Биргер Алексей

ИГРА С ДЖОКЕРОМ

У Черного дьявола стать неплоха,

И в бою он будет хорош,

Но я на Красного петуха

Истратил последний грош!..

И в этой земной юдоли греха

Позвольте вам дать совет:

Ставьте на Красного петуха

Надежнее ставки нет!..

Александр Галич.

— Вы всегда курите перед сном, старый петух?

— Всегда, молодой бойцовый петушок.

Чарльз Диккенс. Посмертные записки Пиквикского клуба.

ПРОЛОГ

Это было одно из тех видений, которые преследуют всю жизнь, возвращаясь и во сне, и наяву — яркое воспоминание, захлестывающее разум, словно резкой волной прибоя: обрушивается, накрывает с головой, волочет куда-то по мелкому щебню, и теряешь всякую ориентацию в пространстве…

Две детали одновременно виделись крупным планом: лицо паренька, падающего на заточку, нацеленную в нижнюю часть его живота, и сама заточка, невообразимо крупная в этом приближении, в этом сдвиге памяти, заново охваченной все тем же ужасом — будто опять ей было четырнадцать лет, и опять она видела все происходящее из-за сложенных друг на друга бетонных плит и труб, которым предстояло лечь в основание нового дома, возводимого на этом пустыре…

Лицо и заточка заполняли весь экран памяти: так в кино порой, при быстром монтаже чередующихся крупных деталей, тебя начинает затягивать в иной мир, мир чудовищно искаженных пропорций и объемов, которые благодаря искусству режиссера становятся для тебя реальнее реально существующего мира. Ей припомнился какой-то фильм про самураев, который она смотрела приблизительно тогда же, в четырнадцатилетнем возрасте; «дети до шестнадцати лет» не допускались, но она умудрилась просочиться, ведь ей было очень интересно все, связанное с Японией, она уже начала заниматься в секции восточных единоборств — так тогда именовались секции карате, ещё не разрешенного окончательно после запретов на излете Советской власти… Был в этом фильме потрясающий кадр: огромный, во весь широкоформатный экран, глаз, в который вонзалась стрела, и глаз вытекал вместе с кровью… Она тогда ахнула и вжалась в кресло.

Да, она тогда была непривычна к убийствам, к насилию и жестокости. Теперь она этого и в жизни наелась досыта, так что киношной кровью её тем более не прошибешь. Но в то время…

Невысокий, ладно скроенный, вихрастый паренек (его волосы были такими светлыми, что в определенном освещении казалось, будто в них есть седые пряди — у него и в школе была кличка «Седой») опять и опять падал на заточку, и она опять и опять подавляла свой крик, потому что знала: если её обнаружат за бетонными плитами, ей не поздоровится.

Убившие паренька были на все способны. Они нарушили правила честной игры. Паренек вышел в круг, встал напротив их главаря, вынул самодельную финку. Паренек был рукаст, и рукоятка его финки была не обмотана изолентой, а аккуратно набрана из полупрозрачных разноцветных колечек, отлично подогнанных друг к другу. То, что у паренька была финка, вовсе не значило, что он тоже был из отпетой шпаны: в те времена в их районе, заводском предместье Самары (тогда ещё Куйбышева), считалось хорошим тоном иметь при себе «туристские» или, ещё лучше, самодельные ножи. В «землю» (или в «город» — эта игра называлась по-разному) ими играли намного чаще, чем дрались.

Это не значит, что паренек не мог за себя постоять. Он был ловок и жилист, и фамилию Жилин носил недаром, у него были те врожденные ловкость и быстрота реакций, против которых даже у Гузкина, ставшего к своим двадцати годам матерым уголовником, шансы против семнадцатилетнего Леонида Жилина были невелики.

Но в тот момент, когда Ленька мог покончить с Гузкиным одним стремительным выпадом, ему дали подсечку сзади, и он полетел на нож.

Как описать то, что в этот момент пережила она? В человеческом языке для подобных потрясений есть лишь невыразительное слово «шок». Для этой смеси невыносимого холода и невыносимого жара, когда тебя будто окунают в ледяную прорубь и одновременно поджаривают твои внутренности на раскаленной сковороде, для этого комка тошноты, подступающего к горлу, для ватных ног и внезапно сработавшего мочевого пузыря… Хорошо, назовем это просто шоком.

Верней было бы назвать это болезненной, но неизбежной операцией, которую порой учиняет над нами природа. В этот момент словно лопнула её прежняя оболочка, исчезла скромная и не слишком разговорчивая девочка Люда, отличница и спортсменка, и родилась Богомол, которой предстояло стать легендой, самой страшной и неуловимой женщиной-киллером нашего времени.

Она не соврала Андрею Хованцеву, рассказывая ему, что свою карьеру начала с истребления всех, причастных к убийству его двоюродного брата. Всех, кроме Гузкина, который получил срок и был вне пределов её досягаемости. Ей было всего лишь пятнадцать, когда отточенным ударом, который она тренировала в своей секции карате, она убила первого из этих здоровых лбов — подонка, давшего Леониду Жилину подножку сзади…

И очень скоро её нашли и оценили…

Она соврала в другом. Хотя можно ли назвать враньем некоторые умалчивания и неточности, возникающие тогда, когда язык просто не поворачивается говорить правду? Во-первых, её разговор с Ленькой за несколько минут до его убийства, не был наивным девчоночьим объяснением в любви с её стороны. Она сказала ему другое… Но Ленька принял это и, сложись все не так трагично, она бы в любом случае носила бы сейчас не свою нынешнюю фамилию, а фамилию Жилина… Во-вторых, она не ушла домой сразу после разговора, как он ей велел: она осталась за бетонными плитами, и видела все…

В главном — в том, что для неё было главным — она Андрею не соврала: Ленька пообещал ей, что не умрет, что бояться ей нечего. И он бы сдержал обещание, если бы схватка происходила по тем «законам чести», которые были приняты среди местных ребяток для разборок на ножах.

Она встала, поглядела на часы. Четыре часа утра, и сна ни в одном глазу. Еще одна бессонная ночь — ночь стискивающих горло ярких воспоминаний, не потерявших своей остроты. Она подошла к двери балкона, отворила её. Сразу стал слышнее шум на улицах: вечером «Барселона» одержала свою очередную победу, уверенно продвигаясь к общей победе в чемпионате Испании, и самые преданные болельщики, которых было немало, готовы были гулять до утра, окрасив город в сине-красные тона. На неё повеяло зябкой ночной прохладой, но она даже не поежилась, прохлада была ей приятна. Каждая клеточка, каждая пора её обнаженного тела с удовольствием откликалась на нее… Она всегда спала обнаженной, если только не приходилось облачаться в роскошные соблазнительные пеньюары ради очередной «заказанной» ей жертвы. Она любила давать свободу своему телу, такому прекрасному, без малейшего изъяна, и любила мимоходом подмечать в полутемных зеркалах, как грациозно она движется, как работают её скрытые под нежной кожей мускулы, мощные, гибкие и пластичные, как у леопарда или снежного барса.

И ещё она любила северный климат, холод и снег. Даже в Испании ей было не очень уютно, хотя из всех южных стран Испания была ей ближе всего. Испанцы чем-то очень похожи на русских…

Но иногда не приходится выбирать страну. Дело есть дело.

Она села в кресло, раскурила сигарету, несколько раз сжала пальцы в кулак и разжала их, любуясь, как здорово и четко они работают…

Да, Гузкин… До него она не добралась. Из лагерей Гузкин отправился в Молдавию, не заезжая в родной город. Когда она его отыскала, года через три после того, как он вышел из лагерей, он был уже больше года, как мертв.

Кому понадобилось его убивать?

И почему Гузкин с компанией, при всей их подлости — «отмороженности», как говорят теперь — рискнул нарушить правила честного поединка на ножах? Такого среди местной шпаны не прощалось — сподличавший становился изгоем, которого надо самого прирезать, как бешеную собаку. В те времена законы уголовной чести ещё были очень суровы.

И Гузкин не пошел бы против этих законов, если бы не ощущал за собой мощную поддержку.

Вроде бы, Жилин и Гузкин не поладили из-за девахи, которая сначала «крутила» с Гузкиным, а потом забеременела от Жилина.

Но ради женщины Гузкин не противопоставил бы себя всем отчаянным ребятам района.

И он получил всего три года — смешной срок. А когда отсидел эти три года, его прибрали…

Кто-то, убивший Леньку руками Гузкина, заметал следы.

Кто-то, для которого и двенадцать лет спустя разоблачение оказалось бы смертоносным.

И это разоблачение могло грянуть в любой момент.

Если для тех, кто стоял за спиной Гузкина, наступит пора неприятностей, они постараются нанести удар через двенадцатилетнего Леньку-младшего, сына Леонида Жилина.

Богомолу судьба мальчика была не безразлична. И через Андрея она знала, как складывается его жизнь. Если с мальчиком что-то случится, Андрей сразу пошлет ей сигнал.

Это будет значить, что кто-то растревожил старую тайну, и наступило время действовать.

Но даже Богомол, знавшая очень многое, до конца не представляла себе, насколько эта тайна уникальна и страшна.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Ну, благословясь!.. — Игорь Терентьев в последний раз проверил, удобно ли пристроен пистолет у него под мышкой. — Честное слово, если развяжемся с этим делом, большущую свечку поставлю в первой попавшейся церкви, хотя я, как ты знаешь, по церквям не ходец!

— Да нормально все будет… Тьфу-тьфу-тьфу! — Андрей Хованцев изобразил тройной плевок через плечо и постучал по деревянному краю стола.

Может, и глупый ответ — но любые другие слова прозвучали бы ещё глупее. Все, что можно было сказать, уже было сказано — и Андреем, и Игорем. Все сто раз взвешено и продумано. Игорь считал, что на в данном случае без крайних мер не обойтись — и, наверно, думалось Андрею, он был прав.

Андрей вспомнил заплаканную женщину, несколько дней назад сидевшую здесь, в просторном и светлом офисе детективного бюро. Это бюро считалось общей собственностью обоих партнеров, но, вообще-то, принадлежало Игорю, который сумел организовать собственное дело, опираясь на наработанные за много лет связи. И Андрей, и Игорь были по образованию филологи-германисты, но Игоря почти сразу после института затянуло в ту организацию, название которой тогда, в советские времена, произносилось чуть ли не шепотом. Понадобилась консультация по датировке легенд на старинных, вручную исполненных, географических картах, которые кто-то оформлял к вывозу за границу — и Игорь так хорошо разобрался в хитросплетениях средневекового немецкого языка, которыми были сделаны все надписи (а среди них были даже, как он рассказывал, рифмованные двустишия, цветисто описывающие достопримечательности нанесенных на карты городов и областей), что ему предложили пойти в штат. Он сделал неплохую карьеру, а года три назад ушел на вольные хлеба, не порывая связей с бывшими коллегами, ко взаимной выгоде. А Хованцева он привлек как старого друга, которому можно доверять когда Хованцев в своем гуманитарном НИИ окончательно готовился положить зубы на полку. Со свойственной ему размашистой щедростью он записал Андрея не в сотрудники, а в компаньоны — но Андрей не обольщался на этот счет. Без Игоря все дело мигом развалилось бы…

Впрочем, и Андрею удалось доказать, что он чего-то стоит — особенно когда партнерам в первый раз довелось пересечься с Богомолом, «киллершей всех времен и народов», неуловимой и беспощадной. К счастью, у них и Богомола оказались общие враги — чем Андрей и воспользовался, когда Игорь уже валялся в реанимации с несколькими огнестрельными ранениями, а часы самого Андрея, казалось, тоже сочтены.

О втором пересечении с этой потрясающей красавицей — и законченной психопаткой, которая, насколько Андрей мог судить, от убийства испытывала такое же наслаждение, которое другие испытывают в любви, хотя, возможно, здесь все было не так просто — Андрей предпочитал не вспоминать. Произошло это пересечение в Италии, и совсем не по его воле, и тогда…

Что он понял тогда — об этом поговорим попозже, когда придет время. А пока достаточно рассказанного, чтобы вы представили ситуацию. Можно лишь добавить, что к миру, в который Андрей попал с подачи Игоря и по воле финансовых обстоятельств (точнее, полного отсутствия таковых), душа у него совершенно не лежала, и он мечтал лишь об одном: найти момент, чтобы уйти, не подводя Игоря. И с каждым днем чувствовал, что сделать это будет все труднее, потому что два старых институтских товарища все больше срастались в единое целое — слишком часто приходилось подставлять друг другу плечо или прикрывать спины.

Итак, эта женщина… Жена солидного коммерсанта, которого, как сухо пишут в газетах «похитили с целью выкупа». Партнерам и прежде доводилось сталкиваться с такими делами, и одно они могли бы сказать — те, кого эта беда миновала, и понятия не имеют о том, как это страшно, когда кто-то из твоих близких оказывается в заложниках. Наверно, неопределенность страшнее всего, и в каком-то смысле даже лучше, когда просто знаешь, что человек мертв — внутри что-то обрывается и отпускает, будто тебя отдачей откидывает назад, когда обрывается бадья в глубоком колодце. Но когда не знаешь, жив человек или мертв, а если жив, то что с ним происходит… Врагу не пожелаешь…

Когда она вошла, то казалась подтянутой и спокойной. Но даже Андрей, при небольшом своем опыте, научился различать это особенное мнимое спокойствие, это внешнее бесстрастие подавленных эмоций, когда человек весь натянут как струна, и в любой момент надорвется. И партнеры сразу внутренне напряглись.

— Здравствуйте, — ровным голосом начала она. Женщина средних лет, которая, наверно, в молодости была необыкновенно красива, да и сейчас выглядела бы немногим хуже, если бы не её лицо, превратившееся в чуть сползшую маску. — Меня зовут Мария Аркадьевна Грибова. Я жена Николая Александровича Грибова, владельца небольшого завода по производству силикатного кирпича. Мне рекомендовали вас как очень надежную фирму, на которую можно положиться. Если вы спросите, кто именно рекомендовал, отвечу: Геннадий Владимирович Усольцев, которому вы в свое время очень помогли. Я…

И вот тут она заплакала.

Игорь, больше Андрея привычный к таким сценам, и среагировал соответственно быстрее.

— Марина, принеси чего-нибудь… водички и успокоительного, — нажав клавишу переговорника, негромко попросил он секретаршу. Потом обратился к посетительнице. — Успокойтесь, пожалуйста. Поверьте, мы сделаем все от нас зависящее, а умеем мы много. Ведь, раз вы к нам обращаетесь, ничего непоправимого ещё не произошло, и есть возможность предотвратить самое худшее?

— Я… Не знаю… — сквозь слезы проговорила она. — Моего мужа похитили…

Игорь сразу все понял.

— Какой выкуп они просят?

— Сто тридцать тысяч долларов… Это все, что у нас есть… Если мы продадим квартиру…

Вошла Марина с водой и успокоительными каплями. Мария Аркадьевна выпила и немного помолчала, приходя в себя.

— Спасибо, Марина… — сказал Игорь. И спросил, когда секретарша вышла. — Они уже назначили встречу?

Вроде бы, Игорь сразу повел разговор достаточно делово, без лишних эмоций, но у него часто оказывались главным даже не слова, а то, как он их произносил. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом, с постоянной дружелюбной улыбкой, не широкой, а немного сдержанной и предупредительной, он за пару секунд располагал к себе клиентов и завоевывал их полное доверие. Они проникались бессознательной уверенностью, что этот сочувственно слушающий парень обязательно решит все их проблемы, а потому он прав, не ходя вокруг и около, а сразу беря быка за рога. Чем скорее он разберется в сути дела, тем лучше… Андрей считал, что у него так в жизни не получится.

— Нет еще, — ответила Мария Аркадьевна. — Они позвонили и сказали, что снова появятся через два дня, чтобы узнать, согласна ли я на их условия… Если согласна, то они могут дать мне ещё дня два или три на то, чтобы собрать нужную сумму… Но не больше… Когда я буду готова, они назначат мне встречу… И чтобы я не смела никуда обращаться… Они об этом узнают… А если их посланца захватят при передаче ему денег, он все равно ничего не расскажет. Ни РУБОПу, ни кому другому… А если даже расскажет, то все равно они успеют убить моего мужа, если посланец не вернется в назначенный срок…

— То есть, вы передадите деньги, а мужа они отпустят потом? Может даже, на день или два позже передачи денег? — уточнил Игорь.

— Да.

— Это условие не показалось вам несколько сомнительным?

— Показалось, — честно призналась она. — Но куда мне деваться? Я так понимаю, они очень заботятся о собственной безопасности. Передать деньги и не получить мужа, или получить его труп, это было бы совсем… — она примолкла, чтобы справиться со спазмом в горле. Выпив немного воды и с трудом её проглотив, она закончила. — Поэтому я и решила обратиться к вам, чтобы вы помогли мне правильно повести себя во все сомнительные моменты. Может, вы подсказали бы мне какой-то ход, чтобы я могла потребовать возвращения мужа одновременно с передачей денег, не разозлив их при этом…

— Мы и подскажем, и поможем, — сказал Игорь. — Но вы ведь понимаете, что наши услуги не бесплатны?

— Да, понимаю.

— Я вынужден задержаться на этом вопросе, потому что это наша работа работа такая же, как всякая другая, не лучше и не хуже, — продолжал Игорь. — Именно поэтому… Нет, не только поэтому, но это одна из причин… Я прошу вас ещё раз подумать… Вам предстоит уплатить колоссальный выкуп если, конечно, вы решили его платить — и каждая копейка будет у вас на счету. Вы уверены, что лишние траты на помощь частных детективов необходимы? И вообще, должен сказать, что очень часто похитители прибегают к пустым угрозам… Например, совсем недавно мы занимались одним делом… Одинокой женщине звонили неизвестные и угрожали, требуя оформить дарственную или завещание на её квартиру. При этом заявляли ей, что ими куплена и милиция, и РУБОП, и если она обратится туда, они узнают первыми, и ей будет только хуже. Все это, конечно, оказалось полной чушью. При помощи того же РУБОПа мы их в итоге и задержали. Так что вам имеет прямой смысл подумать, не стоит ли дать делу официальный ход. Поверьте, вероятней всего, что вы сбережете и деньги, и, что самое главное, нервы…

— Нет, — сказала женщина после долгого раздумья. — Нет, я не хочу рисковать.

— Риск намного меньше, чем вам воображается, — сказал Игорь. — Я вовсе не хочу сказать, что нам не нужны лишние деньги, но прежде всего мы должны думать о реальной помощи людям. Так что, если вы решитесь, я сам свяжу вас со всеми нужными организациями и сам позабочусь о том, чтобы ваше дело попало к лучшим профессионалам. Нет смысла скрывать, что их возможности несопоставимы с нашими.

— Несопоставимы — если я решу не платить выкуп, а попробовать задержать преступников, так? — осведомилась Мария Аркадьевна.

— Совершенно верно.

— Но ведь и в этом случае понадобятся какие-то расходы?

— Трудно сказать заранее, — ответил Игорь. — Ну, скажем так, к примеру… Если ребята намекнут, что у них старый факс разваливается, а на новый государство денег не дает, то надо будет правильно понять их намек.

— Это нормально, — проговорила Мария Аркадьевна. — Но я бы все-таки предпочла обойтись без официального вмешательства.

— Тогда ещё один вопрос, — сказал Игорь. — Вы не хотите официального вмешательства, потому что и за вашим мужем есть серьезные грешки, и любое соприкосновение с государством может ему… гм… аукнуться нежелательным образом, или вы не хотите просто потому, что так, по вашему мнению, будет безопасней для мужа?

— Я не хочу, потому что считаю, что так будет безопасней для мужа, твердо сказала Мария Аркадьевна. — Разумеется, кто в наше время без греха, и муж тоже кое-где передергивает, чтобы уйти от налогов, но, уверяю вас, грехов за ним не больше, чем за любым другим предпринимателем, Возможно, намного меньше. Так что соприкосновение со следственными органами в этом смысле меня не страшит.

— Спасибо за откровенность, — вполне искренне сказал Игорь. — Что ж, мы возьмем ваше дело. Теперь давайте уточним несколько деталей. Вы сказали, что похитители требуют у вас все, что у вас есть, наличностью плюс стоимостью квартиры. Они назвали сумму, вполне точно соответствующую пределу ваших возможностей, так?

— Да, именно так. У нас на счету чуть больше шестидесяти тысяч долларов, и наша квартира — очень хорошая квартира в центре Москвы, будет стоить около семидесяти, если продавать её срочно, при нынешнем спаде на рынке недвижимости. Полгода назад она бы потянула минимум на сто двадцать… Кстати, обратите внимание, если весь базовый капитал владельца завода составляет всего шестьдесят тысяч долларов, то это значит, что он вполне честно ведет игру — и с государством и с деловыми партнерами. При нечестной игре к его рукам прилипло бы намного больше.

— Я это уже учел, — улыбнулся Игорь. — Считайте, это стало для вас лишним доказательством того, что мы просто обязаны вам помочь. Меня интересует другое. Раз похитители так точно осведомлены о ваших финансовых делах, то не могут ли это быть люди из вашего ближайшего окружения?

— Мне это тоже приходило в голову, — призналась Мария Аркадьевна. — Но просто ума не приложу, откуда они могли узнать точную сумму на счету. Она известна только мне и мужу, даже дочь не знает… к которой нам придется прописаться, когда мы продадим квартиру, — она печально улыбнулась, а Андрей и Игорь отметили про себя, что она сказала не «если», а «когда»: похоже, заранее смирившись с неизбежным.

— В каком банке вы держите деньги? — спросил Игорь.

— КБ «Инициатива».

— Хороший банк, надежный, — одобрил Игорь. — Через них утечка информации практически исключена.

Игорь мог говорить со знанием дела: одним из самых постоянных и надежных источников дохода детективного бюро были банки, в которых Игорь проверял, отлаживал и налаживал системы внутренней безопасности.

— Ладно, продолжим, если вы в силах отвечать на вопросы, — сказал Игорь после паузы. — Сейчас начинается «застольная» часть — она же самая важная. От того, насколько хорошо мы проработаем все за столом, зависит все дальнейшее. Нам надо учесть даже самые, казалось бы, незначительные мелочи. Поэтому не удивляйтесь и не обижайтесь, о чем бы я вас ни спросил. Вы понимаете?

— Разумеется, понимаю, — Мария Аркадьевна слабо улыбнулась. — И готова отвечать на вопросы, ведь время дорого. Будем считать, что вы начали работать, — она достала из сумочки пачку банкнот, перехваченную резинкой, и положила на стол. — Это аванс.

— Дать вам расписку? — спросил Игорь, убирая деньги в стол.

— Вы не стали их пересчитывать… — Мария Аркадьевна пожала плечами. Значит, и мне расписка не нужна. Там полторы тысячи. Немного, наверно, но, по нынешним временам…

— Более, чем достаточно, — спокойно ответил Игорь. — А теперь к делу. Скажите, во-первых, какие у вас отношения с дочерью?

— Нормальные, — ответила наша клиентка.

— А конкретнее? Сколько ей лет? Чем занимается? Каков круг её общения? Насколько она сведуща в вашем семейном бизнесе?

Что ж, пошли обычные в таких случаях вопросы. Андрей знал, что Игорь задаст их не один десяток — а ему самому надо слушать в оба уха ответы и тщательно отмечать любые моменты, которые так или иначе заденут его слух, вызвав ощущение недосказанности, шероховатости или чего-то странного. Потом Игорь потребует у Андрея полный отчет о его наблюдениях — и партнеры постараются суммировать свои впечатления, чтобы определиться, в каких направлениях стоит копать. Эта аналитическая работа порой кажется утомительной и скучноватой, но именно она становится фундаментом для всего остального, и определяет успех либо неуспех дела.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Это — показания человека, волей судеб оказавшегося втянутым в то же самое дело. Оригинал показаний погиб при печально знаменитом пожаре самарского ГУВД, о котором ещё будет рассказано. Но сохранилась копия, сделанная одним из участников событий. Повествование начинается с того самого дня, в который к Игорю Терентьеву и Андрею Хованцеву обратилась Мария Аркадьевна Грибова.

«Соловьев Михаил Григорьевич, шестьдесят восемь лет, отставной майор, постоянное место жительства — Самара… (диктует адрес) С чего начать? Наверно, с того, что живу я как, наверно, живет большинство других пенсионеров. И даже не то, что пенсия — грошовая, да и выплачивают её с задержками, мучило меня больше всего, а то, что я вроде как отрезанный ломоть получился. Про пенсию я скажу, что по нашим временам и жаловаться грех, мне и за выслугу лет засчитали, и за ранение, я ж хромаю, как видите, словом, мне, при моих запросах, хватает. А вот одиночество — это да! Утром встанешь, овсянку с чаем похлебаешь, телевизор включишь, и, вроде как, даже и выходить никуда не хочется. Ну, с пенсии, бывало, бутылочку сообразишь, а иногда и пивком побалуешься, постоишь, послушаешь, о чем люди вокруг говорят. Тем и живешь. Есть у меня один друг, так он на рынке торгует. Они там палатку поставили, от Союза Ветеранов, им как ветеранам налоговые льготы, и вообще всякие права они имеют. Он и меня к себе зазывал — мол, приезжай, и при деле будешь, и деньги будут неплохие. Но где мне за прилавком стоять, не создан я для такой работы, да и живет мой приятель не в самой Самаре, а в сорока километрах, знаете ведь город Имжи, небольшой такой городок, но старинный, само его название ведется чуть ли не от татар, то ли половцев, от какого-то древнего племени, в общем. Значит, если мне в дело моего приятеля входить, то или каждый день на электричках странствовать, или к нему в городок переселяться. Только меня ни то, ни другое не устраивает. Вот так я рассуждал.

Ну вот, был я у него в гостях, дом у него ладно справлен, жена и дочка невеста, и он мне наложил рюкзачок кой-каких продуктов, которыми они торгуют, макароны там, пакетные супы, даже банку растворимого кофе сунул. Приняли мы с ним по маленькой, и он мне говорит:

— А все-таки жаль, Григорьич, что ты не хочешь к нам присоединиться. Ребята у нас подобрались отменные, все бывшие офицеры, так что тебе и компания, и работка нашлись бы, да и от дурных людей отбиваться было бы сподручней.

— Да какой из меня боец, Васильич? — спрашиваю. Друга моего, значит, Пигаревым Феликсом Васильевичем зовут. — На меня дунь, рассыплюсь. А что, вообще-то, за дурные люди такие?

Он оглянулся, не слышат ли его дочка с женой, и говорит, понизив голос:

— Да есть такие, шпана оголтелая. Они весь рынок в кулаке держат, они же и цены устанавливают. А мы им дань не платим, и цены держим ниже, чем у других. Словом, мы им как кость в горле. Только где им с нами справиться? Мы свистнем — весь Союз Ветеранов грудью встанет. А там хоть и старперы, как они выражаются, но при том боевые офицеры, через такие места прошли, в которых эти рэкетиры недоделанные десять раз в штаны бы наложили, а то бы и померли со страху. Но, конечно, лишний человек никогда не помешает. Хотя бы как лишняя пара глаз. А глаза у тебя зоркие, в этом тебе не откажешь. Конечно, ты уже не тот лучший стрелок на дивизию, которым в молодости был, но ведь стрелять и не требуется…

Тут он, признаюсь, меня за живое задел. Я ведь и правда когда-то числился чуть не лучшим стрелком на весь военный округ, всяких грамот за успешные выступления на показательных соревнованиях у меня завались, и хотя я лет пятнадцать пистолета в руках не держал, не говоря уж об автомате, но не верилось мне, что я так уж квалификацию потерял. Иногда, знаете… Вот сидишь у окна, глядишь на дорожный знак над перекрестком — у меня окна на улицу — и прикидываешь, что если б вот так пистолет вскинуть, то с лета в самый центр знака пулю бы всадил. И даже тяжесть пистолета в руке ощущаешь, до того живо переживаешь, как все это было бы. Можно сказать, привычка, а можно сказать, что и „мысленная тренировка“. Я, кстати, часто убеждался, что мысленная тренировка бывает чуть ли не главным. Если мыслями на выстреле сосредоточишься, то пистолет тебя не подведет, даже незнакомый, от него словно ток пойдет в руку, и срастешься с ним, и мысль сама подскажет, как приложиться, чтобы точно в „десятку“ угодить.

В общем, я взъерепенился.

— Как это так — не лучший стрелок? Был бы у тебя пистолет — я бы показал, что всем молодым готов нос утереть, если понадобиться!

— Допустим, — говорит Васильич, опять оглядываясь через плечо, пистолет у меня есть. Но позволь не поверить тебе, что ты вот так, без подготовки, способен прежний класс показать.

— Давай поспорим!.. — говорю.

Он смеется.

— Я бы и рад тебе проспорить… Мы знаешь, что сделаем? Сейчас мы уже выпили, так что за руль мне садиться не след. А вот приезжай денька через два, мы с тобой сгоняем в лесок за городом, и там посмотрим, как ты справишься.

— Идет, — говорю я. — Через два дня вернусь. Нам бы с утречка обернуться, так?

— Так, — кивает он. — Ты, значит, не дома меня ищи, а на рынке, потому как день будний, да к тому же товар привезут, так что надо машину встречать.

В тот день я вернулся домой таким окрыленным, каким давно не бывал. Одна мысль, что опять смогу руку приложить к тому, что взаправду умею, меня вдохновляла. Да и другие мысли и надежды в голове танцевали. Подумалось, например, что я, при моих умениях, мог бы и в охрану служить пойти. Ну и что с того, что я хромой старик, и на вид против крепких парней просто тьфу? Я любому бизнесмену покажу, как стрелять умею — он меня будет при себе держать, ни на секунду не отпустит! Ну, и другие такие фантазии.

В общем, через два дня еду я в Имжи, иду на рынок. Мой приятель там разгрузкой фургончика с консервами распоряжается. И ещё двое при нем, тоже из наших, из бывших военных. Я их толком не знаю, но видал у него на днях рождения, и за жизнь трепались, и ещё пересекаться доводилось. А народ, гляжу, уже стоит, ждет, в очередь выстроился. Я, значит, подхожу к палатке со стороны задней двери, где фургончик разгружают, и говорю:

— Привет ветеранам! Я смотрю, народ к вам уже очередь занимает. Значит, и вправду дешевле всех торгуете?

— Не только поэтому, — смеется Васильич. — У нас никогда не обманывают, не обвешивают и не обсчитывают. Мы порядочные, и люди это знают.

И тут подваливают несколько здоровых ребят, в кожу на меху забранные, со зверскими мордами — то, что называется „лицо как вымя“ у каждого — и говорят:

— Здорово, старик! Все торгуешь? Не надумал пристойно себя вести?

По тому, как Васильич сделал еле заметное движение к своей сумке, которая стояла у косяка двери за порогом палатки, я понял, что пистолет в ней. В этой сумке, значит. Видно, достала его эта шпана. Но он сдержался, конфликтовать не стал, и говорит спокойно:

— По-моему, мы и так пристойно себя ведем. Делом своим занимаемся, в ваши дела не лезем, так и вы в наши не лезьте.

— Упертый, значит? — говорит один из этих сопляков с крутыми плечами. — Ну, смотри. Мы в последний раз тебя предупредили.

И уходят. Васильич поглядел им вслед, головой покачал, губу закусив, но ничего не сказал.

— Может, стоило этим псам кость кинуть, чтобы их утихомирить? — спрашиваю я, видя, что на сердце у него нехорошо после этого разговорчика.

— Нет, — отвечает. — Любая кость их не утихомирит, а ещё больше раззадорит. Ничего, пусть лаются. Нас голыми руками не возьмешь… И вообще, плюнь и забудь! Мы прогуляться собирались, сейчас и поедем.

Перекинулся он ещё парой слов со своими компаньонами, сели мы в его „пятерку“, которой уже невесть сколько лет было, но на хорошем ходу машина держалась, потому что Васильич её холил и лелеял, и поехали за город, по направлению к Волге.

— Я давно там одно местечко приглядел, — говорит Васильич. — Тихо, безлюдно, стреляй не хочу. Сам увидишь, там ложбинка такая удобная, окруженная густым лесом, и любой звук глушится. Хоть сейчас и зима, а подлесок такой густой, все эти молодые елочки и переплетенные кустарники, что любой звук проглотит.

— Откуда у тебя пистолет? — спрашиваю. — И какой марки?

— „Макаров“, — отвечает. — Я его заиграть сумел, когда в запас уходил, и несколько коробок патронов тоже слямзил. Как заиграл — не спрашивай. Я знаю, ты человек надежный, и тебе все можно рассказать, но этот мой секрет с другими людьми связан, которые слезно просили, чтобы я никогда никому ни словечком не обмолвился…

— Ну, — рассмеялся я, — ты всегда был мужик инициативный, и мог любое дело уладить. Недаром так здорово у тебя торговля пошла.

— Да, — отвечает он. — Хвастаться не хочу, но основное на моих плечах. Без меня все наше нынешнее дело развалится.

Приехали мы в лесок, сколько можно на машине прокатили по лесной дороге, а когда дорога совсем кончилась, пешочком до ложбинки прогулялись. Нашли там полянку хорошую, расстояния прикинули, Васильич пистолет из сумки достает и мне вручает. Я тряпочку развернул, все проверил — в отличном состоянии пистолет.

— Как твою меткость испытывать будем? — спрашивает. — Может, мишень тебе наметить?

— Зачем мишень? — говорю. — Видишь вон тот пенек на другом конце полянки? Ты в щель пенька прутик воткни, я этот прутик точнехонько перережу.

— Ой ли? — засомневался он. — Может, поначалу что попроще попробуешь?

— Не беспокойся, — отвечаю, — я знаю, что говорю.

Установил он прутик, отошел ко мне, я пистолет в руке взвесил и целюсь. Только бы, думаю, в первый раз не сплоховать, дальше все как по маслу пойдет. Выстрелил — и верхушки прутика как не бывало. Эхо от выстрела действительно прошло приглушенное, я тренированным слухом сразу определил, что сразу за ложбинкой оно должно гаснуть, так что стрелять можно сколько угодно. Летом ещё можно было бы грибников опасаться, а зимой кто в лесок полезет?

— Давай что другое, — говорю. — Это, как видишь, для меня плевое дело.

— Считай, я уже признал себя проигравшим спор, — отвечает он. — Давай ещё два выстрела — и баста. Мало ли что, патроны надо беречь.

— Куда ещё мне попасть?

— Вон, видишь, — говорит, — на том конце поляны гроздь замерзшей рябины, вон там, ближе к верхушке дерева? Сможешь срезать эту гроздь?

Я, ни слова не говоря, прицелился — и через секунду гроздь на снегу лежит.

И тут мне самому стало патронов жалко.

— Давай прервемся, — говорю. — Один выстрел за мной оставишь. Воспользуюсь им, как опять стрельнуть потянет.

Убрали мы пистолет, вернулись в машину, поехали назад. Уже на шоссе Васильич вдруг фыркнул, потом заржал как сумасшедший. Я даже испугался.

— Что с тобой?

Он хохочет, одной рукой машет и слезы утирает, другой кое-как с рулем справляется. Не будь шоссе таким пустым, а он таким опытным водителем, нам бы точно аварии не избежать.

— Да представил, как это со стороны выглядело! — говорит он. — Два старикана по снегу прыгают, из „макарова“ палят, да ещё друг друга на „слабо“ подначивают! Умора, да и только! Кто бы увидел — точно бы решил, что перед ним два кандидата в психбольницу!

Я тоже рассмеялся.

— Ладно, — продолжает Васильич, — поехали ко мне, пообедаем. Надо отметить такое дело!

И едем мы к нему. По пути болтаем, старое ворошим, друзей поминаем армейских, кто, где и как сейчас, а о ком уже несколько лет ни слуху, ни духу. Ну, обычные стариковские разговоры. Подъезжаем мы к его дому — и видим толпу у второго подъезда, собрался народ и глазеет, а перед самым подъездом две милицейских машины и машина „скорой помощи“. Васильич, он как раз во втором подъезде, значит, живет, и вот он машину тормознул, выскакивает, не заперев её и даже ключи в замке зажигания оставив, и несется к подъезду. Я, значит, вылезаю и ковыляю за ним следом, вприпрыжку да в прискок, как Баба Яга костяная нога. Единственно, что сделал — его сумку из машины подхватил и на плечо повесил. Вовремя меня шибанула мысль, что нельзя сумку с пистолетом без присмотра в открытой машине оставлять хоть и не до машины Васильича всему народу, и вряд ли кто рискнет в чужой машине шастать, когда милиция рядом, но мало ли что… Сразу скажу, что сердце у меня обмерло и заныло, нехорошо очень мне стало, припомнились эти „качки“ — так их, что ли, называют? — что на рынке с угрозами подкатывались, и их слова, что „последний раз предупреждали“. И Васильич, видно, о том же самом подумал. А я гляжу, его никто не останавливает, и больше того, один из милиционеров сделал шаг ему навстречу — вроде, перехватить, что нельзя туда — а другой его за рукав шинели удержал и что-то шепнул. Что он мог шепнуть, кроме как „это он, тот самый с семьей которого несчастье произошло“? Я как эту заминку между двумя милиционерами увидел, мне совсем подурнело, и я сколько мог ходу прибавил. Они на третьем этаже живут, так я уж не помню, как я лестницы одолел, чтобы не очень от Васильича отстать, помню только, как крикнул милиционерам: „Я с ним!..“ — и они не стали меня задерживать.

Поднимаюсь я — в квартире Васильича дверь нараспашку. Захожу — матушки мои! Все разбито и перевернуто, словно ураган прошел. И милиции полно, и врачи в белых халатах… Жена его, Анастасия Петровна, значит, на диване лежит, и вся голова и у неё в крови, и врач „скорой помощи“ возле неё хлопочет. А дочка, Валентина, на стуле сидит, на ней халатик кое-как наброшен, под халатиком разорванные трусы и лифчик виднеются, всю её мелкой дрожью трясет, и лицо такое неживое… Ну, понятно, что произошло. Второй врач ей как раз рукав закатал, успокоительный укол делать собирается, а она, как отца увидела, врача отпихнула и с криком в его объятия.

— Отец!.. — кричит. И вцепилась в него так, что не оторвешь.

Я гляжу, вроде, Васильич заваливаться начал, и она вместе с ним. Я еле успел его подхватить, Врач Валентину от него оторвал, а он уже весь белый, глаза закатились, и рукой за сердце держится.

— Васильич!.. — я его трясу, а он не реагирует. Оглянулся я беспомощно. — Валидол дайте! — кричу. — С сердцем у него плохо!

Тут врачи вокруг него засуетились, укол какой-то вкатили, на носилки уложили, он, вроде, постанывать начал, а они его бегом и в фургон „скорой помощи“ несут. Один врач говорит другому:

— Только бы до больницы довезти!.. Похоже, обширный инфаркт у него!

Я — за ними. Думаю, я сейчас Васильичу буду нужнее, чем здесь. Васильича в „скорую помощь“ поднимают, вокруг народ ахает, всякие фразы слышны:

— Надо же, посреди бела дня!

— Ужас-то какой!..

Но до меня эти фразы как сквозь туман доносятся. Я в машину лезу, врач на меня:

— Ты куда?

— Я его друг ближайший, — говорю я. — Не волнуйтесь, мешать не буду, если что, в приемном покое просто посижу, подожду… А ему, может, легче будет, если он будет знать, что я рядом…

Врач поглядел на меня и махнул рукой.

— Залезай! — говорит.

И я залез, только на ходу ближайшему милиционеру сказал:

— Он, — говорю, — свою машину, вон, бросил, так вы уж заприте её и ключи у себя оставьте!

Тут дверцы „скорой помощи“ захлопнулись, и мы поехали. Я на боковом откидном сиденьице сижу, трясет меня, передо мной лицо Васильича, все синюшное уже, а на коленях у меня его сумка с пистолетом и патронами. Я её крепко так, машинально сжимаю, но даже думать в тот момент забыл, что в ней такое лежит…»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

… - Да, кстати! — Игорь, уже выходя, вернулся с порога. — Совсем забыл, за всеми этими делами! Ты не заскочишь в банк, чтобы положить на мой счет две тысячи? Я несколько месяцев ничего не вносил, а у меня с этого счета автоматически списывают госпошлину и прочие радости жизни. Завтра списание, а денег там, наверно, с гулькин нос. Я эту сумму со вчерашнего дня таскаю, чтобы положить разом побольше и забыть на несколько месяцев. Закинешь, а?

— Разумеется, — ответил Андрей.

— Вот, держи, — Игорь вручил ему деньги. — Марину дергать не хочется, — (Марина — это была секретарша), — пусть лучше на телефоне сидит и имидж фирмы блюдет. Да и тебе лучше проветриться, чем сидеть как на иголках, ожидая, с чем я вернусь. Адрес… Но я тебе лучше запишу, — он записал Андрею адрес и добавил, опять убегая. — Только не забудь копию приходного ордера взять, на всякий, понимаешь, случай…

И он умчался. Андрей стал собираться в банк, вновь перебирая в памяти события последних дней. Вертел их так и этак, анализировал ещё раз, сопоставлял… Конечно, если что-то упущено, то этого уже не поправишь, но мысли все равно продолжались вращаться вокруг одной точки.

После ухода Марии Аркадьевны партнеры ни минуты не теряли зря. К концу рабочего дня к ним заглянул «знатный гость», которого вызвонил Игорь: один из бывших коллег Игоря, из отдела по борьбе с терроризмом, в чьем ведении как раз находились вопросы освобождения заложников.

— Знакомься, Федор, это Андрей, мой компаньон… Рад, что ты нашел время вырваться.

— Ну, я ведь знаю, что по пустякам ты названивать не станешь, откликнулся Федор. Здоровый мужик, ещё поздоровей Игоря, и, похоже, малость постарше Игоря и Андрея. Разговаривал он немного вибрирующим басом, в котором иногда проскальзывали лающие нотки, а на лице держалось выражение, которое Андрей определил бы как выражение «сонливой хитрецы», если вы поймете, что имеется в виду. — Так что давай, выкладывай свою проблему.

— Все сейчас выложим. Но ты, наверно, жрать хочешь?

— Если накормите, не откажусь.

Игорь нажал клавишу переговорника.

— Марина, сообрази нам, пожалуйста, что-нибудь… Главное, для гостя посытнее… — он широко ухмыльнулся. — Я ведь знаю, что знатного гостя прежде всего надо накормить, а то и разговаривать не станет!

— Да брось ты, какой я тебе знатный гость! — махнул рукой Федор. Рассказывай пока, чего надо.

— Я думаю, понятно. Обратилась к нам женщина, мужа которой взяли в заложники…

— И не хочет идти официальным путем?

— Именно.

— У мужа тоже рыльце в пушку?

— Нет. Почти определенно можно сказать, что нет. Я уже проверил, насколько мог. Мужик — вполне порядочный бизнесмен. Просто жена боится, что при официальном обращении мужа могут убить. Ведь вам надо соблюдать законы и правила, поэтому, как ей кажется, вы действуете порой несколько неуклюже…

— Говори уж прямо — как слоны в посудной лавке! — расхохотался Федор. И, разом посерьезнев, покачал головой. — Вот тут она не права. У нас подобрались профессионалы высочайшего класса, которые что называется, «работой горят». Или, если хочешь, такой кайф ловят, когда удается удачно провести операцию, что им этот кайф дороже любых денег и соблазнов… Ну, ладно. Не хочет к нам обращаться — её право. Что от меня требуется?

— Консультация, как организовать систему подстраховки, — сказал Игорь. — Ты ж понимаешь, надо принять какие-то меры, чтобы деньги не исчезли в неизвестном направлении — и пиши пропало…

— Гм… Многое зависит от конкретных деталей. Рисуй картинку.

Игорь начал рассказывать и разложил перед Федором, наподобие пасьянса, все, что партнерам удалось нарыть к данному моменту. Когда Игорь заканчивал рассказ, появилась Марина с подносом. Она приготовила кофе и бутерброды на всех, а «знатному гостю», кроме того, яичницу-глазунью и разогрела в микроволновке свежезамороженную пиццу, запас которой всегда имелся в холодильнике.

— Знатно живете, — одобрил Федор, придвигая к себе тарелки и несколько рассеяно созерцая заметки, которые Игорь набросал на скорую руку на отдельных листочках, чтобы не забыть подробностей, о которых он выспросил Марию Аркадьевну.

— Может, рюмку коньяку? — спросил Игорь.

— Тоже не откажусь.

Игорь достал из сейфа початую бутылку и налил всем по рюмке. После чего стал ждать, когда наш «знатный гость» насытится, на всякий случай сделав Андрею знак не заводить пока деловые разговоры. Но Андрей и так это понимал.

Федор с большим аппетитом умял все, что ему подали, и приподнял рюмку.

— Ваше здоровье, хлопцы. Оно вам ещё понадобится. Как говорится, за успех вашего безнадежного предприятия!

— Безнадежного?.. — вырвалось у Игоря. — А что?..

— Выпьем сначала, потом объясню, — от добродушия Федора не осталось и следа. — И усядьтесь поудобней, разговор будет серьезный.

— Ну?.. — вопросил Игорь, когда мы выпили. — Выкладывай, в чем загвоздка?

Федор задумчиво созерцал заметки Игоря, веером разложенные перед ним.

— Очень хочется надеяться, что я ошибаюсь… Две детали меня смущают. Во-первых, то, что похитителям известна точная сумма, которая может быть подъемной для семьи заложника. Во-вторых, то, что этот Грибов производит кирпич — то есть, так или иначе связан со строительством… Видишь ли, в последнее время было несколько схожих случаев. Похищали людей, производящих материалы для строительства загородных коттеджей или инвестирующих такое строительство, и требовали за них выкуп. Всегда точно зная при этом, сколько у человека денег и сколько стоит его недвижимость. И ни один из похищенных не был освобожден. Деньги исчезали, а заложников, по всей видимости, после этого убивали.

— Так… — протянул Игорь. — Что ещё известно про эту банду?

— В том-то и дело, что практически ничего. Видишь ли, во всех четырех известных нам случаях нам приходилось идти по остывшему следу, потому что родственники обращались за помощью только тогда, когда деньги давно были переданы, а заложник не объявлялся и не объявлялся. В одном случае аж две недели прошло — люди все ждали и надеялись. Как и Грибова, они были запуганы угрозами похитителей, что заложник будет немедленно убит, если они обратятся в правоохранительные органы. Можно лишь предположить, что похитители заводят знакомство с будущими жертвами под предлогом крупной закупки стройматериалов или интересного проекта возведения престижного дачного поселка для «новых русских». Но не удалось нащупать общее звено между всеми похищенными. И география похищений, доложу я тебе… Саратов, Москва, Санкт-Петербург и Вологда. Добавь к этому случаи в Курске и Твери, где, судя по всему, действовала та же банда, но где родственники вообще не обратились в милицию, так что нам пришлось добывать сведения косвенным путем… Запугивают внаглую, и, что самое обидное, ломают людей этой наглостью. Словом, судя по всему, мы имеем дело с бандой последних отморозков, которым чужая кровь навроде грязи.

— У этой банды есть ещё какие-нибудь отличительные особенности? — нахмурясь, спросил Игорь.

— Есть. По одной примете вы их сразу узнаете. Местом передачи денег они до сих пор назначали какой-нибудь хорошо просматривающийся участок шоссе за пределами города — выбирали одну из главных связующих трасс с другими городами. В Санкт-Петербурге они оборзели настолько, что назначили местом передачи денег точку в районе двадцатого километра Московского шоссе, совсем рядом с пунктом ГАИ. Деньги были переданы похитителям под самым носом гаишников — и те даже не ведали, что происходит.

— В этом есть своя логика, — заметил Игорь. — Если бы им готовилась засада, то гаишники, конечно, были бы в курсе — пришлось бы поставить их в известность, чтобы они не вздумали выяснять, что за люди вертятся вокруг и не сорвали бы всю операцию — а гаишники не сумели бы скрыть напряжения, и по их поведению похитители догадались бы, что надо смываться!

— Разве я доказываю, что в этом нет логики? — кисло усмехнулся Федор. — Могу сообщить вам, что, как потом удалось выяснить, незадолго до передачи денег возле гаишников остановился молодой парень на красных «жигулях» и расспрашивал их о дороге. Номер «жигулей» гаишники, конечно, не запомнили с чего им было запоминать? А расчет, я так понимаю был прост: если бы парень увидел, что гаишники приглядываются к нему слишком пристально, он бы понял: что-то здесь не так, и дал бы сигнал подельщикам, чтобы они не вздумали забирать деньги! Кстати, в тот день в Санкт-Петербурге в числе угнанных машин были и «жигули» красного цвета. Машину нашли буквально на следующий день, брошенной неподалеку от Литейного. Если бы родственники заложника обратились к нам сразу, мы могли бы пошуровать насчет отпечатков пальцев. Может и ещё что-нибудь всплыло бы. А так… — Федор пожал плечами. — Счастливый хозяин сразу вымыл и вычистил машину, так что осматривать её было бессмысленно.

— И что ты нам посоветуешь? — спросил Игорь.

— Прежде всего — дождаться звонка похитителей. Записать этот звонок на пленку…

— Это и так понятно, — заметил Игорь.

— Если они назначат встречу где-нибудь в городе, — невозмутимо продолжил Федор, — то тут ещё можно сомневаться, с кем мы имеем дело. Но если местом передачи выкупа они назначат удобный участок какого-нибудь пригородного шоссе, то сомнений не останется — мы имеем дело с бандой тех самых отмороженных подонков, и единственный способ спасти жизнь заложника пытаться задержать их посланца.

— Ты сказал «мы», — медленно проговорил Игорь. — Это оговорка или..?

— «Или», — усмехнулся Федор. — Я вас не оставлю. В любом случае дам своих ребят в прикрытие — частным, так сказать, порядком. Если встреча будет назначена в городе — он сумеют пасти курьера так, что он ничего не заметит, пока не приведет их к похитителям. А дальше надо будет решать по обстоятельствам. Лучше всего было бы, если бы они отпустили заложника, а потом мы их спокойненько покрутили — а Грибов согласился бы дать показания против них. Но если мы увидим, что они медлят с освобождением заложника придется идти на захват… На этот случай я подстрахуюсь, чтобы операции можно было придать официальный статус задним числом. Конечно, лучше всего было бы, если бы это оказались какие-нибудь двадцатилетние наркоманы заложника удалось бы освободить без шума и пыли. Но вот то, что им известна точная сумма, которую можно выжать из семьи… Непохоже, что действуют любители, которые на это дело пошли впервой, из-за ломки или из-за желания провести месяцок на Багамах.

— А если встречу назначат на шоссе? — спросил Игорь.

— Тогда, ничего не поделаешь, надо идти ва-банк. А на тебе будет задача объяснить Грибовой, что это — единственный шанс спасти жизнь её мужа. Чтобы она не артачилась, а по всем правилам написала заявление о похищении. Может сама его не привозить, пусть отдаст тебе, ты завезешь мне, а я уж его зарегистрирую как надо и выполню прочие формальности, чтобы можно было начинать действовать.

— Ты уверен, что это будет единственным выходом? — на всякий случай спросил Игорь.

— Уверен, — коротко ответил Федор. И добавил после паузы. — Ты ж меня знаешь…

…Андрей надел пальто и шапку и покинул наш офис. До банка было не так далеко, и он решил прогуляться пешком. Стоял приятный морозец, начинавший крепчать, но пока что идеальный для прогулок. К вечеру, наверно, перевалит за минус пятнадцать, и тогда не пошляешься по улицам вольным шагом.

Вдыхая свежий холодный воздух, Андрей продолжал вспоминать.

— Твое мнение? — спросил Игорь после ухода Федора.

— Федор судит со своей точки зрения, — осторожно сказал Андрей. — И вообще, ситуация стремная. Ты не считаешь, что стоит позвонить Повару?

Генерал Пюжеев Григорий Ильич, которого подчиненные и коллеги прозвали «Повар» (возможно, потому что он происходил из знаменитого рода поваров, и его прапрадед, француз Пюже, приехал в Россию по особому приглашению, а может, потому что этот крупный и толстый человек очень походил внешне на добродушного кондитера), был из тех людей, кого принято называть «серыми кардиналами» — имея в виду, что широкая публика о них почти ничего не знает, но реальной силой и властью обладают именно они. Андрей и сам знал о Пюжееве не очень много. Ему было известно, что в советское время Повар «сидел» на руководстве координацией деятельности всех дружественных контрразведок, и, следовательно, даже такие знаменитости как Мольтке находились у него в подчинении, а сейчас занимался тем, что называется обеспечением финансово-экономической безопасности. То есть, он держал руку на пульсе любых операций по «отмывке» денег и перекачиванию их за рубеж, на долларовые счета надежных банков. И не стоило пытаться действовать в обход Повара. Чем это кончается, Андрей отлично увидел на примере одного из соседних отделов его же ведомства, который осмелился стать «крышей» грандиозной аферы банкира Ордынского по вывозу за рубеж огромных сумм. Повар так растоптал всех участников аферы своими слоновьими ногами, что, думаю, надолго отбил у всех охоту идти ему наперекор. Именно тогда и Андрею довелось близко познакомиться с Поваром — Андрей с Игорем взяли след знаменитой неуловимой убийцы Богомола, потрясающей красавицы с повадками кровожадного хищника, и этот след привел их в самую гущу событий. Андрей до сих пор поражался, как они с Игорем остались живы. Может быть, потому что об этом, вроде, уже упоминалось — Андрей вовремя сообразил, что в этой грандиозной заварушке Богомол должна стать их союзником, а не противником, и после покушения на Игоря Андрею удалось встретиться с ней и убедить её, что их общий единственный шанс уцелеть заключается в том, чтобы объединить усилия. А может быть — что ещё более вероятно — потому что Повар посчитал, что и Богомол, и Андрей, и Игорь в будущем больше пригодимся ему живыми, чем мертвыми…

Ведь Игорь давно попал в паутину Повара — в паутину, масштаба которой никто, наверно, не представлял. Когда Игорь увольнялся из органов, Повар перехватил его и «по-отечески», как он это умел, сказал: «Значит так, сынок. Вот тебе мой секретный телефончик, на случай, если понадобится экстренно связаться. Может, надумаешь когда-нибудь помочь старику, да и я тебе вдруг пригожусь. Только одно запомни: если вздумаешь обращаться ко мне по мелочи, чтобы я помог тебе уладить какие-то проблемы твоих клиентов, то я обижусь, и мое хорошее отношение на этом кончится. А вот если вдруг наткнешься на что-то, способное меня заинтересовать, буду очень рад, если свистнешь, и за благодарностью не постою». И Игорь принял эти условия игры, потому что иметь за спиной Повара было намного лучше, чем кого-нибудь другого. А сколько ещё таких, как Игорь, были обязаны Повару нынешним благополучием, и в ответ всегда готовы были выполнить его «маленькую стариковскую просьбу» или незамедлительно сообщить любую интересную информацию.

Вот Андрей и предложил обратиться к генералу Пюжееву — пусть, подумалось Андрею, у Повара голова болит. Дело такого масштаба, что Повар отнесется к нему вполне серьезно. «Дикая» банда на просторах России… За которой прослеживается могучая финансовая поддержка…

Но Игорь отрицательно покачал головой.

— Понимаю, что тебя смущает. Ты сомневаешься, насколько наши цели совпадают с целями Федора. Может, для него важнее всего взять эту банду, и ради этого он готов «отыграть» и нас, и Грибовых? Так? Успокойся. Я Федора знаю давно. Он не играет только на свою руку, и для него безопасность наших клиентов будет на первом месте. Вопрос в том, как убедить в этом Марию Аркадьевну.

— И все-таки… — повторил Андрей. — Пойми меня правильно, в Федоре я нисколько не сомневаюсь, мне просто кажется, что Повару надо сообщить обо всем этом, хотя бы в порядке информации. Банда, которая умудряется читать банковские счета крупных предпринимателей… Для Повара тут может быть свой интерес.

— Ты у него сейчас в любимчиках ходишь, ты и звони, — хмыкнул Игорь. И правда, Повару очень понравилось, как Андрей действовал во время аферы Ордынского. А уж после ноябрьской истории, когда Повар, взяв Андрея за шкирку, бросил в Италию в объятия Богомола, чтобы через Андрея нацелить её на того человека, на которого надо… Похоже, Повар и правда рассматривал Андрея как одну из запасных фигур, которую порой можно использовать с большой выгодой… Если это называлось «ходить в любимчиках» — то Андрей кому угодно готов был пожелать оказаться на его месте. Игорь это понимал, поэтому и не упустил случая подколоть друга. — А если серьезно, — продолжил он, — то это наше дело, оно попало к нам в руки, мы его приняли и мы за него отвечаем. Как раз Повар, в отличие от Федора, будет преследовать здесь только собственные цели, и на судьбу Грибовых ему будет наплевать!

— Слышал бы он тебя сейчас… — попробовал Андрей в свою очередь подколоть Игоря.

— Он бы счел это комплиментом, — ответил Игорь. И он говорил полную правду. — Он бы сказал, что, да, ему часто приходится принимать трудные решения, но он действует исключительно во благо государства. Вот пусть мы, молокососы, и прочувствуем чуть-чуть, каково это — быть на его месте… Ладно, забудем о Поваре. Давай подумаем о том, как нам записать звонок похитителей — и как убедить Грибову, что без подключения отдела Федора не обойдешься. Если, конечно, сбудутся дурные предчувствия Федора, кто такие похитители. А надо сказать, — Игорь скривился. — Дурные предчувствия Федора имеют не менее дурное обыкновение сбываться…

…Андрей пересек сквер, остановился, любуясь сверкавшим на солнце снегом, сверканием точеной луковки недавно отреставрированной церкви, всем великолепным сиянием ясного морозного дня. До банка оставалось два шага, но хотелось задержаться на улице, в этом серебристо-белом волшебном царстве.

Звонок оправдал худшие опасения.

— Мария Аркадьевна? — партнеры снова и снова прокручивали пленку, сперва одни, потом вместе с Федором, пытаясь выжать все возможное из каждого звука, который на ней слышался. — Как там с деньгами?

— Почти собрала, — отвечает голос Грибовой. — Завтра обещали привезти деньги за квартиру.

— Вот и отлично. Значит, послезавтра встретимся.

— А если у меня ещё не будет всей суммы?

— Ничего, мы возьмем то, что есть, и подождем немного. Муженька вашего, конечно, не освободим, но и ничего дурного ему не сделаем… Значит, так. Послезавтра, в одиннадцать утра, на Горьковском — то бишь, Нижегородском — шоссе. Проедете первый после пятнадцатого километра пост ГАИ, метров через двести после него остановитесь на обочине. Высунете руку с портфелем в окно и так будете сидеть. Мимо вас проедет машина, которая замедлит ход, и один из сидящих в ней на ходу перехватит у вас деньги. И без фокусов, иначе получите вашего супруга по частям, голову отдельно, а туловище — отдельно!

— Я буду не одна, — предупредила Мария Аркадьевна.

— С кем?

— С охранником. Из частной фирмы. Вы же понимаете, я не могу одна разъезжать с такой суммой.

— Частный охранник? Ладно, пусть будет, нам тоже интересно, чтобы наши денежки доехали до нас в целости и сохранности. Только предупредите его, чтоб не смел глупить.

После этого звонка не оставалось ничего другого, как принять план Федора. Марию Аркадьевну удалось убедить в необходимости действовать именно так, а не иначе. Когда её ознакомили с «послужным списком» похитителей и объяснили все обстоятельства дела, она признала правоту детективов и согласилась делать то, что ей скажут. Партнеры понимали, что это решение ей далось нелегко, — но держалась она молодцом и вызывала их неподдельное восхищение. Игорь извинился перед ней за то, что не сумел уберечь её от вмешательства официальных органов, и предложил вернуть деньги.

— Бросьте! — сказала она. — Я вижу, что вы делаете все возможное. Кто же знал, когда я обращалась к вам, — она горько улыбнулась, — что мы нарвемся на столь особый случай?

— Разумеется, в данных обстоятельствах вы повезете не настоящие деньги, а «куклу», — предупредил Игорь.

— Я это понимаю, — кивнула она.

Федор сначала не хотел допускать Игоря до участия в операции, считая, что и роль «охранника» должен исполнить его человек, но Игорь настоял.

И теперь… Андрей поглядел на часы. Половина одиннадцатого. Через полчаса все решится, так или иначе. Если все пройдет нормально — у них в руках будет один из членов банды, и они смогут выцарапать Грибова из лап похитителей. Остальное — дело Федора и его «ребят».

Нет, другого выхода у них и вправду не было… С этой мыслью Андрей и вошел в банк.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Мы трясемся в машине „скорой помощи“, Васильич приоткрывает глаза.

— Макаров… — бормочет он.

— Похоже, он вас зовет, — говорит мне врач.

Но я-то понимаю, что Васильич имеет в виду: если милиция найдет нелегальный пистолет, то и ему будет плохо, и его семье, и всем друзьям. Я наклоняюсь к нему, слегка сжимаю его руку и говорю:

— Ошибся малость, Васильич. С тобой не Макаров, а Соловьев, — и сразу добавляю подчеркнутым таким тоном. — Все в порядке.

Он попытался улыбнуться — вроде, значит, понял, что пистолет у меня, и я его так заховаю, что никто никогда не найдет. Потом улыбка пропала, и он выдавил, еле губами шевеля:

— Нет… порядка… Порядка нет…

— Лежите и не разговаривайте, — говорит ему врач. — Вам это вредно.

Но Васильич что-то ещё сказать пытается. Врач его уговаривает, а Васильич все меня глазами ищет.

— Здесь я, — я наклонился к нему. — Говори, только тихо. Тебе сейчас голос напрягать нельзя.

— Позаботься… — говорит он. — Может, поживешь с ними…

Это, значит, он свою жену и дочку имеет в виду.

— Поживу, — отвечаю, — пока ты из больницы не выйдешь. Ни о чем не волнуйся.

Он опять улыбнулся — и притих наконец, расслабился.

Приехали мы в больницу, его сразу в реанимацию повезли, я в приемном коридорчике сижу. Полчаса проходит, час. Я сижу, от всего отключился, только картинки перед глазами мелькают. Вот мы в Азербайджане знакомимся, совсем молодыми, вот мы уже на севере, вот мы обедаем с ним два дня назад, вот я из пистолета стреляю и мы подначиваем друг друга, вот рождение его дочери Вальки обмываем, в Средней Азии это было, вот Валька растерзанная… Только картинки, яркие такие, и никаких мыслей. То есть, ничего, что можно было бы чувствами или мыслями назвать.

„Скорая помощь“ ещё раз обернулась, Анастасию и Валюху привезла. Их, значит, тоже по разным палатам, в этом, как его, травматическом отделении. Анастасия меня увидела, ключи мне сунула, перед тем, как её дальше увели.

— Так и знала, что ты тут будешь… Последи за квартирой, пока мы не вернемся.

Я ничего ей в ответ сказать не успел, потому как её врачи торопили, чтобы, значит, уложить побыстрей. Может, оно и к лучшему, потому как что тут скажешь?

Сижу я дальше, времени не чувствую. Вечер наступает, за окном уже не солнце, а густая синь. Ну, зимние дни, они короткие. Тут врач идет, из реанимационного отделения. Я встаю, догоняю его „вковылялочку“, как я вот эту свою хромую походку называю.

— Как там, — спрашиваю, — Васильич?

Врач в первый момент не понял, потом сообразил. Берет меня под локоток, усаживает на лавку.

— Вы садитесь, садитесь… Уж простите, что забыли о вас… А Феликс Васильевич Пигарев очень плох. Больше не приходил в сознание. Мы его на капельнице держим, но тут средства посерьезнее нужны, которых у нас нет. Мы с областной центральной больницей связались, завтра утром туда его переправим. Если, конечно, он эту ночь переживет.

— А что, может не пережить? — спрашиваю.

Врач, вижу, замялся.

— Да вы не бойтесь, говорите все как есть, — говорю я ему. — Я офицер по профессии, как и Васильич, мы с ним всякого насмотрелись, и товарищей хоронили, и нет тот у нас возраст, чтобы правды о смерти бояться…

— Что ж, — говорит врач, — не буду скрывать. Шансов, что он доживет до утра, очень мало, — поглядел на меня внимательно. — Вы где живете?

— Я, — говорю, — сам-то в Самаре, но эти дни буду жить здесь, за квартирой ихней следить.

— Хорошо, — говорит врач. — Подождите немного, я договорюсь, чтобы вас на „скорой“ отвезли, а пока пойдемте, вас покормят. Вы ж тут, я гляжу, так целый день и просидели, ничего не емши.

— А к Васильичу пройти нельзя? — спрашиваю.

— Нет, никак нельзя, — качает он головой. — Так что вы спокойно домой езжайте, вам здесь торчать без толку.

Отводит он меня на кухню, говорит сестре-хозяйке:

— Надо бы, вот, человека накормить. Пошуруй ему, что там после больничного ужина осталось.

Ну, выдали мне тарелку мятой картошки с тушеной капустой и чаю стакан. Только я поел, шофер „скорой“ заглядывает.

— Кому тут в район Лебедино?

— Мне, наверно, — отзываюсь.

— Тогда поехали быстрее. Срочный вызов в твой район, мы тебя как раз почти до дома довезем, в одном квартале ссодим.

Так что до дому я, можно сказать, с комфортом доехал.

Поднялся я на этаж, отпер дверь, свет в прихожей зажег. Как глянул заново дурно стало. Днем, в суматохе, я только мельком все видел, а сейчас основательно разглядел, какой погром в квартире учинили.

Ну, поставил я чайник на плиту, стал прибираться помаленьку. Что мог, в порядок привел. Кухонную посуду собрал, по местам разложил, осколки подмел, в комнате что по ящикам шкафов распихал, что в большой картонный ящик складывал — если не знал, на какое место убирать. Через часок попристойней стало. Телевизор хоть и опрокинут был, но, как ни странно, не разбился и работал. Я поставил его, включил, сел в кресло, программу „Время“ смотрю. И так мне тошно на душе стало! Будто, знаете, одиночество меня обступает и за горло берет. И даже не одиночество, а вот такое ощущение злого дела, которое тут совершилось. Вынул я пистолет из сумки, сижу, поглаживаю его.

Неужели, думаю, я все это так оставлю?

И от этой мысли мне сразу полегчало. Будто сам Васильич мне на ухо шепнул: „Молодец, Григорьич, верно мыслишь!“

И тут звонок в дверь раздался. Я сперва пистолет хотел в сумку сунуть, а потом думаю: вдруг это дневные гости опять пожаловали? Сунул пистолет за пояс, свитер одернул, пиджак — под пиджаком и свитером незаметно, что у меня за пояс что-то заткнуто, а выхватить, я прикинул, успею быстрее, чем они меня избивать начнут. И пошел к двери.

— Кто там? — спрашиваю.

— Свои, — отвечает солидный голос. — Не бойтесь.

Я открываю дверь, вижу увесистого такого мужика средних лет, хорошо одетого. Он на меня глядит с изумлением и говорит:

— Эй, вы кто?

— Я-то, — отвечаю, — давний друг, Соловьев Михаил Григорьевич. А вот вы кто, позвольте полюбопытствовать?

— Я, — представляется, — Букин Владимир Егорович, директор местного завода резиновых изделий.

— Это каких резиновых изделий? — спрашиваю. — Тех, которые для безопасного секса нужны?

Мне эта реклама презервативов, которую по телевидению крутят, уже совсем омерзела, кстати должен сказать. Может, оно и правильно, но когда на тебя все эти парни и девки глядят, глазками хлопают и говорят, что я, мол, выбираю безопасный секс, потому что это уважение к партнеру, то вид у них такой, будто они ни о чем не думают, кроме как чтобы побезопасней перепихнуться да разбежаться, дальше таких же безопасных искать. И что это за слово такое, „партнер“? Это в картах может быть партнер, а тут любовь вроде как к подкидному дурачку приравнивают. Нет, в наше время такого не было. Я вам так скажу, мне бы всех этих бычков и телок, которые аж телом лопаются, под начало, когда я в силе был, я бы их живо в порядок привел. Двух дней на плацу да нескольких нарядов вне очереди хватило бы, чтобы они за ум взялись. Но разве сейчас кто станет порядок наводить?

А этот Букин смеется, значит.

— Ну, и эти изделия мы тоже выпускаем. Но больше всякого другого, всего не перечислишь. И шланги, и прокладки для сантехники, и эспандеры словом, все, что людям надо. Я с Феликсом Васильевичем переговоры вел, чтобы через его палатку торговать, по заводским ценам. Он ещё подумывал, что палатки с продукцией нашего завода можно будет и в других городах открыть… Прослышал я о его беде, и о том, что, вроде, вся семья в больницу попала. А тут еду с работы — гляжу, свет в окнах горит. Значит, думаю, кто-то есть. Дай, думаю, загляну к людям, показать им, что не наедине они со своим несчастьем, что мы все готовы их поддержать. Взял бутылку водки — и поднялся.

— Ну, раз поднялись, заходите, — говорю. — Поглядите, что эти сволочи натворили. Я тут, — говорю, — по поручению Васильича квартиру стерегу и прибираюсь маленько.

Он зашел, огляделся — изменился в лице, аж присвистнул.

— Да-а!.. — говорит. — Серьезно поработали. И ведь как не испугались, среди бела дня? Ведь и соседи крики слышать могли, и наверняка их видели, как приходили и уходили… Это, — говорит, — „отморозки“ какие-то!..

— Ничего, — говорю. — За такое дело призовут их к ответу, не волнуйтесь.

— Может, и призовут, — отвечает, — а может, и нет… Раз они так распоясались, значит уверены, что милиция их не достанет. Что за времена! В собственном доме находиться страшно. Вы-то не боитесь сейчас?

— А чего мне бояться? — пожимаю плечами. — Мы с Васильичем и не в таких переделках бывали.

Он внимательно на меня поглядел, хромоту мою отметил про себя, спрашивает:

— Значит, вы тоже бывший офицер? И ветеран, и инвалид, и все, как полагается?

— Офицер бывшим не бывает, — отвечаю ему. — Офицер бывает в отставке. Призовут — опять погоны надену. Хотя вряд ли я кому-то понадоблюсь. А что до остального — так все правильно.

— Ну!.. — этот Букин малость оживился. — Так, может, и вы сгодитесь?

— На что сгожусь? — спрашиваю.

— Сейчас объясню. Вот только, может, мы бутылочку вскроем? А то глупо её уносить, раз уж прихватил.

Вскрыли мы бутылочку, сели в комнате перед телевизором. Я баночку соленых огурчиков на кухне нашел, краюху хлеба — закусь, словом, есть. Разлили мы по рюмочке, он и говорит:

— Давайте, — говорит, — здоровье Феликса Васильевича, и всех его близких! Чтобы оправились они, и чтобы забылась сегодняшняя история как страшный сон!

— Давайте! — говорю. Хотя понимаю, что такие истории не забываются. И вообще, давайте только их здоровье сегодня пить. Очень им надо!

Он охотно согласился, и вот мы сидим, телевизор мурлычет, а он мне между рюмками такую историю толкует:

— Продукция нашего завода большим спросом пользуется, и на складах не залеживается. Но уж больно налоги велики! Мы, вроде, и стараемся, и деньги зарабатываем, а долги по одной зарплате огромные. Народ, конечно, на меня волком смотрит, а что я тут поделать могу? И вот возникла у меня идея создать нечто вроде дочернего предприятия по сбыту нашей продукции, чтобы во главе его военный инвалид стоял и находилось оно под покровительством Союза Ветеранов. Ведь если хозяин предприятия — ветеран вооруженных сил и инвалид к тому же, то налоги он платит минимальные. Вот я и подумал, что, может, вы Феликса Васильевича сумеете заменить.

— А что я делать должен? — спрашиваю.

— Да ничего! Фирма будет на ваше имя зарегистрирована, поэтому вам надо будет время от времени всякие бумаги подписывать. Ну, чтобы сделки проводить. Насчет бумаг не беспокойтесь, я сам буду за ними следить, поэтому ничего лишнего подписать не дам. Вам и появляться на фирме не придется, разве что разок в году заехать во время налоговой проверки, чтобы показать, что вы действительно существуете, со всеми вашими льготными документами. А иметь за это вы будете немало.

— Сколько? — спрашиваю.

— Три тысячи в месяц вас устроят? По-моему, неплохие деньги за то, что ничего не делаешь, только иногда свою подпись ставишь. Ну, это будет как директорская зарплата идти. Вы ведь генеральным директором числиться будете.

Я задумался.

— Не совсем понимаю, — говорю. — Вам людям зарплату нечем платить, а вы мне такие деньжищи предлагаете…

— Так ведь дело того стоит! — загорячился он. — Ведь если нам удастся таким образом налоги снизить, то мы не только зарплату задерживать не будем, но ещё и всем работникам ставки поднимем, а глядишь, и завод модернизируем! Вы нам очень поможете, а за помощь надо платить, и эти деньги — лишь очень маленький процент от той суммы, которую вы нам сохранить поможете!.. В конце концов, — добавляет он, — ведь звания ветерана и инвалида вами всей жизнью заработаны, и нет ничего стыдного, если вы за них деньги получать будете! Если не от государства, то хотя бы от завода, которому вы нужны!

С этим я мысленно согласился. Вроде бы, правильно мыслит мужик. В самом деле, почему мне нельзя пользоваться тем, на что я право имею?

— Хорошо, — говорю. — Я подумаю. Когда ответ нужно дать?

— Да чем раньше, тем лучше! — говорит он. — Я понимаю, что не сегодня. Ведь день сегодня такой… Вы извините, что о делах заговорил. И не хотел их касаться, а само вырвалось, потому что все время об этом думаю!

— Ничего, — говорю я. — Я понимаю. Когда голова болит, как с народом рассчитаться, то поневоле о больном заговоришь.

— Вот-вот! — поддакивает он. — Рад, что вы это понимаете!

Ну, покалякали мы ещё немного о том, о сем, потом он заторопился мол, дела зовут — и проводил я его. Бутылку мы где-то на две трети опорожнили, ещё около ста пятидесяти грамм осталось. Сел я перед телевизором, глазею в экран, допиваю остаток.

Пил я, честно вам скажу, только для того, чтобы вырубиться после кошмарного дня и ничего не чувствовать, провалиться в сон, и до утра в сознание не приходить. Много ли, думаю, мне, старику, надо? Ведь выйдет в общей сложности на мою долю порядка трехсот грамм, я и забыл, когда пил такими дозами. Уже несколько лет не позволял себе больше, чем остограммиться, хотя когда-то крепок был насчет спиртного и ведрами мог глушить. Но старость не радость, сами понимаете. Еще когда мы с директором завода сидели, я почувствовал, что у меня глаза слипаться начинают.

Но добавка совсем иное действие произвела — будто встряхнула меня всего, схватив за шкирку. Вся сонливость улетучилась, сна ни в одном глазу, и только слышу в тишине, как собственное сердце стучит, и вроде как, того, порыкивает, словно внутри меня моторчик установили, и через сердце в этот моторчик горючее качают, и, понимаю я, пока это горючее во мне не выгорит, не будет мне ни отдыха ни покоя. Такой завод пошел, будто меня в кресле приподнимает и хочется стартовать с такой скоростью, чтобы ракетой дверь прошибить, и на улицу вылететь, и что-нибудь делать.

Это, конечно, нервное было. Знакомо мне такое состояние, не раз доводилось переживать, и в сложных обстоятельствах в мирное время и… ну да, на тех войнах, которых, вроде, и не было никогда, поэтому и я о них говорить не буду. Только спрошу вас, откуда у меня все эти боевые награды, а? Правильно, за не бывавшие никогда события, про которые только сейчас говорить начали. А когда опасность рядом, то, знаете, все чувства обостряются, и стоит выпить, как по тебе нервная дрожь проходит, словно по чуткой охотничьей собаке, и ты запах этой опасности так ясно улавливаешь, что можешь точно сказать, с какой она стороны и на каком расстоянии… Васильич мне говорил, что с ним то же самое происходит, да и многие другие подтверждали. Без этого инстинкта человек, считай, заранее не жилец, особенно когда война не такая, чтобы окопы против окопов, а и с гор подкрасться может, и с чердака дома, мимо которого проходишь, выстрелить… Ну, да ладно. Это я к тому, чтобы вы поняли, что за чувство мной овладело.

Встал я, начал по комнате расхаживать. Потом и в комнате мне стало тесно, нахлобучил я шапку, пальто надел, вышел на улицу. И ноги меня сами к рынку понесли. Прошу заметить, что я и не собирался в ту ночь никого убивать. Да, пистолет у меня был с собой, но я бы в любом случае его не оставил. Это вы понять должны, что такое для такого человека как я получить в руки оружие после многих лет. Да оно само к руке прикипает, и оторваться от него труднее, чем от женщины, вот что я вам скажу. Я собирался разведку местности произвести. То, что я этим кожаным гадам не спущу, это мне заранее ясно было — я не сомневался, что на квартиру Васильича налет совершили те, кто его утром на рынке „в последний раз“ предупреждал — но мне надо было как следует всю обстановку изучить, где какое прикрытие и где какие расстояния, потому что все надо было сделать предельно чисто, не засыпавшись. С такой точки стрелять, чтобы я, при моей хромоте, десять раз успел уйти и затеряться, пока смятение будет утихать. А то, что этих гадов надо на рынке подстерегать, и ежику было понятно. Их логов я не знал, а на рынке они каждый день ошиваться должны, если они дань с рынка собирают и следят, чтобы все было по-ихнему.

В общем, выхожу я на площадь перед рынком, там, где автобусная станция междугородних автобусов, и где чуть ли не единственные в городе круглосуточные киоски работают, по бокам от главных ворот рынка, которые, гляжу, заперты, естественно, и на рынке все пусто и темно. А в киосках свет горит, и музыка грохочет, и всякая молодежь возле них толпится „тусуется“, как сейчас говорят. Чуть поодаль, где навес автостанции и дежурный домик с билетной кассой и кафе для водителей, народ стоит, боязливо на эту молодежь поглядывая: ночного автобуса ждет.

Кто-то из владельцев киосков динамики на полную мощь врубил, и музыка так наяривает, что уши закладывает. И женский голос орет с надрывом: „Тейк ми ап, тейк ми даун, тейк ми ол эраунд ве таун“ — без конца эти слова повторяет, да ещё и крутят эту песню снова и снова, так что даже я запомнил, при незнании языка… Впрочем, я всегда был способен к языкам. Вон, и тогда, в молодости, я по венгерски начал калякать, едва месяц в Венгрии проведя — а ведь говорят, что венгерский язык один из самых сложных. Да и азиатские всякие языки… Впрочем, это неважно. Суть в том, что взял я бутылочку пива в киоске и стою, попиваю её под этот голос нехороший голос, со шлюховатой такой хрипотцой. Блядский голос, напрямую говоря. И вообще, поганая картинка всей этой площади, с души воротит.

Ну, стою я, на меня никто особенного внимания не обращает. Мало, что ли, таких потертых и потрепанных стариков, как я, с которыми приступы памяти случаются — из тех приступов, что иначе, чем водкой, с пивком переложенной, не вылечишь?

Прикидываю, значит: тут площадь, там переулочек, там стоянка машин… Эти типы, небось, на машине разъезжают, и на стоянке её ставят, когда на рынок заходят. Есть неровности и укрытия, словом, за которые можно уцепиться. Ну, и разговоры слушаю. Естественно, молодежь в своих разговорах сегодняшних событий не обходит.

— Слыхал, как старикана, который ветеранской палаткой заведует, сегодня сделали? — говорит один.

— Слыхал, — отвечает другой. — По-твоему, это братьев Сизовых работа?

— Не знаю, — тот хмыкает. — Они, вроде, самые оторванные.

— Милиция на них бочку катить будет, факт, — говорит третий.

— Где покатит, там и оставит, — возражает первый. — На них много дел навесить пытались, ни одно не прошло.

И опять о своем заговорили.

И тут — представляете — машина к стоянке подъезжает, и из неё один из этих кожаных гадов выходит. Я, значит, бочком, бочком, да поближе. Никто на меня внимания не обращает. Хорошо быть стариканом зачуханным.

Они, значит, по одному из машины вылезли, и, вижу, один из них дверцу другой машины отпирает, той, что на пятачке стоит. В дорогу, похоже, собирается, а другие ему что-то говорят, руками даже размахивают. По виду, какие-то наставления дают. Только музыка так грохочет, что ничего не услышишь даже с близкого расстояния, разве что вплотную подойдешь. Но вплотную как подойдешь? По шее накостыляют, если не вообще замордуют.

И тут меня как осенило — если, думаю, музыка так грохочет, что на полшага ничего не слышно, так и выстрела никто не услышит. А я как раз в промежуточке между закрытыми киосками стою, запертыми и со ставнями навешенными. Я, значит, по этому промежуточку до самой бетонной ограды рынка дошел, и вдоль задней стенки киоска двинулся, между стенкой этой и оградой. Выглянул — пятачок стоянки с этими типами передо мной как на ладони, а меня никто не видит. Этот, который уезжать собрался, за ручку дверцы держится, но дверцу пока не открывает, последние слова выслушивает.

Я и снял его с одного выстрела. Полсекунды понадобилось, чтобы пистолет выхватить и на вскидку его положить. Можно было и двух других зараз прихлопнуть, но я этого по двум причинам не сделал. Во-первых, три выстрела подряд все-таки слишком слышны были бы, несмотря на всю эту ревущую музыку. Во-вторых, думаю, не хрена им всем трем мгновенную смерть принимать, слишком легко отделаются. Пусть походят денек-другой, через плечо в страхе оглядываясь — пришла за ними их смерть или нет. Я им такие адские муки устрою, что все муки Васильича и его семьи игрушками покажутся!

Так вот, этот гад за сердце схватился и падает. Его братаны, или кто они ему там, ещё расчухать не успели, что произошло, а я уже пистолет за пояс убираю. Никто ничего не слышал — я специально момент подловил, когда эта певица особенно сильно завизжала, под такой гром и грохот, что никто себя бы самого не расслышал.

Потом выбираться стал. Музыка потише стала, а тут и на стоянке эти гады заорали. Все, кто был на площади — туда. Мимо меня народ снует, и, думаю я, надо как-то поестественней из моей щели выбраться, чтобы потом не припомнили, что старикашка неизвестный тут как-то странно шастал. Ну, а зачем люди за киоски прячутся? Вот именно! Я штаны расстегнул, помочился как следует, вылезаю из своего укрытия, одной рукой штаны застегиваю, в другой бутылку пива держу. Кто-то глянул на меня мимоходом, да и отвернулся поскорее, с брезгливостью на лице.

Значит, все в порядке. Уловка моя сработала.

И я, пока все вокруг стоянки сгрудились, тихонько, никем не замеченный, убрался с площади и домой вернулся. По пути бутылку пива допил, и тут мне вправду спать захотелось. Еле доплелся, усталость разом навалилась страшная, ни мыслей никаких, ни чувств, полная пустота в башке, и одно желание: поскорее кости в горизонтальном положении бросить. Что я и сделал, в квартиру Васильича вернувшись.»

ГЛАВА ПЯТАЯ

— И копию квитка, пожалуйста, будьте добры, — сказал Андрей кассирше.

— Как вам будет угодно, — любезно ответила она. — Одну секунду, — она убрала квиток, который протягивала в окошко на подпись Андрею, сделала дубликат, и протянула ему оба квитка разом.

— Пожалуйста, распишитесь здесь и здесь.

Андрей взял ручку, стоявшую на стойке в элегантной круглой подставочке с эмблемой банка — подставочка была наглухо закреплена, а ручка привязана к ней леской, «на всякий пожарный», как говорится — и расписался в обоих квитках, что он, Андрей Хованцев, вносит на счет Терентьева Игоря Валентиновича две тысячи рублей… Скользнул по обоим экземплярам приходного ордера рассеянным взглядом…

— Что с вами? — встревожено спросила кассирша. — Что-то не так?

— Нет-нет, все замечательно, — Андрей постарался улыбнуться милой девушке. — Простите, я задумался о своем.

Она вручила Андрею копию, предварительно поставив на бумажку банковскую печать.

— Вот, пожалуйста!

Андрей поблагодарил её, убрал копию в бумажник и вышел из банка.

Теперь он знал, как бандиты узнавали о финансовых делах своих жертв. Узнавали немыслимо просто — и нагло.

Но его запоздалые знания были, наверно, уже ни к чему. Если все пройдет нормально, то сегодня возьмут одного (а может, и не одного) из членов банды, и раскрутится ниточка… И Федор, и Игорь такие люди, что оборваться ей не дадут. При первом же допросе они узнают…

Андрей поглядел на часы. Начало двенадцатого. Он все ещё думал о захвате курьера в будущем времени, а ведь оно уже произошло — или завершается.

Почему ни Игорь, ни Федор не обратили внимание на столь очевидную вещь? Ответ мог быть один — все было настолько просто, что им это и в голову не пришло! Но Игорь… Он ведь занимался системой безопасности банков! Так именно поэтому… Он уделял внимание серьезным вещам, а выписывание приходно-расходного ордера к таким не относится, с ним много не помухлюешь… Наверно, так…

Андрей остановился в том же скверике, который уже проходил, опять полюбовался морозным солнечным днем. И не спеша пошел дальше, выбирая переулки — не столько для того, чтобы срезать расстояния (переулки вились так, что путь по ним получался даже дольше, чем по крупным улицам), сколько для того, чтобы отгородиться от суеты, видеть побольше неба над крышами двух — и трехэтажных домов, с их благородными окнами и обшарпанной лепниной, вдыхать тихо уходящий воздух старой Москвы…

Его мобильный телефон затренькал, когда он был буквально в дверях конторы. Он поглядел на часы — без четверти двенадцать.

— Алло? — сказал он.

— Ничего не вышло, — коротко сообщил Игорь.

— То есть? Вы их упустили?

— Неизвестно. Они просто не появились. То ли просто не приехали на встречу, по каким-то причинам, то ли мы где-то прокололись, и они почуяли засаду… Но скорей первое…

— Мария Аркадьевна с тобой? — быстро спросил Андрей.

— Да. Сам представляешь…

Он не договорил, но Андрей понял: «сам представляешь, в каком она состоянии».

— Значит, нам пригодится то, что я вдруг нарыл.

Игорь оживился — так утопающий хватается за соломинку.

— У тебя есть новые данные?

— Скорее, догадки. Я еду в то отделение КБ «Инициатива», в котором Грибовы держали свои деньги, и буду ждать вас там. Приезжайте туда, и побыстрее.

— Все вместе? И Федор, и Мария Аркадьевна?

— Да. Федору надо знать, что произошло. И Мария Аркадьевна очень понадобится. Ведь нам надо будет проглядеть всю финансовую документацию Грибовых — до которой нас могут не допустить, если она, как владелица счета, не подтвердит управляющему, что мы действуем в её интересах… И скажи ей, что ещё ничего не потеряно!

— Понял, — коротко бросил Игорь. — Едем.

Андрей заскочил в офис, узнал у Марины, какие были звонки, предупредил её, что дни с Игорем будут отсутствовать ещё некоторое время, и помчался в банк — на сей раз взяв машину.

До банка он добрался минут на пятнадцать раньше других, и, когда они появились, ждал их в кресле в холле.

— Выкладывайте, в чем дело, — сказал Федор, едва они поздоровались. Мария Аркадьевна еле кивнула Андрею. На ней лица не было.

— Садитесь и смотрите сюда, — Андрей выложил на низенький столик перед креслом копию квитка. — Всем видно? Что тут написано?

— То же, что обычно, — недоуменно заметил Игорь, и остальные согласились с ним.

— Читайте внимательней. Особенно вот это место… — Андрей указал пальцем.

Тут им понадобилось меньше доли секунды, чтобы понять.

— «Внесено две тысячи рублей ноль ноль копеек, остаток — две тысячи семнадцать рублей шестьдесят две копейки»… — вполголоса прочел Федор. Черт! — он поглядел на Игоря. — Но ведь чтобы внести деньги на счет, надо знать номер счета, разве нет?

Игорь покачал головой.

— Не обязательно. Я прихожу в банк и говорю: «Вы знаете, мне надо внести деньги на счет такого-то человека»… Называю фамилию, имя и отчество. А эти новые кассовые аппараты, компьютерные, мать их так, они запрограммированы показывать остаток… Для удобства владельцев счетов, чтобы они видели состояние своих дел. Ведь снять деньги может только владелец, да и вносит чаще всего именно он — или кто-то близкий к нему. Это ж трудно представить, чтобы вносить деньги со злым умыслом… Кто мог придумать?

— Однако, кто-то додумался… — сухо сказал Федор. — Хорошо, допустим, кто-то рассчитывается за купленный кирпич…

— Не пройдет, — возразил Игорь. — Такой квиток человек может получить лишь тогда, когда приезжает в конкретное отделение и лично вносит деньги. А если он платит по телеграфу или через поручение своему собственному банку, то, естественно, никакой приходный ордер ему не пробивается… У него на руках остается только извещение, что его деньги чин чином отправлены в такой-то банк на такой-то счет. Тут есть другая закавыка… Впрочем, давайте поговорим с управляющим отделением. Мария Аркадьевна, банковская книжка у вас с собой?

— Да, разумеется, — ответила она.

— Тогда вы сможете подтвердить, что мы действуем в ваших интересах и что нас можно допустить ко знакомству с вашим счетом… Вперед!

Управляющий оказался довольно молодым человеком, приятным и обходительным.

— Надеюсь, никаких претензий к работе нашего банка? — обеспокоено спросил он, когда все представились, а Мария Аркадьевна предъявила банковскую книжку.

— Нет-нет, что вы!.. — ответил Игорь. — Нам надо знать только одно не вносил ли на этот счет кто-нибудь деньги за последние дни? Я имею в виду, кто-нибудь посторонний?..

— Ну, банковские переводы, наверно, были… — с легким недоумением сказал управляющий.

— Я имею в виду, лично, — уточнил Игорь.

Управляющий ещё раз поглядел на банковскую книжку и покачал головой.

— Это ведь долларовый счет… А мы соблюдаем правило, принятое сейчас большинством банков. Любые операции с долларовым счетом, требующие личного присутствия, может совершать только сам владелец. Или человек, имеющий нотариально заверенную доверенность от владельца.

— Даже на внесение денег? — спросил Федор.

— Даже на внесение, — подтвердил управляющий. — Мы ведь понимаем, что долларовые счета — это слишком лакомый кусок для мошенников и негодяев, поэтому они нуждаются в дополнительных мерах защиты. Внести на них деньги можно только банковским переводом с точным указанием всех реквизитов. Отправляющий деньги никак не сможет узнать, сколько денег на счету, как давно он открыт и прочие подробности.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул Игорь. — Ведь сам приложил руку к разработке этой системы. И все-таки… вы не можете проверить, не вносил ли кто-нибудь деньги за последние дни по доверенности от владельца?

— Проверить очень легко, — улыбнулся управляющий. Он нажал клавишу переговорника. — Катя, будьте добры, зайдите ко мне со всей документацией Грибовых.

Через две минуты подошла кассирша, с бумагами, аккуратно собранными в пластиковый конверт.

— Спасибо, Катенька, — кивнул управляющий. — Итак, смотрим… Вот оно!

У него аж глаза на лоб полезли.

— Вы были правы… Доверенность…

Федор выхватил доверенность у него из рук.

Доверенность от Грибова Николая Александровича, проживающего Москва и так далее, Пигареву Феликсу Васильевичу, проживающему Самарская область, город Имжи и так далее, тридцать девятого года рождения, дающая право Пигареву Феликсу Васильевичу внести деньги на счет Грибова Николая Александровича в КБ «Инициатива», заверена государственным нотариусом города Самара Владыкиной Татьяной Сергеевной пятнадцатого января тысяча девятьсот девяносто девятого года.

— Но ведь пятнадцатого января мой муж был уже похищен! — вырвалось у Марии Аркадьевны.

Андрею показалось, что управляющий и кассирша прямо чуть не подпрыгнули. Во всяком случае, побледнели они здорово. Они, конечно, и так догадывались, что происходит нечто очень нехорошее, но и предполагать не могли, что дело столь серьезно.

— Скажите, Екатерина Дмитриевна, — сказал Федор, быстро взглянув на карточку с именем и фотографией на груди кассирши, — сколько денег внес этот человек?

— Пятьдесят долларов, — ответила кассирша.

— Он попросил копию квитка приходного ордера?

— Нет. Просто расписался, и все.

«Ну правильно! — подумал Андрей. — Зачем привлекать лишнее внимание? Пока он ставил свою подпись, он отлично увидел, сколько всего денег получается на счету.»

— Судя по дате рождения, он человек немолодой… — задумчиво проговорил Федор. — Вы могли бы его описать?

— Ну… — кассирша наморщила лоб. — Такой, крепкий, с седыми усами, седыми волосами… Вы знаете, мне показалось, что лицо у него какое-то… моложавое… но я не уверена…

— Гм, — проворчал Федор. Было ясно, о чем он подумал: «Это вполне мог быть молодой человек, загримированный под старика. Вряд ли похитители были настолько глупы, чтобы воспользоваться паспортом настоящего члена банды». Скажите, вы могли бы помочь составить его портрет?

— Не знаю… — растерянно ответила кассирша. — Возможно…

— Тогда мы вас похитим ненадолго, если ваше начальство не против…

— Я нисколько не против! — горячо заверил управляющий.

— И будьте добры… Я понимаю, оригиналы вы нам предоставить не можете, это финансовая документация… Но ведь ксерокс у вас есть?

— Разумеется!

— Тогда сделайте мне копии этой доверенности и квитка с подписью Пигарева.

— Немедленно сделаем!..

— И, разумеется, вы должны хранить полное молчание обо всем, что видели и слышали, — напомнил Федор.

— Это я понимаю! — живо откликнулся управляющий.

Через пятнадцать минут все заинтересованные лица покинули здание банка. Отправляясь с Игорем в банк, Федор отпустил свою машину, и теперь Игорь повез Марию Аркадьевну домой, а Хованцев доставил Федора и кассиршу Катю к месту работы Федора. По дороге они молчали, каждый думал о своем. Катя была взволнована и напряжена, сидела, вся подобравшись. У Федора на лице выражение было мрачное и отрешенное, а Хованцев старался сосредоточиться на дороге…

Самое слабое звено — это нотариус, думал Андрей. Вряд ли к нотариусу доставили Грибова лично — преступники не рискнули бы везти его в людные места. Значит, они забрали его паспорт и оформили доверенность без него, вышибив из него подпись на бланк доверенности. Со знакомым нотариусом, который дорожит постоянными клиентами, такое возможно. Любую лапшу могли навешать на уши этой Владыкиной: что доверенность дает их друг, который заболел гриппом, а дело не ждет… Тем более, доверенность ведь на право внесения денег, а не их снятия — кто заподозрит дурное? Теперь нотариус будет отнекиваться и отпираться, говорить, что Грибов являлся к нему лично, и подпись ставил без всякого принуждения… Но когда нотариус узнает, чем занимаются эти его постоянные клиенты — все запирательства прекратятся! Лучше признаться в относительно безобидном прегрешении (при котором и лицензию ещё возможно сохранить), чем оказаться сообщником преступников… Заложит всех за милую душу!

И ещё одно. Теперь твердо установлено, что банда базируется в Самарской области — и, скорей всего, не в самой Самаре, а в городке Имжи. Значит, там и держат заложника.

Вполне возможно, что доверенности на право внесения денег на счета других заложников были оформлены через того же нотариуса…

Федор, надо полагать, думал Андрею в параллель — что неудивительно. С его опытом и профессиональной закалкой, он наверняка видел намного дальше Хованцева, видевшего только самое очевидное.

Он достал мобильный телефон и набрал номер.

— Ты, Коля? Да, есть нечто новенькое… Слушай, что у нас произошло, он кратко и четко поведал о том, что было в банке. — Улавливаешь? Да, посылай ребят во все банки, в которых были счета предыдущих заложников. Ксерокопии всех доверенностей и квитков приходных ордеров, которые найдутся. Немедленно запрос в Самару, пусть соберут все возможные данные на этого Пигарева. И все подготовить для составления фоторобота, я свидетельницу везу! — отключившись от связи, он подмигнул Андрею в зеркальце заднего вида. — Кажись, дело сдвинулось с мертвой точки! Бог даст, теперь мы их прищучим!.. А вы молодец, здорово вы заметили!..

— Это любой мог заметить, — сказал Андрей. — Ведь способ был настолько простой, что его трудно было разглядеть. Как трудно разглядеть то, что лежит слишком близко. Счастливая случайность… Рано или поздно это все равно бы всплыло.

— Лучше рано, чем поздно, — хмыкнул Федор. — Вот здесь поворот в переулок… Нам надо подъехать во-он к той боковой служебной двери, совсем неприметной. Спасибо вам!

— Мне подождать? — спросил Андрей.

— Нет, спасибо. Мы доставим Катю назад на служебной машине. Вы не против, Катенька?

— Нисколько… — смущенно ответила кассирша.

И Хованцев вернулся в офис, где занялся другими делами. С нетерпением ожидая новостей — которые не заставили себя ждать.

Во-первых, позвонил Игорь. Похитители снова вышли на связь. Слава Богу, они не смылись, заподозрив засаду, чтобы разделаться с Грибовым. Коротко объяснив, что они не смогли вовремя быть на месте встречи, они велели ждать, когда они назначат новую, дня через два.

А ближе к вечеру заехал Федор — «пожрать по-человечески», как шутливо объяснил он. Марина подала ему дежурную глазунью и пиццу, и Федор стал есть — со тщанием и смаком пережевывая каждый кусочек, явно наслаждаясь нашим нетерпением.

— Ну? — не выдержал наконец Игорь. — Не томи! Что ещё стряслось?

Федор положил ножик и вилку и откинулся в кресле.

— Я решил, что вы должны знать об этом, раз уж вы так глубоко в деле… Пигарев Феликс Васильевич, — проговорил он. — Отставной офицер, в последнее время занимался мелкой предпринимательской деятельностью при поддержке Союза Ветеранов. Сегодня ночью скончался в местной больнице от обширного инфаркта, после того, как на его квартиру было совершено нападение, жена избита до полусмерти, а дочь изнасилована. В эту же ночь со вчера на сегодня был застрелен один из тех, кого местная милиция подозревала в погроме в квартире Пигаревых — один из трех братьев Сизовых, некий Олег Сизов… Застрелен в тот момент, когда собирался отбыть на своей машине куда-то далеко — вполне вероятно, что в Москву. Теперь, как говорится, ваши вопросы и комментарии.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Проснулся я рано, часов в семь, ещё темно было. Но я привык рано вставать, и мне даже нравится просыпаться темным зимним утром, когда ещё звезды горят и снег под ними отсверкивает. Глянешь в окно на эту морозную ясную тишь — и хорошо становится.

Я спал как убитый. Проснулся — и сначала не мог сообразить, где я и что я делаю. Потом разом все вспомнил. Сунул руку под подушку — пистолет на месте. Значит, рефлекс — или, как мы это ещё называли, „автопилот“ — не подвел. Я когда с рыночной площади шел, думал, что пистолет надо под подушку положить. Надежней и безопасней всего, если кто полезет… Вы спросите, как бы я расчухал, если бы кто-нибудь полез, когда я спал мертвецким сном? На это отвечу: я могу в полной отключке сознания лежать, но любой шорох поблизости и любое движение тут же меня разбудят. Навык, знаете.

Проснулся — и первым делом к телефону, в больницу звонить.

— Здравствуйте, — говорю, — скажите, как здоровье Пигарева Феликса Васильевича?

— А кто спрашивает? — говорят.

— Это, — отвечаю, — его друг, который вчера его в больницу сопровождал.

— А, — говорят, — тот, который у него дома ночует?

— Все точно, — отвечаю.

— Подождите, — говорят, — минутку, сейчас врача позову.

Жду. Через несколько минут слышу в трубке голос знакомого врача, который вчера так обо мне позаботился.

— Здравствуйте, — говорит, — простите, не спросил вчера, как вас величать по имени-отчеству. В суматохе в этой…

— Соловьев я, Михаил Григорьевич, — отвечаю.

— А я — Петр Ильич. Так вот, Михаил Григорьевич, умер ваш друг, сегодня около четырех утра. Я и просил дежурную меня подозвать, если вы позвоните. Ведь вы, наверно, похоронами заниматься будете?

— Наверно, я, — говорю, — больше некому.

— Тогда к вам такая просьба. Мы вчера в суматохе его паспорт не взяли, а без паспорта нельзя свидетельство о смерти выписывать. Вы уж найдите его и подвезите нам, а? Не хочется его родных беспокоить — очень они плохи, и мы пока скрываем от них, что он умер, потому что их надо ходя бы ещё на денек-другой от лишних потрясений избавить. В крайнем случае, если вы не найдете, спросим у них, конечно, где документы лежат. Постараемся так спросить, чтобы правду скрыть…

— Да уж, вы скрывайте пока, — говорю. — Найду я вам паспорт.

— Вы, — говорит врач, — мое сочувствие примите, и простите, что я вас лишней работой нагружаю…

— Какое там! — отвечаю я. — Сделаю все, как надо.

— И запишите телефон ординаторской, я обычно в ней сижу, когда не в отделении. Чтобы напрямую со мой связываться. 5-28-42.

Записываю я телефон, прощаюсь с врачом, иду на кухню, чайник ставлю, и, пока он закипает, начинаю паспорт искать. В голове звенит слегка, и косточки малость ломит, ну, как бывает, когда перехватишь накануне. Я знаю, что у Васильича всегда в холодильнике запасец имеется, и так и подмывает меня хлопнуть рюмочку-другую, чтобы все эти неприятные ощущения приглушить, ведь когда в меру примешь, то, с одной стороны, и в голове ясность настает почти стеклянная, и в руке дополнительная твердость появляется, а всякая боль и переживания вроде и не существуют уже, сидят тихонько где-то в уголочке, будто они не твои и ты им из любопытства временный приют дал и теперь будто через увеличительное стекло их рассматриваешь: мол, что это за твари такие? Но, с другой стороны, я себя знаю, и знаю, что на нужной мере могу и не остановиться, потянет выпить и третью, и четвертую, пока так не понесет, что за себя отвечать перестанешь. Тем более, с отвычки — ведь я последний раз пил три дня без просыху лет пять, почитай, уже назад, после похорон друга сорвался, а теперь мне срываться никак нельзя. Так что открываю я ящики шкафов один за другим, перебираю всякие бумаги, к чайнику на кухне прислушиваюсь, не закипел ли там еще, и всячески себя уговариваю, что не стоит мне сейчас „беленькой“ лечиться. Нашел я шкатулку с документами — она глубоко в выдвижной ящик была убрана, под всякие старые тряпки, отрезы тканей там и покрывала застиранные, поэтому при погроме до неё не дорылись. Достал шкатулку, перебрал — вроде, все документы в полном порядке, и пенсионная книжка Васильича, и его офицерское удостоверение, и его жены и дочки свидетельства о рождении и прочие бумаги, и свидетельство о браке, и даже два завещания — и Васильича, и Насти, видно, одновременно у нотариуса составляли, не зная, кто кого переживет… А паспорта нет!

Да с чего ж ему в шкатулке быть, думаю я, если Васильичу, с его торговлей, паспорт, небось, на каждом шагу нужен — наверняка, в сумке его таскает, в той, в которой пистолет лежал. Пошел я за сумкой, открыл, переворошил все её содержимое, нашел папку такую из прозрачного пластика со всякими бумагами — счета там разные, квитанции, накладные. А паспорта нет!

Погоди-ка, думаю, а не естественней было бы, если бы он паспорт при себе носил, в одном из карманов? Нет, не получается… Может, оно и естественней, но если б паспорт был в одежде, в больнице его уже нашли бы, и меня просьбами не беспокоили бы. Значит, надо в доме продолжать искать.

Собрал я все документы, которые мне найти удалось, и перенес на кухню. Тут как раз чайник поспел, я себе чайку заварил, и под чаек сжевал кусочек хлеба. Больше мне ничего не хотелось. Вот только чай сделал послаще. Поглядел, что у них в доме запас сахару достаточный, и целых четыре ложки сахару себе положил. Сахар, он и оттягивает хорошо после вечернего перебору, и думается от него лучше, особенно когда в горячем кипятке размешаешь и выпьешь потихоньку, маленькими глоточками, чувствуя, как он в желудке ровным теплом расходится и в каждую твою жилочку проникает, пока в голове тоже не становится тепло и ясно.

Перекусил — и, вроде, сыт. Я вообще в последние годы мало есть стал, да и всей жизнью, сами понимаете, не избалован. Стал я второй раз документы сортировать и перебирать. Паспорта опять не нашел, но все, что Васильича касается, в сторонку откладываю. Его свидетельство о рождении отыскал копию, то есть, выданную несколько лет назад. Уж не знаю, зачем оно ему понадобилось. А в свидетельстве написано, что родился он в Караганде, двадцать второго февраля тридцать девятого года. Ну да, знал я, что Васильич на восемь лет меня моложе, он ведь к нам в часть зеленым лейтенантиком заступил, когда я уже Венгрию прошел и бывалым, понимаешь, себя считал. И в отставку он ушел позже меня, и сразу сплочением ветеранов вокруг коммерции занялся. Но это не потому он был такой активный и хваткий, что на нем почти десяток лишних лет не висел — характер у него другой, на мой непохожий, организаторский характер, я бы и в тридцать лет никакое торговое дело не поднял, а он, я думаю, и в восемьдесят мог бы процветающую фирму создать… Вот как эта цифирка, восемь десятков, в голове мелькнула, так совсем тошно стало. Меньше месяца Васильич до шестидесятилетия не дотянул! И все из-за этих подонков… Ведь крепкий был мужик, не надорвали бы ему сердце — ещё много прожил бы! Вон, какую дочь соорудил! Валентина она ведь, почитай по нашим меркам, поздний ребенок, Васильичу сорок два года было, когда она родилась, а Настюхе за тридцать. Ну, правда, Настюха баба крепкая, и у неё это второй брак был, а у него первый, мы уж все думали, что он так бобылем и доживет свой век, как многие из нас… От первого брака у неё сын остался, который, припомнил я, сейчас где-то в Карелии служит, тоже по следам родителей пошел. А Васильича любил как отца родного, потому что десять лет ему было, как Васильич на его мамке женился, и с тех пор заботой не оставлял… Пометил я мысленно, чтобы ему телеграмму дать, а для этого адрес найти.

Что у Васильича день рождения двадцать второго февраля, это я помнил, мы ведь всегда его день рождения совместно с днем нашей родной Красной Армии отмечали, который бывает на следующий день, и уж было, чего вспомнить! А вот что из Караганды он родом, я впервые прознал. То есть, может и говорил он мне когда-нибудь, а я запамятовал, но, казалось мне, он никогда и не заикался об этом, будто это запретная тема для него была.

Почему запретная, я понял, когда залез в конверт со старыми бумажками и разворошил его. Там справочка нашлась, пятьдесят шестым годом датированная, что полковник Пигарев, расстрелянный как немецкий шпион двадцать седьмого ноября тридцать восьмого года, полностью реабилитирован и все правительственные боевые ордена и награды ему посмертно возвращены, а также письмецо от генерала какого-то, я подписи не разобрал, что теперь он лично берется исхлопотать Феликсу все рекомендации для поступления в офицерское училище, и что его теперь туда на „ура“ возьмут, потому как многие его отца помнят, Василия Авдеевича. Вот так так, думаю! Выходит, его отец до рождения сына не дожил, а мать, надо полагать, на положении ссыльной в Караганде оказалась. Я знал, что очень многих родственников расстрелянных военных именно в Караганду высылали…

Это ж надо, думаю, чтоб такая судьба! То-то Васильич о своем детстве помалкивал… И совсем мне стало обидно, так сердце горечью захолонуло, что я испугался, как бы мне самому на больничную койку не загреметь, с инфарктом хорошим… Сколько лет человек свою жизнь выстраивал, и счастье нашел, и с трудностями справлялся, и тут из-за какой-то шпаны все оборвалось! Такая ярость во мне стала подниматься, что готов я был бить этих гадов и бить, чтобы земля под ними горела и чтобы больше никто из них наш белый свет не пакостил.

Вы спросите, может, понимал ли я, что уже одно уголовное преступление совершил, человека убив, и что совсем тяжкие преступления замышляю? Может, умом и понимал, но не думал в тот момент, и меня это не касалось. И я вам вот что скажу: я ведь жизнь свою без крови не прожил, и если награды получал за то, что доводилось убивать людей, которые лично мне ничего плохого не сделали, но которые вооруженными врагами нашего государства были, то уж могло дозволить мне это государство расправиться с теми, кто мне словно острый нож в сердце мне воткнул, жизнь близких мне людей поломав. Приблизительно так я размышлял, если вспомнить. Может, и неправильно, но так. И угрызений совести никаких не чувствовал, да и сейчас не чувствую. Для угрызений совести ко мне другие мертвецы являются, из-за которых, вроде бы, мне угрызаться по долгу службы не положено…

Да, отвлекся я. Вы уж простите старика за болтливость. Нашло-наехало, сами понимаете. Это я, чтобы вы лучше поняли, какие чувства мной владели. И не удержался я, открыл холодильничек, вынул початую бутылку водки, которую Настасья на травках выстаивала, да и выпил разом полстакана в память Васильича.

— Вечная, — говорю, — тебе память, Феликс Васильевич, и не волнуйся ни о чем, я за тебя поквитаюсь, и семью твою от всех бед огражу, насколько сам жив буду…

Тут мне другая мысль в голову пришла. А не мог паспорт в машине остаться, в „бардачке“? Ведь и прав, и техпаспорта я нигде не вижу. Нет, думаю, скорее, он все эти документы при себе носил, но уточнить не мешает. Позвонил я в больницу, позвал Петра Ильича, спрашиваю у него:

— Скажите, а какие-нибудь документы у Васильича были?

— Права и техпаспорт мы у него в кармане пиджака нашли, — отвечает врач. — И ещё кой-какие бумаги, до его предпринимательства относящиеся. Накладные там, доверенность одна имеется нотариальная… Все уже в отдельный пакет сложили, чтобы родным вернуть. Паспорта там не было, уверяю вас. Что, найти не можете?

— Не могу, — признался я. — Вот, свидетельство о рождении нашел, пенсионную книжку, военные дела… Может, они паспорт заменят? Очень не хочется его жену тревожить…

— Я посоветуюсь, — отвечает врач. — Может, и позволят по свидетельству о рождении все бумаги выписать. Но вы продолжайте искать. Может, ещё какие-нибудь места припомните, где его паспорт может находиться.

— Погодите, — говорю я. — Вы сказали, там доверенность есть, на кого-то им выписанная? В доверенности всегда паспортные данные указываются. Может, вы перепишете их оттуда, для всех ваших бумаг, чтобы дело не стояло? Якобы с паспорта списали… А потом и паспорт найдется, не мог же он сквозь землю провалиться.

— Ничего идея, — говорит врач. — Знаете, если нас трясти начнут, чтобы мы поскорей все бумаги о смерти оформляли, то мы так и сделаем.

Попрощался я с ним, положил трубку, малость успокоившись. Хоть дело задвижется, не будет Васильич ждать в морге, когда всю волокиту с его документами утрясут, по-человечески похороним, в должный срок… Ведь и вся организация похорон на меня ложится.

А почему только на меня, думаю? Неужели его друзья-ветераны, вместе с которыми он торговлю вел, устранятся?

И, представьте, только подумал, как в дверь звонят. Я сразу пистолет за пояс, свитер одернул, пиджак застегнул, и только потом дверь открыл. Двое на пороге стоят — те, которых я вместе с Васильичем у палатки видел, они тоже товар разгружать помогали. Одного, помню, Борисом зовут, Павловичем, кажется, а как второго — запамятовал.

— Заходите, — говорю. — Я тут потихоньку в квартире прибираюсь, да прикидываю, как похороны организовывать. Не поверите, но только о вас подумал, а вы уже здесь, легки на помине!

— Ну, — говорит Борис Павлович, — выходит, мы друг у дружки мысли читаем, и неудивительно.

А второй, имени которого не помню, кивает.

Прошли они в квартиру — и ахнули.

— Да, — говорят, — поработали мерзавцы!

— Это ещё что, — говорю, — вы бы вчера видели, до того, как я за уборку взялся! Сегодня к вечеру, авось, совсем пристойно будет.

— Так и наши жены подойдут, помогут, и мы подсобим, верно, Лексеич? — говорит Борис Палыч, и я, по крайней мере, теперь соображаю, что второго Лексеичем зовут. — Так что только скажи, что и как делать, а мы все исполним.

— Это хорошо, — говорю, — потому что в тех делах, что больших хождений требуют, я не то, чтобы очень. И с готовкой стола тоже. Тут женщины весьма даже пригодятся. Ну, и любой мужик к делу потребуется, когда с моргом надо будет разбираться и гроб нести.

— Все сделаем, не беспокойся, — заверяют они, и пол-литра достают. Давай, говорят, по нашей по солдатской в светлую память Феликса Васильевича, пусть земля ему будет пухом, и за здоровье его жены и дочери, чтобы они оправились и больше бед не ведали, и хоть на душе у них незаживающих шрамов не осталось.

Я так понял, они, как и я, с самого утра озарились маленько, с тоски да с печали.

Сели мы на кухне, дернули по одной и по второй, и в память и во здравие, и я говорю:

— Как по-вашему, кто это подлое дело учинил? Те трое, которых я вчера утром возле палатки видел?

— Почти наверняка они, — отвечает Палыч. — Братья Сизовы, расперемать их так. Только со вчерашнего вечера их уже не трое, а двое.

— Как это? — спрашиваю я, со всем выразимым недоумением.

— А вот так, — принимается объяснять Лексеич. — Вчера поздно вечером среднего брата, Олега, пристрелили насмерть, прямо у рынка.

— Надо же! — ахаю я. — И кто, по-вашему, это сделать мог?

— По-разному люди толкуют, — говорит Палыч. — Милиция сегодня весь рынок опрашивала. Но, в основном, думают, что это или кто-то из торговцев, которым надоело непомерную дань платить, или война банд началась. Эти братья Сизовы, говорят, многим крупным бандитам поперек горла встали, потому что они даже бандитского закона не признают. Одно время слухи ходили, что есть над ними кто-то покрупнее, потому что иначе получалось, что они одной наглостью и готовностью на любое зверство пойти рынок держат, а сами, к тому же, не очень умны, чтобы до каких-то вещей додумываться, но их хозяина так и не удалось вычислить. Сперва говорили, что это Кусок, самарский „авторитет“, как эту сволочь теперь называют. Но Куска убили в прошлом году, а на Сизовых это не отразилось…

— Да директорская „крыша“ их сделала! — перебивает Лексеич. Директору надо торговлю своими изделиями вести, а какая тут торговля, когда все в страхе перед Сизовыми ходят!

— Это какого директора? — спрашиваю. — Букина, что ли?

— Его самого! — говорит Палыч. — Когда это вы познакомиться успели?

— Да заезжал вчера, соболезнование выразить, — объясняю. — Вот и познакомились маленько. Значит, у него и „крыша“ есть? Зачем она ему?

— Как зачем? — удивляются мои гости. — Он же такие дела крутит, что без „крыши“ никак нельзя!

— Какие дела? — спрашиваю. — Он мне плакался, что их налогами душат, с работниками завода рассчитаться не может!

— Плакаться он горазд, — говорит Палыч. — А ты на его дом погляди! Лучший дом во всем городе, дворец натуральный! И погляди, сколько левых машин с грузом каждый Божий день с завода уходит! Он, небось, и к тебе подкатывался, чтобы через Союз Ветеранов торговлю вести, по безналоговым льготам?

— Точно, — говорю, — подкатывался. Рассказывал, что и с Васильичем про это толковал.

— Верно, толковал, — говорит Лексеич. — И Васильич послал его куда подальше. Потому что говорит, на бумаге выглядит все это очень красиво, чтобы быть торговым посредником, пользующимся безналоговыми льготами, но ведь за несколько лет на заводе столько продукции уворовано, что, только втянись в это дело, обязательно крайним окажешься, спишут на тебя все грехи и сядешь до скончания времен. А Букин, который тебе бумаги будет на подпись таскать, при первом же удобном случае на тебя весь коллектив завода науськает: вон он, гад, который нашими изделиями спекулирует и вашу зарплату замыкал, ату его! Ведь на части разорвать могут, народ у нас такой попадается, что больше верит слову начальства, чем глазам своим, которые Букинский особняк мозолит. А как припишут тебе хищения на всю стоимость особняка, и уляжешься ты отдыхать на нары, так Букин начнет следующего простофилю искать, чтобы на него очередные хищения списывать.

— Все точно, — кивает Палыч. — Васильич именно так говорил, а он мужик башковитый, любой подвох за версту чует… чуял, — поправился он.

— Послушайте! — говорит Лексеич. — А ведь смерть Васильича Букину очень выгодной получается. Мы без Васильича как без рук, и теперь Букину только ждать остается, когда мы свою торговлю завалим, разоримся, и к нему на поклон придем: мол, не откажи в милости, дай твоими изделиями торговать, чтобы мы по миру не пошли… И навяжет он нам свои условия, и будем мы ему все бумаги подписывать, и будет он пользоваться всеми освобождениями от налогов, которые ветеранам предоставляются, и так нас запутает в свои махинации, что нам останется только под его дудку плясать и конца ждать!

— Вроде, верно, — говорит Палыч. — Только откуда Букину было знать, что Васильич умрет? Его явно запугать хотели, а это и впрямь больше на братьев Сизовых похоже.

Я в разговор не вклиниваюсь, сижу, слушаю, на ус мотаю.

— А Букину и незачем было это знать! — заводится Лексеич. — Ему надо было, чтобы на время Васильич в семейных неприятностях завяз, не вылезал из больницы от жены и дочери, а он бы тем временем нас в бараний рог скрутил и провел бы через нас всякие документы на избавление от налогов, потому что его продукцией военные ветераны торгуют! Когда Васильич к делам вернулся бы, он бы уже ничего изменить не смог! А что помер, так ещё лучше — вообще на дороге не стоит! А „крыша“ директорская, она, я тебе скажу, вполне на такой бандитизм способна!

— Тише, тише! — говорю я, а сам разливаю ещё по трети стаканчика. Неровён час, у кого-нибудь из вас сердце прихватит. Мы ж теперь не те орлы, что прежде, инвалидная команда мы, какую поискать! Давайте выпьем, и объясните мне толком, что это за „крыша“ такая у директора Букина, которая на бандитизм способна.

Мы выпили, и Палыч объясняет:

— У них все официально, они профсоюзом работников грузовой пристани называются. Только почему-то эти работнички тюков на баржи не таскают, как грузчикам положено, а на иномарках разъезжают!

— Так куда же, говорю, милиция смотрит?

— На милицию грешить трудно, — вздыхает Лексеич. — И майор Наумкин нормальный мужик, и все остальные, и оперативники, и участковые. Хорошие ребята, не продажные. Это я точно тебе скажу. Но и опыта у многих нету, и мало их, и ведь за одни иномарки не арестуешь, доказательства нужны, а с доказательствами туго. Народ знает, что для себя безопасней с милицией не связываться, и из свидетелей лишнего слова не вытянешь. С кем могут — с тем разбираются, но это больше по мелочи выходит. Говорят, майор даже в область писал, чтобы направили к нам на время хорошую следственную бригаду со всеми полномочиями, да подкрепление к ней, но куда там! В области точно так же рук не хватает.

— А какое они себе здание под „профком“ заняли! — говорил Палыч, имея в виду тех бандюг, что, оказывается, при директоре Букине навроде личной охраны. — Трехэтажный дом, весь в евроремонте, тоже по Двадцатипятилетия Октября, немного директорских хором не доходя. А по документам все правильно. Милиция проверяла, и все ведомости сходятся, что это они грузчиками заработали, работая день и ночь, с доплатами за особо ценные и хрупкие грузы, и имеют право на заработанные деньги здание родного профсоюза отремонтировать! Тьфу!

— И смех, и грех! — поддерживает Лексеич. — А ведь не подкопаешься!..

Кое-что мне ясным становится, и я спрашиваю:

— А эти Сизовы, они, небось, тоже в хоромах живут?

— Нет, — отвечают мне, — эти держатся от глаз подальше, на самой окраине, где уже город кончается и сразу село Плес начинается. Дом, похоже, большой и справный, правда, за глухим высоким забором его не очень разглядишь. Забор этот ещё их отец ставил, который был ещё тот живоглот. А что там, внутри — может, хоромы царские, отделанные золотом, а может, грязь и убожество — никто не знает. Правда, известно, что они и всю сантехнику итальянскую закупали, и две ванны, и два унитаза… Так что, надо полагать, у них со всеми удобствами сделано. И ещё они соседний дом прикупили, где семья местных пьянчуг жила — дали пьянчугам какие-то деньги, те и отвалили невесть куда, подписав все бумаги. Но они этот дом ещё не начинали ремонтировать, так и стоит пока пустой развалюхой. Правда, бахвалились, что скоро они и его в полный порядок приведут, и ещё крытым коридором с прежним домом соединят…

Я слушаю и киваю. Что ж, все, что мне надо, я узнал. Подробности потом подсобрать можно. И заговорили мы о том, как похороны организовывать, как дальше по жизни Анастасии и Валентине помочь… Потом ушли мои гости, заторопившись: мол, они тут со мной прохлаждаются, а Захарыч один торгует, не надо бы оставлять его в такой день, да ещё машина с товаром прийти должна… Я их проводил и опять уборкой помещений занялся.

Часа два провозился, понял, что надо передохнуть. Квартира начинала пристойный вид обретать. Я бульонные кубики в кухонном шкафу нашел, сделал себе кружку бульона, и значит, бульоном с хлебушком пообедал. Аппетита особого у меня так и не было — да я ж говорю вам, на пенсии привык. А вот ещё рюмку водки выпил. Потом лег на диванчик, пистолет под подушку, уставился в потолок, думаю. Думаю, как мне половчее к моему хищному зверью подобраться. Плохо, что снег, а у меня походка слишком узнаваемая, как найдут отпечатки хромого, так быстро меня могут выследить. Ну, тут у меня кой-какие идейки зреют. А еще, думаю, к Сизовым надо со стороны этого заброшенного дома подбираться, который они у пьянчуг купили. Может, засесть в доме, и ждать… Иначе к ним никак не подойти. И еще, думаю, надо мне принимать предложение этого директора Букина, который, видишь ты, каким фруктом оказался. Спасибо, просветили… А мог бы ведь и сам сразу сообразить, ведь не очень-то складно он пел про то, зачем ему сотрудничество с военным инвалидом нужно. Ладно, и на старуху бывает проруха. А вот если я последним олухом прикинусь и поближе к нему окажусь неужели я не узнаю, виноват он в смерти Васильича или нет? Уж где-нибудь что-нибудь подслушаю или кого-нибудь из его бандюг на разговор раскручу…

Думал я так, думал, варианты просчитывал — и задремал. Проснулся — уже темно за окнами. Я чайку попил, нашел, где у Васильича инструмент хранится, и стал поломанную мебель ремонтировать. Где гвоздиком, где шурупом… Так здорово стол восстановил и два стула, что почти незаметно сделалось, будто их расшибали. За сервант взялся… И вот сижу я, где надо, молотком постукиваю, где надо, отвертку беру, или рубанок, или пилу — и тут звонок в дверь. Далеко за семь вечера уже было. Я опять пистолет за пояс, подхожу к двери, спрашиваю:

— Кто там?

— Откройте, — говорят, — милиция.

Я весь похолодел — неужели меня так быстро вычислили? Нет, невозможно это, и несправедливо, ведь я ещё за Васильича рассчитаться не успел! Открываю дверь — там стоит немолодой майор. Сам Наумкин, понимаю я, местный начальник.

— Здравствуйте, — говорит он. — Знаю, что вас зовут Михаил Григорьевич Соловьев. Мне надо вас как свидетеля опросить, это во-первых, а во-вторых, спросить, нашли вы паспорт или нет. Я от врача знаю, что никак и нигде его найти не могли.

— Верно, до сих пор не нашелся, — отвечаю. — А что?

Он замялся на секунду, потом поглядел на меня и решил все-таки сказать.

— Да видите ли… Несколько дней назад паспорт Пигарева в Москве всплыл. И совсем другой человек им пользовался.»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Первое соображение, — сказал Игорь, когда партнеры переварили услышанную от Федора информацию, — что из-за убийства Олега Сизова сорвалась передача денег преступникам. Он выезжал вчера поздно вечером, говоришь? Скажем, около одиннадцати…

— Даже пораньше, — уточнил Федор. — В районе девяти вечера его хлопнули.

— Тем более, — кивнул Игорь. — То есть, у него четырнадцать часов, чтобы оказаться в нужном месте Горьковского шоссе. Вполне можно проехать такое расстояние… Это ж сколько, порядка тысячи километров получается?

— Малость поболее, — сказал Федор. — И даже не очень малость.

— Все равно, — Игорь нахмурился, прикидывая. — Я знал человека, который на пари проехал за семь часов от Москвы до Вильнюса, а это расстояние немногим меньше, так?

— На запад дороги всегда были шире и лучше, — заметил Андрей.

— Конечно, — признал Игорь. — Но на хорошей мощной машине, по накатанному маршруту вполне можно уложиться в срок, и с неплохим запасом. Какая машина была у этого Сизова? — спросил он у Федора.

— «Форд», — ответил тот. — Хоть и не новый, но мощный, в отличном состоянии.

Разумеется, такие подробности Федор выяснил сразу же.

— Тем более, — сказал Игорь. — У преступников организация хорошая, и все рассчитано буквально по минутам. Однако этот Сизов так и не выехал — и некому было деньги забирать.

Федор покачал головой.

— Я представляю себе несколько иначе. Деньги должен был забрать не Сизов. Сам посуди. Любая случайность в дороге — и Сизов не успевает к сроку. Должны были преступники это учитывать? Должны. Это во-первых. Во-вторых — звонки Грибовой были не междугородние, а из Москвы. Мы определили телефоны-автоматы, из которых делались оба звонка. Это нам не очень помогло, но одно можно сказать определенно: Сизова в этот момент в Москве не было. Значит, звонил какой-то другой член банды, подельщик Сизовых. Он же, надо полагать, и деньги должен был забрать. Но в главном ты прав — он не поехал забирать деньги, потому что Сизов не выехал. Все очень нормально складывается. Сизов выезжает к сроку, в который московский подельщик братьев должен забрать выкуп — и чтобы подстраховать подельщика, и чтобы сразу перехватить у него деньги и уехать, отсчитав подельщику его долю. Встречу он назначает в таком месте, из которого сразу заметит, идет за подельщиком хвост или нет. Если идет — Сизов смывается, дав сигнал подельщику, чтобы тот избавлялся от денег и отрывался от слежки. Если нет он забирает деньги и уезжает в родной городок. Смысл в том, что возникает дополнительное страховочное звено. И подельщик знает: если он получает известие о том, что Сизов по каким-то причинам не выехал в срок — он не должен ехать на встречу.

— Да, пожалуй, ты прав, — согласился Игорь. — Тогда вся система смотрится отлаженной до винтика.

— Вот именно, — сумрачно кивнул Федор, наливая себе кофе.

— И как теперь действовать? — вопросил Игорь. — Отправляться в этот городок Имжи или ждать извещения от тамошних ребят, что другой из братьев Сизовых выехал в Москву?

— Я собираюсь действовать в обоих направлениях, — сказал Федор. — В Имжи я отправлюсь сам. Прослежу, чтобы того Сизова, который поедет в Москву, повели как надо. Как только он выедет — берем оставшихся членов банды и освобождаем заложника. А Сизов-второй пусть приведет нас к московскому подельщику!

— Почему ты говоришь о себе в единственном лице? — несколько напрягшись, осведомился Игорь.

— Потому что для вас эта операция закончена! — твердо заявил Федор. Можете и дальше охранять вашу подопечную, но ни во что другое носа не суйте. Дело становится слишком серьезным, чтобы вы вертелись под ногами… — он наклонился через стол и хлопнул Игоря по колену. — Ты уж прости, Игорек, что выражаюсь так резко. Но, сам согласись, я прав. Ты и крепкий профессионал, и за себя постоять умеешь. Однако лишний человек под пулями мне не нужен. Поверь, вы принесете больше пользы, если будете и дальше опекать Грибову, успокаивать её, а потом сопроводите её на повторную встречу… И я не только о твоей безопасности думаю — о безопасности тех ребят, которым предстоит Сизовых брать, тоже. Представь себе, что в Имжах невесть зачем странный москвич появляется — как по-твоему, преступники не напрягутся? Ведь они сейчас, после смерти Олега Сизова, с двойным подозрением будут относиться ко всему, что хоть чуть-чуть за норму ежедневной жизни выбивается. А чем больше они будут начеку — тем больше вероятность, что без лишних жертв не обойдешься. Могут и от заложника поспешить избавиться… И вообще, пока мы не знаем, кто и за что мог шлепнуть Сизова, и связана ли эта смерть хоть как-то со смертью Пигарева, паспортом которого воспользовались преступники, надо идти как по болоту, перед каждым следующим шагом заранее все вокруг шестом пробуя… Аккуратненько так пробуя, без нажиму. Словом, я мог бы ещё и ещё доводы приводить, но вы ведь ребята разумные, и мне не надо перед вами долго разглагольствовать, так?

— Так, — неохотно признал Игорь. — Но…

— Никаких «но»! — Федор как отрезал. Он явно считал, что повел себя с партнерами более чем деликатно, не просто запретив пристраиваться пятым колесом к телеге, а ещё и достаточно подробно разъяснив, со всеми уважительными экивоками в их сторону, почему им нельзя соваться в ход операции.

— Я понимаю, что смущает Игоря, — вмешался Андрей. — Ведь нам необходимо вовремя знать о всех поворотах дела, причем иногда могут оказаться важными такие подробности, о которых нам просто не сообщат, в запарке расследования или посчитав их несущественными. Однако, Игорю ехать нельзя, это ясно. Кроме тех доводов, которые вы привели…

— Слушай, давай на «ты»! — пробасил Федор.

— Хорошо. Кроме тех доводов, которые ты, Федор, привел, есть ещё два момента. Во-первых, Игорю надо неотлучно быть при Марии Аркадьевне. Я не обладаю такой квалификацией, чтобы взяться сопровождать её на повторную встречу — могу растеряться там, где Игорь сообразит походя, и с огнестрельным оружием я не очень в ладах. Во-вторых, у Игоря жена на сносях — не сегодня, так завтра её в роддом везти. Куда Игорь её бросит?

— Что? — воскликнул Федор. — Твоя Наташка вот-вот родит?

— Ну да, — кивнул Игорь.

— Чего ж ты молчал, скотина?

— Да так… — Игорь пожал плечами. — Как-то к слову не пришлось.

— Так какого хрена ты рыпаешься? — взревел Федор. — Тебе Наташку даже на день оставлять нельзя, а он туда же, лезет с бандой разбираться, герой недоделанный!

По тому, с каким сердцем Федор обругал Игоря, Андрей понял: что Федор из тех, кто знает, как Игорь и Наталья любят друг друга и как давно они мечтали о ребенке.

Кстати, поэтому Игорь и хватался за любую работу, даже за ту, от которой при других обстоятельствах отказался бы: ведь денег на новорожденного требовалось много.

— В общем, так, — подытожил Федор. — Ты больше никуда не суешься, и смотри у меня! Как мне Наташке в глаза будет глядеть, если ребенок ещё до рождения сиротой останется? Максимум, что тебе дозволяется — сопровождать Грибову на повторную встречу.

Игорь бросил на Андрея злой взгляд — видно, он потому и не рассказывал Федору о беременности Натальи, что знал: Федор немедленно заставит его сидеть тихо, в теплом безопасном уголке.

— Но остаюсь я, — сказал Андрей. — Только выслушайте до конца… Я ни во что не буду лезть, я не поеду в Имжи. Но ведь я имею право взять и навестить самарских родственников, которые давно меня ждут, и даже обижаются, что я невесть сколько лет у них не был? Заметь, — Хованцев повернулся к Федору, — я бы мог отправиться к родственникам, ничего не говоря, потому что это дело семейное, но я хочу играть в открытую.

— Еще бы ты попробовал не играть в открытую! — рыкнул Федор. Но, как показалось Хованцеву, рыкнул вполне благодушно. Он ненадолго задумался. Ладно, так годится. При условии, что ты не будешь предпринимать никаких лишних действий, а будешь просто с места событий держать Игоря в курсе всего происходящего — передавая ему все, что по официальным каналам передавать, может, будет и несподручно. Так сказать, будешь его глазами и ушами, но не более. Так годится?

— Годится, — кивнул Андрей.

— Считаем, договорились, — Федор встал. — Я вылетаю завтра рано утром. Могу и тебя прихватить, если успеешь собраться.

— Успею.

— Тогда давай адрес. Я буду на служебной машине и могу заехать за тобой, около пяти утра. Не проспишь?

— Ни в коем случае.

Андрей записал Федору свой адрес и телефон, тот выспросил, как подъехать прямо к подъезду Хованцева, Хованцев дополнительно нарисовал ему схемку, и Федор велел ждать у подъезда ровно в пять утра.

На том друзья с ним и распрощались.

После ухода Федора последовала пауза, потом Игорь спросил, как бы невзначай:

— Это те самые родственники, из-за которых Богомол так врубилась в тебя?

— Да, — ответил Андрей. — Моя тетя и её внук, сын моего погибшего двоюродного брата. Я называю мальчика просто племянником.

— Угу, — Игорь кивнул, задумавшись.

— Что тебя смущает? — спросил Андрей. — Мне все равно надо к ним ехать. Я так и так собирался отправлять им очередные деньги почтовым переводом, но ещё лучше будет, если я обрушусь на них лично, с гостинцами в дополнение к деньгам. Я знаю, что живут они довольно трудно. Повод для поездки самый естественный. А соваться в пекло я не буду, даю тебе честное слово. Я ведь понимаю, что главное — не навредить Федору. А вот за то, что ты будешь иметь полную и живую информацию, можешь не беспокоиться.

— Угу, — опять кивнул Игорь. — Эти деньги, которые ты им должен ежемесячно передавать… они твои или Богомола?

— Богомола, — честно ответил Андрей, после легкого колебания.

— Я так и думал.

— Что тебе не нравится?

— Мне не нравится любая история, в которой всплывает Богомол, даже косвенно. Всякий раз, как в дело оказывается замешана наша красотка, происходит черт-те что! Так что будь поосторожней.

— Не волнуйся. За мальчика она кому угодно глотку перегрызет… Андрей не стал говорить Игорю, что у него есть одна личная идея: он знал о Богомоле достаточно, чтобы, оказавшись наконец на её родине, попробовать выяснить по старым архивам её подлинную фамилию. Узнать, наконец, кто она такая, и какие странные события — кроме тех, о которых она сама Андрею рассказывала — могли сопровождать её детство и юность. — Скажи мне лучше, что за человек — Федор?

— Тебе он понравился?

— Да. Вроде, очень толковый мужик.

— И очень надежный.

— Он тоже связан с Поваром? — полюбопытствовал Андрей.

— Нет. Вроде бы, разок Повар попытался его заполучить, но Сметников послал Повара куда подальше. Вполне вежливо, конечно.

— Что? — Андрей понял, что Сметников — фамилия Федора, но его больше потрясло то, что нашелся человек, способный отвергнуть предложение о сотрудничестве с генералом Пюжеевым. — Послал самого Повара? На что он рассчитывал?

— А ни на что, — ответил Игорь. — Федор — человек, который ничего не боится и делает только то, что считает правильным. И все это знают. И, кроме того, за него горой стоит Николай Иванович.

— Кто такой Николай Иванович?

— Тоже генерал. Он сидит на борьбе с наркотиками. Федор участвовал в его операции по ликвидации крупнейшего канала наркотиков — из Азии через Россию в Америку и Европу. Очень мощная и разветвленная была сеть, пока её не прихлопнули. Давно это было, уже — да, надо же! — около десяти лет назад, когда Федор занимался другими делами. С тех пор он у Николая Ивановича на очень хорошем счету. Так что Федора можно считать человеком Николая Ивановича. Несколько условно, конечно — потому что Федор никому не позволит собой помыкать.

— Выходит, Николай Иванович — человек не менее сильный, чем Повар? — поинтересовался Андрей.

— Сложно сказать. Может, и послабее Повара. Но они с Поваром уважают друг друга и никогда не будут делать пакость один другому. Скорей уж будут сотрудничать, как уже не раз бывало… — Игорь вздохнул. — Николай Иванович отличается от Повара тем, что люди для него — это люди, а не инструменты. Он умеет их ценить и беречь, любит даже независимость и ершистость — как в Федоре. Эх, нам бы с тобой жить не под Поваром, а под Николаем Ивановичем, да поезд ушел… А Федор — он человек крепкий. Я слышал стороной, что в жизни ему немало досталось. Сам-то он не очень разговорчив на эту тему. Недавно женился во второй раз. От первого брака у него сын — уже взрослый, лет восемнадцать, наверное. Рассказывали, что его первая жена погибла почти сразу после рождения сына — убили её. И похоже, чтобы самому Федору за что-то отомстить. Ну, а когда человек такое переживает, его уже ничем не застращаешь и не сломишь. Будет свою линию гнуть… Ладно, давай вернемся к нашему делу. Прикинем, как тебе лучше всего вести себя в Самаре, в зависимости от того, как обстоятельства будут складываться.

Партнеры просидели ещё часа два, проговаривая все возможные варианты и самые разумные действия Андрея в ответ на тот или иной поворот событий. Вернувшись домой, Андрей огорошил своих — жену Ольгу и трехлетнего Мишутку — известием о его срочном выезде в Самару. Впрочем, Ольга привыкла к таким неожиданностям. Уложив Мишутку, Андрей с Ольгой вместе провели последние часы перед отъездом — так уж у них повелось. Уснуть так и не уснули. Андрей решил, что вполне будет достаточно выспаться в самолете, а Ольга собиралась наверстать, проводив Андрея, с пяти до девяти, пока Мишутка не проснется, а потом во время дневного Мишуткиного сна.

Вот так и получилось, что без пяти пять утра Андрей Хованцев стоял у подъезда, поджидая Федора на крепком ночном морозце. Кроме некоторой суммы в рублях, он забрал с собой кредитные карточки на двадцать тысяч долларов из тех кредитных карточек, которые передала ему Богомол как его долю за участие в срыве аферы Ордынского и которыми ему категорически запретил пользоваться Повар — разве что, иногда и по мелочи. Так что, готовясь пустить эти карточки в дело, Андрей нарушал «пожелание» Повара и рисковал навлечь на себя его нешуточный гнев. Но, казалось ему, он знал, что делает.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Все было так же просто как всегда.

Иногда ей казалось даже скучным, что все эти кобели лишаются разума, стоит попкой перед ними вильнуть. Но это существенно облегчало работу, так что жаловаться не стоило. Хотя раза два ей встречались суровые мужики, которые не сразу клевали на её приманки — и вот с ними борьба была интереснее, здорово было медленно водить перед ними наживкой, придумывать особые крючки и снасти, чтобы в нужный момент резким движением подсечь леску. Вспоминать о таком долгом и трудном поединке, с лисьими уловками и с бросками пантеры, всегда было приятно. Тем более, что она всегда выходила победительницей.

Лишь один мужчина так никогда и не поддался на её уловки — причем тот, кого она вовсе не хотела и не собиралась убивать. Тот, которого ей хотелось ощутить всем телом и в своем теле — невзирая ни на что, невзирая на свою ненависть и отвращение к тому, что называют «любовью». Разве это — любовь? Чисто механический акт соединения, для воспроизведения потомства, по замыслу природы, но человек научился обманывать природу противозачаточными пилюлями и прочими средствами, так что этот акт дрыганья и корчей двух обнаженных тел (при котором в мозгу пробуждаются некие центры удовольствия, словно природа дает конфетку за хорошее поведение и за соответствие её замыслам) становится вообще бессмысленным.

При этом промелькнувшем образе конфетки вспомнилось, как в жаркий день у неё растаяла конфета, убранная в карман белого школьного фартучка, как она увидела проступающее на белой ткани коричневое пятно, и, сунув руку в карман, ощутила нечто растекающееся и липкое, густым месивом остающееся на пальцах.

При этом воспоминании ей стало тем более противно — противно до тошноты.

Да, этот мужчина, который частично презирал её, за её профессию, и за то, какими способами она достигает нужного результата, частично боялся, а частично… да, считал себя неприметным и неказистым, недостойным такой красавицы.

Вот тут он ошибался.

А она ведь действительно красавица. Она поглядела в зеркало, висевшее в тени, у самого балкончика, за которым шумела яркая и веселая улица Барселоны. Эти точеные лицо и фигурка, эти глаза, в которых можно утонуть, как в океане — глаза, подобно океану, менявшие цвет, в зависимости от погоды, от сине-зеленого до стального с редкими проблесками синевы — эти пышные золотистые волосы: даже у героини знаменитой детской сказки Златовласки не было, наверно, таких…

Впрочем, здесь её запомнят как брюнетку. Брюнетку с карими глазами. Нанимая номер в этой гостинице, а потом приехав сюда на свидание, она надела парик и вставила контактные линзы. Пора опять облачаться в этот маскарад, чтобы выйти из номера и бесследно исчезнуть.

В зеркало ей видна была и огромная кровать, на которой застыло волосатое мужское тело. Одна нога свесилась с кровати, голова запрокинулась, рот был открыт. Его «мужское достоинство», обвисшее безвольней и сморщенней мертвого дождевого червя, больше никогда не нальется кровью и не воспрянет с глупой спесью… Впрочем — она достаточно внимательно изучала в свое время медицинскую литературу, посвященную смерти, ведь смерть была её профессией, а в профессии нет мелочей известны случаи, когда при внезапной смерти это мужское «орудие утех» подскакивало и коченело, взведенное не жаром любви, а последней судорогой агонии и страха, и потом другим профессионалам, приводящим мертвые тела в елейный вид, приходилось приложить немало усилий, чтобы этот, будто в насмешку над тщетой позывов плоти воспрявший, столб пристойно покоился, а не выпирал из черных брюк, поднимая черным конусом непрочную ткань и сбивая торжественный настрой похоронного обряда… Ей не очень верилось в это, пока она сама не столкнулась с таким феноменом. В тот раз её очередная жертва должна была умереть от необъяснимой остановки сердца. Она-то считала, что мужик уже достаточно выпил, чтобы вырубиться — он начал пить ещё в кафе, откуда они поехали на квартиру, глотал коньяк стаканами во время «любовных игр», и, когда выдохся, был совсем готов — но он оказался крепче на голову, чем она думала. Видно, привычка к алкоголю сказалась. И, когда она делала ему укол — никаких препаратов, всего лишь шарик воздуха, введенный в вену, через несколько минут шарик воздуха достигает сердца и сердце останавливается, а никаких следов не остается — он вдруг открыл глаза, встрепенулся и попытался её отшвырнуть. Ей пришлось крепко держать его — недолго, всего две-три минуты, что для её тренированных мускулов не составило особого труда, ведь у мужика и сил почти не оставалось, из-за алкогольных паров, блуждавших в его черепе, и истомленности «любовью» — но этих двух-трех минут оказалось достаточно, чтобы, когда она слезла с него, затихшего на измятой постели, она увидела, что от напряжения ужаса и попыток сопротивляться его орудие любви восстало, торчит и не думает опадать.

Это вызвало в ней лишь большее презрение к убитому. Все её жертвы вызывали у неё лишь презрение. Как и нынешняя. Этому покойничку следовало бы лучше соображать. Он скрывался в Испании почти три года — прячась и от «братков», с которыми слишком многого не поделил, и от российских спецслужб, которые имели на него свой зуб. Ему бы сидеть в своем поместье на отшибе и не рыпаться. Но, поняв, что он «интересен» «француженке русского происхождения», которая около десяти лет замужем за испанцем, он раздулся от самодовольства как индюк и полетел на свидание в эту гостиницу, плюнув на всю осторожность и даже не оповестив охрану, куда отправляется… Конечно, она все объяснила ему разумней некуда: муж, мол, ревнив, как бывают ревнивы только испанцы, поэтому и она прибегнет к маскараду, отправляясь в гостиницу, и он не должен её подставлять… Они познакомились в престижном ювелирном салоне, где она позволяла себе такие траты, которая может позволить лишь жена миллионера — и обратилась к нему с вопросом, какое из бриллиантовых колье за семьдесят тысяч долларов ей больше к лицу. Что ж, его голову оценили в триста тысяч, а колье она всегда сумеет продать без большого убытка — «бриллианты вечны». В общем, у него не было никаких оснований сомневаться в том, что она рассказывала о себе. Хотя она бы на его месте усомнилась.

Ей было тем менее его жалко (если предположить, что жалость вообще была ей хоть сколько-то доступна), что здесь, в гостинице, он распустился и охамел так, как может охаметь лишь нувориш, скакнувший «из грязи в князи». Сперва он взирал на неё чуть ли не снизу вверх и таял от счастья, что такая женщина решилась ради него изменить мужу. Но потом из него поперло его нутро — мурло, точнее говоря.

— Скажи мне, у тебя есть какие-нибудь затаенные желания? — спросила она, когда он начал уставать от любовных игрищ, но ещё был полон желания показать ей, какой он «настоящий мужчина».

И он сознался ей в затаенном желании: «знаешь… здорово… интересно было бы попробовать… этот американский президент Клинтон, как он делал это с Моникой с помощью сигары… Ну, то, что всюду расписывают…»

Поскольку он сам курил толстенные дорогущие сигары — чтобы подчеркнуть перед окружающими свое богатство — проблем не возникло. Они разыграли всю сцену, столько раз обсосанную и обмусоленную журналистами всех стран, она извивалась и стонала от наслаждения, когда он вводил в неё сигару, а он прижимал к её ягодицам свой член и исполнял другие штучки, приписываемые оскандалившемуся президенту — словом, она добилась того, чтобы он кончил ещё раз. И вот тут, глотнув ещё грамм двести испанского бренди отличающегося от других бренди своей особой сладостью, которую лично она не переваривала — и блаженно растянувшись на кровати, он сказал:

— Послушай, а ты ведь никакая не француженка русского происхождения…

— Кто же я, по-твоему? — спросила она, внутренне напрягшись — неужели догадался или что-то заподозрил? — и приготовившись к мгновенному броску, чтобы убить его… Плохо, что от такого убийства останется слишком много следов насильственной смерти — но ничего не поделаешь.

— Ты просто русская. Цыпочка с панели. И, наверно, валютная. В «Национале» работала или где? Что на проспекте — точно. Иначе бы не подцепила испанского миллионера. И что все эти западные миллионеры готовы поделиться всем состоянием с нашими девками, которые в Москве стоят не больше поганой сотни долларов?

— С чего ты взял, что я из этих? — холодно спросила она.

— Ты слишком много умеешь, — жирно ухмыльнулся он.

— Страсть подсказывает, — проговорила она. — Или я должна была лежать под тобой полной колодой, чтобы ты не вообразил невесть чего?

— Брось, детка! — возразил он, наливая очередные полстакана. — Я тебя насквозь вижу.

— Ты не прав, — с ещё большей холодностью ответила она. — Но даже если бы ты был прав, это ещё не повод так со мной разговаривать. Я уважаю своего мужа, и, если я решилась изменить ему ради тебя…

— Рассказывай! — расхохотался он, грубо её перебив. — Во всех таких, как ты, сидит эта порча — привыкли гулять, потому что зудит у вас промеж ног пуще некуда. Или ты больше ртом предпочитаешь? Я смотрел классную порнуху по видаку — про девку, которая испытывала оргазм только от орального секса, как они это называют, и из-за этого загуливала от мужа. Только не надо мне байки травить, будто я у тебя первый лишний в супружеской жизни. Таких лишних ты, небось, арестантский вагон через свою постель пропустила!

Да, он распоясался, потому что почувствовал себя её хозяином — после того, как она выполнила все, о чем он просил.

— Если ты так ко мне относишься, — сказала она, — то между нами все кончено.

На самом деле, ей хотелось расхохотаться и сказать ему: «Дурачок! Помолись перед смертью!»

— Почему же кончено? — хмыкнул он. — Вот сейчас передохну немного — и продолжим. Я от тебя такого потребую!

— А если я откажусь?

— Настучу твоему муженьку — и вся недолга!

— Ладно… — она сделала вид, что, если не смирилась, то серьезно обдумывает его предложение. — Передохни немного. Может, в разум войдешь.

— Это ты у меня в разум войдешь! — заржал он. — И не вздумай смыться, пока я дремлю. Из-под земли достану, тебе же хуже будет!

Через несколько минут он начал похрапывать. Она подождала немного, потом достала из своей сумочки «Паркер» с золотым пером. То есть, «Паркером» с золотым пером эта изящная трубочка была во время её предыдущих встреч с нынешним «любовником». Она раза два или три доставала «Паркер» из сумочки, чтобы записать что-нибудь у него на глазах. А теперь в этой красивой оболочке был скрыт мини-пистолет. Всего одна пуля — но разрывная. И даже если бы пуля не была разрывной, она бы все равно сумела распорядиться ей как надо.

Она долго думала, как замаскировать оружие. Ведь он мог заглянуть к ней в сумочку, мог на всякий случай проверить все её вещи. Ведь охота за ним шла серьезная, а он все-таки был достаточно сообразителен, если сумел прожить припеваючи несколько лет, обманув охотников — навсегда, как ему казалось. Поэтому прокол никак нельзя было допустить.

Она улыбнулась, поглядев на орудие убийства. Может быть, было бы ещё изящнее, подумала она, принести коробку дорогих сигар ему в подарок, и пистолет замаскировать под одну из сигар. Неплохая была бы шутка. Но теперь уже не переиграешь.

Он удивленно открыл глаза, когда она села на него.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Хочу написать что-нибудь неприличное у тебя на лбу, — сказала она.

Он фыркнул.

— Валяй, пиши! Только потом сама будешь меня мыть.

— Да, разумеется.

Он зажмурился, когда ощутил холодное прикосновение металла.

— Лучше открой глаза, — сказала она.

Он открыл — и, видно, увидел в этом взгляде нечто, заставившее его нервно поежиться. Кажется, и хмель начал с него слетать.

— Ты прав, — проговорила она. — Я из России. Но я никогда не была на панели. Меня прислали твои друзья, чтобы я передала тебе их горячий привет. До свидания.

Он успел дернуться — но ещё до того она нажала курок.

Выстрел, при всей его убойной силе, получился довольно тихим — будто шампанское хлопнуло. Никто внимания не обратит.

Она посидела на нем ещё с минуту, чувствуя внезапную слабость, которая наступает после слишком сильного наслаждения. Это наслаждение она начала испытывать ещё тогда, когда он орудовал сигарой — но если б он мог читать её мысли, и понял, каков источник этого наслаждения, он бы в ту же секунду поседел и попробовал удрать куда подальше… Что, конечно, у него не получилось бы. Она ощутила зов крови, ощутила свое единство с совсем другим человеком — с тем, которому поклялась посвящать всю кровь — и это не сигара двигалась в ней, это он зашевелился, стал опять вырастать внутри неё и врастать в нее, она сливалась с ним, и он ей твердил: «Сейчас… сейчас… Он унижает тебя, но я помогу тебе от него избавиться… Ты чувствуешь, как я одеваю на себя твои руки, будто перчатки? Этими руками я убью его!» Приблизительно так — но словами этого ощущения все равно не передашь, оно было намного острее и пронзительней любых слов. И она застонала от наслаждения, ощущая эту невероятную близость любимого человека — и, вместе с ней, близость смерти и готовность принести смерть. И все это наслаждение было лишь слабым предвестием того, которое она испытала сейчас — которое шло по нарастающей с каждым словом её короткой речи и словно молнией пронзило её, когда она выпустила пулю. Это было ощущение, что не только её руки и тело управляемы самым дорогим ей человеком — это было ощущение, что его сердце колотится в ней, что она слышит двойной, почти сливающийся, стук…

Андрей, конечно, опять назвал бы её психопаткой, если бы действительно был рядом и она попыталась пересказать ему то, что чувствует. Ну и пусть называет как хочет! Он не понимает, что такое единение выше, лучше и полнее любого единения в «любви», происходящего через единственное маленькое место, когда тела все равно остаются разделенными. И все равно…

Она тряхнула головой перед зеркалом, отгоняя шальные мысли. Нет, не мысли, образы и фантазии, такие яркие и живые. Если бы Андрей был на месте этого мудака… От него она вынесла бы все, даже возню с сигарой… Но нет, он бы послал всю эту пакость к чертям собачьим, да и не нужна ему была бы сигара… Она бы сумела разбудить его так, что он входил бы в неё без устали, снова и снова, и, может быть, она бы впервые в жизни сумела испытать то, о чем так много говорят и пишут… То наслаждение от физической близости с мужчиной, которое не имеет ничего общего с наслаждением убивать… И, может быть, если бы все совпало, она бы понесла от него ребенка…

Но Андрей её не хочет. Все вокруг хотят, а он — нет.

Вроде бы, потому что любит свою жену. Но она-то знает… Да, знает… Ему тоже известно, что нет выше наслаждения, чем близость через смерть, и он не хочет эту близость опошлять, низводить до более примитивного уровня, который доступен любым соплякам, лижущимся в кустах у реки. А вот Это, иное — им недоступно!

Или она только уговаривает себя?

Нет, не уговаривает… Ей не в чем себя убеждать, потому что правда за ней…

Она опять тряхнула головой — и невольно сама залюбовалась тем, как взлетели при этом её золотые волосы, как чуть шевельнулись прекрасные плечи… Пора собираться — и ещё раз проверить, не оставила ли она каких-нибудь улик. Окурки выкуренных ей сигарет она спустила в унитаз — и проследила, чтобы ни один не остался плавать на поверхности. Тщательно протерла все, к чему прикасалась, уничтожая отпечатки пальцев. Еще несколько заключительных штрихов — и она исчезнет бесследно.

Если кто-нибудь и произнесет имя «Богомол» в связи с этим убийством то доказательств все равно не будет, и лишь жуткая легенда ещё немного упрочится…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«— Как это так? — растерянно спрашиваю. — И какой такой другой человек им пользовался?

— Вот это нам и надо установить, — говорит майор. — Вы позволите зайти? Мне надо вам несколько вопросов задать, а заодно опросить как свидетеля вчерашнего происшествия. Вы ведь Феликса Васильевича Пигарева сопровождали, когда он домой вернулся?

— Точно, я, — говорю. — Да вы заходите, заходите, чего ж, и в самом деле, на пороге беседовать?

Майор заходит, я его на кухню провожу, засуетился даже вокруг него.

— Так что, — говорю, — с паспортом Васильича? Мы тут его обыскались, я даже сам думал к вам зайти, ведь ключи от машины у вас остались — вдруг, думаю, он все-таки в машине его оставил? Да вы садитесь, садитесь, вот вам табуретка, могу и чайку предложить…

— Нет, — качает головой майор, — в машине он паспорт не оставлял. Я проверил, по пути к вам, весь салон машины облазил, и даже в багажник заглянул. Кстати, вот вам ключи, уберите их куда-нибудь, чтобы не пропали.

Я ключи от него принимаю, а сам думаю: „Как же здорово, что я догадался сумку захватить! Вот бы сейчас этот майор пистолет с патронами нашел — совсем густая каша заварилась бы!“

А майор оглядывается вокруг, одобрительно кивает.

— Здорово, — говорит, — вы поработали! Квартира почти приличный вид приобрела, а то вспомнить страшно, что мы тут увидели!

— Стараемся помаленьку, — отвечаю. — Так, значит, паспорт Васильича не просто так потерялся?

— Выходит, не просто так, — вздыхает майор. — Использовали его для какой-то банковской махинации. Я, честно говоря, не очень понял, какой: из Москвы подробностей не сообщали, да и то, что сообщили, просили не очень разглашать. Видно, не нужно, чтобы преступники раньше срока узнали, что паспорт всплыл и по их следу теперь идут. Так что тут я на вас полагаюсь.

— Я не из болтливых! — заверил я. — Выходит, они по паспорту Васильича какие-то деньги получили?

— По паспорту и доверенности на получение денег, выданной Пигареву Феликсу Васильевичу каким-то крупным предпринимателем. Похоже, они этот паспорт украли, чтобы доверенность у нотариуса оформить, понимаете?

— Значит, — делаю я вывод, — мошенники вместе с этим паспортом должны были подсунуть нотариусу человека немолодого и на Васильича похожего… Так?

— Вроде, так, — соглашается майор.

И тут меня как стукнуло.

— Погодите, — говорю, — доверенность!.. Ведь при Васильиче, врач мне сказал, нотариально заверенная доверенность была… Значит, во-первых, он у нотариуса недавно побывал, а во-вторых… О чем эта доверенность, не знаете?

— Как не знать, — говорит майор. — Я ведь первым делом про неё вспомнил и в больницу позвонил, чтобы эту доверенность достали и мне по телефону прочли все, что в ней написано — и в пользу какого человека она составлена. Но не нотариальная это оказалась доверенность, тут врач ошибся. Она в жилконторе большой печатью заверена — этого достаточно, когда доверенность касается получения не слишком крупных сумм денег. Пигарев оформил доверенность на жену, чтобы она его пенсию могла получать.

— Ну, это понятно, — замечаю я. — У Васильича дел было по горло, вот он и дал доверенность Настасье, чтобы в очередях за пенсией не торчать. Интересно, когда он эту доверенность оформил?

— Два дня назад, — говорит майор. — Видно, отдать не успел. Мы, конечно, ещё спросим Анастасию Петровну, но, в общем, тут дело ясное…

— А вы ещё вообще с ней не говорили? — интересуюсь я.

— Говорили, но мало и осторожно, насколько врачи позволили. К сожалению, ничего мы толком не узнали. Преступники были в этих масках, наподобие черных чулков. Ни одна из пострадавших их описать не сумела.

— Даже какого они склада — ну, высокие, или низкие, толстые или худые? — спрашиваю?

— Даже этого сообщить не могли. Эти гады ворвались так неожиданно, и женщины были так напуганы, что все четверо им показались гигантскими. Ну, может, двое повыше, а двое пониже, вот все, что они сообщить смогли…

— Четверо? — удивился я. — Но ведь этих, братьев Сизовых, трое!..

— Вы тоже на них думаете? — майор весь оживился сразу. — Почему?

— Да видел я… То есть, можно сказать, был свидетелем, как они буквально за два часа до всей беды Васильичу на рынке угрожали. А что этих подонков братьями Сизовыми зовут, так об этом мне потом рассказали.

— Интересно… — вот этак задумчиво протянул майор. — Вы не можете рассказать подробнее, чему свидетелем были?

Ну, я и рассказываю ему в подробностях про сцену на рынке. Майор слушает внимательно, иногда что-то спрашивает, уточняет.

— Понятно, — говорит. — Скажите, а вы не заметили — или, может, вы слышали от кого-нибудь — никто от Сизовых не требовал в последние дни властью на рынке поделиться?

— Вроде, нет… — отвечаю. — Это вы по поводу того, что одного из братьев пристрелили?

— Вот именно. Уже знаете об этом?

— Кто ж не знает… Значит, по-вашему, это война между бандюгами началась?

— Скорей всего, — говорит майор. — Хотя не исключаю и другого. Услышав, как с Пигаревым обошлись, все торговцы насмерть перепугались. Ведь Сизовы совсем озвереть должны были, чтобы на такое пойти — а значит, и никто другой от их зверств не застрахован, при малейшем непослушании. Так? Вот кто-то из торговцев, у которого был нелегальный пистолет, и решил с перепугу от братьев избавиться. Следил за ними, подстерег момент — и хлопнул одного из них.

— Ну, — говорю, — тут надо смотреть, как выстрел был произведен. Почти всегда можно сказать, поднаторел человек в обращении с оружием, или у него случайно хороший выстрел получился…

— Соображаете, — улыбается майор. — Вы ведь тоже из офицеров?

— Да, — говорю. — Мы с Васильичем немало вместе прослужили.

— Очень хорошо, — говорит майор. — Тогда, если не возражаете, я кое-какие ваши показания запротоколирую. Здесь, на месте, чтобы в милицию вас не таскать.

И достает листки протокола допроса и ручку шариковую. Я ему все мои данные диктую, имя, фамилия, отчество, адрес прописки, возраст, занятия… Вот так я первый раз в официальные документы по этому делу попал. Потом он принимается всякие вопросы мне задавать. И как давно я Васильича знаю, и не было ли у него других врагов, кроме тех, которые ему на рынке угрожали, и не припомню ли я, может, он жаловался, что паспорт у него пропал — если да, то когда это было. Ну, и так далее. Я как могу, отвечаю, но в большинстве своем ответы отрицательными выходят — нет, не помню, не знаю…

— А насчет паспорта вы бы у жены с дочкой спросили, — говорю я. — Если кому-то знать точнее, так ведь только им…

— Завтра обязательно спрошу, — кивает майор. — Я информацию из Москвы только что получил, когда к вам уже собирался, в больнице с утречка побывав. Да ещё на мне это расследование убийства Олега Сизова висит…

— А что сами братья думают?

— Так они и согласятся показания давать! Вчера, на месте, рассказали, что стояли и трепались, брата в дорогу провожали, и вдруг раз — и он мертвый падает! А сегодня их вообще не видно. Похоже, в своем доме на окраине закрылись — он у них чуть ли не крепость — и носа на улицу не высовывают!

— Интересно, что это за четвертый подонок, который мог вместе с ними быть? — говорю я.

— Да кто угодно, мало ли у них дружков, — отвечает майор. — Если, конечно, это они были. Что, в нашем городе швали мало? На самом деле, что угодно могло произойти… Мы лишь о том говорить можем, что против братьев Сизовых самые весомые подозрения имеются. И не видел их никто во время налета в других местах города, где они обычно болтаются…

— А они что говорят?

— Ничего. То есть, когда вчера их и об этом спросили, они ответили, что как раз в это время они дома были, обедали. Пойди, проверь. Может, сейчас, когда одного из них кокнули, станут малость податливей — ведь лучше быть живым в тюряге, чем мертвым на свободе! Но мы и другие версии отрабатываем, кроме братьев Сизовых… Кстати, куда вы вчера с Феликсом Васильевичем ездили, на его машине?

Вот он, этот вопрос, которого я ждал с такой опаской. В самом деле, как правдоподобно объяснить, с чего вдруг мы с Васильичем сорвались в рабочее время куда-то за город? Ведь правду не скажешь…

— Да так, прокатились, — говорю. — Васильич кой-чего присмотреть хотел…

— Только мед или что-нибудь еще? — спрашивает.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Это значит, что либо в багажнике банка деревенского меду имеется, либо Васильич упоминал кому-то, что за медом прокатиться хочет…

— Вроде, только мед… — осторожно говорю я. — Не упомню другого. Ведь Васильич всем занимался, а я его ждал, только разок и вышел из машины, постоял около, кости размять…

— А куда именно вы ездили, показать сможете?

— Я не очень за дорогой следил, — отвечаю. — Но, думаю, дом узнаю, возле которого мы останавливались. Да и направление покажу, в котором мы двигались… — это, думаю, меня ни к чему не обязывает. Если и впрямь попросят показать, я их потаскаю немного по окрестностям, да и скажу потом, что заблудился, потому как дорогу почти не запомнил…

— Ну, это, наверно, ни к чему, — говорит майор. — Если понадобится, мы, конечно, к вам обратимся, однако вряд ли это нам нужно будет.

И тут я, можно сказать, ва-банк сыграл.

— А что ж это, вы, — говорю, — товарищ майор, банку с медом из багажника не достали? Неровен час, пропадет. Да и мне, вы видите, спускаться и подниматься по лестницам не очень сподручно, тем более с тяжестью в руках…

— Извините, — говорит майор, — не подумал. Ключи вам занес, а вот про мед не сообразил — вроде как, вообразилось мне, что лучше ничего из машины не брать без ведома хозяев.

„Ой, хитришь, майор! — думаю; а у самого сердце от радости такие кульбиты совершает, что даже страшно. — Ты меня прощупать слегка решил. Если б я про мед ничего не знал — ты бы медведем на меня насел, где мы были и что делали!“

Но, как видите, все обошлось, и даже замечательно сложилось. Конечно, если б я с этим медом в багажнике пальцем в небо попал, я бы выкрутился мало ли что могло почудиться старику? Но все равно нехорошая тень осталась бы. А так я одним махом все сомнения прихлопнул, которые у майора возникать могли.

— Но я сейчас вам его и принесу, — говорит майор. — Давайте ключи. Вроде, разговор у нас состоялся и спрашивать больше не о чем.

— Ну, — говорю, — если что ещё сейчас припомните, то спрашивайте.

Приволок майор трехлитровую банку меда из багажника, поставил на стол в кухне, ключи от машины опять вернул, спрашивает напоследок:

— Не тоскливо вам здесь? Не страшновато?

— Да нет, — отвечаю. — Мне тосковать и бояться некогда, дел в квартире полно. А как устану под вечер — так стакашку водки и на боковую. Много ли старику надо. Вчера, вон, грамм триста всего выпил, чтобы, как это называется, стресс снять — так отключился прямо в кресле перед телевизором, новостей не доглядев, и сегодня с утра в голове нехорошо ныло… Стар стал, слаб, такие-то дела, товарищ майор… Кстати, не скажете, завтра можно навестить Настасью и Валентину, или нет еще?

— Наверно, можно, — говорит майор. — Знаете, что? Вы моего звонка дождитесь. Я в больнице побываю, поговорю с ними, узнаю, чего им надо, и перезвоню вам — может, они захотят, чтобы вы какие-нибудь вещички им принесли.

На том мы и распрощались.

Как майор ушел, я стал к моему походу готовиться. На полочке в кухне была всякая справочная литература: кулинарная книга, ремонт машины, ремонт мебели, определитель грибов с рецептами их засолки и консервирования… Среди них, я помнил, должен быть и путеводитель по городу, с картой, отпечатанный лет пятнадцать назад, в честь какого-то городского юбилея или события — но ведь это в больших городах за пятнадцать лет все невесть как поменяться может, а в этих маленьких как было, так оно и есть.

Достаю я, значит, карту, разглядываю ее… Вот, значит, село Плес. Действительно, сливается с городом, можно сказать, как идет улица Энгельса, так сразу в главную улицу села она и переходит. А дом братьев Сизовых, значит, один вот из этих. Прикинул я по масштабу, сколько времени мне потребуется, чтобы от моей юго-восточной окраины, где все эти кварталы пятиэтажек стоят, в одной из которых и я сейчас сижу, добраться до окраины братьев Сизовых, до этого выступа, на юг нацеленного. Получилось, что не больше часа, даже если буду как черепаха тащиться и передышки брать. А я все-таки получше хожу, чем перед майором изображал, и расстояния для меня не проблема. Выйти мне надо, думаю, после девяти. Есть время чуть-чуть передохнуть.

Окинул я взглядом сделанное — вроде, солидно поработал — и на полчасика прилег на диван. Не сказать, что уснул — скорее, так, подремал, расслабился. После разговора с майором мне стало ясно, что меня в последнюю очередь станут подозревать, если я сам глупостей не наделаю — вот я и думал о том, как бы не наделать глупостей.

Встал я потом, телевизор включил, и под телевизор сделал себе приспособления, чтобы перемещаться по нетоптаному снегу, явных своих следов не оставляя. Тем более, подумалось мне, если Сизовы до сих пор не удосужились этим домом пьянчуг заняться, что они, значит, под себя откупили, то наверняка вокруг дома снега по колено, и мне мои устройства, навроде снегоступов, тем более пригодятся, чтобы в этом снегу не завязнуть. Я, значит, взял две широкие недлинные дощечки, что в обрезках дерева лежали рядом с инструментами, в том же шкафу, гвоздики вбил, на гвоздики веревки повязал, чтобы, значит, эти дощечки на ноги можно было надевать, навроде пляжных шлепок. Вроде, неплохо получилось. Каждая дощечка размером тридцать на сорок и толщиной в сантиметр — ну, может, чуть поболее — как раз, чтобы снег мой вес выдержал, даже рыхлый снег. И в старенький рюкзачок Васильича эти снегоступы убираются замечательно — я проверил.

Собрался я и вышел из дому, новости чуть-чуть посмотрев. Мороз, надо сказать, все крепчал и крепчал — такое было ощущение, что за минус тридцать перевалило — и на улицах никого. Ну, мне оно и лучше, а утеплился я основательно. И двигаешься бодрей. Я, конечно, побаивался, каково мне будет сидеть, если ждать придется, но ничего, авось, обойдусь, я привычный.

Подстегиваемый морозцем, я чуть не в полчаса уложился. Ну, минут в сорок точно. Я по карте определил, какими улицами мне надо двигаться, чтобы почти все углы и расстояния срезать, и на улицу Энгельса вышел уже ближе к её концу, где вдали, метрах в пятидесяти, полоска снега и потом хмурые такие очертания изб села Плес виднелись.

Дом братьев Сизовых я определил тут же. Другой такой высокий и глухой забор было поискать. И рядом — темный дом стоит, с забором где покосившимся, где повалившимся, с окнами побитыми и кое-как заколоченными. Ну, точно, тот самый дом, до которого у Сизовых „руки не доходят“.

Я вынул из рюкзачка снегоступы, надел на ноги, пошел к этому дому. Шлось мне в них замечательно. Оглянулся — ровные прямоугольные отпечатки в снегу, ни за что не скажешь, хромой шел или нет, молодой или старый. Правда, тот снегоступ, который был на хромую ногу надет, наружным краем чуть глубже в снег вдавливался, чем внутренним, но это можно и на неровности снега списать, и вообще — мне это заметно, потому что я знаю, что я должен выглядывать, а никто другой ведь в жизни этого крохотного перекоса не различит!

Подошел я к дому, стал искать, где залезть. Потом оказалось, что сарай при доме не заперт, а в сарае дверка напрямую в дом имеется, и тоже не заперта, в отличие от главной. Я так понял, в этом сарае когда-то коровник был.

Зашел я в дом, снял снегоступы, убрал в рюкзак. Стал искать местечко, из которого дом Сизовых увидеть можно. Но все окна на глухой забор глядят. Походил я, походил, потом смотрю — лесенка на чердак ведет. Я вскарабкался по ней, да что толку? Чердачное окно в сторону улицы глядит, а мне ведь вбок, на соседний дом, смотреть нужно. Отполз я в нужную сторону, стал крышу пробовать. Крыша, смотрю, лишь старым шифером покрыта, в нем аж щели зияют. Небось, в дождливую погоду течет эта крыша, хуже некуда, хоть лоханки в доме подставляй. Оно и понятно, если пьян здесь невесть сколько лет жила… Я какую-то ржавую железяку подобрал среди хлама, вставил в ближайшую такую щель, дернул — лист шифера треснул и вбок отъехал, наискось на одном гвозде повис. Как раз достаточное пространство открылось, чтобы я мог выглянуть и увидеть дом Сизовых как на ладони. А что треск пошел — так в мороз всегда потрескивает. Все, в чем сырость застоялась, рвет…

Мне в тот момент не до того оказалось, чтобы размышлять, слышит меня кто или нет. Я как выглянул — так и ахнул! Забор для меня уже не препятствие к видимости, и, значит, ближнее ко мне окно в доме Сизовых горит, ничем не занавешенное, и там два оставшихся в живых брата сидят, и с ними ещё двое, мне не знакомых. Сидят, беседуют, причем довольно бурно беседуют, насколько я мог судить, не согласны они в чем-то. Я пистолет вытаскиваю, беру всю компанию на прицел, только соображаю, по кому из братьев стрелять. Потом, думаю, нет, погодить надо. Я, думаю, с такого расстояния не промахнусь, но ведь мне с чердака спуститься надо и уйти, чтобы меня не поймали. Вот о том, что мне ведь уходить придется, я как-то прежде не сообразил. Эх, говорю себе, голова садовая, был бы ты помоложе первым делом путь отхода себе рассчитал бы.

А мороз пробирает — сил нет, ядрить его душу в черт! Нос немеет, губы немеют, и холодный металл пистолета аж сквозь рукавицу холодом жжет, пальцы сводит. Но я терплю, смотрю, как они там между собой отношения выясняют. Вроде, не то, чтобы со злостью ругаются, а именно не согласны, договориться не могут. Я этих двоих, которых раньше не видел, стараюсь запомнить получше. Знать бы, кто они такие, и где обитают. Потому как, чувствую, с ними мне тоже разбираться придется. Один из них вполне мог быть четвертым налетчиком.

Вид у гостей посолидней, чем у братьев, и рожи поразумнее. Но, впрочем, видно, что все они — одна шайка-лейка.

Потом один из Сизовых хлопнул рукой по столу, встал и к двери направился. Куда это он, думаю? А он, гляжу, на боковое крыльцо через две минуты выходит, полушубок накинут, шапка на затылке, а в руках у него обрез.

— Плевал я на всех! — говорит. В морозном воздухе звуки далеко разносятся, каждое слово за два километра льдинками в воздухе звенит. Так что слышно мне яснее некуда. — Плевать, и пошли все!.. Чем быстрей со всем покончим, тем лучше!

Тут остальные трое на крыльцо вываливают, хватают его под руки.

— Не глупи! — говорит один из незнакомых. — Не тебе одному ещё жить охота!

Ага, соображаю, это их смерть одного из братьев так всех переполошила, что они теперь не знают, куда деваться. Этот, который обрез схватил, видно, перепил со страху — бутылка-то у них на столе стоит, я вижу, и, думаю, не первую они уговаривают, по позднему часу судя — и решил отправиться по улицам бродить, убийцу братана искать, чтобы в бой с ним вступить кровавый. Вылазь, голубчик, вылазь, думаю, мне на твой обрез начхать, я его знаешь, где видал? Ты и оглянуться не успеешь, как я и тебе билетик в катафалк проштемпелюю.

Но они его все-таки одолели, обрез отобрали, назад в дом увели. Но пока они дверь открытой держали, и свет из неё падал, я успел заметить, что, вроде, между двумя досками забора этот свет блеснул и лег на секунду с моей стороны. Из окна-то свет на другую часть забора падает, а та часть, что прямо перед боковым крыльцом, в тени остается, вот я прежде и не видел, что в одном месте глухой забор вроде как поврежден.

Хотя мог бы вдоль забора пройти, все доски проверить, прежде чем на чердак лезть…

Да уж ладно. Спускаюсь я с чердака, выбираюсь из дома, надевши свои снегоступы, иду к забору между домами… И тут, смотрю, от самого дома к забору утоптанная тропинка тянется. Значит, заглядывают они в этот разоренный дом. Может, думаю, через него теперь и в город выходят, чтобы через переднее крыльцо не выходить, под пули не подставляться, если их вдруг подстерегают… Прошел я по этой утоптанной тропинке, тронул доски. И те доски, между которыми я щель увидел, висят, оказывается, каждая на одном гвозде, и легко в стороны разводятся, и между ними прореха получается достаточная, чтобы и здоровый мужик пролез, не то, что я. Раздвинул я доски — и освещенное окно чуть сбоку от меня, вправо, но видно нормально. Один угол, ближний, этой комнаты виден, но мне и этого достаточно, потому что как раз в этом углу, почти у окна, тот из братьев, у которого обрез отнимали, схватил одного из чужаков за грудки и трясет, и что-то ем с пеной у рта втолковывает. Ну, тут, как говорится, только шанса не упускай! Я что сделал? Я первым выстрелом лампочку им разбил, чтобы тьма наступила, а уж вторым, вслепую, в братана этого взбесившегося пулю всадил. Подряд, понимаете, раз-два, сначала лампочка разлетается и тут же я стреляю в то место, где голова Сизова находится, пока он переместиться не успел. Я не сомневался, что попал в него — я ведь и не такие штуки умею выделывать! Вот, буквально, зажги в темноте спичку, загаси её сразу — и мне этой вспышки будет достаточно, чтобы определить, где у тебя голова, где туловище, и наповал сразить!.. Так-то…

Ну, заорали они там от ужаса, но не сразу, через минуту. Этой минуты, пока они в себя прийти не могли, для меня достаточно было, чтобы на улицу выбраться, с её снегом, утоптанным и укатанным, снегоступы скинуть, в рюкзачок пихнуть, и начать уходить теми переулочками, которые я по карте запомнил. Руку с пистолетом под полой держу — если вдогонку кинутся, так я их всех перестреляю как кроликов.

Но они кидаться и не вздумали. Я уже на улице был, когда услышал вопль, истерический такой, захлебывающийся:

— Свет включите!.. Оторвите его от меня!.. Господи!.. Я весь кровью залит, и, кажется, меня его мозгами забрызгало!.. Отцепись, гад!.. Ааааа!..

Это, значит, я так понимаю, у убитого Сизова пальцы свело и он теперь чужака мертвой — во всех, понимаешь, смыслах мертвой — хваткой держит. А что его мозгами забрызгало — так, значит, я квалификацию нисколько не потерял и попал в точности, как задумывалось, как мне было надобно.

И припустил я до дома, на предельной скорости, на которую был способен. Мороз, знаете, подстегивал. У меня было такое чувство, будто я весь в ледышку превращаюсь. Примчался — и первым делом водки полстакана. Вроде, стало отпускать, и в пальцах рук и ног резкая боль пошла — все в порядке, значит, чувствуют… Я под горячий душ залез, и парился, пока совсем не отошел, а потом ещё полстакана водки выпил и спать повалился, опять пистолет под подушку прибрав.»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первые полчаса в самолете Андрей продремал. Не сказать, что совсем уснул — в голове продолжали кружиться какие-то вялые мысли, и связи с реальностью я не терял, но все окружающее виделось мне в искаженном и перевернутом виде, будто в кривых зеркалах: и Федор в кресле рядом, и проходящие стюардессы, и облака за иллюминатором. В этом вялотекущем состоянии полусна-полубодрствования Андрей пытался ещё раз рассортировать в памяти то, что было связано с его самарской родней.

Тетя Таня — тетя Андрея по матери — вышла замуж за инженера одного из самарских (тогда куйбышевских) заводов. Дядя Сема занимался средствами связи, и, по семейному преданию, попал в Куйбышев, когда после войны там модернизировали системы правительственной связи, и, в частности, именно он отлаживал связь Ги Берджеса с Москвой, когда тот, первые несколько лет после фантастического побега из Англии проживал в Куйбышеве (многие, наверно, до сих пор помнят о раскрытии знаменитой шпионской группы Ги Берджеса, работавшей на Советский Союз, хотя немало десятилетий прошло ведь это был один из скандалов века, представители его группы, которых называли «университетские умы», проникли в высшие правительственные сферы). Когда с дядей Семой заводили разговор на эту тему, он отмалчивался и отшучивался, и лишь незадолго до смерти обмолвился, что, да, без его системы ведения беглого англичанина (хотя, сразу добавил дядя Сема, к государственным секретам его на километр не допускали, ведь он был обычным техническим работником) Ги Берджес не отделался бы вышибленными зубами и потерей дорогих часов, когда он, невзирая на предостережения охраны, отправился прогуляться в одиночку по одному из окраинных заводских кварталов. Ведь Куйбышев в те времена занимал одно из первых мест по уровню преступности, и появление в глухом переулке хорошо одетого человека, сверкающего цельным швейцарским золотом на запястье, вызвало мгновенную реакцию. Но благодаря крохотным радиопеленгаторам дяди Семы, намного опережавшим свое время, спохватившаяся охрана уже шла по следу своего подопечного и подоспела как раз вовремя, чтобы уберечь великого шпиона от банального «пера в бок»… Да, если бы человек, имя которого тогда склоняли контрразведки всего мира, восторженно или кусая локти, погиб от рук мелкой шпаны — это трудно было бы назвать иначе, чем анекдотом. Горьким или нет вам судить…

Все это Андрей знал в пересказе родителей, потому что дядя Сема умер, когда Андрею было восемь лет, и он не очень-то «врубался» в разговоры взрослых, даже если и присутствовал при них. Мать Андрея до сих пор иногда шпыняла отца, за то, что он, после этого рассказа, стал приставать к дяде Семе: как по его мнению, это действительно была случайная шпана, или весь инцидент подстроили наши спецслужбы, чтобы поубедительней объяснить Ги Берджесу, что вольничать не надо, хоть он и мировая знаменитость и Герой Советского Союза? Дядя Сема лишь развел руками: «Ну, ты задаешь вопрос, на который невозможно дать ответ! Однако, если бы ты знал Куйбышев тех лет, ты бы согласился, что это почти наверняка была случайная шпана, и вряд ли спецслужбы приложили здесь руку.»

В общем, дядя Сема так и остался в Куйбышеве, потому что и жильем хорошим там обзавелся, и карьеру сделал неплохую, с ним считались и его уважали, и уже не хотел менять нагретое место на неизвестность, пусть и в столице. Во время одной из командировок в Москву он познакомился с тетей Таней, а через три года они поженились.

Пока дядя Сема был жив, тетя Таня и Ленька — их сын, двоюродный брат Андрея — жили как у Христа за пазухой. Дядя Сема умер, когда Леньке было девять — он был на год старше Андрея — и после этого вдове и сыну пришлось довольно трудно. Но они справлялись, и Ленька вырос отличным парнем добрым и справедливым, и при том умельцем на все руки. Он забрал у Андрея испорченный магнитофон — ещё из тех, старых, катушечных — и починил его, и, как потом написала сестре тетя Таня, постоянно крутил на нем вошедшую в первую славу «Машину времени».

Он не был из красавцев, но девчонкам нравился. Может быть, потому что в нем было так явственно ощутимо и различимо настоящее мужское начало: он был «мужичком», способным постоять за себя и за близких и принять любой вызов. Держался он всегда очень спокойно, не без отрешенной иронии посматривая на мир, но за этой внешней бесстрастностью в нем существовало вечное пламя азарта, едкое и жгучее, готовность рискнуть и выиграть — со всей страстью поставить последний грош на темную лошадку своей судьбы. Если попытаться говорить образно, то его ловкое, поджарое и мускулистое тело было как бы охлаждающим кожухом того раскаленного мотора, который работал у него внутри — и гнал его вперед и вперед.

Многие отмечали, что внешне Андрей с Ленькой были похожи. Но, при всем сходстве, в Андрее (во всяком случае, так ему казалось) не было этой яростно сжатой пружины, которая и мертвого выпрямит, не было способности к рывку… И, главное, не было той крепкой сухости душевных сухожилий, благодаря которой хватает сил и веры в успех для отчаянного рывка. По собственному глубокому убеждению, Андрей был обыкновенным мягкотелым отпрыском «приличных» родителей, знающим, что должен закончить институт и занять достаточно удобную ячейку в обществе. Поэтому и его неказистость не вызывала интереса, не заставляла подозревать за собой некую тайну истинной мужественности. Вполне возможно, Андрей недооценивал себя, судя по тем отчаянным выходкам, на которые оказался горазд в последнее время, когда два или три раза вопрос вставал о жизни или смерти Андрея и Игоря и о безопасности всех их родных. Как бы то ни было, почти всю жизнь Андрей относился к себе именно так: «ни рыба, ни мясо», мечтающий только о том, чтобы его оставили в покое и позволили благополучно замкнуться в раковине собственного дома и семьи.

Ленька погиб незадолго до того, как должен был уйти в армию. Закрутил большой роман с девчонкой, на которую глаз положил один из главарей местной шпаны — и Леньку зарезали на пустыре, зарезали подло, ударом в спину. Уже после его смерти выяснилось, что та, из-за которой он голову сложил беременна. Молодая мамаша оказалась нормальной шалавой — отказалась от новорожденного и исчезла на много лет, а Леньку-младшего в одиночку растила и воспитывала бабушка, тетя Таня.

И вот тут на сцене появляется Богомол. То есть, в те времена она ещё не была Богомолом. Она была нескладной девочкой-подростком — из тех длинноруких и длинноногих худышек, которые годам к восемнадцати превращаются в потрясающих красавиц, но в двенадцать-четырнадцать лет напоминают «гадких утят», и только очень зоркий глаз разглядит в них неизбежность и неминуемость их чудесного превращения в сказочных царевен определенную самой природой неизбежность превращения невзрачного зеленоватого бутона в великолепную розу.

Судя по всему, Ленька обладал этим зорким глазом опытного садовника…

Разумеется, вся эта история была известна Андрею в том виде, в котором он услышал от Богомола — и хотя что-то он восстанавливал, домысливал и реконструировал по её недомолвкам, но в целом он не взялся бы утверждать, что она является стопроцентной правдой.

Итак, Ленька привадил забавную девочку — добрым словом и спокойствием силы, которая в нем ощущалась. А она влюбилась в него — со всей силой первой детской влюбленности. Дело дошло до того, что эта пигалица (которой тогда было лет тринадцать, четырнадцать максимум) объяснилась в любви семнадцатилетнему парню, а он ей со всей серьезностью ответил: как, мол, жаль, что она опоздала родиться, у него уже есть свои обязательства… Но давай, мол, поживем да поглядим — может, ещё встретимся. Он, мол, готов ждать, когда она повзрослеет — если к тому времени она сама его не забудет, став первой красавицей города…

А потом Богомол стала почти прямой свидетельницей смерти Леньки. Андрей предполагал, что она и до того была малость не в себе — «в комплексах», как часто бывает с «гадкими утятами», которые и превратившись в белых лебедей не могут эти комплексы изжить — а когда её единственный и любимый погиб практически у неё на глазах, у неё вообще «крыша поехала». Кто убийцы — знали практически все, но перед милицией молчали в тряпочку. Милиции удалось посадить только одного, главного, но своих подельщиков он не выдал. И Богомол решила сама наказать убийц… С невероятными для её лет хитростью, жестокостью и терпением (впрочем, такими ли уж невероятными? «провинциальные барышни» бывают способны на многое, когда нужно закрепиться в жизни или отбиться от нее), она выжидала и год, и два, прежде чем поднабралась силенок и подловила подходящий момент, чтобы перебить убийц одного за другим. Удачно справившись с этим делом, она поняла, что это вполне может стать её профессией, которая будет приносить неплохие деньги. И так началось её восхождение к вершинам киллерского искусства, в область легенд, которые окружили её имя…

Что ей двигало больше, холодный расчетливый эгоизм человека, уверенного, что деньги не пахнут, и что работа, за которую больше платят и есть самая лучшая, или то, что она вошла во вкус крови, подобно тигру, который становится людоедом, один раз отведав человечины, Андрей не знал. Что он знал определенно — что к сексу и всему, с ним связанному, она относилась с ненавистью и отвращением, хотя всегда могла изобразить страстную любовницу, если надо было подобраться к очередной жертве. Как она сухо сообщила Андрею, рассказывая о своей жизни, она и девственность потеряла лишь тогда, когда увидела, что очередной «заказанный» пускает на неё слюнки, и сообразила, что через постель она разделается с ним быстрее и проще всего. И с тех пор — опять-таки, по её словам — в её жизни не было ни одного мужчины, с кем она переспала бы «не по работе», поэтому нет ничего удивительного в том, что все её любовники мертвы. А отсюда, приписанный ей образ самки богомола, пожирающей самца во время спаривания — ложный образ. Она не потому убивает человека, что оказалась с ним в одной постели — она оказывается с ним в одной постели, чтобы убить и положить очередную сумму на свой банковский счет. «Если допустить, что я бы легла с кем-нибудь по любви, — сказала она, — то, разумеется, я бы ни за что в жизни не убила этого человека… Впрочем, этого никогда не будет, я так устроена, что можно считать это заранее исключенным…»

Она говорила это вполне искренне — но вот правдиво ли? Не пыталась ли она саму себя убедить, что она — всего лишь прожженный делец, торгующий смертью, а не психопатка, смакующая кровь и смерть? Опять-таки, определенного ответа у Андрея не имелось.

Во всяком случае, мальчика, лишившегося обоих родителей, она не оставила без заботы. Ленька-младший был для неё частицей — до сих пор живущей частью — её возлюбленного, и его судьба не оставляла её равнодушной. Много лет она подкидывала тете Тане и Леньке такие суммы, чтобы они не бедствовали. Разумеется, они и предположить не могли, откуда эти деньги, и думали, что от старых друзей и от родственников дяди Семы. В последний год Богомол возложила обязанности по пересылке им денег на Андрея — и теперь они Андрея считали главным благодетелем.

Несколько лет назад ей пришлось разбираться с внезапно появившейся мамашей: видно, до той дошли слухи, что тетя Таня получает откуда-то вполне неплохие деньги на воспитание внука, вот и решила присосаться. Но Богомол быстро объяснила ей, что к чему, и мамаша вновь бесследно исчезла. Если верить Богомолу, она отвалила мамаше очень порядочный куш в виде отступного, предупредив при этом, что, если она ещё раз возникнет, то её будет ждать смерть, а не деньги.

И к Андрею у Богомола отношение было особое. Из-за его внешнего сходства с Ленькой, она перенесла на Хованцева часть своей любви и привязанности к его двоюродному брату — любви и привязанности, очень напоминавших робкую привязанность бездомной дворняги, которая тянется за лаской к человеку, избранному ей хозяином, и боится, что её ударят, вместо того, чтобы погладить; это робкое заискивание настолько не совпадало с «имиджем» блестящей и беспощадной красавицы, что часто приводило Андрея в полное недоумение, а заодно и заставляло соблюдать крайнюю осторожность в каждом слове и каждом жесте — ведь такие жизнью битые дворняги могут внезапно оскалиться от страха и тяпнуть протянутую, любимую при том, руку, если им вдруг померещится, что их хотят в очередной раз ударить, а не погладить. А после укуса Богомола в живых не останешься…

Смущало Андрея и другое… Если хотите, та напряженность чувства, с которой Богомол тянулась к нему. Несколько раз ему пришлось убедиться, что он для неё дороже, чем просто память о человеке, которого она обожала и из смерти которого сотворила себе кумир. Андрей постепенно занимал Ленькино место в её мыслях — именно Андрей, вне зависимости от его сходства с Ленькой… Однажды она почти призналась ему, что он — единственный человек, от которого она хотела бы иметь ребенка… Андрею становилось почти очевидно, что она пытается обманывать себя, преуменьшая свои чувства к нему — и от этого его мороз продирал по коже, ведь этот самообман мог привести к любому взрыву…

Надо сказать, он не сразу поверил в её историю. Ведь эта история была… Ну, как сказать? Правдоподобна до неправдоподобности, что ли… Если Богомол была человеком Повара, думалось Андрею — а такого он в свое время не мог исключать — то, притворяясь, будто она удирает от Повара, который хочет её уничтожить, чем она могла взять Хованцева, чтобы он выполнил то, что нужно Повару — и ей? Какой-то подобной душещипательной байкой! Когда Андрей попал в поле зрения Повара, Повар не мог не проработать историю его семьи и его ближайшее окружение. Ему ведь нужно было знать, что Андрей за человек! И вот своему агенту — действующей как якобы самостоятельная киллерша, преследующая только свои личные цели — он передает: у Хованцева, которого ты ведешь, был погибший в поножовщине двоюродный брат в Самаре, которого он любил и на которого даже внешне похож. Дополнительные детали такие-то… Сочини для него красивую сказочку, опираясь на эту документированную основу — главное, чтобы Хованцев сделал для тебя то-то и то-то… И меня, думал Андрей, как последнего олуха ловят на крючок… И никакая Богомол, в таком случае, не психопатка, и даже не уголовница… Она — очень опытный и циничный работник — из тех умных и бездушных исполнителей, которых называют «самыми ценными кадрами».

Но Богомол знала такие подробности, до которых даже Повар вряд ли докопался бы. Богомол отправляла деньги тете Тане задолго до встречи с Андреем. И — главное — Андрей расставил Богомолу несколько психологических ловушек. Сейчас не время и не место рассказывать, что это были за ловушки. Суть в том, что Андрей был убежден: если бы вся её история была вымыслом, она бы в одну из них угодила. И, в итоге, он получил самые достоверные (для него, по крайней мере) доказательства того, что в жутком и ослепительном мире огромных капиталов, борьбы спецслужб и заказных убийств невероятная игра случая и впрямь нос к носу свела двоих людей, странным образом не чужих друг другу — тех, кого в свое время объединила общая трагедия, общая утрата, и которые, по странному парадоксу судьбы, долгое время и ведать не ведали друг о друге, чтобы встретиться словно на другой планете…

Не сказать, что от этого Богомол стала Андрею намного симпатичней но, по крайней мере, он мог утешаться сознанием, что имеет дело не с бездушной машиной для убийства, а с живым человеком…

— Жратву несут, — сообщил Федор. — Не знаю, как ты, а я подзаправлюсь — ещё неизвестно, когда снова поем.

Андрей открыл глаза. Стюардессы разносили подносики с завтраком который в самолетах почему-то все равно называют «обедом».

— Тоже не откажусь, — сказал он. — В самолете всегда аппетит разыгрывается, особенно когда вздремнешь.

Федор одобрительно кивнул.

— Небось, родственники живут не ахти, да?

— Ну… — Андрей подумал. — Наверно, на общем фоне неплохо.

— Помогаете?

— Сколько-то.

— Угу, — стюардесса поставила подносы на наши откидные столики, и Федор стал распечатывать булочку.

— Да, кстати, насчет нотариуса… — сказал Андрей. — Удалось выяснить, какие нотариусы заверяли другие доверенности?

— Удалось, — буркнул Федор.

— Что, это какая-то тайна?

— Никакой тайны, — хмыкнул Федор. — Еще в двух случаях нотариус тот же самый. И три оставшиеся доверенности заверены другими.

— Три? Но ведь всего четыре случая…

— Я ж говорил, было ещё два случая, когда мы были убеждены, что действовала та же банда. Но родственники к нам не обращались, вот нам и не удалось провести расследование. Пытались подъехать к родственникам, но те отказались от любого сотрудничества и молчат в тряпочку, хотя мы и втолковывали им, что заложников наверняка нет в живых и надо хотя бы наказать преступников… Словом, мы по-тихому проверили и эти два случая. Банковскую документацию по ним, я имею в виду.

— Все доверенности — из Самары? И по украденным паспортам?

— Да. То есть, насчет того, чтобы по украденным паспортам, это ещё надо проверять. Но, скорее всего, так.

— Есть сведения насчет людей, на чьи паспорта оформляли доверенности?

— Пока — самые туманные.

— А насчет того, кто мог убить одного из Сизовых?

— Не то, чтобы сведения, а так… — Федор сделал неопределенный жест рукой. — Правдоподобные догадки.

Он явно был не слишком расположен говорить об этом.

— Не хочешь, чтобы мы знали?

— Всякое знание умножает скорбь, — усмехнулся Федор, в характерной своей манере, к которой Андрей начинал привыкать. — А если серьезно… Не в обиду тебе и Игорю, потому что ребята вы толковые, но не про вас это дело. Не про вас…

— Почему?

Федор некоторое время созерцал в иллюминатор облака, над которыми летел самолет — облака громоздились друг на друга, образовывая невероятные пейзажи — прежде чем ответить.

— Потому что вы к столичным разборкам слишком привыкшие, — наконец проговорил он. — И все по московским меркам невольно меряете. А провинция это не Москва. Там бывает настолько другой отсчет, что если пытаться приложить к нему московские «как» и «почему», опираясь на знания психологии и логики поведения московских мафиози, то можно и заплутать не в ту сторону, и таких дров наломать, что никто потом эти завалы не расчистит… — он вздохнул. — Ведь Игорь последние несколько лет только по Москве работал, так? А я во как, — он чиркнул рукой по горлу, — накатался по провинции! Там все иное. Тихий омут, мать его…

— В котором черти водятся?

— Не черти, а так… мелкие пакостные чертенята. Которые порой похуже матерых чертей бывают. Потому что крупный бандит — он о своей выгоде помнит, и зря на рожон не полезет, а у всякой мелкой швали сдерживающих центров нет… Потому как им терять нечего, и для них кровь людская как водица…

— То есть, лучше с крупными бандитами дело иметь? — спросил Андрей.

— Да, — сумрачно кивнул Федор. — Они хотя бы знают, чего хотят.

И опять примолк, размышляя о своем.

Андрей понял, что лучше его некоторое время не дергать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

И опять я проснулся с самого ранья. За окном темень, и чувствуется, что мороз крепчает. У Васильича все рамы заделаны, он мужик основательный, щелей нет, и не просто они заклеены на зиму, а ещё и вот эти прокладки резиновые стоят, благодаря которым окно словно прилипает к раме и никакого холода не пропустит. И, все равно, приложишь руку к раме или стеклу совсем холодные. Мороз удерживают, но сами словно на последнем рубеже стоят. И батареи не шибко горячие — видно, где-то неполадки в отоплении пошли. А раз температура батарей падает, значит, и в квартире становится прохладно. Ну, да нам не привыкать, чего только за свою жизнь испытать не довелось!

Сделал я себе опять чайку горячего, сижу, соображаю, как день построить. Этот майор Наумкин, он, значит, с самого утра позвонить обещал, как в больнице побывает и разузнает, что там и как. Но в больницу его раньше девяти все равно не допустят, значит, он мне, считай, в десять позвонит, а то и в одиннадцать. А на часах четверть восьмого.

Я телевизор поглядел, все эти утренние программы новостей, с развлекательными смешанные, чайку сладкого попил, хлебом зажевавши — в точности, как вчера. Потом думаю, что негоже сложа руки сидеть, стал квартиру до ума доводить. Часок поработал — и уже следов погрома на глаз совсем не различишь. Конечно, кое-где обои покарябанные, да ссадины на мебельном лаке — так, вообще-то для семейной жизни нормально, ведь все изнашивается, но кто Васильича знает, тот твердо скажет, что он бы такого ни за что не допустил, и по этим незаметным приметам скажет, что с хозяином беда стряслась. Но я эти мелочи так и оставил — хоть и лак мебельный нашел в стенном шкафу, и обоев запасные рулоны, но в этих делах я как раз не силен. У себя дома обои переклеивал — так их всех повело. Зачем, думаю, за мартышкин труд браться, который все равно переделывать придется?

А тут как раз в дверь звонят. Я, по накатанной уже привычке, пистолет за пояс, свитер и пиджак одернул и иду открывать.

— Кто там? — спрашиваю.

— Это Букин, — говорит голос. — Владимир Егорович.

Я дверь открываю, директор завода заходит.

— Не разбудил? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю, — я давно на ногах. А вы-то сами с чего пожаловали, в такую рань?

— Да так, — говорит. — Все равно мимо вас еду, так, подумал, может, вас до больницы подброшу, если вы туда собираетесь. Все легче, чем на своих двоих. Ведь вы, наверно, собирались женщин навещать?

— Собирался, — киваю. — Но пока не могу двигаться. Прежде меня там сегодня начальник милиции должен был побывать, а потом перезвонить мне, есть сегодня допуск к моим больным или нет. Буквально с минуты на минуту жду его звонка.

— Это вы можете до морковкина заговенья ждать! — веселенько так отвечает Букин. — Начальнику милиции не до вас. Он, наверно, и забыл, что с утра в больницу собирался. Он сейчас с братьями Сизовыми разбирается!

— Что такое? — вопрошаю. — Неужели ещё одного брата убили?

— Нет, — говорит. — Один брат, Сергей, ночью в бега ушел. А последний, Антон, затемно явился в милицию, с собственноручным признанием, что это они налет на квартиру совершили, чтобы Пигарева проучить. Сейчас в милиции дым коромыслом, этот Антон во всех подробностях рассказывает, как дело было, а сбежавшего Сергея в розыск объявили!

Я так и сел — на табуреточку в прихожей, на которой обувь переодевают. Что же это такое получается? Выходит, Антон Сизов и эти двое неизвестных смерть Сергея скрыли, тело где-то спрятали, а с Антоном порешили, что ему лучше всего повинную нести? Неужели он так и не сознается, что брат его убит, а не сбежал? Что это за игры такие?

— Ничего не понимаю, — говорю. — Зачем ему в милицию идти? Сбежал бы вместе с братом — и вся недолга!

— Видно, свои соображения имеются, — резонно говорит Букин. — Я так понимаю, их смерть Олега очень напугала. Видно, они знают, кто на них охоту открыл — мощная какая-то группировка, с которой они не поладили. Вот они денек подумали, и рассудили, что пора смываться, чтобы самим под пулю не угодить. Сергей удрал и где-нибудь отсиживается теперь, как таракан в щели. А Антон, он всегда самый головастый из братьев был, вот и пришел к выводу, что в тюрьме ему безопасней будет, чем на свободе. Там хоть «моя милиция меня бережет»! — смеется Букин. — А если, скажем, он участие в основных безобразиях отрицать будет, и будет утверждать, что только на стреме стоял, а в квартиру и не заглядывал — то получит он годка три от силы, и выйдет чистеньким и беленьким, когда вся суматоха давно уляжется и его жизни ничто не будет угрожать!

Наверно, так, думаю. Перетрусил Антон, когда я второго брата прямо в доме их застрелил, похожем на крепость. И решил сдаться милиции, чтобы и до него пуля не добралась. Но почему про убийство ничего не рассказывает? Никак нельзя засвечивать тех гостей, что вчера вечером у братьев были? Ведь если про убийство расскажет — то милиция в конце концов вырвет у него признание, что братья были не одни, как он там ни крутись!

А ведь по крайней мере один из этой парочки мне неизвестных участвовал в погроме квартиры. А может, и оба — ведь и впрямь кто-то должен «на шухере» стоять, на лестничной клетке. Значит, внутри квартиры четверо, и за дверью один — всего пять получается! Трое братьев и двое гостей… И такая меня обида взяла. Эх, думаю, догадался бы ещё вчера, не одного бы подстрелил, а по крайней мере двоих! А теперь ищи-свищи! До Антона не доберешься, а их подельников и не разыщешь, ведь ничего о них не знаю, кто они и откуда.

Ну, ничего, авось, старая армейская школа не подведет. На рынке потолкаюсь, с людьми поговорю — где-нибудь да найду зацепочку к этим неизвестным.

И все равно, не очень я понимаю, что происходит. То, что они труп скрыли, меня смущает. Какое-то темное дело за этим мерещится.

— Ладно, — говорю. — Тогда, действительно, мне прямой смысл имеет в больницу отправиться, узнать, как там Настасья и Валентина, не нужно ли им чего. А оттуда можно и в милицию зайти, узнать у майора поподробнее, что там с признанием этого Сизова произошло.

— Любопытно? — усмехается Букин.

— Еще как любопытно! — говорю.

— Понимаю, — кивает он. — Ну, что, поехали?

— Поехали! — соглашаюсь. Мелькнула у меня мысль, чтобы врачу позвонить, узнать, пустят меня или нет, а потом решил без звонка двигаться. На месте все разузнаю, и все равно я в милицию потом зайду, а она ведь с больницей рядом, так что ничего не потеряю, даже если не пустят.

Оделся я быстренько, и мы к подъезду спускаемся. Букин передо мной дверцу машины распахивает. Машина у него солидная, со значком таким, на нашу «Волгу» похожим. «Вольво», значит. Хоть и видно, что машина не новая, но в порядке, в хорошем состоянии, и внутри все удобно и отделано.

— Поехали, — говорит Букин шоферу.

А я как онемел. Шофер директора — один из тех гостей, что у братьев Сизовых вчерась были — и которые, надо полагать, и настропалили оставшегося в живых брата спрятать труп и с повинной явиться! Не тот, что голосил, когда череп Сергея Сизова прямо на него разнесло, а тот, что поспокойней был и в сторонке держался.

Выходит, и Букин какое-то отношение ко всему этому имеет… И разом припомнились мне и разговоры насчет «профсоюза», который директору охрану обеспечивает, и мысли Лексеича, что смерть Васильича и Букину оказывается на руку…

— Над моим предложением, кстати, не думали? — спрашивает Букин. — Или не до того было?

— Как не думать, думал, — отвечаю я, с мыслями собравшись. Интересное предложение. И готов соответствовать, если у вас у самого интерес не пропал.

— У меня нисколько не пропал, — говорит Букин. — Так что можно прямо сегодня все оформить, если не возражаете.

— Я не против, — говорю. — Вот только с делами разделаюсь…

— Вот и отлично! Я за вами машину пришлю. Часа в три вас устроит?

— Думаю, устроит, — говорю. — К трем я должен со всем управиться…

— А не управитесь — не нервничайте, — говорит Букин. — Если что, шофер подождет. Вы, все-таки, человек заслуженный, так что право на уважение имеете, и чтобы с вашим распорядком считались.

— Спасибо, — говорю. — Но я уж постараюсь, чтобы не заставлять себя ждать.

А тут мы и до больницы доехали. В Имжах все близко — городок-то маленький.

— Значит, сегодня все решим, к обоюдному удовольствию. Удачи вам! — говорит Букин.

— И вам того же желаю! — отвечаю я, выбираясь из машины, и топаю в больницу.

Нахожу Петра Ильича — ну, врача этого — и спрашиваю:

— Как там мои болезные? Можно к ним сегодня?

— Это не ко мне, — говорит врач, — а в приемное отделение. По-моему, сейчас не приемные часы, но пойдемте вместе, я похлопочу, чтобы вас пропустили.

Мы идем, а он говорит по пути:

— Да, нам пришлось сказать Анастасии Петровне, что Феликс Васильевич умер, так что вам не надо мяться и запираться.

— А Валентине сказали? — спрашиваю.

— Пока нет. Она ещё не в том состоянии. Не знаю, правильно ли мы делаем — может, потом шок будет хуже. Но… — и плечами пожимает. — Вы Валентину увидите, сами все поймете.

Распорядился он, значит, чтобы меня к больным пропустили, и я к Настасье поднимаюсь. Она лежит, лицо все заклеенное, синяки где желтеть начали, где ещё черными остаются.

— Привет, Настасья! — говорю. — Вот, допустили, наконец, до тебя. Дай, думаю, погляжу, как ты тут оклемываешься.

— Было бы на что смотреть! — отвечает она. — Такое лицо только в фильмах ужасов показывать.

— Да ничего, — говорю, — особенного. Все повреждения у тебя чисто внешние, так что заживут — ещё красивее будешь.

— А на кой ляд, — возражает, — мне красивой быть, если Феликса больше нет?.. Это правда, что Сизовы сознались?..

— Правда, — говорю. — Один из них милиции сдался, после того, как другого застрелили, а третий в бега ушел.

— Не понимаю, — говорит Настасья, — зачем ему сознаваться?

— Перетрусил, вот и сознался, — отвечаю спокойненько. — Эти здоровые быки, они на поверку все изнутри гнилые, чуть ткни — рассыплются.

— Я не о том… — задумчиво этак произносит она. — Хоть они и в масках были, и в перчатках резиновых, да и напугана я была так, что пойди запомни толком, и все равно, осталось у меня ощущение, что это были не они…

— Ты уверена? — спрашиваю. — В смысле, что это не братья Сизовы были?

— Ни в чем я не уверена, — отвечает она. — Я ж тебе объяснила, в каком я тогда была состоянии. Но если я права, то зачем Сизову чужой грех на себя брать?

— Так, может, ты и не права.

— Конечно. Но, если я права, то… Выходит, или запугал кто-то Сизова, или деньги ему заплатил, чтобы тот повинился. А Сизов ради двух копеек в тюрьму не пойдет. И запугать его тоже не всякому под силу.

— А может, Сизов по собственной воле на это пошел, — говорю я, а сам припоминаю шофера Букина. — Наехали на них ребята ещё покруче их самих, одного брата уже шлепнули, вот Сизов и решил за тюремной решеткой отсидеться, чтобы жизнь себе сохранить. Лучше живым и здоровым в тюрьме, чем мертвым на свободе, по такому принципу.

— Я бы их всех расстреляла!.. — говорит Настасья. — Но хватит о них, с души воротит их имена склонять — будто язык пачкаешь. Ты мне скажи, как там с похоронами Феликса дело обстоит? Ведь ты всей подготовкой занимаешься?

— Я, — киваю. — Там проблема возникла, в связи с паспортом потерянным. Тебя милиция об этом ещё не спрашивала?

— Нет. А что, это так важно?

— Вроде, да. Без него свидетельство о смерти не оформишь, а без свидетельства о смерти хоронить нельзя… Сейчас решают, как быть. Вроде, милиция готова какую-то справку выдать, что паспорт не найден, и тогда все уладится. Но неплохо было бы его найти.

Настасья головой качает.

— Паспорт недели две назад пропал, может, чуть поболее. Из-за пропажи паспорта Феликс и доверенность на меня оформил, чтобы я пенсию получала.

— Как это? Выходит, когда он доверенность оформлял, паспорта уже не было?

— Ну да. Смотри, какая тут история получается. Сейчас в сберкассах, когда пенсию выдают, вместе со сберкнижкой паспорт требуют. Значит, пенсию ему могли и не дать. А если доверенность предъявляешь, то требуют паспорт того, на чье имя доверенность! А мой-то паспорт цел! Вот Феликс и говорит: «Я на тебя доверенность оформлю в нашей жилконторе, если за неделю паспорта не отыщем. Все свои паспортные данные я наизусть помню, поэтому в доверенность их впишу как положено. А меня в жилконторе все знают, поэтому заверят доверенность, не потребовав паспорт предъявить.» Он сначала хотел сразу в милицию идти с заявлением о пропаже, человек он ведь аккуратный и закону послушный, но испугался, что, пока суть да дело, пенсия так и будет лежать в сберкассе. У нас с деньгами вышло туговато, а тут почти семьсот рублей, шутка ли! В общем, решил он, оформит он на меня доверенность, прибегнув вот к такой хитрости, а как я пятого февраля пенсию получу — он сразу заявление в милицию подаст. За месяц, до пятого марта, уж точно разберутся и новый паспорт выпишут. Как раз в тот день… когда все произошло… он с утра в жилконтору пошел, оттуда прямо на рынок хотел двинуться, где, говорил, с тобой встреча назначена, а вечером, говорит, доверенность тебе вручу. Может, и не понадобится — до пенсии ещё больше недели, так что авось паспорт отыщется. Но, если что, мы подстрахованы будем. Вот так… Доверенность была при нем?

— Была, — отвечаю, — в кармане пиджака нашли… Слушай, а никаких идей у него не возникало, где он мог паспорт потерять… или где его украсть могли?

— По-твоему, паспорт украли? — она встревожилась. — Его, что, для каких-то темных дел использовали?

— Да нет, — отвечаю. Не надо, думаю, ей всего знать. — Просто когда удается доказать, что паспорт украден, а не потерян, то новый оформляют быстрее… и штраф за утерю паспорта не берут. Впрочем, сейчас это уже все равно.

— Вот именно, — соглашается она. — А насчет того, где он мог пропасть… Мы и так, и этак голову ломали — все равно сообразить не могли. Хорошо бы, конечно, хоть сейчас нашелся, чтобы лишних сложностей не было.

— Хорошо бы, — говорю. — Но в любом случае не волнуйся, все сложности мы утрясем. Скажи лучше, что тебе надобно?

— Да так, по мелочи. Мыло, зубную щетку… Я ждала, что ты придешь, и списочек тебе составила. Вот. Что найдешь, то и ладно.

Взял я у неё списочек, попрощался.

— К вечеру, — говорю, — все занесу.

И пошел Валентину проведать.

Валентину сумели устроить в небольшую палату на двоих, с пожилой соседкой, тихой и покладистой. Она лежит, руки поверх одеяла, такая бледная и тихая сама, что сердцу больно.

— Здорово, Валентина! — говорю. — Вот, допустили к тебе, узнать, не нужно ли чего.

— Да нет, спасибо, дядя Миша, — лепечет она. — Ничего мне не надо. Тут и уход, и все есть.

— А по мелочи? Вон, твоей матери и зубная щетка нужна, и расческа, и ещё всякое…

— Ну, можно, — равнодушно говорит она. — Только вряд ли у меня силы будут зубы чистить и причесываться.

— Это ты нехорошо мыслишь, — говорю. — Чем больше раскисаешь, тем трудней выкарабкиваться потом. Надо себя преодолевать. Вперед, в жизнь, глядеть, понимаешь?

— А с нами, — спрашивает, — хорошо поступили? И куда мне вперед глядеть?

Я только головой покачал. Когда у человека такое настроение возникает, то это совсем плохо.

— Это мне, — говорю, — может, некуда вперед глядеть, потому как жизнь прожита, и разве что глаза курносой увидишь. А у тебя перед глазами должна быть даль безбрежная, в которой все дурное тонет и исчезает.

Она чуть улыбнулась — и, по-моему, сама своей улыбки испугалась.

— Не знаю, — говорит. — Может, потом… Знаешь, дядя Миша, у меня такое чувство, будто это я во всем виновата.

— В чем же это ты виновата? — изумился я.

— В том, что с нами произошло.

— Брось! — говорю. По-моему, я даже рассердился малость. — Откуда твоей вине взяться?

— Не знаю, — говорит.

— Вот и не забивай себе голову глупостями! От них только медленней раны затягиваются.

— Постараюсь, — говорит. — Но ты представить себе не можешь, как это бывает…

— Ты уж не суди, доченька, — возражаю я ей, — чего я могу, а чего не могу. Я многого всякого на своем веку повидал, так что кое в чем разбираюсь. И я тебе не позволю всякой дурью голову себе отравлять!

Она задумалась, потом глаза у неё стали такие пустые, как бывает, когда человек вдруг вспоминать начинает и все вокруг перестает видеть и слышать, и словно в глазах не окружающая обстановка отражается, а то, что было — кажется, сам сейчас разглядишь! — и лицо её исказилось, перекорежилось, и судорога по её телу прошла, вроде озноба. Я треплю её руку и говорю растерянно:

— Да ты что… Ты что… Не надо так… Ты прости старого дурака, если что не то сказанул… Я ж от лучших чувств… Я выбраться хочу помочь тебе из этого мрака…

Она расплакалась, в мою руку цепляется.

— Ничего, — говорит, — дядя Миша, это не из-за тебя, это так… Это пройдет… Пройдет…

Ну, посидел я с ней, по головке погладил, отплакалась она, я собрался и ухожу.

— Смотри у меня, — говорю, — если не вечером, так завтра утром зайду, чтобы ты к этому времени из куклы в живого человека превратилась!

Может, и не то опять сказанул, но уж что на ум лезло. С нами, стариками, бывает так — иногда и хочется утешить, а все наперекосяк получается, потому что верные слова никак не подберешь.

В общем, вышел я от нее, пошел из больницы, только по пути ещё к врачу завернул.

— Что-то, — говорю, — Валентина совсем плоха. Она не того… не свихнется на этом деле? А то надо бы её в специальную нервную клинику или санаторий… Вы уж скажите, если так, я тогда хлопотать начну.

— Стресс у нее, конечно, тяжелейший, — говорит врач. — Но она уже получше, чем была, так что, будем надеяться, без нервной клиники обойдется. Молодость, знаете, свое возьмет.

— Не нравится мне, что она себя виноватит, — говорю я.

— Это, — говорит врач, — вполне объяснимая реакция, которая бывает в подобных случаях. Жертвы насилия очень часто боятся, что к ним начнут относиться с презрением, потому что, мол, они сами чем-то спровоцировали насильников. Вот эта мысль, что они и сами опозорены, и семью опозорили, и пробуждает в них ложное чувство вины. Тут ничем не поможешь, кроме ласки и заботы. Надо внушать потихоньку, что её вины в этом нет, что глупо думать, будто она могла как-то дополнительно «спровоцировать» ворвавшихся в квартиру подонков. Только так. Потому что, к сожалению, это ложное чувство вины часто приводит к весьма негативным психическим последствиям.

— Спасибо, — говорю я врачу. — Учту.

И двигаю в милицию. Спрашиваю там начальника, проводят меня к майору Наумкину.

— Здравствуйте, Михаил Григорьевич! — говорит он. — Что, о наших событиях прослышали?

— Прослышал, — отвечаю. — Вот, зашел узнать подробности.

— Да какие подробности! — машет рукой майор. — Явился этот тип ни свет ни заря, перепуганный в усмерть. Сдаюсь, заявляет, больше не могу. Чувствую, что обложили нас со всех сторон, так лучше я сам покаюсь. И рассказывает, что это они на квартиру Пигарева налет совершили, но сам он в квартире не был, на шухере стоял. Что где-то минут двадцать — ну, от силы полчаса — в квартире шум стоял, а потом они смылись.

Ты гляди, думаю, Букин, ушлый мужик, в точности угадал, какую линию будет этот Антон Сизов гнуть.

— Так в квартире четверо разбойничали, — говорю. — Кто ж, в таком случае, ещё двое?

— Утверждает, что не знает. Мол, его братан Олег, тот, которого застрелили, каких-то своих друганов привел, прежде двум другим братьям неизвестных. Видно, для этого дела или нанял, или привлек. Если увидит их опознает для следствия с удовольствием, но сказать, кто они и откуда, не может.

— Это он, конечно, хитрит, — говорю.

— Может, хитрит, а может, и нет, — вздыхает майор. — У них иногда доверия между собой ни на грош, даже в ближайшей родне. Нам бы сбежавшего брата поймать, мы бы побольше узнали.

— Как вы думаете, — спрашиваю, — этот покаявшийся действительно не знает, куда подался его брат, или темнит?

— Есть у меня такое ощущение, будто что-то он знает, — говорит майор. — Уж больно видимо нервничает, когда о его брате Сергее разговор заходит. Видно, не хочет брата закладывать, чтобы лишних неприятностей не наживать. Он свою явку с повинной исполнил, на снисхождение может рассчитывать — а остальное, видишь ты, его не касается!

Еще бы ему не нервничать, думаю — он ведь, в отличие от майора, знает, что с братом произошло! В какую-то яму, наспех вырытую, его брат спрятался, но про это он милиции петь никак не собирается…

— А можно мне на него поглядеть? — спрашиваю.

— Почему нельзя? — говорит майор. — Пойдемте, посмотрите. Из одного любопытства хотите увидеть, или как?..

— «Или как», — отвечаю. — Хочу пару вопросов ему задать, усовестить его, гада…

— Гм… — говорит майор. — Насчет «усовестить», это вы хватили… И вообще, лишнее общение с арестованным не очень приветствуется… Но вам, так и быть, сделаю поблажку. Думаю, от ваших вопросов вреда не будет. Только если Сизов о чем-нибудь важном проговорится, то вы уж мне поведайте, будьте добры.

Мы выходим из его кабинета, спускаемся вниз.

— Да, кстати, — сообщаю я по пути. — Я спросил у Настасьи насчет этого потерянного паспорта и доверенности на пенсию, так что можете лишний раз её не тревожить… — и рассказываю ему все, что мне довелось узнать.

— Это интересно… — говорит майор. — Да, я так и думал, что нечто подобное случилось — что Пигарев, паспорт потеряв, заверил доверенность там, где его хорошо знают и документы предъявить не потребуют… Не он один так делает… Хорошо, что вы узнали — нечего Анастасию Петровну лишними расспросами волновать, это вы правы…

И доходим мы до камер предварительного заключения, где в отдельном отсеке Антон Сизов сидит, а через клетушку от него всякие пьяницы и мелкие хулиганы скопом запихнуты.

— Вот он, красавчик, — говорит майор Наумкин. — Можете полюбоваться.

Сизов голову поднял, смотрит исподлобья, не шевелится и ни звука не издает.

Я его разглядываю, а тут как раз майора к телефону кликнули — звонок из области, от высокого начальства. Он и заспешил. На ходу мне кивнул: мол, расспрашивай быстренько, пока время есть.

— Эй!.. — негромко говорю я, когда майор удалился.

Сизов голову повернул.

— Чего тебе, дед?

— Да вот… Не знаю, как и начать… Там, на улице, странные люди вертятся…

— Что за люди?

— Откуда я знаю? Остановили меня, узнали, что я иду показания по делу Пигарева давать как свидетель, и говорят: «Слушай, дед, будет у тебя возможность потихоньку парой слов с Антоном Сизовым перемолвиться, спроси у него, куда он труп второго брата спрятал, и кто ему помогал…»

У Сизова все лицо перекосилось, и от страху стало совсем крысиным. Вы видали когда-нибудь, чтобы на бычачьей морде крысиное мелкое выражение появлялось? Вот и я думал, что такое невозможно. Ан нет, оказывается, со страху и бык может в крысу превратиться!

— Ты… — у него аж дыхание перехватило. — Надеюсь, ты ничего об этом милиции не сказал, старый болван?

— Да что я, совсем с ума спятил! — отвечаю. — Они меня предупредили: если поймем, что ты милиции о нас и о нашем вопросе рассказал, живым до дому не дойдешь! Мол, у тебя все на роже будет написано, такие, как ты, ничего скрыть не умеют… Так что мне им сказать?

— Скажи им, что я с их пути убрался, и дело с концом! Но что они ошиблись, не мы тут крайние. Так что, избавившись от нас, они ничего по большому счету не добьются. Им тех, кто над нами, убирать надо.

— А если они спросят, кто это, те, кто над вами? — этак растерянно спрашиваю я.

— А вот это, — оскалился Сизов, — я им скажу, если они мне все гарантии дадут. Не только пообещают, что охоту за мной прекратят, но и гарантируют, что защитят меня от тех, кого я им сдам! Так и передай.

— Я-то передам, — говорю, — если они меня с ответом поджидают. Мне-то что? Лишь бы не заставили и дальше туда-сюда таскаться! Ведь заподозрит милиция, что я не просто так хожу — а я, ей-богу, расколюсь, не выдержу, если меня в оборот возьмут!

— А ты им передай, пусть адвоката мне присылают, и через адвоката всю связь держат. Все, дед, отбой, начальник возвращается!

На том и кончился наш разговор. Проводил меня майор Наумкин до дверей, спрашивает:

— Ну? Выспросили все, что хотели?

— Замыкается он, — говорю. — Явно, чего-то боится.

— Это мы и сами поняли! — усмехается майор. — Жаль, ничего большего вам выведать не удалось. Но на нет и суда нет…

И побрел я домой… То бишь, в квартиру Васильича, которая за последние дни мне домом стала. Иду, потом в автобусе трясусь, и все думаю: как же мне теперь адвоката для этого Сизова обеспечить? Мне он ничего не расскажет, факт. А если у него адвокат не появится, после такого-то разговора — он невесть что может вообразить, и учудить соответственно. Да и мне позарез надо узнать, что это за люди, которые над Сизовыми стоят — и над другой городской шпаной, надо полагать, тоже… Ведь они-то, думаю, и есть истинные виновники всего случившегося, разве нет?

Ладненько, думаю, время есть, и котелок пока варит. Что-нибудь изобрету.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В аэропорту Федора встречали с машиной, предоставленной в его распоряжение на все время командировки. Пока они шли к машине, Федору вполголоса что-то рассказывали, и он все больше мрачнел.

— Ладно, — сказал он. — Тут уж ничего не поправишь. Передайте в Москву, что я знаю.

— Вы сразу в управление? — спросил один из провожающих.

— Нет. Сперва, если вы не против, приятеля подвезу, куда ему надо.

— Да я… — заикнулся Андрей.

— Садись в машину, — хмуро сказал Федор. — Твой район города — один из дальних, а после бессонной ночи тащиться на городском транспорте будет совсем противно.

Вот так Андрей доехал до тети Тани с большим комфортом.

— Кстати, дай мне телефон твоих родственников, — сказал Федор в машине. — Перезвоню тебе, как только узнаю свои номера телефонов служебный и в гостинице — чтобы связь была двусторонней.

— Может, мне имеет смысл чем-нибудь заняться? — спросил Андрей, записывая телефон.

— Например?

— Я мог бы наведаться к этому нотариусу, Владыкиной, под видом клиента, который хочет оформить доверенность на самарскую родню… Какую именно доверенность — всегда можно придумать.

Обстоятельный Федор продумал это, прежде чем ответить отрицательно.

— Нет, не стоит. Много ты все равно не узнаешь, а вдруг ненароком осиное гнездо разворошишь. Если ты для чего-нибудь понадобишься, я дам тебе знать. Чем вообще заниматься думаешь?

— С родственниками пообщаюсь. И хочу кой-какие старые архивы поднять. Давно собирался, если приеду…

— Что там, в этих архивах?

— Хотелось бы уточнить обстоятельства смерти моего брата… Двоюродного брата, то есть, но я его всегда просто братом называл.

— Уг-м… Тут я тебе смогу подсобить. Если надо, позвоню в нужное отделение милиции, чтобы тебя до архивов допустили. Что конкретно ты хочешь узнать?

— Как сложилась судьба того человека, который пырнул моего брата ножом.

— Не для мести, надеюсь?

— Нет. И, может быть, откроются какие-нибудь данные, которые до сих пор являлись тайной следствия. Ведь столько лет прошло… Наверно, любые тайны можно теперь рассекретить…

— Не скажи. Бывают такие тайны, до которых лучше не прикасаться. Как говаривал мой учитель в сыскном деле, светлая ему память, есть дела наподобие Олегова коня — вроде, и быльем все поросло, и только череп остался, а тронешь череп — выползет могильная змея и ужалит насмерть.

— Хочется думать, что здесь не тот случай, — сказал Андрей.

— Скорее всего. Но если тебя это тревожит, по прошествии стольких лет, то ведь может тревожить и кого-нибудь другого, а?

— Для меня это — семейная трагедия, вот и все. Я хотел бы расставить все точки над «и».

— Все? — коротко спросил Федор. В его подчеркнутой интонации явно прозвучало: «Выходит, кроме загадок, связанных со смертью твоего брата, ты хочешь разобраться и в каких-то дополнительных загадках?»

— Я хочу побольше узнать о матери мальчика, — объяснил Андрей. — И, может быть, разыскать её и переговорить с ней.

— Твой брат погиб из-за нее?

— В общем, да.

— Женщина, несущая смерть, — усмехнулся Федор. — Знамо дело. Вот и сейчас… — он едва удержался, чтобы не сплюнуть. Андрей понял, что разговор невольно попал в самую больную точку.

— Это связано с теми плохими новостями, что тебе передали? — осторожно спросил он.

— Да. Нам нужен был один человек, отсиживавшийся в Испании… Вчера его хлопнула женщина-киллер, забравшаяся к нему в доверие… И в постель.

— Ну!? — Андрей сразу подумал о Богомоле. — Ее приметы известны?

— Красивая брюнетка. С теплыми, просто золотистыми, карими глазами. Но все это можно подделать.

«Богомол — блондинка, — подумал Андрей. — Но то, что она для пользы дела может надеть черный парик и вставить контактные линзы — бесспорно».

— А ещё что-нибудь о ней известно? — спросил он.

— Выглядела очень богатой, почему и не вызвала подозрений. Назвалась женой известного испанского миллионера. При проверке оказалось что такого миллионера просто не существует!.. А что ты так расспрашиваешь?

— Мне вообще интересны женщины-киллеры. То есть, интересно, как женщина приходит к этому. Ведь для женщины это довольно… скажем так, необычно.

Федор пожал плечами.

— Частый случай в практике… Настолько же частый, насколько отвратительный.

— Но многие видят в этом… Как бы это определить? Ну, для многих, читающих про таких исполнительниц в желтой прессе, есть в этом привкус романтики. Или, может, какой-то смертоносной привлекательности? Потрясающие красавицы, которые… — Андрей задумался, ища нужные слова.

— Мерзость, — Федор словно выплюнул это слово, скривившись от гадливости. Немногословный, он умел в короткие реплики вкладывать максимум эмоций и информации.

— Ты не веришь в «гибельную красоту»? — спросил Андрей.

— В каком смысле?.. Верю, конечно, что такие твари существуют. Как видишь, не верить нет причин, когда очередная такая стерва нам подгадила. А вот романтический ореол, который некоторые любят создавать вокруг них… «Хищная красота», «смертоносная красота», «кайф любовных игр со смертью»… — Федор пожал плечами. — Дешевка. Такая же дешевка, как всякая блатная романтика… и блатная истерика.

— Весь антураж — дешевка?

— Да. И закваска тоже.

— То есть?

— «Не верю я в мужество юных, Не бреющих бороды…» — процитировал Федор. (А он не так прост, как кажется, если знает Стивенсона, подумал Андрей). — А в мужество тех, кому бороду брить по природе пола не положено — тем более.

— По-твоему, такие роковые красавицы в любой момент могут струсить и предать?

— Угу. Только не называй их «роковыми». Они опасны точно так же, как опасна мелкая шпана, о которой мы говорили — из мелкой злобы. Таких гадин надо давить.

— И ты смог бы?

— Смог бы, — спокойно ответил Федор.

Андрей задумался.

— По-твоему, настоящее мужество есть только в стариках — как в балладе Стивенсона?

— Я уважаю стариков, — задумчиво проговорил Федор. — Я знаю, что может выдержать человек, жизнью потертый и потрепанный… «Тертый калач», так? Они — как старые бойцовые петухи, которые любого молодого, полного сил задиру заклюют и забьют за счет опыта.

— Интересно… — Андрей рассмеялся. — И, если, скажем, представить себе ситуацию… Блистательная красавица, убийца-профессионал, подготовленная по всем статьям, прошедшая выучку в спецслужбах и где там еще… Если её путь пересечется с таким старым петухом, умеющим за себя постоять…

— Старый петух выиграет, — кивнул Федор. — За счет того житейского опыта, которого никакая выучка не заменит и который позволяет по-иному видеть все мелочи нашей будничной жизни. Его постелью не возьмешь, и не размякнет он до того, чтобы ему можно было всадить нож в спину. Ведь все эти «профессионалки» только этим и берут — сначала «женским местом» обессилят мужчину, а потом приканчивают обессиленного, трусливо и подло… Я бы, во всяком случае, поставил на старого петуха — и думаю, что не ошибся бы.

— А если бы такие люди оказались союзниками?

— Если бы у бабушки была борода, она была бы дедушкой.

— А все-таки?..

— Любопытный ты очень, — усмехнулся Федор. — Может, у тебя есть на примете такая амазонка, мать ее?..

Он так остро взглянул на Андрея, что Андрею стало не по себе.

— Мне просто стало интересно, — проговорил он. — Я никогда об этом не задумывался… И для меня это звучит вроде как парадоксом… в котором хочется разобраться.

— Никакого парадокса, — ответил Федор. — Если таких людей впрячь в одну упряжку, то «смертоносная красотка» либо наберется ума-разума от «замшелого старикана», либо в какой-то момент даст слабину и попробует увильнуть из игры, предав при этом партнера. Второе вероятнее.

Похоже, Федора не слишком тянуло обсуждать эту тему, и Андрею пришлось удовлетвориться услышанным.

— Вот и подъехали, — сказал Федор. — Иди к родственникам. И, коли моя помощь будет нужна, узнай, кому мне позвонить, чтобы тебя допустили до архивов. Но мой тебе совет — не лезь в это дело. У меня нюх хороший, и я чую, что это дело смердит…

— Я на рожон не полезу, — ответил Андрей, вылезая из машины. — А ты чем будешь заниматься?

Федор хмыкнул.

— Тем как раз, о чем мы говорили — ставить на петуха. Так что если есть на примете красотка-киллерша, которую ты готов выставить против моего подопечного — милости прошу! А если та, что в Испании порезвилась — тем более!

И машина уехала, оставив Андрея слегка ошарашенным.

Что Федор имел в виду? И знал ли он о контактах Андрея с Богомолом, или судил вел весь разговор чисто теоретически, исходя из собственного опыта? Нет, о Богомоле он знать не мог — все данные по этой «твари», как Федор скопом определил всех женщин, проливающих чужую кровь, были хорошо засекречены Поваром… А Игорь проговориться Федору никак не мог, исключено… И тем более никто не мог ведать и знать, что Андрей на всякий случай подготовился к тому, чтобы через совершенно неожиданный и особый канал вызвать Богомола к месту событий — хотя и надеялся, что это не понадобится… И что за «старый петух», на которого Федор возлагает такие надежды?

… - Забавный получился разговор, — проговорил шофер, вырулив на широкую улицу.

— Будет ещё забавней, если мой незваный помощничек что-нибудь напортачит, — проворчал Федор. — Ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Пока он будет рыться по архивам, он вряд ли сунет нос куда не надобно и натворит бед…

Шофер понимающе хмыкнул, и на том разговор был исчерпан.

…Увидев Андрея, тетя Таня обрадовано всплеснула руками. («Как же она постарела!» — подумал Андрей.)

— Надо же! А Ленька буквально пять минут назад в школу убежал! Вот бы он обрадовался!

— Ничего, — сказал Андрей. — Устроим ему сюрприз. Давайте я пока сумку разберу.

Тетя Таня провела его на кухню.

— Может, чайку сообразить?

— С удовольствием, — ответил Андрей, вынимая из сумки то, что он успел прихватить: наборы конфет фабрики «Красный Октябрь» и полицейскую машину с «мигалкой» для Леньки.

— Да что ты!.. — опять заахала тетя Таня. — стоило ли так тратиться?

— Это пустяки! — махнул рукой Андрей. — Я знаю, что настоящий московский шоколад редко до вас добирается, все больше импортный, а наш все-таки — высший класс!.. Ну, а машина… Я просто не знал, чем Ленька увлекается. Боялся, что он мог и перерасти машины — я-то в десять лет…

— Леньке уже двенадцать, — поправила тетя Таня.

— Надо же, как время летит! — поразился Андрей. — Видите, уже и со счета его лет сбился. Впрочем, я и в двенадцать лет в машины играл. Но сейчас у ребят другие увлечения — так что не знаю…

— Он счастлив будет! — заверила тетя Таня.

— Будем надеяться… И вот это вам, — Андрей вручил тете Тане пухлую пачку банкнот, перехваченную резинкой.

— Ну, это уж ты совсем… — растерялась тетя Таня.

— Не от меня одного, — ответил Андрей. — И тут на долгое время. Ведь кто знает, когда опять удастся деньги собрать или оказия подвернется.

— И сколько тут? — тетя Таня с опаской взяла пухлую пачку.

— Восемь тысяч, если я не ошибся. Только ничего не говорите и не благодарите меня.

— Ну, уж… — тетя Таня отвернулась. — А вот и чайник закипел!

Она налила Андрею и себе по чашке чаю, уселась вместе с ним за стол.

— Ты надолго к нам?

— Не знаю. На насколько дней. Пристроите?

— Разумеется! У нас ведь и комната свободная есть… — тетя Таня и Ленька так и жили в трехкомнатной квартире, полученной ещё дядей Семой.

— Вот и отлично! Я вас особо не обременю.

— Да ты вообще нам только в радость!.. По делу приехал, или просто так?..

— Можно считать, что просто так. Подвернулась возможность командировки в Самару, и, хотя я мог и не ехать, но решил прокатиться, повидаться с вами за казенный счет. Дел у меня немного, раз-два — и обчелся… Да, я ваш телефон оставил, так что вы не удивляйтесь, если мне будут звонить.

— Это и так понятно, мог и не предупреждать… Рассказывай, как родители.

— Ну, как… — и Андрей стал рассказывать о всех по порядку, как водится в таких случаях.

За разговорами время летело незаметно, и Андрей даже изумился, когда позвонил Федор. Лишь потом взглянул на часы — два часа прошло.

— Запиши мои телефоны, — сказал Федор. — И вот ещё что. Я уже навел справки, в какое отделение милиции тебе нужно обращаться, и туда по моей просьбе уже звякнули, предупредили, что ты можешь появиться, и просили оказывать тебе всяческое содействие.

— Спасибо огромное! — с чувством сказал Андрей.

— Чего уж там! — буркнул Федор и повесил трубку.

— По работе звонили? — спросила тетя Таня.

— Да. Мне надо выйти на какое-то время. Вернусь где-то после обеда…

— Мы обедаем в четыре, когда Ленька из школы приходит.

— Значит, и к обеду могу успеть. Только специально меня не ждите.

Выйдя на улицу, Андрей порадовался, что в дорогу одел все самое теплое. Мороз крепчал, а континентальный мороз на средней Волге — это не шутки! По ощущениям, могло и за тридцать градусов зашкаливать, хотя, скорее, было восемнадцать-двадцать. Ветерок добавлял зябкости.

Отделение милиции Андрей нашел довольно быстро — до него было не так далеко. Хованцева принял сам начальник отделения, полковник Ившин Алексей Александрович.

— Нам звонили насчет вас, — сказал он. — Сказали, вы почти наш коллега…

— Это преувеличение, — усмехнулся Андрей. — Я работаю в частном детективном бюро, но попал в него как кур в ощип, особенных подвигов за мной не числится. Так что просто глупо равнять меня с вами. И вообще, я здесь по частному делу.

— Какое-то давнее дело, связанное с вашими родственниками, насколько я понял?

— Да. Меня интересуют обстоятельства смерти Леонида Жилина. Он был убит ударом ножа, и дело, надо полагать, было довольно простым, но кое-какие неясности оставались.

— И вы надеетесь, что сможете разрешить эти неясности сейчас, спустя столько лет? — несколько иронически поинтересовался полковник.

— Ну… Видите ли, некоторое время назад я познакомился с человеком, который утверждает, будто был свидетелем происшествия, но в милицию обращаться не стал — не хотел лишних сложностей. Я надеюсь хотя бы понять, мог ли этот человек и впрямь оказаться свидетелем трагедии, или он врет, по каким-то своим причинам.

— Ясненько, — кивнул полковник. — Этот человек пробует тянуть с вас деньги за информацию, да?

— Не совсем. Скорей можно сказать, набивается в друзья. И мне надо разобраться, можно ли ему хоть в чем-нибудь доверять или лучше держать на большом расстоянии.

— Это как-то связано с вашей профессиональной деятельностью?

— В общем, да.

— Понятно… Что ж, давайте посмотрим. Вряд ли у нас найдется многое думаю, основная часть материалов ушла в центральный архив. Но, может, что-нибудь и откопаем.

Это «что-нибудь» оказалось тоненькой папкой, в которой содержались основные сведения по делу. Андрею очистили место за столом в углу, где он был несколько отделен от всей суеты, и он погрузился в чтение.

Он впервые узнал, что убийцу Леньки звали Сергеем Макаровичем Гузкиным, и было этому убийце в то время двадцать лет. Похоже, Гузкина допрашивали, были ли у него сообщники, но он стоял на том, что схватился с Ленькой один на один. Получил он не так много — семь лет. В качестве свидетельницы была допрошена девушка с экзотическим для России именем Лиана — Лиана Наумовна Некрасова, семнадцати лет. Эта Лиана Наумовна показала, что ждет от Леньки ребенка, и что Гузкин её ревновал, потому что сам за ней ухаживал…

Андрей выписал себе оба имени, а также адреса, указанные в протоколах, и задумался, оперев голову на руки. Ему надо было сообразить, что делать дальше. Вряд ли он многое узнает, если попробует лопатить эту историю. Найти бы тех, кто мог поведать, с кем якшался Гузкин, какие были у него дружки и как сложилась судьба этих дружков… А то, что Лиана Некрасова давно не живет по прежнему адресу — это Андрей готов был поспорить…

— Какие-то трудности?

Это полковник заглянув в его уголок и кинул взгляд на раскрытое досье.

— Не то, чтобы… — ответил Андрей. — Так, несколько вопросов, не относящихся к делу.

— Может, я смогу вам помочь, — сказал полковник. — Я припомнил этот случай. В то время я был замначальника отдела уголовного розыска в нашем отделении, и расследование попало в мои руки. Как вы сказали, каким делом интересуетесь — так в голове что-то щелкнуло и я начал вспоминать.

— Тогда, может, вы объясните, почему этому Гузкину в момент преступления было двадцать лет?

— То есть? — не понял полковник.

— Ну, я имею в виду, что с восемнадцати до двадцати ребята служат в армии — вряд ли Гузкин учился в институте, дающем право на отсрочку… Получается, преступление он должен был совершить сразу же по возвращении из армии. Но вот тут Некрасова показывает, что Гузкин ухаживал за ней около года, прежде чем она окончательно его отвергла. Как же это Гузкин в девятнадцать лет оказался на гражданке?

— Очень просто, — ответил полковник. — Гузкин был на условном сроке, с него ещё не была снята судимость. С судимостью в армию не берут. Его должны были призвать после того, как кончится его условный срок.

— Тогда непонятно другое! — живо сказал Андрей. — Смотрите — Гузкин получает семь лет. За убийство почти всегда давали больше, и, кроме того, если преступление совершено во время условного срока, то этот срок становится, так сказать, безусловным, и приплюсовывается к сроку за новое правонарушение. То есть, если бы ему дали восемь лет — минимум за убийство — и приплюсовали хотя бы год, если его условный срок был всего год, за мелкое преступление, то уже получалось бы девять! Или я не прав? Чего-то не доучитываю?

— Все правильно, — сказал полковник. — Тут вот какая петрушка вышла… Ведь у вашего родственника погибшего тоже был нож в руках, так? Ушлый адвокат оказался у этого Гузкина — убедил суд, что убийство надо трактовать как превышение пределов самообороны, ведь жизнь Гузкина тоже была в опасности. Вообще на трех годах настаивал… Но дали Гузкину по максимуму пять, превышение пределов самообороны сочли абсолютно неоправданным, плюс то, что Гузкин с умыслом принес на место встречи холодное оружие… И плюс два года прежнего условного срока. Всего — семь.

— Угу, — Андрей кивнул. — А нельзя было прищучить этого Гузкина с другой стороны? Смотрите, ведь выходит, что он начал «ухаживать» за Некрасовой, когда той не было шестнадцати лет. Спал с ней, попросту говоря — это абсолютно явно между строк читается. Разве нельзя было повесить на него статью за совращение несовершеннолетних?

— В том-то и дело, что это читается только между строк! — с сердцем сказал полковник, в котором, похоже, от растревоженных воспоминаний с новой силой проснулась давняя досада. — Если бы Некрасова хоть раз сказала об этом прямо — Гузкина прищучили бы! Но ведь не удалось вырвать у неё признание, у стервы!..

— Интересно, почему? — вопросил Андрей. — Ведь ей самой было бы лучше, если бы Гузкину дали срок побольше. Да и отомстила бы она ему — ведь он ей всю жизнь загубил!

— Кто её знает, почему! — отозвался полковник. — Может, боялась, что дружки Гузкина с ней поквитаются, если она наболтает лишнего… Мы ведь знали, что на пустыре Гузкин был не один. Но ему не было никакого смысла сознаваться — ведь тогда получалось бы, что убийство совершено несколькими людьми по сговору, а такое уже не спишешь на пределы самообороны, да и срок за предварительный сговор добавился бы немалый…

— Вы не пытались потом и его дружков прижать, которые по этому делу попали на заметку?

— Пытались… Во всяком случае, следили за ними особенно. Но, кстати, они все нас довольно быстро от лишней головной боли избавили — погибли один за другим.

— Все до единого?

— Да. Если б я знал, что за вашего родственника есть, кому мстить — я бы предположил, что их неизвестный мститель перебил, подстроив целый ряд несчастных случаев… Уж больно целенаправленно это выглядело! Но, честно говоря, — полковник ухмыльнулся, — лично я этому мстителю был бы только благодарен. Да и не было его… Все несчастные случаи были самые натуральные на вид. Это просто… — полковник задумался, подбирая слова. Ну, как говорят, что Бог шельму метит. Безмозглая шпана часто нарывается на раннюю смерть, по собственной глупости. Так что, по большому счету, нет ничего удивительного в том, что никто из них не остался в живых.

— А как сложилась дальнейшая судьба Гузкина?

— Здесь ничего не сказано? Значит, в наших краях он больше не появлялся.

— А как же прописка? Ведь он должен был вернуться на прежнее место жительства?..

— Не обязательно. Мы его выписываем в тюрьму, так? Если он возвращается из лагерей со справкой об освобождении, мы обязаны прописать его по прежнему адресу. Но если человек решил не возвращаться в родные края, а поискать удачи где-то ещё — тут нас его судьба не касается!

— То есть, неизвестно даже, отбыл ли он свой срок до конца и вышел раньше или…

— Или, наоборот, мог выйти позже, если что-нибудь учудил в лагерях например, бежать пытался — и срок ему добавили. Мы без понятия. Если и можно что-нибудь найти — то только в центральном архиве.

— Не помните, как звали его адвоката?

— Не помню. За эти вам тоже надо будет обратиться в центральный архив. Наш или судебный… Хотя… Погодите, крутой был адвокат, известный, и с такой смешной фамилией… На языке вертится. Может, вспомню сейчас.

— А эта Лиана Некрасова?

— Она ведь родила и отказалась от ребенка, так? Потом исчезала надолго, потом вернулась — мать похоронить, отец умер раньше — и сразу же обменяла квартиру на другой район. В архивах нашего паспортного стола должен быть её адрес. Хотите узнать?

— Можно. На всякий случай, — Андрей с уважением поглядел на полковника. — Ну и голова у вас! Ничего не забываете.

— На то и служба, — ответил довольный полковник. — Да и вы, как я погляжу, малый не промах. Все шероховатости подметили, ни одной не упустили. Хоть и утверждаете, что вы в нашем деле сбоку припека, но я бы вас охотно в штат взял.

— Грех было ничему не научиться, — ответил Андрей, возвращая полковнику пожелтелую папку.

Они прошли в паспортный стол, где Андрею довольно быстро нашли «открепительную» форму с новым адресом Некрасовой. На всякий случай Андрей переписал и старый адрес, а также фамилию людей, которые по обмену въехали в прежнюю квартиру Лианы — хотя вряд ли это могло понадобиться.

— Может, покурим у меня? — предложил полковник. — Заодно и покалякаем, про московское житье-бытье расскажете.

— С удовольствием, — согласился Андрей. Никак нельзя было отказывать полковнику, после того, как он проявил себя настолько дружелюбно.

Минут двадцать полковник с интересом выспрашивал о московских делах и слушал рассказы Андрея, а потом вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ну вот! Вспомнил!..

— Что? — спросил Андрей.

— Как звали адвоката! И что на меня нашло, ведь первой величины человек!.. Задавако, Герман Феоктистович. Такое имя легче запомнить, чем забыть…

— Где я могу его найти? — спросил Андрей.

Полковник поглядел на него с прищуром, потом медленно стряхнул пепел сигареты в пепельницу.

— Вам что-то не нравится в этом давнем деле?

— Мне не нравится общее впечатление, — откровенно сказал Андрей. И впечатление это такое, что Гузкина почему-то усердно отмазывали. Сумма мелочей, которые по отдельности ничего не значат, но вместе складываются в довольно невеселую картинку. И адвоката ему подобрали первой величины, который за него бился, и Некрасова отказалась показания давать, которые совсем бы его потопили — хотя по логике поведения естественно было бы ждать, что она даст эти показания… И самое главное — суд-то был ещё советского времени, который приговоры предпочитал выносить суровые и в подавляющем большинстве случаев шел на поводу у прокурора. Ведь прокурор наверняка просил лет одиннадцать, не меньше?

— Да, где-то так, — нахмурился полковник, вспоминая. — Это, опять-таки, вам надо судебный архив поднимать, чтобы установить точно… Да, помню, в свое время меня эта «сумма мелочей», как вы выразились, тоже смутила…

— И вы можете себе представить, чтобы такие силы были брошены на отмазывание мелкого уголовника, участника поножовщины? Или папаша у него был какой-нибудь первый зам зава?

— Нет, папаша у него был обычный рабочий. И вообще таких шишек, которые могли бы на суд и следствие давить, не наблюдалось… Уж я бы это первым на своей шкуре почувствовал!

— Тем более. Если стандартное объяснение тех времен отпадает, то остается предположить, что зачем-то он был кому-то нужен, или кто-то был ему обязан, или кто-то боялся, что Гузкин наговорит лишнего, если не выжать для него предельно мягкий срок. Причем на следствие и прокуратуру давить не рискнули, давили на суд и свидетелей — через адвоката, скорее всего. Значит, адвокат должен многое знать! Пусть скажет хотя бы, кто его нанял защищать Гузкина — ведь уплатить ему должны были немало!

— Так он вам и скажет! — хмыкнул полковник. — Ведь он наверняка получил расчет по госрасценкам, а какие суммы кроме этого ему возили в конвертиках, он до конца своих дней будет молчать в тряпочку! Тем более, если из этих сумм и суду перепало. Задавако и раньше мог найти подход к судьям — а уж теперь, думаю, тем более!

— И все-таки поговорить не мешает.

— Поговорите. Сейчас найду вам адрес конторы Задавако… И, кстати, если вам удастся задать кому-нибудь хорошую трепку, то мне будет приятно. Терпеть не могу, когда после дела неприятный осадок остается, будто тебе нос утерли всякими шахер-махерами! Так что можете числить меня в союзниках. Хотя вряд ли вам удастся найти зацепки, спустя столько времени…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Вернулся я домой, отдохнуть прилег. Всякие мысли в голове крутятся. И главное, во что всякая мысль утыкается: кто же это такой мощный за Сизовыми стоит, под чью дудку они пляшут, рынок в кулаке держа — не за так, конечно? Про этот „профсоюз“ припомнил, про который мне рассказывали. Но нет, не клеится. Ведь „профсоюз“ — он Букина бережет, а Букина настоящие хозяева рынка, судя по всему, отлуп дают — иначе зачем ему подкатываться сначала к Васильичу, а вот теперь ко мне? Нет, „профсоюз“ бы дорогу на рынок расчистил своей дойной коровушке, чтобы ещё больше молока нагуливала. Но, с другой стороны, шофер Букина с Сизовыми дружбу ведет, это явно. Так шофер одно, а Букин — другое. Как Букин шофера не во все свои дела посвящает, так и шофер хозяина может не во все посвящать. Но, если так, то подводит он хозяина под монастырь, ой, подводит… Это бы как-то использовать надо.

И тут же мысль, как это использовать. Я чуть в ладоши не захлопал — ай ты, думаю, Григорьич, сукин ты сын, варит ещё твой котелок солдатский, и нормальная каша получается. Рисково, конечно, но где наша не пропадала.

Под такую сообразительность у меня даже аппетит разгулялся. Я на этот раз не бульонным кубиком пообедал, а цельный суп сварил — из пакетика, правда, но все равно с лапшей, и ещё какие-то красные ошметки плавают морковка, понимай. И ещё несколько картофелин помыл и в духовке запек. Словом, настоящий пир получился. После такого пира не грех было и у телевизора подремать, пока в дверь звонок не раздался.

— Кто там? — спрашиваю.

— Это Шипов, шофер букинский. Машина подана, дед!

— Хорошо, — отвечаю. — спускаюсь.

Выхожу я из дому, запираю дверь, пистолет на этот раз брать не стал, но спрятал его так, что никто не найдет, если и залезут. В мусорное ведро, под картофельные очистки. Хотя, конечно, навряд кто полезет, ведь все понимают, что за этой квартирой у милиции теперь присмотр особый, и все милиционеры, делающие обход, будут поглядывать, не видно ли около какой-нибудь нехорошей суеты.

Сажусь в машину, отъезжаем мы, и я говорю:

— Значит, ты и будешь Шипов, тот самый шофер директора?

— Ну? — откликается. — В котором смысле „тот самый“?

— Да в том, — говорю, — что тебя как раз, надо понимать, Сизов поминал, когда я сейчас в милиции был.

Шипов напрягся — аж шапка на затылке у него наморщилась.

— Как это? — говорит, чуть не зубами скрипя. — Милиции поминал?

— Нет, — успокаиваю. — Только мне. Минутку улучил.

— И что сказал?

— Найди, говорит, Шипова, директорского шофера, и передай ему, чтобы адвоката хорошего мне приискал. Иначе, говорит, потоплю по тем делам, которые за ним знаю.

— И все?

— Нет. Еще, сказал, пусть учтет, что на адвоката могут наехать те, которые стреляли. Поэтому адвоката пусть ищет не от своего имени, что-нибудь придумает, чтобы следов не оставлять.

— Ишь ты! — усмехается Шипов. — Как припекло, мозгами шевелить начал! Не ждал от него! А тебе, дед, вот что хочу сразу сказать — какие там делишки за мной ни водятся, а в безобразии, учиненном в квартире твоего друга, я не участвовал. Больше того, поймал бы мерзавцев — лично бы придушил, потому что они нам всю фишку поломали! Хозяин уже почти договорился с Пигаревым, чтобы новую совместную палатку открыть, да и у меня был свой интерес… Почему я Сизовых и удерживал, чтобы не очень на стариканов наезжали. Это чтобы недомолвок между нами не было, а то ещё вздумаешь меня милиции сдать!

— Да я, — говорю, — перепугался в усмерть. Так Сизову и сказал: мол, передать передам, и после этого забуду напрочь, как будто ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал. Охота мне лишние неприятности иметь!

— Правильно, дед, — говорит Шипов. — И больше ничего он не сказал?

— А больше и времени не было. Начальника как раз к телефону отозвали, почему у нас и пара минуток наедине выдалась, а тут начальник от телефона вернулся.

— Ясно… В общем, дед, забывай все это, как обещал, остальное — не твоя забота.

— Вот ты говоришь, что мерзавцев, которые над семьей Васильича такое учинили, ты бы собственными руками придушил, — замечаю я. — А Сизова защищать собираешься. Выходит, ты считаешь, что не Сизовы это были?

— Считаю, — говорит.

— И твой хозяин тоже так полагает.

— Он полагает, а я знаю наверняка. Незачем было Сизовым, при всей их дурости…

— Так что же он пошел чужую вину на себя брать?

— Значит, выгоду в том увидел… Все, дед. Больше ни о чем не спрашивай. Не твоего ума это дело. И хозяину — ни слова.

— Он с тебя шкуру сдерет, за какую-то самодеятельность?

— Вот именно. А мне, в отличие от Сизова, за чужие грехи отдуваться неохота. Все, приехали!

И тормозит он возле здания „профсоюза“, о красоте которого мне столько уже наговорили.

Как мы перед роскошным подъездом остановились, Шипов выскакивает, дверь мне спешит открыть, словом, полный лебединый балет исполняет, как перед важными персонами положено. И провожает меня вовнутрь, на глазах у охраны. Нас при входе представительный мужик останавливает.

— Оружие, — спрашивает, — газовые пистолеты или баллончики, колющие или режущие предметы есть?

— Брось! — смеется Шипов. — Какое у него оружие?

— Да пусть досматривает, — говорю, — порядок во всем нужно соблюдать.

А сам радуюсь, что пистолет дома оставил. Вот бы, неровен час, засыпался!

Охранник усмехнулся, но для порядку рукой по мне провел, скорей обмахнул, чем прощупал.

— Проходите! — говорит.

— Вот мы проходим на второй этаж, там нас в отдельном кабинете Букин ждет, встречает меня ласково, в кресло усаживает.

— Я, — говорит, — все бумаги подготовил, вам только подписать. Да. И ещё ваши паспортные данные вставить. Ведь паспорт при вас?

— Всегда при мне, — отвечаю. — Как же без паспорта?

— Ну, тогда сразу мы все и заполним.

— А если б, — спрашиваю, — паспорта при мне не было, а я все его данные на память помнил? — это я, значит, припомнил, как Васильич свою доверенность на жену оформлял.

— Тоже сошло бы, — смеется. — Что мы, бюрократы какие?

— Да уж, — говорю. — У вас здесь скорее аристократией, чем бюрократией пахнет, — а сам оглядываюсь.

Он опять посмеивается.

— Нравится? А ведь все это люди на свои кровные, на тяжкий труд создали. Ну, и я им помогаю, потому что грузчики всюду нужны, и нашему заводу в том числе. Таких людей уважать надо, потому что умеют пахать, пока все вокруг разваливается. Нам бы побольше таких работяг трудолюбивых страна бы давно из разрухи поднялась!

Ладно, мыслю, впаривай мне поболе. Я-то уж знаю, что тут за грузчики и работяги, и каким манером ты ихний профсоюз уважаешь. Но молчу, естественно, только головой киваю: мол, во всем согласен, и вправду здорово.

— Но что ж мы так сидим? — говорит он. — Надо бы наше соглашение обмыть, а?

И достает бутылку водки хорошей, „Смирновъ“, который с твердым знаком. Тут же сигналит, чтобы нам закуску принесли, и закусон — бутербродики такие с огурчиком и селедкой хорошей — тоже здоровый мужик приносит, кобура из-под пиджака выпирает. Я-то, понимаешь, думал, что закуску симпатичная девка подаст — ан нет, у них, оказывается, даже здесь соображения безопасности соблюдаются.

Тяпнули мы по стопочке, я и говорю:

— От кого ж это вы защиту такую возводите? Неужто профсоюз надо с пушками охранять?

— Лучше охранять, — вздыхает Букин. — Ты ж видишь, что творится… Да вон, Феликс Васильевич самый свежий пример. Я-то, понимаешь, с ними в лучших отношениях, а ведь есть такие подлые предприниматели, которым сознательные рабочие, объединившиеся и борющиеся за свои права в смысле ставок и прочего — как кость в горле. Они таких бандюг могут наслать, что иначе не отобьешься!

Чего ж, думаю, на твоем заводе люди без зарплаты сидят и забастовок не устраивают, если ты так сознательных рабочих приветствуешь и за профсоюзы и своевременные выплаты агитируешь? Ну, да, ладно, это я так, про себя комментирую, на лице-то у меня ничего не написано.

— Хорошая водочка, — говорю.

— Хорошая, — кивает он с довольным видом. — Ну, как, в милиции побывать успел?

— Успел, как не успеть.

— Сизова видел?

— Видел. Сидит, как мешком дерьма по голове стукнутый…

— Оно и понятно… Не знаешь, чего он там говорил?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Начальника спросил, он отвечает показания дает. Какие показания — не расшифровывал. А мне с Сизовым говорить не о чем.

— Это разумеется… Просто любопытно, кой черт понес его милиции сдаваться.

— Так мы ж с вами говорили, что это яснее ясного: смерть брата их напугала! — изумляюсь я.

— Это верно… Что такое? — спрашивает у мужика, заглянувшего в дверь.

— Вас спрашивают… Срочно.

— Кто спрашивает?

— Ну… — мужик замялся.

— Понял, — говорит Букин. — Иду… Извините, неотложные дела.

— Да я-то что… — руками развожу. — Я понимаю.

— Хорошо, — говорит. — Тогда не стесняйтесь, выпивайте, закусывайте.

Вышел, а я и не стесняюсь. Еще стопарик водки принял, выбрал бутербродик с бочком селедки пожирнее, зажевал… хорошо!

И чтой-то, думаю, Букин насчет милицейских дел такой любопытный, и насчет того, что рассказал Сизов, а что не рассказал. Видно, есть у него свой резон. И вообще, вся эта ситуация ему, похоже, как шило в заднице. Но почему?

Возвращается он, вполне спокойный. Будто услышал что-то, его обрадовавшее. Заодно и документы с моим паспортом принес.

— Все! — говорит. — Теперь, Михал Григорьич, распишитесь только здесь и здесь — и мы с вами компаньоны!

Я расписался, паспорт во внутренний карман пиджака убрал, где ему и находиться положено.

— Вы, я гляжу, паспорт пуще зеницы ока бережете! — смеется Букин.

— Еще бы не беречь! — отвечаю. — Паспорт — дело первейшее. Без него никуда. Вон, у Васильича паспорт пропал — поперли, видимо — и сколько проблем из-за этого. И с похоронами, и с прочим.

— Как это поперли? — изумляется Букин. — Никто у него паспорта не крал!

— Как же не крал, — возражаю, — когда и меня, и всех родных милиция из-за этого паспорта дополнительно трясла? Ведь его паспорт аж в Москве всплыл, где совсем другой человек им воспользовался, для какой-то финансовой махинации — кажись, деньги из банка увел!.. — тут я осекся. — А откуда вы знаете, что у Васильича паспорт не крали? — спрашиваю с подозрением. И ругаю себя на чем свет стоит: ведь помолчал бы насчет милиции — глядишь, Букин и поведал бы мне о пропаже паспорта что-то дельное и ценное. По всему видать, что-то ему известно. Но теперь, после упоминания о милиции и о мошенничестве, замкнется, точно. Впрочем, судя по всему, известие о том, что паспорт в Москве возник, и для него оказалось полной неожиданностью — сидит, пасть отвесил, глаза выпучил, ну чистый рак!

— То-то меня сейчас по телефону тягали, — вырывается у него, — а я как дурак!..

Я молчу, жду. Вдруг поосновательней проговорится? Но нет, взял себя в руки, себе и мне по стопарику водки налил, кивает:

— Давай выпьем.

Выпили.

— Так в чем все-таки дело? — спрашиваю.

— Да в том, — говорит он, — что мне буквально на днях Феликс Васильевич данные своего паспорта по телефону диктовал, мы соглашение составляли, такое же, как с вами, да подписать не успели, из-за этой беды…

— Ну, это, — говорю, — ничего не значит. Он данные своего паспорта наизусть знал, так что диктовать мог сколько угодно, а паспорт в это время, как выясняется, был давно потерян… Вот видите, без бюрократии не обойтись. Скажем, подписали бы вы соглашение, а в этот же день в Москве задержали бы человека с паспортом Васильича. Как бы вы потом объясняли, что паспорт раздвоился?

— Да, — говорит он. — Нехорошо получилось. Видно, по этому поводу и звонили мне из самарского угрозыска, спрашивали… А я, как последний идиот, всякую чушь им наболтал!

Вроде, логично все объяснилось. Но ещё один вопрос у меня остался — я ещё подумал, задавать его или не задавать, но решил, что задать будет естественней.

— Тогда ещё одного не понимаю, — говорю. — Мне все компаньоны Васильича, с которыми я говорил, рассказывали, будто он был против того, чтобы подписывать соглашение с вами. А вы говорите, он подписать хотел…

— Он и в само деле очень долго был резко против, — отвечает Букин. Подвох подозревал. Но я его убедил, что с заводом ему будет работать и выгодней и надежней, и он изменил мнение. Буквально накануне смерти мы с ним договаривались, чтобы все оформить… Да я ж вам об этом при нашей первой встрече упоминал, разве нет? А компаньонам решил ничего не говорить, пока свою подпись не поставит. Заявил, что все-таки ещё подумает, все документы проглядит, и не станет подписывать, если увидит что-то не то. Но ведь для предварительного оформления документов паспортные данные все равно были нужны, вот он мне их и продиктовал. Я был уверен, что с паспорта мне зачитывает!

Вроде, складно все сходилось, но ведь с Букиным не разберешь, где правда, а где вранье, это я уже понял, так что все равно считал себя обязанным ухо востро держать. Но пока что оставалось принять все эти его объяснения — все убедительно, жизненно, иголочки не подсунешь. Так что высказывать открытые сомнения было бы для меня последним идиотизмом. Я и должен был оставаться для Букина одним из тех пескарей, которые любую наживку проглотят и только рады будут на сковородку попасть.

Так что мы с директором посидели, и он меня на машине домой отправил. Да ещё и обнадежил.

— Жди, — говорит, — через несколько дней свои первые деньги получишь, если все хорошо пойдет.

Вот и везет меня Шипов, и спрашивает:

— Ну, что, все уладил с хозяином?

— Все, — говорю. — Подписали документы чин-чином, так что я теперь навроде хозяина помельче получаюсь.

Он ухмыляется.

— Забавный ты, дед… А о том, как в милиции было, не расспрашивал?

— Расспрашивал… — и говорю, выстреливая наугад — а чем черт не шутит, может и сработать, где хозяин воды в рот набрал, там шоферюга может проболтаться. — Он изумился очень, когда узнал, что у Васильича паспорт исчез.

У Шипова руки дернулись, машина вильнула — хорошо, улица пустая была, никого рядом.

— Милиция про паспорт тебя расспрашивала?

— Разумеется, — говорю. Я помню, конечно, что майор Наумкин мне наказывал до срока о паспорте не болтать, чтобы преступников не вспугнуть но ведь и врачи в больнице этот паспорт искали, и Настасью я расспрашивал, и в милиции не один Наумкин знает — так что шила в мешке не утаишь. Главное — он мне наказывал, чтобы как меньше шло трезвону, что паспорт в Москве всплывал. Об этом я Букину проговорился, да. Честно признаюсь, сперва выскочила из меня эта информация, потому что я разомлел. А вот потом „разбалтывался“ вполне сознательно — увидел странную реакцию директора, и решил прощупать, чем она вызвана. Ведь Букин — ещё тот мошенник, это как дважды два понятно. Но я понял, что о мошенничестве в Москве он ничего не знал — и оно ему даже невыгодно было, потому что это возникновение паспорта в другом месте его собственным делишкам могло повредить. А вот каким делишкам — это, авось, из шофера можно будет вытянуть.

— Разумеется, — говорю, значит. — Ведь без паспорта документы на похороны нельзя оформлять. Вот все и стоят на ушах. Я сам всю квартиру обыскал, не нашел нигде.

— А что хозяин?

— А твой хозяин изумился очень. Сперва высказался, что сам видел у Васильича паспорт, незадолго до его смерти. А потом выяснилось, что лично не видел — Васильич ему все паспортные данные по телефону диктовал, вот директор и решил, что Васильич паспорт в руках держит.

— Ну да! Ведь вы, старики, все паспортные данные назубок помните. Разволновался, небось, хозяин, а?

— Малость разволновался, потом успокоился.

— Это понятно, — говорит Шипов. — Ведь он Васильича оформлял куда-то то ли в службу охраны завода, то ли ещё о каких делах они договаривались, так что ему вся лишняя суматоха ни к чему. А больше ничего про тот паспорт милиция не говорила?

— Да… — я задумался — сказать или нет. А, к лешему, думаю, скажу потому что чую, что на горячий след напал! Только сказать надо очень осторожненько. — Сомнения какие-то у них. Вроде, видели этот паспорт в другом месте, в руках у другого человека, и подозревают, что это с каким-то мошенничеством связано, только достоверных данных нет. Вот они и копают.

— Ни хрена себе! — говорит Шипов. — Хозяину это совсем не на руку.

— Мне показалось, что вообще как шило в задницу, — замечаю я, стараясь ехидство скрыть.

— Интересно, — задумчиво говорит шофер, — откуда у милиции такие сведения? Ведь не просто так они возникли, кто-то должен был подбросить…

— Вот этого сказать не могу, — развел я руками. — Сам не больше вашего знаю.

— Не нравится мне это… — бормочет Шипов.

— Думаете, с охотой на Сизовых как-то связано? — закидываю я очередную удочку.

— Думаю. Слишком все сходится, мать их так!.. А впрочем, дед, не любопытствуй. Слышал ведь поговорку — меньше знаешь, крепче спишь?

— На сон пожаловаться не могу! — ухмыляюсь.

— Вот и дальше спи так же крепко, — говорит Шипов, подчаливая к моему подъезду.

Я выхожу, прощаюсь с шофером, поднимаюсь наверх.

Что же это такое получается? Похоже, я в самое что ни на есть „горячо“ попал, и это „горячо“ каким-то боком с паспортом Васильича связано. И так ломаю голову, и этак, а тут почтальонша приходит, приносит мне телеграмму от сына Анастасии. Мол, выезжаю через день, постараюсь успеть на похороны.

Я подсобрал вещички по списку Настасьи, двинулся в больницу. Время около семи, как раз самое приемное. Еду в автобусе, все думаю. Что потеря паспорта Васильича для Букина была невыгодна — это раз. Что шофер убежден: милицию на след мошенничества с паспортом навели те самые люди, которые братьев Сизовых постреляли — это два. Тут Шипов, конечно, ошибается, усмехаюсь я про себя — но ведь откуда-то у него эта убежденность взялась, так? Не на пустом месте, выходит? Получается, он вместе с Сизовыми влез в какие-то мошеннические дела, где они кому-то дорогу перешли — и теперь трясется и за свою шкуру, и за то, как бы директор не узнал? Допустим, думаю, Васильич отдал паспорт шоферу, для передачи Букину, а шофер этот паспорт заиграл, чтобы в своих мошенничествах использовать, а Васильичу сказал — потерялся, мол? Нет, не складывается, Васильич шум поднял бы.

Словом, как ни верчу — в нормальную картинку не собирается. Но чувствую, что я где-то рядом.

Сошел я с автобуса возле больницы, по пути в поздний магазин зашел. Взял Валентине два яблока, больших и красивых, и апельсин. В такую они влетели копеечку, что у меня в глазах потемнело, но пусть, думаю, девчонка порадуется.

Она чуть получше была — психологически, во всяком случае. И Настасья тоже. Посидел я и с одной, и с другой, разговорами развлечь постарался. Вроде, даже улыбаться они попытались. Но ладно… Тяжело про это рассказывать. Я, вроде, часть груза с их душ снял — и получилось, что этот груз на себя переложил.

Возвращаюсь я домой, поздно уже, совсем темно, и мороз злющий. Подхожу к подъезду, захожу, поднимаюсь по лестнице — и, не успел ключи достать, как неприятный такой холодок по спине, чую, рядом со мной кто-то есть, прямо сзади. Был бы у меня пистолет — я бы за долю секунды успел выхватить и шугануть негодяя, но пистолет так и лежит в мусорном ведре. А без пистолета я что — хромой старик, да ещё после директорской водки обалдевший. И так я после неё с большим напряжением туда и обратно в больницу таскался хорошо, такой мороз, что почти все повыветрил и меня встряхнул, по жаре я вообще раскис бы так, что двух шагов не прошел бы.

В общем, втянул я голову в плечи, удара жду. Вот, думаю, и пришел тебе, Григорьич, конец. Видно, за эти дни — особенно за сегодня — ты какое-то осиное гнездо излишне старательно расшевелил, по дурости своей, и будешь ты теперь валяться тут, пока соседи не обнаружат, и ни с кем ты не поквитаешься за обиду близких, и смерть твоя ненужной и незамеченной пройдет.

И вот ведь что интересно — мыслей много, а мелькают они с такой скоростью, что все успеваешь передумать в такие секунды, когда впечатление, что с жизнью прощаешься.

Но удара в тот момент не последовало.

— Здорово, дед, — говорит густой голос.

Я поворачиваюсь медленно… И… И…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Андрей Хованцев не спеша брел по морозцу. Было полчетвертого — как раз успеет к обеду, и увидит племянника, впервые за много лет. «Словно заново познакомлюсь!» — хмыкнул Андрей.

Ему было о чем подумать. Кроме тех соображений, которые он высказал полковнику, имелось ещё одно — о котором Андрей вслух ни словом не обмолвился, но которое тоже могло значить очень многое. И которое, скорей всего, было понятно полковнику не меньше, чем Андрею. Слишком понятно, чтобы дополнительно о нем говорить. А с другой стороны, слишком зыбкое, чтобы уделять ему время.

Почему после отсидки Гузкин не вернулся в родные места?

Как ни крути, он был «бытовушником», ведь убийство-то он совершил на бытовой почве любви и ревности, все его связи были в этих краях, вся шпана, которая ему поклонялась, и которая даже после семи лет отсидки встретила бы его — тем более встретила бы! — как признанного лидера. Все до единой завязки его жизни сходились в одну точку… Это «воры в законе» и преступники некоторых других категорий после отсидки могут рвануть в любую точку России, где, по их мнению их лучше примут или где они с наибольшим успехом затеют очередное «дельце». Но такие, как Гузкин, практически всегда возвращаются в родные места — если только нет исключительных обстоятельств.

Какие это могли быть исключительные обстоятельства?

Не надо забывать, что Гузкин сел ещё в советское время. Тогда действовал закон, сейчас отмененный, что «сидельца» можно было лишить прописки и права на жилплощадь, по заявлению родственников или соседей по коммуналке, не желающих жить с вернувшимся уголовником. Тогда, по возвращении из лагерей, человеку должны были предоставить социальный минимум жилой площади в каком-нибудь другом месте — порой в другом городе или населенном пункте.

Но для того, чтобы услышать «ты здесь больше не живешь», Гузкин все равно сначала должен был бы вернуться в родные места.

А вернувшись, на стал бы смиряться с «несправедливостью». Судя по его характеру, скорей всего поселился бы у кого-нибудь из своих дружков и постарался бы «отомстить» тем, кто выставил его из дома.

И вообще, если бы было заявление о том, чтобы лишить Гузкина прописки, полковник бы об этом знал — и рассказал бы Андрею. Не был бы полковник «без понятия», куда девался Гузкин.

То есть, этот вариант отпадает.

Какие ещё могли быть особые обстоятельства?

Как Андрей ни ломал голову, ему приходило на ум лишь одно объяснение: какие-то могучие силы взялись отмазывать Гузкина от самого сурового приговора — и даже наняли для него лучшего адвоката — выдвинув встречное условие, что после освобождения Гузкин не вернется в родные края. Что для него заранее будет готово какое-то другое место жительства — где-то далеко от Самары — куда он приедет со справкой об освобождении и пропишется там.

Но если ему выдвинули такое условие — значит, для чего-то оно было необходимо. Выгодно и нужно кому-то.

Кому?

Об этом обязан знать адвокат. Ведь только адвокат мог передать это условие Гузкину. А значит, отлично представлять, кто его выдвигает и почему.

И выдвигал его кто-то не слабый — раз Гузкин не решился его нарушить. И не вернулся, наплевав на него, в родные края, чтобы опять верховодить местным отребьем и чувствовать себя королем.

Конечно, объяснение исчезновению Гузкина может быть самым простым и банальным. Загнулся в лагерях, например.

Но в любом случае порасспрашивать адвоката стоит. Для собственного спокойствия: чтобы знать потом, что ты снял все неясности.

Занятый такими мыслями, Андрей не спеша добрел до дома тети Тани.

— Здравствуйте, дядя Андрей! — услышал он звонкий мальчишеский голос, когда уже подходил к подъезду.

Перед Андреем стоял мальчишка в шапке-ушанке густого меха, с опущенными и завязанными под подбородком ушами, в меховом полушубке, больших рукавицах и зимних сапогах. Лицо мальчишки разрумянилось от мороза, и на этом румяном лице сверкали синие-синие глаза.

— Здравствуй, племянничек! — сказал Андрей, протягивая ему руку. — Как это ты меня узнал?

— Вы на папу похожи, по фотографиям… И потом, бабушка мне описала, во что вы одеты.

— Ну, и ты на отца похож… — Андрей осекся и стал пристальнее вглядываться в мальчика. — Так ты меня специально ждешь?

— Да. Бабушка сказала, что вы к обеду придете, и я решил вас на улице встретить. Спасибо вам за машину!

— Что ж, вот и встретил. Пойдем обедать.

Мальчишка заторопился в подъезд, то и дело оглядываясь, успевает ли за ним Андрей.

А Хованцевым овладело смутное чувство тревоги и легкого недоумения. Когда зашел разговор о сходстве, ему померещилось, что Ленька-младший напоминает ему не только погибшего отца…

«Это чушь!» — сказал он себе. — «Бред, навеянный моими вечными страхами последнего времени…»

Но к племяннику приглядывался теперь с особой, почти болезненной остротой.

— В самый раз подошли! — обрадовалась тетя Таня. — Борщ уже горячий, можно разливать.

— А я дядю Андрея издали углядел! — похвастал Ленька. — И сразу узнал!

Он снял полушубок и шапку — и перед Андреем сверкнуло золото его волос. У Леньки-старшего волосы тоже были светлые, но скорее их русыми можно было бы назвать, не было в них такого роскошного золотистого оттенка.

«Пуганая ворона куста боится!» — напомнил себе Андрей. — «И вообще, мерещится — перекрестись!»

Но к концу обеда он увидел то, что его, как говорится «добило». Они пили чай с конфетами, привезенными Андреем. Ленька взял конфету, продолжая разговаривать с дядей, и при этом смешно вывернув запястье и кося одним глазом, чтобы не промахнуться мимо конфеты повкуснее. Это был сугубо индивидуальный жест — из тех жестов, которые достаются от предков, всплывают из какой-то генетической прапамяти.

И точно таким жестом сластена-Богомол брала пирожные.

— Что с тобой? — спросила встревоженная тетя Таня, увидев, как изменилось лицо Андрея.

Андрей рассмеялся.

— Ничего, простите… Ленька и в самом деле так похож на отца, что жутко становится.

Что Андрею стало жутко — это факт.

Но он справился с собой и продолжил разговор в прежнем шутливом тоне.

От тяжелейшего испытания этот разговор поддерживать его избавил звонок Федора.

— Я сейчас исчезну на сутки. Что-нибудь нужно?

— Нужно узнать насчет некоего Гузкина Сергея Макаровича. Сколько лет из своего семилетнего срока он отмотал и куда девался после отсидки. Но это я могу и через Москву узнать.

— Узнаю я тебе… — проворчал Федор. — Давай полные данные. По какому делу сел, в каком году…

Андрей продиктовал ему все, что удалось узнать.

— Ладно, жди. А вообще что собираешься делать?

— Собираюсь навестить некоего Задавако Германа Феоктистовича.

— Это что за фрукт?

— Один из самых известных адвокатов Самары. Говорят, чуть ли не основной адвокат мафии, поразительно удачно ведущий дела всех «крутых».

— Он защищал этого Гузкина?

— Да. Что интересно. Потому что Гузкин — птица не того полета, чтобы кидать на его защиту такие силы.

— Не ходи к нему, — сказал Федор после паузы.

— Боишься, что нарвусь?

— Береженого Бог бережет. Подожди до завтра. Я вернусь — и соберу для тебя всю информацию. Или прикрою тылы, или вместе сходим. Чтобы, если что, я на месте сделал внушение этому Задаваке. Обещаешь без меня не соваться?

— Обещаю, — сказал Андрей.

В конце концов, один день ничего не решает. И Федор прав — лучше идти во всеоружии.

— Тогда до встречи, — и Федор положил трубку.

Хованцев вернулся на кухню, допил чай и извинился: должен немного передохнуть, а то с ночи на ногах. Тетя Таня сразу заохала, что как же она сама не сообразила, что Андрюша устал, держит его разговорами, захлопотала, доставая ему подушку и плед, наказала Леньке не шуметь — и через несколько минут Андрей вытянулся на тахте, прикрыв глаза.

Но ему не спалось, несмотря на усталость. Слишком поразительным было то, что ему открылось.

Такое сходство не может быть случайным. А если оно не случайно — то стоит ли удивляться, что чуждая сентиментальности Богомол так печется о мальчике, шлет на него такие деньги — по меркам российской провинции, просто несусветно огромные. И, наверно, слала бы больше, если бы не боялась привлечь ненужное внимание к излишне «богатенькой» семье.

Да, все встает на свои места. И картина складывается предельно ясная.

Не было никакой несчастной детской влюбленности издали — была настоящая любовь, со всеми её последствиями.

Мог ли шестнадцатилетний Ленька закрутить роман с четырнадцатилетней девчонкой и обрюхатить ее?

Вполне мог. Даже в достаточно престижной московской школе, в которой в свое время учился Андрей, был такой случай. А что уж говорить о школе заводского района, где многие девицы рано начинали половую жизнь?

Но Богомол была не из простой семьи. Она упоминала про занятия французским, музыкой, в спортивных секциях — и вообще, по сумме косвенных намеков, были не из последних людей в городе.

И вот такие люди обнаруживают, что их четырнадцатилетняя дочь беременна и срок аборта прошел. Более того — их дочь и не хотела делать аборт, потому что по уши влюблена в «мерзавца»! Зная характер Богомола, Андрей отлично представлял, что и в четырнадцать лет на неё ни у кого не нашлось бы управы.

«Тоже мне, Ромео и Джульетта», — с горечью подумал он.

Что делают «большие шишки», родители Богомола? Они находят некую Лиану Некрасову, которая согласна взять грех на себя. Она исчезнет на какое-то время, а потом появится со справкой из отдаленного роддома, что это она родила младенца, а ей за это отвалят неплохие деньги, и устроят по обмену новую квартиру, получше — и подальше.

У Некрасовой роман с Гузкиным. Значит, сам Бог велел нанять Гузкина, а не кого-нибудь другого, чтобы свести счеты с «мерзавцем». Можно было бы, конечно, попробовать его посадить, обвинив в изнасиловании или растлении несовершеннолетних — но ведь тогда придется огласить свой позор. Кроме того, Богомол наотрез откажется давать показания, без которых обвинению в изнасиловании ходу не дашь…

Гузкину обещан самый мягкий приговор, помощь лучшего адвоката, безбедная жизнь, когда он выйдет из лагерей. С условием — он уедет жить в совсем другое место, в дальние края, где ему помогут с устройством и пропиской, но он никогда больше не должен возникать в родном районе Самары.

И все разыграно как по нотам…

Но они не знали свою дочь. Богомол перебила всех, причастных к убийству возлюбленного.

И она упоминала Андрею, что ей не было восемнадцати, когда она осталась круглой сиротой…

Да, такая, как она, и родителям не простила бы.

Андрей поежился. Какие бы мрачные бездны он ни предполагал в прошлом Богомола, такого он представить не мог. Четырнадцати — или пятнадцатилетняя мать, у которой отбирают ребенка, пережившая жуткую гибель любимого и полная решимости отомстить за него…

И — убийца собственных родителей.

От такого кто угодно станет психопаткой.

Андрею хотелось спрятаться и больше не искать никаких следов прошлого. Он сам был не рад, что начал его ворошить.

Но, раз уж начал, он обязан довести расследование до конца. Теперь любая правда будет для него лучше неясности.

Значит, он должен искать семью, достаточно известную в городе, семью, в которой между восемьдесят седьмым и девяностым годами произошла трагедия: родители погибли и дочь осталась сиротой. Дочь — блондинка, занимавшаяся… Чем же она занималась? Теннисом? Надо бы разузнать, какие тогда были теннисные секции в городе — и обойти всех тренеров, которые могли работать в то время.

Он узнает настоящую фамилию Богомола, её настоящую биографию!

В дверь осторожно заглянул Ленька.

— Дядя Андрей, вы не спите? Вас там к телефону, говорят, что по работе…

— Спасибо, племянничек, — улыбнулся Андрей. — Сейчас подойду.

— Здравствуйте, — сказал в трубке незнакомый голос. — Я звоню по поручению Федора Григорьевича. Перед отъездом он просил подсобрать для вас кой-какие сведения. Так вот, Гузкин Сергей Макарович отсидел три года из семи, был освобожден по амнистии и за примерное поведение, а отбыл, судя по документам, в Иркутск.

— Спасибо огромное, — сказал Андрей. И медленно положил трубку.

Вот и ещё одно достаточно веское доказательство того спектакля, который некогда был разыгран.

— Неважные новости? — сочувственно спросил Ленька.

— Нет, наоборот… — Андрей улыбнулся ему. — Просто сегодня мне придется проехаться в ещё одно место. А так не хотелось никуда выползать! Поваляюсь ещё полчасика — и двинусь… Кстати, ты не мог бы оказать мне одну услугу?

— Какую? — охотно откликнулся мальчик.

— Разузнать адреса и телефоны самых хороших теннисных залов. Вряд ли у меня будет время, но если будет — я разомнусь с большим удовольствием.

— Так я сейчас по телефонному справочнику погляжу!

— Будь добр.

Андрей опять вытянул ноги, и Ленька заглянул к нему ровно через полчаса — с толстенным телефонным справочником в руках.

— Вот, дядя Андрей! Смотрите!

Андрей присел на тахте и вместе с Ленькой стал проглядывать адреса спортивных комплексов с теннисными площадками.

— Так, эта нам не подходит, потому что чисто летняя, на открытом воздухе… Эта слишком далеко… А вот это интересно… И это… Кстати, ты сам теннисом заниматься никогда не пробовал?

— Нет.

— А хотелось бы?

— Очень!

— Так давай подберем тебе секцию.

— Вы что, дядя Андрей! Это ж, наверно, дорого безумно!

— Ничего, — Андрей сделал успокаивающий жест. — Будем считать это моим подарком. Мы выберем хорошую секцию, с хорошим тренером и хорошим залом, и я оплачу её на год вперед. Идет?

— Идет, конечно! Но…

— Никаких «но». Неизвестно, когда я снова появлюсь, так что могу я сделать тебе настоящий подарок в кои веки раз?.. Ага, вот это интересно! Андрей указал на строку: «Спортивный комплекс „Агат“ (бывш. „Тимуровец“). Крытый легкоатлетический манеж, футбольное поле, баскетбольная площадка, закрытый бассейн, теннисные корты». Судя по адресу, этот «Агат» находился довольно недалеко — и, что самое главное, существовал ещё в советские времена, причем именно как комплекс для детей и подростков, раз прежде носил название «Тимуровец». К тому же, комплекс, предлагавший такой набор услуг и возможностей занятий самыми различными видами спорта, должен был в советское время считаться очень престижным, не абы для кого. Словом, в первую очередь стоило проверить именно его. — Расстояние подходящее, традиции должны быть давние и хорошие, и, если они не переквалифицировались целиком на обслуживание взрослых, то он нам подойдет. А?

Ленька молча кивнул.

— Тогда сразу и позвоним туда. И… — Андрей поглядел на часы, — можем и прогуляться немедленно, у меня часа два ещё есть. Если нас все устроит, то запишем тебя в теннисную секцию, а себе я куплю недельный абонемент. Если нам что-то не понравится — будем искать дальше.

Андрей сделал эту оговорку на случай, если после расспросов ему станет ясно: Богомол никогда и ни при каких обстоятельствах не могла заниматься в «Тимуровце».

— Это будет просто класс! — заявил Ленька.

— Тогда звоним…

Они прошли к телефону.

— Здравствуйте, «Агат»? — сказал Хованцев в трубку. — Будьте добры, я хотел бы узнать, сохранились ли у вас детские секции — я хочу записать племянника на занятия теннисом? Отлично! И, будьте добры, вы не подскажете, какой тренер у вас считается лучшим? Да, хотелось бы определить его к толковому специалисту, с хорошим стажем, который был бы ещё из той, старой советской школы… Семыгин Иннокентий Александрович? Да, я это вполне понимаю, но как раз этот вопрос для нас не проблема. Скажите, если мы подъедем сейчас, мы сможем застать Иннокентия Александровича? Просто замечательно. Да, конечно, предупредите его, чтобы он нас встретил… Где-то через полчаса. Меня зовут Андрей Хованцев, а моего племянника Леонид Жилин. Да, всего доброго, спасибо вам! — Андрей положил трубку и повернулся к Леньке. — Поехали!

— Они намекнули тебе, что этот Семыгин стоит дорого, а ты ответил, что для нас это не проблема? — спросил Ленька. — И они сразу засуетились и сказали, что Семыгин будет встречать нас при входе?

— Вот именно.

— Зря вы его так балуете, — укоризненно покачала головой тетя Таня, молча слушавшая весь разговор.

— Это не баловство, а необходимость, — возразил Андрей. — Закалка на всю дальнейшую жизнь.

Тетя Таня только рукой махнула — было видно, что вообще-то она очень довольна, но ей неудобно вводить племянника в расход.

И через пять минут Андрей и Ленька шли к автобусной остановке. Для Леньки это было путешествие в будущее. Для Андрея — путешествие в прошлое, во время которого из-за единственного неосмотрительного шага можно сорваться в ад.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«И… И вижу, значит… Ну, вас, в общем вижу…»

(Голос Федора. Говорите обо мне в третьем лице. Нам важен ваш рассказ, по порядку.)

«Хорошо. В общем, вижу я здоровенного мужика, просто гору, а не мужика, и этот мужик усмехается.

— Не бойся, дед. Лучше в квартиру впусти. Чтобы поговорить поспокойней.

— О чем мне с тобой говорить? — спрашиваю.

— О том, чтобы ты других глупостей не наделал. Не на лестнице же нам с тобой обсуждать, как ты за Сизовыми охотился, — говорит, понизив голос, чтобы, видно, кто из соседей через дверь случайно не расслышал.

У меня прямо колени подкосились. Ни слова не говоря, отпираю дверь, впускаю незваного гостя, тот оглядывается.

— Слышал я от майора Наумкина, что ты квартиру в достойный порядок привел, после погрома. Все успеваешь!

— Да уж, стараемся, — говорю. — А вы, значит, майора знаете? Выходит, тоже милиция?

— Допустим.

— И в штатском… Значит, по особо важным делам и в немалом чине, раз форму не носите.

— Сообразительный, дед! — говорит. — Но ты зови меня просто Федором, старательный ты наш. Своими стараниями ты нам так напортил, что хоть за голову держись!

— Это как это так? — осторожненько спрашиваю.

— А вот так. После того, как ты Олега Сизова подстрелил, Сергей Сизов в бега подался, а Антон сидит, сдавшись по достаточно мелкому делу, и фига с два теперь насчет других дел колоться станет.

— Ничего себе „мелкое дело“! — говорю. — Жизнь семьи загублена… Но с чего вы взяли, — спохватываюсь, — что это я Олега Сизова убил?

— А больше некому, — улыбится этот здоровяк. — Так что не виляй, дед. Я ж все о тебе знаю. Как узнал, что Пигарев был отставным военным, так, думаю, дай-ка пошукаю насчет его окружения. И узнаю я, что в его квартире некий Михаил Григорьевич Соловьев живет, и что этот Соловьев — гений!

— Это я-то гений? — недоверчиво интересуюсь. — Пенсионер без штанов?

— А кто ж еще? Мне так в Москве и сказали, где я о тебе справки наводил. „Таких гениев стрельбы, каким был Соловьев, больше нет и не будет. Он оружие нутром чувствовал! Дашь ему новый пистолет на испытание — он в руке взвесит и с первого выстрела в десяточку кладет. Такое чудо раз в сто лет рождается! Сейчас-то, — говорят, — ему лет семьдесят, так что он, наверно, одряхлел и уже не тот…“ Нет, думаю, дудки! Старый вол борозды не испортит! Есть бандюга, убитый великолепным выстрелом, и есть чудо-стрелок, у которого прямой повод за друга мстить. Как не сложить два и два?

— Но если вы знаете, то и майор, выходит, тоже? — спрашиваю.

— Во-первых, говори мне „ты“! — басит он. — Во-вторых, майор ничего о тебе знать не может, потому что сведения на тебя до сих пор засекречены и мне в Москве твою папочку открыли по дружбе и из уважения к моему положению. А мне, дед, никакого резона нету тебя Наумкину сдавать, или кому бы то ни было. Может, я и не прав, но готов я с миром тебя отпустить. Такое восхищение ты во мне вызвал, что очень не хочется, чтобы тебе под конец жизни срок намотали за какого-то поганца.

— А от меня в ответ что надо? — сразу же любопытствую.

— Рассказать мне все от и до. И прекратить самодеятельность. Без моего разрешения шагу не ступать!.. Да, я вот тут прихватил, давай-ка нальем, чтобы тебе веселее рассказывать было.

И достает бутылку водки.

— Надо же, какие дни! — говорю. — Все меня „беленькой“ потчуют! Скоро сопьюсь совсем!

— Со мной, дед, пить легко и приятно, как правду говорить, ухмыляется этот, значит… ну, товарищ полковник, как я потом о тебе узнал. — Где у тебя тут посуда?

Что ж, сели мы, налили по первой, я и говорю.

— Так вот, в предуведомление. Никуда второй Сизов не сбегал, я его тоже пристрелил. А почему третий Сизов и его подельщики решили тело спрятать, вместо того, чтобы в милицию о преступлении заявить, я без понятия. Так-то! А теперь дернем по первой — и я все изложу по порядку.

„Дернули“ мы, и я рассказ свой начал. Товарищ полковник слушает внимательней некуда, иногда вопросы задает, во всякую мелочь вникает. Раза два, пока я повесть свою вел, освежались мы по маленькой, а как я закончил, полковник и говорит:

— Да, дед, совсем интересно получается! Похоже, ты и впрямь по ложному следу пустился, не было Сизовым никакого резона погром устраивать!.. Почему тело спрятали — я понимаю. Понимаю, почему Букин со страху паспорт Пигарева решил спрятать и никому не показывать…

— Как это так! — изумляюсь. — Ведь…

— Вот так! — отвечает. — Если бы ты чуть хитрее разговор повел, то Букин выдал бы тебе паспорт, как миленький выдал бы, ничего не заподозрив! Он Пигарева на штатную единицу в охрану завода оформлял — а уж какие там обязанности твой друг на самом деле должен был исполнять, это вопрос… Хотя есть у меня догадки, почему твой друг согласился втихую с Букиным сотрудничать, почему не волновался, что паспорт так долго не возвращают, и какое дело Букин намеревался ему поручить… Но делиться с тобой этими догадками не буду, потому что горяч ты, дед, очень, и опять можешь дров наломать… А суть в том, что Букин спокойненько держит паспорт у себя в сейфе — может, в том самом, в который при тебе заглядывал — и ничего он о суматохе вокруг паспорта не ведал, и, я так понимаю, собирался отдать его тебе, но услышав, что этот паспорт в Москве по уголовному делу всплыл, решил сделать вид, будто паспорта у него нет и не было — от греха подальше. Он-то ведь знает, что паспорт он выпускал из рук денька на три, и не в Москву его отправлял, а в Самару, с Шиповым, чтобы Шипов там с этим паспортом кой-какие нотариальные бумаги подготовил. Значит, в Москве паспорт мог оказаться лишь с подачи Шипова… А Букину закладывать своего шофера не след, пока он сам не разберется, что произошло и в какой криминал этот Шипов вляпался. Хотя головомойку ему устроит хорошую — за то, что хозяина чуть не подставил! А если Шипов ему проговорится, что это за криминал… А я бы на месте Шипова и специально все выложил, чтобы Букина припугнуть: мол, будешь шуметь, хозяин, с нами в одной связке пойдешь, тебе от наших дел не отвертеться, потому как паспорт ты сам, лично мне давал, и никто не поверит, что ты был в стороне и ничего не подозревал!..

— В стороне от чего? — спрашиваю.

— От похищений людей и убийств, — отвечает полковник.

Я так и обомлел.

— Чего-чего? — переспрашиваю для верности.

— Вот и у Букина глаза точно так же на лоб полезут, когда он услышит от Шипова, с какими кровавыми делами паспорт Пигарева оказался связан… Шипов ошандарашит директора как обухом по голове и заставит банду покрывать. Я так понимаю, этот второй Сизов, которого ты подстрелил, хотел с перепугу заложников перестрелять, чтобы от „балласта“ избавиться и уходить налегке. Они ведь твердо решили, что на них какая-то очень крупная структура наехала, и что надо где-то пересидеть смутное время. Но остальные ему объяснили, что это будет последней глупостью, заложников кончать. Заложники, значит, были совсем рядом. Ты говоришь, две доски забора были на гвоздике оставлены и утоптанная тропинка к развалюхе вела?

— Все так.

— Значит, похищенных прятали в подвале того дома, где ты побывал. Но теперь, конечно, их там нет, перепрятали. Ведь это последний золотой запас оставшихся на воле членов банды! Который в ненадежном месте держать нельзя… Вот я и говорю, дед, что не вспугнул бы ты их — мы бы сейчас и заложников освободили и всю банду повязали.

— Уж прости ты меня, бездарного, — говорю. — Что теперь делать-то?

— В нескольких направлениях будем двигаться. Во-первых, подвал дома все равно осмотрим — мало ли что. Во-вторых, эту комбинацию с адвокатом разыграем — тут, дед, ты молодец, очень правильно все исполнил и почву нам подготовил. У меня как раз сегодня на примете адвокат возник, — тот самый, что дела всех самарских мафиози ведет. И средство давления на него нащупалось. Бывают такие совпадения… Так что мы его как миленького заставим приехать, выслушать Сизова и передать нам все услышанное! А когда Сизов узнает, кто именно приехал, у него последние сомнения исчезнут, что этому человеку можно доверять! И неплохо было бы Шипова задержать — под невинным предлогом, хоть за управление машиной в пьяном виде… Но тут я подумаю, как лучше.

— А мне, что, так и сидеть?

— Нет, дед, сидеть тебе не придется. Начнем с того, что сейчас ты проедешься со мной — дашь нам, так сказать, ориентировку на местности вокруг дома Сизовых, и заодно точно покажешь, кто где стоял и кто что делал, пока ты наблюдал за ними…

— И когда стрелял?

— Про то, что ты ещё и стрелял, мы помолчим до времени.

— А потом?

— А потом и ещё дела будут. Не боись, дед, без тебя не обойдется, и врагов поклевать я тебя призову. Так что готовься к бою, старый петух!

— Если я, — говорю, — старый петух, то ты — молоденький ещё петушок, но уже драчливый.

— Все так! — смеется. — Вот и поскачем бок о бок! Два Григорьича — ты и я.

— А ты, что ль, тоже Григорьич? — спрашиваю.

— Разумеется… — а сам в это время мобильный телефон вытаскивает. Все на месте? — спрашивает. — В двух кварталах от дома нас ждите. Есть данные, что птички упорхнули, но пошукать пошукаем. Все.

Пока он говорил, у него и лицо и голос поменялись, так голос зазвучал, что только пикни ему наперекор. Из таких, знаете, начальников, которые все балагурят да посмеиваются, а как до дела дойдет — так спуску не жди! Но это, я вам скажу, самые лучшие начальники такими бывают, а в действиях, приближенных к боевым — ведь и взятие банды можно считать почти боевыми действиями, верно? — им вообще цены нет. Они всем разом уверенность вселяют — и юморком, и категоричностью своей, когда их приказа, во-первых, никто не смеет ослушаться, и, главное, приучаются эти приказы быстро выполнять — а ведь от быстроты выполнения приказа в таких условиях часто и жизнь зависит.

Словом, видно, что оч-чень он толковый командир, этот мой гость. Да оно и понятно. Кому попало не доверят во власть особую бригаду, которая опасные банды обезвреживает. Что он во главе такой бригады стоит, и, наверно, лучших своих людей привез с собой — это я сразу смекнул. Все-таки и опыт, и разум у меня есть, видели-знаем, как операции по зачистке проводятся.

— Собирайся, дед, — говорит. — Пушку можешь взять с собой, чтобы обездоленным себя не чувствовать, но пускать её в ход без моего разрешения — ни-ни!

— Спасибо и на том, — говорю.

Пошел, достал пистолет из мусорного ведра, из-под картофельных очисток. Ну, он у меня в газетку завернут, чтобы не запачкало, а выглядит так, будто просто на дно ведра газетка подстелена, толщины газеты не видно. И патроны тоже достаю, заряжаю. А мой гость смотрит на все это и опять смеется:

— Ну, дед! Хитрее лиса, мать твою… Честное слово, сразу бы взял тебя в свою бригаду, если б ты к нам пошел.

А я ему и говорю то, что думаю:

— Начальник ты хороший, это сразу видно, и людям твоим, наверно, при тебе как у Христа за пазухой. Только видишь ли в чем дело, я всю жизнь под начальниками проходил, и мной командовали, и самому командовать доводилось, и так мне эта субординация надоела, что дал я себе зарок: как в отставку выйду, хоть остаток дней своих доживу вольной птицей, сам по себе, чтобы никогда надо мной никого не стояло и делал бы я, что хотел. А если почувствую, что во мне самом старые командирские привычки просыпаются, и хочется кем-то зависимым от меня командовать начать — язык себе прикушу, чтоб неповадно было, старому болвану! Вот так.

— Ясно, — кивает он. — В общем, дед, ты у нас вольный стрелок получаешься. В таком качестве и будем тебя держать.

Ну, собрались мы, выходим, и я спрашиваю по пути:

— Ты ведь машине велел поодаль ждать, чтобы возле моего подъезда не засвечивать?

— Верно, — отвечает. — Мы высовываться не должны. Ведь и те ребята, которых я отобрал для операции, добирались разными рейсами, отдельно от меня. Чтобы лишнего шороху не прошло.

— Все ребята твои? — спрашиваю.

— Нет, — говорит, — ещё из Самары есть, хорошие парни. Транспорт тоже самарский.

— Послушай, — заговариваю я о том, что меня все это время дергает, будто зуб больной. — Если в смерти Васильича не братья Сизовы виноваты, то кто же?

— Не беспокойся, не уйдут они, — басит он. — Считай, на мне эта ответственность лично перед тобой… — поглядел на меня, увидел, что очень я нервничаю, и добавляет. — Хорошо, подскажу тебе немного. В начале у нас два факта есть. Первый — твой друг Пигарев, „Васильич“, как ты называешь, ни в каких сомнительных махинациях участвовать бы не стал. Значит, дело, которое предложил ему Букин, выглядело абсолютно чистым — или, по крайней мере, Пигарев считал, что с его стороны оно будет абсолютно чистым, без надобности мошенничать.

— Да, но почему он договор с Букиным даже от семьи скрывал? — говорю я.

— А вот это и есть второй факт. Два объяснения — или стеснялся, или не хотел, чтобы хоть одна живая душа лишнее знала. Тем более, женская, которая проболтаться может… Что стесняться ему было нечего — это мы умозаключили. Выходит, он влез в какое-то дело, которое грозило ему опасностью, если об этом узнает кто-нибудь посторонний… Причем для пользы дела ему было надобно, чтобы его паспорт пока что у Букина лежал… Схватываешь, дед? Можешь ты себе представить, чтобы такой человек, как Пигарев, не побежал в милицию заявлять об утрате паспорта, едва обнаружил бы его потерю? Сам говоришь, что человек был аккуратный, законопослушный, и не в его характере было с документами хитрить. Значит, если он своим говорит, что паспорт потерялся, а сам в милицию не идет, то на самом деле он знает, где паспорт! И знает, что паспорт может пролежать в этом месте дольше, чем до дня выдачи пенсии.

— Так… — взвешиваю я. — Договор с Букиным, о котором никто не должен знать, чтобы Васильич опасности не подвергся… А кто-то взял и узнал… Вот что получается?

— Получается, — кивает.

— А узнать только от Букина мог, так?

— Приблизительно. Скажем лучше, все ниточки через Букина ведут — уж он-то должен знать, кому о договоре с Пигаревым говорил! И расскажет в конце концов… Но сейчас не вздумай форсировать события. Всему свой черед.

Шипов многое знал, кто же еще, соображаю я. Но от Шипова, опять-таки, веревочка к братьям Сизовым вьется, которым, и правда, особого резона устраивать погром не было, чтобы свое основное дело по торговле людьми не засветить. Но разве Шипов только с Сизовыми мог быть связан? Да, есть над чем мозгами пораскинуть…

А тут как раз мы к микроавтобусику подходим. Номера, вроде, самарские, но так сильно снежной грязью забрызганы, что особенно не разглядишь, тем более в темноте. Нарочно, наверно. В автобусике шестеро нас ждут, считая шофера. Все, сразу видно, ребята серьезные.

— Михаил Григорьевич Соловьев, прошу любить и жаловать, — представляет меня товарищ полковник. — Он вел наблюдение за домом Сизовых накануне исчезновения одного и явки с повинной другого — надеялся доказательства собрать, что это они на квартиру его друга нападали — и видел, как тот, что исчез, обрезом размахивал, и говорил, что надобно всех перебить… Так что, похоже, не один заложник у них сейчас, а больше — и все ещё недавно были живы. Поехали! — автобус трогается, а он обращается ко мне. — А от вас, Михаил Григорьевич, требуется смотреть в оба. Вы знаете местность вокруг дома, знаете, откуда за ним можно втихую наблюдение вести, откуда что просматривается — так что подсказывайте нам, как подрулить как можно незаметней. При том, чтобы как можно ближе, разумеется.

— Тогда, — говорю, — лучше сразу на дорогу вокруг города выскочить, и свернуть с неё к дому Сизовых не по улице Энгельса, а чуть дальше, где задами дорога проходит. Там между заборчиков очень удобно прокатиться. Я из окна чердака разглядел.

— Значит, так и поедем, как Михаил Григорьевич предлагает, — говорит товарищ полковник.

Вот и едем, молча. Подъехали с задов к домам Сизовых, вылазим по одному.

— Как по-вашему, Михаил Григорьевич, — спрашивает товарищ полковник, если мы в доме Сизовых свет зажжем, будет с улицы видно или нет?

— Если в той комнате, за которой я наблюдал, — говорю, — то с улицы свет был не виден. Ну, может и будет отблеск какой на ветвях, но его любой прохожий за отблеск уличного фонаря примет, если вообще внимание обратит.

— Очень хорошо, — говорит полковник. — Тогда ведите нас. И, желательно, через ту дыру в заборе, которую заметили. А вы двое, — своим ребятам приказывает, — проверьте сперва местность, особенно этот заброшенный дом.

Они тут же в темноте исчезли, потом вернулись, докладывают, что все чисто. И веду я их, значит, через дыру в заборе, поднимаемся на крыльцо, товарищ полковник ключи достает — видать, у майора Наумкина получил — и дверь отпирает. Заходим, и я им начинаю изображать, в лицах почти что, как они между собой общались, как руками размахивали, как Сергей Сизов на крыльцо с обрезом выскакивал и как его назад в дом затаскивали… Надо сказать, в комнате все аккуратно прибрано и вымыто, даже лампочка новая ввинчена, и никаких следов того, что только вчера здесь кому-то череп разнесли. Полностью все затушевали, гады. Полковник слушает, у себя в книжке пометки стрелочками делает, на листочке с нарисованным им планом дома, иногда о более-менее точном времени спрашивает, иногда кивает кому-нибудь из своих ребят, которые дом осматривают и ему на ухо вполголоса результаты докладывают.

— Все ясно, — говорит под конец. — Теперь в другой дом пойдем.

Мы идем, я показываю им тропинку утоптанную, и по ветхому крыльцу поднимаемся мы в дом. Я им лесенку на чердак показываю, а они половицы прохлопывают и простукивают.

— Есть! — говорят. — Теперь только подцепить…

Светят фонариком и, подцепив, открывают люк в подпол. Туда вполне пристойная лесенка ведет. Один по ней спускается, потом зовет:

— Все точно, товарищ полковник! Здесь они пленников держали, только опоздали мы!

Полковник тоже вниз спускается, да и я не удержался, заглянул. Вижу, помещеньице крохотное, прямо каморка, только и есть, что топчан и электрообогреватель мощный — это, значит, чтобы в холода пленники совсем дуба не дали, покуда они ещё живыми нужны. Из двух досок нечто вроде стола сколочено, у самой стены, на нем миска стоит и две кружки.

— М-да, — говорит полковник, — Еще бы чуть-чуть — и отбили бы мы захваченных. Но теперь хоть есть, о чем с Сизовым разговаривать, — а сам осматривает всю каморку, в каждую мелочь вглядывается. — Нам бы узнать, где они трупы прятали.

И в самом углу шарит, достает оттуда пуговицу, с мясом вырванную, прямо на неё луч фонаря наводит, щурится на неё пристально.

— Уже кое-что, — говорит.

И я тоже на пуговицу гляжу, стараюсь запомнить поосновательней. Кругленькая такая, с жемчужным отливом, рельеф на ней как бы под ракушку сделан, но не очень навязчиво… И не зря глядел, как потом оказалось.»

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Семыгин — плотный седоватый человек — ждал Андрея и Леньку в холле крытого комплекса.

— Иннокентий Александрович? — осведомился Андрей.

— Он самый. А это, значит, и есть ваш племянник?

— Совершенно верно.

— Славный паренек. На вид крепенький, и сложения подходящего. Раздевайтесь в гардеробе и пойдем побеседуем.

Он провел их в небольшой зал и дал Леньке теннисную ракетку и несколько мячиков:

— Постучи о стенку, посмотрим, на что ты способен, — и жестом предложил Андрею присесть рядом с ним на низенькую длинную скамью.

Ленька для начала постучал мячиками об пол, потом помахал ракеткой, приноравливаясь к её весу.

— Соображает, — усмехнулся Семыгин. — Видно, из телевизора нахватался, — он пригляделся к мальчику попристальнее. — На кого-то он похож, вот только не скажу, на кого.

У Андрея перехватило дыхание — неужели с первой попытки попал в «яблочко»?

— Но у меня учеников и учениц было много… — задумчиво продолжил Семыгин. — Да, так вам сообщили, какие у нас условия?

— Сообщили, какова стоимость полугодового абонемента на занятия в теннисной секции. И дали понять, что вы тоже не должны оставаться в накладе, если мы хотим попасть именно к вам.

— Верно, не должен, — чуть улыбнулся Семыгин. — Надо сказать, я сейчас — после кризиса, то есть — значительно снизил расценки. В долларовом измерении, я имею в виду. Теперь у меня занятие стоит пять долларов. Можно в рублях по курсу.

— Два занятия в неделю, — прикинул Андрей. — Месяц — четыре недели с хвостиком. Грубо говоря, пятьдесят долларов в месяц. Триста долларов за полгода. Так?

— Так, — согласился Семыгин.

— Я бы предпочел рассчитаться с вами разом, за полгода вперед. Во-первых, не знаю, когда опять будут деньги, а во-вторых, когда я опять окажусь в Самаре. Это нормально?

— Вполне.

Андрей достал из бумажника и вручил Семыгину шесть банкнот по пятьдесят долларов.

— Сами-то вы откуда? — поинтересовался Семыгин.

— Из Москвы.

— Ясно… И чем занимаетесь?

— Я — филолог-германист. Поэтому деньги возникают, когда удается напрямую на немцев подработать. Приблизительно раз в квартал.

— Знамо дело, как оно бывает… — Семыгин тщательно спрятал деньги и озабоченно нахмурился. — Вы знаете… И этот паренек… И то, что вы мне деньги за полгода вперед вручили… Все время какое-то странное ощущение, будто такое уже было. Ну, то, что «дежа вю» называется.

— А если… — Андрей задумался: подтолкнуть воспоминания Семыгина в нужном направлении или нет? Но Семыгин уже внимательно смотрел, отрешившись от всего остального, как Ленька чеканит мячик о стену.

— Замах хороший, и рука работает… поставить покрепче… — бормотал он. — Ух ты!.. — это Ленька подсек мячик у самого настила. — Для новичка неплохо… — и тут Семыгин хлопнул себя по лбу. — Вспомнил я! Ведь и её мать со мной всегда рассчитывалась на несколько месяцев вперед — мол, пока деньги есть — в точности, как вы, и вот таким характерным движением она мяч подсекала… Да и сходство есть! Я бы точно сказал, что этот ваш племянник — сын Люды Венгеровой, да по времени не получается… Ведь тогда она должна была его лет в пятнадцать родить, так? А я её до девятнадцати помню, не говоря уж о том, что девочка была серьезная, и уж такого бы не отмочила…

— Выходит, ей мать в основном занималась? — спросил Андрей. Ему хорошо удалось скрыть то, что творилось сейчас в его душе.

— Так отца у неё и не было! — ответил Семыгин. — Мать говорила, что помер он, когда девочка была совсем маленькой, но есть у меня подозрение, что эта Люда так и родилась вне брака… Да что я вам рассказываю! Вы ведь, наверно, родственники?

— Люда — кузина этому мальчику, — ответил Андрей. — Только он о ней ничего не знает. Семейная ссора, понимаете, разрыв отношений… Я поддерживаю отношения с той частью семьи, а Ленькины ближайшие родственники — нет. Так что вы при нем не проговоритесь.

— Так это Люда меня рекомендовала?

— Не то, чтобы рекомендовала. Упоминала вас. Я говорю, отношения между двумя ветками семьи не такие, чтобы мне можно было напрямую спросить у нее, к какому тренеру отвести племянника.

— Жаль, что семья разодралась… — заметил Семыгин. — Порода чувствуется. Достаточно! — крикнул он Леньке. — Первое занятие — во вторник, второго февраля. Возле кассы — список всего необходимого. Если будут сомнения или проблемы, что покупать, вот вам мой домашний телефон, всегда можно проконсультироваться.

Андрей и Ленька распрощались с Семыгиным и покинули спорткомплекс «Агат», по пути оплатив в кассе официальную стоимость полугодовых занятий в теннисной секции («надводную часть айсберга», — как пошутил про себя Андрей), переписав список необходимых принадлежностей с доски объявлений и выяснив, что Андрею не надо приобретать абонемент предварительно, чтобы самому позаниматься теннисом — можно подъехать в любой момент и оплатить час или два игры.

— Ну вот, — сказал Андрей на обратном пути. — Как видишь, проблема решилась совсем просто.

— Но ты такие деньги затратил!.. — заметил Ленька.

— Имею право. На самом деле, эти деньги не совсем мои. Кое-кто из родственников тоже хотел тебе помочь… Из таких, кто не любит благодарности. Вот и передали мне деньги, чтобы я мог их истратить по своему разумению.

— Врешь ты все! — уверенно заявил Ленька. — Сочиняешь, чтобы нам не было стыдно, что ты так на нас разоряешься.

— Не сочиняю, честное слово, — ответил Андрей.

— Тогда назови этих родственников!

— Они просили их не выдавать.

— Значит, врешь, — сделал Ленька свой железный логический вывод. — Но для бабушки я буду делать вид, будто верю тебе, чтобы она не слишком расстраивалась. Она знаешь, какая щепетильная — просто жуть!

Андрей удовлетворенно кивнул. Все эти два или три часа, с тех пор, как у него возникли первые подозрения, насколько дурная наследственность может быть у Леньки, он приглядывался к мальчику с особой тщательностью. Вроде хороший паренек, славный. Но ведь психопатия, подобная той, что развилась у Богомола — это как бомба замедленного действия. Никогда не знаешь, в какой момент рванет, и рванет ли вообще. И надо ещё учитывать, что дети от матерей-недолеток дополнительно бывают склонны к психической неустойчивости. Как бы, отображается на ребенке слабость не окрепшего ещё организма матери, неспособного дать плоду все, что надо…

Усилием воли Андрей отогнал эти мысли от себя.

— О чем ты задумался, дядя Андрей? — спросил Ленька.

— О том, сколько мне надо ещё дел переделать.

— Ты сегодня поздно вернешься?

— А что?

— Хотел тебя об отце порасспрашивать, каким ты его помнишь.

— Хорошо. Постараюсь успеть так, чтобы поболтать с тобой перед сном.

Проводив Леньку домой, Андрей сразу же двинулся в противоположный конец города.

Лиана Некрасова жила в новом районе, на седьмом этаже одного из стандартных домов, стоявших в правильном геометрическом порядке. Судя по расположению на лестничной площадке, квартира у неё была трехкомнатной как оно и оказалось.

«Неплохо для одного человека», — подумал Андрей. Учитывая, что квартиру она получала в советские времена, когда при обмене очень зорко следили за тем, чтобы не возникало слишком больших «излишков сверх социальных норм жилой площади».

Дверь ему открыла худая изможденная женщина с серым и невыразительным лицом.

— Здравствуйте, я ищу Лиану Некрасову, — сказал Андрей.

— Это я, — ответила женщина.

Андрей ждал чего угодно, но только не этого. Ведь Лиана была приблизительно его ровесницей. А выглядела на двадцать лет старше!

— Проходите, коли дело есть, — сказала она, повернулась и пошла на кухню. И проговорила, почти без паузы и не глядя на Андрея. — Если вы насчет комнаты, то у меня все сдано на полгода вперед.

— Вы сдаете комнаты? — спросил Андрей.

— Да. Две из трех. Торговцам с юга. Тем и живу, они неплохо платят. И по будням их почти нет, с утра до ночи на рынке. Правда, по выходным иногда гуляют чересчур шумно, ну, да мне-то что, это пусть соседи жалуются… Вы не из-за этого? — с внезапным подозрением спросила она.

— Нет, — ответил Андрей. Они уже прошли на кухню. На столе стояла бутылка сладкого вина, сильно початая — не первая за сегодня, как догадался Андрей, понявший теперь, откуда у Лианы такие законченно плавные движения и жесты и неторопливая, словно рассудительная, речь. Она просто-напросто немножко «плыла».

Скорей всего, она охотно присоединялась к шумным гулянкам своих жильцов.

— А, ну, тогда, нормально. Садитесь. Выпить не хотите?

Андрей достал из сумки коробку конфет и бутылку шампанского. Сейчас он жалел, что взял шампанское: «шипучка» на сладкое вино — ещё та ядовитая и взрывоопасная смесь, и могла подействовать на Лиану подобно бомбе, с самыми непредсказуемыми результатами. Но отступать было некуда.

— Я кое-что прихватил.

— Спасибо. Может, и не стоило беспокоиться, — но она уже доставала два больших фужера. Андрей открыл шампанское. С морозу, бутылка открылась очень удачно. — Ваше здоровье! Так по какому вы делу?

— Поглядите на меня внимательно. Я вам никого не напоминаю?

Лиана Всматривалась минут пять, потом всплеснула руками.

— Мать моя женщина! Неужто?..

Андрей кивнул.

— Я двоюродный брат Леньки Жилина, и все всегда говорили, что мы похожи. Кто-то говорил, что очень похожи, кто-то — что так, в нормальной степени. Но семейное сходство узнается, верно?

— Верно… — она ещё раз внимательно поглядела на него. — Так чего вам надо… простите, как вас?

— Андрей.

— Так чего тебе надо, Андрюша? — она почти ошеломляюще резко перешла на «ты». Но Андрея она ничем не смогла бы удивить, в ее-то состоянии.

— Мне надо до конца разобраться в той давней истории.

— Только сейчас понадобилось? Почему?

— Потому что вскрылись некие новые обстоятельства…

— Какие, например?

— Разные. Например, я узнал, что тебя навещала некая странная женщина, которая чуть тебя не убила.

Лицо Лианы перекосило от изумления и ужаса.

— Тебе-то откуда известно?!

— Выяснилось, кружным путем. Кое-кто видел эту женщину в городе… Это очень опасная женщина, учти.

— Я это поняла, — Лиана непроизвольно коснулась рукой своей шеи. — А я ведь не хотела ничего дурного. Как ты думаешь, может женщина желать зла собственному сыну?

— Иногда бывает… Это действительно твой сын? — в лоб спросил Андрей.

Лиана уставилась на него с огромным изумлением — с нее, кажется, даже хмель начал слетать.

— Спятил? А чей же еще?

— Скажи честно — ты не взялась прикрыть чужой грех, за хорошие отступные?

— С чего ты так решил?

— Во всей этой истории есть какая-то неувязка… Какая-то загадка остается…

Лиана покачала головой.

— Нет. Я сама его рожала, мне ли не знать…

— Где-нибудь в отдаленном сельском роддоме?

— Нет. В нашем районном. Там, наверно, история моей беременности и родов хранится, которую не подделаешь.

— Но ты исчезла на много лет, чтобы потом начать шантажировать…

— Я никогда их не шантажировала! — взорвалась Лиана. — Я действительно тосковала по сыну и хотела забрать его к себе, когда дела у меня пошли чуть получше. А что я один раз попросила денег… Это не было шантажом! Я действительно в тот момент нуждалась в деньгах, а в ответ готова была рассказать им то, что никогда никому не рассказывала.

— Что-то опасное?

— Да, — Лиана понемногу остывала. Перехватив её взгляд, Андрей подлил ей шампанского.

— Выходит, ты знала, что некая опасность существует до сих пор? С чего ж тогда ты удивилась моему приходу и моим расспросам?

— Не совсем так. Я готова была рассказать то, что опасно знать. Опасно, но все-таки необходимо — потому что мало ли о какие случайности можно споткнуться в будущем.

— Ты хотела сообщить, кто и на каких условиях выбил для тебя эту квартиру — роскошную по меркам того времени?

— Да. И не только это.

— А что еще?

Лиана не отвечала — будто не слышала. Андрей терпеливо ждал.

Потом она вдруг поглядела прямо ему в глаза.

— Так ты его двоюродный брат из Москвы?

— Да, точно.

— Выходит, это ты в свое время отдал ему свой старый магнитофон?.. Я должна была сразу сообразить!

— Отдал, да… — Андрей развел руками. — Ленька сказал, что может его починить, если я не против, ну, я и уступил ему. Он ведь его действительно починил…

— Он что-то записал на этот магнитофон, вот и погиб.

— Что-то, опасное для Гузкина?

— Не только для него.

— Об этом ты и хотела их предупредить… за деньги?

— Да. Я знала, что этой опасной записи больше нет. Но подумала — а вдруг Ленька сохранил где-то копию, пусть поищут. И уничтожат.

— Ты хочешь сказать, эта запись опасна до сих пор?

— Вполне может быть. Я не знаю!

— Этой женщине… ты что-нибудь сказала о записи?

— Вот уж нет! Она считала меня сволочью… и чуть не убила меня!

— Но при этом отвалила тебе огромные деньги.

— Да. Но она ведь не интересовалась, что мне известно…

— Так что тебе известно, конкретно?

Лиана помолчала, собираясь с духом.

— Незадолго до смерти Ленька сказал, что сделал на магнитофоне какую-то странную запись, насчет которой не мешало бы посоветоваться…

— С кем?

— С… с… со старым другом его отца, который работал в той же области. Я не помню фамилию, то ли Потавлев, то ли Поташев, что-то такое…

— И посоветовался?

— Вроде, да. Во всяком, случае, сказал мне, через несколько дней, что все в порядке. Но ещё через несколько дней меня перехватил на улице Гузкин — он периодически меня перехватывал и пытался заговорить, запугать… — она сделала порядочный глоток шампанского и поглядела на стакан с красным вином, словно прикидывая, не запить ли из него, для пущего эффекта.

— И что он сказал тогда?

— Тогда?.. Он сказал мне: «Если хочешь знать, твой дружок влип. Он сделал какую-то запись, которая опасна для очень крутых людей!» Я не удержалась и спросила: «Откуда ты знаешь?» — «Откуда надо! — ответил он. Так что подумай, не оторваться ли тебе от него поскорее!»

— А потом Ленька погиб.

— Да. Я не сомневалась, чьих рук это дело. Но ещё до того, как Гузкина арестовали и меня вызвали на первый допрос как свидетельницу по делу, ко мне явились двое. «Что ты хочешь за то, чтобы дать нужные показания?» спросили они. Я не поняла, в каком смысле «нужные», и они объяснили: показания, которые не будут «топить» Гузкина и позволят ему отделаться самым мягким приговором. Я сказала, что мне ничего не надо. Тогда один из них и говорит, ласковым таким прикидываясь: «Слушай, девочка, мы ведь добром просим, а могли бы и не просить! Меньше людей — меньше длинных языков!» Я и выпалила, с испугу: «Уж не вы ли те самые, кого Ленька на магнитофон записал?» Они переглянулись и говорят: «Возможно, и мы. Но все равно эта запись уже уничтожена. Однако хорошо, что ты о ней упомянула. Теперь мы знаем, что ты о ней знаешь… А о самом факте, что эта запись существовала, никто не должен знать ещё лет двадцать! Так что вот у нас лишний повод договариваться о взаимных услугах!» Я заплакала и говорю: «Я беременная». «Тем больше ты должна заботиться о своем здоровье, девочка, говорят они. — Давай так. Из этой халупы ты уедешь в хорошую квартиру в новом районе, вместе с теткой…» Я с теткой жила, понимаешь, родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать… «Заодно, — говорят, — и лишнего позора избежишь, зачем тебе надо, чтобы все соседи на тебя пальцами показывали, на слишком молодую мамашу? Правда, от ребенка тебе придется отказаться…» — «Почему?!» Я чуть не завопила. «Потому что, объясняют, — он теперь для бабушки, для матери этого Жилина, будет светом в окошке, и она возьмется его навещать, помогать тебе… А чем больше контактов между вами — тем больше вероятности, что ты проговоришься ей про магнитофон. А она наверняка этого дела так не оставит, шум поднимет, чтобы провели доследование… И придется убирать и тебя, и её, а ребенка оставлять сиротой. Тебе это надо?» Я стала клясться, что никогда никому не проговорюсь, но они мне твердо заявили: я должна отказаться от ребенка. Не обязательно отдавать его в детский дом, пусть его заберет Ленькина мать, растит и воспитывает. Так у них будет гарантия, что никаких контактов между нами не имеется. И слово в слово заставили меня заучить, какие я должна давать показания…

— И ты в итоге переселилась в эту квартиру?

— Да.

— С чего вдруг ты решила сунуться к Леньке и к тете Тане?

— Это было не вдруг. Я долго думала. Они ведь высказались в том смысле, что эта запись может быть опасна ещё лет двадцать. Вот я и подумала… Если Ленька оставил где-то копию… Он вполне мог… И если Ленька-младший её найдет… Ведь он тоже окажется в опасности! Поэтому я решила, что мне надо или забрать Леньку и увезти подальше, обменявшись в другой город, чтобы он оказался подальше от этого проклятого магнитофона и этой проклятой квартиры, где запись может быть спрятана в любом месте, или каким-то образом предупредить их о магнитофоне, чтобы они не совершили случайно лишних движений…

— Предупредить — за деньги?

— Я ж сказала, мне было тогда очень туго. Но я не имела в виду… Словом, вполне естественно, что они восприняли меня как шантажистку и стали от меня бегать.

— А потом появилась эта женщина.

— Да. Сперва я решила, что те двое послали её убить меня, за нарушение условий.

— Но потом поняла, что она не имеет с ними ничего общего и действует самостоятельно?

— Да, поняла. Но все равно ей ничего не рассказала. Я не дура, чтобы голову в петлю совать!

— Ты когда-нибудь раньше видела эту женщину?

— По-моему, нет. Хотя временами мне начинало мерещиться, что когда-то мы, возможно, встречались. Впрочем, чего не примерещится, когда выпьешь!

— Ты можешь её описать? — спросил Андрей.

Лиана удивленно поглядела на него.

— Ты ж сам знаешь, кто она!

— Хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же человеке.

— Очень красивая блондинка, — сказала Лиана.

Андрей кивнул.

— Да, все правильно.

— Это все, что ты хотел узнать?

— Наверно, — Андрей поднялся. — Я ведь сам толком не знал, что хотел узнать.

— А я не знаю, зачем перед тобой разболталась, — сказала Лиана. Наверно, потому что ты и впрямь на Леньку похож.

— Не волнуйся, — заверил Андрей. — Я никому слова лишнего не промолвлю.

— Надеюсь… — она проводила его до входной двери. — Слушай, у тебя немного деньжат не найдется?

Андрей отлично понимал, что деньги ей нужны, чтобы сбегать за очередной бутылкой — и все-таки дал. Лиана держалась вполне ничего — но она была сломана, сломана ещё тогда, двенадцать лет назад, когда два зловещих незнакомца с книжечками объяснили ей, что ей лучше всего отказаться от ребенка, если она хочет сохранить жизнь и себе, и ему. Андрею довелось раза два или три пересекаться с молодыми мамашами и с делами о подброшенных или проданных бездетной супружеской паре младенцах. Он знал, что очень часто девчонки, рожающие в шестнадцать-семнадцать лет (пятнадцатилетних можно было вообще не брать в расчет), достаточно легко отказываются от своих «нагулянных» детей. Психологически, что ли, ещё не в состоянии окончательно ощутить себя матерью. А иногда мыслят ещё проще и циничней: хоть выражение «мать-одноночка» и уходит из осуждающего лексикона общества, все больше привыкающего к иной свободе нравов, но, все равно, при ребенке жизнь уже не будет такой веселой, как прежде, да и хорошего мужа бездетной молодухе подцепить легче… Но Лиана явно была не из таких. Необходимость отречься от сына стала для неё ударом, от которого она так и не оправилась… Андрею вспомнилось, как Богомол в свое время описала ему Лиану: «Она показалась мне какой-то потасканной. Не мужиками потасканной, а самой жизнью, если ты понимаешь, что я хочу сказать.» Теперь, увидев Лиану, Андрей понял, что Богомол имела в виду. Был у неё Ленька, которого она действительно любила, ради которого нашла в себе мужество порвать с Гузкиным (а мужество для этого действительно требовалось немалое — и черпала она это мужество из неистощимой силы и стойкости своего возлюбленного) — словом был у неё свой принц на белом коне, золотой доспех которого всю будущую жизнь озарял волшебным лучезарным светом, обещанием любви и покоя… А потом принца убили, убили подло, ударом в спину. И сказка кончилась. Нет, не совсем кончилась, потому что у нее, Принцессы Рваный Халатик, оставался сын от великолепного принца… Но пришли двое, причастные к убийству, и отобрали сына. Если б был Ленька, она бы, может, и сопротивлялась. Но как можно требовать от совсем юной девчонки, только что пережившую трагедию, чтобы она сумела противостоять такому грубому нажиму. Вместе с возлюбленным умерло и её мужество. А потом свет совсем померк. Осталась лишь вечная, незаживающая, кровоточащая рана, которую не могли залечить никакие великолепные квартиры, никакие мужчины и деньги — и только алкоголь мерещился подходящим лекарством, потому что притуплял чувства и дарил забытье.

Ложное лекарство — но другое уже поздно было ей предлагать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

На обратном пути через город Андрей припоминал слова Федора: «Не связывался бы ты с этим делом… Смердит… Я нюхом чую…» Прошло всего несколько часов, как он копнул землю вокруг обстоятельств давней Ленькиной гибели — и какие же гробовые змеи зашевелились и зашипели!

Богомол — и её семья — изначально играли в деле какую-то важную роль. Но какую? Что за запись сделал Ленька?

То, что его роман с Некрасовой продолжался до самых последних дней это факт. Но ведь это не значит, что у него не могло быть двух романов разом…

Кто была мать Богомола — то есть, Люды Венгеровой — стремившаяся дать дочке такое хорошее образование, имевшая для этого и время, и средства, и силы? Вдова какого-то большого человека? Сама — большой человек? Типа, скажем, зампреда облисполкома — женщины были не редкостью на этом посту. Не из тех, кто на виду — иначе бы тренер знал, кто она такая, и сообщил бы об этом Андрею. Но из тех, в руках которых в свое время были сосредоточены реальные сила и власть…

В конце концов, «большой волосатой лапой» в семье Богомола могла быть и не её мать, а какой-нибудь родственник, типа дядюшки или мужа сестры матери…

Допустим — просто допустим, думал Андрей. Ленька и Люда Венгерова развлекаются с магнитофоном. Магнитофон остался включенным на запись, когда они кончили дурачиться и стали обсуждать, что им делать с беременностью Люды — и Ленька только потом обнаружил, что этот разговор зафиксирован. Богомол признается матери. Та нажимает какие-то свои кнопки — и к Леньке являются крутые мужики, из «органов» или из уголовного мира, это в данном случае неважно. Мол, забудь о девчонке и не вздумай проговориться, что у вас с ней что-то было, если хочешь жить… На что Ленька им сообщает, что у него имеется такая-то магнитофонная запись, и пусть они отлезут… Что дальше?

Лиане Некрасовой можно верить — она действительно родила ребенка, и действительно для неё стало трагедией, когда её, совсем молодую девчонку, запугали настолько, что ей пришлось отказаться от него. Трагедией, поломавшей всю её жизнь.

Однако то, что родила одна, вовсе не означает, что не могла родить и другая.

Почему Лиане запретили даже видеться с сыном?

Да потому что это был не её сын! — подумал Андрей. И едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть, прошибив головой крышу автобуса, такое возбуждение его охватило. Да, тогда все сходится! Венгерова-мать против того, чтобы оставлять ребенка в своем доме, но она готова позаботиться о том, чтобы у её внука было нормальное детство — не в детском доме, по крайней мере. Подмена происходит при выдаче ребенка тете Тане. Сын Некрасовой отправляется в детский дом, а сын Люды Венгеровой выдается бабушке как сын Некрасовой…

Стоп-стоп-стоп, — сказал себе Андрей. Все это очень хорошо для «мыльных опер», но может ли такое быть в реальности? Ведь Люде Венгеровой тоже надо было где-то рожать, скрывая при этом свою беременность до последнего момента. Ведь её тренер ничего не знал и не замечал. Надо было утрясти тысячи формальностей, смухлевать со множеством документов. Советская бюрократическая машина была громоздка и неповоротлива, но именно поэтому достаточно надежна: мало что могло ускользнуть от её пристального ока, от этого зоркого зрачка Левиафана, видящего любую мелочь. Беременность несовершеннолетней дочери — это такой скандал, на котором ответственный работник партии или органов управления обязательно загубил бы свою карьеру с большим треском. Значит, Людиной матери надо было быть вдвойне осторожной, чтобы никакие нежелательные слухи не поползли… И при этом она не могла обойтись без помощи определенных людей, которых должна была посвятить в свою тайну… Не слишком ли сложная задача, чтобы быть разрешимой в советской реальности? А если она неразрешима, то и вся конструкция Андрея, базирующаяся на существовании двух младенцев, лопается как мыльный пузырь — как полопались бы все конструкции «мыльных опер», если бы у их персонажей было хоть немного смысла, а логика событий хоть сколько-то соответствовала реальности!

Тщательно продумав все ещё раз, Андрей понял, что задача была вполне разрешимой. Он видел, как можно было обойти ту или иную бюрократическую рогатку, те или иные несостыковки в медицинских учреждениях, ту или иную необходимость посвящать в тайну лишних людей. А раз видел он — значит, родственники Люды Венгеровой видели ещё лучше, будучи приближенными к власти и разбираясь в работе её механизмов.

Оставалась эта пленка… Чем она может быть так опасна до сих пор если сохранилась её копия?

Да просто тем, что на ней записан голос Богомола! Андрей сам поразился тому, что такой очевидный ответ до сих пор не пришел ему в голову. Ведь по одной этой пленке с её голосом можно достоверно восстановить целый кусок её биографии. Биографии, насчет которой она даже Андрею во многом врала, это ясно.

Видно, она не знала, что мальчишка стал так похож на нее. Иначе бы вообще ни словом не обмолвилась Андрею о той давней истории. И, если бы Андрей увидел племянника, не зная всего, рассказанного Богомолом — то, вполне возможно, и подметил бы сходство Леньки со своей «подругой», и подивился бы ему, но счел бы это просто случайностью, не такой уж редкой игрой судьбы и природы. Ему бы и в голову не пришло, что за этим сходством может таиться нечто большее…

В общем, надо искать следы второго младенца.

Если он жив… Андрей похолодел от ужаса, когда ему пришло на ум, что от сына Некрасовой могли просто избавиться, чтобы не «засорять общий план».

Сойдя с автобуса, Андрей прежде всего направился в отделение милиции. Ему повезло — начальника он опять застал на месте.

— Как говорится, давно не виделись! — весело приветствовал его полковник Ившин. — Какие проблемы?

— Вопросы, а не проблемы, — сказал Андрей. — Тут одна фамилия промелькнула, дальним боком, так сказать, вот и хотел узнать, не возникала ли она в свое время.

— Что за фамилия?

— Венгеровы. Не доводилось слышать про такую семью?

Полковник нахмурился.

— Что-то не припоминаю. А в чем дело?

— Все очень туманно. Вроде, была семья крупного работника то ли исполкома, то ли райкома партии, которая вполне могла помогать Гузкину, чтобы он не разболтался о каких-то не совсем законных услугах, которые оказывал этой семье… И, вроде, фамилия этих людей была Венгеровы…

— Никогда о таких не слышал, — полковник пожал плечами. — Вы уверены в вашей информации?

— Я ни в чем не уверен, — ответил Андрей. — Тем более, столько лет прошло, люди многое могли подзабыть и перепутать в памяти. А нельзя ли выяснить, не могло быть родственников по фамилии Венгеровы у кого-нибудь из бонз того времени?

— Попытаюсь выяснить, — сказал полковник. — Хотя, заранее предупреждаю, результат скорее всего будет нулевым.

— Вполне понимаю, — сказал Андрей. — И даже не прошу вас особенно напрягаться. Просто если что-нибудь выскочит — сообщите мне, ладно?

— Это обязательно, — заверил полковник.

И Андрей покинул здание милиции. Он поглядел на часы. Около восьми вечера. За сегодня он успел немало. Конечно, можно было бы и в роддом прогуляться, ведь работа там круглосуточная, но вряд ли он застанет главного врача… Нет, роддом надо отложить на утро. А сегодня поговорить с тетей Таней. Может, она вспомнит фамилии врачей, которые принимали роды Некрасовой. Наверняка тетя Таня этим занималась, хлопотала, чтобы внук родился в нормальной обстановке. Зная её аккуратность, можно предположить, что фамилии врачей и медсестер найдутся в какой-нибудь старой записной книжке…

Андрей вернулся как раз к ужину.

— Спасибо тебе, что теннис для Леньки устроил, — сказала тетя Таня.

— А, пустяки, — Андрей махнул рукой.

— Для него не пустяки… — сказала тетя Таня. — Ленька, ешь поскорей, и заканчивай уроки. Тебе скоро спать.

— Мы с дядей Андреем ещё поболтать хотели, — сказал Ленька.

— Тогда тем более поспеши, чтобы и на болтовню времени хватило, заявила тетя Таня.

— Я мигом! — заверил Ленька, налегая на сырники.

— Хороший парень, — сказал Андрей, когда Ленька умчался доделывать домашние задания. — И, вроде, никаких проблем со здоровьем…

— Тьфу-тьфу-тьфу, никаких! — ответила тетя Таня. — С чего бы им быть?

— Я просто подумал, — сказал Андрей, — что его рожала слишком молодая девушка, с неокрепшим организмом, да ещё и питавшаяся неизвестно как. Спасибо, если она во время беременности не курила и не выпивала по маленькой…

— Ты ж её, вроде, никогда не видел, — нахмурилась тетя Таня.

— Я просто представляю себе, какова должна быть девица того времени, начавшая… Да, начавшая крутить вполне взрослые романы ещё на школьной скамье.

— На пэтэушной, — поправила тетя Таня. — она в ПТУ училась.

— Тем более, — сказал Андрей.

— Меня это тоже волновало, — призналась тетя Таня. — Я за ней присматривала, но так, ненавязчиво. И заранее позаботилась, чтобы ей занималась Столпникова — лучший врач из нашего роддома. Она её и вела последние месяцы, и роды у неё принимала, и потом какое-то время наблюдала Леньку… Потом уже передала своей приятельнице, специалистке по грудничкам, Астаповой. То есть, мы пошли к Астаповой с рекомендацией Столпниковой, и та приняла нас очень мило. И все врачи в один голос говорили, что роды прошли совершенно нормально, и мальчик абсолютно здоров. Так что, как говорится, Бог миловал от всяких неприятностей…

— Это хорошо, — вздохнул Андрей.

Еще некоторое время они беседовали подобным образом, потом на кухню заглянул Ленька.

— Дядя Андрей, я расправился с уроками. Пошли в мою комнату!

— Иду, — покорно сказал Андрей, перехватывая улыбку тети Тани.

… - О чем говорить будем? — осведомился он у Леньки, когда они оказались в комнате мальчика. Он окинул комнату взглядом. На стене красовались плакаты рок и поп-групп: «Аэросмит», «Радиохэд», «Алиса», «Спайс Герлс», некоторые другие — все вперемешку. — Да, так вот какая музыка сейчас в ходу…

— А в ваше время какую слушали? — с жадным интересом спросил Ленька.

— Разную. Ну, вечные «Битлы». Они и в наше время уже были классикой. «Роллинг Стоунз» — их, я вижу, и ты слушаешь. А так, из наших… Твой отец очень любил «Машину времени», одним из первых стал записывать «Браво» и «Наутилус Помпилиус». Я-то больше склонялся к «Аквариуму» и бардам Высоцкому, Окуджаве, Галичу. А твой отец бардов, кроме Высоцкого, не очень воспринимал. Кого ещё слушали? Трудно упомнить. Не надо забывать, что мы были тогда совсем зеленые и глупые, и периодически плыли за общей волной.

— Вот уж не поверю, что вы когда-нибудь были глупыми! — горячо ответил Ленька.

— Бывало, — усмехнулся Андрей. — Этого периода никто не миновал. Кого ещё припомнить? Ты знаешь, память подводит. Как-то очень быстро забываются старые кумиры, кроме нескольких основных. Вроде, только-только напевал их мелодию — бац! — уже и имени вспомнить не можешь. Впрочем, если у тебя сохранился старый магнитофон отца и записи, которые он делал, ты можешь сам все прослушать. Можем прослушать вместе, я буду вспоминать и подсказывать, как зовут исполнителя или группу, которые в данный момент звучат…

— Магнитофон цел! — воскликнул Ленька. — Давай так и сделаем!

Они достали с антресолей магнитофон и коробку с пленками и вернулись в Ленькину комнату…

Через час, когда Ленька спал, Андрей лежал на диванчике в своей комнате и снова и снова прокручивал одну и ту же запись. Он одолжил магнитофон, сказав, что хочет послушать перед сном — все эти старые записи воспоминания расшевелили. Воспоминания в нем действительно ожили — но было не только это.

Среди пленок оказалась одна, которую Ленька, едва начав слушать, объявил «испорченной» и отложил в сторону. И именно эта испорченная запись интересовала Андрея больше всего.

Вроде бы, не было на ней ничего особенного. На голос Аллы Пугачевой наложился разговор тети Тани с какой-то своей приятельницей. Было время всеобщего дефицита, и говорили о том, что завтра, наверно, в универмаге выкинут какие-то продукты к майским праздникам, и надо бы занять очереди с самого утра, подстраховывая друг друга, а также о том, что очередь за вином теперь и на валидоле не выстоишь, такое творится безумие в этих огромных «хвостах»… Словом, шел обычный бытовой разговор того времени, и, сколько Андрей его ни прокручивал — а он прокрутил его несколько раз — он не мог уловить ничего, что хотя бы с натяжкой можно было бы объявить намеком на некую страшную тайну.

Скорей всего, дело было не в этой пленке, а та «смертоносная», давным-давно была уничтожена, и копии её не сохранилось… Или, если Ленька сделал копию, сохранилась в таком месте, до которого не просто додуматься уж, во всяком случае, не среди обыкновенных пленок. Проста эта пленка, испорченная наложившейся записью разговора, была единственной, выбивающейся из общего ряда — вот Андрей и пытался вслушаться в каждый звук.

«Допустим, я начну придираться и искать странности, — думал Андрей. Какие странности здесь можно углядеть? Во-первых… Да, что за приятельница, с которой беседует тетя Таня? Раза два она назвала её Шурой. Надо бы аккуратненько порасспросить тетю Таню, не было ли связано с этой Шурой чего-нибудь особенного. Но, скорей всего, это путь в никуда. Во-вторых… Допустим, Ленька не нашел переходника и писал телеконцерт через микрофон, приставив его вплотную к динамикам телевизора. Уже то странно, что у рукастого технаря Леньки не нашлось переходного шнура нужных параметров, чтобы записать концерт напрямую. Но если бы он и писал его через микрофон — разве он не предупредил бы мать, что в комнате шуметь нельзя? А она всегда очень трепетно относилась к его пожеланиям. Ладно, допустим… Ленька включает запись, выходит из комнаты, не предупредив мать, а та, ничего не зная, заходит в комнату вместе с приятельницей — и продолжает разговор, не обратив внимания, что магнитофон включен на запись. Слышен шум улицы — гудки машин, посторонние голоса, отдаленные вопли мальчишек, играющих в футбол. Значит, окно открыто… Что неудивительно, если, судя по разговору, стоит конец апреля. Но Ленька бы обязательно закрыл окно, перед тем, как включить запись! Значит, окно открыла тетя Таня, войдя в комнату. Странно, что я не слышу звука открываемого окна. Да, это можно пометить как странность… И все-таки… Если так придираться, то странности можно найти в чем угодно! Несерьезно это…»

Устав от пустых размышлений, он уснул.

Сон ему приснился странный — озаренный мягким светом былых времен, выражаясь поэтически. Снилось, что ему лет семь, и дядя Сема с семьей у них дома, в гостях, день стоит ясный и солнечный, теплый такой денек, какие бывают в июне, прозрачные-прозрачные, когда их бело-золотистый свет сам похож на невесомый и недолговечный пух июньских одуванчиков… Дядя Сема что-то живо рассказывает, по своему обыкновению, и, увидев, что все начинают хохотать под конец его рассказа, сам смеется, сделав рукой замысловатый жест в воздухе, так что зажатая в его пальцах папироса описывает прихотливую дугу. Этот смех ещё звенел в ушах Андрея, и улыбка дяди Семы — медленно тающая, словно улыбка Чеширского кота — висела перед глазами, когда он проснулся…

И некоторое время лежал, не двигаясь. Так хорошо было вновь оказаться в том времени, когда они с Ленькой были маленькими, и вся жизнь, казалось, впереди — и так верилось, что ничто не сумеет её омрачить… И ещё было странное чувство, будто в смехе и улыбке дяди Семы, в почти бесовской лукавинке, золотистыми искорками светившей в его глазах, и надо искать ответ на все загадки, которые сегодня мучают Андрея.

Что-то там было, связанное с этим заразительным смехом и с этими искорками…

Но Андрей не стал залеживаться. Он слышал, как Ленька собирается в школу, и встал, чтобы его проводить и пожелать хорошего дня. Да и у самого Андрея дел было полно.

Они быстро позавтракали все вместе, и Ленька умчался в школу, а Андрей чуть задержался, чтобы спокойно побриться и ещё раз продумать план действий на сегодняшний день. Сперва — в роддом. А после обеда, если все будет нормально — к адвокату, вместе с Федором, или без него, но в любом случае дождавшись от него звонка. Возможны и дополнительные передвижения — в зависимости от того, что он узнает в роддоме.

Перед уходом он вспомнил ещё одну вещь — и, с помощью тети Тани, отыскал коробку из-под обуви, в которой хранились Ленькины принадлежности для магнитофона и запасные детали. Андрей объяснил тете Тане, что ему хочется кое-что поправить в магнитофоне — слишком долго тот пылился без дела и что-то в нем начало заедать. И, хотя этим магнитофоном не пользовались сто лет, и, наверно, ещё сто лет пользоваться не будут, но лучше содержать его в полном порядке. Удалившись в свою комнату, Андрей перебрал все шнуры — да, у Леньки они были любые, с любыми штекерами, под запись с любой техники. Разумеется, соединительный шнур, чтобы писать звук с телевизора, тоже имелся. Выходит, Леньке не было никакого смысла прибегать к помощи микрофона… Ведь в любом случае запись получается грязнее, даже если не вклинятся никакие посторонние шумы…

Хоть маленькая странность, но имелась. Слишком маленькая, чтобы возлагать на неё большие надежды, но слишком необъяснимая, чтобы сбрасывать её со счетов.

С тем Андрей и вышел из дому — в очередной морозный денек, от лютого мороза сразу начинали пылать щеки и нос пощипывало.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«Не знаю, чем там полковник занимался, когда мы расстались, а я как пришел домой, так ноги вытянул, и думал уснуть после всех тревог, чтобы с утра, со свежей головой, опять за дела взяться. Но, видно, перенервничал я за последние дни, потому что сна ни в одном глазу. Лежу и думаю, и остановиться не могу.

Если я с Сизовыми зря расправился, то это, конечно, обидно. Вон, и полковнику подгадил, где ему теперь новый тайник с заложниками искать? С другой стороны, думаю, Сизов сейчас так напуган, что все полковнику выложит, а я. Получается, хотя бы городок немного почистил от всякой швали. Я, знаете, многое повидал, и по всему опыту моему, и по тому, что видел во всех этих штрафбатах, когда доводилось с ними пересекаться, я вам определенно скажу: уголовников надо давить. Лучше всего было бы отменить на несколько месяцев всякие суды с адвокатами и конституции и провести зачистку, с расстрелом на месте. Виновен — получи пулю! От всех этих убийц с лягушачьими мозгами, вроде Сизовых, и до всяких там „крестных отцов“, которые нонче во главе банков и фирм сидят, будто порядочные. Ну, и, вороватых чиновников туда же, которые на наших деньгах жируют, и на моих пенсионных в том числе. А то это ж смех один, главаря мафии сажают на годик-другой за незаконное оружие, которое, надо понимать, сама же милиция ему и подбросила, отчаясь другие доказательства найти. Или какой-нибудь чинуша миллионы украл, во всех газетах про это шум коромыслом, а прокуроры руками разводят: достаточных, понимаешь, доказательств нет. Да какие тут ещё нужны доказательства, кроме башки на плечах? Вот я и говорю, что если б мне доверили это дело, я бы живо страну очистил, чтобы всем спокойно жилось.

Но это я так, к слову отвлекся. Я ж понимаю, что без юрисдикции ничего нельзя. Вон, я начал самоуправствовать — и, получается, не в ту сторону. Мало того, что грех на душу взял, да ещё и полковнику все карты спутал, оттого, что эти бандиты заложников с испугу перепрятали. Хотя, если рассудить, по заслугам Сизовы получили. Если на них столько убийств и других темных дел висит, то и надо от них избавляться, а не ждать, когда ещё там они под суд попадут, чтоб им неладно было!.. Хотя, говорю, мне от этого не легче, мне надо настоящих погромщиков искать.

Вот я лежу и думаю про намеки полковника. Как-то вся приключившаяся беда с паспортом Васильича связана, и с тем, что он на соглашение какое-то с Букиным пошел. Даже, вон, готовился официально на службу заступить, как глава заводской охраны. Коли не врет Букин, конечно. Хотя зачем ему врать, не тот случай, чтобы вранье ему чем-то выгодно было. Промолвился по случаю, и все тут.

При этом, если полковник прав — а он не может быть не прав, при его-то опыте — паспорт Васильича так и лежит у Букина в сейфе, а Васильич, значит, нисколько не волновался, что его паспорт так долго держат. А семью в свои дела посвящать не стал, сказал, что паспорт потерян — и вот, мол, вам доверенность на получение пенсии, если паспорт до первого дня выплаты пенсий не найдется…

Что ж это могли быть за дела?

Это ж в армии мы, думаю, живем не по паспорту, а по офицерскому удостоверению. А на гражданке без паспорта никак…

И тут я даже присел на своем диванчике — так меня очередная мысль подкинула. А если, думаю, эта заводская охрана навроде военизированной? Не может такого быть, что паспорт должен у Букина находиться — пока Васильичу все нужные документы не оформят?

И только одни документы мне на ум приходят — такие, из-за которых у заводского начальства паспорт работника должен быть все время под рукой, чтобы все возникающие проблемы на месте улаживать. Документы на право ношения оружия — их долго оформляют, а чтобы Васильича не тревожить, Букин мог Шипова гонять по инстанциям с паспортом Васильича — может, Букин с Васильичем договорились так…

Но ведь заявление на ношение оружия должно было через местную милицию пройти — и уж Наумкин сказал бы мне, что от завода обращались за разрешением оформить Васильичу табельное оружие… Или местную милицию можно миновать, сразу в верхние инстанции обратившись? Букин упоминал, что Шипов с паспортом Васильича в Самару ездил…

С другой стороны, стоило ли сыр-бор поднимать? Что там на заводе охранять, если там, говорят, давно все разворовано?

Выходит, есть что, раз Букина это дергало. И что-то важное…

Но с какого боку Васильич в этом деле припекой оказался? Почему именно на него выбор Букина упал? И почему Васильич согласился работать под Букиным, которого, судя по рассказам, на дух не переносил?

И случайность ли, спрашиваю себя, что только сейчас Васильич сознался мне в пистолете украденном и захотел проверить, как я стреляю, не растерял ли я боевых навыков? Или у него свой умысел был? Может, и меня хотел к этому делу привлечь, в которое ввязался, когда убедится, что я не подведу?

Вот сколько вопросов разом возникло.

Встал я, покурил. Глянул на часы — третий час ночи. И опять мне пришлось от возбуждения водочкой лечиться. Потому что ответы на все эти вопросы я смогу искать только с утра, а чтобы толково искать ответы, мне хоть сколько-то выспаться надо.»

* * *

«…Ноль часов пятнадцать минут. Допрос ведет полковник Сметников.

Сизов. Не дело это, начальник, посреди ночи на допрос поднимать. Против всех прав человека.

Полковник. Хорошо ты про права усвоил… Ничего, потерпишь. Скажи мне лучше, где трупы спрятаны?

Сизов. Какие… какие такие трупы?

Полковник. Ну, не начинай ломать комедию. Вон как побледнел. Трупы похищенных вами людей, за которых вы выкуп получали. И заодно поведай, куда Грибова перевезли. Вместе с ещё одним… как его там, забыл фамилию.

Сизов. Не понимаю, начальник, о чем ты.

Полковник. Хочешь следом за братьями отправиться?

Сизов. Вы… вы о чем?

Полковник. О том, что ты знаешь не хуже моего. Никуда Сергей не сбегал. Его тоже застрелили, причем у тебя на глазах. Рассказать тебе, как я это узнал?

Сизов. На пушку берете?

Полковник. Нет. Смотри сюда. В одной из комнат вашего дома два стекла заново вставлены, совсем свеженькие. Значит, что-то эти стекла разбило — а ты их вставить озаботился, перед тем, как в милицию сдаваться идти. Я как это увидел, велел доски пола в нескольких местах поскоблить на микроанализ, и доски стола тоже. Сам знаешь, как хорошо пол ни вымоешь, а частицы крови останутся. Когда в спешке моешь — тем более. И на обоях несколько пятен нашлось. Их сверху подсолнечным маслом намазали, будто из бутылки случайно брызнуло, а под маслом-то кровь. И кровь эта совпадает по группе и по прочим параметрам с твоей и убитого Олега. Выходит, сидели вы с братом, говорили о чем-то, и тут его кто-то через окно застрелил. Ты быстро труп спрятал, следы убийства замаскировал — и побежал с утра пораньше в милицию сдаваться, чтобы тюремными стенами от пули отгородиться. (Пауза.) Впрочем, судя по ряду признаков, вы с братом не одни были…

Сизов. Нет, одни!

Полковник. Значит, признаешь, что твой брат Сергей Сизов мертв?

Сизов. Ничего я не признаю. Лучше я молчать буду, чтобы ты меня, начальник, на слове не ловил.

Полковник. (со смешком). Молчи, мне-то что. Будешь молчать — выпустим тебя на волю, и вся недолга.

Сизов. Как это… выпустите?

Полковник. А вот так. Пинком под зад. Есть у нас свидетель, что во время погрома в квартире Пигаревых ты в другом месте находился. Значит, ты на себя поклеп возвел. Зачем — это твое дело, нас оно не касается. Но тратить государственные денежки на твою охрану и пропитание нам никакого резона нет. (Пауза.) Но можно поступить и иначе.

Сизов. Как?

Полковник. Мы с тобой беседуем по душам, и за это я готов принять твою версию. Скажем, что ты был только на подхвате у убитых братьев, лично никого не убивал, в похищениях не участвовал. Ну, охранял захваченных, обеды им носил — так как же ты мог на братьев донести? Вот ты и получаешься без вины виноватый.

Сизов. То есть, на том стоять, что меня братья силком в свои дела затащили, а на мне самом крови нет?

Полковник. На чем хочешь, на том и стой. Я тебе и с адвокатом подсобить могу. Слышал про такого адвоката — Задавако?

Сизов. Ну!.. Так ведь он, говорят…

Полковник. Что говорят?

Сизов. Ну… Дела таких „братанов“ ведет, что куда мне…

Полковник. Он мне кое-что должен. Так что, не беспокойся, возьмется он тебя защищать. И потом, ни за что не поверю, будто у тебя ничего не осталось от тех сумм, что вы за похищенных выручили, и нечем будет с хорошим адвокатом рассчитаться.

Сизов. Хм… Раз ты, начальник, Задавако знаешь, то уж знаешь, наверно, кто на нас охоту устроил.

Полковник. Знаю. Но тебе не скажу.

Сизов. Потому что улик нет?

Полковник. Надо будет — улики достанем. Просто незачем лишние имена поминать. Ведь ты и сам знаешь, кто вашим отстрелом занялся?

Сизов. Ну… Представляю.

Полковник. А раз представляешь — так незачем лишние вопросы задавать.

Сизов. Не понимаю я тебя, начальник. Пленка крутится, а ты мне речуги закидываешь, которые вразрез с законом идут. И что меня покроешь, и что этот Задавако тебе по гроб жизни обязан… А чем он может быть тебе обязан, кроме как тем, что ты помог ему кого-то из самых крутых клиентов вытащить, или важные доказательства утаив или ещё как-то свой долг нарушив? Или ты на тех его клиентов играешь, которые нас всех замочить решили? Так ведь тоже можно понять.

Полковник. Во-первых, я не говорил ничего противозаконного. Предложил тебе со вниманием отнестись к твоей версии? Да. Но следователь и должен быть человечным. Предложил тебе адвоката хорошего? Ну и что? Какой во всем этом криминал? Ты что-то путаешь, парень… И потом, пленка моя, я сам себе голова, что захочу — сотру, что захочу — оставлю. Так что думай. Только недолго. Пять минут по часам. Если Грибов — или ещё кто-нибудь — погибнет, я с тебя шкуру спущу.

Сизов. Да не знаю я, куда они могли их увезти! Вот-те крест, не знаю!

Полковник. (подчеркнуто). Они?

Сизов. Ну да! Кроме нас, ещё трое в этом деле замешаны.

Полковник. Кто?

Сизов. Так я тебе и сказал!.. Ведь на пленке останется.

Полковник. Хорошо, выключим пока что магнитофон.

(Щелчок, две секунды пустого шума, повторный щелчок.)

Полковник. И стоило магнитофон выключать, если ты мне ничего не сказал?

Сизов. (с глупым смешком). Кто ж знал, что я передумаю, начальник? А насчет Задавако ты не врешь, что он за мое дело возьмется?

Полковник. Совсем ты дурной, Сизов. Раз предложил — значит, не вру. У тебя есть возможность передать на волю, чтобы к Задавако прямиком шли, и к другим адвокатам не обращались? Ведь если другого адвоката наймут, нам сложнее будет Германа Феоктистовича к твоему делу пристегнуть.

Сизов. Ну… А это не ловушка?

Полковник. Какая ж тут ловушка, мать твою?

Сизов. А такая, что я тебе расскажу, какая у меня связь с волей, а ты мне кислород и перекроешь.

Полковник. Да не надо мне ничего рассказывать! Я просто знать хочу, есть у тебя такая связь или мне самому её для тебя изобретать и налаживать, горюшко ты мое.

Сизов. Связь есть… но ненадежная.

Полковник. То есть?

Сизов. Да я случайного старикана использовал. Был тут один, свидетелем по делу. Пигарева друг, тоже из отставных военных. Я и успел ему шепнуть, что передать на волю.

Полковник. Странно как-то… Друг Пигарева, который тебя ненавидеть должен — а твое поручение берется исполнить?

Сизов. Ничего странного. Тут обстоятельства надо знать… На него наехали, те, кто в нас стрелял, чтобы он переговорил со мной. Чтобы, значит, я их условия принимал, если хочу в живых остаться. И до старикана доперло, что не я на его друга нападал, а что взял на себя вину, чтобы за крепкими стенами спрятаться…

Полковник. И что ты им ответил через старика?

Сизов. Что готов на все, лишь бы меня в покое оставили.

Полковник. Не знаешь, дошло до них это или нет?

Сизов. Не знаю. Я поручил старику передать… ну, одному из тех передать, чтобы мне нашли адвоката. Пусть они там, на воле, вместе с адвокатом это утрясут.

Полковник. То есть, если этот старик окажется здесь снова, ты сможешь через него передать, чтобы шли к Задавако, ни к кому другому?

Сизов. Ну… Если его опять вызовут, как свидетеля, и если у нас будет хоть пара минут наедине.

Полковник. Это все мы устроим. С самого утра. А теперь пошли дальше. Где трупы спрятаны?

Сизов. Это, значит, так. Вот проезжаешь село Плес, это которое почти сразу после нашего дома, где город кончается, и едешь вперед и вперед. Шоссе это под острым углом к большой трассе, ну, которая Самара — Казань, идет, и километров через пятнадцать впадает в эту трассу. Ну, так вот, сбоку, соединяется с ней. А километра три не доезжая до соединения нашего местного шоссе с магистральным, там есть мостик через овражек и сразу за мостиком проселочная дорога отворачивает. Вот метров сто по этой проселочной дороге, там старая свалка в овраге имеется, на которой народ не шастает, потому что она от любого жилья довольно далеко, а грибникам и прочим пидерам на эту свалку лазить никакого смысла нет. Иногда самосвал приезжает, разворачивается задком к оврагу и вываливает гору мусора. Ну, нам оно только к лучшему. Чем больше мусора, тем надежней все захоронено.

Полковник. То есть, тела в мусоре закопаны.

Сизов. Угу. Если не знать, где мертвяков искать, в жизни не догадаешься и не найдешь.

Полковник. Удивляюсь я тебе. Ладно, чужих людей в помойке схоронил, но родного брата…

Сизов. А куда мне деваться было? Время поджимало. Зимой могилу в два счета не выкопаешь. Да и нашли бы вы свежезакопанную яму, если б я на участке её вырыл или в подполе дома. Вы ж, небось, все обыскали? А я Сергея поаккуратней прочих спрятал. Отвалили мы старый кузов „Москвича“ — весь ржавый такой, разбитый кузов — разгребли под ним маленько, Сергея положили, и тем же „Москвичом“ его прикрыли, будто камнем надгробным. Но это все ничего, временное! Я ж сразу подумал — как свое отсижу, так братьям такой мраморный мавзолей отгрохаю на местном кладбище, какого в Москве у Ленина нет! И тело Сергея, естественно, туда перенесу.

Полковник. Да его бы крысы съели, пока ты сидел.

Сизов. Ну, об этом ребята должны были позаботиться, чтобы его с первой оттепелью перезахоронить получше, до моего возвращения.

Полковник. Сколько всего там трупов?

Сизов. Семеро, да Сергей… Всего восемь.

Полковник. Уверен, что не ошибаешься?

Сизов. Уверен.

Полковник. Хорошо… И все-таки, куда Грибова повезли? Ведь из твоего дома увозили, не можешь не знать.

Сизов. Клянусь, начальник, не знаю! Как мы Сергея отвезли, да стекла вставили, они и говорят: ты, Антон, теперь приборкой в доме займись, а мы этих заберем и перепрячем в надежное место. Тебе лучше не знать, куда. Меньше знаешь, спокойней спишь.

Полковник. Это они тебя надоумили пойти в милицию?

Сизов. Да, они.

Полковник. И все-таки, ведь есть места, где их могли спрятать вероятней, чем в других… Чья-нибудь дача… Или уж не знаю, что — но ты ведь представляешь, какие глухие углы есть в их распоряжении. Думай! Чем больше надумаешь, тем тебе же лучше. И пойми, ты их не закладываешь. Я почти все знал, ещё до того, как ты в милицию с повинной явился. Но мне важно освободить заложников живыми, понимаешь? Если их успеют убить — я из всех мясной фарш понаделаю!

Сизов. Не думаю я, что их убьют. Говорили, держать будем, чтобы торговаться — не только за деньги, но и за жизнь и свободу, если понадобится.

Полковник. Хорошо. Будем считать, славно поговорили. Завтра… то есть, сегодня… ещё раз побеседуем, а там решим, как лучше — перевозить тебя в Самару или до поры здесь оставить.»

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Врач Столпникова Аглая Ивановна оказалась милой женщиной лет пятидесяти, полноватой, но при этом живой и порывистой в движениях. Она без ложного стеснения приняла небольшие подарки, которые вручил ей Андрей — те же шампанское и конфеты.

— Как же, помню Леню Жилина, — сказала она. — Очень славный родился мальчик! — похоже, она помнила всех своих подопечных, которым помогла появиться на свет. — Надеюсь, у него все в порядке?

— В полном! — заверил Андрей. — Честно признаться, я к вам по несколько необычному делу.

— По какому же?

— Понимаете, я сейчас пытаюсь заново разобраться в обстоятельствах смерти моего брата… Двоюродного брата, я имею в виду, Леньки-старшего.

— Спустя столько лет?

— Да. Во-первых, вдруг всплыли некоторые странности, которым в свое время не уделили внимания.

— А во-вторых?

— Во-вторых, — Андрей рассмеялся, — я уже больше полугода работаю в частном детективном бюро и успел поднатореть в разных расследованиях. Вот и вообразил, что могу наконец приложить свой опыт к семейному делу.

— Понятно, — Столпникова тоже улыбнулась. — И что вы хотите узнать?

— У меня появились сведения, правда, не очень достоверные, что вместе с Лианой Некрасовой в роддоме находилась ещё одна юная роженица — даже младше Лианы, лет четырнадцати-пятнадцати. И что эти двое, будучи приблизительно в одинаковом положении, очень сошлись — во всяком случае, на те несколько дней, которые они провели здесь, в этом роддоме — и много болтали, откровенничая друг с другом. И что этой «подруге по несчастью» Лиана рассказала то, что больше не рассказывала никогда и никому — в том числе, и мне отказалась рассказывать…

— И вы хотите найти эту девушку, понятно, — кивнула Столпникова. — Что ж, постараюсь вам помочь. Это надо поднимать старые регистрационные журналы, архивы ворошить… Подождите здесь, я проверю… Когда, кстати, родился Ленька? Пятого декабря?

— Второго декабря восемьдесят шестого года.

— Вот видите, — вздохнула Столпникова, — возраст… Память подводит, точные даты начинаю забывать…

— Ну, если вы помните о каждом ребенке столько же, сколько о Леньке, то вам жаловаться на память грех! — откликнулся Андрей.

— Это вы мне льстите, — сказала она — но при этом осталась видимо довольна. — Посидите, подождите немного.

И она исчезла на какое-то время.

Андрей ждал где-то с полчаса, сидя у окна и созерцая унылый прибольничный пейзаж.

Столпникова вернулась с потрепанной регистрационной книгой и пожелтевшей медицинской картой.

— Вот! — провозгласила она. — Я помнила, что было нечто подобное, но боялась вас обнадеживать. Вот, смотрите… Елена Митина, пятнадцати лет, поступила одновременно с Некрасовой… Сейчас трудно сказать, в одной палате она с ней находилась или нет. Но, в любом случае, они могли контактировать и болтать между собой. Я бы помнила все точнее, если бы это была моя пациентка. Но её вела… — она взглянула ещё раз. — Да, доктор Пряхина, — Андрею показалось, что по лицу Столпниковой промелькнула тень недовольства и даже брезгливости.

— Эта доктор Пряхина была не очень хорошим врачом? — спросил он.

— Вполне нормальным, — ответила Столпникова. — Но… впрочем, не хочу злословить на коллегу. Она принимала роды у Митиной, и, судя по медицинской карте, Митина родила мертвого ребенка. Бедная девочка! Впрочем, для нее-то, возможно, так было и лучше…

— Вы сказали «судя по медицинской карте», — осторожно проговорил Андрей. — Что, на самом деле могло быть несколько иначе?

Столпникова тяжело вздохнула.

— Скорей всего, так оно и было, как написано. Просто у нас бывали случаи, что ребенка извлекали ещё живым, хотя он умирал буквально через несколько минут… если не секунд. Тогда его тоже записывали мертворожденным — чтобы было меньше возни с документами и чтобы, как считалось, матери не наносить лишнюю травму: мол, так она знает, что ребенок был мертв, и все тут, а скажи ей — ещё будет всю жизнь мучаться вопросом, мог ли он все-таки выжить или нет… Но главное — чтобы избежать абсолютно ненужных и идиотских разборок. Ведь при каждом случае смерти ребенка сразу после рождения, становившемся известным, тысячи комиссий начинали выяснять, можно ли все-таки было бы спасти этого ребенка, не имела ли тут местность халатность или непрофессионализм врачей… Почти в ста процентах делался вывод, что врачи ни в чем не виноваты, но вся эта бумажная писанина и разбирательства, часто по партийной линии… — она махнула рукой. — Я никогда не шла на такие мелкие подтасовочки, поэтому статистика у меня зачастую выглядела хуже, чем у других врачей — но зато все роженицы рвались попасть именно ко мне, и все жены и дочери начальства ко мне стремились попасть, поэтому никто никогда не заикнулся о том, чтобы трясти меня и выворачивать наизнанку. Да и в любом случае мне было на это наплевать. А Пряхина — не из таких. Она вполне могла записать в мертворожденные ребенка, прожившего всего несколько секунд.

— Но вы её как-то слишком не любите, — заметил Андрей. — Вы ведь не хотите сказать, — он нервно рассмеялся, — что она была из таких, кто мог бы и дать ребенку умереть, если бы, скажем, родители несовершеннолетней матери попросили её об этом за некую мзду?

Столпникова ответила не сразу.

— Вы знаете, — медленно проговорила она после затянувшейся паузы, иногда мне казалось, что она из таких… Во всяком случае, — торопливо добавила Аглая Ивановна, — спасение жизни такого обреченного ребенка — это всегда не норма, а чудо. У меня такие чудеса иногда случались, а у Пряхиной — ни разу. А мне всегда казалось, что у врача, более чуткого к людям, чем к деньгам, хоть раз за всю его медицинскую практику такое чудо должно произойти! — она задумчиво взглянула на медицинскую карту. — Но здесь не стоит подозревать злой умысел. Митина была из простой семьи, и вряд ли у её родителей имелись хоть какие-то деньги. Тысячи причин могли сказаться, вплоть до того, что её родители могли быть алкоголиками, и это отразилось… Вот, перепишите, если хотите, все её данные, которые есть на медицинской карте. Хотя, я думаю, они давным-давно устарели.

Андрей переписал телефон Елены Митиной, адрес, а также номер школы, в которой она училась. То, что она осталась учиться в старших классах, а не ушла в ПТУ после четырнадцати лет, кое о чем говорило. Хотя бы о том, что её семья не была совсем пропащей.

Он поблагодарил Аглаю Ивановну, и та, отмахнувшись с досадливым видом, стала шарить в своей сумочке.

— Курите, если хотите, — предложила она. — В моем кабинете можно курить.

Она извлекла пепельницу, стоявшую на полочке для бумаг прямо под столешницей. Андрей с удивлением увидел, что пепельница наполнена окурками «Парламента» — причем не «лайт», а крепкого. И из своей сумки Столпникова извлекла початую пачку «Парламента».

— Я никогда не отказываюсь, когда люди хотят меня «отблагодарить», сказала она, перехватив удивленный взгляд Андрея. — Но никогда не принимаю «благодарности» заранее или за то, что не смогла сделать… Всю жизнь курила «Дымок», с мундштуком, но теперь «Дымок» не производят, а «Парламент» оказался неплохой заменой… — Столпникова как-то зябко передернула плечами. — Только сегодня положила себе, что не буду курить хотя бы до вечера, чтобы завтра вообще без сигарет продержаться, и вот на тебе!.. Меня все эти истории и разговоры вечно выбивают из колеи, хотя пора бы привыкнуть, — она чуть натужно рассмеялась, как бы для того, чтобы смехом отогнать наползшую на день темную тень. — Как говорил Марк Твен: «Нет ничего легче, чем бросить курить — я бросаю каждый день!»

Андрей Хованцев и Столпникова расстались почти друзьями. Добираясь до школы, в которой некогда училась Елена Митина, он с улыбкой думал о её неравнодушии, которое она без особого успеха маскировала под профессиональную жесткость и приземленный практицизм. Она была из тех замечательных врачей, которые просто не могут понять, как это другие могут быть плохими врачами.

То, что она — несколько нехотя — рассказала о Пряхиной, вполне соответствовало схеме, уже возникшей в представлении Андрея. Пусть у родителей Митиной денег не было — и деньги, и все возможности «отблагодарить» не только деньгами были у родственников Людмилы Венгеровой, так? Если бы удалось найти хоть какие-то доказательства — даже намек на доказательства — того, что в роддоме под именем Елены Митиной оказалась Людмила Венгерова…

Тогда не представляло бы сомнений, что Пряхина исхитрилась подменить новорожденных, и что «родился мертвым» — а на самом деле, был убит ребенок Некрасовой, а ребенок «Митиной» — это Ленька.

Надо думать, осуществить это технически было для Пряхиной не слишком сложно — все-таки врач, обладающий довольно большими правами и полномочиями. Как именно, в какой момент младенцев можно было подменить, при этом отправив одного из них на тот свет, так, чтобы никто ничего не заподозрил — это смогут объяснить специалисты, лучше Андрея знающие, как строится работа в роддомах, как они функционируют. Андрей не сомневался, что найдет специалистов, которым можно доверять. В конце концов, неужели Столпникова откажется помочь, если Андрей сумеет достаточно веско обосновать перед ней свои подозрения?

А стоит ли вообще распутывать это дело? Ведь в любом случае Ленька сын Леньки-старшего, племянник Андрея. Не лучше ли не трогать старых черепов — и пусть гробовые змеи спокойно спят? Нет, не лучше, ответил себе Андрей.

Правду надо знать. И правда, по всей видимости, в том, что они с Богомолом связаны крепче, чем Андрей предполагал до сих пор. И чем больше он будет знать о прошлом Богомола — тем лучше будет представлять, как с ней вести себя, если она вновь всплывет в его жизни. А что она всплывет, и не раз — Андрей не сомневался.

Он был готов к этому. Более того, он ведь запрограммировал её немедленное «всплытие», на всякий случай: иметь дело с бандой «отмороженных» похитителей людей — это не шутки. Но Андрей очень надеялся, что ему не придется нажимать кнопку пуска этой программы. После Богомола всегда остаются трупы, и Андрею очень не хотелось оказываться причастным к очередной кровавой бойне, которую она наверняка учинит. Только если его жизни будет угрожать непосредственная опасность…

И ещё эта странная история с записью на магнитофон…

Но, скорее всего, на магнитофон было записано признание Люды Венгеровой в беременности. И эта пленка давным-давно благополучно уничтожена, а копии не осталось.

Была во всем этом какая-то странность — мелкая, очень мелкая неувязка, которая, при всей крохотности, являлась очень важной, но которую Андрей не мог ухватить, хотя шестым чувством угадывал её присутствие. Казалось, только руку протяни — и поймаешь в воздухе. Но пальцы всякий раз захватывали пустоту.

Директриса школы не удивилась его объяснению (Андрей и это объяснение сопроводил очаровательным презентом — на сей раз, приобретя в попавшемся по пути универсаме флакончик «Паломы Пикассо»: и настоящие дорогие французские духи произвели на директрису даже более сильное впечатление, чем он ожидал): его двоюродная сестра, объяснил Андрей, некогда училась в этой школе. Недавно, перебирая свой фотоархив, она обнаружила, что пропала её выпускная фотография, которой она очень дорожила. Узнав, что он, Андрей, едет в Самару, она попросила его зайти в школу и одолжить негатив, чтобы отпечатать новый снимок в ближайшем фотосервисе, а если негатива не найдется — то хотя бы попробовать снять копию с самой фотографии, ведь по одному-двум экземплярам фотографий хранятся обычно в архиве школ… Излагая все это, Андрей подумал, с сухой и горькой иронией, что чему он действительно хорошо научился за время своей работы на детективном поприще, так это изобретать правдоподобные предлоги, чтобы завести с людьми разговор на нужную тему и выудить из них нужные сведения.

— Что ж, попробуем найти, — сказала директриса. — В каком году ваша сестра закончила школу?

— Она сказала — в восемьдесят восьмом… — Андрей задумался. — Или в восемьдесят девятом? Простите, вдруг засомневался… — он виновато улыбнулся директрисе. — Вы знаете, я мог бы ей перезвонить и уточнить, но, может, проще будет проверить два года?

— Разумеется, проще, — согласилась директриса. — В те годы мы выпускали по три параллельных класса. Как фамилия вашей сестры?

— Сейчас она замужем, — сказал Андрей. — А тогда была Венгерова. Люда Венгерова.

— Посмотрим, — и директриса открыла шкафы с архивом.

— В крайнем случае, я мог бы узнать её на фотографии, — сказал Андрей.

— Хорошо, тогда проглядите сами, — директриса нашла и протянула ему конверты с фотографиями за нужные годы.

Андрей тщательно вглядывался в каждое лицо на крупноформатных групповых фотоснимках. Если он ошибся, и Богомол училась совсем в другой школе… Как тогда перевести разговор на Митину? Но если он движется в верном направлении, то вероятность ошибки невелика. «Дублершу» должны были искать где-то рядом…

Он узнал её сразу, едва вынул из конверта снимок класса «Б» выпуска восемьдесят девятого года. Была ещё в ней подростковая угловатость, и руки она держала так, как будто не знала, куда их девать, но все равно она уже почти превратилась в ту потрясающую красавицу, которую знал Андрей.

— Вот она! — провозгласил он.

Негатива не было. Да Андрей на это практически не надеялся — негативы почти всегда остаются у фотографов, и только в редких случаях оказываются у заказчика.

— Замечательно! — сказала директриса. — Рада была вам помочь.

— Вы не против, если я пока возьму эту фотографию? — спросил Андрей. Я видел неподалеку фотомастерскую, в перечне услуг которой указано «копии с черно-белых и цветных фотографий, при утраченном негативе». Надеюсь, они недолго делают.

— Возьмите на столько времени, сколько вам нужно, — великодушно разрешила директриса. — Только не забудьте вернуть.

— Ни в коем случае! — горячо заверил Андрей. — Да, вот ещё что… Моя сестра просила меня восстановить, по мере возможности, все имена и фамилии одноклассников, и написать их на оборотной стороне, вместе со схемкой, кто где стоит. А то она уже начала забывать, с кем училась и кто есть кто.

— Ну, тут вам сможет помочь только… — директриса поглядела на снимок, какая учительница снята вместе с классом. — Да, Надежда Леонтьевна. Она была их классным руководителем. Я-то помню только самых ярких. Вот этот мальчик, Володя Казин, он всегда был отличником, и поступил после школы на физтех, в Москве… А вот эта, Елена Митина, она тоже не забываема, но по другим причинам — обратного порядка, так сказать… — директриса даже скривилась — видно, и спустя много лет в ней живо было кошмарное воспоминание о потрясшем школу скандале.

Андрей посмотрел на девушку, на которую указывал негодующий палец директрисы. Милая мордашка, выражение несколько простоватое — может быть, из-за широких скул и зачесанных за уши волос. В отличие от многих одноклассниц, её формы были совсем сформировавшимися, формами взрослой женщины…

— Что она натворила? — спросил Андрей.

— Родила ребенка, вы представляете? И это школьница!..

— Но из школы её не исключили, — задумчиво проговорил Андрей. — Хотя я помню, что тогда каждый такой скандал рассматривался как ЧП, требующее самых суровых мер. Я учился приблизительно в то же время, немного пораньше.

— Ее пожалели, — сказала директриса. — У неё родился мертвый ребенок, и решили, что в подобных обстоятельствах исключение из школы может стать только лишней травмой для её неокрепшей психики. Не знаю, пошло ли ей это на пользу… — директриса пожала плечами.

— И не знаете, что с ней сталось? — полюбопытствовал Андрей.

— Знаю только, что сразу после окончания школы она уехала в другие края. Говорили, куда-то далеко. Может, и возвратилась когда-нибудь в наш город, но мне об этом, естественно, неведомо.

— Еще раз спасибо, — сказал Андрей. — И подскажите, когда лучше всего перехватить Надежду Леонтьевну?

— Часов в пять, в полшестого, — сказала директриса. — Обычно в это время она ещё в школе, а уроки уже кончаются.

— Обязательно подойду… Да, кстати! — Андрей хлопнул себя по лбу. Ведь, наверно, как раз в вашей школе учится и другой мой родственник мальчик, в семью которого я приехал в гости!

— Как фамилия? — поинтересовалась директриса.

— Жилин. Леонид Жилин.

— Как же, слышала о нем! Хороший мальчик, только, говорят, слишком непоседливый… Ведь в его семье тоже была какая-то трагедия?

— Да. Его отца убили.

— Конечно, теперь припоминаю… А вы сами чем занимаетесь?

— По образованию я филолог. Но, сами понимаете, наукой не проживешь, так что я зарабатываю на жизнь как сотрудник частного детективного агентства… Но вы не волнуйтесь! — сразу добавил Андрей. — В Самару я приехал по чисто семейным делам.

— Я и не волнуюсь, — улыбнулась директриса. — Просто интересно, сколько зарабатывают сейчас частные детективы.

— Очень по-разному, — ответил Андрей. — И даже в одной конторе месяц на месяц не приходится. Волка, понимаете, ноги кормят.

— Да, понимаю. Видите ли, я почему интересуюсь. У нас в школе постоянно собирают деньги — на то, чтоб школьные завтраки были получше, на праздничные подарки детям и даже, хоть об этом говорить и не принято, на то, чтобы сколько-то поддержать учителей. Ведь зарплата у многих нищенская, да и выдают её знаете как… Впрочем, у нас многие родители не в лучшем положении, поэтому мы ни к кому не пристаем с ножом к горлу, и эти выплаты не являются обязательными. Я знаю, что бабушке Леонида Жилина — он ведь с бабушкой живет, так? — любые выплаты не под силу…

— Все понятно! — сказал Андрей. — Я с удовольствием внесу любую посильную сумму. И, так сказать, надолго вперед. Ведь опять я приеду не раньше, чем через полгода, а то и через год.

— Ну… — директриса задумалась. — Право, не знаю… Вы уж простите, что я завела этот разговор, но ситуация нас самих душит, а деньги действительно идут на то, чтобы детям было хоть чуть-чуть получше и полегче.

Андрей мысленно прикинул, какая сумма будет достаточно солидной, чтобы полностью ублажить директрису, но не такой, по понятиям Самары, безразмерно большой, чтобы на Леньку стали поглядывать потом как на племянника миллионера — такое вовсе ни к чему…

В своих расчетах он угадал абсолютно точно. Внесенная в школьный фонд посильная сумма заставила директрису глядеть на него с ещё большим уважением, но без зависти и подозрений. Теперь Андрей мог быть спокоен за хорошее отношение к Леньке…

— Да, я вот что подумала! — сказала директриса. — Возьмите вы себе эту фотографию, и дело с концом! В школе она особенно не нужна, а копия все равно выйдет хуже по качеству, в какой мастерской её ни делай. Зачем вам зря мотаться туда и сюда?

— Спасибо огромное, — сказал Андрей. — Да, вот ещё что. Я хотел сделать маленький подарок и Надежде Леонтьевне, но сейчас засомневался может, подарить ей не что-нибудь изящное и красивое, а что-нибудь практичное. Продуктовый набор, грубо говоря.

Директриса рассмеялась.

— Какой же вы детектив, если не знаете, что женщина всегда остается женщиной? Подарите ей что-нибудь изысканное и приятное — и она будет счастлива, как бы она ни бедствовала!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«Запись ведет полковник Сметников. Кроме моего диктофона, включена видеокамера, снимающая все происходящее. Время — восемь часов тридцать минут. Еще только светает, и мы работаем при свете автомобильных фар и трех мощных фонарей. Мы прибыли на место, возле двенадцатого километра местного шоссе, соединяющего Имжи с трассой Самара-Казань, два часа пятнадцать минут назад. С того времени мы извлекли восемь тел. В одном явно опознан Сизов Сергей, несмотря на сильные повреждения его головы, остальные ещё нуждаются в более точной идентификации, поскольку пролежали здесь разное время и находятся в разной стадии разложения. По тому, что нам известно, мы можем с достаточной определенность утверждать, что все семеро — жертвы „шоссейной банды“, как мы обозначали эту банду в ходе расследования. Основные проблемы могут возникнуть с двумя телами, поскольку они очевидно были доставлены сюда задолго до наступления холодов и успели… гм… успели измениться до полной неузнаваемости. Сейчас восемь человек из числа задействованных проводят последнюю проверку оврага, двое переносят тела на носилках, один снимает на видеокамеру, и я, являющийся здесь старшим по званию, веду эту запись. Описываю тела по мере того, как их проносят мимо меня. Номер один мужчина средних лет, рост при жизни приблизительно сто семьдесят восемь сантиметров, телосложения крепкого, одет в синюю зимнюю куртку и утепленный спортивный костюм. Помечаю для себя, что это, скорее всего, петербургский предприниматель Владимир Анатольевич Беспалый, похищенный в ноябре во время его ежеутренней оздоровительной пробежки по парку.

Голос в отдалении от микрофона. Ну и бойня, товарищ полковник!.. Даже меня пробрало, хотя я столько видел, что меня, вроде, ничем не удивишь.

Полковник. С твоей стороны больше ничего?

Голос. Ничего.

Полковник. Хорошо. Проверь ещё раз вон там, по склону, и будем сворачиваться… Что там ещё такое? (Слышны голоса людей — они явно кричат о чем-то, но слов не разобрать.) Внимание. Обнаружен ещё один труп, на самом краю свалки. Сейчас направляюсь туда, вместе с оператором видеокамеры, вновь включу запись чуть попозже…»

* * *

«Проснулся я, значит, с самого утра, когда, опять-таки, ещё темно было, чайку себе сообразил, стал план-расписание на день составлять. Во-первых, припоминаю, сегодня ведь Максимка приезжает, сын Настасьи, и надо мне его встретить. Во-вторых, надо бы и в больницу наведаться, и на рынок, и разузнать как дела, и переговорить… А потом можно будет и домой съездить, на денек-другой, в зависимости, когда похороны назначат. Все-таки стоит поглядеть, что там в моей квартирке делается.

Врач меня предупредил, что меня и в неположенное время пускать будут, но чтобы все-таки я раньше одиннадцати не приходил, потому что до этого у них и завтрак, и анализы, и медицинские обходы и процедуры разные. А вот с одиннадцати — с половины двенадцатого, там оно поспокойней время выходит, и я под ногами не буду путаться. Хорошо, думаю, дождусь нужного срока, да и двинусь, а оттуда на рынок, с Павловичем да Лексеичем потолковать, чтоб они, значит, на прямую в подготовке похорон выходили. Да и ещё кое о чем нужно мне их расспросить, подумалось мне. Кой-какие мысли в голову пришли, где и как мне погромщиков искать. Не мысли даже, а так, вольные соображения, но очень они мне показались перспективными, если вы понимаете, что я имею в виду.

Вот я и стал собираться потихоньку, да последний порядок в квартире наводить. До больницы мне не больше получаса, даже если автобус не сразу придет, так что мне раньше, чем без четверти одиннадцать никакого смыслу из дому выходить не имеет. Пол на кухне помыл, потом пистолет разобрал, почистил, опять собрал да и спрятал в тайничок прежний — в мусорное ведро, то есть, а тут звонок в дверь.

— Кто там? — спрашиваю.

— Свои, дед! — густой голос отвечает, уже мне знакомый.

Открываю, впускаю товарища полковника.

— Как дела? — спрашиваю.

— Нормально, дед! — отвечает веселенько. — Всю ночь кладбище разбирали, которое эти Сизовы со товарищи учинили. Зрелище, доложу тебе!..

— Так, может, чайку горячего? — спрашиваю.

— Не откажусь, — говорит. — Только сначала мне руки бы вымыть, и вообще умыться как следует. Смыть с себя надо всю эту пакость, на которую я насмотрелся.

Ну, он пошел руки мыть, я чайничек подогрел, сопоставил в уме кое-что, и, как он на кухню входит, спрашиваю:

— Выходит, нашли вы место, где Сизовы своих мертвяков хоронили? Сам догадался, где искать, или из Сизова вытряс?

— Вытряс, — сообщает.

— Как же это у тебя получилось?

Он смеется.

— А я его на ночной допрос поднял, и так ненавязчиво внушил ему мысль, что я из тех, кто по мелочи не продается — кто с главарями самарской мафии связан, и сажает тех, кого этим главарям упечь выгодно, поэтому если он мне навстречу идти будет, то ему это зачтется… Не нашим, мол, народным судом зачтется, а теми, кто этим судом вертеть способен… Он у меня всю эту лабуду скушал и не подавился, даже чавкал, потому что только такими категориями и мыслить способен: чем крупнее мент, тем крупнее люди, которые ему платят… И только трясся, как бы мне угодить получше. Всех своих подельщиков сдал, и Шипова, и двух прочих.

— Здорово! — говорю.

— Чего там! — говорит полковник. — Главное, дед, что в связи с этим к тебе поручение имеется.

— Какое? — спрашиваю.

— Отправишься в отделение милиции, улучишь случай перекинуться парой слов с Сизовым. Он тебе велит отыскать Шипова и передать тому, чтобы обращался к адвокату Задавако Герману Феоктистовичу, ни к какому другому. Потом отыщешь Шипова и все передашь.

— А если этот Сизов другого адвоката назовет?

— Тогда все равно передашь Шипову, чтобы шел к Задавако на поклон. А меня известишь, что Сизов себе на уме и двойную игру ведет.

— Под каким же соусом я туда попрусь?

— Под самым обычным. Майор Наумкин тебя ещё раз вызывает, как свидетеля. Он же так подгадает, чтобы у вас Сизовым хоть полминуты было.

— Вижу, все схвачено, — говорю я.

— Все путем, дед! — улыбается полковник.

— А майор Наумкин… сколько он знает? — на всякий случай любопытствую я.

— Не волнуйся, дед. Не больше, чем надо. Знает, что вчера я заезжал к тебе, чтобы переговорить, как со свидетелем, и ты согласился сыграть роль связного… Чтобы следствию помочь.

— А что насчет заложников Сизов сказал? — интересуюсь.

— Сказал, что понятия не имеет, куда их перевезли. Вроде, правду говорит. Ему не с руки мне врать. Впрочем, такие тупые быки… Они могут и соврать себе во вред, просто с испугу. Или какую-то хитрость своим недоделанным умишком подозревая… Там, где никакой хитрости нет. Потому что там, где она есть, они её никогда не видят. Так вот, заложников не нашли. А вот лишний труп обнаружился.

— Как это?

— Да вот так. Сизов показал, что восемь трупов захоронено, а мы нашли девять. И ещё разобраться предстоит, соврал мне Сизов или об одном из убитых ничего не знал. Скорее, второе. Если не обсчитался, конечно, — и полковник прифыркнул, вот этак.

— Словом, новые вопросы и новый туман, — говорю.

— Вот именно. Так что двигай в милицию, дед. Я спешу. Мне ещё надо этого адвоката обломать, чтобы взбрыкнуться не вздумал. Вечером вернусь.

— Я как раз вечером домой собирался поехать, денька на два.

— Так я тебя и отвезу, если не придется здесь на ночь задерживаться. Доставим с комфортом! Все, я побежал, а ты приступай к делу… И никакой самодеятельности, очень тебя прошу. Исполняй только то, что я сказал. Сейчас от каждого нашего шага жизнь захваченных людей зависит.

И он умчался. А я посидел немного, пораскинул мозгами над услышанным, да и двинулся в больницу.

Навестил я Настасью и Валентину, порадовал их, что Максимка приезжает, узнал от Настасьи, что вчера вечером, после моего ухода, у неё все побывали — и Палыч, и Лексеич, с женами — узнав, что можно её посещать. Вроде, и с документами все утрясли, и у милиции нет возражений против того, чтобы Васильича хоронить, так что похороны на послезавтра назначили. И врач мне то же самое подтвердил.

После чего я в милицию побрел. Майор Наумкин, в своем кабинете, встречает меня как родного.

— Здравствуйте, — говорит, — мне полковник сказал, что вы согласились нам помочь.

— Всегда готов, — отвечаю. — Все, что в моих силах, сделаю, чтобы за Васильича и его семью отомстить.

— Правильно! — усмехается майор. — Отольются кошке мышкины слезки!.. Так вот, я сейчас велю Сизова сюда доставить, и мы между вами как бы очную ставку устроим. А потом я выйду на секунду, и вы передадите этому Сизову все, что надо.

И я вижу по нему, что он доволен собой как первоклашка после первой в жизни пятерки. Небось, скоренько соображаю, голову ломал, что бы такое придумать, чтоб „поестественней“ оставить меня с Сизовым наедине на несколько секунд, радовался, когда про эту очную ставку придумал — словом, поднатужился, чтобы полковнику доказать, что они здесь тоже не лыком шиты, в этом городишке. Ну, вообще, он славный мужик, этот майор. По мне-то, все эти очные ставки и прочий антураж ни к чему, если б меня на несколько секунд к Сизову подпустили, то и нормально. Сами понимаете, будет у Сизова время соображать, что естественно, а что неестественно, да ещё при его-то мозгах, ему надо мне сообщение поскорей передать, и вся недолга.

Ну, ладно, надо ж майору потакнуть. Вот я и сижу, жду очной ставки с Сизовым. Вводят его конвойные, он на меня косится, и, похоже, расслабился малость.

Ну, майор все формальности исполняет, заносит в протокол имя, отчество и фамилию каждого, прочие данные, потом говорит.

— Значит, так. Нам надо уточнить несколько деталей. Свидетель, — это он, значит, ко мне. — Вы видели когда-нибудь подозреваемого?

— Разумеется, — говорю. — На рынке, в день происшествия, утром. Он с двумя своими братьями был. То есть, я потом узнал, что это его братья.

— А ещё когда-нибудь?

— Так вчера только, вот здесь. То есть, не в этом кабинете, а за решеткой.

— Вы о чем-нибудь разговаривали? Вчера, я имею в виду?

— Да нет, ни о чем. То есть, я ему сказал что-то вроде „Что ж ты натворил, сволочь этакая“, так ведь это разговором не назовешь.

— А ещё когда-нибудь вы его встречали. Например, когда подъезжали к дому вместе с Пигаревым, на его машине? Он возле дома не мелькал?

— Нет, — говорю. — Я, конечно, мог и не заметить, но что я не видел его ни тогда, ни в каком другом случае, это точно.

— А вы, подозреваемый, что скажете? — поворачивается майор к Сизову. Подтверждаете вы слова свидетеля?

— Чего мне подтверждать или не подтверждать? — говорит Сизов. — Я ж его не помню, кроме как вчерашнего раза, когда он на меня глазел. Может, видел он меня на рынке, может нет — мне-то откуда знать? А что мы были там в то время и что с Пигаревым препирались — это я вам говорил, тут скрывать нечего.

— Но вы, вроде, говорили, что он должен был вас и около дома Пигарева заметить?

— Я надеялся, — отвечает Сизов, и на меня глазами зыркает.

— И что вы так хотите доказать свою вину в этом преступлении? — разводит руками майор. — Может, чтоб от ответа за преступление покруче укрыться, а?

Да, я-то уже понял, что майор не так прост, и палец ему в рот не клади. До Сизова это только сейчас доходить начинает.

— Я сознался, потому что не хочу, чтобы мне тоже пулю в башку всадили, — отвечает он. — Чего тут непонятного?

— Ладно, — говорит майор, — распишитесь вот здесь и здесь.

Расписались мы с Сизовым, и, пока стояли рядом и расписывались, он мне крохотную бумажку сунуть в руку успел. Майор, как я понял, только сделал вид, будто ничего не заметил, потому что говорит мне:

— Все, вы свободны, можете идти.

Не видит необходимости, то есть, нас с Сизовым наедине оставлять значит, углядел, что сообщение мне уже передано.

— До свидания, — говорю. — Если ещё буду нужен, всегда готов.

И выхожу на улицу.

На улице разворачиваю записку и читаю:

„Шипову. Адвокат Задавако. Побыстрее.“

Убрал я эту записочку поглубже, во внутренний карман пиджака, и на рынок направился.

На рынке жизнь кипит, и возле нашей палатки — палатки от Союза Ветеранов, то есть — в особенности. Все при деле. Я с ними душевно поздоровался и известил, что похороны на послезавтра назначены, так что пусть своих жен на квартиру присылают, все готовить начинать, и на послезавтра выходной в своей палатке объявят.

— Кстати, — спрашиваю, — что вы там мне сказывали насчет Букинского завода, будто там все разворовано?

— А что тут непонятного? — удивляется Палыч. — Разворовано, и все.

— Но ведь продукцию он выдает, и немалую, раз Букин с каждым днем богатеет. Значит, и станки остались, и оборудование. Так? А саму продукцию, я так понимаю, Букин никому воровать не позволит, потому что каждый метр шланга и каждая прокладка в кран-буксу, это ж в его карман доход. А свой карман он беречь должен, это ж живоглот, который на копейку себя обворовать не позволит!

— В том-то и дело, что ему приходится позволять, — говорит Лексеич. Раз людям зарплату не платят, значит, нужно сквозь пальцы смотреть, когда они приворовывают по маленькой и на барахолке торгуют. Иначе совсем от голодухи озвереют. А заодно все получаются круговой порукой повязаны. Вроде, чего ж работникам возмущаться, что директор ворует, раз они сами тянут всю продукцию, которая плохо лежит. А что директор крадет на миллион там, где простой работник — на грош, это, вроде, уже дело десятое.

— И получается, что ему выгодней разрешать приворовывать, чем зарплату платить, — добавляет Палыч. — Все равно людской труд дешевле получается.

— Тут ещё одно есть, — вмешивается в разговор третий их компаньон, которого, если я помню, Захарычем зовут. — Если вдруг ревизия какая нагрянет, или там налоговая инспекция, всегда можно двух-трех мелких воришек наобум схватить и на них все воровство списать — мол, ежедневно таскали по маленькой, вот и натаскали на миллионы, за несколько лет-то. Их посадят, а все остальные чистыми получатся, и директор в том числе. И даже если снимут его с должности, за утрату бдительности — он все равно столько уже наворовал, что ему никакие должности не нужны.

То, что и мне ночью в голову пришло. Теперь подтвердилось, и, вроде, более-менее ясная картина начала у меня складываться. Хотя до полной ясности было ещё далеко. Я уж решил, что надо мне теперь семь раз отмерить, прежде чем отрезать — то бишь, выстрелить. Да и перед полковником я обязательствами связан, поэтому пока он дело не завершит, я ничего предпринимать права не смею. И, к тому же, обещал он мне кое-какие наводочки в нужном направлении подкинуть, если я, как бы это сказать, „хорошо вести себя буду“.

В общем, попрощался я с ними, поскольку народу полно и незачем надолго их отвлекать, и пошел побродить по рынку. Иду, туда посматриваю, сюда. Вижу, палатка с шитьем и вязанием всяким. Я сперва мимо проковылял, и только потом что-то глаз тормознуло, задним числом, так сказать.

Вернулся я на два шага, стал присматриваться. И точно. С того боку, где разные пуговицы выставлены, густо-густо, на большой такой белой картонке по образцу каждого вида прикреплено, а всего их, наверно, сотни две разновидностей, которые в цветную мозаику сливаются, потому как белый цвет только по краям немного между ними проглядывает — так вот, среди образцов этих вижу ту пуговицу, которую полковник в подполе подобрал. Не ту самую, конечно, а её, так сказать сестру-близняшку.

Вот я наклоняюсь к окошечку и говорю.

— Будьте добры, покажите мне вон ту пуговку, которая с серебряно-синим отливом и на ракушку малость похожа.

И достает мне продавщица набор, десять пуговок таких в целлофановом пакетике. Я их рассматриваю внимательно, потом говорю.

— Красивые, — говорю. — Только вот к чему они лучше подходят? Я бы их племяннице в подарок взял, только вот, боюсь, засмеет она меня, старика. Или, скажет, мужские они, или что для какого-то особого наряда, которого у неё нет…

Продавщица улыбается моему невежеству и разъясняет:

— Они могут быть и мужскими, и женскими. Для женщин они годятся и на пальто, а вот мужчинам их лучше ставить на пиджак такого, знаете, несколько легкомысленного покроя. Или на пиджак, сшитый, условно говоря, под капитанский китель, с намеком на галуны и с какой-нибудь вышитой деталью, типа маленького золотого якоря на нагрудном кармане. У женщин, наоборот, они очень подойдут к строгому деловому пиджаку или жакету „мужского“ покроя, потому что выгодно оттенят эту строгость, заодно придав одежде женственное начало. То есть, благодаря им возникнет образ „деловой женщины“, которая при всей деловитости не утеряла способности быть женщиной — то есть, способности быть нежной, чувствовать и любить.

— И откуда вы все это знаете… — покачиваю я головой.

— Приходится осваивать, — говорит продавщица. — Иногда такие вопросы задают, что не ответишь, если до этого не полистаешь модные журналы.

— И много у вас таких пуговиц? — спрашиваю.

— Немного, — отвечает. — Но и берут их не так, чтоб нарасхват, потому что они все-таки дорогие. Однако расходятся понемногу, вот третью партию продаем за полгода.

— И сколько их в каждой партии? — спрашиваю.

— Десять наборов по десять штук. Но можно покупать в любом количестве, хоть одну, хоть шесть, хоть двадцать. У нас иногда докупают по одной, если кто потерял.

— И часто такое случается?

— Не так часто, как нам хотелось бы, — смеется она. — Но бывает. Вот недавно одна женщина две штуки взяла, говорит, муж умудрился так левый рукав зацепить, что обе пуговицы с края рукава отлетели…

— А вообще кто больше берет, мужчины или женщины?

— Женщины, конечно. Ведь даже если для мужчин надо, то все равно шитье — это женское дело.

— Небось, трудно такие пуговицы достать…

— Не знаю, насколько трудно, — отвечает, — а мы их все из одного места получаем. Они, вообще-то, английского производства, вот и берем в Самаре у оптовиков, которые с этой английской фирмой связаны. „Маринер“ фирма называется.

— Английская?

— Да нет, наша.

— Ясненько, — говорю. — А эта женщина, что для мужа пуговицы брала, она, наверно, и пиджак сама ему пошила. Вот бы с ней поговорить, посоветоваться.

— Нет, не сама она шила, — отвечает продавщица. — Она упоминала, что пиджак они в ателье делали на заказ.

— В нашем местном?

— Ну да. У нас тут ателье неплохое, на Слободской, бывшей Куйбышева.

— Это интересно, — замечаю. — Надо бы туда зайти. Может, и племянницу туда направлю.

— Направьте, направьте, — поддакивает продавщица. — Там хорошо делают, и намного дешевле, чем в Самаре.

Поблагодарил я её, и топаю дальше. Вот сколько всего узнал, осталось по полочкам рассортировать. А если сам рассортировать не сумею, то в любом случае, думаю, полковнику подарок хороший. Он-то разберется, что к чему. При таком ворохе данных профессионалы в два счета определят, с какого пиджака была та пуговица оторвана, что в подполе нашлась.

В общем, возвращаюсь я домой, и как раз вовремя. Не успел покушать себе приготовить, звонок в дверь. Поскольку я Максимку жду, я пистолет заранее из мусорного ведра убрал, опять у себя за поясом держу, а патроны по карманам распихал.

— Кто там? — спрашиваю.

— Шипов это.

Я дверь отпираю, впускаю Шипова.

— Что такое? — интересуюсь.

— Нужен ты директору. Просил приехать как можно скорее.

— Извини, прямо сейчас никак не могу. Вот-вот Максимка должен приехать, а у него ключей нет.

— Кто это, Максимка?

— Настасьин сын, — объясняю. — Пасынок Васильича. Из дальней части летит.

— Да мы ненадолго, — говорит Шипов. — В крайнем случае, он пять минут под дверью подождет.

— Ладно, — говорю, — давай сгоняем, раз такая срочность. Только мне бы действительно побыстрее… Да, ведь у меня для тебя послание есть!

— Что за послание?

— Вот, — достаю я бумажку из внутреннего кармана и вручаю ему. Он как прочел, у него глаза на лоб полезли.

— Что там этот кретин думает? — говорит. — С чего вообразил, будто Задавако им заниматься будет?

— Не знаю, с чего, — говорю, — и не знаю, что за задавака такой. А он мне эту бумажку сунуть успел, когда нам очную ставку устраивали, он ли был среди тех, кто в то утро Васильичу угрожал. И избавьте меня, ради Бога, от этой роли посыльного. У меня и в прошлый раз поджилки тряслись, и в этот тоже, что милиция заметит, обыщет и записку отнимет, какими глазами я на них глядеть буду? И не передать послания страшно, потому что… Ну, сам понимаешь, почему.

— Понимаю, — усмехается Шипов. — Ладно, попробую позвонить Задавако. За спрос денег не берут, пошлет так пошлет, а если согласится дело вести значит, очень кто-то благополучием нашего Антона озабочен и сумел ему передать… Кто-то, кто про мое существование не знает, так? — добавляет после паузы. — Выходит, Антон молодец, молчит как рыба об лед… Ладно, поехали, дед. Скорей сгоняешь — скорей развяжешься. И будешь своего Максимку ждать.

Оделся я, спускаюсь по лестницам следом за ним, размышляю о том, какая странность со словами бывает. Вот полковник меня „дедом“ называет, и этот сейчас „дедом“ назвал. Вроде, одно и то же слово, а как по-разному звучит как будто на разных языках говорят эти двое.

Но главное, что меня занимает — с чего я так срочно Букину понадобился?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Андрей и тетя Таня только-только уселись пить чай, когда Андрей вернулся, завершив утренний круг своих хождений и готовясь двигаться дальше, как зазвонил телефон.

— Это тебя, Андрюша, — позвала тетя Таня, взявшая трубку.

— Привет, Андрей! — раздался голос Федора. — Готов двигаться к адвокату?

— Вполне готов. Ты окончательно решил меня сопровождать?

— «Аск!», как говорили когда-то, — рассмеялся Федор. — Не волнуйся, я не в благотворительных целях хочу с тобой прокатиться, у меня имеется свой интерес.

— Тем лучше, — сказал Андрей. — Где мы встретимся?

— Мы заедем за тобой. Через полчаса выходи к автобусной остановке, мы там остановимся, чтобы по дворам не кружить.

— Заметано, — ответил Андрей. — Буду как штык.

… - Дела? — спросила тетя Таня.

— Да, — ответил Андрей. — Никуда не денешься. Но минут пятнадцать имеются, чтобы чай спокойно допить.

Через полчаса он подошел к автобусной остановке, и почти в ту же секунду рядом с ней затормозила служебная «Волга», которую выделили Федору.

— Садись! — сказал Федор, открывая дверцу. — Мы оба точны просто до омерзения.

— Так зачем тебе понадобился Задавако? — спросил Андрей, садясь в машину.

— Всему свое время. Сперва изложи мне вкратце, что ты нарыл на этого адвоката. Чтобы я ориентировался в обстановке.

Андрей с сомнением покосился на затылок шофера.

— Валяй, в двух словах, — успокаивающе кивнул полковник.

— В двух словах выходит так. Этот Задавако отмазывал убийцу моего двоюродного брата, некоего Гузкина. Гузкин должен был получить не менее десяти лет, получил семь, был освобожден через три года, «за хорошее поведение». Не вернулся домой, а прямо из лагерей уехал в Молдавию. Давление шло на суд и на свидетелей, прокуратуру не трогали. Гузкина отмазывали по двум причинам. Во-первых, имела место странная история с двумя несовершеннолетними мамашами, рожавшими в одно и то же время. Но если одна была пэтэушницей, то другая происходила из очень мощной семьи. При этом официально в роддоме находилась не она, а её одноклассница. Один ребенок родился мертвым, другой выжил.

— Выжил тот, которого родила пэтэушница? — уточнил полковник.

— По документам, да, — сухо кивнул Андрей.

— Понятно… — полковник задумался. — Интересное получается кино. Ты уверен, что оба ребенка — от твоего двоюродного брата?

— Все указывает на это, — вздохнул Андрей.

— Гм… То есть, ты хочешь сказать, имеется семья советского «номенклатурщика», которой ни в коем случае нельзя опозориться, чтобы из заоблачных высот её не выкинули в мир простых смертных, и вот они прячут свою доченьку, отправляют её под другим именем в тот же роддом, где рожает другая пассия твоего любвеобильного братца, подменяют ребенка — зная, что ребенка пэтэушницы заберут твои родные, и в детский дом он не попадет, так? — а на самом деле ребенок пэтэушницы либо родился мертвым, либо ему помогли умереть… И твой племянник — действительно твой племянник, но от другой матери. Не от той женщины, которую ты всю жизнь воображал его матерью. Такой расклад тебе рисуется?

— В целом, да, — кивнул Андрей. — Есть свои нюансы, но…

— Но в целом картина вот такая, очень неприглядная. Насколько ты уверен в своих выводах?

— Настолько, что хотел бы быть уверенным в них намного меньше. И надеюсь услышать от адвоката нечто, доказывающее, что я не прав, и разрушающее всю мою конструкцию. Хотя надежда, признаюсь, мала.

— Ясно… А что «во-вторых»?

— Какая-то магнитофонная запись. Судя по всему, основной сыр-бор разгорелся из-за нее. Мне трудно точно сказать, что именно записал мой двоюродный брат, но, насколько понимаю, нечто вроде собственного признания этой девочки знатных родителей, что она беременна. Саму пленку им удалось отобрать у Леньки, но боялись, что Ленька успел сделать копию, которую спрятал в надежном месте, известном ему одному. Гузкина наняли, чтобы он убил Леньку, и Ленька никогда и никому не смог предъявить эту копию. Поэтому Гузкина и вытаскивали за уши… И ещё одно. Один из громил, брошенных на поиски записи, обмолвился свидетельнице, что эта запись будет опасна и двадцать лет спустя. Не знаю, что он имел в виду. Может, преувеличивал.

— Может быть… — полковник задумался. — А свидетельница — это та женщина, которая всю жизнь считалась настоящей матерью твоего племянника?

— Да.

— Ей тоже кое-что перепало?

— Да. Трехкомнатная квартира, не считая прочих благ.

— При условии, что она откажется от ребенка и никогда не попытается его увидеть?

— Да.

— Что ж, все сходится… — Федор снова взял паузу, обдумывая услышанное. — Адвокату поручили вытащить Гузкина, чтобы этот Гузкин не разболтался. Да, есть, чем прижать…

— И направить адвоката к Сизову?

— Вот именно.

— А какие вообще успехи? — полюбопытствовал Андрей.

— Так на сяк. Второй Сизов — тот, что подался в бега — тоже, как выяснилось, мертв. Оставшиеся на свободе члены банды успели куда-то перевезти заложников. А захороненные трупы мы нашли. При этом лишний труп возник. С ним сейчас и разбираемся.

— Лишний? — недоуменно переспросил Андрей.

— Ну да, — Федор мрачно кивнул. — Шесть заложников и Сергей Сизов, всего семь. И Антон Сизов показал, что должно быть семь, ни больше ни меньше. А нашли мы восемь. И кто этот восьмой, за что его и когда, наш сиделец ничего не знает и не ведает.

— Но какие-то догадки у вас есть?

— Какие-то есть. Но пока рано говорить определенно. А вот мы и приехали…

Они поднялись на третий этаж большого официального здания, занятого различными конторами. Офис Задавако состоял из трех помещений: приемной с секретаршей, типа холла, кабинета адвоката и, в другую сторону от холла, комнатки, где хранился архив. Судя по тому, что под архив было отведено отдельное пространство, практика адвоката была очень давней и богатой.

— Простите, вам назначено? — осведомилась секретарша.

— Я созванивался с Германом Феоктистовичем, — сказал Федор. — Будьте добры, известите его, что мы пришли.

— У него сейчас клиент, — ответила секретарша. — Извините, но вам придется подождать. Вы понимаете, случаются такие накладки. У человека сложное дело, и разговор с ним занимает больше времени, чем планировалось сначала.

— Вполне понимаю, — кивнул Федор. — Мы подождем.

Они устроились в мягких удобных креслах. Федор положил руки на подлокотники, расслабился, и, как показалось Андрею, задремал. Но, едва из кабинета адвоката вышел задержавшийся сверх положенного клиент, он тут же открыл глаза и оказался на ногах.

— Как вас представить? — спросила секретарша.

— Мы сами представимся, — сказал Федор, отворяя дверь кабинета. Здравствуйте, Герман Феоктистович.

Герман Феоктистович, невысокого роста, с вечной улыбкой на лице и уравновешенными манерами, поднялся им навстречу.

— Простите… Вы — тот полковник, который мне звонил, так?

— Именно так, — ответил Федор, пропуская в кабинет Андрея и плотно закрывая дверь.

— Я вас слушаю, — адвокат опустился в свое вращающееся кресло и жестом предложил двум своим посетителям сесть напротив.

— Дельце у меня лично совсем небольшое, — сказал Федор. — Нам нужно пристроить адвоката к подозреваемому. Некий Сизов, пока что находится в городке Имжи — слышали про такой? — сдался в милицию, взяв на себя преступление, которого не совершал, а вот что было на самом деле — и в чем он не сознается — так это то, что он был участником банды, похищавшей людей с целью выкупа… и убивавшей заложников, когда выкуп им уплатят.

— Отморозки, — коротко сказал адвокат. — Я с такими не связываюсь.

— Я все-таки надеюсь, что свяжетесь, — сказал Федор. — Ему нужен адвокат, через которого он мог бы поддерживать связь с подельщиками, оставшимися на воле. Проблема в том, что когда двух его братьев, также являвшихся участниками банды, застрелили, а сам он поспешил спрятаться от убийц за стенами камеры, оставшиеся на свободе бандиты перевели заложников, которых держат сейчас, в другое место. Сизов не знает, куда.

— И вы надеетесь, что я смогу это выяснить, будучи связным между арестованным и теми, кто до сих пор на свободе?

— Да, — кивнул Федор. — Жизни людей для нас дороже всего.

— Думаю, вы обратились не по адресу, — медленно проговорил Задавако.

— Нам отступать некуда, — вздохнул Федор — вздохнул так, как вздыхает человек, готовый смириться с поражением, и хорошо знающие полковника сразу бы сказали, что сейчас он нанесет сокрушающий удар, от которого не поздоровится. — Мы уже обещали Сизову, что работать с ним будете именно вы.

— Обещали? — насмешливо хмыкнул адвокат. — Меня не спросясь? И почему именно я?

— Благодаря вашей репутации, — очень спокойно объяснил Федор. Бандиты доверяют вам больше, чем любому другому адвокату. Нет, они вам не скажут, конечно, где они спрятали заложников. Но при вас они будут чувствовать себя достаточно спокойно и расслаблено, чтобы проговориться о чем-то в беседах между собой, обронить кусочки информации, вполне достаточной для нас… Ну, мы вам разъясним подробней, что именно вам надо выведывать.

— Объясните, вот как? — брови адвоката поползли вверх. — Чтобы, поработав на вас, я навеки загубил ту репутацию, из-за которой вы ко мне обратились? Ведь достаточно малейшему слуху пойти, что я заложил клиента и со мной все кончено! И потом, какая-то мелкая банда разнузданных убийц…

— Не такая уж и мелкая, — возразил Федор. — Общим счетом они получили со своих жертв более четырехсот тысяч долларов.

— И все равно — нет, нет и нет! — твердо заявил адвокат.

— Что ж… — Федор опять вздохнул. — Тогда нам придется немножко поворошить прошлое. Вам ведь не впервой будет защищать бандита меньшего ранга, чем тот, в котором должны быть ваши подопечные. Дело Гузкина, не помните?

Адвокат вдруг побледнел — так сильно, что приятели (наверно, Андрея и Федора уже можно было так называть) поняли: они попали в самую точку.

— Что вам известно? — проговорил Задавако после долгой паузы.

— Практически все, кроме одной детали, — ответил Федор. — И о том, кто вам поручил — или, лучше сказать, велел — взять на себя защиту Гузкина, и о суете вокруг всех этих младенцев от несовершеннолетних мамаш, и о, так сказать «магнитофонной суете»… Кстати, сколько вам заплатили тогда за ваши труды?

— Раз вы располагаете такими сведениями, — сказал адвокат чуть севшим голосом, с трудом заставляя работать голосовые связки, чтобы не перейти на шепот, — то вам должно быть известно, что я ничего не получил! Это была одна из тех просьб, которые выполняешь без всякого гонорара — слава Богу, такие просьбы в моей практике встречались очень редко! Вам могли бы сказать, что мне дали определенные гарантии, и просто бесчестно шантажировать меня теперь, после таких гарантий…

— Может, и бесчестно, — охотно согласился Федор. — Зато эффективно.

— Какую деталь вы хотели бы узнать? — спросил адвокат после продолжительного молчания.

— Я ж сказал, всего одну, — ответил Федор. — Этот ребенок… Женщина, которая считается его матерью, действительно его мать, или ребенка подменили?

— С чего его было подменять? — изумился адвокат. — Ведь дело было вовсе не в ребенке! Если б не этот прокол с магнитофонной записью, то вообще бы ничего не было! Неужели вы поняли ваших друзей так, что там ещё и подмена ребенка имела место?

— Да, именно так их и можно было понять, — кивнул Федор. — И у нас возникло чисто житейское любопытство, потому что такая подмена указывала бы… да, где искать до сих пор не уничтоженные следы. То есть, вам ничего не известно о подобном факте?

— Ничего не известно, — подтвердил адвокат.

— Как вы думаете, могли от вас это скрыть, или это было из тех обстоятельств дела, которые вам как адвокату необходимо было знать, чтобы суметь правильно отреагировать на любые неожиданности? — спросил Федор.

— Это было из тех обстоятельств дела, которые мне как адвокату необходимо было бы знать, — уверенно ответил Задавако. — Поэтому я могу определенно утверждать, что никакой подмены не совершалось, и что ребенок был, так сказать, в единственном экземпляре. Я повторяю вам, ребенок был никому не интересен. Интерес представлял лишь его отец — и вне зависимости от того, что он был его отцом, этот парень, сунувший нос не в свои дела и погибший.

— Вот и хорошо, — сказал Федор. — Вы удовлетворили наш интерес, и можно, наверно, забыть об этой давней истории. Теперь слушайте внимательно. Вам позвонит некто Шипов. Тоже член банды, которого мы пока не арестовываем и делаем вид, будто ничего о нем не знаем… Мы по рукам связаны, пока не будем точно знать, где находятся заложники. Этот Шипов попросит вас взять на себя защиту Сизова. Вы согласитесь. Если Шипов начнет допытываться, откуда вы знаете про Сизова и почему вы согласны его защищать, вы можете туманно намекнуть, что действуете в интересах людей, которые в контрах с группировкой, открывшей охоту на Сизовых и убившей двух из трех братьев…

— Это я и сам соображаю, — проворчал адвокат. Он понемногу приходил в себя. — Как по-вашему, защита этого Сизова совсем безнадежное дело или не очень?

— Кое-что можно выжать, — сказал Федор. — Если стоять на том, что именно на этом Сизове крови нет. Что все зверства творили его братья, а он лишь присутствовал и боялся пикнуть, потому что остановить их он не мог и выдать тоже. Ну, а дальше… Напрягайтесь в зависимости от того, как они будут вам платить. Деньги у них есть, я вам уже сказал, так что если они вздумают с вами жмотничать, вы вполне можете заниматься этим делом спустя рукава. Для нас главное — то доверие, которым вы у них будете пользоваться.

— Да… — медленно кивнул Задавако. — Да… Я приблизительно так и начал представлять очертания дела…

— Тогда огромное вам спасибо! — Федор встал, и Андрей вслед за ним.

На площадке между пролетами лестницы Федор остановился, вытер пот со лба и вытащил сигареты.

— Уфф!.. Теперь соображай: что за дело, в которое мы вляпались. Такое было ощущение, что мы на мину наступили, и сейчас взорвемся!

— Ничего не понимаю… — сказал Андрей. — Адвокат явно намекал, что действовал по поручению КГБ. Но ведь такого просто не может быть!

— Почему не может? — спросил Федор. — Очень даже может.

— Почему тогда не было давления на прокуратуру?

— Может, и было, но такое хитрое, что со стороны этого не было заметно.

— Почему столько возились с Гузкиным, вместо того, чтобы его убрать?

— Откуда ты знаешь, что его не убрали через три года, едва он вышел за лагерные ворота? Убивать его сразу резона не было, слишком много пыли. Вот и заткнули ему пасть на время обещанием короткого срока, а когда он отбыл этот срок… Жаль, Молдавия сейчас — независимое, мать её, государство, и трудненько будет установить, доехал он туда в свое время или нет.

— Зачем вообще нужен был Гузкин, ведь у КГБ было полно отличных исполнителей, которые могли прибрать человека так, что никаких следов не осталось бы? — упорствовал Андрей.

— Гузкин был нужен для того, чтобы придать всему делу вид бытовухи. Чтобы никто не вздумал искать другие причины убийства и связывать его с какой-то магнитофонной записью. Надо было оборвать все ниточки, даже самые тонкие. И ведь сработало, разве не так? Сколько лет прошло? Больше десяти? И если б ты не вздумал копать, поднаторев в детективном деле, все бы так и осталось похороненным.

— Зачем было запугивать беременную девку и выдвигать ей условием, что она должна будет отказаться от сына и никогда его не видеть?

— Чтобы она не могла рассказать родственникам отца её ребенка о магнитофонной записи!

Да, правда, подумал Андрей, мне ведь это тоже приходило в голову. Если бы Федор знал о Богомоле — он бы понял Андрея с полуслова, но рассказывать полковнику о том, как легендарная Богомол связана со всей этой историей, было, естественно, нельзя.

— У тебя есть какой-то главный повод для сомнений, — сказал наблюдательный полковник. — И ты его почему-то утаиваешь. Ну? В чем дело?

Андрей пожал плечами.

— Это сложно объяснить…

— А ты попробуй! — усмехнулся полковник. — Дело того стоит! Видел, как побледнел Задавако при одном упоминании о магнитофонных записях? Значит, они и впрямь опасны до сих пор — смертельно опасны, соображаешь? Если адвокат вздумает стукнуть на нас, и на нас откроется охота — я хотел бы, по крайней мере, знать, из-за чего!

— Я сам понятия не имею, — слабым голосом проговорил Андрей. — И, потом, ты сказал не «магнитофонные записи», а «магнитофонная суета»…

— Ну да. Выразился пообтекаемей. В таких разговорах чем больше туману напустишь, тем лучше — все приходят к выводу, будто тебе известно больше, чем на самом деле.

Иногда бывает лучше, подумал Андрей, чтобы люди думали, будто тебе известно меньше, чем на самом деле… Но тут этот принцип не сработал бы если бы на Задавако не обрушились всей мощью, он бы отказался сотрудничать.

Федор хлопнул Андрея по плечу.

— Поехали, отвезу тебя домой. Я вижу, ты малость не в своей тарелке. После всех потрясений. А в своей теории двух младенцев ты где-то допустил прокол, факт.

— Но где?.. — пробормотал Андрей. — Такого просто не может быть!

Федор мягко, но решительно взял его под локоть и повел к машине.

— Думай! — повторил он. — Я вижу тебя смущает что-то, о чем ты не хочешь рассказывать… Что-то, кажущееся тебе самым убедительным доводом. Ищи в нем слабину, она есть! Пойми, шутки кончились. Такого человека, как Задавако, трудно напугать до смерти упоминанием о какой-то давней истории. Если он перетрусит до того, что вздумает нас заложить — мол, были у меня двое, правда ли, что все узнали от вас? — то нам, по крайней мере, надо представлять, с какой стороны на нас наедут.

И полковник вдруг расхохотался.

— Что с тобой? — спросил изумленный Андрей.

— Да подумалось, что мы с тобой действуем в точности наоборот благой мудрости «не буди лиха пока спит тихо»! А? Но мне это даже нравится!..

«Какая слабина может быть в моей конструкции? — думал Андрей. — Ленька похож на Богомола — на Люду Венгерову — так, что это не может быть случайностью! То, что девчонки были от моего двоюродного брата без ума, тут не поспоришь. В отца пошел… Ведь не раз говорили, что дядя Сема умел нравиться женщинам…»

Они уже сели в машину и отъехали, когда Андрей додумывал эти мысли. «Умел нравиться женщинам…» — эхом отозвались последние слова. Сразу же всплыл в памяти сон — дядя Сема, живой, хохочущий, рассказывающий анекдот хохочущий так, как хохочет мужик, знающий, как его обаяние действует на женщин и подсознательно чуть кокетничающий этим — кокетство, не ущемляющее мужественности…

Андрей выпрямился, будто пружиной подкинутый, и настала очередь полковника встревожено спросить:

— Что с тобой?

— Ты знаешь… — Андрей говорил, задыхаясь, у него горло перехватило. — Я нашел… Слабину… Кажется, все очень просто, и никаких двух младенцев… Каким же я был идиотом… Но тогда я вообще ничего не понимаю!

— Поделись, чего ты не понимаешь?

— Не понимаю, что… Нет, надо ещё раз проверить! Мы можем получить срочную справку в центральном городском архиве ЗАГС?

— Дуй в архив ЗАГС, — сразу велел полковник шоферу. — Кажется, дело серьезное.

— Это в пяти минутах, — ответил шофер. — Только развернуться в другую сторону — и вся недолга.

Что он и сделал.

Андрей прикрыл глаза. Все спуталось в голове, картины и образы вспыхивали и проносились хаотично, в беспорядке, тесня и давя друг друга будто звери, лавиной убегающие от лесного пожара.

Звяканье чайника и чашек на пленке — и при этом не слышно, как открывают окно, которое просто должно было быть закрыто… Переходник для записи с телевизора, которым Ленька почему-то не воспользовался… Коробка с деталями… Ги Берджес, спасенный от шпаны благодаря изобретению дяди Семы… Все становится в один ряд… Смех дяди Семы… Мальчишеские голоса… Ведь Андрей все эти дни только и делал, что проходил в подъезд и из подъезда мимо футбольно-хоккейной коробки… Но сейчас зима, все покрыто снегом, все сливается в единый белый фон — вот он и не обращал внимания, даже не задумывался… Возможно, в теплое время года он сообразил бы сразу же… И все равно — он просто обязан был сообразить, когда услышал пленку… Не «магнитофонная запись», а «магнитофонная суета»… Федор сам не знал, насколько был прав… А Андрей просто обязан был это разглядеть… Куда делась его наблюдательность? Ведь он подмечал вещи и посложнее…

— Этого просто не может быть… — пробормотал он. — Но, если это так, то мы влипли хуже некуда… И это я, сам, собственными руками, привел, приволок нас поближе к черепу с гробовой змеей… Ты будешь иметь полное право оторвать мне голову, потому что…

— Головы рвать повременим, — пробасил Федор. — По крайней мере, пока не расскажешь толком, что за гробовую змею ты углядел… Заинтриговал ты меня — хуже некуда.

Андрей только помотал головой, закусив губу и едва не застонав от отчаяния.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Ну? — требовательно вопросил полковник. — Что ты притих? Поделись, что ты тут увидел такого особенного, чего мне не видно?

Удостоверение Федора в пять минут открыло перед ними все двери в архиве ЗАГС, и теперь Андрей Хованцев созерцал старую копию свидетельства о рождении.

«Венгерова Людмила Семеновна.

Мать: Венгерова Анна Михайловна.

Отец: Жилин Семен Леонидович.»

«Я ведь отлично знал!.. — думал Андрей. — Она мне говорила, что у неё изменена фамилия, а имя и отчество она оставила себе настоящие!.. Могла и врать, конечно — но нет, не врала, как видишь. Но я бы никак не связал её имя и отчество с дядей Семой. Сколько на свете Семеновичей и Семеновн начиная с Владимира Семеновича Высоцкого, а? И в другом она мне врала — она не была влюблена в Леньку… То есть, не была влюблена по-женски… Она обожала его, смотрела на него с придыханием, потому что знала, что он — её брат по отцу. То, чего Ленька не знал и никогда не узнал… Мы с Ленькой-старшим вышли в двух сестер, нашим мам, Веру и Татьяну, а Леньке-младшем и Людмиле выскочило сходство по другой линии — с дядей Семой. Шутки наследственности. Я должен был увидеть, что у них обоих такая же обаятельная улыбка, как у него… И, наверно, он был золотистым блондином, пока не поседел…»

Мысли путались и сталкивались друг с другом…

Андрей поднял провел пальцем по строке, где был указан отец ребенка.

— Вот… Это мой дядя, отец моего погибшего двоюродного брата и дед моего племянника… Эта девушка… Меня смутило семейное сходство, а она не мать Леньки… Она — его тетя, родная тетя… Не было никаких двух младенцев, и не было несовершеннолетней дочери номенклатурных родителей, которую надо уберечь от скандала, во имя карьеры… Не мой брат был «ходоком», а мой дядя, помилуй, Господи, его душу…

«И Богомол не убивала свою мать», — мог бы добавить он.

Федор покачал головой.

— Согласен, трудно было предвидеть… Но неужели в вашей семье никогда не было слухов, насмешливых намеков вскользь в разговорах между твоими родителями…

— Никогда, — ответил Андрей. — Дядя Сема тщательно сохранил свою тайну. Обрати внимание, его дочь на несколько лет моложе моего брата. То есть, дядя Сема давно был женат на тете Тане, когда… Мать этой Людмилы упоминала тренеру по теннису, что они жили совсем хорошо, пока был жив отец девочки… Хорошая жизнь, оплата занятий теннисом — вот что меня смутило… Я так понимаю, дядя Сема заключил соглашение с этой Венгеровой: он признает свою дочь и всячески им помогает, а она никогда не подает официально на алименты и не предпринимает никаких шагов, в результате которых его жена может узнать… Тетя Таня так ничего и не знает…

— А ты встретился с этой Людмилой, и тебя смутило её потрясающее сходство с твоим племянником.

— Да, и в итоге я нагромоздил невесть чего. А оказывается, надо было только прогуляться в архив ЗАГС.

— Лучше поздно, чем никогда, — философски заметил полковник. Он не в первый раз прибегал к этой поговорке — видно, она была одной из его излюбленных. — Выходит, всякие младенцы к смерти твоего брата не имеют никакого отношения. Он погиб только из-за магнитофонной записи.

— Он погиб из-за того, как именно была сделана эта запись, — сказал Андрей. — Вот что самое плохое. Для нас, я имею в виду.

— Объяснись.

— Чуть попозже, — сказал Андрей. — Не хочу опять попасть пальцем в небо. И так первое попадание может стоить нам слишком дорого.

— Когда попозже?

— Нам нужен специалист по электронике. Сейчас мы поедем к тете Тане, возьмем оставшуюся от моего брата коробку с разными причиндалами для магнитофона — переходные шнуры, детальки всякие — и поедем к такому специалисту. Если все подтвердится, то нам предстоит нанести ещё один визит…

— Поехали, не теряя времени, — сказал полковник.

В коридоре он положил руку Андрею на плечо и остановил его.

— Хотя бы намекни, в чем дело, пока мы одни.

— Ты когда-нибудь слышал о Ги Берджесе?

— Кто ж о нем не знает! На всяких специальных курсах его до сих пор изучают как один из самых удачных примеров работы советской разведки.

— Ты знаешь, что первое время после побега из Англии он жил в Самаре тогда Куйбышеве?

— Возможно, и слышал, не помню… Твой дядя был с ним связан?

— Мой дядя создал миниатюрное устройство слежения, которое позволяло охране постоянно находиться совсем рядом с Ги Берджесом, при этом не мозоля ему глаза. Однажды это устройство спасло ему жизнь — когда на него напала крутая шпана, соблазнившись его золотыми часами…

Федор присвистнул.

— Картинка выплывает из тумана… Поехали скорее!

Тетя Таня изумилась, когда Андрей вихрем ворвался в квартиру.

— Тетя Таня, я бегу, машина ждет! Я только хотел взять эту коробку с запчастями — забыл захватить, когда уходил, а уже со специалистом договорился, что он мне их проверит и заменит кой-какие соединительные шнуры.

— Хочешь Леньке сюрприз устроить? — спросила тетя Таня.

— Вот именно!

И Андрей умчался прочь, схватив коробку и «испорченную» пленку с записью концерта Пугачевой.

Полковник тем временем созвонился со специалистом из управления, к которому они и направились.

— Едем и везем в обувной коробке штуку, которая, возможно, хуже атомной войны? — хмыкнул он, глядя на Андрея, который сидел закоченев и действительно держал коробку «как бомбу, как ежа, как бритву обоюдоострую».

Андрей только головой покачал. Он думал о том, как же он лопухнулся и насколько серьезно они подставились, в результате его промашки.

Но кто мог предвидеть такое?

Мог он догадаться! — пришла Андрею в голову очередная запоздалая мысль. Ведь Столпникова сказала ему, что вела Леньку до самой выписки Некрасовой из роддома. Это для несведующего человека все младенцы на один покрой, а опытный акушер сразу отличает одного от другого! Тем более, такой врач, как Столпникова, которая по одному прикосновению кончиками пальцев способна любого младенца узнать! За счет… да, за счет того, что одни назовут великим талантом, а другие — любовью. Если бы младенцев подменили она бы в одну секунду раскусила обман. И шум подняла бы ещё тот!

В управлении они быстрым шагом прошли в одну из лабораторий.

— Яков Ильич? — заглянув в лабораторию, спросил Федор у пожилого человека небольшого росточка, казавшегося ещё меньше по сравнению с огромным столом, за которым этот человек сидел.

— Он самый. А вы — московский полковник?

— Верно.

— Что ж, давайте посмотрим, в чем ваша проблема.

Федор вопрошающе взглянул на Андрея.

— Вот наша проблема, — сказал Андрей, ставя на стол коробку. Проглядите, пожалуйста, все, что в ней есть, и скажите, все ли предметы… ну, являются обычными запасными деталями или переходниками к магнитофону.

— Давайте посмотрим, — охотно откликнулся Яков Ильич.

Он вывернул содержимое коробки на стол и начал перебирать детальку за деталькой и переходник за переходником. Прошла минута, две… Яков Ильич присвистнул и повернулся к посетителям.

— Подождите в коридоре. Мне надо кое-что проверить. Не бойтесь, никаких секретов. Просто мне сложней работается, когда над душой стоят.

— Уже не стоим, — ответил Федор, выходя из лаборатории и кивком зовя Андрея с собой.

Ждать им пришлось минут пятнадцать. За это время Федор успел высмолить две сигареты подряд. Он стоял у окна, дымил, барабанил пальцами по подоконнику и, казалось, полностью сосредоточен на созерцании пейзажа за окном. Андрей заставил себя сесть на один из стульев, рядком стоявших у стены — если бы он не сел, нога на ногу, руки на коленях, пальцы рук сцеплены между собой, то не удержался бы от того, чтобы начать расхаживать по коридору туда и сюда, словно дурной маятник. А в этом учреждении лишняя суета не приветствовалась.

Наконец, дверь лаборатории открылась. Яков Ильич вышел и поманил друзей.

— Пошли со мной.

Федор сунулся было в лабораторию, но Яков Ильич его остановил.

— Нет, не сюда. Мы идем к генералу.

— Настолько серьезно? — спросил полковник.

— Да. Я обязан был немедленно доложить. Он нас ждет.

Они поднялись на два этажа вверх, и встретивший их офицер в штатском сопроводил их в генеральский кабинет.

— Вот, — Яков Ильич положил перед генералом малюсенькую фиговинку, похожую на батарейку от часов.

— Та-ак… — процедил генерал, разглядывая батарейку. — Ты уверен?

— Абсолютно. Я проверил на нескольких приборах.

— Ну, твою квалификацию мы знаем… — генерал повернулся к Андрею и Федору. — Ну, орлы, откуда это у вас? Да вы садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

— Это было у моих родственников — вдовы и внука Семена Леонидовича Жилина, — ответил Андрей.

Генерал и Яков Ильич обменялись понимающими взглядами.

— Разрешите их просветить, товарищ генерал? — спросил Яков Ильич.

— Просвещай, что с ними делать.

— Так вот, — Яков Ильич заговорил медленно и внятно, стараясь донести каждое слово. — Эта штучка является великолепным подслушивающим устройством. Ее основное достоинство — она способна самонастраиваться, «маскируясь», так сказать, под общий электромагнитный фон определенного места, в котором она установлена, поэтому её безумно трудно обнаружить. Это — самое грубое и приблизительное объяснение, но смысл такой. То есть, мы имеем дело с практически идеальным «жучком»-«невидимкой», который и сейчас во многом опережает наше время. А если учесть, что Семен Леонидович умер, если не ошибаюсь, в восемьдесят первом году, то есть, работал над этим устройством почти двадцать лет назад, не владея всеми колоссальными техническими достижениями, которыми отметился конец нашего века… То мы вполне можем назвать вашего родственника гением. Он и прежде проявлял незаурядный талант, но это… Все знали, что в момент смерти он трудился над созданием «жучков-невидимок», но, поскольку никаких обнадеживающих результатов после него не осталось, все решили, что он потерпел неудачу. Это никого не удивило — большинство специалистов были убеждены, что он взялся за невозможное. Однако, наше ведомство поддерживало и финансировало его исследования, потому что в случае успеха все затраты окупились бы… стократно, тысячекратно, как угодно! И сейчас я увидел, что он нашел абсолютно новый принцип, неожиданный ход, связав… Впрочем, технические подробности вам, наверно, не интересны. Суть в том, что подобное устройство было создано, а мы ничего об этом не знали.

— Я думаю, вам не надо объяснять, что владеющий этим устройством получает колоссальную власть над другими людьми, — добавил генерал. — То, что все эти годы этот «жучок» существовал, а мы ничего не ведали — это ЧП крупнейшего масштаба. Теперь расскажите, как вы догадались, что в коробке может быть что-то подобное.

Андрей рассказал, как он решил ещё раз вникнуть в обстоятельства смерти своего двоюродного брата, сколько сил было брошено на смягчение наказания для убийцы, как Лиана Некрасова упомянула о какой-то магнитофонной записи, из-за которой, по её подозрениям, Леньку и могли убить, как он стал прослушивать «испорченную» запись Пугачевой… В своем рассказе он тщательно избегал всего, что было связано с Богомолом и с темой «двойных младенцев».

— Я обратил внимание на несколько странностей, связанных с этой записью. Ну, например, почему Ленька не использовал переходный шнур для записи с телевизора? Этот шнур у него был, я проверил. Еще кое-что… Но главное — и на это я, к сожалению, обратил внимание только сейчас — на пленке не только слышны шумы, присущие кухне. Кроме того, там слышно, как орут мальчишки, гоняющие футбол. Окна кухни выходят на двор с футбольной «коробкой». А окна комнаты, где стоит телевизор — в другую сторону, на улицу. Поэтому крики с футбольной площадки не были бы в ней слышны даже в том случае, если бы окно было открыто. На пленке — шум машин слышен лишь изредка. Так бывает, когда люди возвращаются на машинах с работы и ставят их во дворе. Я приблизительно представлял, чем занимался дядя Сема. Он как-то рассказывал, что в свое время создал миниатюрное устройство, которое «вело» Ги Берджеса, и что это устройство намного опередило свое время…

— Да, оно потом использовалось и в других случаях, — кивнул генерал. И что, по твоему представлению, произошло?

— Ленька включил запись концерта Аллы Пугачевой, а на кухне осталась коробка с запчастями. Ленька любил ремонтировать что-нибудь, сидя на кухне. Я не знаю, как произошел контакт с подслушивающим устройством, автоматически оно включилось или нет — думаю, сработало что-то, заложенное в программу работы «жучка» дядей Семой, но тут я пас, пусть специалисты разбираются — но на пленку пошла двойная запись, с телевизора и из кухни. Прослушав пленку, мой брат понял, что произошло нечто очень странное. Возможно, он даже догадался, что именно. Ведь насчет техники он был очень головаст.

— А дальше?

Андрей печально вздохнул.

— А дальше, боюсь, начинается история черного предательства. Ленька обращается к старому другу и коллеге отца за советом и помощью — и в скором времени после этого погибает.

— Как фамилия этого друга? — спросил генерал.

— Потавлев или Поташев, свидетельница точно не помнила. Могу позвонить тете Тане, она наверняка знает.

— Звони, — сказал генерал.

— Не надо звонить, — вмешался Яков Ильич. — Это Бурашин Василий Петрович, больше некому. После смерти Жилина принял его лабораторию и пытался завершить его разработки, а потом доложил, что ничего не получилось, что перед смертью Жилин зашел в тупик. Наши люди подтвердили эти сведения. Кстати, — добавил Яков Ильич, — Бурашин одним из первых в нашем городе ушел в частный бизнес, сперва стал генеральным менеджером какой-то фирмы, торговавшей пейджерами и сотовыми телефонами, потом ещё в какие-то предприятия влез. Сейчас, говорят, очень богат.

Генерал снял трубку одного из телефонных аппаратов, стоявших у него на столе.

— Голубчик, — сказал он. — Как можно быстрей подними мне, кто в свое время курировал Бурашина Василия Петровича, специалиста по средствам электронной связи. И самого Бурашина срочно взять под наблюдение. Не трогать, но глаз с него не спускать… — он положил трубку и хмыкнул. Дела!.. Как ты думаешь, — спросил он у Андрея, — почему не изъяли эти устройства, которые ты нашел? Ведь проще простого было забраться в квартиру под видом грабителей…

— По тому, что я знаю, — осторожно проговорил Андрей, — можно предложить два объяснения. Либо Ленька заверил Бурашина, что это устройство — единственное, и больше у него дома таких нет, либо признался, что нашел два или три опытных образца, сделанных его отцом — но что оставшиеся образцы он спрятал не в квартире. Зарыл, мол, в земле, запаковав в водонепроницаемый пакет, в ему одном известном месте. Или что-то такое… Ленька был парень очень сообразительный. И, думаю, что-то в реакции Бурашина его насторожило, поэтому он предпочел соврать. В итоге, Леньку решено было прибрать, поскольку он слишком много знал. Но его убийцы пришли к выводу, что искать оставшиеся образцы бессмысленно. Не вычислишь, где он их спрятал. А если на них наткнется кто-нибудь посторонний, то все равно не сообразит, что это такое — примет за севшие батарейки от часов да и выкинет в мусор. Приблизительно так…

— Да, наверно, — кивнул генерал.

Один из телефонов на его столе затрезвонил. Генерал снял трубку.

— Слушаю!.. Так… Так… поговорить с ними надо, а потом разберемся. Разумеется, информацию в Москву — и немедленно!

Положив трубку, он поглядел на присутствующих, нахмурившись ещё больше.

— Два офицера, Фролов и Зубов, в свое время курировавшие участок работы Жилина и Бурашина, уволились из органов несколько лет назад. Зубов сейчас подвизается главой охранной службы одного «нового русского», а Фролов перебрался в Москву. По имеющимся сведениям, он достаточно тесно контачит кое с кем из той частной лавочки, вокруг которой сейчас бушует скандал насчет подозрений в прослушивании президента и его семьи… Может, эти сведения не стоило сообщать даже вам, но вы славно потрудились, и заслуживаете того, чтобы знать. И, кроме того, должны представлять себе масштаб того, с чем соприкоснулись. «Жучки» Жилина работают — причем не на нас. Не удивительно, что за них так дрались, так старались прибрать к рукам…

— И не удивительно, что этот Задавако так перетрусил! — буркнул Федор. — Он-то, кроме всего прочего, был уверен, что офицеры с красными книжечками действуют не сами по себе, а исполняя поручение свыше.

— Да, Задавако… — пробормотал генерал. — Пусть живет спокойно, ведь теперь он будет ручным…

Адвокат его сейчас не очень интересовал.

— Надо прикинуть, где вы могли наследить, — сказал генерал после паузы. — Чтобы предотвратить удар, который вам могут нанести. И где они могут начать рубить хвосты. Сами понимаете, если они умудрились столько лет сохранять в тайне эти подслушивающие устройства, которые им даже перед нами дают определенное преимущество, то они будут драться зубами и когтями, чтобы и дальше сохранить эту тайну. Или чтобы, по крайней мере, мы от корешков не добрались до вершков. Во все тяжкие могут пойти…

— Я думаю, адвокат будет молчать и не кинется им звонить, проверять, действительно ли мы столько знаем от них, а не из других источников, сказал Федор.

— Разумеется, не кинется, если ему жизнь дорога. Ведь его первым подчистят, — кивнул генерал.

Федор вдруг выпрямился.

— На пуговице не было отпечатков пальцев! — сказал он. — А ведь вырвана с мясом была, якобы в борьбе…

Генерал вряд ли был в курсе, что за пуговица — но и не стал этого выяснять. Основное он понял.

— Где сейчас эта пуговица? — спросил он.

— В лаборатории, — ответил Федор.

Генерал взял одну из своих телефонных трубок.

— Алло, лаборатория? Пуговица, которую вам передал полковник Сметников, у вас? Вы можете её разломать? Да, разломать, к чертям собачьим!.. Исполняйте. Жду.

Он ждал минуты две. Потом выслушал ответ.

— Неважно, откуда я знал! — сказал он в трубку. — Доставьте эту штуковину Якову Ильичу, он разберется, — положив трубку, он обвел всех взглядом. — Вот так, вы сами все слышали. Не подвел тебя твой нюх, полковник.

— Ужас! — Федор провел рукой по лбу, как будто вытирая пот. — Хорошо, я сразу отослал её на экспертизу. Ведь если б она завалялась у меня в кармане…

На самом деле, она никак не могла бы заваляться у него в кармане, подумал Андрей: полковник был профессионалом до мозга костей и никогда не замешкал бы с отправкой в лабораторию любых вещественных улик.

— Откуда эта пуговица? — полюбопытствовал Яков Ильич.

— Из Имжей, — ответил Федор.

— Если слежку вели за кем-то в Имжах, значит, и принимающее устройство находится там, — сказал Яков Ильич. — Тут вы в любом случае были в безопасности. От такого передатчика сигнал даже на двадцать километров не принимается, а между нами и Имжами все пятьдесят. Так что даже если бы пуговица была у вас в кармане, они бы все равно не услышали ни вашего разговора с адвокатом, ни других разговоров, которых им не стоило знать. Можно, конечно, «вести» передатчик, следуя за ним или передавая от одного приемника к другому — но я сильно сомневаюсь, чтобы в данном случае было так.

— Есть ещё одно, — сказал полковник. — Лишний труп.

— Что за лишний труп? — спросил генерал.

Федор доложил — коротко и четко.

— Да, было бы только логично попробовать связать этот лишний труп и передатчик, — сказал генерал. — В общем, работы на всех хватит… Но сперва нам стоит отпустить нашего друга, от души его поблагодарив.

Андрей понял, что дальше предпочитают обходиться без него, и что есть вещи, о которых ему знать не следует.

— Постой, я попрошу, чтобы тебя на машине доставили, — сказал Федор, когда Андрей поднялся со стула.

Это оказалось совсем нелишним. После всего напряжения и всех потрясений Андрей двигался словно в тумане. Его общее состояние было сродни состоянию человека в начале гриппа — даже озноб его периодически пробирал.

Он мечтал только о том, чтобы добраться до своего диванчика и на какое-то время вытянуть ноги. Учительницу навещать теперь не имеет смысла, к закрутившемуся расследованию его вряд ли привлекут, так что весь вечер он свободен, и проведет этот вечер очень тихо…

Но дома его ждал ещё один удар.

— Это ты? — сказала тетя Таня. — А я решила, что Ленька.

— Его до сих пор нет? — Андрей поглядел на часы. Было около половины пятого.

— Да. Опаздывает почти на час. Ума не приложу, куда он делся.

— Может, загулялся с одноклассниками?

— Но он ведь знает, что я волнуюсь!

Андрей обессилено опустился на табуретку при входе.

Только не это, мысленно взмолился он, только бы не это, только бы Ленькино опоздание не имело ничего общего со всеми грянувшими событиями!..

И тут зазвонил телефон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«На сей раз мы едем не в „профсоюз“, а прямиком в букинский особняк, за глухую эту трехметровую кирпичную ограду. Шипов ворота сам открывает, но возле ворот человек высунулся, поглядел, кто едет, и успокоился. Мы въезжаем, останавливаемся, я из машины вылажу, голову запрокидываю, прикидываю: ничего себе хоромы, полк не полк, а батальон разместить можно. И всюду всякие фигушечки-завитушечки, тут флюгер, там лепнина, там кирпичная кладка узором идет, там решетки витые или цветное стекло вставлено в верхнюю, полукруглую такую, часть окна. Словом, наворочено, не приведи Господь!

И Букин тут же выходит, встречает меня.

— Очень рад, что вы так быстро приехали, Михаил Григорьич, — говорит. — Давайте в дом пройдем.

И ведет меня через комнаты, в которых танцевать можно.

— Знатный дом, — говорю, по сторонам головой вертя да скользя по паркетам.

— Эх! — отвечает он. — Воспоминание о прежней хорошей жизни. Раньше, как завод работал, так и директорская зарплата была такая, что можно было вот такой хороший дом поставить. А сейчас даже на уход за этим домом всех моих денег не хватает, еле тяну, но жалко продавать, потому что сроднился я с ним…

Я никак в толк не возьму: и чего он плачет, прибедняется, неужто ждет, что я ему поверю? А потом меня осенило — он и не рассчитывает, что я поверю в его нищету и трудности, а плачется так, по привычке. По инерции, так сказать, чтобы из образа не выпасть.

Так вот, заходим мы с ним в кабинет такой, с одной стороны с полукруглым выступом, где большое окно, и со столиком, где уже всякая закусочка приготовлена.

— Садитесь, — говорит он мне. — А я сейчас достану, из-за чего я вас пригласил.

Я сажусь, он к секретеру подходит, отпирает и достает небольшой конвертик.

— Вот, возьмите.

Я заглядываю в конвертик… Батюшки! Там паспорт лежит. Открываю Васильича паспорт, все точно.

— Я должен был вам сразу сказать, что паспорт у меня, как только услышал от вас, что этим паспортом милиция интересуется, — говорит Букин. Но, вот, испугался. Как вы мне рассказали, что этот паспорт в Москве всплывал, где с его помощью мошеннические сделки крутили, так меня словно обухом по голове шандарахнуло! Ведь паспорт, вроде, все эти две недели и даже побольше у меня находился — как потом докажешь, что он без моего ведома в Москву прогулялся, и больше того, что я представления не имею, в какой момент он мог отсутствовать! Вы уж простите меня… Если можно, сделайте вид, будто вы этот паспорт в квартире наконец нашли, в какой-нибудь незаметной щели, куда он завалился. Если никак этого сделать нельзя — я, конечно, буду сотрудничать с милицией, чтобы помочь найти, кто этим паспортом злоупотребил.

— Надо же! — говорю я. — А у вас самого никаких догадок нет?

— Мне сложно сообразить, — отвечает. — Первое время паспорт в заводском сейфе находился, я только потом его домой забрал. Все-таки, думаю, документ важный, неровен час… Эх, если бы я с самого начала его дома держал!

Вижу — уже и не заикается, что паспорт два дня у Шипова находился, который с ним в Самару ездил. Все на заводских грешит. Значит, с Шиповым разговор у него состоялся, и разговор серьезный, запугал его Шипов. Теперь Букину важно глаза мне замазать, чтобы я напрочь забыл о том, что у него насчет Шипова вырвалось, и чтобы перед милицией поддерживал его версию насчет того, что паспорт наверняка „одалживали“ из заводского сейфа.

— И ни на кого у вас подозрений нет? — спрашиваю.

— Я вот думал все эти сутки, кто ещё мог сейфом пользоваться, кроме меня. Вообще-то, у нас на заводе народ надежный. Ну, бухгалтер, юрист, кадровичка имеют доступ. Однако ключей всего два, мой и запасной, на всякий случай. Запасной всегда хранился на пункте охраны.

— Значит, охрана у завода есть?

— А как же! Правда, одно название, что охрана. Два сменщика, и оба не тянут, по большому счету. Я поэтому и хотел вашего друга взять. Все-таки, бывший военный, не прозявил бы все на свете, в отличие от наших недоумков. А то, может, и других бы привлек, товарищей своих из отставников. Навел бы порядок.

— То есть, — спрашиваю, — воруют сейчас по черному?

— Еще как! — жалобится Букин. — Вроде, все по мелочи тащат, а из этих мелочей такие суммы складываются, что хоть завод закрывай. Надо ж было этому конец положить!

— И вы договорились, чтобы Васильич пока никому не болтал, даже близким?

— Ну да! Чтобы для воров это неожиданностью оказалось. А паспорт я так долго держал, потому что взялся исхлопотать ему разрешение на огнестрельное оружие, и предложил, пусть Шипов по всем инстанциям бегает, чтобы вашего друга попусту от дела не отрывать! Шипов у меня мужик обязательный.

Вот так! Как Шипова помянул поневоле — так сразу намекает, что его-то, мол, подозревать не надо, что он мужик порядочный. А насчет разрешения на оружия — я, выходит, в точности догадался.

— Выходит, — спрашиваю, — паспорт мог кто угодно взять?

— Трудно сказать, — с сомнением этаким отвечает Букин. — По идее, охранники могут дать ключ только тем трем людям, которых я назвал, если меня на заводе нет, а мой личный сейф открыть надо. Однако, пока они там дремлют на посту, кто угодно мог ключом воспользоваться, чтобы позаимствовать паспорт на несколько дней. Кто-нибудь, скажем, подслушавший мой разговор с кадровичкой, что по этому паспорту надо нового человека на работу оформлять.

— То есть, — говорю, — в любом случае того, кто взял паспорт, надо среди заводских искать?

— Выходит, так, — кивает Букин, — как это ни неприятно.

— Но милиция-то об этом знать должна!

— Вот вы ей и поведайте, — говорит Букин. — Можете и на меня сослаться, только чтоб напрямую меня в это дело не впутывали.

— Боитесь, что ль, чего? — удивляюсь.

— Боюсь! — честно отвечает он. — Я помогу милиции разоблачить тех, кто паспорт выкрадывал, чтобы в темных делах использовать, а мне потом дом подпалят! Ведь этот воровской сброд — он весь оголтелый. И без всяких что ни на есть тормозов.

— Понимаю, — говорю я. — То есть, для милиции можно на вас сослаться, но сказать, что вы открыто показания давать не желаете, хотя помочь всегда готовы?

— Вот именно! Я рад, что вы все правильно поняли, — и наливает по рюмке себе и мне. — Давайте, — говорит, — перекусим.

Что ж, перекусываем. И колбаской хорошей зажевываем, и ветчинкой — все у этого гада имеется. А рассказал он мне много, намного больше, чем сам воображает. Ведь надо совсем слепым, глухим и слабоумным быть, чтобы не разглядеть, что за его историей скрывается, верно?

Тут ведь вот какое рассуждение получается. Когда Букину надо, охрана у него имеется первоклассная. Так почему он не мог этих своих громил „профсоюзных“ попросить и на заводе дежурить, если ему все это постоянное разворовывание как кость поперек горла стоит? Даже если б им платить побольше пришлось, все равно выгодней получалось бы, чем каждый день убытки терпеть, разве не так? Ан нет, он к ним не обращается, а Васильича на помощь зовет. Вот и делайте свои выводы.

Ну, и все остальное — вполне очевидное, по-моему, как Букин ни пытается замаскировать.

А он себя по лбу хлопает и вскрикивает:

— Да, чуть не забыл!

И достает ещё один конвертик, протягивает мне.

— Что это? — спрашиваю.

— Три тысячи. Ваша зарплата за первый месяц.

Ох, не хотелось мне эти деньги брать, но не взять — это себя разоблачить и всю игру порушить. Поэтому я говорю только:

— Что-то рано вы меня вознаграждаете. Только вчера контракт заключили…

— И уже наш контракт работать начал! — весело отвечает он. — Так что берите, не стесняйтесь, это ваше по праву.

Ну, убираю я деньги в карман, где паспорт уже лежит, допиваю, дожевываю, и Шипов меня домой везет. Как приехали, я сразу в милицию звоню и спрашиваю майора Наумкина.

— Да? — отзывается он. — Это вы, Михаил Григорьич? Что там у вас?

— Паспорт нашелся, — отвечаю.

— Да ну? Где и как?

И я выдаю ему директорскую версию слово в слово, ничего от себя не добавляю, а повторяю все услышанное, вплоть до того, что Букин боится напрямую с милицией сотрудничать, чтобы ему дом не подпалили.

— А что? Вполне могут и подпалить, — говорит майор. — У нас ведь поджог — один из самых частых методов сведения счетов. Или когда надо следы схоронить… Вы никуда выходить не собираетесь? Я к вам человека за паспортом пришлю.

— Я сижу и не двигаюсь, — отвечаю. — Вот-вот Максимка приедет, так мне его дожидаться надо.

— Максимка?.. Ах, да, сын Анастасии Петровны! Минут через пятнадцать к вам заедут.

— Хорошо, жду.

Милиционер даже быстрее, чем через пятнадцать минут, приехал. Я ему паспорт отдал, он умчался, а я отдохнуть прилег. Все время отдыхать тянуло, как никогда раньше. Ну, и дни суматошные и напряженные, и выпивать приходилось как давно не выпивал, каждый день, получается, грамм по двести через себя пропускал, в общей сумме, а то и поболее. Лежу, подремываю, продумываю, что мне дальше делать.

Очень меня эта пуговица волнует. Ведь чую, что верный след взял. Но как по нему пройти? Это товарищу полковнику сообщить надобно, он разберется. И ещё надо придумать, как заводскую публику прощупать. Мне самому напрямую туда соваться нельзя, Букин сразу узнает, и очень будет удивляться, что я там такое творю. Да и товарищу полковнику я обещал от резких действий пока воздержаться.

Кое-какие мысли у меня созрели, но додумать я их не успел, потому что Максимка приехал. Входит, подтянутый такой, молодцеватый, и форма на нем отменно сидит, вот только лицо осунувшееся.

— Здравствуйте, дядя Миша! — говорит, ставя чемоданчик. — Вот, прилетел как мог быстро.

— Здравствуй, орел! — отвечаю. И обнимаемся мы с ним.

Сел он чаю с дороги выпить, а я ему в двух словах рассказываю, что и как. Он слушает, совсем бледнеет.

— Найду, — говорит, — сволочей — убью!

— Их без тебя найдут, это я тебе гарантирую, — говорю я. — Твое дело мать и сестру поддержать, чтоб они на тебя опереться могли. Если ты в разборки влезешь и голову сложишь или, хуже того, сядешь за убийство, у них вообще никого не останется… Да, кстати. Вот тут мне деньги передали, которые Васильич получить не успел, так ты ими распорядись. Как раз должно на похороны хватить, — и отдаю ему букинские три тысячи.

— Дядя Миша, не валяйте дурака! — говорит. — Это ведь, небось, ваши деньги, которые вы невесть сколько времени копили.

— Не мои, на чем хочешь поклянусь, — успокаиваю я его. — Так что расходуй их спокойно, по своему разумению.

Он поглядел на меня недоверчиво, но деньги взял.

— Вы ж ещё побудете здесь? — спрашивает.

— Надо мне домой съездить, — отвечаю. — Уже несколько дней не был, все здесь сидел, тебя ждал и нужными делами занимался. Устал уже.

— Ну, ещё хоть немного побудьте.

— Мы вот как сделаем, — говорю. — Я сегодня к вечеру уеду, а завтра к вечеру вернусь. Ведь послезавтра похороны, вот и помогу тебе.

— Спасибо, дядя Миша, — говорит. — А то бы мне в первые часы совсем неуютно было, в полном одиночестве.

— Да ты этого одиночества и не заметишь! — говорю. — Столько дел и суеты предстоит, что некогда будет куковать.

А сам думаю: днем-то одиночество его не возьмет, это точно, а вот ночью может и одолеть, когда все дела отхлынут и только мысли останутся. Так что, думаю, посмотрим. Может, действительно, на сегодняшнюю ночь останусь, а завтра на денек домой смотаюсь. Ведь надо ж к похоронам пристойный костюм надеть, в затрапезе на них представать негоже…

В общем, попили мы чайку и стали в больницу собираться. Время уже к пяти движется, за окном темнеет, за всеми моими хождениями и ещё один денек почти миновал. Ну, в самый раз в больницу подойдем, в приемные часы.

И тут опять телефон зазвонил. Опять майор Наумкин.

— Скажите, — спрашивает, — вас ведь Шипов туда и обратно к директору возил, когда вас позвали, чтобы паспорт вам отдать?

— Ну да, — говорю, — он самый, кто же еще? Меня на машине прокатили, все точно, со всем уважением.

— Вы не заметили, он нормальный был? Или, может, не в себе, под градусом?

— Вроде, вполне нормальный, — отвечаю. — И трезв как стеклышко. Куда ему пить, с его работой директорского шофера? Букин такого не потерпел бы… А что стряслось?

— Да разбился Шипов, — говорит Наумкин. — На шоссе в Самару, почти сразу за пределами города, километре на пятом.

— Как это разбился? — ошалело спрашиваю я. — Насмерть?

— Насмерть, — подтверждает майор. — И, по первым данным, сильно он был пьян, вот и не справился с управлением. Вы когда с ним расстались?

— Да за две минуты до того, как я вам позвонил.

— Это, значит, приблизительно в три, так?

— Наверно, — говорю.

— А разбился он около двадцати минут пятого… Если считать, что за руль он сел в четыре… Что ж, часу вполне хватило бы, чтобы закосеть.

— Наверно, — повторяю. Хотя мне так не кажется. Шипов — мужик крепкий, ему много надо, чтобы контроль над собой потерять, и уж в два счета не разобрал бы его хмель. Хотя кто знает…

— Спасибо, — говорит майор. — Очень ценные у вас показания. Теперь надо искать, с кем Шипов мог выпивать между четвертью четвертого и четырьмя. Городок маленький, так что, думаю, быстро найдем.

Я трубку кладу, и думаю при этом по-своему: что собутыльников Шипова майор быстро найдет, это да. Может, даже быстрее, чем надеется. Но вот выпивал ли он с ними на самом деле, это останется вопросом. Слишком многим бочкам Шипов оказался затычкой, слишком много прямой уголовщины вокруг него переплелось. Он и Букину мешал — тем, что за горло его взял, это мне после разговора с директором понятно стало, и ещё невесть кому. Может, тем же своим подельникам, которые людей похищали и убивали, а теперь следы заметают.

Ладно, думаю, если со смертью Шипова что-то не то, товарищ полковник разберется. А местную милицию лучше не теребить зря своими подозрениями. У майора своя голова на плечах.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Андрей взял телефонную трубку.

— Алло? — сказал он.

— Хованцев? — осведомился незнакомый голос.

— Он самый.

— Так вот, слушай, господин-товарищ частный детектив, твой племянник у нас, и дальше все будет зависеть от твоего поведения.

— Чего вы хотите?

— Встретиться с тобой. Немедленно. Через полчаса.

— Условия?

— Условия оговорим.

— Мне бы желательно знать заранее.

— Ты — наше условие!

— А конкретней?

— Кончай резину тянуть! Или через полчаса ты будешь, где мы скажем, или мы чикнем твоего мальчишку бритвой по горлу!

— Смотря в каком месте я должен быть. За полчаса могу и не успеть.

— Успеешь, здесь недалеко. Выйдешь к автобусной остановке, пойдешь по направлению к центру, чуть не доходя следующей автобусной остановки увидишь кафе. Зайдешь, сядешь за столик у дальнего окна и будешь ждать.

— А если столик будет занят?

— Не будет. И выходи немедленно. Вздумаешь кого предупредить мальчишку мы успеем прикончить!

На другом конце провода бухнули трубку.

Андрей, после небольшого раздумья, тоже положил трубку на рычаг. Он знал от Игоря, что очень часто бывает возможным определить, откуда звонили, если не класть трубку. Это зависит от АТС, обслуживающей район. Позвонить из таксофона или от соседей, чтобы проверили, на какой номер «замкнута» линия… Но ему пришло в голову, что похитители могут сразу же позвонить ещё раз, и, услышав короткие гудки «занято», вообразить, что Андрей звонит в РУОП или другие спецслужбы — и сотворить с Ленькой что угодно.

— Что-то случилось? — тетя Таня глядела на него с мучительным беспокойством.

— Нет, ничего, — ответил Андрей. — Просто опять нужно выйти по делам. Я скоро буду. Кстати, погляжу, проходя по дворам, не видно ли Леньки. Если увижу, погоню домой.

Его спокойный, почти небрежный тон — Андрей собрал все силы, чтобы не выдать того, что творилось в его душе — как будто успокоил тетю Таню.

Собрался он в две минуты. Только и надо было, что прихватить кредитные карточки и одеться. Доставая карточки, он подумал, что они пригодятся даже больше, чем он предполагал. Он ожидал, что на него могут «наехать». При оголтелости банды это казалось вполне естественным. Как бандитам добиться, чтобы их выпустили из железных тисков, в которые они попали? Похитить кого-то из преследователей! Похищать полковника или другого похитителя спецслужб — этот номер не пройдет. Но они знают, что к делу подключено частное детективное бюро. Похитить частного детектива намного легче, а шантажировать им можно почти также эффективно, как представителем следственных органов. Такова должна быть их логика. Но Андрей никак не ожидал, что они впутают Леньку, нанеся удар через него…

Из ближайшего таксофона он позвонил полковнику.

— Похитили моего племянника, — сообщил он.

— Давай подробности, — сказал Федор после короткой паузы.

Андрей рассказал.

— Я тебя подстрахую, — сказал Федор.

— Ни в коем случае! — ответил Андрей. — Я все же надеюсь, что они отпустят мальчика, когда заполучат меня. Но я очень прошу выполнить две моих просьбы.

— Какие?

— Во-первых, не блокировать обналичивание моих кредитных карточек. Я думаю, что их могут обналичить уже сегодня, в ближайшие час-другой. Пусть у них все получится.

— Хорошо. Но людей, которые будут обналичивать твои кредитки, мы постараемся повести. Вторая просьба.

— Вполне возможно, появится тетя мальчика…

— Та, которую ты долго считал его матерью?

— Да. Не ставь ей никаких палок в колеса, если вы пересечетесь… гм… каким-нибудь странным образом.

— «Карт бланш» ей дать?

— Вот именно.

— Откуда она может приехать?

Андрей секунду колебался. Но, в конце концов, Федору лучше знать правду — ведь они сейчас сражаются плечом к плечу. И потом, Федор сам может многое раскопать, получить фотографии, другие данные, отследить биографию загадочной Люды Венгеровой… Накопит достаточно, чтобы отправить фотографию в Испанию и попросить выяснить у свидетелей, не эта ли женщина была с тем типом в момент убийства — только пусть представят это лицо с темными волосами…

— Возможно, из Испании, — сказал Андрей. Конечно, того типа могла прибрать и какая-нибудь другая исполнительница, но Андрей чувствовал тут руку Богомола: кто ещё смог бы сработать так классно?

— Она блондинка? — спросил Федор. Его логика была понятна: раз свидетели видели брюнетку, то в жизни эта женщина скорей всего является блондинкой — если она опытный и профессиональный убийца.

— Да, — ответил Андрей. И добавил после паузы. — Кстати, ты уже поставил на своего петуха?

— Считай, что да.

— Значит, настал мой черед делать ставки.

— Ставки приняты. Ни пуха, ни пера! — сказал полковник. Он был из тех, кто никогда не станет ахать и охать там, где это бессмысленно. Он просто постарается помочь и подстраховать со всех сторон, насколько это возможно.

— К черту! — сказал Андрей и повесил трубку.

Он пошел скорым шагом и через пятнадцать минут уже был возле кафе.

Кафе и правда было почти пустым, за дальним столиком у окна никого не было, так же как и за двумя соседними столиками. Андрей взял себе кофе и сладкую булочку и отошел за этот дальний столик. По сторонам он не оглядывался. Те, кто его вызвал, объявятся сами, хочет он того или нет.

И они объявились очень быстро. Кто-то отодвинул два стула его столика, Андрей поднял взгляд и увидел двух мрачных мужиков.

— Молодец, быстро примчался, — сказал один из них, присев рядом с Андреем. Другой сел напротив. — Закругляйся — и пошли.

— Не раньше, чем вы отпустите мальчика, — спокойно проговорил Андрей.

— Не в том ты положении, чтобы с нами торговаться, — хмыкнул мужик. Мальчишку отпустим, когда решим все наши проблемы.

— Сколько? — спросил Андрей.

— Это мы обсудим. Но не здесь.

— Я бы хотел решить все прямо сейчас.

— Ты уверен, что у тебя силенок хватит решить все прямо сейчас? — мужик, который вел весь разговор, поглядел на Андрея исподлобья.

Андрей пожал плечами.

— У меня с собой очень крупная сумма. Все, что у меня есть…

— Сколько? — теперь поинтересовался мужик.

— Двадцать тысяч долларов… Правда, в кредитных карточках. Но это не беда. Ведь их можно обналичить немедленно, объехав банки, которые ещё должны работать…

— Карточки на предъявителя?

— В основном. Есть и на мое имя. Но это тоже не страшно. Как вы уже поняли, я не собираюсь рисковать жизнью мальчика — поэтому можете не волноваться, будто я способен что-то выкинуть, когда буду снимать деньги.

— Сладко поешь, — заметил его угрюмый собеседник. — Покажи карточки.

— Андрей достал бумажник из внутреннего кармана пиджака, вынул из бумажника кредитные карточки и молча выложил на стол.

Мужики некоторое время изучали кредитки.

— Все правильно, двадцать тысяч, — заметил тот, который до сих пор молчал. Он насмешливо поглядел на Андрея. — Неужели ты весь свой капитал таскаешь с собой? Ни за что не поверю!

— От жены прячу, — криво улыбнулся Андрей. — Всегда забираю с собой, когда уезжаю в командировку.

— Ладно, не прибедняйся! — сказал тот, который в основном вел разговор. — Раз можешь вот так взять и выложить двадцать тысяч — значит, и втрое больше потянешь!

— Никак не потяну, — все так же спокойно, чуть ли не равнодушно, ответил Андрей.

— А придется! — ухмыльнулся мужик. — Ладно, пошли!

— Сперва отпустите мальчишку — так, чтобы я это видел, — сказал Андрей.

— Ага, а потом выяснится, что твои кредитки недействительны! — возразил мужик. — Нет уж, мы сначала их обналичим, а потом отпустим пацана… А может, и тебя тоже, если ты убедишь нас, что больше дать не в силах.

Андрей отлично видел, что они врут, но сопротивляться было бесполезно. Правда, он попробовал сделать ещё один заход.

— А если я откажусь идти с вами?

— Тогда мы исчезнем. И мальчишка вместе с нами. Вроде, ты молодец, никого за собой не привел. Но все равно мальчишка довольно далеко отсюда. И если мы не появимся к определенному времени — его просто прирежут. Поэтому можешь выйти на минутку, и предупредить засаду, коли она нас все-таки ждет, что арестовывать нас нельзя!

— Мне некого предупреждать, — ответил Андрей. — Я-то условия выполнил полностью.

— И мы выполним, не боись! Как получим деньги по кредиткам — отвезем мальчишку прямо к дому. Ну, а насчет тебя посмотрим.

— Согласен, — сказал Андрей после паузы.

— Тогда пошли, — мужик сгреб со стола кредитки Андрея и положил их к себе в карман.

Андрей встал и пошел к выходу.

— Как выйдешь, поверни направо и за угол кафе, — сказал ему в ухо мужик, догоняя его. — Там, возле служебного входа, увидишь микроавтобус. Забирайся в него.

Андрей молча кивнул, и выполнил все в точности так, как велели его похитители. Выйдя в мороз и холод, он огляделся. Никакого намека на присутствие тайных наблюдателей. Конечно, они могли и просто не успеть ведь со времени его разговора с полковником прошло всего около получаса. Но Андрей сомневался, что они не успели — он знал, как быстро умеют реагировать спецподразделения по борьбе с терроризмом. И разговор с похитителями он постарался затянуть настолько, насколько это было допустимо и естественно. Нет, люди полковника «слились с фоном», как истинные профессионалы. И не пытаются подать ему сигнал, даже увидев, что Андрей вышел из кафе один. Ведь они понимают, что похитители могли выпустить Андрея одного специально, для проверки: подаст ему кто-нибудь знак или нет.

Андрей не спеша повернул за угол кафе, увидел микроавтобус у служебного входа, открыл боковую дверцу.

— Залезай, — сказал ему человек, лица которого Андрей в темноте различить не мог.

Андрей забрался в салон, захлопнул за собой дверцу, и микроавтобус тут же зафырчал и рванул с места.

— Ложись на пол, — велел Андрею тот же голос.

Андрей улегся на пол, подумав, что похитители преследуют этим требованием двойную цель: во-первых, чтобы никто не мог увидеть Андрея в окне автобусика, и, во-вторых, чтобы он сам не мог разобраться, в каком направлении его везут.

— Скоро будет пересадка в другую машину, — сказал тот же голос.

Андрей слегка кивнул, давая понять, что слышал.

Они проехали ещё минут двадцать, потом автобусик резко свернул куда-то, затормозил, и похититель распорядился:

— Выскакивай — и сигай в «жигуль». Пригнувшись и побыстрее.

Андрей послушно выполнил приказ, и через секунду оказался на заднем сиденьи «жигуленка».

— Сядь на пол, — не оборачиваясь, сказал ему шофер.

Андрей сел на пол, в машину вместились ещё три человека, один спереди и двое сзади, и машина рванула с места.

На этой машине они проехали час двадцать минут — Андрей засек время по часам. Ехали в основном все прямо и прямо, потом машина свернула на какую-то другую дорогу, и Андрею сразу же крепко завязали глаза широким шарфом. В основном молчали, только разок обменялись несколькими фразами:

— О, менты ещё хлопочут…

— Шипов здорово гробанулся, им долго разбираться…

— Скажешь — гробанулся! Гробанули его, нюхом чую.

— Так, может…

— Ничего не «так может»! Заткнитесь, и думайте о собственной шкуре.

Еще минут двадцать — как Андрей определил потом, задним числом рассчитывая время, которое они ехали и которое его вели, высадив из машины — и машина остановилась. Андрея вывели наружу и повели куда-то — все так же с завязанными глазами. Они поднимались вверх и вниз по лестницам, но больше двигались вниз, и у Андрея возникло впечатление — почти сразу подтвердившееся — что его ведут в какой-то подвал. На ступеньках и на поворотах его крепко держали, чтобы он не упал, и подсказывали, куда ставить ногу.

Потом — скрип отворяемой двери, и вслед за этим голос:

— Можешь снять повязку.

Андрей снял повязку и огляделся. Дверь позади него захлопнулась.

Он был в подвальном помещении, обставленном вполне прилично: несколько кроватей, стол, два стула, полки с самой необходимой посудой. Подвал освещался тусклой лампочкой под самым потолком, и ещё был включен простенький подвесной ночник в углу. Плохо, что пол был бетонный, и от него тянуло промозглым холодом, так что сразу становилось зябко ногам, а потом все тело начинал забирать озноб. Судя по всему, это помещение использовалось как подсобка или как наполовину мастерская, наполовину склад для всякого старого барахла.

Двое на кроватях, стоявших изголовьями друг к другу, под прямым углом, подняли головы.

— Дядя Андрей! — заорал Ленька и кинулся к нему.

— Спокойно, спокойно, — Андрей обнял мальчика и похлопал его по спине. — Я здесь, все в порядке.

— В полном! — подал голос мужик на кровати: в том возрасте, который называют близким к «критическому», немного расползшийся и обрюзгший, но ещё в неплохой форме — видно, поддерживал её достаточно старательно. — Мне-то, может и хорошо, хоть компания появилась…

— Вы — Грибов? — спросил Андрей.

— Да, — удивленно ответил мужик. — А вы кто?

— А я — частный детектив, который должен был вас найти. И, как видите, нашел. Теперь осталось последнее — благополучно выбраться отсюда!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Она добралась до Самары в четыре утра по местному времени.

Прошло ровно двенадцать часов с того момента, как она получила сигнал тревоги.

В Швеции, где она отдыхала после жаркого испанского климата. Скандинавскую природу, схожую с русской, она любила больше всех этих вечнозеленых югов. Там ей было не по себе. Хотелось настоящего снега, ядреного морозца, звона коньков на замерзших прудах. Без всего этого она начинала тосковать. А если учесть, что последние десять месяцев, после побега из России, в котором ей так помог Хованцев, она провела сначала в Южной Америке, потом в Италии, а потом в Испании, то можно себе представить, как её душа изголодалась по зиме. Зиму она повидала лишь урывками — во время трехдневной вылазки в Москву в конце года и, до того, во время двухдневной поездки в Канаду.

Теперь она решила дать себе не меньше месяца отдыха — работа была выполнена и она могла расслабиться, с чувством выполненного долга. Уже две недели она только и знала, что спускалась утром к завтраку в уютной гостиничке в центре Стокгольма, потом гуляла, подолгу простаивала на том или другом из многочисленных стокгольмских мостов, созерцая окрестные городские пейзажи и текущую воду, не успевающую замерзнуть, выезжала за город покататься на лыжах, а после обеда устраивалась в своем номере, читая или смотря телевизор — в основном, она включала французские каналы, поскольку французский язык знала лучше прочих, но интересный и достаточно насыщенный действием фильм можно было смотреть на любом языке, хоть на английском, хоть на польском. Всего телевизор в её номере предоставлял больше шестидесяти европейских каналов. Были даже первые две программы российского телевидения — дань времени, их подключили после того, как за последние годы число русских туристов возросло в десятки, если не в сотни раз. Но русские программы она не смотрела никогда — с неё хватало той российской реальности, которую она повидала.

Многие боевики вызывали у неё ироническую улыбку, особенно те, где действовали женщины — убийцы и суперагенты, но с тем большим удовольствием она смотрела эту «чушь», не имеющую, по её мнению, никакого отношения к реальности.

Словом, она наслаждалась покоем и одиночеством — прерванным телефонным звонком, раздавшимся около пяти вечера по шведскому времени.

— Мадемуазель Блан?

— Да, я. Что вам угодно?

— Это говорит представитель «Лионского кредита». Вы просили сразу же известить вас, если с того вашего счета, который вы сделали совместным с Андреем Хованцевым, будет снята крупная сумма по его кредитным карточкам. У нас отмечено, что вы должны быть проинформированы, если будет снята сумма больше трех тысяч долларов.

— Все точно. И какая сумма снята?

— Двадцать тысяч долларов.

— Где оформлено снятие денег?

— Русский город Самара. Вы знаете, где это?

— Да, знаю. Когда это произошло?

— Буквально пять минут назад. Честно говоря, мы ещё не подтвердили разрешение на выплату денег. Ваши распоряжения составлены таким образом, что мы предпочли убедиться, что вы не пожелаете заблокировать выплату.

— Все нормально. Подтвердите, что деньги можно выдать.

— Благодарим вас.

— Это вам огромное спасибо.

Она положила трубку. Три тысячи долларов — это был тот предел, который Андрей мог бы снять, не вызвав гнева Повара. Тот предел, который не привлек бы ничьего внимания и не «засветил» счета, дав наводку «заклятым друзьям» Повара. Если снято больше — значит, с Андреем стряслась беда, и он зовет её на помощь.

Но Андрей слишком горд, чтобы звать на помощь ради себя.

И деньги сняты не где-нибудь, а в Самаре.

Значит, беда стряслась с мальчиком…

С её племянником — с единственным кровным родственником, который остался у неё во всем мире.

А вопросы крови значили для неё очень много. Во всех её ипостасях: и как для Богомола, которой она стала теперь, и как для Люды Венгеровой, которой некогда была — и которую до сих пор иногда в себе ощущала.

Если бы она знала, что Андрей некоторое время считал её матерью Леньки — она бы рассмеялась от души.

Но сути дела это не меняло. Случилось что-то очень серьезное, и она не должна медлить.

Буквально через десять минут она летела на такси в аэропорт. В аэропорту она взяла «билет последней минуты» на ближайший московский рейс.

В Москве она приземлилась около девяти по московскому времени: одинокая красивая француженка, неплохо говорящая по-русски. Российская виза в её французском паспорте имелась всегда.

В этот день Игорь Терентьев отвез Наталью в роддом. Там он пробыл до предельно допустимого срока, а около десяти вечера ему предложили не маячить в приемном отделении и не осведомляться каждые две минуты, как идут дела. У его жены только начались схватки, и всерьез ей займутся часа через два. Он может звонить — или подъезжать, как хочет — к семи утра. Да, вот ему телефон ночного дежурного, сидящего на справке.

Игорь все-таки остался сидеть в большом холле приемного отделения. Заставив себя не докучать вопросами всему медперсоналу, он только внутренне молился, чтобы все было хорошо.

Он не замечал ничего вокруг. Это был тот редкий случай, когда даже его, при его колоссальном опыте и мгновенной реакции, можно было бы брать голыми руками. Все его мысли были там, в родильном отделении… Он едва обратил внимание, что в кресло рядом с ним села женщина. И уж, конечно, не повернул голову, чтобы поглядеть, кто она. Поэтому он чуть не подскочил, когда она негромко проговорила:

— Привет. По-моему, мы заочно знакомы.

Да, её лицо Игорь знал по фотографиям. И меньше всего ожидал увидеть её здесь.

— Ты… — у него перехватило дыхание. — Ты — Богомол… Но если ты… — он осекся.

— Не волнуйся, я не хочу ничего дурного, — сказала она. — Объясни мне, зачем Андрей улетел в Самару.

Игорь с минуту её разглядывал.

— Ты не можешь держаться подальше от Андрея? — осведомился он.

— С ним стряслась какая-то большая беда, — спокойно, глядя в пространство, проговорила эта взявшееся ниоткуда исчадие ада. — По своим каналам я получила весточку от него. Просьбу о немедленной помощи.

— Как ты меня нашла? — спросил Игорь.

— Это было совсем несложно. Нет времени объяснять. Так что он делал в Самаре?

— Банда, похищавшая людей — и убивавшая их, получив выкуп, вместо того, чтобы вернуть, — ответил Игорь. Взвесив все «за» и «против», он пришел к выводу: Богомол говорит полную правду, Андрея надо немедленно спасать, и лучше этой красотки со стальными ядовитыми коготками здесь никто не справится.

— Когда он последний раз выходил на связь?

— Вчера звонил. Сегодня вечером пока не появлялся.

— И не появится. Его, скорей всего, взяли в заложники. И не только его. Его племянника, мальчишку двенадцати лет, тоже. Ты можешь это проверить?

Игорь поглядел ей в глаза. Ее взгляд можно было бы назвать равнодушным, лишенным всяких эмоций, если бы не черные тени, сгущавшиеся в его глубине. Только по этим теням можно было понять, насколько она напряжена и насколько готова разорвать любого, кто посмел задеть близких ей людей.

— Я попробую, — сказал Игорь.

Он вынул мобильный телефон и набрал номер. Будь он более адекватен сам себе, он бы заметил, что Богомол, чуть скосив глаза, подсматривает, какие цифры он нажимает, и повернул бы телефон так, чтобы она не могла определить самарский номер, с которым соединился Терентьев.

— Это я, — сказал он. — Из Москвы. Что, у Андрюхи неприятности? — видно, собеседник поинтересовался «Откуда знаешь?», потому что Игорь хмыкнул. — Слухом земля полнится… Ладно, выкладывай все начистоту. Его захватили наши отморозки, так?.. Вот как, и мальчика тоже?.. Так… Так… Да… Есть, точно… Хорошо, передам… Я? Из роддома, вот-вот папашей стану… Уж как-нибудь! Скажи лучше, что от меня требуется?.. Ладно, понял, сижу и не рыпаюсь. Счастливо.

Игорь убрал телефон.

— Все точно, — сказал он. — Сперва похитили мальчика, потом Андрея, когда он повез выкуп. Обещали отпустить мальчика, когда Андрей привезет деньги, но мальчик пока что не появлялся. Его бабушка с ума сходит, полковник сейчас у нее. Есть информация специально для вас.

— Ну? — она вытащила сигарету и, поскольку курить в холле было нельзя, медленно вертела её в пальцах. Курила она все те же «Давидофф лайт» — своим привычкам не изменяла.

— Во-первых, пока нельзя определенно сказать, кто именно похитил Андрея и мальчика. Андрей напал на след настоящих убийц своего двоюродного брата — тех, кто его заказал — и дело оказалось крутым, с щупальцами в день сегодняшний. Во-вторых, велено рассказать вам все, что нам известно об этой банде из Имжей. В-третьих, что он гарантирует вам полную безопасность и всяческую поддержку, пока вы на его территории и играете на нашей стороне, но Испанию он вам все равно не простит, поэтому после Самары лучше ему не попадайтесь.

Она слегка кивнула.

— Как говорится, учту на будущее. А теперь рассказывайте все, с самого начала.

Игорь сжато, но достаточно полно рассказал ей обо всем, что ему самому было известно.

Она обдумала услышанное.

— Кто эти дни находился в квартире Пигарева?

— Некий Михаил Григорьевич Соловьев, его бывший сослуживец, военный пенсионер.

— Понятно, — она встала. — Можно будет через Андрея передать подарок новорожденному?

— Только не букет орхидей! — усмехнулся Игорь.

Букет из роз и орхидей — или только из орхидей — Богомол присылала тем, кому объявляла войну на уничтожение.

— Вы много обо мне знаете, — спокойно заметила она, когда телефон Игоря затрезвонил, он быстро ответил и поспешил окликнуть Богомола:

— Вернитесь! Это вас!

— Кто? Полковник?

Игорь вручил ей телефон.

— Полковник сказал Татьяне Андреевне, кто вы такая. Чтобы она заранее переварила это известие и чтобы вы могли у неё остановиться, если пожелаете. Ведь вам все равно придется с ней встретиться.

— Алло? — сказала Богомол в трубку. — Вы, Татьяна Андреевна?.. Да, понимаю… Не плачьте. Я везу достаточно денег, чтобы выкупить кого угодно! Да, мы теперь должны держаться вместе, несмотря ни на что… Я прилечу первым возможным рейсом. Вы только держитесь, я буду очень скоро…

Она отключилась от связи и вернула телефон Игорю.

— Так кто вы, в конце-то концов? — спросил он.

— Пусть Андрей вам расскажет… — ответила она. И пробормотала под нос. — Терпеть не могу, когда плачут.

— Ни пуха ни пера, — очень серьезно сказал Игорь ей вслед.

— К черту! — ответила она, с улыбкой не такой пустой, как ещё секунду назад. Она поняла, с каким трудом далось Игорю это пожелание — и как много он в него вложил.

Еще раз кивнув Игорю, она покинула роддом.

Через час она была в аэропорту, взяла билет на ночной рейс — уже по российскому паспорту, как нормальная российская гражданка — и, как уже было сказано, в четыре утра оказалась в Самаре. Из аэропорта она взяла такси но поехала не к Татьяне Андреевне, а по адресу Лианы Некрасовой.

Из такси она вышла за квартал от дома Некрасовой. Прошлась пешком, в темноте и безлюдье, и насторожилась, увидев у подъезда Лианы машину. За рулем машины сидел шофер, мотор работал.

Решение пришло немедленно. Она сняла шапку, растрепала волосы и, чуть покачиваясь и напевая под нос, побрела к дверям подъезда — этакая подгулявшая шалава, возвращающаяся под утро после бурно проведенной ночи. Шофер понаблюдал с иронией, как она исчезает в подъезде, выписывая ногами легкие кренделя, но нисколько не насторожился.

Она поднялась на лифте на восьмой этаж, переждала несколько минут и очень тихо спустилась на седьмой. Конечно, машина с шофером могла не иметь никакого отношения к Лиане Некрасовой, но, в данном случае, никакая осторожность не была лишней. Ведь недаром прозвучало предупреждение, что щупальца давнего дела, которое разворошил Андрей, тянутся в день сегодняшний. Значит, и Лиану, непосредственную свидетельницу тех давних событий, эти растревоженные щупальца могли попытаться схватить.

На лестничной клетке было все тихо. Она подкралась к двери Лианы и слегка толкнула. Дверь подалась очень легко — открыта!

Она проскользнула в прихожую — и услышала странные звуки из ближней по коридору комнаты. Дверь комнаты была приоткрыта, и Богомол заглянула вовнутрь.

У самой двери валялся невысокий коренастый человечек с темным кавказским лицом. Он получил бутылкой из-под водки по черепу: голова была окровавлена, осколки бутылки валялись вокруг. Двое мужиков занимались Лианой: один крепко держал её, зажимая при этом рот, так что Лиана могла лишь глухо мычать, её глаза округлились от ужаса, второй уже размахнулся кухонным ножом… Все понятно: они зарежут Лиану, вложат нож в руку человеку с разбитым черепом, и тихо смоются. Будет полная видимость того, что Лиану убил в пьяной драке её сожитель…

Богомол метнулась быстрее молнии и перехватила занесенную руку, одновременно дав мужику подсечку. Он полетел на пол, его рука при этом вывернулась так, что он заорал от боли. Второй выпустил Лиану и полез под пиджак — видно, за пистолетом. Лиана отчаянно заорала, но Богомол тут же выключила её, ударив ребром ладони «в дыхалку» — лишний шум и Богомолу был ни к чему. В следующую секунду она высоко взмыла в воздух и ногой выбила у мужика извлеченный им пистолет. Тот, что был с ножом, пытался встать на ноги, его вывернутая рука висела беспомощной плетью, лицо кривилось от боли. Следующим ударом ноги, пришедшимся ему в челюсть, Богомол отправила его в глубокий нокаут. Второй рванулся было поднять с пола пистолет, но Богомол нанесла ему резкий и беспощадный удар в висок. Мужик рухнул, даже не ойкнув. Богомол наклонилась над ним, пощупала пульс и недовольно пробормотала себе под нос:

— Перестаралась…

Мужик был мертв.

Но второй-то дышал, так что один бесценный свидетель имеется. Если ей удастся ещё и шофера скрутить — полковник будет ей вполне признателен и закроет глаза на её промах с третьим налетчиком.

Она похлопала Лиану, осевшую у стены и державшуюся за то место, по которому пришелся удар, по щекам.

— Очнись, фефела! Не время кваситься.

Лиана смотрела на неё с ужасом, едва ли не с большим, чем перед этим на направленный в её сердце нож.

— Ты?..

— Как видишь. Скажи спасибо, что я успела вовремя. Если б мне кто-нибудь рассказал, что мне придется спасать тебя от смерти — я бы со смеху померла! — она оглянулась на мужика с вывернутой рукой, который застонал и, вроде, начал приходить в себя. — У тебя есть крепкая бельевая веревка?

— В стенном шкафу, при входе на кухню…

Богомол принесла веревку и крепко связала мужика по рукам и ногам. Потом она обследовала кавказца с разбитой головой.

— Будет жить, — заключила она. — Это кто такой? Любовничек?

— Нет… Один из жильцов… Я им сдаю две комнаты…

— И спишь с ними? — презрительно бросила Богомол. — Ладно, не отвечай. Где остальные жильцы?

— Поехали товар получать, они на рынке торгуют… Эти, видно, специально следили… Ворвались, когда остался только он один… Я открыла глаза, когда его приволокли в мою комнату… Ему тут же дали бутылкой по голове, я хотела закричать, но один из них мне рот зажал, и держал, пока второй ходил на кухню и выбирал нож побольше…

— Все ясно, — кивнула Богомол. — Теперь быстро говори, о чем тебя расспрашивал Андрей.

— Обо всем… И о тебе тоже…

— Что ты ему рассказала?

— Все.

— Конкретно? Я должна знать, потому что этот человек в беде. И твой сын, кстати, тоже.

Лиана глотнула воздуха, закашлялась и перевела дух.

— Я рассказала ему всю историю с магнитофоном. Насколько сама её знала.

— Что за история?

— Ну, Ленька записал что-то на магнитофон, и из-за этого его убил Гузкин… Только якобы из-за меня, понимаешь? На самом деле, по заказу каких-то очень крутых людей. Которые потом организовали мне эту квартиру и велели дать такие показания на суде, чтобы Гузкин получил наименьший срок. И никогда никому и словом не заикаться о магнитофоне, если мне жизнь дорога. И как можно меньше видеться с сыном и с родственниками Леньки…

— Ты не знаешь, что Ленька записал?

— Нет.

— Почему ты мне это не рассказала… когда мы виделись в прошлый раз?

— «Виделись»! — горько усмехнулась Лиана. — Да я бы скорее сдохла, чем лишнее словечко тебе поведала!

— Ладно! — Богомол выпрямилась. — Где у тебя телефон?

— Два аппарата, на кухне и в комнате жильцов.

Богомол прошла на кухню и набрала номер, который, как она запомнила, набирал Игорь, после когда города Самары.

— Алло? — сказал чуть подсевший басовитый голос.

— Поздравляю, товарищ полковник! — насмешливо сказала она. — Лучше надо охранять ценных свидетелей.

— Кто? — сразу спросил полковник.

— Лиана Некрасова. Хорошо, я вовремя подоспела. Один из пытавшихся её убить сам мертв, второй крепко связан, сейчас попробую разобраться с шофером, который ждет их в машине. Будет упакован к вашему приезду.

— Уже выезжаем, — сказал полковник. — Думал навестить Лиану утром… Спасибо.

— Что за история с магнитофоном, из-за которой погиб мой брат?

— Хованцев расскажет. Он все знает. Более того, он все и нарыл. Пока.

— До свидания, — Богомол повесила трубку и вернулась в комнату.

— Значит, так, — сказала она Лиане. — Кончай хлюпать и истерить. Сейчас подъедут люди, за которыми ты будешь как за каменной стеной. Приведи себя в порядок — и, надеюсь, больше никогда не увидимся.

— Я тоже… — пробормотала Лиана.

Богомол забрала пистолеты нападавших и покинула квартиру.

Из подъезда Богомол вышла в расстегнутой шубе, покачиваясь, напевая и размахивая зажженной сигаретой. Она отошла от подъезда метров на двадцать, потом, как бы вдруг спохватившись, вернулась к машине.

— Мужик! — постучала она по стеклу. — Мужик! Почему они все говорят, что я здесь не живу?

— Ошиблась, значит, — буркнул мужик. Стекло было приоткрыто на самую малость — только чтобы не задохнуться в машине.

— Вот тут они ошибаются! — великолепно изобразив блаженненькую пьяную улыбку, заявила Богомол. — Где-то здесь я все-таки живу… Слушай, давай потреплемся за жизнь, а? И потом я дальше пойду искать свою квартиру.

Шофер бросил на Богомола сомневающийся взгляд. С одной стороны, соблазнительно очутиться в машине с пьяной красоткой. С другой — вот-вот выйдут его товарищи, и надо будет быстро смываться… А вообще-то, почему не смыться вместе с красоткой? Она, наверно, не будет очень против, и троих обслужит не хуже, чем одного, особенно если её ещё подпоить.

Все эти мысли, очень явно читаемые, промелькнули на лице шофера, и он распахнул дверцу.

— Садись!

Он вряд ли успел понять, что произошло. И, конечно, никак не успел удивиться, почему это красотка так быстро протрезвела.

Богомол крепко связала потерявшего сознание шофера, закрыла дверцу машины и, не оглядываясь, пошла прочь.

Ей надо успеть ещё очень многое за наступающий день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

«Сопроводил я Максимку в больницу, потом стал домой собираться. Пистолет и патроны я заранее, ещё до появления Максимки, в свою сумку переубрал.

— Значит, — говорю, — завтра приеду и подсоблю насчет похорон. А сейчас тебе лучше всего стакан водки принять да и уснуть, с дороги и после всех переживаний. Если один стакан не поможет, выпей два.

— Ой, дядя Миша! — отвечает он. — Ты прямо как тот старый поп из анекдота, что молодому наставления давал. Помнишь, чем все кончилось? „Я тебе говорил „остаканься“, а ты обутылился…“

Ладненько, думаю. Видно, что на душе у него кошки скребут, и чуть не слезы в глазах стоят, но раз шутить пытается, значит, дела ничего.

Вскинул я свою сумку на плечо и заковылял к остановке. Мне все равно, в общем, что на электричке, что на автобусе, но на автобусе все-таки получше. Вот я и вышел к автовокзалу. Автобус быстро подошел, и я в путь пустился. Проехали мы место, где Шипов насмерть погиб, там машина перекореженная на обочину отволочена, да и в автобусе разговорчик пробежал, что вон, мол, то самое дерево, о которое директорский шофер навернулся.

— Видно, здорово был пьян, — говорят. — Дорога-то прямая, кати себе и кати.

Только у меня сильные сомнения имеются, насколько Шипов был пьян. По тому, что я знаю, он кому-то сделался совсем не нужен. Тому же директору, хотя бы. Ведь он Букина, надо понимать, за горло держал, угрожая приплести его к делу о похищенных и убитых. А Букин — он ведь такой, ехидна с подковырочкой. Сладко поет, и жалобиться любит, но, по моему разумению, на убийство завсегда пойдет, если его шкурный интерес слишком больно заденут. Да и другие есть люди, которым Шипов совсем не интересен живым.

Но, кроме этого, домой я добрался без приключений. Огляделся в квартире, чайничек поставил, перед телевизором сел. И тут — телефонный звонок.

— Вернулся, дед? — полковник спрашивает.

— Вернулся, — говорю, — на сутки перед похоронами и с новостями для вас. Во-первых, Шипов, шофер директорский, погиб, и не верится мне, что это была случайность.

— Это я уже знаю, и мы с этим работаем. Что еще?

— Во-вторых, нашел я следы той пуговицы, которую вы в подвале нашли.

— Вот это совсем интересно! Выкладывай, дед.

Я ему все рассказываю: и про палатку на рынке, и про ателье, и про галантерейных оптовиков, которые этими пуговицами торгуют.

— Вот спасибо, дед! — говорит товарищ полковник. — Если бы ты знал, как ты нас выручил.

— Это ещё не все, — сообщаю.

— Да ну? Еще какие вести?

— Букин паспорт вернул.

— Об этом тоже слух дошел. Но ты давай-ка в подробностях.

— А подробности такие… — и пересказываю я ему весь разговор с Букиным.

— Очень хорошо! — говорит. — Ты ведь понимаешь, что это значит?

— Еще бы не понять! — говорю. — Букин перетрусил хуже некуда.

— Вот-вот… — откликается он. — Ну, я рад, дед, что у тебя все в порядке. Отдыхай пока. Запиши мои телефоны и, если что, звони.

— Обязательно, — говорю. — И всегда на меня рассчитывайте.

Поужинал я после этого, и спать лег. Проснулся рано, стал вещи перебирать, что бы такое одеть на похороны. Вроде, уместней всего парадный мундир будет, со всеми наградами, но при парадном мундире моя хромота заметней и совсем комическое чудо получается — вид у меня становится как у цыпленка в петушиных перьях. Примерил я мундир, поковылял перед зеркалом туда и сюда, потом снял его, черный костюм надел, тоже в зеркало посмотрелся… Нет, думаю, в простом черном костюме нормальней будет. Да и незачем сейчас боевыми наградами звякать — пересекусь с Букиным, он может решить, на весь мой нагрудный иконостас глядя, что я не так прост, каким кажусь. А мне Букина вспугивать нельзя.

Снял я костюм, почистил его щеточкой, повесил на плечики, белую рубашку проверил, хорошо ли поглажена. Вроде, все нормально. Я себе ещё чайку приготовил и перед телевизором уселся. Мне о многом надо было подумать, а под телевизор оно как-то легче думается. Ну, и день надо использовать, раз он таким спокойным выдался, чтобы передохнуть и с силами собраться, а заодно ещё раз все известное переварить и по полочкам в голове разложить, чтобы потом нигде не ошибиться. Наступил такой момент, когда мне ошибаться заказано.

Я, вроде, и задремал даже чуток, в кресле перед телевизором сидючи, потому что легкость и равновесие наступили у меня необыкновенные. Такие, знаете, легкость и равновесие, которые на горечи и печали замешаны, потому что боль и обида не проходят, и ещё ясней понимаешь, что мертвых друзей не вернешь и покалеченного не выправишь, но зато видишь, как себя вести и как действовать, чтобы им спокойно в земле лежалось, будто этот путь перед тобой по воздуху нарисован.

И тут — в дверь звонок. Кто бы это мог быть, думаю. Иду, пистолет на всякий случай за пояс под свитер засовываю, спрашиваю:

— Кто там?

— Михаил Григорьевич? — женский голос спрашивает. — Я к вам по делу.

Я дверь приоткрыл — девка стоит. Девка, прямо скажу, ослепительная. Мне бы годков двадцать сбросить — я бы уж перед ней раскуражился! Только глаза нехорошие. Слишком спокойные такие глаза, понимаете, будто ей все до лампочки, даже она сама.

— Слушаю вас, — говорю.

— Может, все-таки в квартиру впустите? — осведомляется. — У меня дело такое, что не хотелось бы на лестничной клетке обсуждать.

— Проходите, — говорю. От девки, думаю, вреда не будет.

Она заходит, снимает свою дубленку роскошную, шапку, из-под шапки волосы рассыпаются, прямо золотом сверкают. И вообще, она всем этим голливудовским актрисам, которые сейчас постоянно в нашем телевизоре, нос утрет.

— Где мы поговорить можем? — спрашивает.

— А в комнате, где телевизор, — и провожу её в комнату. — Вот, садитесь, — сажаю её в одно кресло, сам сажусь в другое, напротив.

Она смотрит на меня, её глаза округляются. И что она такое во мне увидела, недоумеваю я? А она вдруг как расхохочется!

— Ах ты, старый хрыч! — говорит. — А я-то тебя сейчас расспрашивать стала, как последняя дура!..

— В чем дело? — спрашиваю.

— Пистолет из-за пояса убери. Или ты меня боишься?

Я поражаюсь — и как это она разглядела, что у меня за пояс что-то заправлено, и тем более поняла, что это пистолет? Ведь ни Букин не замечал, никто другой из таких, кого на мякине не проведешь. Правда, на мне тогда, кроме толстого свитера, ещё пиджак застегнутый был, и за своими движениями я следил, а тут расслабился, шлепнулся в кресло так, что, действительно, пистолет на какую-то секунду неудобство доставил, и лишние складки на свитере нарисовались. И все равно, я был уверен, что женщине уж точно насчет пистолета не додуматься. Словом, я понимаю так, что эта девка не только красива, но ещё и во всяких переделках побывала. Что ж, вот и объяснение, почему у неё такие глаза.

— Ладно, — говорю, — выложу.

И выкладываю пистолет на стол.

— И я тоже, — говорит она.

Извлекает так изящненько „Макаров“, родной брат моему, и тоже на низенький этот столик кладет.

— Значит, — говорит, — это ты одного из братьев Сизовых хлопнул? И, может, второго? Может, этот уцелевший Сизов со страху брешет, что его брат сбежал?

— Сбежал, — говорю, — на метр под землю.

— Полковник знает? — спрашивает она. — Если не знает, то я не проговорюсь.

— Полковник все знает, — отвечаю.

— Это хорошо. И что он о тебе говорит?

— Что сразу обо мне догадался, потому что я гений, — сообщаю с гордостью. — Правда, во-первых, засекреченный, во-вторых, по старости из гениев как бы и списанный.

— Какой гений? Снайпер?

— Ну да, стрелок.

— Забавно, — улыбается она. — Полковник мог бы и предупредить. Ведь знал, что я с тобой буду встречаться.

— Откуда ж ему было знать, что ты пистолет заметишь?

— Уж он-то знает, что я все замечаю… — улыбается она.

— А что он о тебе говорит? — интересуюсь.

— Что такой гадины ещё свет не видывал, — докладает спокойненько.

Я подумал.

— Так, значит, ты из этих, из исполнительниц каких-нибудь?

— Угадал, — кивает она. — Кстати, скажи, как к тебе обращаться. На „старый хрыч“ ты, я видела, поморщился.

— За „хрыча“ ответишь! — смеюсь.

— А полковник как тебя называет?

— „Дед“.

— Хорошо, и я тебя буду „дед“ называть. Устраивает?

— Лучше бы ты меня милым и дорогим называла, — шучу.

— Об этом не проси, если жизнь дорога. Я милыми и дорогими называю только тех, кого в работу беру.

— Вот как? — тут, наверно, у меня глаза округлились. Понял я, что за птаха ко мне залетела. — И ты так открыто об этом рассказываешь?

— Так полковник, наверно, все равно тебе расскажет, раз он на тебя ставку сделал. Лучше уж, подумала, я сама тебе скажу. Ты ведь болтать не будешь.

— Это точно, — соглашаюсь, — я не из болтливых. Выходит, полковник тебя терпеть не может, потому что ты на человечьей крови живешь, но и обойтись без тебя у него никак не получается?

— В данном случае, да, — кивает. Вытаскивает сигареты — дорогущие, мать их так, я бы такие курил, у меня бы всей пенсии на них не хватило, хоть пенсия у меня и не маленькая — зажигалкой щелкает, закуривает, пепельницу к себе пододвинув. А по мне, кстати, все эти западные роскошества — дрянь одна. Табак должен быть ядреный, чтобы чувствовался, а не так, чтобы дымком щекотал. Я когда-то „Памир“ курил, потом, как его выпускать перестали, на „Казбек“ перешел, а сейчас, как видите, все больше „Примой“ балуюсь. Но это я так, к слову…

— Неплохо тебе платят, — замечаю.

— Не жалуюсь, — говорит. — Так с чего начнем? Ты мне расскажешь все, что знаешь, или я сперва расскажу, почему я в это дело влезла?

— Давай сначала ты, — предлагаю.

— Хорошо, — говорит. — Банда похитителей, в которую входили Сизовы, захватила двух очень близких мне людей. Один из них — ребенок, мальчишка всего лишь двенадцати лет. Их будут держать в заложниках, чтобы торговаться. Но торговаться никто не намерен. Охота за бандой вывела на след более крупного дела — я ещё точно не знаю, какого, хотя представляю в общих чертах — и попытка освободить заложников может повредить этому более важному расследованию. Поэтому если я — или мы с тобой, коли надумаешь присоединиться — их не освободим, то их никто не освободит.

— Неужели полковник даст им пропасть? — возражаю я. — Не верю!

— У полковника руки связаны. Он, конечно, может определить, где их прячут, и пойти на штурм, но их почти наверняка успеют убить. А вести детальную разработку полковнику не позволят, чтобы не спугнуть более крупную дичь. Если хочешь, можешь позвонить полковнику и спросить, так ли это. Но лучше не звонить. Если что, он не должен знать, что мы решили действовать. Не должен, понимаешь? Поэтому одним звонком мы можем его подставить, — и, помолчав, добавила. — Если бы полковник был уверен, что вытащит заложников своими методами, он бы не согласился на мое вмешательство в это дело.

Все это следовало обдумать и осмыслить. Поэтому я посидел, повертел в голове то, что от неё услышал, и говорю.

— Только представься сначала. Ведь я даже имени твоего не знаю.

— Как хочешь, так и называй. А вообще-то, меня зовут Людой.

— Что ж, Людушка-голубушка, слушай мой рассказ.

И рассказываю ей обо всем. Как я закончил, она с уважением стала на меня поглядывать.

— Здорово, дед! Значит, у тебя тоже личные претензии к ним имеются. Это хорошо. Сработаемся, и за рукав меня держать не будешь. Но начнем с главного. Заложников прячут либо в „профсоюзе“, либо в доме директора Букина.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю.

— Паспорт.

Я понял, что она имеет в виду, но на всякий случай прошу:

— Объяснись.

— Букин отдал тебе паспорт — практически сразу после того, как у него должен был состояться крутой разговор с Шиповым. Из-за паспорта к нему могла нагрянуть милиция. Ведь про то, что твой друг Васильич отдавал паспорт Букину, могли знать и юрист завода, и кадровичка, и мало ли кто еще. Они бы, конечно, по просьбе Букина держали язык за зубами — но ведь могли и проговориться… И даже если б никто не проговорился, милиция все равно могла подъехать, чтобы расспросить Букина, какие у него были отношения с Васильичем и на какую работу он хотел Васильича взять. А раз он отдал паспорт тебе, а ты передал паспорт в милицию — значит милиция Букиным больше интересоваться не будет. Так?

— Так, — говорю я. — И что из этого следует?

— А то, — отвечает, — что возникает вопрос: с чего это Букину срочно понадобилось избавляться от вещи, из-за которой к нему может нагрянуть милиция? Выходит, ему есть, что скрывать в своем доме.

— В своем доме или в „профсоюзе“? — уточняю.

— В своем доме, конечно! Ведь именно там он отдал тебе паспорт!

Я головой качаю.

— Нет. Тут ты не совсем права. Что заложников должны были спрятать в самом неожиданном месте — это факт. Что неожиданней места, чем один из этих двух особняков в самом центре города, не найдешь — это тоже факт. Что Букин отдавал паспорт, чтобы милиция вдруг не вздумала к нему вязаться — это третий факт, против которого не поспоришь. Но смотри, со мной Букин заключал договор в особняке „профсоюза“. Все необходимые документы он держал в сейфе этого особняка. Полковник не сомневался, что и паспорт Васильича должен быть там же, со всеми документами. И вдруг Букин забирает паспорт из этого сейфа и переносит к себе домой, чтобы там мне отдать. Как тебе это нравится? — она молчит. И я продолжаю. — И ведь вот что получается. Спроси у меня в милиции ещё вчера, где Букин со мной договор подписывал и где его главные документы находились, я бы ответил „в профсоюзе“. И милиция потопала бы туда. А теперь милиция знает, что паспорт мне Букин отдал у себя дома. Значит, если к нему дополнительные вопросы возникнут, они к нему домой потопают, а не в „профсоюз“. Выходит, Букину спокойней и выгодней, чтобы милиция его дома навещала, а не в его кабинете, который он в здании „профсоюза“ занимает. Почему? Да потому что в его доме никаких заложников нет, и там он милицию завсегда принять может! И ещё одно не забывай. Охрана „профсоюза“ намного внушительней, чем охрана директорского личного особняка. Они никого не впустят, даже милицию, если у милиции не будет весомого довода. На какой довод милиция могла бы у прокурора бумагу получить, чтобы войти внутрь здания? Правильно, на подозрение, что паспорт Васильича спрятан в директорском сейфе. Теперь этот предлог у милиции отняли и, если она все-таки сунется, бандюги будут наверняка знать, что она идет освобождать заложников — и настоящий бой дадут. Бой, в который только бригада полковника может себе позволить втянуться. Если же, как ты говоришь, полковник из игры выключен, то и некому заложников отбивать! В отличие от директорского дома, где охрана против милиции не сдюжит, а если там лишнюю охрану поставить, так это сразу в глаза бросится и вызовет вопросы с подозрениями. Разве не так?

Она хмурится, недовольно этак.

— Ой, дед, переусложняешь ты. Наворотил… Мало ли почему Букин тебя в дом пригласил, а не в профсоюз. Слишком много из этой малости выводишь.

— Я вывожу то, что есть, — возражаю я. — Может, я тебе излишне мои доводы разжевывал, с занудливостью стариковской, а когда много нудишь, то самый хороший довод неосновательным покажется, из одного протеста, но это моих выводов не отменяет. В „профсоюзе“ они заложников прячут, верно тебе говорю.

— Ой, дед! — вздыхает она. — Ты хоть понимаешь, что если мы ошибемся, в какой дом сунуться, то второго шанса у нас не будет? Они успеют заложников убить.

— Понимаю я это, и не хуже твоего, — говорю. — И ты бы ко мне прислушалась.

Но, вижу, ей все мои соображения так и кажутся не очень основательными. По ней, правильней, проще и логичней, чтобы заложники в директорском доме находились.

— И потом, — говорю, — Букин, гнида скользкая, в жизни не допустит, чтобы его личный дом связывали с делом „мокрее“ некуда. Ведь на „вышак“ такое дело тянет…

— Сейчас, слыхал небось, „вышаков“ не дают, — поправляет она. Мораторий этот на смертную казнь… Впрочем, по большому счету ты прав. Под такое дело всегда можно пулю получить, или от спецназа, или от своих, чтобы на следствии не стал болтать лишнего.

— Вот-вот, — киваю. — И я к тому это говорю, что если б заложники были в директорском доме, то не имело бы никакого смысла Шипова убирать.

Я что имел в виду: ведь если Шипов шантажировал директора и заставил принять участие в перепрятывании заложников, то Шипов — единственное звено, которое может связать директора с этим делом и дать на следствии показания против него. Нет Шипова — директор ни при чем, никто никогда не докажет, что он вообще о существовании заложников знал. Но если заложники в его собственном доме спрятаны, то Букин получается замаранным настолько, что убийство Шипова поможет ему как мертвому припарки.

Ну, она это сразу ухватила, поэтому на словах мне объяснять не пришлось. Опять немного подумала и говорит.

— Если только случайного совпадения здесь нет. Ведь Шипов и впрямь мог разбиться.

— Как же, случайно он разбился! — не удержался я, чтобы не подъязвить. — Милиция говорит, он, мол, пьян был в стельку, а я ведь видел его буквально за час до смерти — и трезв он был как стеклышко. Даже если у него бутыль водки была в машине припрятана и он начал надираться, едва меня домой доставил, не отъезжая от моего подъезда — все равно не складывается. А ведь ему ещё надо было на то место на шоссе попасть, на котором он погиб. Это почти полчаса, считай, от моего дома. Ну, то есть, от дома Васильича…

— Тоже верно, — говорит. — Но тут… Вот какой момент мы упустили. Получается, что, тебя доставив, он срочно выехал в Самару. Интересно, зачем?

— Может, он и не выезжал, — говорю. — Может, его в бессознательном состоянии на место „аварии“ доставили.

Она опять курит, одну за одной. Ну, понятно, от этих слабеньких „дамских пахитосок“, как в моем детстве подобное слабенькое курево называли, насыщения мало, усаживаешь их только чтоб вид иметь да нервишки слегка приструнивать.

— И все равно вопросов много остается, — говорит. — А главное в другом. Это ж законченные „отморозки“ получаются, раз они заложников в центре города спрятали, окружили охраной и готовы свою и чужую кровь до последней капли пролить. Ну, прямо, как дикие звери, к стенке припертые…

— Видно, и впрямь приперты, — говорю.

— Да, но чем? — возражает она. — Если б они только полковника с его бригадой боялись, то скорей спрятали ли бы заложников в каком-нибудь глухом селе, где полторы жилых избы осталось. Что-то тут не то… Ладно! — и плечи расправила. — Придется показать им, что на любого отморозка мороз покруче сыщется, а с остальным задним числом разберемся. Ехать надо туда!

— Прямо сразу и ехать? — спрашиваю.

— А у тебя, дед, есть план получше?

— Нам ведь надо ещё в „профсоюз“ спокойно войти, — говорю. — И я вот о чем думаю. Над заложниками они пока что трястись будут, ведь это гарантия из собственной безопасности. Значит, до завтра ничего не случится, если полковник на крутые меры не пойдет. А он не пойдет, у него голова на плечах как две наших вместе взятых, — она при этих моих словах чуть не вспыхнула. Ну, мне уже видно, что очень самолюбивая девка. Высоко себя ставит, и не без придури — а кто ж ещё в профессиональные убийцы пойдет? А вообще, женский пол — это дело стремное. Словом, понимаю, что придется девке встряску дать, чтобы поменьше воображала. — А завтра — похороны. Мы с тобой вместе на них будем, моей племянницей тебя представим. Букин на похоронах непременно отметится, и если он на тебя не клюнет — то, значит, я его подлую породу совсем не знаю. Такие, как он, очень до лакомых девок охочи. И надо нам будет повернуть дело так, чтобы он пригласил нас с тобой не в свой особняк, а в „профсоюз“.

— „Нас“? — переспрашивает.

— А куда ты без меня? — говорю. — Начать с того, что у меня к Букину свой счет имеется. Ведь эту историю я практически распутал. И потом, нам лучше в паре действовать. Вдвоем всегда отобьемся. А кроме того, там же такие кордоны пройти надо. Меня они точно обыскивать уже не будут, а тебя могут и обыскать. Просто потому, что тебя пощупать приятно. Как ты оружие собираешься пронести?

— Да хоть как! — заносчиво этак вздернула носик. — Будто у меня хитростей мало! В пизде пронесу!

Тут я не вытерпел.

— Ах ты, говорю, сопливка паршивая, ты мне тут ещё выражаться будешь? Вас бы всех, девок бесстыжих, взять и отходить ремнем, чтобы пристойность знали! И откуда такая мода у современных пошла? Мимо какого кафе или школы ни пройдешь — стоят намазанные, глазами лупают, и с таким матом-перематом все обсуждают, что парням далеко! Ты мне это брось, и не щеголяй передо мной безобразием, а то не погляжу, что ты, наверно, всякие приемчики знаешь, скручу тебя да так отделаю по мягкому месту, что неделю сидеть не сможешь!.. И вообще, — добавляю поспокойнее, — ты хоть почаще в зеркало на себя гляди. Молодая, красивая, на личико нежная, зачем тебе собственный язык сквернить? Негоже, и не идет тебе.

Она, я вижу, напряглась, голову опустила, кулаки крепко стиснула… Ну, понятно, не по нраву ей мой выговор, и больно я её самолюбие ущемил, вот-вот взорвется. А я сижу, жду, и думаю про себя, что на пользу ей пойдет, вот так в кои веки раз мозги ей промыть. Ну, она помолчала, за очередной сигаретой потянулась, глаз не поднимая, закурила, исподлобья на меня глянув, но, вижу, смирилась, хоть и есть ещё дурь в её глазах.

— Ладно, дядюшка, — говорит. — Больше не буду, воздержусь при тебе. А теперь нам не мешало бы в город прогуляться, мне ведь переодеться надо, чтобы выглядеть соответственно твоей племяннице. Если я в таких нарядах на похороны заявлюсь — все поймут, что здесь что-то не то. Да и Букин тем вернее слюни пустит, чем проще я буду одета. Ведь бедную девушку можно купить, а богатую обхаживать надо, так?

— Все так, — говорю. Соображает девка, в этом ей не откажешь.

— Не знаешь, где тут ближайший „сэконд хэнд“?

— Совсем неподалеку, — говорю. — Можем прямо сейчас и прогуляться. А потом с обедом что-нибудь сообразим.

— Ну, пообедать, — говорит, — мы в каком-нибудь хорошем ресторане пообедаем. Ты, дед, когда в ресторане в последний раз бывал?

— Да лет десять назад, не меньше, — отвечаю.

— Вот я тебя и приглашаю. Может залетная племянница дядюшку подкормить?

— Вполне может, — говорю.

— Тогда собирайся — и в путь. Немало нам сделать надо.

И мы с ней вышли в город.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Вы шутите? — недоверчиво спросил Грибов.

— Вовсе нет, — ответил Андрей. — Ваша жена обратилась к вам, чтобы мы вырвали вас из рук похитителей.

— А вы сами влипли, — горестно подытожил Грибов.

— Относительно, — ответил Андрей. — Похищая меня, они слишком наследили. Поэтому им не останется ничего другого, как взять, не торгуясь, тот выкуп, который ваша жена в состоянии заплатить, и побыстрей делать удочки, пока их не сцапали.

Он решил, что полную правду об их положении Грибову говорить не стоит.

— Вашими бы устами… — вздохнул Грибов.

Тут раздалось скрежетание засова, и дверь отворилась. Грибов поднял голову, Андрей и Ленька встревоженно оглянулись.

— Порядок! — сказал, обращаясь к Андрею, первый из двух вошедших мужиков. — Твои кредитки обналичили, так что мальчишка может ехать домой. Мы пришли, чтобы забрать его и отвезти до самого подъезда.

— Вот видишь, все замечательно, — сказал Андрей Леньке. — Ступай с ними.

— А ты? — спросил Ленька.

— А я задержусь тут ещё немного.

— Я без тебя никуда не поеду! — решительно заявил мальчик.

— Не придумывай, — Андрей похлопал его по плечу. — Поезжай. Иначе бабушка с ума сойдет.

Один из мужиков сделал шаг по направлению к Леньке, собираясь взять его за руку.

— Нет! — заорал Ленька, отскакивая прочь.

— Да что с тобой, парень? — сказал мужик. — Домой не хочешь?

— Не хочу!.. Дядя Андрей, не заставляй меня ехать с ними! Они не домой отвезут меня! Они меня убьют по пути!

— Ну, ты псих, — сказал второй мужик.

Вроде, он произнес это с удивлением и негодованием, но что-то в его голосе Андрею не понравилось.

— Силком тебя тащить никто не собирается, — стараясь говорить как можно спокойней, обратился он к Леньке. — Хочешь сидеть здесь — сиди. Но, должен тебе сказать, ты делаешь большую глупость.

— Я никуда не пойду! — заявил Ленька.

— Ну и черт с тобой! — сказал первый мужик. — Мы, что, драться с тобой из-за этого будем? Через пятнадцать минут сам передумаешь и забарабанишь в дверь.

Он презрительно передернул плечами и вышел, за ним другой. Захлопнулась дверь, опять заскрежетал засов.

— Зря ты… — сказал Андрей Леньке. Еще раз продумав всю ситуацию, он понял, зачем бандиты решили вернуть мальчика: этим они достаточно явно продемонстрировали бы, что готовы к переговорам. Так что Леньке вряд ли что-либо угрожало. Но, с другой стороны, эта банда состоит из настолько бешеных типов, что мало ли какая моча могла ударить им в голову по пути… Лучше припомнить присказку, что «все, что ни делается — все к лучшему». Тебе ничего не грозило. Им сейчас позарез надо вернуть тебя живым и невредимым. Этим они хоть немного уймут охотников, которые обложили их со всех сторон.

— Я им не верю, — упрямо сказал Ленька. — И вообще, вместе с тобой мне намного спокойней… даже здесь.

Андрей только пожал плечами.

— Ишь ты! — невольно рассмеялся Грибов. — Теперь я верю, что жена не зря именно к вам обратилась. Вон как за вас мальчик держится — значит, за вами как за каменной стеной!

— Во всяком случае, — сказал Андрей, — нас теперь трое, а чем больше народу, тем легче.

— Думаете, втроем мы справимся со всей этой кодлой? — Грибов кивнул на дверь.

— Троих сложнее охранять. А значит, им надо будет как можно быстрее от нас избавиться. Могут отпустить нас, даже если получат только часть денег. Под гарантии, что им дадут уйти.

— Вы хоть знаете, где мы находимся? — спросил Грибов.

— Есть догадки. Одно могу сказать точно — мы в Имжах, городке приблизительно в полусотне километров от Самары. Сначала вас держали на самой окраине города… Кстати, как вас похитили?

— Просто и банально, — ответил Грибов. Андрей оглянулся на Леньку. Мальчик жадно слушал. Хоть он и был сильно напуган, но все равно это оставалось для него приключением. Не всякому выпадает такое пережить! — На выходе с работы. Я подошел к своей машине, вставил ключи в дверцу, и тут на меня набросились, покрутили, закинули в фургон и повезли куда-то. Ехали мы долго, много часов… Потом меня с завязанными глазами опустили в какой-то погреб, намного меньше и хуже этого. Там я просидел недели две… Может, чуть больше, или чуть меньше, я немного сбился в счете дней.

— У них была доверенность, подписанная вами.

— Подпись поддельная, — сообщил Грибов. — Они забрали у меня паспорт и другие документы. Наверно, с одного из этих документов они и перевели подпись на бланк… А что за доверенность?

— Дающая право ознакомится с вашим банковским счетом, — без лишних подробностей объяснил Андрей.

— А, хотели выяснить, сколько за меня можно содрать?

— Эта банда всегда так делает.

— Значит, она известна?

— Разумеется, — кивнул Андрей.

— Так почему их до сих пор не взяли?

— Потому что до сих пор родственники похищенных предпочитали платить, не обращаясь в правоохранительные органы. А сами жертвы мало что могли рассказать о своих похитителях.

— Сейчас мной занимаются другие люди, не те, что вначале.

— Да, — кивнул Андрей, — потому что тех застрелили.

— Милиция?

— Нет. Разборки между бандами… И в связи с этим у меня к вам вопрос: что за человек какое-то время сидел вместе с вами — ещё в том, первом погребе?

— Выходит, первый погреб нашли? — в свою очередь осведомился Грибов.

— Да. К сожалению, чуть-чуть опоздали.

— Я не знаю, что это был за человек, — сообщил Грибов. — Он пробыл вместе со мной совсем недолго. Единственно, что я могу сказать — он держался очень спокойно, на удивление спокойно. То молча лежал, иногда принимаясь насвистывать, то беседовал со мной о пустяках. Спрашивал у меня, какой выкуп за меня назначили, я ответил, что не знаю, он посочувствовал, сказал, что эти ребята круто берут, он на своей шкуре почувствовал. Я спросил, неужели его это не волнует, а он ответил, что за него обязательно заплатят, и он выйдет через два-три дня.

— И он действительно вышел через два-три дня?

— Даже раньше, приблизительно через сутки.

— Сам ушел? Его не пришлось выволакивать, драться с ним?

— Ничего подобного. Открыли люк, велели ему вылезать… Вот меня им пришлось вытаскивать силой, — он виновато улыбнулся. — Когда посреди ночи мне велели живо выбираться, я решил, что меня хотят убить. Тем более, они были в крови…

— Кто — они?

— Те двое, что за мной пришли. Я их не знал. Те, что меня похитили и потом держали в подвале — это, как я разобрался, были три брата. Да, меня, кроме прочего, напугало, что за мной пришли другие люди…

— Понятно… — Андрей задумался. Значит, за рулем машины, которая увезла Грибова из Москвы, был не Шипов, а другой человек. Стоило бы спросить, не брал ли Грибов в последнее время заказ на поставку кирпича для какого-нибудь крупного объекта — такого, где требуется много прокладок для кранов и прочих подобных изделий. Иначе с чего бы у банды «глаз запал» именно на него? Но сейчас это не очень важно, и полковник в этом сумеет разобраться потом. — Но ведь у вас не было пиджака с переливчатыми пуговицами, похожими на ракушки?

— Не было. А в чем дело?

— В погребе нашли одну такую пуговицу, выдранную с мясом, — объяснил Андрей.

— Наверно, это осталось от предыдущего заложника… — покачал головой Грибов. — Впрочем, подождите… Тот человек, что со мной сидел…

— Ну?

— По-моему… Да, точно! Он вынул из кармана пуговицу и сказал: «Надо же! Вот, попортил пиджак одному из них, когда они меня схватили. Видно, сначала в кулаке зажал, а потом машинально сунул в карман.» И бросил пуговицу в угол.

Андрей кивнул. Теперь он понимал, что произошло. Если бы он не знал, с какой начинкой была эта пуговица, он бы поразился: и как это человек, ещё не остывший от борьбы, да к тому же крепко скрученный, сумел сунуть пуговицу в карман, а не выронил её на землю или в машине, которая его везла? Да и спокойствие, которое демонстрировал потом второй пленник, не очень вяжется с готовностью к отчаянному сопротивлению.

— Эта пуговица значит что-то важное? — подал голос Ленька.

— Улика, — ответил Андрей. — А со всякой уликой нужно разбираться.

— Значит, — спросил Грибов. — Меня ищут и частные детективы, и официальные органы?

— Да, — ответил Андрей. — Я ведь вам объяснил. Мы решили сыграть в игру «параллельных курсов». С одной стороны, мы, как частные лица, торгуемся с бандитами. С другой — бандиты знают, что если торг слишком затянется, то до них доберутся спецподразделения… Участие официальных органов является нашей страховкой.

— Хоть что-то, — сказал Грибов. — Авось… Да ладно. Расскажите лучше, что в мире произошло за то время, что я здесь сижу.

— Да ничего особенного, — ответил Андрей. — Все та же политика.

Но Грибову, изголодавшемуся по новостям, хотелось знать все подробности, и Андрей втянулся в разговор, да и Ленька присоединился. Потом Леньку сморил сон, потом и Грибов уснул — это было около четырех утра — а Андрей лежал и думал, пытаясь окончательно увязать концы с концами.

Вся эта история началась давным-давно, четверть с лишним века назад, когда дядя Сема — упокой, Господи, его грешную душу! — «сходил налево», приблизительно после трех лет брака с тетей Таней. У некоей Венгеровой, с которой он закрутил роман, родилась дочка Люда.

Дядя Сема официально признал дочь, и до самой смерти щедро помогал Венгеровым материально. Платил ли он официальные алименты? Скорей всего, нет, ведь он, конечно, должен был очень заботиться о том, чтобы тетя Таня ничего не знала. Поэтому, надо полагать, все выплаты совершались на основе личной договоренности. Стремилась ли Венгерова заполучить его в мужья? Возможно, да. Но такие улыбчивые весельчаки, как дядя Сема, бывают очень жесткими в личных делах. Наверняка он предупредил Венгерову, что, если та позвонит тете Тане или сделает какие-нибудь другие ходы, «борясь за мужика», то на этом вся его помощь кончается, и пусть подает на алименты это получится во много раз меньше того, что он дает сейчас.

А может быть, и предупреждать не понадобилось. Судя по характеристике, данной теннисным тренером, Венгерова была из тех женщин, для которых ребенок важнее, чем мужик, которые всегда пригреют отца своего ребенка и будут тихо его любить, многого не требуя и с радостью принимая те редкие дни и вечера, которые он может провести с ними.

Но неужели щедрые выплаты дяди Семы не отразились на бюджете его семьи? Отразились бы — если бы дядя Сема не работал постоянно над секретными заданиями, вознаграждение за которые, идущее помимо основной зарплаты, тоже было не очень афишируемым. Получив премию в две тысячи, дядя Сема всегда мог сказать тете Тане, что получил пятьсот, а полторы истратить потихоньку на помощь дочери.

Но маленькая Люда знала, что у неё есть старший брат! Более того, знала, кто он. Скорей всего, девочка остро чувствовала «неполноценность» своей семьи, и мать могла сказать ей что-нибудь вроде: «Не переживай, мы не одиноки на этом свете, у тебя есть старший брат, который, конечно, примет тебя, когда ты вырастешь!» Вполне в духе женщин типа матери Богомола — если Андрей правильно составил психологический портрет.

Она оказалась в одной школе со старшим братом… Знает, кто он, и обожает его издали. Она ждет момента, чтобы рассказать ему, кто она такая. Его смерть стала для неё тяжелейшим ударом, пробудившим все темное, что было заложено в её сознании…

А тем временем жизнь идет своим чередом. Одним из секретных заданий дяди Семы оказывается разработка «жучка»-«невидимки». Можно себе представить, насколько спецслужбам хочется получить такой «жучок»! По тому, что Андрей знал из объяснений Игоря и из детективных романов, практически любые жучки можно было засечь с помощью обычного магнитофона. Если включить его на «запись» и водить им вдоль стен — он завоет в том месте, где установлено подслушивающее устройство. А те «жучки», которые защищены от подобной проверки, все равно «расшифровываются» достаточно просто с помощью нехитрых приспособлений.

Поэтому «жучок», мимикрирующий под общий электромагнитный фон среды это революция в технике подслушивания! А если он ещё будет достаточно мощным — так ему вообще цены нет!

Не надо забывать и о том, что это задание дается дяде Семе в преддверии Московской олимпиады, на которую ожидается колоссальный наплыв иностранных гостей и туристов. Андрей знал, как из опубликованных в последнее время материалов, статей в прессе, написанных на основе рассекреченных архивов, так и из рассказов лиц, некогда причастных к обслуживанию Олимпиады, что вопросам слежения за иностранцами — и, при случае, их вербовки, путем шантажа или подкупа — уделялось первостепенное внимание. Можно себе представить, насколько ко двору пришелся бы «жучок» дяди Семы, появись он в то время!

Но он не появился — хотя и был создан, и создан вовремя. Дядя Сема внезапно умирает, а его друг и коллега Буташин и два офицера КГБ, которым поручено курировать это «направление», докладывают наверх, что к моменту смерти Семен Леонидович Жилин не успел значительно продвинуться в своих разработках.

Так случайной ли была смерть дяди Семы? На этот вопрос будет сейчас трудно ответить.

На вопрос, куда делось и как использовалось изобретение дяди Семы, ответить легче. Его «заиграли» для того, чтобы зажать в кулак всех видных людей и все нужные структуры города — в том числе и бандитские — над которыми надо было получить личную власть.

Это было на излете брежневского времени, советский колосс ещё казался нерушимым, но находились умные люди, предсказывавшие крах системы, в том или ином виде, и возникновение на её месте чего-то нового. Хозяйство было запущено и разорено, по всем параметрам мы отставали от мировых стандартов, бесконечная торговля нефтью уже не могла спасти положение — тем более, что огромная часть выручки от этой торговли оседала не на государственных счетах. Возник «новый класс» — крупные партийные чиновники, практически ставшие хозяевами регионов и областей, директора крупнейших предприятий… Все они наворовали достаточно, чтобы начать диктовать свои условия. Их не устраивало, что они не имеют права владеть другой валютой, кроме «деревянной», и не устраивало, что по решению партии их могут в любой момент пинком под зад погнать с насиженного места… Да и партию это не устраивало, потому что коррупция проникла снизу доверху. Эти люди ждали любых перемен, чтобы под шумок закрепить свое право на собственность, чтобы эта собственность стала неотчуждаемой и наследственной.

Можно представить, какое могущество обрел бы тот, кто получил бы возможность неотступно следить за этой бесящейся с жиру элитой, уже начавшей срастаться с криминальным миром — тот, кто получил бы возможность знать все их самые тайные мысли, побуждения и поступки. Копились горы «компромата», чтобы к моменту перетрясок все нужные люди оказались «ручными»… И необязательно «компромата». Порой достаточно продемонстрировать человеку, как много ты знаешь, чтобы он склонился перед тобой. Или, например… Какой-нибудь директор универсама бросает в сердцах, про излишне честного работника или излишне неподкупного ревизора: «Хоть бы его пришили, в конце концов!» На следующий день ненужный человек погибает, а потом к директору являются солидные люди, прокручивают ему запись и говорят: «Сами понимаете, с этой записью в наличии, вы ни за что не докажете, что это не вы заказали убийство ненужного человека. Но вам бояться нечего, до тех пор, пока вы будете играть с нами в одной команде…»

Или — кто-то пожаловался, что ему надо срочно достать очень крупную сумму. И эту сумму привозят ему люди, непонятно как узнавшие о «трудностях хорошего человека». Мол, берите, пожалуйста. Потом сочтемся, когда мы вас в свою очередь о чем-нибудь попросим. Только, обратите внимание, нам становится известно абсолютно все. А ведь вы мало ли что можете натворить такое, на что мы закроем глаза, а может, и нет, в зависимости от того, как мы с вами договоримся. Нет, никаких процентов, наши проценты — это наша дружба.

И так, ниточка за ниточкой, вся огромная область страны оказывается охвачена крепкой паутиной. Первые годы — годы тайной и тщательной, «кротовьей», работы, чтобы в нужный момент дернуть все ниточки разом…

И вот в восемьдесят седьмом году — Советская власть ещё на дворе, но крутыми переменами пахнет все явственней — на заговорщиков обрушивается беда. К Бурашину является растерянный Ленька — он нашел подслушивающее устройство, явно разработанное его отцом… Что это такое, дядя Вася, и что это значит?

Бурашин, конечно, забрал у Леньки «жучка» — якобы для исследований и экспертиз. А Ленька, наверно, догадался, по реакции Бурашина: что-то здесь не так. И не стал сознаваться, что «жучок» у него не в единственном экземпляре.

Кстати — отметил про себя Андрей — почему дядя Сема принес сверхсекретные устройства домой? Чуял близкую смерть — и хотел, чтобы остались какие-то следы и доказательства, предполагая, что из лаборатории может все исчезнуть?

Офицеры, через которых Бурашин продал «жучки» главному пауку, кидаются в панике к этому главному пауку: что делать?

Наверно, они прикидывали разные варианты действий — и тот, и другой, и третий… Как бы то ни было, принято решение ликвидировать Леньку. Слишком большие ставки на кону. И Ленька нарывается на нож…

Они не зря впали в панику. Возникни хоть малейшее подозрение, что они присвоили могущественное сверхсекретное оружие, которое все-таки было создано — ведь эти «жучки» были оружием борьбы, и никак иначе — и им каюк. Они совершили предательство, которому нет прощения. Стань известно о «жучках» хоть через тридцать лет, когда они давно устареют, и предателям будет один приговор — смерть. КГБ можно было переименовывать как угодно, но одно в нем оставалось прежним: для вынесения смертного приговора изменникам не требовалось официального суда.

Поэтому они были правы, когда упоминали, что любые сведения о «магнитофоне» будут смертоносны и через двадцать лет. Наверно, сейчас эти «жучки» им не особенно нужны — они достаточно крепко выстроили свою структуру криминальной власти, да и новые средства слежения появились за минувшие годы — но к ответу за давнюю кражу их призовут всегда. Перебьют всех, кто был причастен к обману органов — и исполнителей, и главного паука, и пауков помельче. Никакие бригады «бритоголовых» их не защитят.

И главное — когда станет ясно, на чем зиждилась их власть, станет ясно, как с ней бороться и как её уничтожить.

А если подозрения генерала, что «жучки»-«невидимки» могли иметь отношения к скандалу вокруг подслушивания высших лиц в государстве, хоть сколько-то обоснованы — то можно себе представить, как «организация» кинется заметать следы — на любую кровь пойдет.

Да, «жучки» продолжали играть свою роль. С их помощью можно было контролировать мелкие банды — типа банды Шипова-Сизовых. Но никакой контроль не может сработать там, где начинается психология «отморозков», с их доходящей до кретинизма жадностью и наплевательским отношением к чужой жизни… С мелочностью их мутного сознания…

Андрей все яснее начинал понимать, что произошло — и надеялся, что на сей раз он не ошибается.

«Организация» — так он стал теперь называть структуру, завладевшую «жучками» — конечно, знала, каким промыслом занимаются братья Сизовы со товарищи. И вот они обращаются к банде: вы, ребята, будете платить нам такой-то процент от каждой операции, если не хотите, чтоб в милиции оказалась безымянная посылка с пленками и со всеми наводками на вас.

Игра стоила свеч. По минимальным оценкам полковника, бандиты заграбастали четыреста тысяч долларов. В реальности могло быть намного больше — если считать в среднем по сто тысяч за одного похищенного предпринимателя, то уже шестьсот. Андрей почти не сомневался, что родственники похищенных вряд ли сообщали следственным органам настоящую сумму выкупа…

Надо полагать, «организация» со множеством банд проворачивала такую штуку. И спокойно пополняла свою казну. Но тут нашла коса на камень.

То ли «организация» запросила слишком большой процент, то ли в Сизовых природная жадность взыграла (не надо забывать про их отца-«живоглота», поставившего невероятно крепкий по советским временам дом и окружившего этот дом глухим забором — более, чем вероятно, что сыновьям достались от него и руки загребущие, и глаза завидущие, при том отсутствии настоящего разума, которое всегда характерно для «живоглотов»), но они возмутились. Сперва они не хотели ссориться, и решили платить по маленькой, стоя на том, что за каждого заложника они получают… — ну, скажем, не более пятидесяти тысяч.

«Организация» заподозрила, что её надувают, и направила в банду «ревизора» — предупредив, что, если с «ревизором» что-нибудь стрясется, то расплата будет короткой. Этот «ревизор» проверяет все записи братьев, все хранящиеся у них документы заложников, и даже, для проверки, на одни сутки отправляется в погреб — чтобы, под видом другого заложника, разговорить Грибова и попробовать вызнать у него, какую сумму за него запросили. Но Грибов этого не знает… «Ревизор» уходит — якобы, выкупленный родственниками — и на всякий случай оставляет спрятанного в пуговице «жучка».

Наверно, он и в доме братьев оставил одного-двух «жучков».

А потом «ревизор» возвращается — чтобы обвинить братьев в нечестности и потребовать «погасить недоимки». Дотошный оказался мужик, доскональный. И все, что возможно, раскопал! Значит, так, — говорит он братьям, — вы платили из расчета по пятьдесят тысяч ваших за заложника, а оказывается, вы получали в среднем по сто двадцать пять. То есть, с вас налог от четырехсот пятидесяти тысяч утаенных, плюс штрафные проценты.

Попробуйте отобрать кусок у безмозглого «отморозка» — и увидите, какое слепое бешенство им овладеет. Полковник был прав: мелкая шваль опаснее всего. В приступе такого слепого бешенства, братья — или Шипов? — убивают «ревизора» и клянутся никогда никому не сознаваться, что они его пришили. Вот вам и «лишний» труп, которого Антон Сизов не признает и по поводу которого он так «недоумевает». А может, он и впрямь ничего не знает, потому что это убийство было совершено в его отсутствие? А убийца — или убийцы решили даже ближайшим подельщикам не рассказывать о содеянном? Мол, меньше голов — меньше языков…

А потом открывается настоящая охота на банду. Двое из Сизовых застрелены. Естественно, оставшиеся в живых бандиты решают — Андрей, ничего не ведавший о старике Соловьеве и его подвигах, полагал, что решили они правильно — что им объявили войну из-за смерти «ревизора». Сизов идет сдаваться в милицию, беря на себя вину за преступление, которого не совершал, а Шипов…

Легко сообразить, что сделал Шипов. Он давно и тесно повязан с «профсоюзом». И вот он приходит к главарям «профсоюза» и говорит: так и так, ребята, мы не поладили с самарскими, защитите нас, и любая часть сумм, которые мы получили за заложников — ваша. «Профсоюзные лидеры» не знают, что за «самарские», но, во-первых, ради сумм на кону стоит рискнуть, и, во-вторых, местная гордость должна была взыграть: мол, мы не позволим самарским соваться в наш район, пусть у себя там командуют, а мы им покажем, что ещё похлеще и покруче будем, и вообще не дадим обижать «своих»!..

Все дела по выкупу заложников переходят в руки «профсоюза». А значит… значит, заложников должны держать не где-нибудь, а в том самом особняке «профсоюза» почти в центре Имжей, о котором Андрею рассказывал полковник.

Вот где они сейчас находятся! И вот почему вокруг так много людей. Сизов сознался, что банда состояла из шести человек. Трое мертвы, один сидит, один — московский сообщник… Всего один остается, откуда же другие? Да из «членов профсоюза», вот откуда!

Андрей облегченно перевел дух. Во-первых, «профсоюз» — не такие психованные выродки, как Сизовы, и вряд ли начнут резать пленников почем зря. Во-вторых, жизнь пленников — гарантия их собственной безопасности. Не только от правоохранительных органов, но и от «самарских». Если полковник приблизительно представляет сейчас, где и кто держит пленников, и какое противостояние намечается — он (с санкции генерала, разумеется) ни за что не позволит «организации» затеять «акцию истребления», чтобы не поставить под угрозу жизнь заложников. То есть, живые заложники превращают полковника и его спецподразделение в невольных союзников «профсоюза». А «профсоюз» — в невольных союзников органов, заставляя сражаться против общего врага.

Но именно поэтому заложников никто не рискнет освобождать — чтобы не нарушить неустойчивое равновесие, сложившееся к данному моменту. Пока «организация» анализирует новый поворот событий и не очень уверена, как действовать дальше — органы выигрывают время. А время сейчас — все. Чем больше «организация» будет медлить, тем окажется слабее, тем легче будет её разгромить. А если убрать «стопор» в виде держащего заложников «профсоюза» — «организация», перестав опасаться ножа в спину, развяжет настоящую войну за свое выживание.

Так что заложники становятся пешками в большой игре — пешками, которые пока что никому не выгодно двигать. Даже если их вдруг убьют, когда их жизнь перестанет представлять ценность — разгром «организации» стоит того.

Полковник понимал это — и поэтому согласился на вмешательство Богомола. Которая не связана правилами игры, и которая остается поэтому их единственной надеждой.

И подумать только, что Андрей сам выпустил из бутылки всех этих джиннов, когда попробовал заново копнуть забытое архивное дело… Но он ведь не мог поступить иначе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

«Прошлись мы с ней, значит, по магазинам, а потом в ресторан. В магазине она и мне костюмчик и пальто справила, а себе всякие тряпки набрала, поношенные, но с пристойным видом. Еще, я понимаю, так подбирала, чтобы оружие было удобно носить. А мне говорит, когда я насчет моих обновок заспорить вздумал:

— Ты кончай это, дед, а то что это за племянница такая получается, которая своего дядюшку для похода в ресторан обрядить не может?

Я и смирился. Продавщица, что вокруг меня хлопочет и помогает пиджак примерять, спрашивает:

— Что, внучка вам решила подарок сделать?

— Не внучка, — говорю, — а племянница, из Москвы приехала.

— А, если из Москвы, тогда понятно, — говорит продавщица.

Ну, пошли мы после всех этих магазинов при полном параде. Старое барахло, которое она завтра наденет, в большой пластиковый пакет сложено. Она мне по пути большую пачку денег сует.

— Держи, чтоб не я в ресторане платила.

А денег-то — наверно, как десять моих пенсий.

— Ты, что, — спрашиваю, — за один вечер собираешься прогулять такие деньжищи, на которые можно почти год прожить?

— Да ну тебя, дед! — говорит. — Тут разные системы отсчета.

Я только головой покачал. По мне, так это тоже безобразие, но, может, она лучше моего знает, как по правилам игры полагается.

Заходим мы в ресторан хороший. Официанты вокруг неё прыг-скок, ровно кузнечики. Оно и понятно, девка видная, да и костюмчик на ней дорогой, ясно, что за чаевыми не постоит. Я, впрочем, тоже теперь не в дерьме каком-нибудь, но куда мне до нее.

— Давай решать, дядюшка, что мы пить и есть будем, — говорит она открывая меню. — Как ты насчет салатика фирменного, борща с мясом и свиной отбивной? И на сладкое что-нибудь…

— Нормально, — говорю. — Пировать, так с музыкой!

А музыка, надо сказать, грохочет из динамиков. Хорошо, мы подальше от неё сели.

— Тогда так и возьмем.

— Только насчет сладкого я не очень, — предупреждаю. — Так что ты себе бери, что хочешь, а мне и того, что есть, хватит.

— Как знаешь, — пожимает плечами. — А я возьму себе кофе и кусок фруктового торта… Нет, кусок фруктового и кусок „Стефании“.

— Не разнесет тебя, дорогая племянница? — интересуюсь.

— Нет. Я форму держу, и вообще так устроена, что цельный торт съем, а весу не прибавится… Что пить будешь, дядюшка, водку или коньяк?

— Давай-ка водочку, родимую, — говорю. — Самое надежное дело.

— Тогда заказывай, — усмехается. — А мне закажи вот это итальянское вино. Надеюсь, оно здесь настоящее.

И я, значит, как барин, даю заказ официанту, тот все записывает, и начинают нас обслуживать по высшему уровню. Девка отменно держится, кивком головы благодарит, ложку и вилку держит так, как в высших кругах принято даже мне это заметно, и при этом, при своей-то вроде равнодушной рожице, наворачивает так, что треск за ушами стоит. Все в себя подбирает, до кусочка. Ну, а как до сладкого дошло, так и показное равнодушие почти пропало, в глазах что-то заблестело. А я приглядываюсь к ней. Так, ничего вроде, девка, только имеется в ней какая-то порча. По тому, как человек ест, это всегда заметно. Особенно как она эти торты наворачивает. Жадность в ней проглядывает нехорошая — жадность девчонки, привыкшей ножкой топать и все получать. Ну, оно понятно, у красоток всегда капризы и упрямство, привыкли, что вокруг них ухажеры вьются и в лепешку для них расшибиться готовы.

А я сижу, водочку потягиваю. Свиная отбивная хорошая была, нежная, но все равно для моего желудка тяжелая, особенно с непривычки. Ничего, думаю, водочка все промоет и отрегулирует.

А она на меня глазом косит и спрашивает:

— Что так смотришь? Давно не видел?

— Да так, — говорю. — изучаю.

Она усмехнулась и следующую ложку торта в рот отправила.

— Много наизучал? — говорит.

— Вроде, неплохая ты девка, — отвечаю. — Вот только порченая.

— Чем же это я, — спрашивает, — порченая?

— Норов в тебе есть, — объясняю. — Вышибить бы его из тебя — цены бы тебе не было.

— Я ж красавица! — смеется она. — А красавица без норова — все равно, что мясо без соли. Разве не так?

— Все так, — говорю. — Но как бы тебе на этом норове не погореть. Чем скромней к себе относишься — тем правильней себя в жизни ставишь.

— За лишним не надо рваться, хочешь сказать?

— Приблизительно так.

— Неужели тебе, дед, никогда красивой жизни не хотелось? Никогда твое скудное существование не надоедало?

— А с чего ему надоедать? Все, что надо, у меня есть, — отвечаю. Хотел бы большую деньгу за хвост уцепить — так мы бы с тобой ещё поглядели, кто лучше стреляет и кто умеет хитрее засады ставить. Но одно дело — за друзей расквитаться, другое дело — смертью торговать, чтобы потом свои телеса баловать. Те, кто баловать себя любит, они в самый неподходящий момент слабину пускают, потому что жалко им очень себя становится. А мне себя жалеть ни к чему. Не знаю, может, воспитан я так, но неловко мне бывает лишний кусок в свой рот тащить, когда вокруг сплошная беда и безобразие.

Она потемнела лицом, ложечку отложила, сигаретку свою раскурила, молчит, думает. Вижу, пальцы напряжены — значит, здорово я по её самолюбию саданул. Но оно, опять-таки, полезно. Чай, даже не в разведку идем, а на дело ещё пострашнее. И мозги у неё должны быть в полном порядке, чтобы она нас обоих под монастырь не подвела.

— А вот тут ты ошибаешься, дед, — говорит она после паузы. — Мне себя нисколько не жалко. И баловаться мне особо не приходится. Иногда через такое приходится проходить, что ты бы мне не позавидовал.

Хотел я ей возразить, что по большому-то счету ей все равно такая жизнь нравится, да ладно, думаю, она девка с заездами, не стоит всю правду, которую я про неё понял, разом ей на голову вываливать.

Только и спросил:

— Через слабое место мужиков достаешь?

— Самое верное, — говорит она. — Да ты не переживай за меня, дед. Все такие, только кто-то лучше прикидывается, кто-то хуже, — и кивает на динамики, откуда песня звучит, что-то про то, что „все бабы стервы“. — А я к своей цели иду, и на остальное мне наплевать.

Ничего я ей не сказал, расплатился с официантом, и вышли мы из ресторана. Она меня домой проводила, и на пороге квартиры говорит:

— Жди меня, дед. Мне ещё кой-какие дела утрясти надо, так что вернусь попозже.

— Это когда ж попозже? — спрашиваю.

— Может, совсем поздно. Но обязательно появлюсь.

— Хорошо, — киваю. — Только на рожон не лезь.

Она опять улыбнулась — и ушла, только каблуки её сапожек отстучали. И как-то мне разом грустно стало. Вроде, всего несколько часов знаем друг друга, но от того, что она в ресторане моей племянницей прикидывалась, острее я свое одиночество почувствовал, что никого родных.

Я на всякий случай постель ей приготовил, на кровати, а себе на кушетке в кухне постелил. Телевизор посмотрел, да и задремал. Разбудила она меня в третьем часу ночи.

— Где это ты шлялась, шалава? — спрашиваю у нее, пропуская её в дверь.

— Все нормально, дед, — говорит. — Сейчас мне вздремнуть бы хоть немного. Я ведь вторые сутки без сна. А завтра нам ведь рано вставать, так?

— Так, — говорю. — Похороны на двенадцать назначены, значит, нам желательно часов в восемь из дому выйти, чтобы все без нервотрепки успеть.

— Тогда в полседьмого меня разбуди. А сейчас отбой.

Ну, и я улегся, только покурил перед сном, да ещё раз поприкидывал, как нам завтра лучше всего Букина в оборот взять. Проснулся я рано, и, грешным делом, не стал девчонку будить. Пусть, думаю, подрыхнет ещё немного, ведь прямо-таки без задних ног приплелась. Встал, чайничек поставил, ну, и пшенную кашу вариться. Чтоб, значит, посытнее нам поесть перед большим походом. А она, гляжу, тут как тут, и уже в купленное вчера шмотье переоделась. И в этом шмотье вполне нормальный вид имеет — девушки, которая не слишком жирует, но внешность свою блюдет.

— Ты чего, дед? — спрашивает. — Решил поберечь меня?

— Беречь не беречь, а лишние полчасика сна тебе не помешали бы, говорю.

— Все нормально, — заверяет. — Ты что там стряпаешь?

— Пшенную кашу. Или ты к ресторанным деликатесам привыкла, и от каши будешь нос воротить?

— Не буду, — отвечает. — Я не из приверед, чтобы ты знал.

— И то хлеб, — говорю. И радио включаю. Раз уж она проснулась, то пусть приемничек работает, её не разбудит, а мне расскажет, что в мире делается.

Тут чайник закипает, а она свою сумочку приносит, достает эти пакетики кофе, со сливками и сахаром, чашки с полки снимает.

— Тебе сколько, дед, на большую чашку? Один пакетик или два?

— Один, — говорю. — Они ж дорогие, нельзя на одну чашку по два расходовать.

— Ну, если дело только в этом, — усмехается, — то я тебе два высыплю.

Высыпает, и чайник с плиты снимает, а по радио в это время местные новости передают.

И вот я слышу:

„Сегодня ночью, — сообщают, — был убит известный адвокат Задавако. Наибольшую известность ему принесли несколько дел по защите криминальных „авторитетов“, в которых он выступил очень удачно, в нескольких случаях добившись минимальных или условных сроков, а в двух даже оправдательного приговора. Задавако был зарезан в своей квартире, при этом он был привязан к стулу, что наводит на мысль, что перед смертью его пытали, добиваясь от него каких-то сведений. Незадолго до смерти его видели с красивой блондинкой, похожей по описанию на его постоянную любовницу Монахову. Как стало известно нашим корреспондентам, в момент смерти Задавако в его квартире определенно находилась какая-то женщина. Монахова, исчезнувшая со вчерашнего вечера и нигде не объявлявшаяся, объявлена в розыск.“

Мамочки! — думаю. Тот самый Задавако, про которого я должен был Сизову передать, что он этим Сизовым заниматься будет! Гляжу на мою племянницу, а та спокойненько кипяток в чашки наливает, вода ровной струйкой течет, рука у неё даже не дрогнет, все внимание на чашках с кофе. И по её спокойствию, по тому, что новость её не взбаламутила, хотя я ей про Задавако рассказывал, и она знала, кто он такой, я понимаю, что не Монаховой эта блондинка была…

— Эй! — говорю. — Так вот что за „дельце“ тебе утрясти требовалось?

— Порядок, дед, — говорит она. — Если хочешь знать, этот Задавако уже всех сдал, и больше никакой пользы полковнику принести не мог. За одно это от него избавиться стоило. Ну, и вытрясла я из него достаточно. Теперь я знаю, кто за всем этим стоит… А не убрать его никак нельзя было.

— Потому что опознать тебя мог?

— Не только поэтому. Старый должок за ним имелся — из тех, которым прощения нету. А теперь он попробовал ещё раз всех предать…

— Значит, обольстила ты его, и…

— За что боролся, на то и напоролся, паршивый кобель, — и глянула не меня, этак остро. — Не переживай, дед. У нас с ним до серьезного не дошло. Он не из тех, кого надо через постель сперва пообламывать, чтобы лишних проблем потом не было. Я его уложила сразу, как мы в квартиру вошли.

— С чего, — говорю, мне переживать?

— Не прячься, дед. Я ведь вижу, что как ты представил, что у нас с ним быть могло, как тебе на душе тошно стало. Не понимаешь ты, что все это так… мелкая неприятность, порой в работе необходимая.

— Дура ты, девка! — говорю в сердцах.

Она только плечами пожала.

— А что с этой Монаховой? — спрашиваю. — Ее удастся когда-нибудь отыскать?

— Конечно, удастся, — говорит. — И все улики будут, что именно она убила. И опознают в ней ту женщину, которая вчера вечером с Задавако была.

— И не жалко её тебе?

— А чего её жалеть? Она ведь с этим боровом только из-за денег якшалась, вот пусть теперь и отдувается.

Да, думаю, женская жестокость любую мужскую переплюнет, когда ей волю дают.

— Так что ты узнала? — спрашиваю.

— Знаю, из-за чего весь сыр-бор. Знаю, кто моего племянника похитил. Ты был прав, дед, их в „профсоюзе“ держат.

— Ты всегда столько дров наломать готова, чтобы проверить, правду ли тебе сказали? — интересуюсь я.

— Иногда лучше дров наломать, но выяснить все наверняка, — отвечает она.

Ну, мы, значит, пшенной каши с кофеем навернули — и в Имжи. Как раз вовремя на автобус успели, и в самый срок добрались. К Васильичу в квартиру входим, когда похоронный автобус подали, чтобы в морг за ним ехать, и оттуда на кладбище. Народу, естественно, чуть не битком. Бабы на кухне хлопочут, поминальный стол готовят, Настасья в черной шали в кресле в комнате сидит, Максимка рядом с ней, Валентина в углу сидит, глазами затравленного зверька на всех зыркает. Как я понял, Настасья с Валентиной только сегодня утром вышли из больницы, прямо к похоронам.

— Здравствуйте всем! — говорю. — Здравствуй, Настасья! Вот, прошу знакомиться, моя племянница ко мне приехала, о которой не помню, рассказывал я когда-нибудь или нет.

— Не упомню, вроде, — говорит Настасья. — А впрочем, припоминаю смутно, что ты говорил что-то о двоюродной сестре и её дочери…

Странная штука — человеческая память. Если подсказать кому-нибудь: мол, ты не помнишь, случаем? — обязательно человеку мерещиться начнет, будто он что-то припоминает. Так что явление племянницы удивления не вызвало, и как должное прошло. Разве что, Максимка стал на неё глаза таращить. Я про себя усмехаюсь: таращься не таращься, а эта птица не про тебя!

И едем мы в морг, а оттуда на кладбище. Ничего, что я так, в двух словах, это проговариваю? Мочи нет рассказывать подробно, как вспомню — на душе тяжело становится. И как Васильич в гробу лежал, лицо его, синевато-белое, и еловые венки, красными лентами переплетенные… Так что проскочим, ведь и к сути это отношения не имеет.

На кладбище — мороз лютый. Не спадают морозы, и все тут, давно природа так не гуляла. Траурный марш звучит, все потянулись друг за другом по комку земли на гроб бросить. Тут мы с Букиным и пересеклись.

— Еле вырвался, — говорит, — но не мог последний долг почтения не отдать… А это что за чудо такое?

— А это, — представляю, — Людмила, моя племянница. А вот, Людочка, прошу любить и жаловать, мой благодетель, Букин Владимир Егорович, который мне ни за что ни про что зарплату огромную платит…

— Ну, не говорите так, Михаил Григорьевич! — возражает он, но видно, что ему мои слова очень даже приятны. — Мы все-таки с вами партнеры, не кто-нибудь, и вы свою законную долю имеете от нашего предприятия.

— Да какой я партнер! — возражаю. — Только славным прошлым и могу вам помочь, а вы там за нас двоих крутитесь.

— Славное прошлое — это тоже очень много! — говорит Букин. А сам все на мою „племянницу“ глазами зырит. — Вы, наверно, на поминки отправитесь? А то могли бы посидеть, как партнер с партнером… Чтобы ваша милая племянница поняла, какой вы большой человек, и ещё больше вас уважать стала бы…

— Что до меня, — говорю, — то я бы только для приличия на поминках отметился. Вот эти застолья после кладбища… всю жизнь они меня угнетали. Понимаю, что надо с родными покойного товарища посидеть, но лучше уж, как мы в армии делали — по стакану водки у товарища над могилой и боевой салют из всего стрелкового оружия. А то, как на гражданке обставляется, это не по мне… Но, может, Люда хочет на поминках побыть. Ты как?

Она берет меня под руку, и похлопывает по руке.

— Поступай как тебе лучше, дядя Миша. Если тебе слишком тяжело будет на поминках сидеть, то прими приглашение… А куда ты, туда и я.

— Вот и отлично! — говорит Букин. — Так я через часок за вами заеду, буду у подъезда ждать. Заранее велю стол приготовить, у меня дома…

— А может, — говорю я с сомнением, — не у вас дома, а в более официальной обстановке. День такой, что меня поймут, если я по делам к вам поеду, но если к вам домой, на личную гулянку, то это может обиду вызвать.

Он поколебался немного, потом решился, когда ещё раз на мою „племянницу“ взглянул.

— Ладно, — говорит, — в профсоюзном доме посидим. Это вас устроит?

— Вполне, — говорю, — если только вам это удобно…

— Удобно, удобно! — заверяет он. — Нам там никто не помешает, а все приличия будут соблюдены.

На том мы и порешили. Букин укатил стол для нас готовить, заранее облизываясь, а мы к похоронному автобусу пошли, который должен был нас вместе с другими назад на квартиру отвезти.

— Вполне тебя понимаю, дед, — шепчет мне она, помогая идти к автобусу. — Честное слово, этому типу я сама с удовольствием шею сверну, за один его масляный взгляд. Ну и мерзость ты себе в партнеры выбрал!

— Ты этого типа не трожь! — отвечаю ей, тоже шепотом. — Он — мой, и я с ним сам разберусь.

Она поглядела на меня, вот так, снисходительно, что ли, и отвечает:

— А говоришь, я дура.

Я хоть и понял, что она имеет в виду, но спорить с ней не стал.

Так вот, посидели мы на поминках, сколько надо, и стали собираться.

— Чего так рано уходишь, Григорьич? — Настасья спрашивает.

— Ты уж прости, — говорю, — устал, да и дела кое-какие есть. Которые нам с племянницей ещё уладить надо. Или, как она говорит, „утрясти“.

— Что ж, спасибо тебе, — говорит она. — Отдохни получше, ведь намаялся ты за эти дни. Я квартиру не узнала, как вошла — никаких следов погрома. А как услышала, что ты один все в порядок привел — так вообще ахнула!

— Ничего, — говорю, — не бери в голову, мне это особого труда не составило.

Выходим мы, и, пока по лестнице спускаемся, я спрашиваю:

— Может, мне пистолет отдашь? Неровен час, обнаружат у тебя…

Она ведь пистолет на ноге пристроила, на ногу пристегнула с внутренней стороны и повыше, ну, точно, как в прежние времена резинки для чулок там затягивали, а мой у меня за поясом спрятан, как всегда, и пиджаком со свитером прикрыт.

— Не беспокойся, — говорит. — Букин удавит любого охранника, который вздумает меня обыскивать, это ж понятно. А вот тебе два пистолета на себе тащить — это и ни к чему, и риск больше.

— Ну, ладно, — отвечаю. — В крайнем случае, у нас обоих оружие под рукой будет, чтобы сразу огонь открывать, если нас раскусят до срока.

И с тем мы выходим из подъезда, видим машину, которая нас поодаль ждет, и садимся в нее. У Букина, понятно, шофер другой — „качок“ такой угрюмый, и я узнаю в нем одного из тех громил, что охраной возле „профсоюза“ шастали. А Букин весь цветущий и мелким бесом перед нами стелющийся. Ну, понятно, что он не передо мной изгаляется свои павлиньи перья распустить.

— Вы уж, — говорит, — простите, что простенько, может, вас приму, но времени не было подготовиться, кто ж знал, что такая неожиданная встреча произойдет. Но, если пожелаете, то в следующий раз все иначе будет, совсем иначе!

Людмила слушает, губки поджимает, этакую фифу из себя строит — и бедную, и в правилах, но себе на уме. Букин от этих поджатых губок совсем в маразм впадает и полную чушь несет.

— Мы с вашим дядюшкой хорошо ладим, мы ведь партнеры, как я вам сказал, так что ради него и вас всегда пригреть готов… — ну, и так далее. Лишь порой ко мне обращается, чтобы я справедливость каких-то его слов подтвердил.

Я только киваю и поддакиваю. Приезжаем мы, Букин сам перед нами торопится, двери на распашку открывает. Какой там личный досмотр, только зря нервничали! Мы, наверно, могли бы пулемет пронести, и охрана даже не заикнулась бы насчет того, что это, мол, у вас из-за пазухи выпирает. Видно, Букин их предупредил, чтобы относились к нам с полным уважением.

И проходим мы в комнату, где Букин со мной договор подписывал. Там на низеньком столике роскошное угощение накрыто, с водкой, шампанским и прочими прелестями. И виноград нескольких сортов тебе, и груши, и бананы, а уж о мясных и рыбных нарезках разнообразных я молчу, все равно всего не перечислишь.

— Давайте, — говорит Букин, — выпьем за наш деловой союз, а также за знакомство с вами, очаровательная племянница моего партнера! Вы шампанское пьете?

— Пью, — отвечает она.

Букин пробкой в потолок стреляет, полный фужер ей наливает, а мне и себе водочки. И сидим, млеем, как бы. „Племянница“ моя, гляжу, зарумянилась, на Букина с почтением поглядывает, и после каждого глотка шампанского все глупее хихикать начинает на его комплименты, а на третьем бокале совсем зарделась, и начинает пуговку на блузке постоянно теребить вроде, от смущения, вроде, от того, что жарко ей стало, а вроде, понимай, и от того, что головка от лести кружится и она перед таким солидным мужиком, как Букин, уже и устоять не способна. А Букин, скотина похотливая, уже и глаз от этой пуговки оторвать не может, словно ждет, расстегнется или не расстегнется.

Честное слово, хоть и не настоящая она мне племянница, но если б не цель, ради которой мы в это осиное гнездо залезли, не сдержался бы я и дал Букину по роже за такое скотство. Это ж надо, при живом дядюшке племянницу внаглую соблазнять, такое лишь те себе позволяют, кто считает, будто им все дозволено и не про них любые законы и правила писаны.

А она в какой-то момент встает, спрашивает, куда пройти на секундочку можно. Букин объяснять начинает, потом рукой машет и говорит:

— Да лучше я попрошу, чтобы вас проводили, а то заблудитесь еще.

И зовет по переговорнику какую-то „Ирочку“. Появляется эта Ирочка, в форменном таком передничке, как у буфетчицы или официантки, юбка такая, что смех один, почти до трусов своими ногами красуется. Я так понимаю, что она и выполняет здесь роль буфетчицы, а заодно и другие обязанности справляет.

Ничего девка, но, конечно, с моей „племянницей“ и рядом не поставишь. И главное, в отличие от Люды моей, она какой-то полированной выглядит, если понимаете, что сказать хочу. Ну, у моей „племянницы“ красота вся как есть живая, прямо светится, а у Ирочки этой все на марафете показном, и от этой яркости красок она, наоборот, не свежей, а ещё больше потасканной, чем на самом деле есть, выглядит. И она, Ирочка эта, тоже это понимает, потому что очень придирчиво к Людмиле присматривается, губки поджав, и взгляд у неё очень недоброжелательный, любой огрех ищет. Я только посмеиваюсь про себя этой женской зависти, а уже тогда стоило бы мне насторожиться, старому болвану.

— Ирочка, — говорит ей Букин масляным голосом, вот-вот сам растает, проводи нашу гостью в дамскую комнату.

— С удовольствием, — говорит Ирочка. И ведет мою племянницу из комнаты. Из-за дверей её голос слышу. — Нет, не надо, туда не ходите, нам в другую сторону.

Ага, соображаю, моя „племянница“ будто по ошибке не тот поворот взяла, и раз её туда не пускают — значит, в той стороне заложников и надо искать.

— Хорошая у тебя племянница, — говорит Букин. — Что ж ты раньше её скрывал?

— Да мы ж с вами знакомы без году неделя, — отвечаю. — И вы обо мне почти ничего не знаете, и я о вас почти ничего. Иначе даже странно было бы.

— Это верно, — кивает он. И ещё себе и мне водочки подливает. — А девка она, вроде, скромная, не балованная, да? — спрашивает.

— Да где ей балованной быть? — говорю. — Наполовину сирота, всех родственников и есть, что её мать, моя сестра двоюродная, да я, пенсионер. В таком положении о каждом куске хлеба думаешь, а не о том, чтобы баловство себе позволить.

— Это нехорошо, — говорит Букин. — Такую красавицу надо холить и лелеять и на руках носить.

— Для этого сильные руки иметь надо, — говорю как бы в шутку.

— Да у любого мужика от одного взгляда на неё в десять раз сил прибавится! — говорит он.

Тут и Людмила с Ирочкой возвращаются. Людмила на место садится, а Ирочка как-то странно на неё посмотрела, прежде чем за дверью исчезнуть. Ну, я опять-таки это на женскую зависть списал. А Людмила мне под столом ногой на ногу давит: мол, разобралась я в географии дома, и где какая охрана располагается, и скоро можно действовать начинать.

— Вот товарищ директор говорит, что готов тебя на руках носить! — говорю я, посмеиваясь.

— Да что вы! — смущается она. — Я ж не из принцесс, простая девушка, и все тут…

— Кто вам сказал, что не из принцесс? — говорит Букин. — Может, вам на роду написано принцессой стать? Дайте мне вашу руку, я по рукам хорошо гадаю.

Она ему руку подает, он в её руку вцепился, поглаживает, держит так, как будто отпустить больше не в силах, будто приклеили его к ней.

— Вот, — начинает ей показывать, пальцем по её ладошке туда-сюда водя. — Видите, как эта линия богатства вдруг глубокой и четкой становится?..

Больше он ничего сказать не успел, потому что заходит здоровый детина, со свитой из четырех человек, и эти четверо у дверей и окон встают, скрестив руки. Я весь похолодел — понял, что облом какой-то у нас произошел.

— Что такое? — растерянно говорит Букин. — Я ж просил мне не мешать, пока я с гостями сижу!

— Ага, не мешать тебе! — рявкает детина. — Ты кого привел, козел вонючий?!..

— Да что… — начинает Букин, но тут эта прожженная Ирочка в дверь всовывается.

— А то, — говорит, — что ты на её ручку погляди. У неё на ногтях лак „Кристиан Диор“, тот, что по семьдесят долларов за флакончик стоит, я уж в оттенках разбираюсь! Интересно, откуда у „бедной девушки“ такой лак, который даже я не могу себе позволить купить?

Да, вот уж влипли мы, так влипли! Углядела эта стерва завистливым глазом! А Людмила тоже хороша — как же не догадалась лак смыть? Весь маскарад исполнила, а на такой мелочи прокололась! Ну, с дурью девка, я ведь говорил!

— И добавь к этому, — говорит бугай, — что все на ушах стоят, красивую блондинку ищут, которая вчера вечером адвоката Задавако сделала. Милиция на Монахову грешит, только ни один нормальный человек не верит, будто Монахова на такое могла оказаться способна!

— И еще, — добавляет эта гадина Ирочка, — уж больно старательно она рвалась заблудиться на пути в туалет и не в ту сторону пойти!

Букин руку Людмилы выпустил, отшатнулся и весь побледнел. А потом на меня напустился:

— Что ж ты, тварь этакая, меня заложил?

Людмила вдруг выпрямляется и говорит спокойным и трезвым голосом, с равнодушинкой своей, от которой у разумного человека мороз должен по коже пробежать:

— Не шуми на него. Много ли надо старика запугать? Если ты думаешь, что он по своей воле меня согласился „племянницей“ называть, то ошибаешься.

— Кто ты и откуда? — бугай спрашивает.

— Все расскажу, когда старика отпустите. Он здесь ни при чем.

— Выпусти старика, — говорит бугай одному из своих „шестерок“.

И при этом, вижу, ему незаметно подмигивает: мол, хлопни старпера, но подальше отсюда, не у неё на глазах.

— Ступайте, Михаил Григорьевич, — говорит она.

Я встаю, иду к выходу, понуро так. А Людмила небрежным жестом к себе сумочку пододвигает.

— Брось сумочку! — орет бугай.

Он, конечно, вообразил, будто в сумочке пистолет. А она медлит, колеблется вроде.

Он вытаскивает пистолет, на неё наводит.

— Давай сюда, а то хуже будет! Бросай мне в руки!

Она ему сумку в руки швырнула, и, пока он её ловил в воздухе, выхватывает пистолет, и я тоже. Мы по два раза выстрелили, четверо „шестерок“ лежат. Ни в одном выстреле не сбились. Бугаю бы хоть в кого из нас пальнуть, но он замешкал, от растерянности, и Людмила как в воздух взлетела, будто пружиной подброшенная, так у него пистолет из рук выбила, и он ещё за запястье схватился, перекосясь от боли — видно, здорово она ему врезала, таким ударом можно и запястье сломать.

Букин, как вся эта заварушка началась, так и сидит в кресле, будто статуя, слова вымолвить не может. Пронырливей всех эта Ирочка оказалась. Кинулась по коридору, кричит:

— На помощь! Скорее, все сюда!

Людмила пистолет к виску бугая приставила и говорит:

— Пойдешь перед нами, и велишь своим, чтобы в нас стрелять не смели и заложников выдали. Лишнее движение — череп разнесу! А ты, дед, с этим разберись, — кивает на Букина.

— А чего с ним разбираться? — говорю. — Запереть его где-нибудь пока что, чтоб под ногами не путался, а там видно будет.

— Зачем запирать? Шлепни ты его!

— Нет, — говорю, — у меня к нему свой счет. Он мне должен сказать, кто в квартире Васильича погром устроил. Ведь он всю кашу заварил, гад!

— Как ты догадался?.. — вырывается у Букина.

— А сам подумай. Ну, кто это был?

Букин — он теперь как лопнувший пузырь, весь обмяк и сморщился, ни крупицы гонора в нем не осталось.

— Насколько я знаю, Клугин, Ипатов, Воротилов и Левчук… — сообщает услужливо. — Отпусти ты меня, я, честное слово, не хотел…

— Ну, хотел ты или не хотел, потом разберемся. Ступай вон туда! — открываю дверцу, в которой ключ торчит, там маленькая темная комната, вроде кладовки. Он как угорь в эту комнату сиганул — понятно, ему лучше в темноте и взаперти сидеть, чем под дулом пистолета. Я дверь запер, ключ в карман положил, а нам из коридора уже кричат:

— Эй, вы, сдавайтесь, и Катера отпустите, иначе заложников убивать начнем!

— Это тебя, что ль, Катером кличут? — спрашивает у Бугая моя „племянница“, дулом пистолета его голову толкнув.

— Меня… — неохотно бормочет тот.

— Так объясни ты им, Катер, что мы тебя на заложников обменять хотим. Иначе поедешь ты к матери на отцовом катере!..

— Они меня могут и не послушать… — пытается объяснять Катер.

— Ну, это твои проблемы, — и, держа его перед собой, высовывается в коридор.

— Братва, не стреляйте! — орет Катер.

— Или стреляйте, — спокойненько говорит моя „племянница“. — Как раз в него угодите. А я вас все равно положу. Вы сами не понимаете, в какое дело ввязались, а мне вам объяснять недосуг. Так что ведите сюда заложников.

Тут я слышу звон стекла, и оглядываюсь. Это один из бандитов поднялся к окну комнаты — по лесенке или бочки подставил, уж не знаю, мы хоть и на первом этаже, по счету, но этаж очень высокий, почти как в новых домах второй — и рукоятью пистолета стекло разбил, чтобы ему было стрелять удобней. Залезть-то вовнутрь он не может, на всех окнах металлические решетки.

Только не успел он выстрелить. Я его на вскидку убрал, он и исчез с грохотом. Но на окно теперь продолжаю поглядывать. Оно на задний садик при особняке выходит, весь деревьями закрытый, так что могут снова попытаться подлезть. Если б окно на улицу смотрело, то не рискнули бы, конечно, вокруг него пальбу устраивать.

— Молодец, дед! — говорит моя „племянница“. И этим кричит. — А ну, без шуток! Если отпустите заложников, то, может, в живых останетесь! — после чего стреляет и точненько укладывает одного из теснящихся в коридоре. А те не стреляют, боятся в своего Катера попасть.

И со всех ног за угол коридора спешат спрятаться, давя друг друга.

Честное слово, меня чуть смех не разобрал при виде того, как они смылись, словно тараканы, хоть положение у нас и не ахти.

А Людмила говорит этому Козырю… То есть, тьфу, Катеру!

— А знаешь, я тебя, пожалуй, отпущу. И знаешь, почему?

— Нет, — отвечает тот, еле губами шевеля.

— Потому что ваш особняк стоит на прослушивании. И те, с кем вы в контрах оказались, будут здесь очень быстро. Вы и заложников не успеете с собой забрать, а если успеете, то далеко с ними не уйдете. Считаю до пяти и кто не спрятался, я не виновата! — Отпускает его, подталкивает для убедительности дулом пистолета, и начинает медленно считать. — Раз… два… три…

Пока она до трех досчитала, этого Катера уже как ветром сдуло. Исчезает за углом коридора и кричит:

— Братва, линяй отсюда быстрее, и плевать на все!

И топот многих ног слышится.

А она честно до конца договаривает:

— Четыре… пять… Я иду искать! — поворачивается ко мне и говорит с улыбкой. — Все, дед, пойдем заложников вызволять.

— Зря ты так, — говорю. — Из дома мы их выкурили, это да…

— Так что тебя смущает?

— А то, что мы сами оказались здесь как в ловушке. Я бы на их месте все выходы из особняка запер и поджег бы его. Тем более, если здесь стоят подслушивающие устройства, которых они так боятся. Я ведь верно тебя понял?

— Совершенно верно, дед, — говорит она. — А насчет поджога — это они не рискнут. Тут у них столько ценностей понапрятано, и столько в этот дом вложено, что не станут они свои капиталы губить.

Я только вздохнул и головой покачал. Хотел я ей возразить, что видал я таких, как „профсоюзовцы“ эти — они из тех отпетых, которые навсегда по психологии голью беспорточной остаются. С одной стороны, за копейку удавятся, а с другой — на миллион добра загубят, если им какая моча в голову ударит, потому как это добро ими не трудом и потом приобретено, а взято грабежом и нахрапом, вот им его и не жалко, потому что они себя в привязке к нему не чувствуют, и считают, что всегда ещё столько же награбят, если не побольше. Ну, когда богатство досталось не своей кровью, а чужой, то это и не богатство вроде, а так, хочу с кашей ем, хочу с маслом пахтаю, хочу сберегу, хочу сожгу. Вот так приблизительно. Их не остановит даже то, что в доме могут быть их доллары по тайникам пораспиханы, о человеческих жизнях я уж и не говорю — для них это такая мелочь, что упоминать не стоит.

Но ничего я ей говорить не стал. Дело сделано, и что будет, то будет. Или выберемся благополучно, или будем метаться в пламени, как крысы в ловушке. Из этого, думаю, даже свою выгоду можно будет извлечь: если они дом подожгут, а мы сумеем незаметно выбраться, то нам же лучше, если мы некоторое время будем считаться в огне сгоревшими.

И крадемся мы с ней с оглядкой через особняк, она впереди, я следом, за спину на каждый шорох поглядывая, в ту сторону, куда её так усердно не пускать пытались.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Полковник Сметников с нетерпением ждал новостей. Присутствие в деле «третьей силы» скрыть не удалось — естественно, головорезы, взятые в квартире Лианы Некрасовой, поведали генералу, что их вывела из строя какая-то женщина — красивая блондинка с реакцией змеи. Кое-что добавила и сама Лиана, хотя она предпочитала отмалчиваться, когда вопросы так или иначе затрагивали личность её спасительницы. При этом, Лиана охотно опознала на фотографиях тех, кто в свое время наседал на нее, методом кнута и пряника (в данном случае, новой хорошей квартиры и ещё кой-каких благ) заставляя отказаться от ребенка, и вообще с удовольствием сотрудничала со следствием, не пытаясь ничего утаивать. Было похоже, что страх перед таинственной спасительницей настолько перевесил в ней все другие страхи, что даже попытка её убить не повергла её в прежнее состояние ужаса перед теми, кто всю жизнь держал её в поле зрения. Кроме того, ведь как раз благодаря этой блондинке попытка не удалась… И, кроме того, эта попытка оказала на Лиану самое неожиданное воздействие: вместо того, чтобы совсем сломаться после перенесенного шока, она прямо-таки озверела и с невесть откуда взявшейся энергией стала сама припоминать все, что могло понадобиться следствию, любые мелочи. Видя в ней эту вспышку прежнего огня, преобразившую её даже внешне, можно было догадаться, какой она была в семнадцать лет, и догадаться, почему такой паренек, как Жилин, поставил ради неё свою жизнь на карту…

И, кроме того — это уже в-третьих — Лиана следовала рекомендациям своей спасительницы. Как она обмолвилась, «она сама велела мне ничего от вас не скрывать».

В общем, все указывало на то, что эта спасительница играет на органы и совсем не случайный человек в завязавшейся большой игре.

— Кто она такая? — спросил генерал у Федора после допроса. — Не поверю, чтобы ты не знал.

— Не могу сказать, что знаю наверняка, — осторожно ответил Федор, но, по раскладу, она от Повара. Так что разыскивать её не стоит. Пусть действует.

— Ты в этом уверен?

Федор пожал плечами.

— У Повара я бы об этом спрашивать не стал. Он в любом случае откажется.

— Это точно, — кивнул генерал. — Но, если ты прав, надо будет сказать ему потом спасибо за поддержку… По-твоему, адвоката тоже прибрала она?

— Иного быть не может. Отличный способ посеять дополнительную панику в рядах противника. Надо понимать, у неё был выбор — сдать его нам живым, чтобы мы получили ещё одного ценного свидетеля, или его смертью растревожить тихий омут. Надо думать, она не ошиблась. Если бы сейчас он сидел у нас, то все нужные нам люди затихли бы, собираясь в бега — а кое-кто уже был бы на пути в Швейцарию — а из-за его смерти они, наоборот, повылазили из щелей и засуетились. А чем больше суеты — тем больше человек засвечивается и совершает глупости, которые нам на руку.

— Но, если так… — генерал задумался. — Мы ведь ничего не можем для неё сделать, так?

— Так, — подтвердил полковник. — Это она может для нас многое сделать. И уже делает. Ее задача — разворошить осиное гнездо, а наша — окуривать ос, которые будут вылетать из этого гнезда. И потом сметать их с земли в большой мешок.

Генерал опять задумался.

— Допустим, она влипнет в безысходную ситуацию… Нам нельзя отвлекать силы на её спасение. И это нормально. Мы должны действовать, не считаясь с тем, что она может погибнуть. Если мы попробуем её подстраховать — то и Повару окажем дурную услугу. Если человек Повара не справился собственными силами — то это уже не его человек. Так?

— Все так, — коротко согласился полковник.

— По тому, как эта красотка разделывается с врагами, можно заключить, что Повар прислал нам одного из лучших сотрудников. А это о многом говорит… Выходит, Повар давно подозревал о существовании «организации», но либо зацепки у него не было, либо не подворачивалось подходящего момента, чтобы выпустить нас на её след. Негласно прикрыв нам тылы так, чтобы никто не смог на нас давить и ставить палки в колеса. Никто… генерал покачал головой. — Этот Андрей Хованцев — он тоже имеет отношение к Повару?

— Имеет, — подтвердил Федор. — Помните дело Ордынского?

— Разумеется, помню!

— Говорят, Повар сорвал всю аферу руками Хованцева. И с тех пор очень его ценит.

— Ценит настолько, чтобы бросить в самое пекло?

— Порой хорошее отношение Повара проявляется именно в этом, вы ведь знаете…

— То есть, открытия Хованцева нельзя считать случайностью?

— Трудно сказать, — засомневался полковник. — Я бы сказал, что в данном случае имела место случайность. Скажем так: случайность, которую Повар давно ждал — потому что догадывался, по своим источникам, что изобретение Семена Жилина все-таки существует и работает на наших врагов. Поэтому и пригрел Хованцева — родственника Жилина — зная, что тот когда-нибудь окажется у самарской родни и, при минимальных наводках на след, раскопает многое и заварит большую кашу. Тут есть один моментик… Я кое-что проверил, связавшись с Москвой, и выяснил, что Геннадий Усольцев, по рекомендации которого Грибова обратилась к Терентьеву и Хованцеву, был освобожден при участии одного из сотрудников Повара. Который помогал компаньонам частным образом. В неофициальном порядке…

— Якобы в неофициальном, — пробормотал генерал.

— Возможно, и так. Вы ж знаете, Повар всегда выстраивает свои цепочки таким естественным образом, что все выглядит набором случайностей, приведшим к нужному результату. Иногда вообще нельзя разглядеть ни одного выхода на него. Меня как раз то смущает, что какие-то концы все-таки видны. Это совсем не в духе Повара и как раз это, не сочтите за парадокс, может быть доказательством, что Повар здесь ни при чем.

Генерал усмехнулся.

— Парадокс принимаю. Но слабое доказательство, по правде говоря. Будем исходить из того, что нас вывели на «организацию». Подловив для этого момент…

— Или создав его, — заметил полковник. — Момент тоже может быть не случаен.

— Понимаю, что тебя настораживает, — сказал генерал. — Действительно, очень странно, что «организацию» нам засветили сразу же после скандала вокруг прослушивания семьи президента. Допустим, Повар, давно владевший какой-то информацией, решил, что вот случай, когда противник зарвался — и настолько раскрылся, что можно нанести удар нокаут. А мы — эта нокаутирующая рука. В таком случае, если бы не было похищения Грибова, для Хованцева нашелся бы другой срочный повод, чтобы прилететь в Самару именно сейчас. Из этого нам и следует исходить. Даже если на самом деле все произошедшее — набор случайностей.

— Да, конечно, — кивнул полковник. На сердце у него было тяжело. Ведь на самом деле вопрос стоял так, и это отлично, без лишних слов, сказанных вслух, понимали оба собеседника: если все происходящее является набором случайностей, то надо поспешить в Имжи, спасать Грибова и других заложников, а если все происходит с подачи Повара, то соваться туда ни в коем случае нельзя. Ведь тогда, получается, Повар направил Андрея Хованцева (с его, Андрея, ведома или без, это значения не имело), аналитические способности которого ставил очень высоко, и одну из своих лучших исполнительниц (Богомола? — по мнению Федора, многое указывало на то, что действует легендарная Богомол, которая, согласно официальной версии, была уничтожена весной прошлого года при расследовании убийства одного из крупнейших криминальных «авторитетов» — уничтожена не без участия людей Повара; но об этих своих догадках Федор генералу не говорил), чтобы обеспечить раскрутку и прикрытие операции государственной важности… Дела такого масштаба, при котором заложники становились лишь пешками в большой игре, и должны были или погибнуть, или самостоятельно прорываться в ферзи… Во-первых, при таком раскладе, просто глупо было прикрывать тех, кто послан прикрыть тебя. На то и послан, чтобы принять бой при ударе с тыла, заранее зная, что тыл целиком на их ответственности и что поддержки и подкрепления ждать не стоит. Во-вторых, пока Андрей и Богомол отвлекают на себя внимание противника, у генерала и полковника руки развязаны. На них не «наедут» те люди, которым ни в коем случае нельзя допустить, чтобы путь «жучков-невидимок» проследили до высших кругов Москвы…

Словом, как ни крути, генерал и полковник просто не имели права признавать происходящее итогом игры случайностей и совпадений, даже если на самом деле это и было так.

У полковника имелись свои сомнения, что Людмила Венгерова — «Богомол»? — является человеком Повара. Прежде всего, из-за Испании. Смерть этого мерзавца, прятавшегося в окрестностях Барселоны, была Повару совсем не выгодна. Ведь тот слишком много знал и мог бы оказаться ценнейшим свидетелем, если бы удалось схватить его и переправить в Москву… И вообще, Венгерова была больше похожа на независимую одиночку, чем на дисциплинированного рядового одного из важнейших отрядов… Но ведь хороший исполнитель и должен выглядеть совсем не тем, кто он есть на самом деле, разве не так? А что касается убитого поганца… Повар вполне мог пойти на то, чтобы «разменять фигуры» — отдать этого барселонского беглеца в обмен на доступ к другому «телу». И, пойдя на размен, он бы, конечно, позаботился о том, чтобы этот размен осуществлялся через кого-нибудь из его самых надежных людей: накладки и проколы в таких случаях недопустимы.

Эти ситуации размена, от которого никуда не денешься, полковник ненавидел больше всего — и сам сейчас оказался в такой. Заложники превращались в приманку — или, скорее, в лакмусовую бумажку, по реакции на которую все нужные люди «окрасятся» так, что их сразу разглядишь, ни с кем не спутав. Отправляться им на выручку пока что нельзя — на кону безопасность государства, ни больше ни меньше, возможность разрушить такую преступную структуру, которая ещё множество жизней погубит, если вырвется из сетей. Неисчислимо больше тех пяти жизней, которые могут сейчас погибнуть, находясь на переднем крае, под самым огнем.

Положим, к Богомолу полковник не питал никаких теплых чувств, хотя она и действовала на их стороне. Ему доводилось встречаться и с женщинами-убийцами, и с очаровательными международными шпионками, этакими Мата Хари, и с не менее очаровательными «крестными матерями», чьи изящные ручки крепко правили самым «крутым» бизнесом — и все они вызывали его глубокое отвращение. Все это виделось ему издевательством над женской природой. Женщине начертано любить и рожать детей, быть нежной и ласковой. А остальное — извращение. Хотя он помнил слова своего покойного учителя, старого полковника милиции, сказанные много лет назад, когда Федор был ещё необстрелянным юнцом: «Ты помни, что страшнее ехидной женской жестокости нет ничего на свете. Мужик не станет плескать в лицо сопернику серной кислотой, не станет заманивать на квартиру или пикник, чтобы отдать пьяным насильникам… А когда я был немногим старше тебя, мне пришлось разнимать двух девок, которые из-за парня выясняли отношения. Возле деревенской танцплощадки, понимаешь? Дрались опасными бритвами, стараясь в первую очередь попасть по лицу. У одной куска уха не хватало, у другой щека висела, когда мы вмешались… И если б мужиков мы разняли за две секунды, то с ними пришлось повозиться — от бешенства они голову потеряли, столько в них было ядовитой злобы, что, казалось, ядом все залито на десять метров вокруг…»

Во всяком случае, ни одной из этих красоток никогда не удалось соблазнить полковника, как они ни старались, и для всех них у него существовало одно слово: «мерзость».

Но судьба всех остальных была ему далеко не безразлична. У него сердце переворачивалось, когда он думал и о маленьком Леньке, и об Андрее, и о Грибове, и о своем «деде». Дед, который был его «тайным оружием» — и на которого он возлагал такие надежды. Полковник никогда не сдавал и не подставлял людей — а когда сама ситуация поворачивалась так, что кто-то оказывался поставленным, он всегда стремился переиграть ситуацию… Поэтому, он стал бы искать возможности прийти на выручку, даже если бы «влипла» только Богомол — да, она была ему глубоко противна, но при этом она была союзником, а союзников не бросают. Чувство чести и справедливости было в полковнике очень сильным.

— Итак, подытожим, — сказал генерал. — Лиана опознала на снимках двух наших бывших офицеров — тех самых, которых мы уже вычислили. У нас есть Бурашин. У нас есть один из крупных советских номенклатурщиков, сейчас связанный с АВТОВАЗом. У нас есть владелец складов и бензозаправок, пославший убийц на квартиру Некрасовой — и есть его друг, через склады которого проходила вся партия английских пуговиц, в одну из которых был вделан «жучок». Благодаря твоим розыскам, у нас есть владелец ателье в Имжах и один из его постоянных клиентов. Уже неплохой улов, но самая крупная рыба ещё не попалась. Однако я не я буду, если она вот-вот не задергается в наших сетях. Я нюхом чую.

Нюх генерала не подвел — недаром ведь говорят, что нюх, или интуиция, это прежде всего опыт, при котором мысль начинает работать с такой скоростью, что человек видит разом начало и конец логической цепочки. Буквально на этих словах появился возбужденный офицер.

— Товарищ генерал! Только что перехватили и записали звонок Бурашина! Очень интересный!..

Генерал заторопился в помещение, из которого велось прослушивание, полковник за ним следом.

— Слава Богу, застал вас!.. — это был голос Бурашина.

— В чем дело? — спросил его собеседник.

— Только что поступило сообщение от наблюдателей в Имжах. Красотка знает, что в здании «профсоюза» стоят наши устройства. Теперь и «профсоюз» это знает! Там уже начались пальба и пожар!

— Что за красотка?

— Предполагают, что она же прибрала Задавако.

— Хорошо, я разберусь. Жди моих распоряжений и никуда не уходи.

— Но ведь это…

— Я понимаю, что это такое! Отбой!

Коротко звякнула резко положенная трубка.

Генерал и полковник переглянулись.

— Да, дела… — протянул генерал. — Так вот откуда ветер дует… Ты узнал голос?

— Еще бы! — ответил полковник.

Голос принадлежал слишком известному человеку, чтобы его не узнать. Одному из самых богатых «благотворителей» в государстве, который любил порой покрасоваться перед тележурналистами. Вхожему в любые высокие кабинеты. Теперь им было понятно, почему Повар счел необходимым свое вмешательство — если это вмешательство имело место.

— Засекли, на какой телефон был звонок? — спросил генерал.

— Разумеется, товарищ генерал! Ага, вот с этого же телефона возвращается звонок к нам в Самару. Желаете послушать напрямую?

— Разумеется!

Оператор повернул ручку, и разговор стал слышен всем, находящимся в комнате.

— Что за красотка орудует? — спросил собеседник Бурашина.

— Понятия не имеем! — ответил хрипловатый голос. Голос того человека, который посылал убийц к Некрасовой. — Однако, есть догадки. Судя по всему, это птица очень высокого полета. Она разделалась с тремя людьми, которых я отправил убрать Некрасову. Очень опытными людьми, заметьте. Она прикончила Задавако. А дальше, насколько мы понимаем, она совершила прокол: отправилась в Имжи, считая, видно, что «профсоюз» — это наше подразделение, и что, разобравшись там и освободив заложников, она поставит нас на колени. И… — говоривший замялся. — Тут кое-кто из наших «мозгов» высказывает мнение, что её работа очень похожа на работу той дивы, которая только что сделала нашего испанца. Но если она совершила прыжок от Барселоны до Самары — значит, это неспроста. Скорей всего, испанец успел ей что-то выболтать.

— Если это она… — знакомый голос зазвучал почти истерически. Значит, её конечная цель — я! Ни на кого другого такую самонаводящуюся ракету выпускать не будут! Наш шанс — в том, что она завязла в разборках с «профсоюзом»! Как ты думаешь, «профсоюз» с ней справится?

— Да она сорок жлобов положит, если она — это она! — хмыкнул хрипловатый голос.

— Так поднимай лучших боевиков и бросай туда! Пусть закопают всех — и её, и «профсоюз», и заложников!

— Оголять город, когда, возможно, нам сейчас придется решать очень срочные проблемы?

— Она — наша самая срочная проблема! И двух-трех ребят поплоше отправь к Бурашину. Якобы для охраны. Его надо немедленно списать, он уже слишком задергался!..

— Понял, — коротко ответил хрипловатый голос. — Не волнуйтесь, к ночи мы все уладим. И не такие передряги утрясали.

— Действуй! — бросил ему собеседник и повесил трубку.

Генерал и полковник опять переглянулись. Теперь им стал понятен смысл устранения испанца — если это устранение было делом Повара. Исполнительница намеренно «засветилась», чтобы посеять панику. И это ей блестяще удалось. На сегодняшний вечер все самые нужные следствию люди останутся без охраны, и можно их взять без шума и пыли, можно раскручивать ситуацию как угодно. За счет того, что исполнительница вызвала огонь на себя.

— Немедленно бригаду к Бурашину! — распорядился генерал. — Ждать около его квартиры, перехватить убийц, его тоже арестовать, всех сюда. Но здесь их не регистрировать! Пусть по бумагам они числятся содержащимися совсем в другом месте!

Офицер, к которому он обращался, коротко ответил «есть!» и поспешил исполнять приказание.

— А мне, насколько я понимаю, надо брать моих ребяток и двигаться в Имжи, — проворчал полковник, потянувшись, чтобы размять свои широченные плечи.

— Ты ведь понимаешь, что вмешиваться нельзя? — с подозрением спросил генерал.

— Разумеется! Исполнительница не для того взялась обескровить «организацию», выманив боевиков в Имжи, чтобы мы подставляли под их пули своих лучших людей. Пусть боевики и «профсоюз» истребляют друг друга как можно больше. Но ведь надо взять кого-то живьем, когда дым развеется. Мы будем наблюдать, заодно и местную милицию предупредим, чтобы не вмешивалась, и в нужный момент изобразим изящный «цап-царап». И покончим с остатками ударной силы «организации».

Генерал внимательно на него поглядел.

— Нет, ради исполнительницы ты раньше времени не сунешься, пробормотал он. — А вот ради заложников…

— Даже ради них не сунусь! — мрачно заверил полковник.

— Ну, смотри… Нам все как на блюдечке выложили — будет жалко уронить с блюдечка такой подарок…

— Что касается меня — не уроним. Главное — что никто, кроме меня с моими ребятами, не разберется с остатками боевиков так, чтобы всех взяли тепленькими и ни один не ушел.

— Это точно, твоя специфика, тут тебе и карты в руки… Что ж, поезжай!

Через десять минут микроавтобус с бригадой полковника мчался по улицам Самары, к дороге на Имжи. Полковник сидел, глядя на мелькающие за окном фонари, сжав кулаки до боли. Только исполнительница такого класса, как Богомол, могла рискнуть вызвать на себя шквальный огонь такой организации, чтобы очистить путь следствию — в уверенности, что это ей по плечу, что никакие закаленные боевики не помешают ей выбраться живой из этой передряги и вытащить живыми заложников — мальчишку прежде всего. И все-таки…

«Держись, дед! И её поддержи! — внутренне молился полковник. — На тебя вся надежда! Только выстой до моего приезда, а я уж не подкачаю! Ты соображаешь больше десяти супер-киллерш вместе взятых! Прости, что я сделал ставку на тебя, на старого петуха — даже я не думал, что это может обернуться так опасно! Но ты держись! Буквально ещё часик — и мы не подведем! Через час я буду иметь полное право вступить в бой, сославшись на обстоятельства! И, клянусь тебе, я лично на части разорву всех убийц, если не успею вас выручить!»

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Андрей Хованцев открыл глаза — и поразился чистой белой постели, в которой лежал, и полосе солнечного света, падавшего на неё наискось из большого окна.

Сознание возвращалось медленно и трудно. Мелькали какие-то несвязные обрывки, и лишь потом достаточно ясно возникла из них охваченная огнем балка потолочного перекрытия. Проседающая с тяжелым скрипом, словно нехотя, а потом летящая ему на голову.

А что же было перед этим?

Они находились в подвале… Да, в подвале. Грибов, Ленька и он сам, Андрей. Андрей как мог подбадривал других заложников, а когда все засыпали, снова и снова думал и анализировал всю ситуацию. Он ухватил тогда несколько очень важных вещей, и кое-что восстанавливалось теперь в памяти, но, казалось, самое главное он забыл. Он ещё вспомнит, ничего…

Он вспомнил, как в очередной раз поглядел на часы. Было около четырех часов дня, тридцатого января. Меньше двух суток с того момента, когда позвонили похитители Леньки, но Андрей уже начал терять счет времени и, если б не часы, легко мог бы вообразить, будто они сидят почти неделю. Правда, кормили их по часам, три раза в день, но кормежки уже начинали путаться…

Утром Андрея отозвали в сторонку от других заложников, и в дверях подвала с ним провел беседу здоровенный «братан», к которому сопровождающие относились с большим уважением. Один из «братанов» помельче назвал его «Катером», и тут же осекся под угрюмым взглядом этого Катера — заложники должны были знать как можно меньше, даже клички нельзя было употреблять.

— Ты слыхал про такого Шипова? — спросил Катер.

— Слыхал, — ответил Андрей.

— Слыхал, что он погиб?

— Да.

— И адвокат, к которому он ехал, был после этого убит…

Андрей только молча поглядел на Катера.

— Говорят, адвоката пришила какая-то баба, — сообщил Катер. — Но нас это не очень волнует. Нам отступать некуда. И в этом — ваше счастье. Потому что если б нас не обложили со всех сторон, мы бы шлепнули вас, и вся недолга. А сейчас можно поторговаться, чтобы менты защитили нас от наезда в обмен на вашу жизнь. Но мы можем и передумать.

— При каких условиях? — спросил Андрей.

— Если ты не напишешь записку жене или своему компаньону, чтобы нам выдали сто тысяч, за тебя и за мальчишку. Плюс те двадцать, что мы уже получили. Все вместе будет нормально.

— Я напишу компаньону, — сказал Андрей. — Жена точно не соберет таких денег.

Ему тут же вручили шариковую ручку и листок бумаги.

— А вы много обо мне знаете… — заметил он, составляя записку.

Катер хмыкнул.

— Мы здесь тоже не лыком шиты. Не думай, будто только в Москве умники сидят.

— Зря Шипов с Сизовыми убили того, кто их надоумил насчет меня, сказал Андрей. Он кинул быстрый взгляд на лицо Катера, чтобы убедиться, что его замечание попало в цель. — Они вам об этом не рассказали? Это они крупно вас подставили, крупнее не бывает… И поэтому, кстати, мы вам тем более нужны живыми.

— Объясни, — коротко потребовал Катер. Да, информация Андрея оказалась для него полной неожиданностью.

— Я думаю, лучше объяснит кто-нибудь из них — если кто-нибудь остался, — сказал Андрей. — Ведь Шипов мертв, и ни одного из братьев Сизовых тоже сейчас не достать…

— С кого спросить, мы найдем! — заявил Катер. — А ты выкладывай то, что тебе известно.

— На них наехали какие-то мощные люди, из Самары. Знали, чем занимаются Сизовы и Шипов, и требовали процент с каждого выкупа. Потом к ним приехал «проверяющий». Он раскопал, как крупно они не доплачивают. Тут бы им и каюк, но в это время самарские мощные люди получили известия, что на след Сизовых вышли очень крутые силы. Из тех, кто бульдожьей хваткой берет за горло. К счастью, сообщают они, у одного из детективов, идущих по следу, есть родственники в Самаре. Надо быстро схватить мальчишку — и начать торговлю. При этом ни в коем случае никого не убивать. Все это проверяющий передал Сизовым и Шипову — и кто ещё там был вместе с ними? — и сообщил, что самарские «акулы» готовы всех отмазать, но это будет стоить дополнительных денег. Шипов… Ведь головой всему Шипов был, так?.. Он рассудил по-своему. Об этом детективе, племянника которого им надо похитить, им известно достаточно, так что обойдемся, мол, без посторонней помощи. И они убивают «проверяющего», а потом идут к вам, искать в вас «крышу». Узнав, какие деньжищи на кону, вы беретесь им помочь. А в это время на Сизовых начинается охота. И они решают выйти из игры, свалив все на вас, — Андрей помолчал. Наблюдая за выражением лица Катера, он с удовлетворением убеждался, что тот все понимает как надо. Катер от природы был не дурак, хотя его мозги и не получили должного развития. Будь совсем дураком — не смог бы держать под началом довольно крупную банду. Выдержав паузу, Андрей выложил последний довод. — Ты знаешь фамилию адвоката, к которому ехал Шипов?

— Ну, знаю.

— И ты ведь знаешь, что этот Задавако был личным адвокатом всех самарских «крестных отцов»? Вот и сопоставь.

— Сука!.. — пробормотал Катер. Судя по всему, это восклицание относилось к Шипову.

— Вот-вот. Что он хотел сказать адвокату, представить легко. Он бы поклялся, что он и братья Сизовы решили выйти из игры, передав всех заложников и все основные деньги вам. Что это вы убили проверяющего, потому что ни с кем не хотите делиться. Собственно, он лишь подтвердил бы самарским «волкам» все то, что они и сами предполагали, исходя из событий последних дней. Шипов спас бы свою шкуру, а против вас началась бы война на уничтожение. И вот Шипов погибает… Если только не они сами его прибрали, решив, что им и так известно достаточно, и Шипов им больше не нужен, то что они подумают? Что его прибрали вы, чтобы он не успел вас заложить! И это ещё не все…

— Ну, что еще? — спросил Катер.

— Перед смертью проверяющий успел поставить «жучки» в доме Сизовых. Если Сизовы об этом догадывались, то специально могли вести такие разговоры, чтобы себя обелить, а вас очернить. Пусть ваш человек, тот, который приезжал, чтобы вместе с Шиповым переправить Грибова сюда, и при котором застрелили второго из братьев, припомнит, какие разговоры велись в тот вечер. Наверняка Шипов раскручивал разговор так, чтобы для постороннего уха именно вы выглядели кругом виноватыми.

Катер кивнул.

— Это был не совсем наш человек… — угрюмо пробормотал он. — Мы его потрясем. А ты откуда знаешь о «жучках»?

— Я знаю, что один «жучок» нашли во время обыска в доме Сизовых. Предполагают, что их могло быть несколько. Продолжают искать.

— Ладно, давай сюда записку, — буркнул Катер.

И удалился.

— О чем вы так долго беседовали? — спросил Грибов, когда заложники опять остались одни.

— Я ещё раз втолковал ему, почему нас нужно беречь как зеницу ока, ответил Андрей.

И подумал, что, если Катер правильно отреагирует на его слова, то он, Андрей, сильно облегчил Богомолу её задачу. Что за «баба» убила Задавако, он не сомневался. А значит, помощь совсем близка.

Скорей всего, Катер возьмется лично поехать в Москву с полученной запиской. Если ему удастся получить деньги — он уйдет в бега не «пустым». Не удастся — он по крайней мере окажется подальше от бойни, которая здесь произойдет. Но Андрей сомневался, что Катер успеет удрать, «кинув» своих «братков». Он знал скорость, с которой действует Богомол.

— Дядя Андрей, нас скоро отпустят? — спросил Ленька.

— Уже совсем скоро, — ответил Андрей. — Я думаю, часа два-три.

— Нравится мне ваша уверенность… — пробормотал Грибов.

— Переговоры идут очень успешно и уже завершаются, — сказал Андрей. Я написал записку, что мы живы-здоровы… А значит, сейчас не наши похитители диктуют условия, а им диктуют, требуя доказательств, что с нами все в порядке…

Он достал сигареты — в пачке оставалось всего две. Закурил предпоследнюю, и стал медленно вышагивать туда и сюда, размышляя над несколькими странными моментами, промелькнувшими в разговоре с Катером.

Кто убил Шипова? И что значили слова «не совсем наш человек»?

После промаха с «родословной» Леньки Андрей боялся делать любые выводы, пока оставалась хоть доля сомнения.

И в тот момент когда, вроде бы, все начало сходиться в цельную картинку, без сучка и задоринки, в дверь раздался стук, и Андрей услышал голос, которого так ждал, и которого там боялся.

— Эй, вы там? Отзовитесь!

— Мы здесь! — крикнул Андрей.

— Отойди, дочка, — произнес старческий голос. — Попробую замок отстрелить.

Грянул выстрел, многократно усиленный эхом, потом дверь распахнулась. На пороге стояли двое — Богомол и незнакомый Андрею старик.

— Выходите, быстро! — сказала Богомол.

— Кто это? — растерянно спросил Грибов.

— Спасение! — ответил Андрей. — Вперед! Ну же!..

Грибов, суетливо оглядевшись, не забыл ли он чего, поспешил к выходу из подвала.

— Пойдем, Ленька! — Андрей взял мальчика за руку и пошел навстречу странной паре, освободившей их.

— Поспешите, — сказал старик, нюхая воздух. — По-моему, дымком пахнет… Ведь предупреждал я тебя, дура! — рявкнул он на Богомола.

К огромному удивлению Андрея, Богомол вполне спокойно снесла этот выпад, и только ответила:

— Да ладно, дед. Выберемся. Живей!

«Дед» вдруг хлопнул себя по лбу.

— Слушай, мне ведь директора надо выпустить, а то заживо сгорит!.. Выводи этих, я сейчас! Где встретимся?

— В женском туалете. Там на окне нет решетки, и выходит оно на зады.

— Предусмотрела… — хмыкнул старик и заспешил вверх по лестнице, сильно хромая.

Богомол взяла мальчика за руку.

— Пойдем, Леонид. Сейчас здесь будет слишком жарко.

Андрей и Грибов двинулись вслед за ними.

Запах дыма становился все сильнее. Они прошли по нескольким коридорам, и у дверей женского туалета им навстречу появился «дед», весь в копоти.

— Не могу пробиться к гаду! — прохрипел он. — Они как раз с той комнаты поджог начали, плеснули бензином в разбитое стекло и спичку кинули! Там стена огня перед запертой дверью, не подступишься!

— Ну и хрен с ним! — жестко бросила Богомол.

— Лютая смерть… — горестно вздохнул старик.

— Заходите! — Богомол распахнула дверь туалета.

Окно в помещении и правда было без решетки. Правда, оно было очень высокое и маленькое, но протиснуться должны были все, даже Грибов.

Богомол встала на скамеечку и распахнула окошко. И тут же раздался выстрел, пуля просвистела возле её руки, лежавшей на ручке запора.

— Вот гады!.. — сказал старик.

— Идиоты! — ответила Богомол. — Если бы они подождали, пока один из нас полез бы, они бы его уложили насмерть, а его тело закупорило бы окно, и тогда нам вообще некуда было бы деться.

— Подсади-ка меня, сынок, — попросил старик Андрея.

Андрей подставил старику спину, и тот, с помощью Грибова и Богомола, взобрался к окну.

— Вижу их, — сказал он. — Ну, держитесь!

Он выстрелил два раза — и удовлетворенно прищелкнул языком.

— Двоих наповал! Сейчас проверим, свободен ли путь.

Помещение стало заполняться дымом.

— Пустите воду! — крикнула Богомол Грибову и Леньке. — Подоткните под дверь половые тряпки и поливайте их из ведер… — в углу, около рукомойников, стояло два ведра. — На дверь и стены тоже лейте!..

Тем временем старик извлек из кармана пальто ношеную шапку и приподнял её над краем окна. Тут же раздались два выстрела.

— Ну, погодите… — пробормотал старик. И выстрелил несколько раз. Потом опять приподнял шапку. Ответных выстрелов не последовало. — Кажись, путь свободен.

— Мне надо выпрыгивать! — сказала Богомол. — Я буду принимать всех вас.

— Если они затаились, то как раз тебя и подстрелят! — возразил старик.

— А если мы не выберемся за пять минут, то все мы задохнемся или сгорим. Быстрее надо, пока другие не подбежали…

Без дальних слов она подтянулась к окну, высунулась, перевалилась наружу, раздался глухой шлепок, она приземлилась в сугроб.

И почти сразу раздались выстрелы — это, вместо подстреленных «дедом», подошли те, кто стерег другую сторону дома.

— Под окном Катер лежит, пристреленный! — раздался голос Богомола. Так что «профсоюз» перебит без нас, за нас взялись другие, покруче!

— Я тебя прикрою! — откликнулся старик.

— Не высовывайся, дед! — закричала Богомол снаружи. — Я их сниму!

Она выстрелила два или три раза, и наступила тишина.

— Вот теперь путь действительно свободен! — сообщила она. — Давайте! Быстро, пока другие на эту сторону не переместились!

— Грибов! Давай! — крикнул Андрей. — Первым! Потом Ленька!..

И тут он услышал жуткий треск. Повернул голову — и внутри все оборвалось от ужаса. Потолок над дверью стал осыпаться, штукатурка летела на Грибова и Леньку, смотревших, оцепенело разинув рты, как на них медленно проседает объятая пламенем и посередине почти прогоревшая потолочная балка.

Андрей заорал и кинулся к ним, забыв, что на нем стоит «дед». Старик полетел кувырком, Андрей успел отпихнуть в сторону Грибова и Леньку, и последнее, что он видел — как балка рушится прямо на него…

Андрей закрыл глаза, потом снова открыл. Дальнейшие воспоминания были совсем бессвязными. Вроде, он очнулся, когда его сильно трясло — то ли волокли его куда-то, то ли в машине везли по бездорожью. Во всяком случае, вокруг было темно. Но ведь сумерки наступили уже тогда, когда они добрались до окна туалета…

Старик бил без промаха в темноте, почти вслепую…

Не даром Богомол выбрала его в напарники.

Потом — вроде бы, над ним склонялись озабоченные лица… Полковник, старик, Ленька, тетя Таня, Богомол… Или ему это мерещилось в бреду?.. И песенка какая-то все время лезла в уши…

Нет, песенка не мерещится, она и сейчас звучит.

…И на прошлом наконец поставлю крест,

И хочу, чтоб в церкви мы с тобой венча-алися,

И чтоб я была не хуже всех невест!

Все мы, бабы, стервы,

Милый, что с тобой?

Кто у нас не первый,

Тот всегда второй…

Богомол пела негромко, для собственного удовольствия, но Андрею, только пришедшему в себя, этот напев все равно болезненно бил по ушам.

Он повернул голову, увидел Богомола, стоявшую спиной к нему, у окна.

И давай с тобой устроим день рождения

Моей маленькой, но все-таки души!

Все мы, бабы, стервы…

выводила она.

— Перестань, а? — попросил он, с трудом ворочая языком, и сам поражаясь тому, что вообще способен издавать членораздельные звуки.

Она обернулась так резко, что он испугался.

— Ожил!..

— А чего ему не ожить? — донесся стариковский голос. Андрей уже понял, что лежит в своей комнате в квартире тети Тани. Значит, старик сидел в кресле в углу. Повернуться, чтобы убедиться, так ли это, Андрею казалось свыше его сил — да и необходимости не было. — Я ж сразу говорил, что оживет.

— Да ну тебя, дед! — отмахнулась Богомол. Она подошла к кровати Андрея. — Что тебе не нравится?

— Песня, — сказал Андрей. — Где ты её подхватила?

— Подхватывают болезнь, — сказала она. — А песню я услышала в ресторане. В память запала. А вообще-то её всюду крутят. Мог бы и знать.

— Да ну ее… Как Ленька? Грибов?

— Все в полном порядке. Грибов уже улетел в Москву. Пойду тетю Таню обрадую. Сейчас бульон получишь.

Она вышла из комнаты. Андрей услышал, как скрипнуло кресло, потом хромую походку старика. Старик возник в поле его видимости.

— Она все эти дни с тобой возилась… — сообщил он. — Как мы с Грибовым тебя вынули… И все под эту песенку шалавую… Я уж ей сделал втык.

Андрей с вопросом поглядел на старика.

— Я ж вижу, чего она вокруг тебя вьется, — объяснил старик. — Не из-за одного мальчишки в пекло полезло… Я ей так и сказал, что ты смотри у меня, не все тебе принадлежит, что тебе хочется. Потому что девка с самомнением, сам, наверно, знаешь. Кончай, говорю, чужого мужа обхаживать, а то ведь сдержу слово, надеру уши за все хорошее… Песенка ей в память запала, вишь!..

Он осекся, потому что в комнату вошли Богомол вместе с тетей Таней.

— Андрюша!.. — тетя Таня всплеснула руками. — Как же ты нас всех напугал!

— Ничего… — Андрей слабо улыбнулся. — Как видите, все хорошо.

— Давай бульон кушать, — сказала Богомол. — Сесть сможешь?

— Попробую, — Андрей напрягся и, к его удивлению, присел намного легче, чем ожидал.

— Вот и хорошо. Сейчас мы ложку за папу, ложку за маму…

— Какое сегодня число? — спросил Андрей.

— Второе.

— Сегодня у Леньки первое занятие по теннису…

— Да. Я сама его отведу. Мы с тетей Таней уже обо всем договорились. Да, тетя Таня?

— Да, — тетя Таня кивнула и вышла.

— Она вообще знала о твоем существовании?

— Подозревала… Но в целом это оказалось для неё полной неожиданностью. Тем более, то, что я знала Леньку-старшего и поспешила на помощь Леньке-младшему… Вот так странно жизнь складывается. Она должна была бы меня ненавидеть, а мы оказались единственными близкими людьми во всем мире… — она насмешливо пожала плечами. — Как видишь, мой папаша тоже оказался кобель хороший, но я на него не в обиде. Ведь без него я не появилась бы на свет. И с моей матерью он всегда вел себя вполне пристойно…

— Да, мы теперь родственники, — подчеркнуто сказал Андрей.

— Во-первых, всегда ими были. А во-вторых… В нас нет ни одной капли общей крови, так что понятие «родственный брак» к нам не относится. Если ты это имеешь в виду. А я имею в виду не сам брак… а то, что от брака рождаются дети.

Старик, опять усевшийся в кресло, издал негодующий возглас.

— Опять она за свое! Совсем девка стыд потеряла.

— Хорошо, хорошо, дед, больше не буду! — откликнулась Богомол.

— О чем вы говорили с Ленькой в день его смерти? — спросил Андрей. Ведь ты соврала мне, что объяснилась ему в любви?

— Соврала. На самом деле, я созналась ему, что я — его сестра. И умоляла не ходить на пустырь. Он улыбнулся и сказал: «Не беспокойся. Теперь, когда я знаю, что у меня есть ты, я тем более должен жить. Меня никто не одолеет. Все будет в порядке.»

— Ясно… — Андрей откинулся на подушки. Он хотел ещё кое о чем спросил, но после чашки бульона его глаза стали слипаться, и он задремал. Когда он проснулся, были уже сумерки. В комнате горел свет, возле кровати сидел полковник.

— Привет, — сказал Андрей. — Как дела?

— Нормально, — пробасил Федор. — И генерал, и все прочие шлют тебе наилучшие пожелания. Ваша вылазка сработала как надо. Переполошила все гадючье гнездо, и они наделали много глупостей. Мы взяли и Буташина, и некоторых других. Сидят в нашем главном здании, в обстановке полной секретности. По документам — их поместили в другое место. Уже начали давать показания. Называют такие имена, что волосы дыбом встают.

— А те… которые оказались предателями?

— Ну, ими не я занимаюсь. Пока живы. Нужно, чтобы они ещё кое на кого вывели, пока мечутся, как перепуганные котята. Однако, я бы на их месте уже заказывал траурный марш на собственные похороны.

— Установили, кто был восьмым убитым?

— Да. Дед помог. По его наводкам мы установили личность. Числился консультантом на складе галантерейного товара. Предлог частых поездок в Имжи — сотрудничество с местным ателье.

— Он… — Андрей замялся. Ему надо было ещё раз все продумать.

— Что? — спросил полковник.

— Он мог быть человеком Повара?

— Засланным? Нет! По всему, обыкновенный бандюга. Почему ты считаешь, что Повар тоже мог разрабатывать эту «структуру»?

— Слишком много совпадений. Надо бы проверить… у теннисного тренера спросить, у этого Семыгина Иннокентия Александровича.

— Что у него спросить?

— По какому расписанию Людмила Венгерова занималась у него последние два года, с семнадцати до девятнадцати лет. С того момента, когда похоронила мать и пошла работать секретаршей.

— Не совсем улавливаю, — сказал полковник.

— Если она действительно работала секретаршей, то не могла бы заниматься по будням. Сам знаешь, как нагружают секретарш все эти новоиспеченные дельцы. Вот и спроси, в полную ли меру она тренировалась последние два года, и приходилась ли часть этих занятий на будни. И, если так…

— То надо будет поднимать местный гэбэшный архив! — подхватил полковник. — Данные по людям, проходившим спецподготовку в те годы. И там найдутся данные, что Людмила Венгерова продолжала заниматься теннисом как частью общефизической подготовки, и что на самом деле оплата её занятий шла за счет государства — через отдел Повара. Так? — совершенно очевидно, полковнику все эти соображения уже приходили на ум, но он держал их про себя, чтобы свериться с мнением Андрея, хорошо знавшего Богомола — и, кажется, был доволен, что и у Андрея возникают те же самые выкладки.

— Совершенно верно, — Андрей устало закрыл глаза, и через секунду опять открыл. — А если не она, то человек, который был вторым посредником между бандой Сизовых и «профсоюзом». Он достаточно странно себя вел. И смерть Шипова прежде всего была выгодна Повару — ведь эта смерть стала катализатором, посеявшим недоверие между бандами и спровоцировавшим панику и побоище. Повару надо было покончить с «организацией», но так, чтобы это не выглядело делом рук его отдела.

— Смерть Шипова была выгодна и Букину, — заметил полковник. — И, пожалуй, Букину — в первую очередь.

— Но ты понимаешь, что значит, если Богомол — человек Повара?

— Понимаю. И нам надо выяснить это как можно быстрей. А когда ты впервые об этом подумал?

— Припомнил твои слова, что такая «смертоносная красавица» всегда где-то сдаст «старого петуха», если им придется работать вместе. Кстати, с твоей ставкой на петуха должен тебя поздравить. Она себя оправдала.

— Если ты прав, то оправдает ещё больше.

— Я надеюсь, что и моя ставка — тоже… Но подстраховаться не мешает.

Они услышали звонок в дверь, удивленный голос тети Тани:

— Иннокентий Александрович? Вы?

— Да, — ответил теннисный тренер. — Ваша племянница опаздывала на самолет, и попросила меня взять такси и привести Леньку домой. Вот он…

— Как же так?.. — начала тетя Таня, но Семыгин её перебил.

— Извините, у меня мало времени. А Люда ещё просила передать кое-что вашему племяннику и, возможно, тому, кто будет вместе с ним.

— Что? — спросила тетя Таня.

— Напомнить им, что последние годы она занималась у меня, как и прежде, три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам. Не знаю, зачем ей понадобилось об этом напоминать… И ещё — вот. Всего доброго.

Хлопнула входная дверь. Андрей и Федор обменялись понимающими взглядами.

— И все-таки, подставлять старика она не пожелала, — сказал полковник. — Интересно, почему? Во всяком случае, ты тоже выиграл…

В комнату вошла тетя Таня.

— Андрей, Люда неожиданно уехала, и просила передать тебе вот это.

Андрей открыл тонкий конверт. Там оказалась открытка со смешным рисунком — юмористическое поздравление к свадьбе — а на её обороте размашистым почерком была сделана надпись: «И чтоб я была не хуже всех невест. До свидания, а не прощай.»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Федор заехал в офис компаньонов утром одиннадцатого февраля.

Андрей вернулся в Москву два дня назад, и они с Игорем о многом успели переговорить. Сейчас их мысли были заняты жутким пожаром самарского ГУВД, полыхнувшим словно вдогонку Андрею — и словно «по эстафете» от пожара в Имжах. Поэтому неудивительно, что первый вопрос, с которым Андрей кинулся к полковнику:

— Как по-твоему?..

— Я не знаю, — ответил полковник, перебив Андрея. — Случайность это, связано это с нашими делами или с какими другими…

— Мариночка, сделай кофе нам и нашему гостю, — сказал в переговорник Игорь.

— Это было бы неплохо… — кивнул Федор. — А я сейчас вылетаю назад в Самару. Буду на месте разбираться. Мне все-таки кажется, что это достаточно мелкая шваль, мать ее!.. Местные мужички, которые на миллион готовы спалить, чтобы их на уворованную копейку не посадили!

— «Мужички, богоносцы достоевские, опять красного петуха пустили, просипел Мышлаевский. Оттаявшие матерные слова запрыгали по комнате», — на память процитировал Андрей из «Белой гвардии» Булгакова.

Как выяснилось к его удивлению, полковник читал эту вещь. Впрочем, Андрей уже потихоньку переставал удивляться неожиданностям, открывавшимся в полковнике.

— Все точно, кроме одного, — кивнул полковник. — Не понимаю, почему взяли за традицию называть поджоги «красным петухом». Лучше уж «черным» цвета мрака и мрази, цвета дыма и пепла, которых всегда больше, чем огня. А красный петух — это боевой, хороший, вот как мой старик!.. Ну, да ладно. Мне из этого булгаковского романа больше другое место нравится. Помните, четыре составляющих мечты каждого мужика? «Чтобы из города в деревню всю мануфактуру привозили, чтобы из деревни в город ничего не отдавать, чтобы в каждой деревне был пулемет, и чтоб никакой власти!» Вот так. Мечта всей современной «братвы», всех этих местных «хозяев». И ведь добились своего, гады! Вся Россия на этакие деревни поделена, где есть только пулеметы и нет никакой власти! И за то, чтоб только брать и ничего не отдавать, чтобы кроме их пулеметов другого прокурора и адвоката не было, они на все пойдут! Будут и поджигать, и резать, и на чужое горе плевать… И чем мельче такая шпана, тем она «отмороженней». У меня лучшие ребята гибнут, на одном энтузиазме под пули лезут, на нищенских зарплатах сидя, а я им уже в глаза глядеть не могу, потому что получается, что вроде как я их зря на смерть гоню, в этом вселенском бардаке, где все наши попытки бандитов под ноготь прижать, чтобы людям легче дышалось — что капля в море!.. — полковника прорвало, и теперь он, выговорившись, резко замолк и сидел, тяжело дыша.

Марина принесла кофе и удалилась.

— Ну, не так все плохо, — заметил Игорь. — Все равно, людей-то мы спасаем. Грибовы просили тебе большую благодарность передать… Кстати, московского подельника Сизовых взяли?

— Взяли, — кивнул полковник. — А вам, надо полагать, не только благодарность перепала…

— Не только, — кивнул Игорь. Всего Грибовы уплатили компаньонам десять тысяч долларов.

— Ну, значит, будет на то, чтобы новорожденную нормально растить, усмехнулся полковник.

У Игоря и Натальи родилась дочка, и уже решили назвать её Анной, в честь бабушки.

— Они и о тебе спрашивали, не нужно ли чего тебе и твоим ребятам, сообщил Игорь.

— Ну, передай им, что это на их усмотрение, — проворчал полковник. Отказываться не будем, но пусть не напрягаются…

— И все-таки, какие данные за то, что пожар может быть связан с нашим делом? — поинтересовался Андрей.

— Ну, прежде всего то, что наше дело нас на самые верха вывело, на очень мощных людей, — задумчиво проговорил полковник. — Это во-первых. Во-вторых, все наши свидетели погибли. И Бурашин, и другие… Нет, в списках погибших их не ищите, они не попадут в число этих пятидесяти с лишним человек. Ведь мы скрывали, что держим их в здании областного ГУВД, и официально они там как бы не находились. Но ведь слухом земля полнится. И, в-третьих… Мне обещали добраться до старых архивов, но не раньше десятого… Теперь никогда не доберутся.

— Проверить насчет Богомола? — спросил Игорь, который уже все знал от Андрея.

— Да. Была ли среди девушек, тайно отобранных для спецподготовки, некая Люда Венгерова… Теперь мы этого никогда не узнаем. Правда, есть тут один интересный момент… Видите ли, Повар курировал в свое время отдел прогнозов — «модельный» отдел, как мы его называли.

— Что это такое? — спросил Андрей. А Игорь кивнул. Он знал, о чем идет речь.

— Отдел, который занимался просчитыванием различных вариантов развития общества при самых необычных поворотах. Так сказать, день и ночь играл в компьютерные игры. Вот только результаты этих игр докладывались по начальству. Могли взять самую неожиданную модель. Например, во всем государстве разом исчезают фотопроявочные лаборатории — к чему это приведет? Для них не было запретных тем. Например, ещё тогда, когда даже заикаться о том, что СССР может когда-нибудь рухнуть, было заказано под страхом, так сказать, смертной казни, они просчитывали модель развития событий при распаде Советского Союза и смене идеологии, при самых разных исходных данных. Тогда это считалось чисто теоретическим. Умствованием, так сказать. Но для их «умствований» табу не существовало.

— Все так, — кивнул Федор. — И я поинтересовался у ребят, работавших прежде в этом отделе, не проходила ли у них модель «Бандитская группировка получает доступ к разветвленной и тайной системе прослушивания и потихоньку набирает такую власть, что становится опасной для государства». Оказывается, проходила. И знаете, какое идеальное разрешение ситуации выдал компьютер?

— Ну? — в один голос спросили оба компаньона.

— При первых признаках опасности выделить родственников тех людей, которые первыми пострадали от этой системы прослушивания или от чего-то, напрямую с ней связанного. Провести через ту или иную спецподготовку того родственника, кто с наибольшей вероятностью готов мстить за пострадавших родных. Оставить этого родственника на длинном поводке, периодически используя в других делах, но на вид предоставив ему полную самостоятельность. Если в результате спецподготовки он совершит те или иные преступления, прикрыть его. Не предпринимать активных действий, пока не разберешься досконально во всех тонкостях работы системы прослушивания и в том, кто за ней стоит, или пока эта система не начнет представлять прямую угрозу государственной власти. Тогда выпустить «с цепи» подготовленного человека, дав ему предлог вмешаться, повод начать мстить за родственников и подкинув подсказки, как нанести удар в самое слабое место системы, чтобы система либо рухнула, либо засветилась насквозь перед региональными следственными органами. Поскольку этот человек ещё может понадобиться в будущем, подстраховать его от дальнейшей мести и преследований, подобрав в «козлы отпущения» кого-то из тех, кто во время разгрома системы находился рядом с ним… Я это очень вкратце излагаю. Ребята сказали, что полная роспись по этой модели составила у них чуть не сто страниц — были проанализированы самые тонкие нюансы развития событий. Я не стал спрашивать, учитывался ли «нюанс», что этим полным жажды мести родственником оказывается женщина, девочка еще, с определенными психическими данными, которая после «спецподготовки» становится знаменитым киллером. Не спрашивал, чтобы не засветиться, понимаете… Но, зная ребят, могу сказать, что они почти наверняка и такой вариант просчитывали.

— Да… — Игорь медленно кивнул. — Прямо тютелька в тютельку.

— В целом, под эту схему подходит не только Богомол, но и я, — заметил Андрей. — Я, возможно, даже больше. Ведь именно я оказался катализатором событий, из-за которых все это рухнуло. Но, честно говоря, я приблизительно так, как эти компьютерщики из «отдела моделей», и прочитал всю ситуацию то есть, какова должна быть подоплека, если Повар причастен. Первые наметки возникли ещё в Москве. То, что и мой погибший брат, и Богомол из Самары, и то, что у нас возникает дело, связанное с Самарой, могло быть простым совпадением. Но на всякий случай я взял с собой кредитные карточки, которыми Повар строго-настрого запретил мне пользоваться без крайней необходимости. И еще… Я припомнил, что Усольцеву, который порекомендовал Грибовой обратиться к нам, в свою очередь рекомендовал когда-то к нам обратиться один из людей Повара — как бы, чисто по-дружески действуя, давая нам возможность подзаработать…

— Он бывший шахматист, — пояснил Игорь полковнику, перехватив удивленный взгляд, которым тот смотрел на Андрея. — Так что ситуации умеет просчитывать порой похлеще компьютера.

— Тогда понятно, — задумчиво кивнул Федор.

— Что еще? — спросил Игорь.

— А еще, погибли кассеты, на которые мы со стариком записали его рассказ. Я ведь оставил их в сейфе у знакомого следователя — а его кабинет оказался чуть не в эпицентре пожара. Хорошо, перед отъездом я сделал копию. Кстати, позавчера старика привезли в Москву. Сегодня мы улетаем вместе с ним.

— Он мог бы и не улететь, если б Богомол нас не предупредила… пробормотал Андрей.

— Мог, — кивнул полковник. — Кстати, сегодня утром мы с ним записали окончание его рассказа. Давайте послушаем — узнаете кое-что новое и интересное, а заодно поймете, откуда мои сомнения, что этот жуткий пожар мог быть следствием нашего дела. Старик психологию очень четко обрисовывает — психологию той мелкой швали, которая может совершить самое жуткое преступление, потому что не представляет себе масштаба того, что творит. Из глупой жадности убивают «ревизора» крупнейшей организации, поджигают особняк почем зря… Без тормозов, понимаете? Это… Ну, знаете, бывает, что тараканы заползут внутрь сложной техники, ксерокса или факса какого-нибудь, и от их мелких испражнений вся техника к чертям собачьим летит… И Сизовы, и «профсоюз» оказались для организации такими вот тараканами, которые её погубили. А другие тараканы могли и поджог затеять из своих тараканьих соображений, шевелящихся в их тараканьих мозгах… А что до остального, о чем рассказывает дед… Вы имеете право знать.

Полковник вынул из сумки портативный магнитофон и нажал кнопку.

* * *

«Что ж, давай запишем остаток, то, о чем мы не говорили, потому как это нам или не особо интересно было, или ещё не состоялось. Мы ж с этой Людой, „племянницей“ моей, о многом переговорили, пока твоего приятеля, огретого горящим бревном, выхаживали. Кстати, если б не он, то погибли бы и мальчишка, и этот Грибов. Ну, да, ладно… Она, оказывается, дочка любовницы покойного хозяина, тетка мальчишке, и похожа на него прямо жуть. Только, при всем при том, в ней при этом сходстве чисто женское проступает, а в мальчишке — чисто мужское. И эта тетя Таня к ней, по-моему, душой прикипела, после того, как она специально примчалась мальчишку из беды вытаскивать. До того она то ли просто не знала о ней, то ли знать не хотела. Понятное дело, так?

И вот сидим мы с ней у постели больного, и я её спрашиваю:

— Так объясни мне, откуда ты про прослушивающие устройства в особняке „профсоюза“ разнюхала?

— Очень просто, — отвечает. — И Лиана Некрасова упоминала, что дело с какими-то магнитофонными записями связано, и этот адвокат мне поведал то, что сам знал. Знал он не много, но тоже слышал, что все дело вокруг какого-то магнитофона в свое время крутилось. И что записи на него были смертельно опасны, из-за какого-то особого способа, которым были сделаны. Заодно сознался, что, да, дал он Шипову и его братве наводку, через какое слабое место московского детектива можно подцепить — через нашего с ним племянника, понимаешь? — когда этот Шипов позвонил ему насчет защиты Сизова. Ну, и Шипова он тут же заложил, основным своим хозяевам. Всех продал, чтобы самому уцелеть… Ну, это неинтересно, он свое получил. Так вот, раз дело было связано с магнитофонами, и раз до сих пор отчаянно сражаются, чтобы никто ничего не разнюхал — значит, дело связано с мощной системой прослушивания, давней, хорошо отлаженной и, наверно, широко разветвленной. А раз главные „хозяева“ этого адвоката оказались в контрах с „профсоюзом“ — значит, они должны были найти возможность подключить к прослушиванию их особняк. А если особняк подключен к прослушиванию значит, они готовы напасть в любой момент, когда нащупают слабости в его охране. То, что внутри особняка началась перестрелка — для них идеальный шанс. А кто знает, когда они появятся? Может, они уже неделю сидят в засаде в соседнем доме, и только случая ждут?

— И Катер все это понял, поэтому и поспешил смыться…

— Вот именно.

— Но далеко уйти не успел — как раз самарская большая бригада подъехала, и положили его, как и прочих „лидеров профсоюза“, и эту курву Ирочку, которая, вишь ты, слишком наблюдательной оказалась, — усмехается она. — Может, и дом подожгли уже самарские, а не „братва“ Катера… В такой неразберихе пойди пойми, кто в данный момент твой враг, который сейчас по тебе стреляет… Но все хорошо, что хорошо кончается. Расскажи мне лучше, как ты догадался, что Букин в смерти твоего друга виноват? И что он должен знать налетчиков?

— Тоже все было довольно просто, — отвечаю. — Меня одна фраза, не помню, кем сказанная, надоумила, что если на заводе проверка начнется, то все расхищение на мелких воришек спишут. А как поймать воришек, если нет настоящей охраны? Вот Букин и стал Васильича в охрану звать. У него расчет был какой? Васильич человек военный, бдительный, да к тому же круговой порукой с работниками завода не повязанный, так что он быстро схватит двух-трех „несунов“. А уж после этого сам Букин назначит проверку на заводе и за голову схватится — ах ты, батюшки, оказывается, наворовано невесть сколько! И потом эти „несуны“ ни одному суду не докажут, что унесли десять метров шланга, а не десять тысяч, которые им приписывают. Любой прокурор посмеется: мол, если они два-три года каждый день понемножку таскали, то и двадцать тысяч метров могли утащить! Ну, и со всеми другими изделиями то же самое. Словом, мелкие сошки отправятся отдуваться в лагеря, а Букин чище новой простыни окажется, и можно опять начинать воровать с нуля, не опасаясь, что в ближайшее время за руку схватят.

— Не понимаю, почему твой друг на это согласился… — задумчиво говорит она, покачивая головой.

— Так он ведь всегда за закон и порядок стоял! И хоть Букина не любил, но тут дело чистое, можно стране помочь. Кстати, его обязательности Букин и недоучел. Они договорились, что Васильич втайне действовать начнет, чтобы тем неожиданней для воришек было. А я характер Васильича знаю, он наверняка начал заранее обстановку изучать, вникать во все, задавать вопросы. И напрямую вышел на то, что директор сам и есть главный вор. Букин, конечно, о разысканиях Васильича прознал, и весь затрясся. Потому что, получалось, Васильич не такой уж ручной выходит — и ему, директору, яму роет. Но законным путем от Васильича уже не избавишься — он ведь сразу может в УЭП пойти! И что тогда директор придумывает? Он берет паспорт Васильича, якобы, разрешение на оружие ему оформить, а сам таскает этот паспорт по заводу, забывает в людных местах, проговаривается, как бы случайно: мол, в секретном порядке настоящую охрану на пост ставим, теперь всему мелкому воровству конец придет! Словом, делает все, чтобы эти новости дошли до самых оголтелых… Ведь он зарплату давным-давно не платит, люди живут на то, что уворуют, и если им этот кислородный клапан перекроют, то им и их семьям вообще зубы на полку класть! И, сама понимаешь, когда в животе от голода сводит, люди вообще волками становятся… А если ещё и пьет человек, и уворованное ему на пропой души надо, и при этом он вечно от водки не в себе… Он за ту малость, которую от жизни имеет, пойдет и горло грызть, и насильничать, и дома поджигать…

— То есть, Букин добился своего, — подытоживает она. — Четверо воришек перепугались за свои крохи с барского стола и решили пугнуть твоего друга чтобы отбить у него охоту в охранники на завод идти.

— Вот именно, — киваю. — Выпили перед этим для храбрости и пошли на свое черное дело. И если б Шипов паспорт Васильича в своих бандитских делах не заиграл, то вообще бы все шито-крыто осталось. Но тут директору пришлось придумывать, как ему от паспорта отмазаться. И хоть он мне его со всей хитростью вернул, а все равно засветился. Все окончательно ясно стало.

— И что ты теперь делать будешь? — спрашивает она.

— Имена знаю, — говорю. — Так что сегодня или завтра в Имжи съезжу.

— Я бы помогла тебе, — говорит она. — Но мне при больном быть надобно…

— А мне и не требуется помощи, — отвечаю. — Это мое дело, и я сам должен его порешить. Ты уж будь при больном, только, смотри, без фокусов, если он очнется.

— Без каких таких фокусов? — осведомляется, невинно так глазками хлопая.

— А вот без этих самых, — говорю. — Ты ведь и в постель к нему шмыгнуть можешь, у тебя бесстыдства хватит! Я ж вижу, какими глазами ты на него смотришь, да ещё эту песенку дурацкую все время под нос мурлычешь… Пороли тебя в детстве мало, но вот ужо я за тебя возьмусь, если безобразничать начнешь! Тебе ещё долго мозги вправлять, чтобы ты человеком стала, а не кошкой, которая только и смотрит, где что плохо лежит…

— Ладно, дед, — смеется, — не подведу я твоего доверия, так что ремень можешь поберечь.

Ну, оно уже лучше, по крайней мере, уже не напрягается, кулаки не стискивает и губы не кусает, как будто её так обидели, что хоть сейчас в драку лезь.

И на следующий день я в Имжи направился. Встал у проходной, отслеживаю. Соображаю, как бы мне понезаметней этих Клугина, Ипатова, Воротилова и Левчука вызнать и не отстать от них, пока где-нибудь в глухом проулке их не тормозну. Ну, тут мне повезло еще. Выходят трое, и один, через плечо оглянувшись, кричит:

— Левчук, не отставай!

Я за ними. А они сперва в винный магазин, потом в недостроенный дом полезли, взятую бутылку распивать.

Я потихоньку за ними забрался. Встал в дверном проеме, на них гляжу. Они оборачиваются.

— Тебе чего, дед? Тоже выпить захотелось, или просто поссать залез?

— Нет, — говорю. — Я к вам вроде как судья пожаловал, чтобы к смерти приговорить.

— Да ты соображай!.. — начинает один из них, но осекается, потому что я уже пистолет достал и на него навел.

— На колени! — говорю. — Хоть вы и погромщики и насильники, но время на молитву и на то, чтобы прощения попросить, я вам даю.

Один к окну метнулся, чтобы выпрыгнуть, так я его тут же и уложил. И тут, делать нечего, пришлось и всех других сразу пристрелить, без торжественного оглашения приговора, потому что очень гулко выстрел разнесся, и надо было спешить, пока народ не сбежался.

Вот так оно все и вышло. Собаке собачья смерть.

Я бреду потихоньку к автовокзалу, и около самого автовокзала меня кто-то окликает. Оглядываюсь — майор Наумкин.

— Здравствуйте, Михаил Григорьевич! Разрешите с вами поговорить?

— Всегда пожалуйста, — соглашаюсь.

Он меня под ручку берет, ведет аккуратненько.

— Все хотел спросить вас, Михаил Григорьич, почему вы мне неточные показания дали?

— Как это? — спрашиваю.

— Да вот, во время смерти первого из Сизовых видели на вокзальной площади какого-то хромого старика, который за ларьки отходил, маленькую нужду справить. Из-за этих ларьков, кстати, идеальное место получается, чтобы застрелить Сизова там, где он стоял. А вы в своих показаниях заявили, что вообще из дому не выходили. Так и запротоколировано. Может, изменить показания желаете, чтобы потом несуразностей не было?

Вот так так! — думаю. Не так-то он прост, этот майор.

— Нет, — отвечаю, — ничего менять не желаю.

— Ну, как знаете, — говорит. — Я-то думал… — и такой упор в слова вкладывает. — Я-то думал, вы, когда нужду справляли, могли убийцу увидеть, и он вас так запугал, что вы теперь и сознаться боитесь.

— А что бы вы с убийцей сделали, если б поймали? — спрашиваю.

Он хитренько так на меня щурится.

— Право, не знаю, — говорит. — С одной стороны, арестовывать его надо. С другой — хоть „спасибо“ ему говори, ведь он наш город от такой заразы избавил, что дышать легче стало. Можно сказать, нам на благо постарался… Честное слово, кажется мне, что убийца этот — человек пристойный, и лучше его не искать.

— Как решите, — говорю. — Тут я вам не советчик.

— И больше ничего вы мне сказать не желаете?

— Как же, желаю! У меня, знаете, как в последнее время укромный уголок по нужде ни залезу, так неприятности случаются. Вот и сейчас на четыре трупа наткнулся, до сих пор дрожу…

— И где же с вами эта неприятность случилась? — живо интересуется.

— А в недостроенном доме возле завода.

— И чьи же это трупы?

— Толком не знаю. Но, показалось мне, те, про кого народ шептался, будто это они, а никакие не Сизовы, налет на квартиру Васильича учинили. И твердо верю, что народ не ошибается…

— Наверняка не ошибается, — с серьезным таким видом кивает майор. — и вот будет любопытно, если они из того же пистолета убиты!

— Да, любопытно будет, — соглашаюсь.

— Здорово кто-то неизвестный наш город от швали почистил, — говорит майор. — Наверно, и „профсоюз“ он же разгромил, как вы думаете?

— Да думать, вроде, — говорю, — не моя обязанность.

— Это верно, это верно, — ещё серьезней кивает он, а в глазах бесенята пляшут. — Ну, всего доброго, Михаил Григорьевич. Не забывайте нас, если что.

И заботливо так подсаживает меня в подошедший автобус.

Еду я в автобусе, свою думу думаю. Вот, значит, как получается! Раскусил меня майор — а выдавать не стал. Что ж это в мире творится?

Возвращаюсь, захожу к Татьяне Андреевне, Людмила у меня спрашивает:

— Ну, как, дед, „порешил“ свои дела?

— Все, — говорю, — порешил, до единого. Они и не пикнули.

Ну, мы много о чем говорили с ней в эти дни. О чем именно — это наши, так сказать, секреты. Ну, навроде разговоров деда с внучкой получалось, когда между ними откровенность есть, и другим об их беседах знать не надобно. Злила она меня, конечно, много, да и я, по-моему, иногда ей в печенках сидел, но понимать друг друга — понимали. Понимание — оно дело такое, как с первого момента сложится, так и пойдет. Либо да, либо нет. А у нас с первого момента как-то заладилось, с той секунды, как я дверь открыл и её увидел. Хотя иногда, мне казалось, не я был бы ей нужен, а психиатр хороший.

Поэтому я сразу её раскусил, как она сказала, что сама мальчишку на теннис повезет.

— Ты ж, — говорю, — не вернешься. Исчезнешь.

Она смеется.

— Может, и не вернусь. Но не исчезну. Вот, погляди, какой я тренеру подарок купила.

И роскошный бритвенный набор мне показывает, со всякими особыми кремами и прочим.

— Здорово! — киваю. — Должен оценить.

— Хочу отблагодарить за все, — объясняет. — Я ж у него одна из лучших учениц была, а теперь он за Леньку взялся.

Что она мальчишку подарками завалила, я об этом и не говорю. Я пытался ей внушить, что для него это вредно, такое баловство, но она только отмахивается.

— Да ладно, дед! Пусть за все годы разом получит! И пережил он много…

Вот такая она — порой её ничем не проймешь.

Ну, а как она исчезла, вы, товарищ полковник, ко мне приезжаете и говорите.

— Будем, дед, весь твой рассказ о славных подвигах на магнитофон писать.

— Это зачем? — спрашиваю.

— Страховку тебе создадим. Если вдруг кто на тебя наседать станет, ты так сразу и говори: „Весь мой рассказ на магнитофон записан“. Понял?

Как не понять? Понял ещё получше, чем ты воображал. Да и знал я, что вы, товарищ полковник, плохого не посоветуете.

Вот и записали мы рассказ до того момента, как в особняке остались, вместе с запертыми заложниками и сбежавшим „профсоюзом“… А теперь, значит, дальше продолжаем.

Вы, товарищ полковник, как в воду глядели. На следующий день заявляются ко мне двое.

— Соловьев Михаил Григорьевич?

— Точно, я, — отвечаю. — А в чем дело?

— Да ничего особенного. Вас один генерал в Москве видеть желает, так что поехали.

Вот-те на, „ничего особенного“! Как будто меня каждый раз генералы к себе требуют!

Вот везут меня на самолете, потом на машине, привозят в знатный кабинет, где сидит толстенный генерал, весь улыбчивый.

— Здравствуйте, Михаил Григорьевич! — восклицает. — Я — генерал Пюжеев, Григорий Ильич, а подчиненные, если хотите знать, мне кличку Повар дали. Вот сядем мы с вами и поговорим, два одиноких старика, которые ещё давние времена помнят.

— А почему именно со мной, товарищ генерал? — спрашиваю. — Как будто одиноких стариков на свете мало.

— Да потому что вы, Михаил Григорьевич, особенный! Вон какие дела в одиночку наворотили! Несколько банд разнесли, и такую преступную организацию разоблачить пособили! Теперь надо дело до конца доводить…

— В каком это смысле? — спрашиваю.

— Да в том, что вы мне все рассказать должны. А уж потом решим, как вас лучше к делу приставить.

— Так я уже все рассказал, — говорю. — И запись магнитофонная в какой-то секретный отдел отправлена. Все, как на духу, перед властями признал, а уж какой ход этой записи давать — это их дело, пусть решают.

— Вот как? — переспрашивает, нахмурясь. — На магнитофон записано? Это вы зря, Михаил Григорьич. Это вы погорячились.

— Да я что… — пожимаю плечами. — Я привык исполнять. Что мне скажут — то и делаю.

Он смеется, добродушней некуда.

— Это хорошо. А запись… ну, пусть будет. Мы, я думаю, все равно с вами договоримся.

— Нет, — отвечаю.

— Нет? — опять переспрашивает, удивленно так.

— Да потому что я, как понимаю, вам прежде всего в качестве стрелка нужен.

— И это тоже. Нельзя ведь свой талант в землю зарывать. А у вас не талант, у вас гений! — и от дружелюбного смеха так заходится, что всеми боками и щеками дрожит.

— Вот то-то и оно, — говорю. — Не могу больше стрелять по приказу. Да, взял оружие в руки и в бой полез. Но у меня личное было, я за друга мстил. А по первому слову укладывать человека, про которого я ничего не знаю… Было дело, выполнял такие задания, когда молод был, и Бог мне судья. Но теперь для себя пожить хочется, без крови. Поэтому, как в старину говаривали, Христом-Богом прошу, отпусти душу на покаяние.

— А если не отпущу? — спрашивает.

— Упрусь, — говорю. — Я не зарекаюсь, что больше никогда в жизни оружие в руки не возьму, но если возьму — только по собственному выбору. Потому что иначе вы меня в психопата превратите, в придурочную машину для убийства… Вон, что с Людмилой сделали! И не стыдно вам?

— Ну, Людмила, — говорит, — не твоя забота. И не моя, кстати, тоже… — и вдруг хитро прищуривается. — А взамен Людмилы пойдешь? Под мое честное слово, что её из этих дел выпустят?

— Как же вы её выпустите, — говорю, — если она неуправляемая, как необъезженная кобыла, и вы сами сейчас наполовину признали, что она даже вас не слушает?

— Когда надо, прислушается, — усмехается этот генерал Повар. И очень мне его усмешка не нравится.

Вот я и бухнул сгоряча.

— Если кого послушается, так меня, а не вас!

Он поглядел на меня, подумал… И, к моему удивлению, совсем развеселился, а не разозлился. Я-то был готов к тому, что он меня сейчас в порошок сотрет.

— Так значит, она тебя и подготовила, да? На две руки сыграла? Вот ведь… — и головой качает, нужных определений для неё не находя.

— Отпустите вы её, — говорю. — А я уж, ладно, и за неё отработаю.

— Нет, Михаил Григорьевич, — улыбается он. — Так не пойдет. Считайте, что этого разговора не было, и вы совершенно свободны.

Да, умеет он проигрывать, сразу видно. А иначе генералом бы не стал, так? И понимаю я, что ускользнул от чего-то очень серьезного, что огромные ставки были на кону, и не сводился вопрос к тому, пойду я работать исполнителем поручений генерала Повара или нет. Что именно за кадром осталось, мне, разумеется, не додуматься, да и не касается это меня. Главное, что я свою жизнь для себя сохранил.

— Вас сейчас в аэропорт отвезут и на самолет посадят, — говорит он.

— Лучше не надо, — отвечаю. — Вы мне просто билет выдайте, или деньги на билет. Я кое-кого из московских знакомых навестить хочу.

— Как скажете, — говорит с улыбочкой.

И очень по-дружески меня провожает, руку жмет.

Я выхожу на улицу, иду по морозцу, потом в метро спускаюсь. И тут кто-то меня за плечо трогает. Оглядываюсь — Людмила!

— Вылезаем наверх, дед, — говорит. — Давай я тебя напоследок обедом накормлю.

И устроились мы в хорошем таком тихом полуподвальчике возле площади Ногина. Едим горячую солянку из осетрины, и так ни о чем вроде беседуем. Потом я не выдерживаю и спрашиваю:

— Слушай, а почему ты все-таки меня от генерала Повара прикрыла? Ведь я понимаю, что он человек страшный, и за такое самоволие он тебе может голову оторвать. Стоило ли так рисковать ради старика?

— А ты не догадываешься, почему? — спрашивает, очередную свою пахитоску вытаскивая.

— Догадываюсь, — говорю со смешком. — Но ведь там, где служба и приказ — там все личные отношения побоку! У нас, случалось, люди с мужьями и женами разводились, когда им приказывали.

— Во-первых, я бы не развелась, — говорит. — Во-вторых, я не подчиняюсь никому, в том числе и Повару. В-третьих, Повар всегда на сто ходов вперед считает, и не удивлюсь, если он заранее просчитал, что я тебя прикрою и он якобы проиграет…

— „Якобы“? — хмурюсь. — Хочешь сказать, он только передо мной сделал вид, что потерпел поражение, а на самом деле и ты, и я сыграли в точности так, как ему надобно?

— Не исключено, — отвечает. — Его только Андрей сумел однажды перехитрить, да и то… — и пожимает плечами. — Может, у него такой расчет был: если на человека, который моим невольным напарником станет, мне будет наплевать, то, значит, никчемный человечишка, и его только в расход списывать, чтобы о лишнем не разболтался. И чтобы за все грехи и трупы только он посмертно отвечал… А если я его прикрывать начну — значит, человек ценный, и его можно ещё не раз использовать. В том числе, чтобы и меня через него опять из логова выманить, если понадобится…

— Гм… — говорю. — Выходит, когда полковник велел мне все на магнитофон рассказать, он этим предотвратил, чтобы генерал Повар меня вечно на крючке держал, как „ценный кадр“, который отпереться не посмеет, если ему заново стрелять велеть?

— Выходит, так, — кивает. — А теперь четвертая причина, самая главная. Помнишь, как тебе показалось, что я в постели с Задавако побывала, прежде чем его убить?

— Помню, — киваю. — И что?

— В тот момент у тебя в глазах такая боль за меня появилась… Какую я никогда в своей жизни ни у одного человека не видела. За эту боль я бы на что хочешь ради тебя пошла! Ты мне вроде как отец стал, которого я почти не знала. И даже больше…

Я сижу, краснею от смущения, голову опустил. Всего-то и надо девке, чтобы, понимаешь, отца найти, и вся дурь выветриваться из неё начинает. Даже, чувствую, слезы в глазах, хотя в жизни почти никогда не плакал. Но собрался с собой и говорю ей бодро:

— Что ж, нарвалась на меня — теперь не избавишься. Я тебя буду и шкурить, и строгать как рубанком, чтобы ты человеком стала, так что терпи.

— Потерплю как-нибудь, — отвечает.

Вот… Дообедали мы с ней, вышли из ресторана — и она исчезла. Но я знаю, что она появится. Мы теперь с ней, так сказать, незримой веревочкой связаны, через любые расстояния. И к кому она прибежит поплакаться, как не ко мне? Ведь поплакаться порой всякой девке бывает надобно, даже такой, которая психованная и приучена кровь проливать, и сама на себя смотрит как на сплошной кусок льда. Лед подтает, понимаешь — и водица течет.»

Content

Биргер Алексей
ИГРА С ДЖОКЕРОМ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ