрка. — И мне сейчас смутно припоминается, что мимо какой-то машины мы прошли, перед самым заездом во двор. Но вот как её вспомнить поточней и поконкретней?

— И объясните нам все-таки, что за дела с этими парками? — сказала Оса. — То есть, мы понимаем, вы считаете, что папа и люди, которые за ним пришли, поехали в один из московских парков. Но почему вы так решили? Что они хотят сделать? О чем вы догадались?

— Слишком много вопросов разом, — увильнул от ответа Алексей Васильевич. — Давайте все-таки вернемся к машине. Улица у вас пустая, с тихим движением, личного транспорта у жильцов окрестных домов не так много, поэтому всякая стоящая на улице, под окнами, машина должна бросаться в глаза. Тем более, если стояла она недалеко от въезда во двор, и вы огибали её по пути… Ну?

— Я согласен, какая-то машина была, — сказал Ленька. — Нормальная такая машина, ничем не выделяющаяся, иначе бы мы её запомнили. Я даже не возьмусь сейчас сказать, «москвич» это был или «жигули».

— Какая-то своя примета у неё все же была, — вмешался Димка. — Что-то, кажется, мелькнуло у меня в глазах… Но вот что именно?

— Боюсь, мы ничего из этого не выжмем, — сказал Седой. — Давайте вернемся к паркам. Что вы думаете?..

— Я полностью с тобой согласен, — сказал Алексей Васильевич. — Я тоже считаю, что это Измайлово. И я уже… И там уже должна идти проверка. И в лесопарке, и в гостиничном комплексе. А тебя, парень, я все больше начинаю уважать. Только не слишком зарывайся!

— Да разве ж я зарываюсь, — развел руками Седой. — Это на нас всякие события прыгают, а мы только уворачиваться успеваем.

— Вы хотите сказать, они повезли папу в Измайлово? — спросила Даша. И милиция его теперь там ищет?

— Не только милиция, — хмыкнул Алексей Васильевич.

— Послушайте, хватит нас мучить!.. — Даша чуть не топнула ногой, но сдержалась, закусив губу. Да, характер у неё был горячий — взрывной и прямой. — Объясните, наконец, что происходит! Ведь это — мой папа! А от ваших недомолвок я ещё больше волнуюсь, просто места себе не нахожу!

— Вот волноваться незачем, — сказал Алексей Васильевич. — Я здесь, да и твои друзья, как выясняется, не промах. Маховик запущен, и вызволят Николая, вызволят, ничего с ним не произойдет. Вот только… — он поглядел на часы. — До какого времени ты собиралась быть в Парке Культуры?

— Часов до четырех, — ответила Даша. — А может, и до пяти. Я сказала, что перекушу там, в кафе.

— А сейчас — половина четвертого. Твой папа должен или вот-вот вернуться, или позвонить, чтобы ты не волновалась…

— Вы думаете, он может спокойно вернуться? — оживилась Даша.

— Может, может… — ответил Алексей Васильевич. — Если, конечно, не… Что ты опять приник к карте? — спросил он у Седого.

— Продолжаю думать, — ответил тот.

— Да не паникуй ты! — вполголоса сказал Димка Даше. — В общем, понятно достаточно. Сейчас обшарят весь район Измайловского парка, и гостиничный комплекс тоже, и сцапают этих диверсантов-похитителей или у них в номере, или на свежем воздухе…

— Ага! — весело хмыкнул Ленька. — Сграбастают, как этого шпиона в песенке Высоцкого про «Жил в гостинице „Советской“ Несоветский человек»!

Седой вздрогнул и поднял голову.

— Что ты сказал?..

— Я?.. — Ленька растерялся и немного смутился. — Высоцкого вспомнил, для поднятия настроения. А что?..

— Нет, ничего. Пропой-ка ещё раз.

Удивленный Ленька пропел:

Опасаясь контрразведки,

Избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом

«Мистер Джон Ланкастер Пек»,

Вечно в кожаных перчатках,

Чтоб не делать отпечатков,

Жил в гостинице «Советской»

Несоветский человек!..

— Точно! — Седой опять склонился над картой. — Ведь гостиница «Советская» — это…

— Ленинградский проспект, неподалеку от метро «Динамо», — подсказал Алексей Васильевич.

— Вот именно! И у нас получается… да, все получается! — Седой отчеркнул пальцем какое-то место на карте.

— Что с тобой? — Алексей Васильевич даже приподнялся со стула. — С чего ты взял, что гостиница «Советская»…

— Да не в ней дело! — отозвался Седой. — Но попадание все равно в десяточку! Умереть, Высоцкий уже второй раз за сегодняшний день разгадку подсказывает! Высоцкого слушать надо! А тебе, Ленька… просто не знаю, какой приз тебе полагается! Эх, не мог чуть раньше эту песенку вспомнить ведь по делу она!..

— Парень, ты не заигрался? — спросил Алексей Васильевич.

— Нет! — ответил Седой. — Спорить готов, что в Измайлове ничего не найдут!..

Ребята могли только взирать на все это, отвесив челюсти — их головы окончательно пошли кругом.

— Спорить не будем, — сказал Алексей Васильевич. — А вот на чем ты основываешь свои выводы — я очень хочу услышать.

Седой поглядел на ребят.

— Я расскажу… По пути, когда мы будем вдвоем.

— Как это вдвоем?! — чуть не в один голос завозмущались Даша и «Три Ботфорта». — Вы что, нас бросите?

— Нет, — сказал Седой. — Это, понимаете, стратегическая необходимость. Кто-то должен остаться дома и отвечать на звонки. И это, кстати, огромное доверие — ведь те, кто будут перезванивать Алексею Васильевичу, вполне могут передавать для него секретные сведения. При этом вы ни в коем случае не должны говорить, куда мы поехали. Если станут спрашивать, отвечайте, что, кажется, мы поехали в Измайлово, потому что про Измайлово много говорили — что именно, вы не очень поняли.

— А на самом деле вы поедете к гостинице «Советской»? — догадался Юрка.

— Да, — кивнул Седой. — В тот район.

— Но почему мы… — начала Даша.

— Потому что вы должны помочь нам всех опередить! Поймите, оруженосец должен быть при своем рыцаре, и остальным там делать нечего.

— Совершенно верно, — Алексей Васильевич встал и подбросил на ладони ключи от машины. — Остальным там делать нечего… даже этому всезнайке, он похлопал Седого по плечу. — Но, раз он уверен, что догадался о чем-то, чего не понимают все другие, и раскалываться не хочет, то придется мне его терпеть. Поехали!

— Держитесь, ребята, — сказал Седой, выходя из квартиры вслед за Алексеем Васильевичем. — И поймите, что вас не задвигают. От вас теперь зависит очень многое!

— Ну да, не задвигают! — скривился Димка, когда дверь за Седым и Алексеем Васильевичем закрылась. — Как раз и задвинули, как маленьких! Вот вам «важное задание», чтобы вы не плакали, а мы настоящими взрослыми делами займемся, и вы больше не суйтесь! Это нечестно!

— Разумеется, нечестно! — сказала Даша. — И хоть бы объяснили толком, на что они так намекают и о чем говорят с таким заговорщицким видом, будто они самые умные… В конце концов, повторяю, это мой папа в беде, и я имею право знать… Вот что! Мы поедем за ними!

— Как? — изумились друзья.

— На «опеле». Пошли, живо!

Она сняла с крючка, прибитого к боковой стенке вешалки, ключи от «опеля» и решительно распахнула дверь квартиры.

— Погоди! — попробовал урезонить её Ленька. — Во-первых, как мы поведем машину…

— Я умею! Папа чуть-чуть учил меня, на пустых дорогах за городом. Однажды я проехала целых двести метров!..

— Но Москва — это не пустая дорога… — попробовал возразить Юрка.

— Я справлюсь! Выходите, я лифт вызываю!

— А если мы попробуем тебя удержать? — сказал Димка.

— Тогда вам придется со мной драться! А если вы струсите — я поеду одна, и буду считать вас предателями!

Этого друзья вынести не могли. Они вышли из квартиры вслед за Дашей, дали ей запереть дверь, загрузились в лифт.

— Все равно мы далеко не уедем, — сказал Ленька, пока лифт шел на первый этаж. — Нас отстановит первый же гаишник, увидев девчонку-школьницу за рулем. А если мы попробуем удрать от гаишника, будет ещё хуже.

— Это пусть тебя не беспокоит! — парировала Даша.

Юрка покачал головой.

— Прав был Седой: ты бы не подружилась с нами с пол-оборота, если бы не была такая же психованная, как и мы, а то и ещё похлеще. Точно говорю, прав он был, как всегда!

— Интересно, а что у него за идея насчет гостиницы «Советская»? вопросил Димка. — Даже твой дядя Алеша успел поверить, что Седой не ошибается, поэтому и согласился поехать туда — но и он не словил, куда клонит Седой.

Они уже были около машины, и Даша отпирала дверцу.

— Забирайтесь, — кивнула она. — И киньте мне вон ту подушку с заднего сидения.

Открыв «бардачок», она надела темные очки своего отца, потом распустила волосы. С подложенной на сидение водителя подушкой она стала казаться намного выше, а очки и волосы, во «взрослой» манере рассыпавшиеся по плечам, дополняли иллюзию, будто за рулем — вполне совершеннолетняя девушка. Такая, которой родители уже вполне могут доверить семейную машину для небольшой поездки.

— Теперь вопрос, куда нам ехать, чтобы их не упустить, — сказала Даша. — Прямо к гостинице?

— Нет, — ответил Ленька, смирившийся с неизбежным, и сам понемногу начинавший увлекаться идеей преследования. — Седой сказал, что гостиница, по большому счету, ни при чем. Они толковали о парках. Есть какой-нибудь парк возле этой гостиницы?

Даша взяла в руки справочник автомобильных дорог и развязок Москвы, стала его листать.

— Есть, — сообщила она. — Большой парк вокруг стадиона «Динамо», до самого ипподрома.

— Ипподрома?.. — вдруг переспросил Димка. — Ой!

— Что с тобой? — удивились его друзья.

— Я вспомнил, что меня привлекло в той машине, мимо которой мы проходили… Ну, в той, которая вполне могла быть машиной похитителей! Там, за лобовым стеклом, висела подвеска — фигурка скаковой лошади с жокеем!

— Точно! — Юрка тоже завелся. — Теперь и я припоминаю! Выходит, когда Ленька помянул «Советскую», Седой решил поглядеть, нет ли рядом с ней чего подходящего — из уважения к Высоцкому решил, да? — и, увидев на карте ипподром, понял: вот оно, то самое, а никакое не Измайлово!

— Но почему он это понял? — вопросил Ленька. — Почему он сделал вывод, что искать Дашиного отца надо возле ипподрома? Словно все факты, которые прежде не укладывались вместе, сложились у него в полную картинку, и на этой картинке оказалось написанным большими буквами: «ИППОДРОМ»! Но ведь во всем, что происходило сегодня, не было ни малейшего намека на лошадей, ипподром, бега, ни на что подобное! А Седой даже обругал себя малость, что не догадался раньше — словно это давно было очевидно, просто он не мог разглядеть…

— А вот это все, — решительно сказала Даша, — мы и выясним.

Она повернула ключ зажигания, «опель» сразу завелся, заурчал ровно и деловито. На заднем сидении, таком комфортабельном и уютном, друзья затаили дыхание. Начиналось их безумное путешествие!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

НА ОТЧАЯННОМ РЫВКЕ

Машина ещё со двора не выехала, а у Даши уже руки свело от напряжения и тело закоченело. Ноги словно судорогой прихватило, и ей приходилось прилагать неимоверное усилие, чтобы удерживать педаль газа в нужном положении, а когда она, при старте, первый раз переключила скорость, у неё было впечатление, будто она каменные глыбы ворочает: рычаг почему-то поддавался совсем не так хорошо, как когда папа сидел рядом, и приходилось его дергать до боли в пальцах и в плече. В глубине души Даша уже пожалела, что влезла в эту авантюру, но отступать она не собиралась!

Первый поворот — мимо клумбы в центре двора и вокруг угла дома — она миновала вполне благополучно. Оставался ещё один поворот, и машина выскочит к выезду на улицу, а там надо будет остановиться и оглядеться. Даша решила, что вырулит на улицу только тогда, когда вокруг не будет видно ни одной машины, ведь неизвестно, сколько времени ей понадобится, чтобы выехать на нужную полосу. А дальше пойдет легче! На первых двух-трех улицах, где машин почти нет, она освоится, потом, когда количество машин начнет возрастать, она уже будет чувствовать себя более уверенно и на оживленную трассу выедет опытным водителем.

— Как там по карте, куда нам двигаться? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно непринужденней.

— Едем по нашей стороне Яузы до парка, перед парком — на мост и на улицу Радио, — сообщил Юрка, разглядывая карту, — через улицы Радио и Казакова, на Садовое кольцо, а с кольца — на улицу Горького, по которой и чешем прямо и прямо, она переходит в Ленинградский проспект… А там надо будет разбираться, как лучше подъехать к Беговой улице и к ипподрому… Дорога выходит не такой дальней.

— Поняла!.. — Даша крутанула руль, и «опель» довольно послушно вписался в поворот. — Теперь немного переждем, — она, как и собиралась, затормозила перед самым выездом на улицу. — Смотрите внимательно. Если с какой-то стороны появится машина, скажите мне.

— Вроде, все чисто, — сказал Димка, оглядываясь. — Слушай, может ты меня за руль пустишь — я с техникой в ладах?

— А ты когда-нибудь водил машину? — у Даши зубы были стиснуты от напряжения.

— Нет, никогда. Но, говорю тебе, я мигом освоюсь…

— Освоишься, как же! Ты не представляешь, что это такое. Чуть руль не так тронешь — и машина уже вихляется как… как щепка в луже. Внимание, выезжаю!

— А сигнальным огнем разве не надо мигать? — спросил Юрка.

— Надо, конечно, — Даша поискала на панели управления и включила сигнал поворота налево. — Напомните мне, чтобы я не забыла его выключить. Значит, газ, сцепление…

И она выехала на дорогу. Ширины проезжей части ей не хватило, чтобы повернуть в нужную сторону, машина задела колесом тротуар с противоположной стороны улицы, и ребят сильно тряхнуло. Даша отчаянно вцепилась в руль, чтобы машину не занесло — и кое-как справилась. Но при этом она отпустила педаль газа, и «опель», дернувшись, заглох.

— Ничего! — сказала Даша, возясь с зажиганием. — Сейчас опять заведемся.

На этот раз «опель» зафырчал несколько укоризненно, будто делал выговор за не слишком деликатное обращение с ним, но все же зафырчал и медленно поехал вдоль улицы.

— На такой скорости мы десять лет будем ехать, — сказал Димка. — И уж точно всех упустим.

— А если мы поедем быстрее, я могу не справиться с управлением, возразила Даша.

— Тогда и затеваться было нечего, — проворчал Димка.

Даша закусила губу — на этот раз не от напряжения, а от злости — и, переключив скорость, нажала на газ. Черепаший ход автомобиля вдруг сменился почти космическим — во всяком случае, так показалось ребятам, хотя скорость, на самом деле, была совсем не с сумасшедшей. Но в данной ситуации и от шестидесяти километров в час возникало ощущение, будто летишь на скорости больше ста.

— Тормози! — заорал вдруг Ленька. — Тормози!

Даша так резко дала по тормозам, что весь автомобиль сотрясло, и, если б не отличные рессоры и мягкие пружинистые сидения, всех ребят подшвырнуло бы головами в потолок.

— Что с тобой? — спросила разъяренная Даша, когда автомобиль затих у края тротуара. — Перепугался?

— Нет, вовсе нет! — ответил Ленька. — Во-первых… — он осекся. — А во-вторых, оглянись.

Даша оглянулась. В её двор въезжали две черные «волги» с особыми стеклами: из тех, что снаружи кажутся непрозрачными, темными и слегка переливчатыми, а изнутри машины сквозь них отлично все видно.

— Это к вам, точно! — сказал Ленька.

— Ой!.. — Даша распахнула дверцу. — Может, это папу привезли?

Она хотела выскочить и бежать, забыв обо всем, но Юрка, перегнувшись через спинку сидения, успел схватить её за руку.

— Постой! Во-первых, машину нельзя бросать не запертой. Во-вторых, мы не знаем, кто они и зачем приехали.

— Ой!.. — опять вырвалось у Даши. И это «ой!» прозвучало с другой интонацией. — И правда… Ребята, а если у нас обыск хотят провести, из-за визита этого несчастного «профессора Плейшнера» — чтобы проверить, не продает ли папа государственные секреты иностранцам? Ведь если у нас израильский орден найдут, то…

Что «то» — всем ребятам было понятно. Юрка распахнул дверцу машины со своей стороны.

— С этим только я справлюсь! Где у вас можно подняться на крышу — или на чердак?

— Если чердаки заперты, то только по пожарной лестнице, вон там, за углом, который смотрит на Андроников монастырь… Да что ты…

Но Юрка уже сорвался с места и побежал во всю прыть.

— Ребята! — Даша повернулась к Леньке и Димке, вылезавшим из машины. Что он задумал?

— По-моему, ясно, — сказал Ленька. — Он хочет через крышу спуститься в открытое окно кухни, забрать орден и тем же путем удрать… если успеет.

— Да он что!.. — Даша побледнела. — Он ведь или сорвется, или… Или будет ещё хуже!

— Не сорвется! — заверил Димка. — Он и правда классный гимнаст. Ну, ты видела, а что он способен.

— Пойдем лучше во двор, — сказал Ленька. — Есть у вас такое местечко, чтобы мы могли все видеть, а нас не заметили?

— Трудно сказать, — ответила Даша. — Можно было бы на крышу пристройки забраться, но это надо пролезать со стороны типографии, в обход всего двора. Пока мы будем делать крюк — упустим самое важное и интересное. Наверно, лучше всего — просто подсматривать от угла дома.

— Тогда пошли! — сказал Димка.

Даша заперла «опель», и друзья потопали назад.

А Юрка тем временем домчался до пожарной лестницы и примерился. Лестница начиналась метрах в двух от земли — скорей всего, первый пролет убрали, чтобы дети на ней не хулиганили, ведь так и сорваться недолго. Юрка подпрыгнул, вложив в этот прыжок всю силу и все умение, тщательно следя за тем, чтобы работали «правильные» мускулы. Вот когда он должен использовать всю свою выучку!

Он зацепился за самую нижнюю ступеньку и где-то секунду висел, болтая ногами, стараясь сосредоточиться перед тем, как подтянуться, «ощутить свою точку силы и избавиться от всего лишнего», как иногда говорил его тренер. Юрка отлично понимал, что значит эта фраза: надо ощутить себя легким-легким, настолько забыть обо всем, чтобы собственное тело, тянущее к земле, не мешало, а, наоборот, помогало, став послушным инструментом, на котором можно брать самые сложные «гимнастические аккорды». И тогда где-то в глубине живота возникает сгусток энергии, и растекается по мускулам, по всему телу, и мускулы сами начинают делать все, что надо…

Юрка подтянулся — и оказался на лестнице. Дальше все просто, главное, чтобы не заметили. Но окна, выходившие на пожарную лестницу, были не окнами квартир, а окнами давно заколоченного черного хода, и выглянуть из них никто не мог. Со стороны улицы Юрку заслоняли высокие тополя, а с другой стороны — холм Андроникова монастыря, увенчанный мощными стенами и башнями. Разве что, какой-нибудь турист заметит, гуляющий по стене (Юрка не помнил, открыт сейчас туристам доступ на стены или нет), но у туристов свои интересы. Мальчик, лазающий по пожарной лестнице, им будет до лампочки, шум поднимать они не станут.

И Юрка стал быстро подниматься, думая о том, что на крыше-то он окажется на виду! Ладно, решил он, главное — до крыши добраться, а там видно будет!

И вот он ухватился за край крыши, вылез на нее. Крыша была не очень крутой, и Юрка довольно легко достиг её конька. Там, ухватившись за вентиляционную трубу, он через конек выглянул во двор.

Две «волги» стояли рядом с «опелем», возле них разговаривали какие-то мужики. Кажется, вверх никто из них не смотрел. Юрка поглядел в сторону улицы, на которую смотрело окно кухни. Улица была пустынной, пешеходов не видно, и, вроде, никто не дежурит, внимательно наблюдая за окнами квартиры Даши и её отца. И Юрка стал аккуратно спускаться.

Спускаться оказалось намного страшнее, чем подниматься. У Юрки сердце екнуло, когда он представил, как можно оскользнуться на металлической крыше и понестись, на «пятой точке», вперед, набирая скорость как на детской горке… По краю крыши было сделано сварное решетчатое ограждение высотой сантиметров сорок-пятьдесят — видимо, для подстраховки дворников, счищающих зимой снег и сбивающих нарастающие под карнизом крыши сосульки — но Юрка сомневался, что это ограждение его остановит, если он разовьет достаточно приличную скорость. И потом, дворники работают со страховочным тросом, а у Юрки никакого страховочного троса не было!

Да, это было похуже, чем крутить сальто над бездной. Утром Юркой двигала мальчишечья удаль, да и ощущения высоты почему-то не было. А сейчас это ощущение взяло и появилось — и очень неприятным оно было, из тех ощущений, когда сосет под ложечкой…

Справившись со своим страхом, Юрка двинулся дальше.

Его друзья следили за его передвижениями: они специально задержались на улице, чтобы поглядеть, как Юрка справится. Они видели, как сперва появилась над коньком крыши Юркина голова, как потом Юрка перебрался через конек, стал осторожно спускаться…

— Только бы его не заметили… — бормотала Даша. — Только бы его не заметили!..

Юрка ухватился за выступ крыши, под которым находилось слуховое окно, и, придерживаясь, спустился к самому краю. Дальше предстояло самое сложное: надо было повиснуть на руках и соскочить на подоконник кухни. Причем сделать это надо было очень быстро: секунда промедления — и любой случайный пешеход очень издалека заметит Юрку — и уж тут, конечно, шухер будет такой, что все сбегутся!

Юрка внутренне собрался и перекинув одну ногу через заграждение, взялся за край крыши. Потом он сам не мог толком воспроизвести в памяти эти мгновения. Раз! — и он, с переворотом, повисает над бездной. Два! — он в воздухе и слегка раскачивается, чтобы попасть точно на подоконник. Кажется, в этот момент ему показалось, что металл желоба предательски скрипнул и стал проседать, но он в этом не был уверен… Три! — разжав руки, он летит, он касается ногами подоконника, и, сгруппировавшись, с наклоном вперед, скатывается на пол кухни.

Потом Юрка говорил, что у него было такое ощущение, будто эта секунда ему всю жизнь как бритвой пополам перерезала: все, что было до прыжка, оказалось вдруг бесконечно далеким, будто оставленным в иной, несуществующей жизни, а с мига приземления и дальше началась другая жизнь, в которой все стало совершенно иным: и солнечный свет, и звуки, и запахи, и зелень листвы, и выцветшие московские кварталы… С тех пор, говорил Юрка много лет спустя, у него постоянно сохраняется внутреннее ощущение, будто он парит над жизнью, не касаясь земли — и не может разбиться. Ощущение, будто вся жизнь — это полет в неведомое, с благополучным приземлением в конце, на уютной прогретой солнцем кухне, где шкаф и стол золотистого дерева и где держится, на удивление долго, с самого утра, тонкий, еле различимый аромат кофе и свежего хлеба.

Но тогда ему было не до подобных размышлений. Убедившись, что он в полном порядке — ни обо что не стукнулся, ни обо что не поцарапался, ногу не подвернул — он выпрямился и направился в кабинет.

И — замер, услышав звонок в дверь.

Потом — ещё звонок.

Юрка на цыпочках вышел в коридор. Он соображал, что делать. В крайнем случае, если дверь вскроют, он скажет, что он — приятель Даши, а дверь открывать боялся, в отстутствие хозяев…

Звонили долго и настойчиво. Потом Юрка услышал голос:

— Да нет никого! Надо слесаря из ЖЭК вызывать. И местного участкового позови, все будем оформлять по правилам…

Значит, сообразил Юрка, они действительно приехали обыскивать квартиру. При этом, у них и ордер есть — раз они хотят все сделать в открытую, по закону. Что ж, пока они будут ходить за слесарем, пока то да се… Он получает порядочный выигрыш во времени.

Он прокрался к шкафу с инструментами, из которого Даша доставала кусок проволоки, нашел этот кусок, аккуратно убранный на место и согнутый под тем углом, под которым его согнул Седой, и прошел в кабинет. Там, встав на колени перед ящиком, он стал возиться с замком.

Увы, взломщиком Юрка был намного худшим, чем гимнастом! Время шло, а замок не поддавался. Несколько раз в нем что-то обнадеживающе щелкало, когда Юрка поворачивал проволоку, но надежда оказывалась ложной, а радость — преждевременной.

Юрка начал впадать в панику. Он не знал, сколько времени возится с замком, но ему казалось, что безумно долго. Вот-вот явится слесарь, вскроет дверь — и окажется, что весь Юркин риск, все его усилия и весь его отчаянный путь совершенно понапрасну!..

И тут ему пришла в голову мысль: а обязательно ли выдвигать ящик, чтобы добраться до тайника? Может, удастся к тайнику удастся подлезть снизу или с задней стороны стола.

Юрка влез под стол, между двумя его могучими тумбами, и посмотрел снизу вверх.

Вот днище ящика, покоится на ведущих планках, как на двух рельсах. Вот днище ящика кончается. А вот, между днищем и задней стенкой стола какая-то планка, сантиметров в пять шириной…

Юрка попробовал подковырнуть эту планку. Сперва ничего не получалось, и он покрепче уперся в середину планки кулаком, чтобы уравновесить свое тело и чтобы удобнее было вгонять проволоку в щель между планкой и тумбой.

И, едва он уперся, в планке что-то щелкнуло, она повернулась, и на руку Юрке съехали две коробочки с орденами!

Юрка не мог поверить своему счастью — но смаковать успех было некогда. Быстро открыв обе коробочки, чтобы убедиться, что он заберет нужную и не перепутает, он убрал в карман коробочку с израильским орденом, коробочку со звездой Героя положил на место, нажал на планку — и она, тихо щелкнув, приняла прежнее положение.

Юрка вылез из-под стола и облегченно перевел дух. Теперь надо было придумать, как выбраться из квартиры. Он сомневался, что у него получится проделать обратный путь через окно. На всякий случай, он вернулся на кухню, осторожно выглянул.

На углу улицы маячил какой-то человек. Случайный прохожий или наблюдатель? В любом случае, рисковать не стоит. К тому же, Юрке придется на миг зависнуть в воздухе, оторвавшись от подоконника, чтобы подтянуться и вылезти на крышу. А висеть на непрочном желобе — это нет!.. Юрка почувствовал, что исчерпал свой запас храбрости — по крайней мере, на сегодня.

Может, выйти через дверь? И спуститься вниз, как ни в чем не бывало? Кто догадается, из какой квартиры он вышел?

Юрка сделал шаг по направлению к входной двери, но тут подумал: а вдруг за дверью оставили кого-то сторожить? То-то он нарвется!

Но ведь выбраться как-то надо!

К своему ужасу, Юрка услышал голоса за дверью.

— Этот, что ли, замок? С-час, сделаем!

Все ясно — привели слесаря.

И тут Юрка подумал про черный ход. Да, он заколочен, и с улицы на него не войдешь. Но ведь через «черные» двери квартир на него можно попасть, разве нет? А окна черного хода как раз выводят на пожарную лестницу…

Юрка метнулся туда, где должна быть дверь черного хода. Да, вот она, аккуратно замаскированная красивой занавеской. К счастью, на ней оказался замок-защелка: то есть, если Юрка выйдет и захлопнет дверь за собой, замок запрется автоматически!

Не долго думая, Юрка открыл дверь, выскользнул на черный ход и захлопнул дверь за собой — в последний момент, как ему показалось! Вроде бы, главную входную дверь вскрыли, и голоса зазвучали намного четче и явственней…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ

На черной лестнице, Юрка сразу обо что-то споткнулся и чуть не загремел на дюжину ступенек вниз. Он остановился, чтобы перевести дух и внутренне собраться. Минуты через две-три его глаза привыкли к темноте и он разглядел, что лестница захламлена до ужаса, до умопомрачения: детские коляски, санки, лыжи, старые подвесные шкафы и разъемные буфеты, сундуки… чего здесь только не было! Видимо, сюда выставляли вещи, места квартире которым не находится, но которые ещё нужны либо могут когда-нибудь пригодиться. Поскольку со стороны улицы входа не было, и никто посторонний не мог сюда проникнуть и что-нибудь украсть, общая кладовка получалась просто замечательная.

Юрка стал осторожно пробираться в этом лабиринте и в конце концов добрался до верхнего окна, узкого и длинного. Дальше все было просто: открыть окно, выбраться на пожарную лестницу, затворить окно за собой и спуститься вниз для Юрки трудностей не составило.

Он спрыгнул на землю и побежал искать друзей. Они ждали его на улице, у въезда во двор. Увидев его, они отчаянно замахали ем руками.

— Слава Богу! — сказала Даша. — А то мы невесть что вообразили!.. Трое из этих, что приехали, поднимались наверх, потом двое из них спустились, вернулись вместе с участковым и нашим слесарем… Мы решили, что ты попался, и что они позвали участкового, чтобы тебя «оформить». А слесарь им нужен, чтобы открыть дверь на чердак.

— Вовсе нет! — сказал Юрка. — Если хотите знать, они приехали с ордером на обыск. Участковый и слесарь им нужны, чтобы по закону вскрыть дверь вашей квартиры. Они, наверно, и понятых пригласят.

— Что-о? — у его друзей округлились глаза.

— Вот то! — ответил Юрка. — Но не волнуйтесь, я все успел. Эта штуковина, — он похлопал себя по карману, — вот здесь. Пусть теперь ищут, сколько хотят!

— Ты думаешь, они приехали из-за этого ордена? — нахмурилась Даша.

— Из-за чего же еще? Твой отец — кадровый разведчик и, если возникает хоть какой-то сомнительный момент, им надо все проверить. Встречи с ним искал «профессор Плейшнер», о котором точно можно сказать, что он как-то связан с Израилем. Значит, надо проверить, нет ли в вашей квартире других свидетельств контактов твоего отца с Израилем. Таких доказательств его измены, за которые его можно арестовывать. Я так понимаю.

— Да, скорей всего, так, — согласилась Даша. — И если б нашли этот орден, то никто бы не поверил, что отец не изменник.

— Угу, — мрачно кивнул Ленька, — ведь любые связи с Израилем уголовно наказуемы, верно? Тем более, для таких людей, как твой отец…

— Но как хорошо, ребята, что мы решили ехать на машине! — сказала Даша. Она была из тех людей, которые и в плохом быстро начинают видеть хорошее; потрясенная первым известием об обыске, она теперь пришла в себя. В конце концов, то, из-за чего обыск был страшен, теперь не находится в квартире! — Хоть и недалеко мы уехали, но ведь если бы мы оставались в квартире, нас бы с этим ордером на обыск накрыли как цыплят. И ничего спрятать мы уже не успели бы.

— Да, все получилось к лучшему, — согласился Димка. — И ещё Юрка… Ты знаешь, — повернулся он к Юрке, — когда ты болтался в воздухе, ещё не спрыгнув на подоконник, я думал, что умру от страха. А тебе каково было, представляю!

— Да ладно, чего там… — Юрка несколько смущенно махнул рукой. Давайте лучше решать, что делать дальше.

— По-моему, ясно, что делать, — сказал Ленька. — Надо ждать здесь, время от времени заглядывая во двор. И ждать, кто появится первым, Дашин отец или Седой с Алексеем Васильевичем, а там уж всем вместе решать, что делать. Кстати, насчет Седого. Я…

И опять он не сумел договорить, а ему так хотелось поделиться с друзьями! Сколько он ломал голову над тем, какую вторую песню Высоцкого про ордена имел в виду Седой! Его осенило в машине, когда Даша прибавила скорость. Но тут появились эти две черные «волги», и все внимание сосредоточилось на них. А теперь…

А теперь Даша с воплем бросилась туда, где стоял «опель». На противоположной стороне дороги остановилась серая «победа», и люди, вылезшие из «победы», с изумлением этот «опель» рассматривали. Людей было трое: Седой, Алексей Васильевич — и Дашин отец!..

— Папа! — кричала Даша. — Папа!

Она прямо-таки врезалась в отца и обхватила его руками.

— Ну… ну… — отец поглаживал её по голове. — Что за фокусы? Почему машина здесь стоит?

— Мы… я хотела догнать их, чтобы тоже… за тобой… Но не это главное. У нас во дворе — две «волги» и полным-полно людей. Они приехали с ордером на обыск нашей квартиры!

— С ордером на обыск? — отец нахмурился. — Откуда вы знаете?

— Юрка слышал! — она кивнула на трех друзей, тем временем тоже подошедших поближе.

— Гм… — её отец, похоже, чуть напрягся. — Я думал, они пожалуют попозже.

— Ох, Николай! — вздохнул Алексей Васильевич. — Допрыгался, все-таки!

— Чему быть, того не миновать, — спокойно ответил Дашин отец. Пойдем.

Он открыл дверцу машины и вытащил из «победы» длинный брезентовый чехол, в котором было что-то тяжелое.

— Это Старбус? — не выдержал Димка.

— Он самый, — подтвердил Дашин отец. — Надеюсь… Впрочем, ладно. Пошли.

Он был спокоен, очень спокоен — спокоен особым спокойствием человека, который ожидает крупных неприятностей и не боится их, потому что в его жизни случалось всякое, и характер закалился во многих передрягах.

— Папа, можно тебя на секунду? — Даша потянула его за рукав, отводя в сторонку.

— Да? — её отец покорно последовал за ней.

Она заставила его чуть пригнуться и горячо зашептала ему в самое ухо:

— Израильский орден не в квартире… Он у нас!

Отец изумленно поглядел на неё — и ничего не сказал, только головой мотнул.

Седой вопрошающе поглядел на ребят, а Юрка хлопнул себя по карману и показал поднятый кверху большой палец. Седой улыбнулся — значит, понял.

— Да что за тайны мадридского двора вокруг меня? — шутливо возмутился Алексей Васильевич. — Тут дела серьезней некуда, а вы…

— Все в порядке, Алексей, — ответил ему Дашин отец. — Пошли.

— А с машинами как же?..

— Ну, давайте последние сто метров на машинах проедем, в чем дело? У кого ключи от «опеля»?

— У меня, — сказала Даша, вынимая их из кармана. — Вот они.

И, в итоге, во двор Дашиного дома наши герои въехали на двух машинах, остановившихся возле черных «волг».

— Николай Петрович? — обратился к Дашиному отцу человек средних лет, когда Дашин отец выбрался из «опеля», неся в левой руке ружье в чехле.

— Он самый… — кивнул Дашин отец. — А вы, значит… — он вгляделся. Ба! Валентин Сергеевич!..

— Для вас — Валя, — ответил тот. — И то, что послали меня, а не кого-нибудь другого — это, вы понимаете, как обозначение, что к вам все то же доверие сохраняется… Но… Понимаете, тут такое дело…

— Понимаю, — спокойно кивнул Дашин отец. — Не волнуйтесь. Я сумею все объяснить.

— Надеюсь… а вас целая толпа сопровождает!

— Алексей, старый друг, кинулся разыскивать. И Даша своих друзей к моим поискам привлекла. Видите, какому количеству народа я дорог?

— Вижу. А это… — Валентин Сергеевич с сомнением указал на чехол.

— Да, — сказал Дашин отец, передавая ему ружье. — Можно сказать, орудие преступления. Только вы поаккуратней с ним, это один из лучших Старбусов, сохранившихся в мире.

— Да уж, представляю, какая ценность! — откликнулся Валентин Сергеевич.

А ребята с изумлением переглянулись. «Орудие преступления»? Какого преступления?

Что касается Алексея Васильевича и Седого, то они были мрачноваты и сдержаны.

— Поднимемся в квартиру? — сам предложил Дашин отец. — Там уже идет обыск? Или ещё нет?

— К сожалению… — развел руками Валентин Сергеевич. — В этих обстоятельствах вы не могли ждать, появитесь вы или нет.

— Это нормально, — ответил Дашин отец, направляясь к подъезду.

Ребята дернулись было вслед за ним, но Валентин Сергеевич их остановил.

— Посторонним нельзя. Погуляйте здесь.

— Но я-то не посторонняя! — возмутилась Даша.

— Тебе тоже лучше не присутствовать, — Валентин Сергеевич был вежлив, но тверд. — Пройти может только Алексей Васильевич.

— Погуляйте, ребята! — поддержал его Алексей Васильевич. — Я вас позову.

— Но я… — завелась Даша.

— Нельзя так нельзя, — это Седой заговорил. — Пойдем, прошвырнемся.

— Но неужели ты не понимаешь… — заспорила Даша.

— Я-то понимаю, — сказал Седой. — И вам объясню. Пошли.

Он произнес это таким тоном, что ослушаться его было невозможно. И ребята последовали за ним, оглянувшись на исчезающего в подъезде Дашиного отца. Даша почувствовала, что у неё подступает комок к горлу. Она всхлипнула — и сжала кулаки, чтобы не разреветься. У неё возникло глупое ощущение, что она видит отца в последний раз.

Пока они шли со двора и по улице, по направлению к парку, она успела немного прийти в себя.

— Давайте здесь остановимся, — Седой, не доходя до офицерского парка, свернул в предшествовавший ему небольшой парк при усадьбе.

— Так в чем обвиняют моего отца? — спросила Даша.

— В убийстве, — ответил Седой. — Да не трясись ты так!.. — резко бросил он, когда Даша поднесла ладонь ко рту, а только-только усмиренные слезы опять появились в её глазах. — Ничего ему не будет. Это была необходимая самооборона, строго необходимая, ради спасения жизни… — он обвел всех взглядом. — Так с чего начинать объяснения?

— С самого главного! — выпалил Юрка.

— С самого главного так с самого главного. Мы подобрали твоего отца, Даша, неподалеку от Беговой аллеи. От него мы узнали, что ему удалось вырваться, убив одного из своих похитителей. Во всяком случае, он считал, что один из похитителей убит…

— Из Старбуса? — спросила Даша.

— Да, из Старбуса. Он указал место, где произошла трагедия — за ипподромом, в одном из пустующих служебных помещений. Он полагал, что тело уже должны найти. По его словам, иностранец, которого он застрелил, официально въехал в Советский Союз как гражданин Венесуэлы Хорхе Родригес, но на самом деле был нацистским преступником Фридрихом Каслингом. У этого Каслинга были с твоим отцом давние счеты, и, по всей видимости, он много лет его выслеживал. Не исключено, что в Москву он приехал не в первый раз. Он не только похитил твоего отца, но и забрал Старбус — как сперва решил твой отец, польстился на его ценность. Ведь в свое время Каслинг был страстным охотником, и отлично разбирался в редких старинных ружьях. Сперва он и его сообщники — всего их было трое — катали твоего отца по Москве, соображая, где бы его прикончить. Остановили свой выбор на районе ипподрома. Там они зарядили Старбус…

— Чтобы убить отца?.. — сдавленным голосом спросила Даша.

— Да. И потребовали, чтобы он написал предсмертную записку: мол, в моей смерти прошу никого не винить. Все это время твой отец держал себя очень тихо, и они, решив, в итоге, что он совсем раздавлен и попыток сопротивления можно от него не ждать, чуть расслабились. А он, когда ему вручали бумагу и ручку для предсмертного письма, воспользовался их расслабленностью, чтобы сделать бросок, выхватить из рук одного из них уже заряженное ружье и выстрелить в Каслинга. Остальные двое кинулись наутек, а твой отец, убрав ружье в чехол, чтобы оно не «светилось», пошел к метро. Когда мы его встретили, он заявил нам, что сам позвонит в милицию, только сперва он должен добраться до дому, у него ещё есть кой-какие дела… Вот мы и поехали к вам домой. А дальше вот что произошло, как я понимаю. В результате шума, поднявшегося из-за звонка Алексея Васильевича, быстренько перешерстили данные на всех иностранцев, находящихся сейчас в Москве, и обнаружили, что один венесуэлец — довольно странный тип. Ну, может, обратили внимание, что у латиноамериканца чисто немецкий склад лица, может, ещё на что-нибудь. И тут поступает сообщение, что нашли труп этого венесуэльца, Родригеса, и что убит этот Родригес из охотничьего ружья — по всей видимости, довольно старого, если не старинного. Тут оставалось только два и два сложить — и ехать к вам на квартиру. Так они и опередили нас с твоим отцом.

— Ни один суд в мире не осудит отца за это! — заявила Даша.

— Факт, не осудит, — спокойно согласился Седой.

— Я все равно чего-то не понимаю, — сказал Юрка. — Столько странностей остаются необъясненными! То есть, «органы» про эти странности не знают, поэтому для них и такая версия сойдет, но мы-то… Нам бы хотелось узнать ответы на все вопросы.

— На какие, например?

— Что за фотографию сжег Дашин отец? Какую роль играл во всем этом «профессор Плейшнер»? Почему ты догадался, что искать надо в районе ипподрома, а не где-нибудь в другом месте, в том же Измайлове, которое все считали самым вероятным? И…

— Ну, на последний вопрос я могу ответить, — улыбнулся Седой. — Видите ли, с самого начала было ясно одно: Дашиного отца попытаются убить, инсценировав самоубийство. Иначе с чего бы забирать ружье? Где такую инсценировку можно организовать? Во-первых, в таком месте, где мало народу, и где вряд ли кто услышит выстрел, чтобы у преступников было время уйти. Во-вторых, в таком, где тело все равно обнаружат достаточно быстро. Обеим этим условиям отвечали большие парки, где можно забраться в абсолютно безлюдное место, окруженное километрами густых, заглушающих звук, деревьев, но куда, при этом, приезжает отдохнуть и погулять столько народу, что уж в течение часов двенадцати по самой дальней и глухой аллее наверняка кто-нибудь пройдет. Да, и еще, ведь много собачников в парках гуляет, и уже к вечеру какого-нибудь собачника его собака обязательно привела бы к телу… Самым подходящим парком сперва казался Измайловский. Но потом Ленька напел эту песенку Высоцкого, и я задумался. Даже не то, чтоб задумался, а решил прикинуть по карте: нет ли рядом с «Советской» подходящих мест? И когда я увидел ипподром, то… — он вдруг осекся. Впрочем, это рассказ не для сегодняшнего дня.

— Почему? — удивленно спросили ребята.

— Потому что мне придется рассказать вам больше, чем стоит, — ответил Седой. — Понимаете, я сам ещё до конца не знаю, о чем можно рассказывать, а о чем нет.

— А я знаю, какую вторую песню Высоцкого ты имел в виду! — выпалил Ленька.

— Вот как? — Седой прищурился на него. — Тогда ты сам можешь обо всем догадаться. А впрочем… Какая песенка, по-твоему?

— Про орден Насеру, — сказал Ленька. И напел:

Потеряю истинную веру

Больно мне за наш СССР:

Отберите орден у Насеру

Не подходит к ордену Насер!..

— Дальше не помню, — признался он.

— Что ж, правильно, — сказал Седой. И подолжил хрипловатым голосом «под Высоцкого»:

Можно даже крыть с трибуны матом,

Раздавать подарки вкривь и вкось,

Называть Насера нашим братом,

Но давать Героя — это брось!..

— Ну? — осведомился он. — Неужели и теперь ничего не понимаете? Ладно, тогда подождите несколько дней.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

МАЛЕНЬКИЕ БОТФОРТИКИ И БОЛЬШОЙ БОТФОРТИЩЕ

И вот прошло несколько дней. Где-то с неделю прошло. На берегу одного из подмосковных прудов сидела большая компания: «Три Ботфорта», Даша, её отец, Седой и Алексей Васильевич. «Опель» и «победа» стояли неподалеку, на полянке, которой завершалась проселочная дорога. Над походным мангалом вился дымок, Дашин отец поворачивал шампуры с шашлыком, только что поставив готовиться новую порцию. Все уже съели шампура по три.

Выбраться за город раньше они не могли по двум причинам. Во-первых, они хотели доглядеть до конца «Семнадцать мгновений весны», и если уж выезжать за город, то на целый день, не летя потом сломя голову, чтобы успеть к очередной серии. Во-вторых — и самое главное — пикник решили устроить только тогда, когда более-менее развеются тучи над головой Дашиного папы. В тот день его не арестовали: оставили на свободе под подписку о невыезде, решив, после долгих телефонных консультаций с высоким начальством, что «социальной опасности» он не представляет. Произвела впечатление и его звезда Героя, которую он извлек из тайника. Но на допросы, собеседования и объяснения ему пришлось ездить каждый день, и пропадал он по нескольку часов, а Даша все это время безумно переживала.

А вчера ему наконец объявили, что дело складывается в его пользу. Он ещё остается под подпиской о невыезде, но, скорей всего, и суда не будет: откуда-то «с самого высокого верха» спустили окончательное решение о том, что следует дело свернуть, переведя его в русло служебного расследования с чисто служебными закрытыми выводами. «Для внутреннего пользования», как это называется. Во-первых, совершенно очевидно, что Крамаренко Николай Петрович вынужден был защищать свою жизнь, и защищал её единственным доступным способом. То есть, пределов необходимой самообороны он не нарушил. Во-вторых, он застрелил не кого-нибудь, а бывшего нациста, нелегально (поскольку под чужим именем) проникшего в Москву. В-третьих, все происшествие непосредственно связано с профессиональной деятельностью Крамаренко, а на этой деятельности до сих пор стоит гриф секретности. И, как профессионал, он должен был действовать нестандартно в нестандартной ситуации. В-четвертых, надо учитывать его прошлые огромные заслуги. В-пятых… Было там не только «в-пятых», но и «в-шестых», и «в-седьмых», а итог таков: в свете всего вышеизложенного, может быть поставлен только один вопрос, правомерно или нет Крамаренко использовал оружие, на этот вопрос и должно ответить внутреннее служебное расследование.

— Поздравляю! — сказал Дашиному папе высокий чин, до того все дни мурыживший его долгими допросами. — Как вы понимаете, результатом служебного расследования может стать только ваше полное оправдание и признание правомерности ваших действий. Так что живите спокойно.

— …А главное, — рассказывал теперь Дашин папа, внимательно следя за шашлыком, — что смерть Каслинга волновала их меньше всего. По этому делу я как бы заранее считался оправданным. Их больше интересовало другое. Прежде всего, как меня нашел представитель центра Симона Визенталя, чего он от меня хотел и что нас связывало. Но тут, конечно, меня Алексей сильно выручил.

— Это вы о каком-то трюке типа «подчищенного дневника»? — спросил Димка.

— О нем самом, — кивнул Алексей Васильевич.

— А что это, все-таки, было конкретно? — любопытствовал Димка.

— Очень просто! — рассмеялся Алексей Васильевич. Он оглянулся на Дашиного папу. — Поведаю, вреда не будет. Ребята до стольких вещей сами докопались, что смысла нет от них скрывать. Докопались даже до того, чего я о тебе не знал… на мое счастье! Если бы я имел хоть малейшее понятие, что ты отмочил в Аргентине, я бы в обморок от ужаса грохнулся и двух слов не смог бы связать в разговоре с начальством. А вообще, я тебе скажу, убить тебя мало!

— Убей, — спокойно отозвался Дашин папа, в очередной раз переворачивая шампуры.

— Да я уж напрягаться не буду — как выясняется, охотников тебя убить и без меня хватает!.. — фыркнул Алексей Васильевич. Он повернулся к ребятам. — В общем, в чем был смысл? Виновен Николай или не виновен, но само появление у него в гостях представителя центра Симона Визенталя стало бы в глазах начальства достаточным доказательством, что Николай ведет двойную игру. Ну, логика у нашего начальства такая… И нельзя его за это винить, поспешно добавил он, — в любой стране контрразведчики обязаны быть подозрительными. Значит, надо создать какое-то контр-доказатльство, так? И вот я звоню одному генералу — из тех, которые не людоеды, а дельные работящие мужики — и говорю: так и так, мол, виноват перед вами, ещё неделю назад Николай попросил меня известить вас, что, кажется, с ним на связь пытается выйти человек от Симона Визенталя, непонятно зачем, и Николай хотел знать, что делать в этой ситуации. А напрямую вам сообщать не хотел, вдруг за ним следят, вот потому и поручил мне… А я, понимаете, старый стал, дурной стал, совсем из головы вон, да и, честно говоря, не поверил я ему. Кому мы, пенсионеры, интересны? Решил, мол, что у Николая мозга за мозгу зашла и чудится ему что-то, и стоит ли из-за старческих бредней занятых людей беспокоить? А сейчас, вот, дочка Николая в панике, что отец как-то странно исчез, и одно из его ружей исчезло, причем из самых дорогих, а в его отсутствие заявлялся в квартиру иностранец, довольно чисто говорящий по-русски, да быстро смылся. И по всему выходит, что Николая кто-то увез, такие-то и такие-то косвенные улики… И вот я хочу узнать, что, если это вы его увезли, чтобы он с этим человеком от Визенталя не встретился, то это одно, а если его кто-то похитил — то это другое. Потому что если не вы его забрали — его вполне могли похитить какие-нибудь бывшие нацисты, имеющие к нему свои счеты и выследившие его наконец в Москве, приехав под чужими именами, и тогда, возможно, человек от Визенталя ехал просто предупредить его, чтобы он был поосторожней, потому что в центре Визенталя по своим каналам узнали, что на него готовится покушение… В общем, говорю, как ни крути, а я Николая подставил, или под вас, потому что своим недонесением дал повод заподозрить его в двойной игре, или, того хуже, под убийц… Виноват, говорю, и голову честно кладу на плаху, но повинную голову, говорю, и меч не сечет, так что позвольте искупить свою вину участием в розысках… Ну, тут все и завертелось.

— То есть, вы, так сказать, дату подделали, — подытожил Юрка. Создали полную видимость, что Дашин папа честно отправил донесение неделю назад, а то, что донесение не дошло куда надо — это ваш ляп, а не его обман. Точно так же, как в дневнике подделывают подпись родителей, на той неделе, где полно двоек — мол, вот, родители видели, и расписались, и всыпали мне! Теперь я понимаю, что Седой имел в виду!

— Совершенно верно, — сказал Алексей Васильевич.

— Они мне все равно до конца не поверили, — сказал Дашин папа. — Всю неделю только и выясняли, не встречался ли я с ним раньше, и тысячу каверзных вопросов задавали, чтобы подловить на противоречиях. Мол, не встречались ли вы с ним раньше? Как вы думаете, откуда он мог узнать о вас, да ещё и найти ваш телефон и адрес? Понятия не имеете? А не сами ли вы передали ему ваши данные? Кстати, этот человек однажды побывал в Аргентине в то время, когда и вы там находились, не кажется ли вам это странным совпадением? Такую дотошную проверку устроили, так всю мою жизнь наизнанку вывернули, что только держись! Наверно, Мюллер Штирлицу такого не устраивал, как мне свои устроили. Но, в конце концов, убедились в моей порядочности.

— «Убедились»! — проворчал Алексей Васильевич. — Найди они твою израильскую побрякушку, они бы так убедились, что мало бы не показалось! Хорошо, ребята подстраховали… Но, я тебе скажу… Если б я не знал тебя тысячу лет, и не знал, что тобой двигало, когда ты взялся помочь израильиянам выловить Эйхмана, я бы тоже решил, что ты двойной агент!

— Я поступил по совести и справедливости, — тихо проговорил Дашин папа. — Если у меня есть данные об одном из самых жутких преступников нашего времени — я должен сделать все, чтобы этот преступник понес достойную кару. И если единственные люди, которые способны его покарать, на данный момент находятся во вражеском лагере — что ж, можно заключить с ними краткосрочное перемирие. И, кстати, я получил поддержку… не буду говорить, кого. Человека, тоже возмущенного происходящим: что мы сидим на данных по Эйхману и даем ему жить в свое удовольствие, не желая, из политической коньюктуры, пойти на сотруничество с теми, кто может по делу использовать эти данные. Как ты думаешь, сумел бы я в те времена надолго уехать в Аргентину, если бы у меня не было протекции сверху?

— Я, кажется, понимаю, кого ты имеешь в виду, — сказал Алексей Васильевич. — Надо понимать, этот человек и сейчас тебя прикрыл?

— Понимай, как знаешь, — уклончиво ответил Дашин папа. — А тогда… Да, Израиль — враг. Насер, борец с Израилем — союзник. Насер, ради которого опозорили тот орден, который я, без прикрас, кровью и мужеством заслужил, почти двадцатью годами вечного риска. А сколько их, наших настоящих героев, которым этой наградой, нацепленной на грудь Насеру, в морду плюнули? Да за одно это стоило умыть и Насера, и тех, кто придумал его награждать!

— Теперь понятно! — воскликнул Ленька. — Я хочу сказать, понятно, почему ты, Седой, сказал, что объяснение всему — в песенке Высоцкого про «Не давайте ордена Насеру!»

— Да, возмущение было всеобщим, — вздохнул Алексей Васильевич. — И хоть Высоцкий написал, по сути, антисоветскую песенку — ничего ему за это не было. Слишком многие разделяли его мнение.

— «Фашистский выкормыш», — пробормотал Дашин папа.

— Ну, ты!.. — резко прикрикнул на него Алексей Васильевич.

— А что? — Дашин папа обернулся, с ехидной улыбкой. — Как-никак, почетный чекист написал…

— Уже давно не почетный чекист, — хмуро сказал Алексей Васильевич.

— Ничего, восстановят в звании, — хмыкнул Дашин папа. — Может, посмертно.

(Тогда ребята этого куска разговора не поняли. Лишь много лет спустя Ленька сообразил, что разговор шел о Галиче. Галич в одной из своих песен назвал Насера «фашистским выкормышем» — и, видно, это была не просто красивая фраза, если она так запала в память Дашиного отца и если он так торжествовал, что поимкой Эйхмана и Насеру утерли нос. В свое время Галич получил «почетного чекиста» за фильм «Государственный преступник». К семьдесят третьему году Галич был не только лишен всех званий, в том числе и этого, но и обсуждался вопрос о его высылке из Советского Союза, за «недопустимые песни». Не только цитирование песен Галича, но и упоминание его имени могло быть приравнено к «антисоветской пропаганде». Понятно, почему Алексей Васильевич так взвился. Надо сказать, и Дашин отец оказался прав. В наши времена, когда имя Галича опять встало рядом с именами Высоцкого и Окуджавы, когда весь великий триумвират был восстановлен в правах, лишение Галича звания «почетного чекиста» было признано «прискорбнейшей ошибкой».)

— А я не понимаю, чего из-за Насера переживать, — вдруг вякнул Димка, — когда Брежнев вон сколько незаслуженных наград получает, и Героев тоже, и ничего. Все только ржут, и все тут.

— Цыц ты! — прикрикнул на него Алексей Васильевич. И опять повернулся к Дашиному папе. — Ну, компашка подобралась! Тебе бы этого пацана, — он кивнул на Димку, — в зятья получить, то-то быстро вы вдвоем допрыгаетесь! Оба без ума, что старый, что малый, и оба такого готовы намолоть, что прямо слышно, как Сибирь горькими слезами по вам плачет.

— Ладно, брось, — усмехнулся Дашин папа. — Как будто мы не знаем… Мне за многое горько и обидно. Что-то мы пропустили в этой жизни… Когда мы молодыми уезжали в Германию — мы знали, на что идем. Мы видели звериную морду нацизма, рвущегося к власти, и хотели этому зверю противостоять. А вернулись — оказалось, что мы не знаем родной страны. Можешь представить, как мне было дико, когда меня, заслуженного офицера, допрашивал в сорок пятом году следователь в новеньком и чистеньком мундире. Таком новеньком и чистеньком, что сразу было понятно: он от всех передряг войны держался подальше! И это наглое ничтожество не верило ни одному моему слову, заранее записав меня в предатели! Если бы не… Да, если бы мы с тобой не принадлежали к особой группе, то тоже хлебнули бы лагерной баланды. А так, обошлось временным отстранением от дел. Я не понимаю, и никогда не пойму, почему нас с тобой и вот такого следователя объединяют под одним словом «чекисты». Мы ж из разных миров… А дальше — хуже. Чиновничество из всех щелей поперло во власть, тупое чиновничество. Торгаши! Не знаю, может, я столько времени провел за границей, что разучился понимать родную страну, но… но ведь есть же понятия чести и совести! И я не могу молчать. Если мне что-то не нравится, я должен сказать об этом, и это не значит, что я антисоветчик, антикоммунист. Наоборот, если миришься со всякой гадостью, то какой же ты коммунист?.. Ладно, разбирайте шашлыки, готовы, надо новую порцию заряжать.

— Тоже мне, коммунист! — проговорил Алексей Васильевич, принимая шампур с шашлыком. — Не коммунист, а Дон Кихот, как есть. До сих пор не пойму, как такие блестящие сообразительность, хладнокровие, ловкость в профессиональных делах могут уживаться в тебе с такой наивностью?

— Я — Дон Кихот, ты — Санчо Панса, мы друг друга стоим, — ответил Дашин папа.

— Я, кстати, вся в папу — тоже, то жутко хитрая, то жутко наивная, сказала Даша. — Вон, за чистую монету принимала все папины рассказы о его жизни, хотя многое там было белыми нитками шито, и мне ребята сразу глаза открыли. Кстати, у меня есть вопрос: твои папа с мамой — мои бабушка с дедушкой — они настоящие или поддельные? В смысле, они действительно жили в Аргентине?

Дашин папа несколько секунд ошалело смотрел на дочь, потом расхохотался.

— А-а, понял, о чем ты! Настоящие они, настоящие! Тут история вот какая. Когда они решили покинуть Европу, в которой уже разгоралась война, через мои руки уже прошел ряд документов, из которых было ясно, что многие крупные нацисты покупают себе участки земли в Южной Америке и довольно большие суммы переводят в тамошние банки. Посадочную площадку, так сказать, готовят себе, на всякий пожарный. Аргентина была одной из первых в списке и я порекомендовал им ехать именно в Аргентину. Так у меня возникал благовидный предлог для поездок в эту страну. Я уже тогда не сомневался, что война закончится разгромом нацизма и что после войны многих предстоит вылавливать. И что меня, скорее всего, могут бросить на это дело, потому что мне очень многое об этих гадах известно. И я оказался прав.

— А чью фотографию вы сожгли? — спросил Юрка.

— Этого я открыть не могу. Скажу только, что это была фотография человека, возглавлявшего нашу группу. Как раз в этом году имя этого человека опять всплыло на поверхность — и я, получив предупреждение, что мои враги в Москве, сжег фотографию, как мне ни было жалко. Эта фотография могла рассказать слишком многое… И, возможно, именно она, в первую очередь, была их целью. Еще вопросы есть?

— Есть, — Седой, до того молчавший, теперь оторвался от своего шампура. — То есть, вопросов много. И почему вас, выехавшего в Германию в конце двадцатых, приняли там без всяких подозрений, и чем вам так дорог ваш «опель», и много ещё чего хотелось бы узнать. Но я понимаю, что на все это вы вряд ли ответите, поэтому я задам только один вопрос. Куда девалось второе ружье?

Наступила долгая пауза.

— Какое второе ружье? — недоуменно вопросила Даша. — Исчез ведь только один Старбус, и папа его вернул, и теперь все ружья на месте…

— Твой папа понимает, о чем я спрашиваю, — сказал Седой. Он поглядел на Дашиного папу. — Можно объяснить остальным?

Тот махнул рукой.

— Валяй, чего там!

— Так вот, — Седой говорил в полной тишине, — не было никакой «необходимой самообороны». Была дуэль.

— Дуэль!? — все ушам своим не могли поверить.

— Вот именно, — кивнул Седой. — Когда мы заговорили о том, что Дашин папа — человек чести, то при этих словах у меня возникло в голове слово «дуэль». Ну, среди прочего, что всегда для нас с честью связано. А когда я понял — и, главное, поверил, каким невероятным это ни казалось — что Николай Петрович поехал на дуэль, все идеально сошлось, тютелька в тютельку, всему нашлось объяснение… И почему вы вышли из квартиры вполне добровольно, не пытаясь поднять шум и сопротивляться. И чего от вас было нужно этому «профессору Плейшнеру», и что за сигнал вы ему оставили. И почему вы выбрали именно Старбус, а не что-нибудь подешевле и посовременней. Я не очень представляю, какую роль сыграл в этом ваш «опель», но мне ясно, почему вы выбрали район ипподрома, а не какой-нибудь другой. И даже почему Васька был так напуган. Возможно, я был не прав, никто его не пинал. Как многие кошки, он уловил приближение чего-то нехорошего — приближение смерти в доме. Унюхал, что затевается. И это повергло его в шок.

Седой умолк, и над поляной повисла тишина, которую никто не решался нарушить.

— Николай, это правда? — спросил Алексей Васильевич после паузы.

— Полная правда, — ответил Дашин отец.

— Ну… Ну и ну! — Алексей Васильевич покачал головой. — Такого я даже от тебя не ждал!

— Каслинг! — напомнил Дашин отец. — Это был Каслинг.

— Да, конечно, — кивнул Алексей Васильевич. — И все-таки…

— И все-таки, мне интересно, как парень догадался насчет ипподрома, сказал Дашин отец.

— Сперва мне стало ясно, что вы будете драться с этим Каслингом насмерть, — сказал Седой. — И что это какое-то очень давнее обязательство, очень давнее соглашение. Не было у него никаких сообщников, он был один. Я, как и все, был убежден, что вся история развернется в Измайловском парке. Только я, в отличие от других, догадывался, что это будет не история убийства, а история поединка. Но потом, когда помянули гостиницу «Советскую», я интересу ради поглядел по карте, что есть рядом с ней. И, увидев ипподром, понял: вот оно! Это больше всего соответствует вашему характеру. Во-первых, вы азартны. Многое, что я о вас узнал, да та же самая история с Эйхманом, говорило о том, что вы любите играть на самой грани, что опасные ставки нравятся вам и вас подхлестывают. Да и многое другое, начиная с вашей любви к охоте и с «опелей», которые вы привезли из Германии. Это тоже ведь было вроде ставки или пари — с кем-то или перед самим собой, да? Последние годы вы жили очень тихо. Но ведь где-то вы должны были давать выход азарту, закипающему в вас. Охота — хорошо, но охотой все не исчерпывается. Казино в Москве нет. Играть с друзьями по маленькой — для вас слабовато. В подпольные игорные притоны вы не пойдете, даже если вам удастся их найти. Остается ипподром. И потом, я вспомнил, как Даша пересказывала ваши объяснения, что лучшие Старбусы и Комминаци делались из старых подковных гвоздей, что лошади по-особому «обивают» металл… Даша не только повторяла слово в слово ваши рассказы, она даже интонации ваши невольно воспроизодила — и это были интонации человека, который любит лошадей и разбирается в них. Периодически бывая на ипподроме, вы за эти годы должны были изучить его как свои пять пальцев, узнать все входы и выходы. А ипподром и его окрестности — это множество укромных мест, где никто не помешает двум людям выстрелить друг в друга. И я решил, что надо искать в окрестностях ипподрома. Тем более, что Измайловский парк всем и сразу пришел на ум. А значит, вы должны были придумать что-то более неожиданное. Вот так, мелочь к мелочи все сложилось. Каждая мелочь сама по себе была очень хлипкой, но все вместе они выглядели довольно убедительно… И, как выяснилось, я не ошибся.

— Да, — проговорил Дашин папа. — Да… Это — давняя история. Каслинг… в общем, это он убил одного нашего друга. И я поклялся, что лично разделаюсь с ним. Не мог я отдать его под суд и смотреть со стороны, как его казнят или приговорят к пожизненному заключению! В сорок пятом мы с ним заключили сделку: я отпускаю его и не сдаю властям, а он по первому моему требованию появится для окончательного выяснения отношений. Признаюсь, в этом была и хитрость разведчика. Каслинг должен был уходить приблизительно тем же путем, который наметили себе Эйхман и Борман. И получался чем-то вроде радио-«жучка» поставленного при них. Убив его или отдав под суд, я мог потерять их след, а их поимка была намного важней, чем поимка Каслинга, сами понимаете. Бормана мы то ли упустили, то ли он все же погиб в последний день штурма Берлина, никто до сих пор толком не знает. А вот Эйхман… вы знаете, что случилось с Эйхманом. После поимки Эйхмана у меня руки были развязаны, чтобы разделаться с Каслингом. Но тут возникла другая проблема: после поездки в Аргентину «наверху» приняли решение, что я больше никогда не поеду за границу. И мне оставался один выход: когда представитель центра Симона Визенталя привез мне орден и тайком передал, я скинул ему данные на Каслинга, взяв слово, что они не будут его хватать, а «натравят» на меня. Дня за три до дня больших событий мне позвонил «профессор Плейшнер», как вы его называете: Каслинг в Москве, ищет меня, по броской примете, которую я держал специально для него — два одинаковых «опеля» производства ещё тех, давних времен. Мой собственный маячок был, понимаете? «Профессор Плейшнер» все-таки хотел обсудить со мной возможность того, чтобы я позволил арестовать Каслинга и отдать его под суд. Я отказался, он настаивал на встрече, я предложил такой вариант: пусть он приезжает ко мне, и я передам ему данные, как найти Каслинга в случае моей смерти. Он может заходить в квартиру, если на окне нет венецианской вазочки. Если есть, значит, что-то произошло: либо я уже отправился на встречу с Каслингом, либо наши взяли меня в оборот, почему я встречаюсь с людьми Симона Визенталя, либо другая беда, но заходить в квартиру ему нельзя. А дальше, вы все ошиблись. Никого в квартире не было, кроме меня. Каслинг позвонил мне утром и сообщил, что он в Москве. Мол, где встретимся? Мы договорились, где, и я стал быстро собираться. У меня была мысль, что, если я погибну, то Каслинг, зная, где я живу, может попробовать залезть в квартиру, пошарить в ней. Поэтому я сжег несколько фотографий, которые… Словом, которые до сих пор могли сильно повредить некоторым людям, найди Каслинг эти фотографии. Была у меня идея и израильский орден перепрятать, но я передумал. Он-то никому повредить не мог. Кроме меня, я имею в виду… В общем, я был полность готов, когда услышал, что Даша неожиданно возвращается. Я спрятался в стенном шкафу — да, спрятался от тебя, дочка, потому что, если б ты меня увидела «в полной боевой готовности», ты бы вцепилась в меня с расспросами, и мне пришлось бы туго. Ты поискала меня, выскочила из квартиры, я кинулся к тому окну, что выходит во двор. Увидел, что ты выскочила к своим друзьям — и возвращаешься вместе с ними. Я заметался. Срезал розу, поставил вазочку на подоконник… Дверь квартиры была приоткрыта, чтобы мне лучше был слышен шум лифта и, когда я услышал, что лифт приближается, я рванул из квартиры, не налив в вазочку воды. Но розу я в неё поставил. Видно, роза отлетела в ту щель, в которой вы её нашли, когда Васька сшиб вазочку. Он, вообще, постоянно терся о мои ноги, а потом забился в закуток в прихожей и жалобно глядел на меня: видимо, чуял что-то. Вот так… Я поднялся этажом выше — и, поправляя ремень чехла на плече, умудрился задеть и оторвать пуговицу, которую вы нашли. Потом я спустился вниз, вышел на улицу. На улице меня ждал знакомый жокей с ипподрома, в своей машине. Неважно, кто. Он ведь здесь абсолютно ни при чем. Я просто позвонил ему и попросил подхватить меня по пути на ипподром ехать с ружьем в метро мне не очень хотелось, а мой «опель» слишком заметен… Итак, мы встретились с Каслингом. Он тоже приехал со старинным охотничьим ружьем. Такая у нас была договоренность. Мой Старбус против его Комминаци. И, как вы знаете, мне повезло больше. Я секундой раньше нажал курок. Впрочем, я не сомневался в своей победе — ведь правда была за мной. Потом оставалось припрятать его ружье, вернуться домой, убрать из квартиры израильский орден — то, что после этой истории у меня проведут несколько дотошных обысков, я не сомневался, и орден становился опасным для меня — и вызвать милицию. Ну, а как все в итоге сложилось, вы знаете.

— Вы долго прятали ружье, — заметил Седой. — По времени, по всему раскладу, дуэль должна была состояться часа за два до того, как мы вас нашли, раз и выехали вы рано, и милиция успела тело Каслинга обнаружить причем вы уже знали, что тело обнаружено — а вы только брели по одной из Беговых аллей…

— Долго, — согласился Дашин папа. — Зато никто не найдет… Потому что его и искать не надо.

И он хитро улыбнулся.

— Дикость… — пробормотал, покачивая головой, Алексей Васильевич. Дикость и бред. Средневековье. Тоже мне, мушкетер нашелся. Пушкин, понимаешь, и Лермонтов. Стреляться ему подавай. Ты в каком веке живешь?

— А разве это важно? — спросил Дашин папа. — Ты ещё скажи, что честь устарела. А если честь устарела, то и я… Как там, у нашего друга Поженяна?

Я старомоден, как ботфорт

На палубе ракетоносца,

Как бриг, который не вернется

Из флибустьерства в новый порт…

— Вот, понимаешь? Вот такой я ботфорт былых времен…

— Ботфорт!.. — подскочили трое друзей.

— А что такое? — удивился Дашин папа.

— Ну… мы называем наш союз «Три Ботфорта», — объяснил Ленька.

Дашин папа рассмеялся.

— Хорошее название. Только вы ещё не ботфорты, вы ботфортики. А вот я — старый замшелый ботфортище… И как там у него дальше, он мечтает, чтоб время выправилось, и чтоб

За оскорбление — к барьеру

Считай четырнадцать шагов!..

— Вот так!..

— Ох, Николай!.. — скривился Алексей Васильевич. — Да что ж такое, ты как ребенок, тебя одного отпускать нельзя. Обязательно что-нибудь натворишь…

— Ладно, перестань ворчать, — улыбнулся Дашин папа. — Как там, в фильме «Дон Кихот», Черкасов говорит? «Вперед, мой верный Санчо! Поскачем прочь, подальше от этих подлых людей, на помощь обиженным и угнетенным!..» Я, может, и неточно цитирую, но смысл такой. Вот мы с тобой и поскачем — и не волнуйся, нам ещё долго скакать!

ЭПИЛОГ

— И это все? — разочарованно спросил Ванька.

— А чего ещё ты хочешь? — с улыбкой полюбопытствовал отец.

— Ну, столько всего неясного осталось… И хочется знать, что это была за сожженная фотография, и где ружье Каслинга Дашин отец спрятал, и, вообще, многое другое. Неполная история получается.

— Неполная? — отец продолжал улыбаться. — Да уж какая есть.

— А что потом с Дашей стало? — поинтересовался я.

— Ты будешь очень смеяться, но спустя много лет она вышла замуж за Димку. Алексей Васильевич как нагадал. Мы с Юркой были на их свадьбе. Но с тех пор прошло около двадцати лет. Не знаю, где и как они сейчас.

— И вообще, ничегошеньки больше не знаешь? — спросил я.

— Знать не знаю, а предположения имеются. Если хотите, поделюсь ими.

— Конечно, хотим! — закричали мы с Ванькой.

— Как вы понимаете, эта история меня не отпускала, и я периодически возвращался к ней, размышлял, читал много книг, подбирал информацию… И вот что пришло мне в голову, спустя много лет, когда кусочки мозаики начали устанавливаться по местам. Была такая актриса, Ольга Чехова, которая в двадцать первом году уехала в Германию — и стала ведущей актрисой немецкого кино, любимицей Гитлера. В её доме бывала вся верхушка Третьего Рейха. А после войны появились слухи, с годами находившие все больше подтверждений, что она была советской супершпионкой, и даже, после войны, втайне награждена орденом Ленина…

— Почти совсем как Дашин отец! — воскликнул Ванька.

— Именно. Теперь смотрим дальше. Дашин папа выехал в Германию в двадцать шестом или двадцать седьмом году. Это годы первого большого успеха Ольги Чеховой, когда она достигла такого статуса, что, если человек из России приезжал к ней, никому в голову не приходило заинтересоваться, шпион он или не шпион. Далее. В сорок пятом году многих наших разведчиков, уцелевших в тылу врага, репрессировали — на всякий случай, вдруг за годы войны они стали двойными агентами? Но репрессии не коснулись ни Ольги Чеховой, ни тех, кто с ней работал — входил, так сказать, в её «группу поддержки». Так высоко оценили их вклад в победу. Как мы знаем, Дашиного отца репрессии практически не коснулись, так же, как и Алексея Васильевича. Дашиному отцу два «опеля» позволили привезти в Москву! Далее. Деятельность Ольги Чеховой до сих пор остается настолько засекреченной, что никто так и не дает прямого ответа, была она разведчицей или нет, получила орден или нет. А в одной книге имеется смутное упоминание — опять-таки, на слухах основанное — что всем, кто работал с Ольгой Чеховой, было запрещено афишировать свои высокие награды: чтобы её саму случайно не засветить. Далее. После войны Ольга Чехова осталась в Германии, продолжала делать неплохую карьеру, даже получила орден «За заслуги перед Германией», и в 1973 году — как раз незадолго до премьеры «Семнадцати мгновений весны» выпустила книгу своих воспоминаний, заново всколыхнувших интерес к её личности… Начались поиски новых сведений и доказательств, была она все-таки русской разведчицей или нет…

Отец сделал паузу и продолжил.

— Судя по всему, Дашин папа впервые столкнулся с Каслингом где-то в июне сорок пятого года, сразу после конца войны. Как раз в июне тайно Ольгу Чехову вывезли в Москву на три недели, для бесед с высшим руководством НКВД. И не мог ли Дашин папа спугнуть Каслинга, чтобы тот не шел по следу Ольги Чеховой? И не потому ли нельзя было арестовывать Каслинга и отдавать под суд, что он слишком много знал, и мог на суде рассказать об Ольге Чеховой такое, что было совсем нежелательным? Откуда он мог это знать? На этот вопрос тоже ответ имеется. В отличие от других вождей рейха, Геббельс никогда не любил Чехову и не доверял ей. Он постоянно пытался внушить Гитлеру, что от Ольги Чеховой надо держаться подальше, но Гитлер, что говорится, его посылал. И если Каслинг был тем человеком, которому Геббельс поручил негласно разрабатывать Ольгу Чехову, чтобы потом бухнуть на стол фюреру папку с доказательствами… Что ж, тогда все объясняется. И, конечно, в таком случае для советских властей было лучше всего, чтобы Каслинг не предстал перед судом, а затерялся в Южной Америке. Ну и, конечно, то, что он мог стать «наводкой» на Бормана и Эйхмана, сыграло свою роль. Далее, семьдесят третий год. Как мог Каслинг сунуться в Москву? Это ж было для него смертельно опасно! И уж, конечно, не давний вызов на дуэль мог подвигнуть его на эту поездку, а что-то более важное. Что? Допустим, он понимает, что, на фоне шума вокруг книги Ольги Чеховой можно очень выгодно продать накопленное на неё досье. Но ему не хватает прямых доказательств. Хотя он начинает прощупывать почву: выясняет исподволь в различных издательствах и различных газетах, сколько ему могут уплатить за разоблачительные материалы на Ольгу Чехову. Это шевеление доходит до наших. Они понимают, что Каслинга надо остановить! Дашин папа шлет Каслингу весточку: мол, готов продаться и войти в долю, у меня есть редчайшие фотографии Ольги Чеховой, где она снята с орденом Ленина на груди и с руководством советской контрразведки, с этими фотографиями материал станет совсем доказательным!.. Каслинг, понимая, что с этими фотографиями стоимость его досье подскочит в десятки раз, сломя голову мчится в Москву и попадает в ловушку…

— Хм… Не совсем история Дон Кихота получается, — заметил я.

Отец пожал плечами.

— Все равно достойная история, ведь, если так, Дашин папа защищал честь, спокойствие и репутацию женщины, перед которой преклонялся, которую глубоко уважал. — Да, конечно, — кивнула мама. — Ты говоришь, что он «преклонялся», «уважал». А я думаю, он был просто влюблен. Влюблен безумно. Все его поступки — это поступки влюбленного человека. И ещё одно… — мама наморщила лоб. — Ты говоришь, он женился на Дашиной матери в довольно солидном возрасте, так? И до того никогда женат не был? Не очень похоже на романтика, согласись. Романтики влюбчивы. И не из-за того ли он очень долго избегал брака, что всю жизнь любил женщину своей мечты — далекую, недоступную, и при этом такую, с которой его что-то связывало, какое-то общее дело? Моя женская интуиция подсказывает мне, что именно в этом собака зарыта…

— Да, очень вероятно, — согласился отец. — По всем воспоминаниям, редкий мужик не влюблялся в Ольгу Чехову. А он, к тому же, был связан с ней смертельно рискованной работой… Чувство риска подогревает влюбленность, так? А главное, что он всю жизнь служил ей — служил по-рыцарски, служил, как своей Прекрасной Даме. Если его «опель» был подарком Ольги Чеховой, а не «благодарностью государства», то понятно, почему он его так берег. Память об Ольге Чеховой — прекрасная разгадка тайны «опеля», и лучшей разгадки не надо. Впрочем, повторяю, очень многого в этой истории мы никогда не узнаем. Тот случай, когда истина темна. Хотя… Мне кажется, я знаю окончательный ответ, что произошло. Смотрите. Крамаренко фотографии сжег, а не сдал в архив КГБ или куда-нибудь… Чем больше я над этим думаю, тем больше убеждаюсь: сжигать фотографии стоило только в том случае, если это были фотографии Ольги Чеховой, фотографии любых других людей к семьдесят третьему году уже «выдохлись» бы, утратили бы свою убойную силу… И не надо забывать, что в поимке Эйхмана он в самом деле поучаствовал, рискуя при этом не только карьерой, но и головой. Они странные были люди, это поколение. Верность идеалам рыцарской чести уживалась в них с верностью партбилету, и иногда такая мешанина получалась… Словом, если суммировать все странности, то получается такая картина. Да, на Каслинга поставили ловушку, узнав, что он становится слишком опасен. Но Дашин отец в этой ловушке не участвовал, Каслинга заманили в Москву от имени Крамаренко, но без его ведома. Когда Каслинг вылез из своего логова в Южной Америке, пошла какая-то волна. Не получилось у него пересечь Европу совсем незамеченным. Его след взяли люди Симона Визенталя — и поняли, куда направляется Каслинг! Поскольку один раз Дашин отец им помог, во время охоты за Эйхманом (то ли имея негласное «добро» своего начальства, то ли по личной инициативе, мы никогда не узнаем — но я рискну предположить, что, скорее, имея это «добро»), они рискнули обратиться к нему и предостеречь, что происходит. Их цель была в том, чтобы поймать Каслинга и предать международному суду. Цель наших была в том, чтобы уничтожить Каслинга без всякого суда — ведь на суде он мог натрепать лишнего! К тому же, центр Симона Визенталя опасался за жизнь человека, который некогда оказал ему огромную услугу — оказал по-рыцарски, в духе мушкетеров былых времен. Открыто человек Симона Визенталя действовать не мог: к семьдесят третьему году отношения советских властей с центром Симона Визенталя окончательно испортились, потому что в конце шестидесятых годов неугомонный Визенталь разоблачил бывших нацистов в нескольких ведущих журналистах партийной прессы ГДР. Как бы то ни было, человеку Симона Визенталя удалось связаться с Крамаренко, предупредить его, что происходит, и договориться о встрече. На этой встрече они, я так полагаю, должны были обсудить, как предать Каслинга законному международному суду, обнародовав данные, что он находится в Москве, и тем принудив наши власти его арестовать. Тут произошла ещё одна вещь… Когда наши эмиссары, действующие от имени Крамаренко, выманивали Каслинга на фотографии, то сами они считали эти фотографии выдумкой, мифом! Но нежданно-негаданно они попали в точку фотографии действительно существовали!.. Какие-то редчайшие фотографии Ольги Чеховой, определенно доказывающие, что она была советской разведчицей. Только о них никто не знал — Крамаренко сумел утаить эти фотографии от всех, даже от своего ведомства. Возможно, эти фотографии были с надписями от Ольги Чеховой, и можно себе представить, что пережил Крамаренко, когда понял, что эти дорогие ему фотографии, которые он берег тридцать лет, будто величайшее сокровище, необходимо немедленно уничтожить! Он, вероятно, ещё колебался, но тут выясняется, что время не ждет. Ему звонят из комитета и велят срочно спуститься к машине с символикой ипподрома, и одно из самых редких ружей при этом захватить. Он понимает, что происходит — а времени у него практически нет! Он еле успевает сжечь фотографии, тут неожиданно возвращается его дочь, от которой ему приходится прятаться, он даже не успевает налить воды в вазочку, которую ставит на окно: сигнал для человека Симона Визенталя, что обстоятельства изменились, что Каслинг, по всей видимости, вот-вот будет уничтожен, и что человеку Симона Визенталя лучше всего побыстрее уносить ноги… И еле-еле умудряется выскользнуть из квартиры перед тем, как его дочь возвращается со своими друзьями — то есть, с нами. Куда его везут, на ипподром или нет, сказать сложно. Возможно, его привозят в здание Высшей школы КГБ, которое находилось — и находится, только теперь называется по-другому — прямо рядом с ипподромом, оставляют его там, а какие-то люди отбывают на ипподром с его ружьем и убивают Каслинга.

— Так дуэли не было? — разочарованно спросил Ванька.

— Не было, — ответил отец. — Если только не… Если только не сам Дашин отец нажал на курок. Помните, возникало имя его немецкого друга, Иоганна Штульмана? Так вот, в одной из книг по истории немецкого антифашисткого подполья я нашел упоминание о том, что Иоганн Штульман не погиб под бомбежками, как можно было понять Крамаренко: он был замучен в гестапо, и его палачом был как раз Каслинг. Если Крамаренко захотел лично свести счеты с убийцей своего друга — то ничего удивительного.

— Но если дуэли не было, то, выходит, Седой ошибся? — продолжал настаивать Ванька. — Так и не понял… ну, эту, как её, последнюю истину? Выходит, и Седой не до всего додумывался и не все понимал?

— Не переживай за Седого, — усмехнулся отец. — Мне-то кажется, Седой все понял, но на словах предпочел показать, что принимает версию дуэли. По нескольким причинам. Во-первых, слишком опасно было демонстрировать, что тебе известно, что произошло на самом деле. Во-вторых, не стоило посвящать в это дело нас — для нас это тоже могло бы стать слишком опасным. Да, Седой знал, что мы умеем держать язык за зубами, но, при всем при том, мы были тогда ещё мальчишками, всего лишь мальчишками, и, сболтни случайно лишнее кто-нибудь из нас, могло бы не поздоровиться очень многим людям, включая и наших родителей, и самого Седого, и Крамаренко. Ведь сами понимаете, интересы какого ведомства задевало разглашение истины. В-третьих, эта версия, которой Седой молчаливо решил придерживаться, избавляла Дашиного отца от всякой ответственности: ведь, согласно ей, он действовал в пределах необходимой самообороны. И в-четвертых… В-четвертых, я берусь утверждать, что Седой догадался об истине хотя бы потому, что понял: Крамаренко надо искать не в Измайловском или каком-нибудь другом парке, а в районе ипподрома. Согласитесь, опора на песенку Высоцкого — слишком слабый довод, чтобы всерьез на него ссылаться. Да, благодаря этой песенке он впервые припомнил про ипподром, но, конечно, дальше им двигали более серьезные соображения.

— То есть? — недопоняли мы.

— Ну, во-первых, то, о чем я уже упоминал: непосредственная близость огромного комплекса Высшей школы КГБ — отличного опорного пункта для спецоперации. Во-вторых, среди мальчишеских баек, гулявших в те годы по Москве, была и «страшилка» про несколько трупов, найденных в окрестностях ипподрома, и что, мол, считается, будто их, современным языком говоря «замочила тотализаторная мафия» за слишком крупные выигрыши, а на самом деле это КГБ от ненужных людей так избавлялось. Не знаю, сколько правды было в этой байке, но Седой её, конечно, знал — и учитывал. И, в-третьих, если надо найти такое место, в котором ничто не помешает убить человека, но чтобы при этом труп быстро нашли, то ипподром, с его пространствами и путаными закоулками, подходит намного больше парков. Ну, и ещё кое-что… Словом, если Каслинга было решено убрать так, чтобы списать убийство на Крамаренко, но при этом избавить Крамаренко от ответственности, признав, что он действовал в пределах самообороны, то ипподром подходил больше всего. И Седой не помчался бы на ипподром, если бы не догадался об этом.

— Но зачем, в таком случае, он помчался? — спросил я. — Разве все не было решено и без него?

— Во-первых, чтобы убедиться собственными глазами, — вздохнул отец. А во-вторых, чтобы подхватить Крамаренко на машину Алексея Васильевича, отыскав его в окрестностях ипподрома. В той ситуации Крамаренко не стоило возвращаться домой одному, на общественном транспорте. Ведь мало ли что с ним самим могло произойти. А участие Алексея Васильевича, с его «докладом по начальству» и с тем, что он забирал Дашиного отца в свою машину, сам становясь свидетелем, сколько-то гарантировало, что жизни Дашиного отца ничто не будет угрожать.

Мы помолчали, обдумывая сказанное отцом — и потихоньку понимая, что он имеет в виду.

— Так, выходит, ружья Каслинга — потрясающего «подковного» Комминаци На самом деле не было? — вопросил Ванька.

Отец усмехнулся.

— Получается, не было… Если б оно было, то нашли бы след от выстрела из второго ружья — и это усложнило бы положение Дашиного отца. Хотя, кто знает. Вполне возможно, Каслинг привез Комминаци в Москву, не как оружие, а как редкое произведение прикладного искусства, с которым не хочет расставаться. Мог и выправить себе заранее и разрешение на охоту в валютном заказнике для интуристов, чтобы иметь дополнительное оправдание. Если так, то никто, я думаю, долго не узнает, куда и как пропало это ружье… Но, повторяю вероятность того, что это ружье существовало, очень мала. Если, конечно, мы все-таки не вернемся к версии дуэли и не примем её как окончательную.

И, вздохнув, отец потянулся за чашкой чая.

Content

Биргер Алексей
ТАЙНА МАШИНЫ ШТИРЛИЦА

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ТРИ ДРУГА И ГЕШЕФТМАХЕР

ГЛАВА ВТОРАЯ СТАЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ТРЮК

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ СОЖЖЕННАЯ ФОТОГРАФИЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ ДРУЗЬЯ ВЫЗЫВАЮТ ПРИНЦА

ГЛАВА ШЕСТАЯ ВЗЛОМЩИКИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ КТО ИЗ ЧЕТВЕРЫХ?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ СТАВКИ СДЕЛАНЫ!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ НЕПОНЯТНЫЕ РАЗГОВОРЫ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ НА ОТЧАЯННОМ РЫВКЕ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ МАЛЕНЬКИЕ БОТФОРТИКИ И БОЛЬШОЙ БОТФОРТИЩЕ

ЭПИЛОГ