Биргер Алексей

СМЕРТЬ ВОДЫ И ОГНЯ

Ash on an old man's sleeve

Is all the ash the burnt roses leave.

Dust in the air suspended

Marks the place where a story ended.

Dust inbreathed was a house

The wall, the wainscot and the mouse.

The death of hope and despair,

This is the death of air.

. . . . . . . . . .

Water and fire shall rot

The marred foundations we forgot,

Of sanctuary and choir,

This is the death of water and fire.

(T.S. Eliot. Little Giding.)

На рукав старика ветер пепел отнес

Это пепел сгоревших роз.

Видишь пепла серую взвесь?

Твоя повесть кончилась здесь.

Горьким пеплом мы дышим теперь

Там, где были окно и дверь.

Ни надежды, ни страха, лишь пепел и твердь.

Это — воздуха смерть.

. . . . . . . .

Вода и огонь превратят в гниль и гарь

Фундамент, державший хоры и алтарь,

Ветшавший в забвении день ото дня.

Это — смерть воды и огня.

(Томас Стернз Элиот.)

Я глубоко благодарен нескольким людям (не побоюсь назвать их моими друзьями), которые предоставили мне все данные по всемирному симпозиуму шаманов, организованному Веронским университетом как раз на те дни, в которые происходит действие этой книги. Вместе с тем, должен отметить, что напрасно будет искать среди участников симпозиума прототип выведенного здесь шамана, точно так же, как пытаться самостоятельно воспользоваться описанными здесь методами и практиками шаманства: они даны в сознательно искаженном виде. Настоящие практикующие шаманы считают некоторые вещи слишком опасным оружием, чтобы давать их в руки непосвященных, и я должен был уважать то доверие, которое мне было оказано.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УДАР ТЕКУЩЕЙ ВОДЫ

Удар текущей воды применяется, когда вы сражаетесь с противником лезвие к лезвию. Когда он наносит удар длинным мечом и быстро отступает, чтобы приготовиться к новой атаке, остановите свои тело и дух и нанесите удар длинным мечом, двигаясь как можно медленнее, словно ваше тело наполнено застоявшейся водой. Освоив этот прием, вы будете уверенно использовать его. Кроме того, очень важно уметь оценивать уровень подготовки противника.

(Миямото Мусаси.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Внимательно посмотревшись в зеркало, она ещё раз чуть поправила прическу. Ее роскошные золотистые волосы теперь были уложены как надо. То есть, не так, чтобы соответствовать последним требованиям моды, а так, чтобы они становились началом силы. Согласно учению Миямото Мусаси, величайшего мастера битвы на самурайских мечах, который оставил не менее великую книгу наставлений в боевой стратегии. Мусаси утверждал, что, освоив стратегию меча — Путь Меча — можно потом это понимание стратегии использовать в любой области жизни для победы над врагом. И, видимо, он знал, что говорил, раз эта книга, созданная несколько сотен лет назад, до сих пор является настольным пособием удачливых японских бизнесменов, и они учатся по ней выстраивать стратегию победы в промышленности и финансах. И самое главное для любой стратегии — первоначальная стойка. Ты должен принять такую стойку, которая даст тебе ощущение силы. А наполнение силой начинается с правильной прически. «Пусть ваша прическа выражает силу. Пусть та же сила даст о себе знать от плечей вниз по всему телу… Во всех разновидностях стратегии важно научиться сохранять боевую стойку в повседневной жизни и сделать свою повседневную стойку боевой.»

Нет, не даром она так тщательно изучала не только практику, но и философию восточных единоборств. В конечном итоге, всякая стратегия сводится, если до самого корня дойти, к поединку. И, освоив Путь Меча, ты начинаешь видеть, как на всем жизненном пути избегать поражений.

Немного подумав, она чуть отвела волосы за уши, а одну прядь золотистый завиток — наоборот, сбила на щеку. Так на плавной реке, струящейся неспешно, с сознанием своей силы, возникают над подводными ямами непокорные водоворотики, позволяющие глазу и руке гребца проникнуться истинной, потаенной мощью широкого безмятежного потока. Да, она должна быть сильна как вот такой поток, берущий начало в незаметном маленьком источнике и несущий на много сотен километров кругом то жизнь, то смерть. Жизнь когда он поит и орошает поля, течет по водопроводным трубам и крутит турбины электростанций, и смерть — когда он, бушуя, выходит из берегов, затопляя все вокруг и губя деревни и посевы, когда он, как на трезубец, поднимает на острые крупные льдины рыбацкие лодки или утягивает в полынью какого-нибудь беднягу. Да, надо ощутить себя таким потоком, ощутить, как твоя сила зарождается где-то в макушке, из нескольких капель дождевой воды, слившихся в ручеек, и стремительно прибавляется, как по волосам стекает к плечам и бедрам и ногам, до самых ступней и кончиков пальцев, как твой глаз обретает зоркость и точность, рука — твердость, тело — устойчивость.

Недаром из четырех книг Миямото, описывающих верные и неверные Пути и стратегии согласно четырем стихиям, её больше всего привлекала Книга Воды. Вероятно, эта книга больше всего отвечала её женской сущности, перекликалась с чем-то глубинным в душе. Плавность и грация, из которых рождается неотразимый смертоносный удар — при том, что смерть противника никогда не надо видеть, как свою цель, своей целью надо считать только верную стратегию… Да, это было то, что ей надо.

Сейчас ей противостоял серьезный противник. Судя по всему, он тоже мог тщательно штудировать книгу Миямото. Во всяком случае, он строил свою стратегию поединка — и убийств — строго согласно тем принципам, которые изложены в Книге Огня. Что ж, огонь — это мужское начало.

Она не без чувства внутреннего превосходства подумала о том, что вода всегда побеждает огонь. Правда, если огонь слишком силен, то и залившая огонь вода может исчезнуть, зашипеть и выти паром над черной золой.

Была у Миямото и пятая книга, Книга Пустоты. Но этой книгой могли пользоваться только те, кто научился полностью «обновлять свой дух», отрешаясь от мира, кому не нужна поддержка четырех стихий. Ни она, ни её противник ещё не достигли такого уровня.

Когда-нибудь она надеялась этого высшего уровня достигнуть. Но для этого ей сперва нужно было победить в нынешнем противостоянии.

Она участвовала во многих крупных криминальных войнах, и много с блеском выполненных крупнейших заказов на устранение было на её счету — но в войне такого уровня ей ещё участвовать не приходилось. Она не жалела о том, что приняла этот заказ — от которого, надо думать, с ужасом отказалось бы подавляющее большинство киллеров высшего уровня. Такой заказ почти невозможно исполнить, а жизнь всякому дорога. Но её подхлестывал азарт — ей всегда нравилось рискнуть, взяться за невыполнимое — и, кроме того, она понимала: справься она с этим заказом, и она перейдет на новую ступень. Станет уже не первой среди равных, а единственной на весь белый свет. А это уже и другое отношение, и другие деньги.

Но это означало, что она должна быть все время начеку, готова к любой опасности и к любому удару, которые могут обрушиться с самой неожиданной стороны.

Она не сомневалась, что её противник уже в Москве. Но важно было понять, как и откуда он пробрался в Москву, чтобы нанести свой удар. Прямиком из Италии он перебраться не мог, ведь ему, как и ей, нужно было сменить личину. Она воспользовалась «пересадкой» в Швеции. Как всегда. Он, скорее всего, «поменял личность» в Лондоне. Американец, все-таки, хоть и русского происхождения. Для человека, идеально говорящего на английском и русском языках, Лондон подходил больше всего, чтобы затеряться на короткое время, а потом вылететь в Москву, имя на руках документы, к которым не придерешься, которые не вызовут ни малейших подозрений. За которые просто глаз не зацепится.

И, все равно, он должен был придумать что-то очень хитрое. Ведь за ним охотилась не только она одна — за ним охотилось множество людей, которых на мякине не проведешь, и во власти которых было организовать проверку всех аэропортов и всех пограничных пунктов, чтобы засечь любого мало-мальски подозрительного типа. Для того, чтобы обвести их вокруг пальца, требовался совсем неожиданный ход. Неожиданный и резкий.

В Москве она первым делом навестила Казанский вокзал, открыла условленную камеру хранения. Ничего. Тем, кто играл на её стороне, не удалось найти ни одной наводки, ни одной подсказки, под каким именем и по каким документам надо искать в Москве её противника.

Больше ей подсказок ждать неоткуда. И ей, и её работодателям слишком опасно ещё раз выходить на связь.

Ничего, сегодня вечером она узнает все — или почти все.

Еще раз внимательно поглядевшись в зеркало, она встала и начала собираться. Собиралась она долго и тщательно. Хоть все её движения и действия были отточены до автоматизма, и она не боялась что-либо забыть, но всегда лучше лишний раз проверить, все ли на месте и полностью ли она готова. Тем более сегодня, когда может все решится — и нельзя будет ни доли секунды упустить, если грянет развязка.

Если наступит финал долгой взаимной охоты.

Она вышла из дома, прошла к метро. Все последние дни она ездила на метро, которым уж и забыла, когда пользовалась. С её бегства из Москвы прошло полгода, а до того она года три передвигалась только на личной машине. Иногда с охранником, который заодно выполнял функции шофера, иногда одна. Она прошла через шумную площадь Киевского вокзала, где, в ранних сумерках конца ноября, народ все ещё кишел и теснился у палаток оптовой торговли табаком, чаем и кофе. Какие-то мужики — видимо, иногородние волокли огромные сумки, набитые блоками сигарет. Будут делать свой малый бизнес у себя на малой родине, усмехнулась она про себя.

Тут же и лотерейщики — «лохотронщики» — зазывно орали и перекликались, чуть не в нос суя пачки билетиков, предлагая сыграть «на счастье», тут же, готовые погадать и поворожить «на счастье», прицеплялись как репей цыганки.

Одна бежала за ней чуть не до самого метро.

— Ой, молодая, красивая, погоди немного, ты сама не знаешь, что тебя ждет, а мне надо тебе всю правду сказать, тебе лучше будет!

Она слышала эту чушь тысячу раз. Но вдруг ей стало интересно. Даже не то интересно, что скажет цыганка, а интересно находиться среди этой разношерстной толпы, среди лиц, от которых она отвыкла, вместе с ними месить ногами снег на тротуарах, к концу дня превратившийся в грязную жижу, подбирать полу своей дорогой дубленки, чтобы не забрызгало… Она как бы заново открывала для себя Москву, от которой, оказывается, успела отвыкнуть…

— Ну? — повернулась она к цыганке. — Говори.

Та хитро усмехнулась.

— Сперва ручку позолоти.

— Позолочу, не бойся. Рассказывай, что ждет меня сегодня… и потом.

Видно, промелькнуло в её глазах нечто, смутившее даже цыганку, которую ничем нельзя смутить. Цыганка чуть подалась назад, словно жалея, что прицепилась именно к этой красивой девке, которая смотрелась такой хорошей добычей, если бы удалось её раскрутить — вон, и дубленка европейской выделки, и знатные сапожки, и дорогой макияж — но у которой на мгновение почти слышимо прозвенели льдинки в глубине нацеленных на цыганку зрачков, и сам взгляд сделался таким тяжелым, почти раздавливающим своей тяжестью, что куда там гоголевскому Вию!.. Нет, это определенно была не глупенькая дочка богатых родителей и не столь же глупенькая «выставочная» жена кого-то из «новых русских», решившая в кои веки раз прогуляться собственными ножками… То, как тщательно — не по-московски — эта красивая тварь с отсвечивающими под капюшоном дубленки золотистыми волосами обходила лужи и грязные размякающие сугробы, цыганка подметила сразу. Так ходят люди, привыкшие к машине от подъезда до подъезда и вылезающие в обыкновенную для большинства жизнь как в экзотику покруче Таиланда и Австралии… Эта излишняя аккуратность движений и навела цыганку на мысль, что с девки будет, что слупить, и что облапошить её труда не составит. Но теперь, столкнувшись с этим мгновенным тяжелым взглядом, оставившим ощущение, будто из-за очаровательной маски вдруг выглянуло истинное обличие чудовища, разгуливающего по улицам — будто на секунду обнажились тигриные клыки или жуткие челюсти самки богомола, способной одним махом перекусить существо вдвое больше её самой — цыганка засомневалась, стоит ли продолжать игру…

А красивая девка ждала. В её позе и взгляде — опять ставшем милом и дружелюбном — было столько спокойствия и уверенности в себе, что цыганка слегка растерялась. У неё возникло ощущение, что это её сейчас гипнотизируют. Чтобы справиться с растерянностью, она затараторила.

— Ты хорошая девка, и счастье тебе во всем, кроме любви. Околдовали тебя злые люди, и в любовь ты не веришь, а зря не веришь, она уже ждет тебя, уже сегодня ждет, только много трудностей одолеть надо, а главная трудность в тебе самой, тебе нужно первый шаг сделать, а не хочешь ты сделать этот шаг, гордость не пускает, а гордость твоя — она тебе и помеха, и подспорье…

Извергая этот поток слов, составляя фразы почти бездумно, по давно обкатанному и заученному шаблону, цыганка получила время подумать, и пришла в себя. Кажется, она поняла, с кем имеет дело. Ну, конечно! Дорогая валютная проститутка! Из тех птах высшего полета, которые, прежде чем добиться нынешнего положения, прошли через что угодно, дрались за место под солнцем зубами и когтями, которых ничем не запугаешь и не проймешь. Отсюда и этот взгляд — взгляд женщины, знающей всю грязную изнанку жизни и готовой дать сдачи наотмашь, чтобы тебя не затоптали.

Сообразив это, цыганка немного успокоилась и, продолжая тараторить, стала гнуть в сторону великой неразделенной любви — она знала, как часто такие женщины, превратившиеся в бронебойные танки, гусеницам которых никакая грязь нипочем, мечтают о нежной, чистой, романтической любви. Чтобы явился прекрасный принц, и слиняли бы они с этим принцем от мира, и мурлыкали у него на груди в защищенном от бед и тревог уголке…

— Да, ты в любовь не веришь, а скорей веришь в то, что все надо брать с мясом и кровью, и много на тебе крови, да? — цыганка исходила из того, что такие «стальные кобылки» любят поплакаться по поводу преступлений, которых они не совершали или к которым причастны лишь косвенно, порыдать о смерти клиента или сутенера, которого они, мол, убили; такие причитания часто пьяные — часто бывают вызваны не только жалостью к своей несчастной доле, но и вполне цепким и холодным расчетом, ведь это отличный способ намекнуть, якобы «раскрывшись», что они не остановятся и перед убийством тех, кто будет стоять у них на пути. На убийство у них все-таки кишка тонка, но намек, адресованный кому надо, чаще всего срабатывает. И еще, именно потому, что у них кишка тонка, они очень любят услышать от других, что у них руки по локоть в крови: такая полу-похвала и полу-клевета способствует их самоутверждению, доказывая им, что с толщиной кишок у них все в порядке.

Впрочем, эта, стоящая перед цыганкой, могла бы, наверно, и вправду убить… Хотя, нет. Льдинки в глазах красивой девки больше не появлялись, и цыганка постепенно приходила к выводу, что все это ей почудилось. Может, игра вечернего освещения…

— Но ты не бойся! — тараторила она. — Есть человек, хороший человек, который тебя всякой примет, и такой, и рассякой, и разэтакой. Близко он, близко, ты сама не знаешь, как близко, тебе кажется, что сегодня вечером ты от него вдаль уходишь, а на самом деле ты приближаешься к нему, и после того, что будет сегодня, ваши дорожки пересекутся, и обнимешь ты его…

— Так что будет сегодня вечером? — спросила девка, перебивая цыганку.

Цыганка быстро взглянула ей в лицо — не промелькнет ли опять этих кошмарных льдинок. Но красивая девка опустила взгляд, она открыла свою сумочку и рылась в ней. Не переводя духа, цыганка продолжила.

— Сегодня тебя испытание ждет, тяжелое испытание. Но это испытание тебе только на пользу обернется. С любимым встретишься, поедете вы в теплые края, где зимы не бывает, где фрукты растут и люди танцуют…

Цыганка уже переставала соображать, что она несет. Знала одно: надо говорить и говорить. Говорить она могла бы часами, но испытала облегчение, когда красивая девка вдруг остановила её жестом.

— Хватит. Нормально. Держи.

Она сунула цыганке в руку бумажку и исчезла в метро. А цыганка так остолбенела, увидев у себя в руке банкноту в пятьдесят долларов, что упустила момент кинуться за этой златовлаской с хищными глазами и попробовать вытянуть из неё ещё сколько-то…

Впрочем, цыганка быстро пришла в себя и, довольно усмехнувшись, спрятала банкноту за пазуху. Выходит, ей есть, чем гордиться: она — хороший психолог, и, правильно прочитав характер и судьбу девки, где-то в своей болтовне попала в самую точку. Просто так, если их ничего не задело, люди такие деньжищи не дают.

А «красивая девка» через двадцать минут вышла на станции «Китай-город» и пошла по Маросейке. Через несколько кварталов она свернула в переулке и подошла ко входу в маленький уютный ресторанчик — из тех дорогих престижных заведений, которые не рекламируют себя, но обслуживают по высшему классу и имеют довольно много постоянных клиентов из «высших сфер». Она зашла не в сам ресторанчик, а в бар при нем, и выпила за стойкой чашку кофе и стаканчик «Мартини». Даже это было опасно — её красота, которая во многих других обстоятельствах играла ей на руку, сейчас могла сработать против нее, потому что делала её слишком приметной — но она надеялась, достаточно справедливо, что вряд ли кто свяжет красотку, мимолетно заглянувшую почти за два часа до появления главных действующих лиц, с тем, что произойдет потом.

Ее задача заключалась в том, чтобы все действующие лица сыграли лишь те роли, которые она им отводила, и чтобы не было неприятных неожиданностей.

Просидев за стойкой, со скучающим видом, минут двадцать — двадцать пять, она посмотрела на часы и удалилась. Мимолетного взгляда от дверей в уютный зал ресторанчика хватило, чтобы убедиться: все столики заняты, кроме одного, и этот один, судя по тщательной сервировке и по карточке возле бокала с цветами, заказан заранее.

Она неодобрительно покачала головой. Вот что значит сила привычки! Человек, жизни которого угрожает смертельная опасность, отпускает охрану, в одиночку едет на встречу, которая представляется ему очень важной — и при этом звонит и просит зарезервировать его любимый столик. Ему, видите ли, нестерпима мысль о том, что в зале может не оказаться свободных мест или что этот самый любимый столик окажется занят. Интересно, он по сотовому звонил или нет? Если по сотовому, который очень легко поставить на прослушивание, то это вообще подарок для убийцы! Но в любом случае человек сделал глупость, за которую может заплатить головой. Под любым предлогом подкупить официанта, чтобы тот сообщал, зарезервирован на данный вечер столик Дурмановым или нет — проще простого! Можно сделать это через женщину, которая сыграет роль ревнивой любовницы, можно какое-то другое объяснение изобрести, правдоподобное и вполне безобидное. А когда прогремят роковые выстрелы — официант никогда и ни за что не сознается, что продавал кому-то сведения о постоянном клиенте. Хотя, на всякий случай, официанта потом тоже могут прибрать.

Покинув ресторан, она ещё раз осмотрела окрестные дворы. Больше всего её занимала квартира на первом этаже трехэтажного особняка — квартира окнами на улицу, со входом со двора. Старого московского двора, образованного четырьмя невысокими домами, с клумбой и аркой посередине. Попасть в двор можно было через арку дома, глядевшего фасадом на улицу. Подъезд, в котором находилась нужная ей квартира, был в этом доме, слева от арки.

Думая про эту квартиру, она благословляла судьбу, что ей так повезло. Квартира принадлежала довольно известной художнице-кукольнице, которую она знала по той, прошлой жизни. С год назад жена известного банкира, компаньона её мужа по ряду дел (ее муж, тоже банкир, был тогда ещё жив), собиравшая коллекцию кукол и даже планировавшая открыть музей, пригласила её посетить эту художницу. Хотела выбрать новые экземпляры для своей коллекции. С тех пор банк мужа этой страстной собирательницы оказался в числе подкошенных августовским кризисом — банкира так тряхнуло на ухабе, что он вылетел из седла, и его благоверной стало не до собирания кукол. Кажется, она уже выехала за границу… А вот воспоминание о квартире, о её странной обстановке, осталось, довольно подробное и яркое. Случайно, из-за необычности увиденного? Пожалуй, нет. Еще в то посещение она подошла к окну, обогнув большой рабочий стол, типа верстака, на котором лежали вперемешку лоскуты разноцветных тканей, деревянные болванки и нераскрашенные головы из папье-маше — подошла к окну, увидела ресторан и подумала невольно: «А ведь это из тех ресторанов, в которых бывают как раз мои потенциальные клиенты. И место удобное. Засесть в засаде у окна, когда художница в отъезде — раз плюнуть. Один выстрел из снайперской винтовки… В квартирах таких старых домов всегда есть черный ход. Интересно, имеется ли он здесь?» Убедиться, что черный ход имеется, и выяснить, задав парочку небрежных вопросов, что со стороны двора дверь черного хода всегда на запоре, но на чердак по черному ходу можно подняться без проблем, а там легко выбраться по другой «черной» лестнице на задние дворы, труда не составило. Профессиональный навык сработал, так сказать, когда почти автоматически отмечаешь все, что хотя бы с малой долей вероятности может пригодиться.

Эта квартира сразу пришла ей на ум, и она заранее воспроизвела её в памяти в мельчайших деталях. Потом она выяснила, тихим и окольным путем, что как раз на нужные дни художница уезжает в Оренбург. Два дня назад она побывала в доме, проникла на черный ход через чердаки — сперва по чердаку выселенной пристройки, утыкавшейся в захламленный двор с гаражами и путаными выходами к Яузе, потом по чердаку соседнего дома, прилепившегося боком к дому художницы, и уж под конец нашла лестницу к черным дверям того подъезда, в котором находилась нужная ей квартира. Обследовав дверь черного хода, она убедилась, что запор хреновый, и что его можно будет открыть даже не отмычкой, а обыкновенной булавкой.

Найдя булавку у себя в сумочке, она проникла в квартиру, через кухню прошла в большую «рабочую» комнату с тремя окнами, все на улицу. Можно было бы и не делать этого — но она хотела убедиться, что помнит квартиру хорошо, вплоть до того, где половицы скрипят, а где нет. И вообще, лучше все лишний раз прорепетировать, чтобы во время её «премьеры» не было оплошностей и накладок.

Было уже темно, а свет она, естественно, не зажигала. Странный вид имели во тьме законченные и не законченные марионетки! Даже ей стало немного не по себе. Посреди стола красовалась жуткая кукла — Старая Графиня в кресле-качалке. Художница делала её к спектаклю по «Пиковой даме».

Она чуть задела стол, и старуха стала слегка раскачиваться в своем кресле. Блестящие глаза-пуговки глядели невидящим и немигающим взором, худое изможденное личико было мертвенно бледным, жидкие седые пряди выбивались из-под кружевного чепца и подрагивали в ритм покачиванию. Бледные, костлявые, похожие на усохшие птичьи лапы руки старухи крепко вцеплялись в подлокотники кресла… Да, такая Графиня вполне могла явиться после смерти, чтобы посмеяться над своим убийцей и отомстить ему!

Она затаила дыхание и ждала, пока кресло не остановилось. Во всех нас, даже самых бесчувственных и суровых, живут где-то в глубине атавистические остатки детского испуга перед страшными куклами. И перед куклами вообще перед неживым, пародирующим живое, перед пластмассой и краской, имитирующими чувственную красоту, будь то советская красота пышных, ядреных Зин и Нин в цветастых платьицах или американская красота длинноногой Барби.

Ей померещилось, будто Графиня нашептывает ей: «Смотри… Смотри… Вот какая судьба тебя ожидает…»

Отогнав дурные мысли и предчувствия, она подошла к окнам, поглядела на улицу. Да, вход в ресторан как на ладони. Как следует изучив диспозицию и выбрав лучшее место, чтобы ждать в засаде, она удалилась.

В ту ночь ей снилось, будто она сидит со снайперской винтовкой у открытой форточки темной комнаты, а ожившая Старая Графиня неслышно встает с кресла, неслышно подкрадывается и когтит её сзади своими худыми ручками такими маленькими, и при этом такими сильными, такими стальными, что она чувствует, как у неё начинают трещать позвонки, но при этом ничего не может сделать…

Утром она посмеялась над этим кошмаром, и больше не вспоминала о нем.

Теперь она проникла в квартиру так же, как в прошлый раз, устроилась у приоткрытой форточки — хорошо, что форточки открывались вовнутрь, и с улицы, особенно в сумерках, было совершенно не заметно, открыта форточка или нет — достала из-под длинной дубленки составные части легкой снайперской винтовки, собрала винтовку и стала ждать.

Ей припомнился эпизод с цыганкой, и она невольно улыбнулась. На цыганке она чуть-чуть проверила свою силу, свою готовность к любым неожиданностям, свою способность совладать с любой ситуацией и любым человеком… Свою заряженность на результат, так сказать, степень наполненности своего тела и духа обновленной силой, подобно тому, как кувшин наполнен свежей водой.

Да, она готова. И цыганка несла всякую чушь, в точности то, что она предполагала услышать. И все-таки… Слова цыганки её немного смущали и выбивали из колеи. Конечно, эти цыганки — психологи что надо, им достаточно мимолетного жеста, легкой неуверенности или заминки, чтобы понять, где у заарканенной жертвы слабое место, в которое лучше всего бить. А каждое удачное попадание подсказывает, куда направить следующий, более прицельный выстрел, пока жертва не поверит, что цыганка действительно «видит» и прошлое, и будущее. Но уж больно точно она попала несколько раз! И когда говорила об убийствах, про «руки по локоть в крови», и о кое-чем другом… Так, может, то, что она говорила о близком свидании, о неожиданной счастливой развязке, которая родится из неудачи сегодняшнего вечера — тоже правда?

Да нет! — усмехнулась она. Неудачи быть не может. Не должно. А цыганка… Ты ещё на кофейной гуще гадать начни, или лепестки и ромашек обрывать, ехидно одернула она себя.

И насторожилась. У тротуара возле ресторана затормозил роскошный «мерседес». Из «мерседеса» выбрался здоровый мужик, малость обрюзгший, поглядел на часы, шагнул к дверям ресторана…

И тут…

Еще до того, как нажать на курок, она поняла, что её постигла неудача — та неудача, которой не должно было произойти! Да, мужик рухнул на тротуар — но где же тот, второй, который должен быть с ним — ради которого он пренебрег всеми мерами безопасности?

От дверей ресторана послышались испуганные крики, басовитый мужской хор с легким опозданием перекрыл истошный женский визг. Бледный как смерть швейцар метнулся к телефону-автомату, стоявшему в холле, трясущимися руками стал вызванивать милицию. Да, двери ресторана оставались открытыми, и то, что происходило в освещенном холле, ей было видно абсолютно ясно.

Какие-то зеваки уже глазели на окровавленное тело, валявшееся на тротуаре у самых дверей — глазели, пугливо прижимаясь к стенам, будто и рады бы убежать. Но любопытство сильнее ужаса.

Делать нечего, ей было пора уходить. Она быстро разобрала снайперскую винтовку на составные части, сложила в свою наплечную сумку — на вид небольшую и изящную, хотя на самом деле довольно вместительную — и, выскользнув на черный ход, стала подниматься на чердак…

Теперь для неё главное — самой не стать добычей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Да ещё и погода нелетная!.. — с шутливым раздражением заметил Игорь, подойдя к окну созерцая снег с дождем, обрушившиеся в этом году внезапно как никогда.

Он имел в виду старый, с бородой, анекдот про два кирпичика: летят они, летят, и один говорит другому: «Ой, и холодно, и ветер, и вообще погода нелетная…» Второй отвечает: «Ничего, главное, чтобы человек был хороший.» «Хорошими людьми» мы называли наших клиентов, поскольку благодаря им имели работу и кусок хлеба. После августовского «обвала», когда многие разорились, а курс доллара воспарил до небес, число клиентов заметно поубавилось. Нет, совсем без работы мы не сидели — ведь Игорь, уйдя из ФСБ на вольные хлеба и создав свое детективное бюро, сохранил все старые связи и всегда мог заручиться помощью бывших коллег, если дельце оказывалось слишком крепким орешком. И те, кто обращался к нам, отлично это знали. Поэтому услуги Игоря и стоили так дорого: он мог дать такие гарантии успеха, которые многие другие предоставить были не в состоянии. Ну, и, естественно, Игорь щедро рассчитывался за услуги с друзьями и приятелями, оставшимися сидеть на «царевой службе». Не обязательно деньгами. Часто тем, что он называл «взаимным доверием». Что такое это «взаимное доверие», я начал очень хорошо понимать ещё в мае, во времена моего первого дела. Если бы не обязательства Терентьева перед Поваром — то бишь, перед генералом Пюжеевым, могучим «серым кардиналом» его бывшей организации — то все могло бы обернуться совсем иначе.

Что до меня, Андрея Хованцева, то, однажды сунувшись в новую для себя область, я так и продолжал работать с Игорем. Тогда, в мае, он подкинул мне небольшую работку, узнав, что с деньгами у меня совсем хреново, и я вот-вот положу зубы на полку, вместе с семьей. Я считал, что сумею благополучно вернуться в филологию, за один раз подзаработав достаточно, чтобы наконец дописать и защитить диссертацию по предшественникам Ганса Сакса — а там видно будет… В отличие от Игоря, который бросил науку практически сразу после института, я науку бросать не хотел. Но нет ничего более постоянного, чем временное. Да и «небольшое дельце», с которого началось наше сотрудничество, сплотило нас крепче, чем все предыдущие долгие годы нашей дружбы. На первый взгляд выглядевшее совершенно безобидным и безопасным, оно оказалось ещё тем капканом! Мы оглянуться не успели, как оказались втянутыми в смертоносную драку вокруг огромных денег, которые отмывал наш клиент, а потом — в погоню за неуловимым и легендарным киллером по прозвищу Богомол… И Игорь, и я едва не сложили головы в том водовороте. Игоря я спас просто чудом, почти случайно оказавшись рядом во время покушения на него и успев сбить одного из стрелявших своей машиной. Согласитесь, после таких событий трудно бывает опять разойтись в разные стороны, как в море корабли.

И материальное положение было у меня более, чем нормальным. Я не мог рассказать это Игорю — Повар запретил — но всего десять дней назад я получил от Богомола (насколько я мог предположить, из Италии) огромную сумму: как бы, полный расчет за то, что я помог ей уйти из страны и прикрыл от всех. В том числе, от самого Повара. Да, не объединись я тогда с Богомолом (это получилось нечто вроде боевого союза поневоле), ни меня, ни её, ни Игоря уже не было бы в живых. И Повар — на которого Игорь успел оставить мне тайный выход перед тем, как без сознания оказаться в реанимации — это понял и одобрил мои действия.

Основную часть пришедших от Богомола кредитных карточек Повар приказал сдать ему, лично в руки. Зачем — на этот счет у него были свои соображения, вполне весомые и убедительные, с которыми я должен был согласиться. Но и того, что Повар мне оставил, вполне хватало, чтобы прожить безбедно хоть десять лет, не имея ни одной копейки дополнительного заработка за все это время.

Признаться, меня сразу смутило и продолжало смущать другое: Повар не задал мне ни единого вопроса, как именно нашли меня эти деньги, кто их привез, догадываюсь ли я о каналах, по которым их переправляли, и о том, в какой стране находится сейчас Богомол. Быть не может, чтобы Повара это не интересовало! И, выходит, он и без меня каким-то образом знал достаточно. А если знал достаточно, то получалось, что, во-первых, кредитные карточки пересекли границу с ведома и дозволения Повара, во-вторых, он дозволил курьеру («итальянской туристке») беспрепятственно приехать и уехать, потому что на Богомола у него были свои тайные планы, и, в третьих, он включал в эти тайные планы меня — как человека, пользующегося, после известных событий, почти полным доверием Богомола. И меня, и Богомола мыслил пешками в своей очередной партии. А мне вовсе не хотелось становиться пешкой на его шахматной доске — Повара я боялся больше, чем всех Богомолов нашей планеты, вместе взятых!

Но пока все было тихо…

— Ничего, главное, чтобы человек был хороший, — в тон Игорю шутливо откликнулся я.

Игорь вздохнул.

— Хороший человек нам бы сейчас очень понадобился. Мы уже начинаем проедать запасы. С голоду не пропадем, но можем отощать как медведи после зимней спячки.

— Ты смотри, — предложил я, — я расходовал свои гонорары очень экономно, поэтому…

— Храни свои запасы на «семь неурожайных лет»! — рассмеялся Игорь, разминая свои могучие плечи. — Не забывай, что мне сейчас много понадобится. Наташка на сносях, и я хочу, чтобы и у нее, и у малыша было все самое лучшее — и врачи, и роддом, и питание, и всякие там памперсы-шмамперсы!..

После восьми лет брака Игорь и Наталья решились наконец завести ребенка. «Твой пример вдохновил!» — посмеивался Игорь.

— Ничего, какое-нибудь непыльное дельце всегда подвернется, — сказал я, стараясь его ободрить.

И тут в кабинет заглянула Марина, наша секретарша. То, что она предпочла зайти, а не связалась по переговорнику, кое о чем говорило. О том, например, что нежелательно, чтобы клиент слышал, как именно она нам о нем доложит.

— Игорь Валентинович, опять этот странный человек, который приходил вчера, когда вас не было. Говорит, что по делу. То есть, не он сам говорит, а его то ли переводчик, то ли секретарь. Сам он, вроде, по-русски не очень кумекает.

— Очень хорошо, что по делу, — отозвался Игорь. — А чем он такой странный?

Марина выразительно покрутила пальцем у виска.

Игорь махнул рукой.

— Ладно, давай его сюда!.. Только психопатов нам сейчас не хватало, бросил он мне, когда Марина скрылась за дверью.

Через минуту в нашем кабинете появилась довольно странная парочка. Коренастый мужичок в возрасте — то есть, уже не «средних лет», но ещё не «старик», с азиатскими чертами лица, в добротном полушубке, который он лишь расстегнул, но не снял (полушубок гляделся очень модно, это был настоящий снежный барс, и скроен в том ладном грубоватом ключе, который почитается чуть ли не высшим шиком; но нам было понятно, что это не стилизация под кустарный пошив, а самый натуральный рукодельный крой), в чинном хорошем костюме темных тонов, но вместо галстука на белой рубашке красовался странный амулет, довольно увесистый, судя по внешнему виду. Почти так же интересен был сопровождающий его молодой человек: вполне хипарского вида, в потертых джинсах и заношенном свитере, с собранными в «конский хвост» длинными волосами. Казалось, такой гид должен вращаться совсем в других слоях, никак не соприкасающихся со слоями, в которых обитает этот странный азиат. Но, видно, между этими двумя людьми было что-то общее.

— Здравствуйте, — начал молодой человек. — Мы довольно настоятельно добивались встречи с вами, потому что этому есть причины. Дело в том, что… Впрочем, разрешите сначала представить вам — Айдын Акличаг, один из самых известных в мире шаманов…

— Шаманов?!.. — мы с Игорем не удержались от одновременного возгласа. Много мы видывали самых разнообразных клиентов, но такого!..

— Я понимаю, это звучит странно и даже, можно сказать, экзотически, кивнул молодой человек. Его речь была очень чистой и литературно правильной — настолько литературно правильной, что это не соответствовало его внешнему облику. — Но нам действительно настоятельно необходима ваша помощь.

— Простите, а сами-то вы кто будете? — осведомился Игорь. Мне показалось, он с трудом сдерживает смех. Ситуация складывалась фантастическая, почти абсурдная.

— Студнев, — представился молодой человек, — Веня Студнев. Я… В общем, меня очень интересуют проблемы белой магии, и я пошел в ученики… или в послушники, или в добровольные помощники, по разному можно назвать… к Айдыну Бузюровичу. Да, сразу хочу сказать, что имя и отчество существуют у него для паспорта, а вообще он предпочитает, чтобы к нему обращались просто Акличаг, — тут, признаться мы с Игорем облегченно вздохнули. Прежде всего я выступаю его переводчиком, потому что по-русски он говорит не очень чисто, хотя понимает абсолютно все. Вообще-то, я музыкант, композитор. Но речь, как вы понимаете, не обо мне…

Мы поглядели на шамана. Как он вошел и сел, так и сидел не шелохнувшись, с бесстрастным лицом. Только его глаза зорко наблюдали за всем происходящим.

— Хорошо, мы слушаем вас, — очень серьезно сказал Игорь.

— Видите ли, Акличаг считает, что нам нужна защита, — проговорил молодой человек.

— Защита? — Игорь нахмурился. — От чего?

— От дурных людей, разумеется, — ответил композитор, музыкант и послушник Веня Студнев. И добавил после паузы. — Видите ли, Акличаг опасается, что на него может быть совершено покушение.

— Гм… — Игорь задумался. — Надеюсь, вы не обидитесь на прямой вопрос?

— Нисколько, — заверил Студнев. — Мы понимаем, что в данной ситуации любые вопросы уместны.

— Скажите, у вас есть конкретная доказательная база, что жизни вашего наставника что-то угрожает? Или вы целиком опираетесь на… ну, так сказать, видения или пророческие откровения уважаемого Акличага? Вы ж понимаете, что для нас, людей практических, это будет «две большие разницы».

— Мы бы не обратились к вам, если бы у нас не было доказательной базы, — серьезно и без всякой обиды ответил Студнев. — Мы не настолько витаем в заоблачных высях и не настолько погружены исключительно в прислушивание к духам стихий, как вам кажется. Хотя духи стихий тоже имеют к этому отношение, но об этом можно сказать дополнительно, если понадобится. Мы вполне умеем наблюдать и сопоставлять — возможно, даже больше, чем обычные люди. Так вот, он нашей доказательной базе можно говорить долго и много, а можно для начала описать её одним словом.

— Каким? — поинтересовался Игорь.

— Дурманов, — сказал Студнев. И примолк — по-моему, втайне наслаждаясь произведенным на нас эффектом.

Дурманов, известный бизнесмен, глава нескольких фондов и холдингов, был застрелен два дня назад. Это убийство наделало много шуму. Нас оно интересовало постольку, поскольку в силу характера нашей деятельности мы вообще интересовались информацией по любым преступлениям. Просто, чтобы, как говорится, набираться уму-разуму и извлекать какие-то полезные уроки, которые могли нам пригодиться на будущее. Впрочем, знали мы не больше, чем все. Дурманов был застрелен вечером на входе в тихий дорогой ресторанчик в районе Маросейки. Последнее время он нигде не появлялся без охраны, но тут, всем на удивление, охрану отпустил и даже за руль машины сел сам. По всей видимости, ему назначили какую-то очень важную встречу, на которой был нежелателен любой лишний свидетель. А если так, то эта встреча, несомненно, была ловушкой, и назначавший её ставил одну цель: выманить Дурманова под пули убийцы — или убийц.

Большинство журналистов придерживалось версии, что убийство Дурманова связано с арестом Пиньони. Лукино Пиньони, крупный итальянский мафиози, был задержан в Соединенных Штатах и выдан Риму. Он согласился сотрудничать со следствием и начал давать показания — в обмен на практически полное помилование и включение его в программу защиты свидетелей. А ему было, что рассказать. В числе прочего, он курировал «деловое партнерство» с Россией. Писали, что эти контакты начались ещё со времен Советского Союза, и что Пиньони многое может поведать о путях и судьбах «золота партии», которое утекало якобы для помощи итальянским коммунистам. Что здесь правда, а что досужие вымыслы, судить было трудно, но неоспоримым фактом было, что Пиньони в последние годы отвечал за связи с Россией. И одним из главных людей на московском конце этого мафиозного канала называли Дурманова. Дурманов начал с быстрой комсомольской карьеры, а в бизнес свалил ещё до августа девяносто первого года. Про его «особо тесные» отношения с итальянцами, в первую очередь, с Пиньони, и раньше мелькали упоминания в прессе.

Известно было также, что «коза ностра» или «каморра» (пользуюсь журналистскими терминами — возможно, это было ни то, ни другое) стала активно зачищать и обрубать все связи и контакты Пиньони. Обреченным можно было считать практически любого, вплоть до довольно высоко стоящих мафиози, на которых Пиньони мог показать, и которые, будучи арестованными, тоже могли «разболтаться». Убирали и тех, кто не слишком чисто вел дела своих легальных фирм, через которые отмывались и перекачивались деньги, и легко мог попасться на двойной бухгалтерии. А понятно, что вскрытая двойная бухгалтерия легко показывала, куда и к кому утекали колоссальные суммы… И Дурманов, со всех точек зрения, был первой кандидатурой на отстрел. Он считался не просто контактом, а ближайшим русским другом Пиньони — если, опять-таки, верить журналистам. И, кроме того, он в последнее время зарвался. Будто предчувствуя близкий конец, влезал в самые отчаянные авантюры, чтобы нахапать побольше, и не брезговал ничем. Разумеется, такой человек был слабым звеном, представлявшим большую опасность. А если он действительно мог поведать о перекачке денег, начиная с советских времен, то, конечно, одна мысль, что его могут однажды забрать в оборот, не только итальянских боссов заставляла нервно ерзать в удобных насиженных креслах. Хотя, судя по всему, Дурманов почитал себя неуязвимым и очень полагался на свои могучие связи, которые любым следователям врежут по рукам. Видно, он забыл, как поступают с неуязвимыми для закона, когда эти неуязвимые начинают становиться бельмом на глазу.

Вот, словом, и все, что мы знали. Но тут ещё надо было делать поправку на журналистские «накрутки» — ведь из громкого заказного убийства следовало выпекать такой «горячий» материал, который бы не остывал по меньшей мере неделю, и тут все средства хороши: намеки на связь и с делом Пиньони, и с «золотом партии», истерика «куда мы катимся и кто нами правит» и так далее. Раньше я глотал газетные и телевизионные сообщения с разинутым ртом, но, поработав в детективном бюро, во многом стал разбираться получше.

Как бы то ни было, одно лишь произнесенное имя Дурманова убедило нас, что ситуация и впрямь может быть серьезной.

— Да, это весомый довод, — усмехнулся Игорь. — А теперь, если можно, поподробнее. Как вы связаны с Дурмановым, что навело вас на мысль, что вслед за ним жертвами можете стать и вы. Но прежде всего — почему вы решили обратиться именно к нам.

— На последний вопрос ответить легче всего, — сказа Студнев. — Ведь вы филологи, из старой гуманитарной «тусовки». У нас много общих знакомых — в том мире, который вы, так сказать, покинули. Стоило мне заикнуться, что мне нужна консультация юриста, а лучше, детектива — и вспомнили про вас.

— Кто именно? — Игорь любил конкретность и точность.

— Такой Павел Медунин. Ну, ваш однокурсник, который сейчас стал таким известным журналистом. У него нюх на интересные темы, и, когда мы с ним познакомились — на радио «Русский стиль», куда нас пригласили, чтобы порасспрашивать о том, что такое шаманство, и заодно прокрутить мою новую «авангардную» музыку — хотя «авангардной» её можно назвать лишь условно, она опирается на старинные мелодии народов Тибета и Памира, обладающие совсем особым звучанием — а Медунин готовился к выходу в прямой эфир, с очередным скандальным обозрением по поводу последних громких дел…

— Понимаю! — Игорь рассмеялся не дав Студневу договорить. — Павлик впиячился в вас так, что не оторвешь, учуяв, что шамана и авангардного музыканта можно хорошо «подать» и «продать». Естественно, он готов был оказать вам любую услугу, лишь бы вы не ускользнули из его рук. Да, теперь понятно. Перейдем ко главному. Откуда в вашей жизни взялся Дурманов? Почему вы считаете, что его смерть может и вам аукнуться?

— В нашей жизни он появился очень просто, — ответил Студнев. Наверно, вам известно, что в числе прочего у Дурманова был такой фонд «Культура без границ». Насколько мы поняли, этот фонд в основном занимался тем, что предоставлял свои банковские счета для перевода и выплаты грантов, которые разные западные организации выделяли авторам интересных научных исследований и культурных инициатив, а также брал на себя оформление загранпаспорта и прочие хлопоты, когда вместе с грантом поступало приглашение в какой-нибудь европейский университет и культурное общество. Надо полагать, эти банковские счета, работающие в обе стороны, использовались не только для поддержки культуры, поэтому Дурманов так и держался за этот фонд… Неважно. Главное — мы получили два приглашения подряд. То есть, Акличаг получил, но, поскольку было известно, что я являюсь его постоянным сопровождающим, то в этих приглашениях был указан и я. Первое приглашение поступило из Англии, от Кельтского общества довольно известной научной организации. Нас приглашали в поездку по ряду мест Англии, Уэльса и Ирландии, связанных с древними магическими обрядами. Мы должны были побывать в Стоунхедже, на Скале Фей и ещё кое-где. Насколько мы поняли, Акличаг интересовал их как хранитель древней традиции, как носитель сознания, близкого к сознанию древних кельтских жрецов — друидов. Забегая вперед, скажу что компания в этой поездке подобралась очень разношерстная — вместе с нами путешествовали и индейцы Северной и Южной Америк, и японцы, и европейские специалисты по древним магиям — от норвежца до болгарина. Французский маг болтал на таком ядреном провансальском наречии, что никто не мог его понять, пока он не переходил на английский… А второе приглашение было из Вероны, на организованный Веронским университетом всемирный симпозиум по вопросам шаманизма…

— Хм… — Игорь чуть иронически покачал головой. — Я гляжу, шаманизм пользуется все большим спросом в мире.

— Да, так, — согласился Студнев. — Видно, время такое. Теперь мне нужно вот о чем сказать. Если бы оба приглашения были из стран континентальной Европы, то нам достаточно было бы получить одну визу, чтобы ездить повсюду. Но Великобритания и Ирландия не входят в число стран Шенгенского соглашения, поэтому туда надо было получать отдельные визы. И отдельно — визу в Италию или в любую другую страну Шенгенского соглашения. С английскими и ирландскими визами проблем не возникло, а вот итальянскую мы просто не успевали получить до вылета в Лондон. Дурманов передал нам, чтобы мы не беспокоились, он организует все так, чтобы мы получили визы в итальянском посольстве в Лондоне и прямиком двинули в Россию, без лишнего заезда в Москву. Опять оказавшись в Лондоне к концу двухнедельной поездки по памятникам кельтской старины, мы направились в итальянское посольство. И нам отказались выдать визы!

— На каком основании? — поинтересовался Игорь.

— На том, что граждане России и некоторых других стран, тех, с которыми у стран Объединенной Европы нет соглашения об особом порядке выдачи виз, должны получать визы только в родной стране. То есть, что мы имеем право получить визу только в итальянском посольстве в Москве. Исключения делаются только для тех, кто находится в Европе на длительный срок, по служебной или личной надобности — для тех, кто приехал не меньше, чем на полгода, по-моему. А поскольку в наших паспортах английские визы стоят не на полгода, а на месяц, к нам это правило не относится. Раз мы не получили итальянскую визу заранее — нам как ни крути, надо возвращаться в Москву. В итальянском посольстве любой другой страны, кроме России, нам эту визу ни за что не выдадут.

— И что вас смутило? — нахмурился Игорь. — Я знаю этот порядок. Вполне рутинный, надо сказать, и в нем нет ничего необычного. Европейцы всегда так поступают.

— Да, но у нас была другая ситуация! — разгорячился Студнев. Дурманов заверил нас, через директора фонда, что визы будут дооформлены в Москве, и из Москвы в Лондон, из одного итальянского посольства в другое, придет факс, чтобы нам эти визы просто поставили в паспорта! Такая практика существует! И ладно бы только нам отказали! Отказали ещё одному человеку, попавшему в Лондон при поддержке фонда «Культура без границ»! Как минимум одному! Просто про этого мы знаем, потому что ему отказывали у нас на глазах! Но ведь могли быть и другие!

— То есть, вы хотите сказать, отказывали всем, так или иначе связанным с Дурмановым? — усмехнулся Игорь.

— Да, — кивнул Студнев. — Я понимаю, на что вы намекаете. Тоже читаю газеты и смотрю телевизор. Если Дурманов хоть как-то мелькнул в показаниях Пиньони, то вполне могло последовать негласное распоряжение препятствовать въезду в Италию любого человека, связанного с ним. Но тут есть несколько «но». Во-первых, Дурманов — или его фонд — в данном случае выступал просто исполнителем поручений уважаемых культурных организаций, с которыми считаются в Европе. Ведь приглашение в визовый отдел мы — то есть, не мы, а курьеры фонда, но это неважно! — сдавали от Веронского университета, который может любое посольство поставить на уши! Во-вторых, что нам мешало получить ту же Шенгенскую визу — хотя бы, туристскую — через посольства, там, Франции или Германии и спокойно прокатиться в Италию? В-третьих, с человеком, которому вместе с нами отказали в визе, произошло вообще нечто странное!

— Что именно? — поинтересовался Игорь.

— Смерть воды и огня, — внезапно проговорил почтенный Акличаг. Это было так неожиданно, что мы с Игорем чуть не подскочили. Поскольку Акличаг за все это время не шелохнулся и не издал ни звука, мы невольно начали относиться к нему как к предмету мебели, хотя и понимали умом, что главный в этой парочке — он.

— Хм, — Игорь малость растерялся, но быстро пришел в себя. — Я так понимаю, эта фраза означает нечто важное. Что?

— Акличаг хочет сказать, что, по его убеждению, он связан с этим человеком больше, чем кажется на первый взгляд, — объяснил Студнев. — И дело не только в том, что нам одновременно отказали в итальянских визах, и мы пошли из консульства бок о бок, несолоно хлебавши. Я не буду сейчас распространяться о том, какое значение в шаманизме имеет огонь — по понятиям шаманов, высшая из всех стихий. Провести ножом над огнем, как бы отрубая ему голову — это осквернение огня. Ну, а вода, заливающая огонь и погибающая вместе с ним… Тут много всяких интересных смыслов возникает. Поэтому мы с Акличагом так запомнили ответ нашего нового знакомого, по каким делам он оказался в Лондоне и почему ему надо в Италию. Он улыбнулся, застенчивой такой профессорской улыбкой, он вообще был вылитый профессор, почти анекдотический типаж, и проговорил: «Ну, можно сказать, мне надо разобраться с Огненной проповедью… и со смертью воды и огня».

— Занятная фразочка… — вздохнул Игорь. — И тогда же он сказал вам, что тоже выехал через фонд Дурманова?

— Да, — кивнул Студнев. — Он упомянул, что «Культура без границ» взяла на себя все хлопоты по оформлению его выезда в Оксфорд, куда он был приглашен. Сказал, что, надеется, по возвращении в Москву фонд поможет ему и с выездом в Италию, так что он не особенно расстраивается, что не получается прыгнуть в Италию прямиком из Лондона. Поинтересовался, какую область культуры мы представляем. Я объяснил в двух словах, а он, человек воспитанный и, видимо, привыкший к неожиданностям, не стал делать большие глаза и вообще смотреть на нас как на психов. И, вообще, оказалось, о шаманизме он знал достаточно, потому что спросил: «Так вы, надо полагать, знаете все о таинствах стихии огня — в шаманстве, высшей стихии? И о её взаимоотношениях со стихией воды?» Я ответил утвердительно — за Акличага ответил, естественно. «Это очень хорошо, — сказал он. — Если вы не против, я хотел бы связаться с вами в Москве — здесь я берегу каждую минуту, а в Москве будет время порасспрашивать вас… пока я вам не надоем. Видите ли, меня интересует, как шаманы понимают одну проблему.» — «Какую?» — спросил я. «Проблему взаимной смерти воды и огня, — ответил он. — И некоторые точки пересечения, которые имеются в мировоззрении шаманов с Огненной проповедью Будды». Мы поняли, что перед нами человек образованный и весьма сведущий в восточных культурах и верованиях, и я набрался смелости спросить: «А ваша поездка в Италию — она как-то связана с вашими исследованиями?» — «Можно считать, что да, — ответил он. — Тут смешиваются и личные, и научные мотивы…» — и закончил ответ этой странной фразой про то, что ему надо разобраться с Огненной проповедью и со смертью воды и огня. Меня, конечно, одолевало любопытство, почему для этого ему надо ехать в Италию — да он ещё упомянул, что для него тут и личные мотивы примешиваются, и, возможно, подумалось мне, он тоже хочет посетить симпозиум по шаманизму — но я не решился спрашивать. Тем более, этот человек очевидно спешил. Он оставил нам свой московский телефон и умчался, довольно-таки смешной журавлиной походкой. Очень просил звонить, когда мы будем в Москве.

— То есть, его имя вы знаете? — осведомился Игорь.

— Да. Его зовут Родион Романович Черемшин.

Мы с Игорем переглянулись. Филологи по образованию, мы отлично знали имя профессора Черемшина — одного из крупнейших специалистов по английской литературе. Его коньком была английская поэзия и философия культуры двадцатого века — по этому предмету он читал просто блестящие лекции, это мы могли засвидетельствовать, потому что из интереса побывали на одной из них. Ведь для нас, германистов, все связанное с англоязычной литературой не было обязательными дисциплинами. И хотя это произошло кучу лет назад, и многое из того, что говорил профессор, забылось, да и его облик вспоминался несколько смутно, но общее впечатление чего-то блестящего — будто перед глазами разрывается ослепительный разноцветный фейерверк — запомнилось нам очень крепко. Черемшин действительно был почти профессором из анекдотов, жил одиноко и скромно, был предан своей науке, ходил в потертом пальто, мир воспринимал через призму творчества своих любимых поэтов… Нам рассказывали, что в последние годы, годы инфляции и общего обвала, он несколько раз наивно удивлялся вслух, почему раньше на свою профессорскую зарплату он каждое лето без напряга ездил отдыхать в Ялту или Юрмалу, в самые лучшие пансионаты и санатории, а теперь даже путевку в Подмосковье не может купить, а то еще, когда его «поддержали» льготной путевкой в Крым от Дома Ученых, он совсем запутался с визами, которые нужны для поездки на Украину… Словом, если его и интересовало шаманство и «смерть воды и огня», то лишь по касательной к его собственным научным интересам — мы даже догадывались к каким. И эти интересы не имели ничего общего с тем смыслом, которые вкладывали в заковыристую фразу Студнев и Акличаг. Хотя, конечно, любопытно было бы выяснить, что за смесь личных и научных интересов подталкивала чудаковатого Черемшина в Италию.

— Понятно… — неопределенно кивнул Игорь. — И что потом?

— А потом профессор отказался с нами встречаться! — провозгласил Студнев. — Причем отказался очень странно. Я бы сказал, резко и даже грубо. Понимаете, мы позвонили ему, напомнили, кто мы такие, и сказали, что мы в полном его распоряжении, а он… Он заявил, что нам следует забыть его телефон, что он рекомендует нам избегать встречи с ним, так же, как он сейчас избегает встречи практически со всеми людьми, потому что хочет спокойно уехать в Италию. Я предложил — как всегда, все переговоры вел я что мы можем встретиться в Италии, если он, как и мы, отправляется в Верону. Он немного отошел, извинился за первоначальную резкость, а потом сказал: «Видите ли, я не знаю, насколько вам можно доверять, ведь мы почти не знакомы, но все-таки скажу. После поездки в Англию мои дела сложились так, что мне, я боюсь, угрожает постоянная опасность, и я не хотел бы случайно вовлечь вас — как и любых других людей — в круг этой опасности. Возможно, это всего лишь нелепые стариковские страхи, но, честное слово, я предпочел бы встретиться с вами — если наша встреча вообще состоится после поездки в Италию, когда мои дела так или иначе утрясутся. Извините, что не могу рассказать вам больше.» Это было уже больше похоже на того Родиона Романовича, с которым мы мимолетно познакомились в итальянском консульстве, и я спросил: «Так вы едете в Италию? С визами все в порядке?» — «Да, — ответил он. — Дурманов обещал помочь…»

— То есть, этот разговор происходил ещё при жизни Дурманова? — перебил Игорь.

— Да. Буквально за день, за два до его смерти.

— И с тех пор вы больше не общались?

— Нет.

— И что вас, в итоге, смущает?

— Несколько вещей, — ответил Студнев. — Во-первых, страх Черемшина был вполне неподдельным. Во-вторых, то, что Дурманова убили — причем, как вы уточнили, уже ПОСЛЕ нашего разговора. Такое впечатление, что Черемшин, обратившись за помощью к Дурманову, пересекся с чем-то, очень его напугавшим — даже его, при всей его отрешенности от мира. Он говорил о том, что опасность перестанет существовать после его поездки в Италию… Как это понимать? И, в-третьих, за последние дни с нами произошло два неприятных инцидента… Того типа, которые вполне можно было бы назвать попытками покушений. Словом, Акличаг считает, и я в этом с ним согласен, что во всей этой истории надо как следует разобраться.

— Если у вас есть конкретные подозрения, то почему вы не обратились в милицию? — спросил Игорь.

— По двум причинам. Во-первых, милиция отмахнется от нас, скорей всего. Она перезагружена более горящими делами, наши улики и подозрения лишь косвенные, да и наш род занятий мог заставить милицию отнестись к нам… гм… несерьезно. И потом, вы ведь понимаете, мы могли подставить Черемшина ни за что, ни про что. Ведь он оказался косвенно причастен ко второму произошедшему с ними инциденту — стал свидетелем…

— Так вы все-таки встретились? — спросил Игорь.

— Да. Я к этому подойду… И потом, связь его страхов со смертью Дурманова вполне вероятна, а для милиции, ищущей хоть какие-то зацепки в этом деле, будет просто очевидна — не требующей доказательств, так сказать — и они, грубо и напористо, возьмут Черемшина в оборот, устроив ему такие допросы и проверки, что старика может инфаркт хватить. Зачем старику лишние стрессы? Да и мы в этом случае будем чувствовать себя предателями… Но самое главное — милиция не сумеет предоставить нам охрану на время нашей поездки в Италию, а, судя по всему, такая охрана будет нам очень нужна!.. - перехватив чуть иронический взгляд Игоря, Студнев быстро добавил. — Вы, конечно, недоумеваете сейчас, зачем нам, способным окружить себя магической защитой, нужна охрана? Неужели, мол, мы настолько не верим в свои силы и сами считаем наши занятия чуть ли не шарлатанством? Нет, не считаем! И, поверьте, одно другому не противоречит!

— Охотно верю, — чуть поспешно заверил Игорь. — Что ж, раз вы к нам обратились, давайте поговорим о делах сугубо земных и практических. И первый вопрос, чтобы потом не было недоразумений: вы приблизительно представляете, сколько стоят услуги частного детективного агентства?

— Приблизительно представляем, — сказал Студнев. — Может быть, слишком приблизительно, но деньги мы найдем. И потом, ведь сама возможность прокатиться в Италию без всяких усилий и затрат с вашей стороны тоже чего-то стоит, да?

— Возможно, — кивнул Игорь. — А теперь давайте поговорим о двух неудачных покушениях — или о том, что вы считаете двумя неудачными покушениями. Как это было? И почему вы считаете, что это не случайность, не совпадение обстоятельств?

— Нам трудно считать это случайностью, — проговорил Студнев. — Дело было так…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Выдалась редкая в ноябре ясная ночь, морозец прочистил воздух, и звезды густо сверкали даже в московском небе, в котором звезд обычно не видно, или видны лишь самые яркие, из-за вечно поднимающейся к небесам городской копоти и отсветов неисчислимых огней, сливающихся в одно сплошное зарево, затмевающее свет далеких звезд. Но в эти часы небо действительно выглядело так, что вспоминалось сравнение, к которому часто прибегали старинные поэты: густо-синий бархат, прибитый золотыми гвоздиками… Из мансарды с застекленной крышей, располагавшейся над десятым этажом могучего «сталинского» дома неподалеку от Красных Ворот — обиталища известного в «авангардных» московских кругах художника — это небо смотрелось особенно чудесно. И присутствовавшие, как они ни были увлечены разворачивавшимся перед ними зрелищем, нет-нет да и поглядывали на это великолепное небо через двойные стекла над головой.

А зрелище, ради которого собрались человек пятнадцать, если не все двадцать, действительно заслуживало внимания. Акличаг, известнейший — почти легендарный — шаман, в очередной раз оказавшийся в Москве проездом между Лондоном и Вероной, согласился дать сообществу «городских шаманов» наглядный урок, просветив их насчет нескольких тонкостей в искусстве владения шаманским бубном — так сказать, проводил то ли семинар, то ли практикум по пользованию шаманским бубном.

Студнев, успевший хорошо изучить своего подопечного, не мог не заметить, что Акличаг чем-то встревожен и обретение нужного настроя дается ему с трудом. Некоторое время Студнев кружил по мастерской, разглядывая работы хозяина, сделанные из самого разнообразного материала и отбиваясь от попыток художника вовлечь его в соавторы. Дело в том, что в последнее время художником владела новая идея: он затеял создавать «синтетические произведения», которые должны были «многомерно охватывать человека и вовлекать в свой мир». На практике это означало, что он ставил свои картины — свои «структуры», как он их называл — на подставки с моторчиками, которые эти картины неспешно вращали, и включал при этом восточную музыку. Художник переживал, что приходится пользоваться «готовыми музыкальными образцами», и просил Студнева, знатока мотивов Забайкалья, Памира и Тибета, написать для него что-нибудь оригинальное, полностью совпадающее с «духом изобразительного ряда». Но у Студнева был один пунктик: он, закончивший консерваторию, ко всему, связанному с музыкой, подходил очень щепетильно, и терпеть не мог дилетантских экспериментов. Это не значило, что он не принимал авангарда и музыкального хулиганства, что они, по меньшей мере, не веселили его — но любое хулиганство, по его глубокому убеждению, должно было основываться на фундаменте твердого навыка и профессионализма. То, на что пытался уговорить его художник, было по меньшей мере непрофессиональным — и Студнев всячески увертывался от заманчивого предложения.

Кое-как отделавшись от художника, он прошел в боковую комнатку, где готовился Акличаг. Акличаг, полностью облаченный в шаманские одеяния, уложивший особым образом свои длинные седые волосы и нанесший особую раскраску на лицо, сидел и хмуро разглядывал бубен, держа его перед собой как зеркало.

— Что-то не так? — спросил Студнев.

Акличаг долго не отвечал. Потом, не поворачивая головы, осведомился:

— Кто тот человек, в углу у окна?

— Понятия не имею, — ответил Студнев. — Вы ведь знаете, к вам в ученики рвется самый неожиданный народ. Если хотите, я могу выяснить…

Акличаг остановил его жестом.

— Не надо.

— Чем он вам не нравится? — спросил Студнев, припоминая мужичка в углу: худого, чуть-чуть сутулого, начинающего лысеть…

— А ты не видишь?

— Он — человек воды.

Вода враждебна огню, той стихии, на которую шаманы прежде всего опираются и к которой прежде всего взывают во время своих обрядов. То есть, человек, поклоняющийся воде как высшей стихии (осознанно или неосознанно) это человек враждебный. Человек, стремящийся проникнуть в магический круг творимого обряда, чтобы его сорвать.

— Хотите, чтобы я узнал о нем побольше? — спросил Студнев.

— Узнай для себя. Чтобы рассказать мне потом, после, прав я или не прав.

Студнев кивнул. Акличаг не хочет знать заранее. Всякое дополнительное, извне привнесенное в последний момент, знание может сейчас пойти только во вред. Но задним числом ему, конечно, хочется убедиться, что он, как всегда, правильно видит людей.

И Студнев, выйдя из закутка в основное пространство студии, пробрался к хозяину и спросил:

— Слушай, Антон, вон тот лысоватый человек в углу у окна… кто он? Вроде, знакомое лицо, но никак не могу припомнить, где я его видел.

Антон рассмеялся.

— Скорей всего, ты мог видеть его по телевизору, в программе «Третий глаз» или в подобной. Говорят, он очень мощный экстрасенс и, если бы успел подсесть на первую волну, то прогремел бы не хуже Чумака и Кашпировского. Но он как-то упустил время, поэтому считается, так сказать, знахарем, второго плана, хотя и славы, и клиентов у него хватает. Естественно, его интересуют все восточные методики исцеления души и тела, вот я его и пригласил. Я вас потом познакомлю, он очень славный человек.

— А чем он конкретно занимается?

— Ну, всякие штуки с водой. Один из самых частых его фокусов — для дружеских компаний — это вытягивать лишнюю воду из стены и из воздуха и стряхивать в стакан, когда на ладони наберется достаточно. Пациентов он лечит заряженной водой, проповедует всякие «духовные омовения». Дает человеку выпить стакан воды — и, по мере того, как вода спускается к тому в желудок, потом проникает в кровь, видит все его болячки. Простая вода, говорит он, для него нечто вроде светящегося зонда для медиков. Словом, с водой он на «ты».

Студнев вздохнул. Сбывались худшие предположения Акличага. В студии присутствовала враждебная сила. Пусть неосознанно враждебная, но от этого не легче. Однако, пенять на это не стоило. Никто не виноват, что этот «водный» экстрасенс оказался здесь. Это был один из тех вызовов, одна из тех проверок, которые иногда посылает судьба, чтобы проверить: а чего ты, собственно, стоишь, не шарлатан ли ты, в конечном итоге? И надо принимать такой вызов — и с честью выдерживать его.

Пока он размышлял над этим, в студии наступила мертвая тишина. Это Акличаг появился из своего закутка, в цветастом шаманском облачении, с большим шаманским бубном — появился, сразу приковав к себе всеобщее внимание. Акличаг начал постукивать в бубен, слегка кивнув при этом Студневу. Студнев вышел ближе к центру студии и заговорил.

— Мне надо сказать вам несколько слов, чтобы вы лучше поняли все дальнейшее действо. Шаман не обладает невероятной силой и сверхъестественными способностями, и не с целью получить их на время он выполняет все ритуалы. Настоящий шаман слишком хорошо понимает, что ему не под силу тягаться со стихиями природы, и что пытаться заставить их действовать по своей воле или пытаться что-то изменить — это величайшая дерзость, которая приведет лишь к более мощной обратной отдаче. Но настоящий шаман не менее хорошо понимает, что всякая болезнь и всякое несчастье — например, засуха, война или слишком обильные дожди — происходят от того, что между стихиями нарушаются их естественные связи. Так сказать, где-то пробка возникает, или, лучше выразиться, где-то нарушается контакт, через который эти стихии поддерживают естественную и изначальную гармонию между собой. С помощью особого ритуала вводя себя в транс, шаман очищает свое сознание и свое тело от всего лишнего, становится пустотой, которую стихии могут беспрепятственно заполнять и, встречаясь, восстанавливать нарушенные связи. То есть, выступает для них новым контактом, или проводником, взамен утраченного ими. Так, пользуясь знакомыми нам образами, телефонист на фронте под огнем врага зубами сжимает разорванный провод, чтобы связь не прерывалась. Поэтому, когда говорят, например, что шаман вылечил больного — это не совсем верно. Не шаман вылечил — шаман освободился от собственного сознания до такой степени, что разрушенные связи стихий, причина болезни, сумели через него восстановиться, стихии воспользовались предоставленной им пустотой, чтобы встретиться вновь и установить изначальное равновесие между собой. То есть, я излагаю происходящие процессы слишком грубо, но большего в словах не объяснишь чтобы понять больше, надо видеть, как работает шаман. И в этой работе бубен играет очень значительную роль. С помощью ритмов бубна шаман нащупывает постоянно изменчивые ритмы стихий, пока бубен не начинает полностью резонировать, с этими изменчивыми ритмами, помогая шаману достичь состояния пустоты и одновременно привлекая стихии, приглашая их встретиться в этой образовавшейся пустоте. На этом я умолкаю.

Пока Студнев говорил, Акличаг продолжал постукивать в свой бубен и встряхивать его, чтобы позвякивали подвязанные к нему колокольца, и этот тихий перезвон сопровождал всю речь Студнева, незаметно укрупняя каждое слово, придавая каждому слову особые весомость и смысл. Странные, завораживающие ритмы прорывались сквозь слова, созревали за ними, как кукурузный початок в шелухе. И, когда Студнев смолк и остался только бубен — это было так, будто шелуха с ритмов спала, будто их початок засверкал золотом каждого зернышка, и это золотое звучание стало заполнять все вокруг. Акличаг кружил по студии, то медленней, то быстрее, и бубен соответственно звучал то робко и прерывисто, то уверенно и часто, дробным звоном, за которым присутствующим почудилось нечто настолько варварское и первобытное, что они невольно поежились.

И лицо Акличага изменилось. Казалось, он не видит ничего вокруг, чутко прислушиваясь лишь к неразличимым для остальных дальним откликам на его бубен, жадно ловя самый слабый отклик. Казалось, не он управляет бубном, задавая ему чередующиеся ритмы, а бубен управляет им, заставляя двигаться то медленней, то быстрее, в такт тем ритмам, которые возникают в нем ниоткуда — во всяком случае, не по воле Акличага. Бубен казался ожившим, будто весь дух Акличага в него перешел, а сам Акличаг — куклой, которой этот дух теперь управляет.

Студнев украдкой поглядел на экстрасенса. Тот заметно напрягся, пальцы его рук легли на подлокотники кресла — ему, уважаемому гостю, предоставили одно из двух кресел с подлокотниками, а не стул — всем телом он подался вперед, и его лицо стало ещё бледнее, чем раньше. Тренированным глазом Студнев различал напряжение и в Акличаге — напряжение, не заметное никому другому.

На лбу экстрасенса выступила испарина — и стала быстро подсыхать. Студнев поглядел на руки экстрасенса. Из-под пальцев ползли по подлокотникам крупные капли пота — ползли и на удивление быстро подсыхали. А потом… было ли это реальностью, игрой света или просто фантазией самого Студнева, безгранично верившего в способности Акличага и потому «увидевшего» то, что на самом деле не происходило, но Студневу померещилось, что легкий пар, в который обращается влага, складывается в воздухе, где-то у правого плеча экстрасенса, в туманные очертания, в слабый призрак, похожий наполовину на птицу, наполовину на обезьяну — даже при всей невесомой прозрачности очертаний Студневу на мгновение увидел, до чего жутко и уродливо это существо. А потом Акличаг быстро завращался на одном месте, раскачиваясь при этом из стороны в сторону, запел в лад встряхиваемому бубну, и это существо окончательно растворилось в воздухе, будто вспорхнуло с плеча экстрасенса и исчезло.

Привиделось это Студневу — от большого желания увидеть очередное чудо, сотворенное его учителем — или нет, но, во всяком случае, именно в этот момент по студии пронесся легкий вздох облегчения, как бывает, когда атмосфера очищается, когда исчезает из неё нечто гнетущее и стискивающее грудь. Присутствующие недоверчиво переглядывались между собой — откуда вдруг взялось это удивительное чувство легкости, почти освобождения от земных пут?

Акличаг стал вращаться все медленней и медленней. Полностью покоренная публика ловила каждое его движение, затаив дыхание. Экстрасенс, оторвав ладони от подлокотников, разглядывал их с недоумением, даже с испугом. Видимо, его потрясла их непривычная сухость, и теперь он гадал, не без страха, вернется к нему то, что он считал своим даром.

Акличаг остановился. Выждав несколько секунд — не ради аплодисментов, которые были бы здесь неуместны, а ради того, чтобы глаза зрителей привыкли к состоянию полного покоя, в которое вернулась его фигура — он повернулся и исчез в своем закутке. Тут только все задвигались, заговорили негромко, кто-то прокашлялся, кто-то обратился к Студневу с вопросом. Но Студнев, отмахнувшись — мол, все вопросы на потом — заспешил в закуток Акличага.

Акличаг неспешно переодевался в костюм европейского покроя, складывая всю шаманскую амуницию в большую наплечную сумку. Шаманский грим с лица он уже стер.

— Этот человек… он и правда имеет дело с водой, — сообщил Студнев. Экстрасенс. Нечто вроде заговоров на воду, с которой он на «ты». Но я видел, как здорово вы его победили.

— Не я его победил, — возразил Акличаг, — а та природа, которую он пытается исказить. И он не на «ты» с водой. Точнее, он «тыкает» ей, как рабовладелец рабыне, но «ты» с её стороны не признает. Когда человек на «ты» с любой стихией, то все равно, к какой стихии он больше принадлежит он все равно будет нашим союзником. А вот когда он начинает подчинять себе стихию, он начинает сеять зло, потому что искривляет естественные пути вещей. Он силен, но я все-таки сумел помочь стихии воды избавиться от рабства.

Когда надо, Акличаг мог говорить по-русски очень правильно, и даже образно. Правда, сейчас он вставил в речь несколько слов своего языка которые Студнев понял, так что и не имеет смысла приводить речь Акличага дословно.

— Но почему он сеял зло? — спросил Студнев. — Он ведь вылечивал людей…

— Им бы потом становилось ещё хуже, — в голосе шамана промелькнуло нечто от того тона, которым взрослый отвечает на слишком глупый вопрос ребенка — мол, это тот случай, когда ребенок мог бы и сам додуматься, а не морочить голову… И Студнев только после паузы возобновил разговор.

— Но все равно вам было тяжело, — сказал Студнев. — Я имею в виду, это был сильный человек, и победа далась вам нелегко.

— Тяжело, — согласился Акличаг. — Но это хорошо.

— Почему? — удивился его верный оруженосец.

— Потому что предвидение тяжелой борьбы заставило меня сконцентрировать все свои силы, и они сейчас при мне. В жизни ничего не бывает зря. Возможно, на улице нас будет ждать опасность намного большая, чем этот человек воды — и тогда моя готовность поможет нам преодолеть эту опасность.

— Опасность? Какая? О чем вы говорите?

— Я не знаю, какая. Но я знаю, что только тогда, когда нужно, тебя заранее заставляют собрать все свои силы в кулак. Когда мы выйдем на улицу, то поймем, для чего это было нужно.

Весь остаток вечера, когда Акличаг вежливо улыбался своей азиатской улыбкой и отвечал на вопросы, а гости пытались разобраться в природе потрясения, которое они пережили, Студнев размышлял над словами шамана. Не преувеличивает ли на этот раз Акличаг? Но шаман всегда очень чутко улавливал приближение зла. «Приближается зло…» — вспомнилась Студневу цитата из «Макбета», когда ведьмы, ещё не видя Макбета, угадывают его приближение по им одним понятным предвестиям. Если Акличаг считает, что экстрасенс послан ему высшими силами в виде, так сказать, разминки, потому что в ближайшем будущем его ждет более серьезное сражение — что ж, очень может быть, он и прав.

Они ушли от гостеприимного художника во втором часу ночи. Метро уже не ходило, но художник заранее предложил заказать такси на нужный им час. Провожать Акличага вышли всей компанией, чтобы оказать уважение почетному гостю.

В лифт все не поместились, поэтому три человека, не считая Студнева, поехали в лифте вместе с Акличагом, а остальная компания, во главе с хозяином мастерской (тех, кто не разошелся к этому моменту, всего оставалось человек десять-двенадцать) пошла вниз пешком — все девять этажей по высоким сталинским лестницам.

Старый лифт шел вниз медленно, слегка сотрясаясь и дребезжа, но сомнений в своей прочности не внушая. Обычно лифты легко обгоняют спускающихся пешком, но тут обе части компании держались вровень этажа до шестого, и лишь потом идущие по лестницам начали отставать.

А где-то в районе третьего этажа Акличаг вдруг нажал кнопку «стоп».

— Что вы делаете? — даже Студнев удивился, не говоря уж об остальных.

Акличаг ничего не отвечал. Он молча прислушивался и к шагам сверху, которые становились все слышнее, и к чему-то внизу.

— Что там? — заинтересовался Студнев.

Лицо Акличага лишь стало ещё сосредоточенней.

В кабину лифта постучали, раздался голос художника:

— Вы, что, там, застряли?

— Нет, — ответил Студнев. — Сейчас поедем. Ждите нас внизу.

— Лады! — и шаги протопали дальше, мимо них.

Акличаг, удовлетворенно кивнув, опять нажал кнопку первого этажа, и лифт, возмущенно содрогнувшись — остановку на полпути он явно воспринимал как несправедливое унижение — пополз вниз.

Лифт едва тронулся, а они уже услышали снизу ругань обогнавших их «пешеходов». Какая-то сволочь, как они могли заключить по этой ругани, в очередной раз разбила лампочку на первом этаже. Более того, они, вроде бы, и сцапали эту «сволочь» — какого-то бомжа, который сумел проникнуть в подъезд, несмотря на кодовый замок и домофон, а теперь пристраивался помочиться возле почтовых ящиков.

Когда они достигли первого этажа и открыли дверь, бомж — которого художник держал за шиворот — уверял плаксивым голосом, что он ни в чем не виноват, что он забрел в подъезд погреться как раз потому, что замок на двери был сломан и на первом этаже темно — удобно можно устроиться где-нибудь за лифтом — а от тепла у него и прихватило мочевой пузырь…

Такова была суть объяснения, которое, конечно, проходило в несколько других словах.

Вышедшим из лифта вся группа на первом этаже виделась лишь темными смутными фигурами, в слабо проникавшем свете второго этажа.

— А, катись ты!.. — художник выпустил бомжа и, как бы в подтверждение своих слов, ещё поддал ему пинком под зад.

— Нет! — сказал вдруг Акличаг. — Не отпускайте его!

Но бомж, почувствовав свободу, уже рванул так, что его как ветром сдуло.

Такси уже ждало у подъезда и Акличага со Студневым торжественно усадили в него, немножко посмеявшись при этом над произошедшим инцидентом.

Всю дорогу Студнев пытался выпытать у Акличага, что означало его поведение и его слова, но тот отмалчивался, уйдя в себя. Лишь когда они уже подъезжали к дому, Акличаг вдруг сказал:

— Это был не бомж.

И опять замолчал.

Студнев понял, что сейчас Акличаг не в настроении отвечать на вопросы и что лучше обождать. Потом Акличаг сам все объяснит.

И Акличаг объяснил — утром, за завтраком.

— Это был охотник, — проговорил он вдруг, когда Студнев возился у плиты. — Он был как натянутая струна.

Студнев сразу понял, что речь идет о ночном приключении.

— Натянутая струна? — переспросил он.

— Да, — ответил Акличаг, глядя перед собой и бережно, словно драгоценность, держа пиалу с чаем. — Когда тебе говорят: «Увидь все вместе», ты только потом видишь ту часть, из-за которой тебя заставили глядеть на целое. Этот бродяга… бомж, как вы их называете… он был слишком хорошо тренирован для бродяги. Он был как натянутая струна, и ждал, когда его отпустят, в позе бегуна, готового к старту. В той позе, которую может принять только человек с литыми мускулами и отменной реакцией. Зачем такому человеку переодеваться в бродягу? Для охоты. Для охоты за мной.

Студнев резко повернулся от плиты.

— Почему вы так уверены, что он охотился за вами?

— Потому что он начал мочиться лишь тогда, когда понял, что те, кто спускается по лестницам, нас опережают. Они спускались долго, минут десять, и их шаги были слышны уже давно. Разве настоящий бродяга не потерпел бы ещё несколько секунд, при звуках приближающихся людей, чтобы без помех справить свои дела потом, когда они уйдут? Но ему зачем-то нужно было привлечь к себе внимание. Зачем? Потому что у него ещё оставалась надежда оказаться в самом центре, между нами, когда его поймают, и добраться до меня — а потом сбежать, воспользовавшись общим испугом. Но, поняв, что я остаюсь для него недосягаем, он вынужден был отступить. И это он разбил лампочку. Он уже давно подстерегал нас в темноте возле лифта.

— Нас? — с сомнением переспросил Студнев. — Вы хотите сказать, вас? Но почему тогда ему было ждать не наверху, у мастерской? Уж там бы он вас не упустил, когда вы выходили из дверей.

— Он, конечно, понимал, что наверху меня выйдет провожать сразу много людей. И, возможно, я буду так окружен людьми, что ко мне не подступишься. А вот когда я спущусь вниз, людей рядом со мной будет намного меньше. Даже если решат идти провожать меня все вместе, лифт все равно уступят мне, и лифт обгонит основную часть народа. Если бы я не нажал кнопку «стоп», мы были бы уже мертвы.

— А тогда, когда вы её нажимали… вы понимали, зачем вы это делаете?

Акличаг покачал головой.

— Нет, не понимал. Я просто почувствовал, что внизу опасность, которую нужно переждать.

Студнев вздохнул.

— Все это очень зыбко… В милицию, во всяком случае, с этим не пойдешь.

— Зыбко, — согласился шаман. — Но мы в самое ближайшее время узнаем, так это или нет. Если этот охотник охотится за мной, то он не отступится. А мы, если будем все время настороже, не дадим себя убить. Но после второго странного случая нам надо будет искать защиту.

— Защиту? Разве вы сами не можете?..

— Предвидеть опасность и иметь хорошую защиту от опасности — это совсем разные вещи. Если опасность окажется очень реальной, мы будем искать людей, чья работа — защищать других в подобных ситуациях.

— Частных детективов? Охранников?

— Можно и так сказать.

— Но зачем этому неведомому охотнику убивать вас? — вопросил Игорь.

— Если бы знать… — ответил Акличаг.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— И какой был второй странный случай? — с любопытством спросил Игорь. Повествование изрядно его увлекло, да и меня, признаться, тоже.

— В тот день нам предстояло выходить только к вечеру, — продолжил свой рассказ Студнев. — Правда, в середине дня мне понадобилось выйти в магазин, и потом Акличаг сообщил мне, что следил из окна, не прицепится ли ко мне кто-нибудь, чтобы проследить за моим маршрутом. Но ничего не увидел. Вечером ничего интересного не было, мы спокойно съездили в дом, в который нас приглашали, и вернулись, а вот на следующий день произошел эпизод, который почти без натяжек можно назвать попыткой покушения.

— Что за эпизод? — поинтересовался Игорь, когда Студнев опять примолк, собираясь с мыслями.

— Мы были очень осторожны, — возобновил свой рассказ Студнев, — но, разумеется, отсиживаться дома мы никак не могли. Дня через два нам надо было подъехать в итальянское посольство, все по вопросам этих виз, которые нам должны были уже проставить. Там, если вы знаете, напротив итальянского посольства, есть книжный магазин — книги на иностранных языках, и букинистические, и новые. Акличаг остался ждать в консульском отделе, с ещё несколькими людьми, входящими в российскую делегацию, а я решил воспользоваться случаем и поглядеть, что имеется в музыкальном отделе. Я уже давно ищу несколько книг на французском языке… Неважно. Я зашел в букинист и у полок английской литературы двадцатого века увидел Черемшина. Он сперва не узнал меня, и даже вздрогнул, когда я к нему обратился, а потом… Потом и обрадовался, и испугался. Сказал, что очень рад меня видеть, что мы — часть его приятных воспоминаний об Англии, а потом зашептал, наклонившись к самому моему уху: «Но лучше было бы нам не встречаться, даже так, случайно… Честное слово!.. Особенно, после смерти Дурманова. Ведь мы все его знали… И кто-то очень не хочет, чтобы между нами возникали пересечения… Вы не думаете отказаться от поездки в Верону? Я-то об этом подумываю…» — «Да что происходит?» — не выдержал я. «Если бы я знал… — вздохнул Черемшин. — Но я уже получил несколько вполне реальных угроз… Да, реальных и серьезных… Подумайте об этом.» — «Но что за угрозы?» — спросил я. «Все потом! — сказал он. — А сейчас давайте расстанемся! В последние дни у меня такое чувство, будто за мной следят… Не нужно, чтобы нас заметили вместе!» И он прямо-таки шарахнулся от меня. Мне показалось, что его страхи начинают превращаться в манию, но я, так сказать, уважил его спокойствие — и отошел в сторонку. Краем глаза я видел, как он отбирает несколько книг, как идет их оплачивать… Потом я сам вышел из магазина — как раз вовремя. Уже началась выдача наших паспортов с визами. Я рассказал Акличагу о встрече с Черемшиным, Акличаг нахмурился. «Все-таки, я хотел бы с ним встретиться, — проговорил он. — Думаю, я сумею разобраться, чего он боится». Я все верно рассказываю? — повернулся Студнев к Акличагу.

Тот молча кивнул.

— «Возможно, Черемшин ещё в магазине, — сказал я. — Мне показалось, что, когда он уже оплатил выбранные книги, ещё какая-то книга привлекла его внимание, и он задержался.» И мы прошли в магазин. Магазин — на другой стороне улицы. Улочки, точнее, очень тихой и узкой. Машин там немного, если не считать машин сотрудников посольства, а те, что есть, ездят очень тихо и аккуратно — как во всех арбатских переулках. Поэтому улицу можно совершенно безопасно пересечь в любом месте…

— И все-таки вас чуть не сбило машиной? — спросил Игорь, уже догадавшийся, что произошло.

— Да, — кивнул Студнев. — Нас спасло буквально чудо, потому что шансов у нас не было никаких. Только мы сделали два шага по проезжей части, как немного в отдалении взревел мотор, и на нас с колоссальной скоростью помчалась темная «тойота» — с места в карьер, что называется. Отскочить мы уже не успевали, деться нам было некуда — и тут под колеса машины выкатился воздушный шарик, выпущенный из рук перепуганным ребенком. Шарик громко хлопнул под колесом, и водитель, который шарика не видел, вздрогнул при звуке этого хлопка — и вильнул рулем. «Тойота» задела две машины, стоявшие у тротуара, несильно задела, оцарапала их с противным скрежетом, сорвала на одной из них зеркальце заднего вида, потеряла одно из своих зеркалец, и выровнялась, но для того, чтобы выровняться, водителю пришлось на несколько секунд скинуть скорость. Этого оказалось достаточно, чтобы мы сумели выскочить на тротуар, а машина пронеслась мимо нас, свернула за угол, и оттуда раздался треск и грохот. Милиционер в будочке у посольства что-то торопливо говорил в рацию. Мы поспешили за угол, увидели, что машина врезалась в столб. Почти тут же подъехала милиция, из машины извлекли вдрызг пьяного водителя — он лыка не вязал и вообще не мог ничего объяснить. Вроде бы, все было ясно — нализавшийся кретин попытался сесть за руль, но не проехал и двухсот метров. Тем более, в том месте, от которого стартовала «тойота», находится кафе-бар. Но, на самом деле… — Студнев наклонился вперед и проговорил, понизив голос. — Пьяный водитель был совсем не тем человеком, которого мы видели за рулем «тойоты»!

— Вы не ошибаетесь? — недоверчиво спросил Игорь. — Ведь вы видели этого водителя буквально пару секунд, да ещё в такой ситуации, когда от страха все, что угодно, померещиться может!

— Я бы ещё мог ошибиться, — ответил Студнев. — Но у Акличага глаз алмаз, он не ошибается. Я хотел обратить на это внимание милиции, но Акличаг, угадав мои намерения, крепко стиснул мне руку, запрещая говорить. И, наверно, был прав. Нас и так продержали довольно долго, как свидетелей происшествия и, так сказать, чуть не ставших жертвами, а если бы мы ещё начали твердить про водителя, который не тот… Да, скорей всего, милиция отнеслась бы к нашим показаниям ещё с меньшим доверием, чем вы, и списала бы все на то, что у нас в головах помутилось от страха. Но мы поняли, что третье покушение станет для нас роковым!

— Гм… — Игорь задумчиво вертел в руках гелиевую ручку. — Что же получается, если вам поверить? Кто-то напаивает водителя, садится за руль, пристроив пьяного владельца машины так, чтобы его не было видно, подстерегает вас, промахивается из-за проклятого воздушного шарика, направляет машину в столб — в том месте, надо полагать, где нет ни одного прохожего и где из окон домов нельзя разглядеть, как машину покидает второй человек — пристраивает бесчувственного бедолагу за рулем и сбегает… Чтобы готовить новое покушение на вас, так?

— Получается, так, — сказал Студнев.

— Хорошо! — Игорь поглядел на гелиевую ручку так, как будто видел её впервые, и положил её на стол. — Раз этот инцидент зафиксирован милицией, можно будет узнать, что там и как. В частности, не утверждает ли протрезвевший водитель, что подвозил какого-то пассажира, что этот пассажир взялся его спаивать… или стукнул чем-нибудь тяжелым по голове и, мол, после этого, наверно, и влил в горло владельцу машины бутылку водки… В милиции над такими рассказами, конечно, посмеются, но… А чего откладывать в долгий ящик, сейчас и проверим.

Игорь раскрыл свою пухлую и потертую записную книжку — вообще-то, почти все нужные телефоны были у него внесены в компьютер, но при посторонних он предпочитал пользоваться записной книжкой — и, найдя нужный телефон, набрал его.

— Привет, Мишка, — сказал он. — Тут один вопросец возник… Вчера около итальянского посольства вдрызг пьяный водитель, на «тойоте», протаранил столб, перед этим чуть не сбив несколько человек. Меня интересуют все данные по этому водителю… Ну, и если возможно узнать, какие показания он дал, когда оказался в состоянии давать показания… Да нет, просто один из тех, кто мог пострадать — наш клиент, и он хочет убедиться, что это не было покушением для него. Ну да, для очистки совести… Да, жду, — Игорь прождал где-то с минуту, потом его лицо вдруг изменилось и он даже присвистнул. — Не фига себе! Да кто же дал ему права, ведь это строжайше запрещено! Ну, конечно, у нас все покупается… Теперь трясти будете все причастных, да? Ну, дела! Впрочем, меня это не касается. Да, конечно, клиента могу успокоить. А тебе — удачи и всех благ. Представляю, что у вас там сейчас начнется!

Когда Игорь положил трубку, он был мрачнее тучи. По его виду мы все поняли, что стряслось нечто очень нехорошее.

— Ну? — не выдержал Студнев.

Что до Акличага, то его лицо и теперь оставалось бесстрастным.

— Держитесь за кресла, — хмуро сказал Игорь. — Неверов Владимир Валентинович, скончался в камере буквально через два часа после задержания в результате диабетической комы, вызванной переизбытком алкоголя и отсутствием квалифицированной медицинской помощи. Ну, насчет переизбытка алкоголя и его влияния на диабетиков, все понятно. А что касается квалифицированной медицинской помощи, то, по большому счету, менты не виноваты, они и не могли её оказать. Ведь тяжелым диабетикам категорически запрещено выдавать водительские права, и они просто не ожидали такого. Вот до дежурного врача и не доперло, пока не стало слишком поздно… Можете представить себе изумление врача, на грани шока. Сейчас там идет большой разбор полетов. Сами понимаете, чтобы получить чистую медицинскую справку, а по этой справке — права, Неверов должен был дать оч-чень крупную взятку, не иначе. Тем, кто выдавал ему права, не позавидуешь — ведь практически они оказались одними из виновников его смерти, так что чихвостить их будут по нескольким статьям… Ну, нас это уже не касается. Нас касается тот факт, что Неверов уже никогда и никому ничего не расскажет.

— По-вашему, это не случайность? — сразу спросил Студнев.

— Будем разбираться, — уклончиво ответил Игорь. — Во всяком случае, странностей тут немало. Чтобы тяжелый диабетик переборщил с алкоголем, да ещё садясь за руль — имея, простите за неуклюжий каламбур, свои водительские права на птичьих правах? Впрочем, если у него хватило безумия приобрести себе права, рискуя и своей жизнью, и жизнями других людей, то вполне могло хватить безумия на что угодно… Но ведь не на прием смертельной для него дозы! И потом, заранее можно было предсказать, что попадание в пьяном виде в милицию будет означать для него смерть — пока милицейский врач, никогда с такими случаями не сталкивавшийся, расчухает, что к чему, будет уже слишком поздно! То есть, если за рулем и впрямь был другой человек — этот человек имел железные гарантии, что ненужный свидетель замолчит в ближайшие несколько часов, причем убийства никто не заподозрит! Так что… — Игорь встал и подошел к окну. За окном давно стемнело. — Лучше будет, если я сам отвезу вас домой. Вы ведь не на машине?

— Нет, — ответил Студнев. — Сюда мы взяли такси…

— Вот я вас и прокачу, — сам себе кивнул Игорь. — До самой двери доставлю. А ты, — повернулся он ко мне, — постарайся связаться с Черемшиным, и договорись о встрече с ним, не откладывая дела в долгий ящик. Может, прямо сегодня его и навестишь. Нам надо выяснить, о чем умалчивает профессор, что его так напугало.

— Сделаю, — коротко ответил я.

— А вы… — Игорь остановился перед Акличагом. — Вы можете сказать, что вы, лично вы, обо всем этом думаете?

— Кто-то очень не хочет, чтобы я попал в Италию, — спокойно ответил Акличаг.

— Не только вы… Этот кто-то и профессора запугивает. Профессор, получается, тоже будет для кого-то в Италии как шило в заднице. И только логично предположить, что это как-то связано с вашим пересечением в Лондоне… И более конкретно: с вашим общим визитом в итальянское посольство. Вы не припоминаете ничего странного? У вас нет идей, кому вы оба можете мешать?

Акличаг медленно покачал головой.

— Вениамин все рассказал, — проговорил он после паузы.

— Но вы-то, с вашим опытом, — продолжал допытываться Игорь, — неужели вы не можете предложить ни одной догадки?

Акличаг размышлял.

— Я не готов, — сказал он наконец.

— То есть? — не понял Игорь.

— Я не хочу, чтобы вы посчитали меня сумасшедшим и отказали нам в помощи, — объяснил Акличаг.

— Ваша догадка… — теперь Игорь задумался, тщательно подбирая слова. — Вам самому она кажется настолько безумной?

— Да, — ответил шаман. — А поскольку другой у меня нет, я лучше промолчу.

И опять на его лице застыла вежливая азиатская улыбка, сделавшая его лицо полностью непроницаемым.

— Хорошо, — Игорь понял, что сейчас больше ничего из Акличага не вытянуть. Но он и не собирался давить. Как и я, он посчитал, что Акличаг имеет в виду какие-то колдовские дела, схватки с потусторонними силами, и прочее такое — словом, то, что в сугубо материалистическом плане охраны нашего клиента вряд ли имеет значение. — Тогда поехали, — при этом он успел незаметно подмигнуть мне: мол, держись, дело интересное, на наши клиенты не без завихрений, так что с этим придется считаться.

На том Игорь и отбыл, вместе с Акличагом и Студневым, а я засел за телефон и стал разыскивать данные Родиона Романовича Черемшина.

Признаться, я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Может, оттого, что у страха глаза велики, но за всеми этими странными событиями мне начинала смутно мерещиться фигура Богомола — а пересекаться с Богомолом снова мне никак не хотелось!

Доводов, что Богомол может быть причастен ко всей этой истории, у меня было два — если можно назвать их доводами. Во-первых, все вращалось вокруг поездки в Италию — а я знал, что Богомол сейчас находится в Италии, куда прибыла совсем недавно, по какому-то делу. Во-вторых, сколько я ни размышлял о том, как мог Дурманов, которого стольким «крутым» людям необходимо было как можно скорее устранить, взять и отпустить свою охрану (и ведь убийца заранее знал, что Дурманов охрану отпустит!), логичная версия у меня складывалась только одна: отправляясь в дорогой уютный ресторан, охрану отпускают лишь тогда, когда предстоит тайное свидание с женщиной — с очаровательной женщиной!

Но ведь женщины, которая бы дожидалась Дурманова, в ресторане не было, и среди свидетелей её не оказалось (во всяком случае, среди тех свидетелей, которые перечислялись в газетах и по телевидению). Значит, она либо смылась с перепугу, увидев, что её кавалер убит… либо вообще не входила в ресторан! Исполнила роль приманки — и была такова. А может, не только приманки, но и исполнительницы…

Если Богомола пригласили в Италию для того, чтобы дать ей заказ на устранение всех тех русских «подельников» Лукино Пиньони, над которыми нависла угроза ареста и которые на допросах могут наболтать лишнее, то все становится на места! Пересечь границу под чужим именем — для Богомола не проблема. А в убийстве Дурманова её почерк вполне угадывается.

Но если так, то при чем тут шаман с его прилежным учеником и профессор Черемшин?

Ответ один: в итальянском посольстве в Лондоне они видели — и слышали — что-то не то. Скорей всего, Богомол находилась там одновременно с ними. И теперь они могут её опознать, если пересекутся с ней в Италии. А опознав, начать задавать лишние вопросы…

Но и профессор, и шаман летят в Верону. Выходит, раз Богомол так боится, что её опознают — она в это время тоже будет находиться не просто в Италии, а конкретно в Вероне!

Возникает ещё один вопрос: зачем Богомолу понадобилось посещать Лондон? Но тут, представлялось мне, ответ ясен. Великобритания не входит в Шенгенское соглашение. То, на чем обожглись и шаман, и профессор. А если Богомол была в Лондоне, обращалась за итальянской визой и получила отказ, так или иначе документально зафиксированный (в виде бумажной справки или в виде компьютерных данных о причинах отказа, остающихся в компьютере консульства) — то вот вам и доказательство, что все это время Богомола не было в Италии! А чтобы состряпать такое «доказательство», ей надо буквально на полдня слетать в Лондон — прилетев, как, скажем, гражданка Франции, которой никаких виз не требуется, и обратившись в итальянское консульство с российским паспортом!

И все шито-крыто, да вот свидетели некстати подвернулись — свидетели, с которыми, по странной прихоти судьбы, её маршрут совпадает до самой Вероны!..

Нет, что-то не то, подумалось мне. И вообще, перестань давать волю своему распаленному воображению. Один шанс из тысячи, что к нынешним историям Богомол имеет какое-то отношение, так что не впрягай телегу впереди лошади. Займись-ка своим непосредственным делом.

И я позвонил одной нашей однокурснице, которая, как я знал, прошла аспирантуру и осталась на кафедре. Правда, она была на немецком отделении, а не на английском — но уж телефон такого авторитета, как профессор Черемшин, она обязана знать!

— Андрей? — удивилась она. — Сколько лет, сколько зим! Чем обязана?

— Анечка! — взмолился я. — Будь добра, мне надо найти телефон Черемшина Родиона Романовича! Требуется срочная консультация по его теме.

— Черемшина? — переспросила она. — Ладно, сейчас погляжу. Думаю, ты застанешь его дома — он болеет, и уже две недели, почти с самого возвращения из Англии, не появляется в институте.

— Вот как? — заинтересовался я. — И что с ним?

— Толком не знаю, — ответила она. — Он появился в институте буквально на один день, пожаловался на давление, попросил отменить все его лекции и семинары и уехал домой.

— С ним часто такое случается? — спросил я.

— Пожалуй, впервые за много лет. Он человек очень обязательный, и старался не пропускать свои лекции и заседания кафедры, даже когда прихварывал. Замдекана — единственный человек, который успел с ним толком пообщаться, говорит, что Черемшин выглядел очень напуганным своей болезнью. Просто лица на нем не было…

«Не „напуган болезнью“, а сослался на болезнь, чтобы скрыть свой страх…» — мысленно поправил я Анечку. Заперся в своей квартире, в надежде, что уж там-то никакие ужасы его не достанут. Однако в букинист иностранной литературы напротив итальянского посольства все-таки вышел… Какая-то книга для работы очень понадобилась? Да, очень похоже на профессора — ради работы пренебречь любой опасностью! Или кружил вокруг итальянского посольства, колеблясь, обращаться ему все-таки за визой или нет… А заодно, не удержался, заглянул в книжный магазин. Возможно, он уже почти готов был обратиться за визой — но увидел Акличага и Студнева, и все страхи проснулись в нем с прежней силой! Он никак не хотел, чтобы некто вновь увидел его в их компании.

То есть, он полагал, что уж возле итальянского посольства за всеми точно будут следить. И, если на Акличага и впрямь было совершено покушение, то не ошибся.

И он вполне мог стать свидетелем этого покушения… Тогда, конечно, он сейчас наглухо заперся и забаррикадировался в своей квартире и дрожит, как осиновый лист… Может вообще отказаться разговаривать… Но, с другой стороны, он может поведать что-то очень ценное. Если удастся его растормошить…

Делать нечего. Попрощавшись с Анечкой, я набрал номер профессора Черемшина.

Просто интересно, что могло повергнуть его в такой ужас? Ведь он, при всей своей чудаковатости и отстраненности от мира, был из тех старых интеллигентов, которых трудно запугать…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Слушаю, — услышал я глуховатый голос, так памятный мне по студенческим временам.

— Здравствуйте, Родион Романович, — сказал я. — Вы меня, конечно, не помните. Я — Андрей Хованцев, в свое время слушал ваши лекции…

— Действительно, не припоминаю, — сказал он.

— Родион Романович, можно ли мне подъехать к вам? — спросил я. — Дело довольно важное…

— Что за дело? Вам нужна какая-то научная консультация?..

— Нет, — ответил я. — С наукой мне, к сожалению, пришлось расстаться. На хлеб зарабатывать надо, а наукой сейчас не прокормишься, сами понимаете…

— И чем вы сейчас занимаетесь? — поинтересовался профессор.

— Как это ни странно, но я работаю в детективном агентстве.

Последовала долгая пауза — Черемшин, вполне очевидно, был потрясен.

— И вы… — проговорил он наконец. — И вы как-то… Я имею в виду, вас интересует что-то, связанное с…

— Да, с вашей поездкой в Лондон, — сказал я. — Дело в том, что люди, с которыми вы пересекались в Лондоне, обратились в наше агентство в поисках защиты…

— А, эта странная пара! — сразу сообразил профессор. — Шаман и его ученик, так?

— Именно так.

— А разве они не… — профессор осекся.

— Что вы имеете в виду? — живо спросил я.

— Неважно. Это хорошо… Это хорошо… — почему-то профессор испытал огромное облегчение, это было понятно и по его голосу, в котором сразу исчезла напряженность.

— Что «хорошо»? — поинтересовался я.

— Это хорошо, что они к вам обратились.

— Профессор, — сказал я, — вы явно что-то знаете. Если пожелаете, мы возьмем на себя обеспечение вашей безопасности. Но в любом случае, нам надо встретиться и поговорить… если вы не против.

— Я нисколько не против, — откликнулся профессор. — Приятно, знаете, осознавать, что ты уже не один на один со своими проблемами. Вот только как нам лучше встретиться?..

— Я бы мог подъехать прямо сейчас, — предложил я.

— Нет, — профессор замялся, — пожалуй, не стоит. Видите ли…

— Вы не уверены во мне? Не уверены, что я — это я? — спросил я, стараясь говорить шутливым тоном, чтобы подчеркнуть: если у профессора и есть подобные подозрения, то мне они нисколько не обидны.

— Ну… — чувствовалось, что профессор смутился. — Мне, так сказать, надо морально подготовиться к этой встрече… Вы знаете, я бы мог предложить вам один вариант… Несколько необычный, но, возможно, он вас устроит.

— Да? Какой?

— Завтра утром — похороны Дурманова.

— Вы хотите побывать на этих похоронах? — удивился я.

— Ну… Я слышал и читал о Дурманове много нехорошего, однако мне он очень помог, благодаря поддержке его фонда я смог закончить мой многолетний труд, и будет только справедливо, если я отдам ему последний долг благодарности. Во всяком случае, я собираюсь побывать на похоронах, как мне ни страшно выходить из квартиры. А если вы будете там, рядом со мной, я буду совсем спокоен. Потом мы могли бы поговорить в каком-нибудь тихом месте… Например, и домой ко мне приехать. Вы хорошо меня помните?

— В общих чертах, — ответил я. — Ведь, если не считать зачета, я видел вас в основном только на кафедре, довольно далеко от себя, и к тому же это было тысячу лет назад. Но я вас узнаю. Может, случится такое чудо, что и вы меня узнаете.

— Зачет, да… — пробормотал профессор. — Столько студентов было за эти годы, что вряд ли… Хотя, кто знает…

— Если хотите, я могу к вам подъехать и отвезти вас на похороны на своей машине.

— Ну… — профессора опять одолели сомнения. — Нет, пожалуй, я сам доберусь. Кстати, как вас зовут?

— Андрей. Андрей Хованцев.

— Хованцев… — профессор ненадолго задумался. — По-моему, мой предмет вы знали хорошо, но он не был для вас основным…

— Да, я был на немецком отделении.

— Вот-вот, смутно припоминаю. К сожалению, слишком смутно.

— Так где и как мы с вами встретимся?

— На отпевании, в церкви или возле нее. Я хочу посетить только отпевание, на кладбище не поеду. Там, надо полагать, будет… гм… совсем особая публика, которой я вряд ли буду соответствовать. Но прослушать заупокойную службу, это… да, не только естественно, но и порядочно. Вы знаете, в какой церкви будет отпевание?

— В газетах об этом писали. По-моему, и час упоминали. В десять, да?

— Все верно, в десять. Итак, до завтра?

— До завтра. Спасибо вам.

— Это вам спасибо, — отозвался Черемшин перед тем, как положить трубку.

Я тоже положил трубку — и поглядел на часы. Начало восьмого. Пора мне двигаться домой.

Словно угадав мое настроение, заглянула Марина, наша секретарша.

— Вы уходите, или ещё побудете? А то, у меня кончается рабочий день, и, если надо, я вам ключи оставлю…

— Я ухожу, — я встал, снял с вешалки пальто, шапку и шарф. — Можешь все запирать и спокойно отправляться на отдых.

С тем я вышел на улицу. Как я упоминал, было уже темно — ноябрь, темнело рано, и морозец стоял крепкий, но при том какой-то сырой, словно мелкая влажная взвесь, которая копилась в воздухе всю осень, ещё этим морозцем не прихватило, не превратило в сухие и ломкие льдинки, при каждом вдохе и выдохе приятно позванивающие вокруг лица, приятно покалывающие мочки ушей, будто китайский целитель-акупунктурист… И от этой сырости, умудрявшейся проникать и под пальто, в ботинки, делалось особенно зябко и неуютно.

Я сел в машину и только собирался включить зажигание, как рядом с машиной выросла темная фигура.

«Этого ещё не хватало!..» — с тоскливым отчаянием подумал я, решив, что нарвался на «разборку», связанную с одним из дел, которые мы расследовали. Может даже, меня решили заранее вывести из игры в связи с делом Акличага, которые мы и толком взять на себя не успели. Там, где возникает имя Дурманова и маячит (пусть только в моем воображении) тень Богомола — там жди любой пакости.

Но, не успел я как следует перепугаться, как узнал одного из подчиненных Повара — генерала Пюжеева. Того самого офицера, из самых доверенных помощников генерала, которого Повар называл «Лексеичем», знакомство с которым началось для меня при довольно напряженных обстоятельствах на польско-немецкой границе и которому потом было поручено расследовать происхождение нескольких поддельных паспортов Богомола…

Он знаком показал мне, что хочет сесть в машину, и я открыл соседнюю дверцу.

— Григорий Ильич хочет вас видеть, — сказал он, обойдя машину со стороны капота и втиснувшись на сидение рядом с моим.

Я только пожал плечами. То, чего хочет Повар, всегда надо выполнять.

— Показывайте дорогу, — просто сказал я.

— Пока что выбираемся в направлении Сокольников, — уведомил он. — А дальше я покажу.

Мы проехали Сокольники, потом, следуя указаниям «Лексеича», малость покружили в районе Черкизовских улиц и, свернув наконец в длинный двор, проехали его и остановились у двухэтажного здания, расположенного поодаль от всех других домов и строений.

Снаружи здание имело донельзя казенный и унылый вид, но внутри оказалось на удивление тепло, светло и уютно. Мимо охраны, через холл, по широкой лестнице мы поднялись на второй этаж — и мой сопровождающий распахнул передо мной дверь кабинета, первым пропуская меня вовнутрь.

Григорий Ильич Пюжеев, он же Повар, сидел за представительным рабочим столом, в большом кресле — которое, как обычно, казалось маленьким по сравнению с выпирающими из него необъятными телесами генерала. Мне лично при взгляде на Повара вспоминались знаменитые строки Некрасова: «Князь Иван — колосс по брюху, Руки — род пуховика, Пьедесталом служит уху Необъятная щека…» Да, Пюжеев был очень похож на упитанного добродушного повара, причем не просто на Повара, а на повара-кондитера, выпекающего такие торты и сладости, что пальчики оближешь! Этому ли сходству он был обязан своим прозвищем, или своему происхождению — его прапрадед, знаменитый французский повар Пюже, был выписан на работу в не менее знаменитую московскую ресторацию, так и остался в России, а отпрыск француза Жан уже был прописан в паспорте как «Иван Пюжеев сын», отсюда и пошла славная династия поваров Пюжеевых, потомок которых неожиданно оказался грозным генералом, или прозвище взялось оттого, что Повар умел, что называется, «заваривать кашу», вкуснейшую для него самого, но абсолютно несъедобную для тех кого он заставлял её расхлебывать — этого я не знал. Да и не очень интересовался по правде говоря. Как мне когда-то сказала Богомол: «Хотя я — убийца, а он слуга закона, но крови на нем в сто раз больше, чем на мне». Да и Игорь, который мало чего в жизни боялся, не зря, надо полагать, побаивался этого человека. Так что, сами понимаете…

Увидев меня, Повар расцвел в улыбке и даже попытался привстать, широко раскинув руки, будто собираясь меня обнять.

— Здравствуй, сынок! Не поленился приехать, порадовал старика. Казалось бы, всего несколько дней не виделись, а я уже заскучал по тебе.

Это была его обычная манера общения.

— Здравствуйте, Григорий Ильич, — я остановился почти на пороге.

— Ну-ну, не робей, чай, свои люди, — он сделал знак, чтобы дверь закрыли и оставили нас наедине. Убедившись, что его приказание выполнено, он осведомился. — Небось, гадаешь, зачем я тебя пригласил?

Я кивнул.

— И никаких догадочек не возникает?

— Богомол, — коротко ответил я.

— Верно, Богомол! — с довольным видом согласился Повар. — И что именно?

Я подумал о смерти Дурманова, о нежелании Повара выведывать, две недели назад, как именно Богомол доставила мне деньги и в какой стране мира она может находиться… Неужели все-таки?..

— Насколько я понимаю… — я старался потщательней подбирать слова, но как-то не очень здорово мне думалось, в присутствии Повара. — Вы хотите использовать меня, чтобы подцепить её, пока она в России…

Повар вдруг нахмурился.

— Откуда у тебя такая уверенность, что она сейчас в России? — резко осведомился он.

— Во всяком случае, это представляется наиболее вероятным, — осторожно проговорил я.

— Почему? — настаивал Повар.

— В Италии — дело Пиньони, а здесь — смерть Дурманова, одного из важнейших русских свидетелей по этому делу, — я старался говорить как можно спокойней. — Две недели назад Богомол была в Италии, и вам это было отлично известно, и вас это не волновало. А сейчас вас волнует её местонахождение… Выходит, вы разглядели в убийстве Дурманова следы знакомого почерка…

— Тебе эти следы тоже были заметны? — живо спросил Повар.

— Ну… Я подумал о некоторой схожести… но решил, что даю волю своей фантазии. Однако теперь, видя вашу озабоченность…

— Ты сообразительный, сынок, — вздохнул Повар. — Скажем так: теперь меня это волнует, потому что обстоятельства изменились, — он глубоко задумался, потом решительным жестом открыл кожаную папку, лежавшую перед ним, вынул оттуда бумажку и протянул мне. — Вот, прочти. Ты ведь знаешь английский?

Английский я знал не так хорошо, как немецкий, но достаточно, чтобы более-менее свободно объясняться и читать не только газеты, но и классическую литературу (порой, классическая литература давалась мне даже легче, чем газеты, потому что в ней было меньше современного жаргона и больше того «великого английского», которому нас учили). Я прочел сообщение — пересланное, как я увидел, по факсу из Нью-Йорка — и удивленно приподнял брови.

— «The Mantis is gettin' up the sheer wall to get her dust hauled», прочел я. — Что за странная фраза!

— Переведи, — потребовал Повар.

— «Богомол поднимается по… отвесной стене… чтобы… её прах…» с запинками перевел я. Что же должно произойти с её прахом? Слово «haul» означает, насколько я помнил, «тащить», «волочь», «вытаскивать». Говоря о бурлаках или грузчиках, можно употребить этот глагол. Но кого может тащить существо, поднимающееся по отвесной стене, кроме самого себя? — «…Чтобы вытащить свой прах наверх», — неуверенно перевел я.

— Нормально, — удовлетворенно кивнул Повар, забирая у меня бумажку и пряча её назад в папку. — И кто, по-твоему, имеется в виду?

— Наша подруга, — твердо ответил я. — Во-первых, определенный артикль и написание с большой буквы ясно указывают, что «Богомол» имеется в виду как прозвище, во-вторых, форма местоимения, которая может относиться только к человеку, а не к животному…

— Да ладно, оставь свою филологию, — махнул рукой Повар. — Главное, мы оба убеждены: в послании говорится о нашей ненаглядной красавице… Почему ты, кстати, не спрашиваешь, откуда у меня эта бумажка?

— Я думаю, вы сами мне это скажете, если сочтете нужным, — сказал я. А если не скажете, то мне и не надо знать.

— Верно мыслишь, — ухмыльнулся Повар. — Ты погляди, какой умненький-благоразумненький Буратино! В общем, так. Я думаю, Богомол не удержится от того, чтобы выйти с тобой на контакт. И ты передашь ей это послание… перед тем, как передать мне её саму.

— То есть, мне надо передать ей, что вам известно об этом послании? - попробовал уточнить я. Я напряженно размышлял. «Богомол преодолевает немыслимые трудности, чтобы достичь победы», — вот каким мне виделся смысл сообщения. Скорей всего, для передачи этого смысла использованы не просто образные, но и жаргонные выражения. Кто-то из американской верхушки мафии оповещал своих партнеров, что нанятая ими Богомол отлично справляется с поставленными задачами. Добралась до Дурманова, теперь вернется в Италию, доберется и до Пиньони — преград для неё нет! Но американские спецслужбы перехватили это послание и переслали Повару, как лицу, лично заинтересованному. А Повар, оповещая Богомола о том, что ему известно об этом послании, предельно ясно говорит ей: вот видишь, девочка, куда тебе со мной тягаться, выходи из игры, пока цела! А ещё лучше — сразу сдавайся, молодой курочке от старого лиса все равно не уйти!

— Да, — кивнул Повар. — И, желательно, воспроизведя ей это послание слово в слово.

— По-английски или по-русски? — глупо уточнил я.

— По-английски, разумеется! — фыркнул Повар.

Я заколебался.

— Что тебя мучает, сынок? — ласково осведомился генерал.

— Можно задать вам один вопрос?

— Попробуй, — хитро улыбнулся он.

— Что вас больше всего интересует в деле Пиньони?

— Хм… — Повар почему-то почти развеселился. — Что ж, нормальный вопрос, и на него вполне можно дать откровенный ответ. Как ты знаешь, в свое время Пиньони отвечал за российские связи каморы и за отмывку денег, поступающих из России… ещё из СССР, в свое время. Если он назовет тех, с кем сотрудничал в нашей стране… — Повар выразительно хмыкнул. — Это будет равносильно взрыву атомной бомбы посреди Москвы! Понимаешь, о чем я?

— Вы хотите сказать, будут задеты такие имена…

— Будут, сынок, будут… — Повар почти зажмурился, как откормленный кот на теплой печке. — И, как говорится, всем сестрам достанется по серьгам. Я ж говорю, Пиньони начал полоскать денежки ещё во времена Советского Союза…

— Переводил на чистые счета деньги, шедшие для коммунистов?

— Деньги, шедшие от нас, а кому — это ещё надо разбираться. М-да, Повар поглядел на меня как на последнего идиота. — А от коммунистов они шли, или нет… По сути, у нас и нонче все коммунисты. Просто те, кто успел урвать кусок от пирога, теперь называются иначе. А те, кто чуть зазевался да так и остался с разинутым ртом, продолжают называться по прежнему. Так что не надо лепить ярлыки. Коммунисты там всякие, капиталисты, «новые русские»… Наше дело — не давать государству окончательно расползтись. Словом, мне нужно, чтобы Пиньони был жив — хотя бы какое-то время. Я договорился с итальянскими коллегами, что мы потом все вместе решим, стоит Пиньони открыто рассказывать на суде о своих русских связях или нет. Ну, и с американскими коллегами кое о чем договорился… Главное — чтобы его показания были подробно записаны, запротоколированы, заверены и оказались у меня. А когда пустить их в ход — я сам решу…

Да, подумалось мне, имея на руках эти показания, Повар окончательно зажмет в кулак многих и многих. Перед ним и сейчас тряслись, зная о накопленных им огромных досье — с такими фактами, которые даже в наше время всеобщей безнаказанности запросто могли погубить человека. Погубить в самом прямом смысле: Повар мог повернуть дело так, что для тех или иных крупных акул единственным способом оборвать ниточку, ведущую к ним самим, становилось устранение того человека, на которого Повар «погнал волну» и «взял в крутой оборот». При этом заказчики устранения ещё крепче запутывались в расставленных Поваром сетях — таких сетях, которые никакой акуле было порвать не под силу: ведь Повар, владея ситуацией и отлично зная, кто заказывал убийство, получал, мягко говоря, лишний инструмент давления на нужных людей…

— Да, решу, — повторил Повар. — Может быть, сейчас ещё не время для огласки этих показаний. И надо придержать их до того момента, когда придет нормальная власть, которая возьмется карать и сажать. Выложить их тогда, когда виновные точно не отвертятся… Смерть Дурманова — это сильный удар. Но, по большому счету, не смертельный. Туда этому идиоту и дорога, раз дал себя убить. Надо бы постараться сохранить кое-кого из окружения Дурманова Волопасова, например… Но это тоже задача не первой важности. А вот Пиньони обязательно должен остаться в живых! Хотя бы ещё на полгода… Потом он будет отыгран и, если его шлепнут, то от этого не будет ни тепло, ни холодно никому, кроме итальянских спецслужб, которых вся пресса умоет за то, что они лопухнулись со своей «программой защиты свидетеля» и они ещё долго будут жрать дерьмо ложками. Так вот, ты — единственный человек, которому Богомол доверяет. А значит, ты найдешь способ войти с ней в контакт — и предотвратить убийство бесценного свидетеля. Не получится законтачить в Москве — полетишь в Италию.

— В Италию?! — у меня челюсть отвисла.

— Да, в Италию, — сурово повторил Повар. — А тебе самому не хочется, что ли, поглядеть на красоты этой волшебной страны? Предлог для твоей поездки мы найдем… Ты что-то хочешь сказать?

— Предлог для моей поездки и искать не надо, он уже имеется! - вырвалось у меня.

— Вот как? — Повар прищурился. — Рассказывай.

И я стал рассказывать о наших странных клиентах, об их злоключениях и о моем разговоре с профессором Черемшиным — все от и до. Повар внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, интересовался подробностями, в какой-то момент он задумчиво пододвинул к себе листок чистой бумаги и стал на нем рисовать. Набросал три кружочка, внутри которых написал «Лондон», «Москва», «Верона» и стал соединять их стрелками. Потом добавил несколько кружочков, вписал в них имена действующих лиц, один кружочек оставил пустым и, когда я заканчивал рассказ, тщательно его заштриховывал.

— И, конечно, сами бы не додумались просветить старика, — проворчал он. — Если б я тебя не пригласил, то так бы ничего и не знал, да?

— Ну… — я замялся. — Одно из обычных дел по охране клиента. Вы ж сами просили не докучать вам по пустякам…

— Это не пустяк, — как-то слишком добродушно обронил Повар. — Я должен знать обо всем, где хотя бы вскользь проскакивает имя Дурманова. А тут оно проскакивает даже не вскользь… Ладно. Завтра, значит, на отпевание, вместе с профессором?

— Да.

— Вот и славненько, — Повар хмыкнул. — Нравится мне, как все это ворье и бандюги хоронят друг друга по полному христианскому обряду. «Старый попик усердно кадилом махал», да? Воображают, что покойничку все грехи на этом свете спишутся, если поп над ним кадилом помашет да безутешные дружки отвалят несколько мешков «зелененьких» на ремонт храма. Пытаться дать Богу на лапу, словно он продажный следователь или чиновник в нужном министерстве… и словечка-то подходящего не подберешь, чтобы определить этот идиотизм. Нам он, однако, на руку. Сколько людей засвечивается во время подобных похорон! Даже по тому, кто сколько жертвует на «упокой души», можно многое вычислить. Это я к тому, чтобы ты глядел в оба. Так, в тени держись, но старайся все подмечать. Разумеется, там немало будет наших людей, но у тебя глаз острый, да к тому же ты знаешь, где и что искать.

— Вы имеете в виду, любой намек на присутствие Богомола?

— Да. И не только это. Вокруг профессора может какой-нибудь водоворотик возникнуть — раз он кому-то свет застит бельмом на глазу, на пару с Акличагом этим, то могут попробовать его подчистить прямо на отпевании или возле церкви. В общем, будь начеку, но действий никаких не предпринимай. Если только чего-нибудь экстремального не стрясется. Понял?

— Понял, — ответил я.

— Вот и славненько, — пробурчал Повар. — Тогда отправляйся домой, отдыхай. Силы накапливай. Тебя немного проводят, для порядку.

Машина с людьми Повара проводила меня почти до последнего перекрестка, и отстала лишь тогда, когда сидевшие в ней окончательно убедились, что меня никто не преследует и никаких неприятных неожиданностей мне не светит. Если Богомол и была где-то поблизости, то сунуться ко мне она не могла. Видимо, моя слишком ранняя встреча с ней не входила в планы Повара, по каким-то особым его соображениям.

Да, Богомол…

Выходит, именно она получила заказ на устранение всех русских свидетелей и соучастников по делу Пиньони. И, скорей всего, именно она получила заказ на убийство самого Пиньони, раз сейчас она столько времени проводит в Италии — видимо, разведывая все ходы и строя планы. И из России она, надо полагать, вернется в Италию — чтобы довершить начатое…

Так чем может обернуться для меня встреча с этой Златовлаской, этим жутким существом, обладающим внешностью сказочной принцессы и таким каменным сердцем, которое ни одной сказочной ведьме не снилось? Допустим, Повар прав, и эта наша встреча состоится. И что, уговаривать её быть паинькой и не совершать убийства — за которое она наверняка получила порядочный аванс? Глупее не придумаешь! Если она разозлится на эти мои уговоры — нет, прямо скажем, психанет — то может и шлепнуть меня, при всех наших отношениях особого доверия. А если ещё заподозрит, что Повар использует меня как живца на крючке, чтобы её подсечь… Брр! Правда, Повар изящно — вполне прозрачным намеком — подкинул идею, до которой то ли сумел бы додуматься самостоятельно, то ли нет: надо внушить ей, что теперь, когда про неё столько известно международным спецслужбам, идти на убийство Пиньони слишком опасно — провал почти гарантирован. Да, это верный подход… Если развивать эту идею, то… Да, конечно, ведь заказчики сами виноваты, что не сумели сохранить в тайне информацию о киллере, которого наняли, что в руки спецслужб попала супер-секретная (надо полагать, что супер-секретная) записка мафии. В таких случаях — случаях вольного или невольного ляпа заказчика — киллер, насколько мне было известно из популярных очерков и «журналистских расследований», имеет полное право отказаться от работы, не роняя своей репутации и не возвращая уже полученные деньги. Мол, не в бирюльки играем, а у вас там бардак, ненадежные люди, которые теряют секретные сообщения. И попусту рисковать шкурой из-за вашего головотяпства никто не намерен! Такой подход заказчики примут как должное — и сорвут злобу не на Богомоле, а на том, через кого произошла утечка информации. А Богомол ещё повысится в их глазах: надо же, докопалась до прокола, о котором они сами не ведали!

Впрочем, зная характер Богомола, я не исключал, что близкая опасность лишь пуще её раззадорит, и она с ещё большим азартом кинется выполнять поручение. И как мне быть тогда?

Ладно, что сейчас думать? Надо будет поступать по обстоятельствам, вот и все, и до иного я не додумаюсь, хоть ещё сто раз просчитывай варианты!..

С тем я и вошел в квартиру.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

А женщина, которая пробуждала в стольких людях такие сильные эмоции, и вокруг которой бушевало столько страстей, спокойно сидела у себя дома и раскладывала долгий пасьянс.

Ей надо было сосредоточиться, собраться с мыслями. Ее противник как сквозь землю провалился — а любой противник опасней всего тогда, когда становится незримым. Тем более, такой опасный противник. Тень, стремительно перемещающаяся с места на место, способная нанести удар в любой момент, из-за любого угла. Даже в её собственной квартире.

И она до сих пор не была уверена, кто он таков.

Правда, и он до сих пор не знал, кто ему противостоит.

Они кружили друг против друга, надеясь, что кто-то — у кого нервы не выдержат первым — выскочит, поймавшись на какое-то ложное движение, решив, что вот оно, время нанести смертоносный удар. Но пока что ни один из них не раскрылся, не подался на уловки другого.

Хоть бы какую-нибудь информацию, хотя бы крохи…

На завтрашних похоронах он должен проявиться. И тогда уж она постарается его не упустить.

Она почти не сомневалась, что в Москву он должен был двигаться через Лондон. И, конечно, он скорее всего выдал себя за русского. Ему надо было, чтобы итальянское посольство в Лондоне отказало ему в шенгенской визе — и чтобы он получил повод двинуться в Италию через Москву.

Она сумела влезть в компьютер таможенных служб и проглядеть множество данных. Правда, её особой заслуги в этом взломе базы данных не было время, когда эти данные будут для неё открыты, с двух до трех ночи каждый день, было заранее оговорено. Это практически единственное, чем могли сейчас помочь ей её нынешние работодатели. Но и этого было немало.

С русскими, которые попытались прокатиться в Италию и вынуждены были несолоно хлебавши возвращаться в Москву, все было чисто. Во всяком случае, насколько она могла судить. Правда, в компанию этих русских затесался один американец. Он, согласно его таможенной декларации, «разъезжал по делам», и его маршрут был очень интересен: Нью-Йорк — Богота — Лондон — Москва… и далее он намеревался проследовать в Милан. Послезавтрашним рейсом.

Но прибывать в Москву американцем было бы для её противника слишком нагло — безрассудно нагло. Он словно нарочно оказывался на самом виду. Он ведь должен был понимать, что окажется подозрительным донельзя и что его обложат со всех сторон. Или в этом было нечто вроде бравады: мол, как ни обкладывайте, а ни одной улики против меня не найдете?

Нет, он умен, очень умен. И если он вызывает огонь на себя — то за этим скрывается какой-то очень хитрый замысел.

Получалось, как ни крути, что этот американец — её единственная зацепка.

— Ладно, мистер Николас Джонсон, — сквозь зубы пробормотала она. Посмотрим, что вы за птица.

Она поглядела на часы. Девять вечера. Самое время перехватить этого мистера Николаса Джонсона. Нет, она почти не сомневалась, что не он — её противник, но, судя по его маршрутам, какую-то роль в игре он исполняет. Интересно, какую? И на чьей стороне он играет?

Возможно, он знает имя её настоящего грозного противника — и знает, где можно с ним пересечься?

Она не спеша собралась, накинула роскошную шубу. До гостиницы «Украина» она прогуляется пешком — тут ведь рукой подать. Правда, погода неважнецкая, но за прошедшие полгода она успела истосковаться даже по холодам и мокрому, пополам с дождем, снегу, по этой жидкой размазне, чавкающей на асфальте под ногами…

За пятнадцать минут, которые заняла у неё дорога от дома до помпезного «сталинского» здания одного из лучших отелей страны, она успела ещё раз все продумать и прикинуть наилучший план действий.

В дверях гостиницы её никто не остановил. Напротив, швейцары и охрана поспешили почтительно распахнуть перед ней двери, угадав в ней иностранку развившимся за годы службы чутьем. Она поблагодарила их небрежным кивком тем легким кивком, без оттенка барства, которым показывают, что принимают услугу как должное, но при этом не считают себя выше тех, кому на данный момент по работе и по должности положено тебя обслуживать и быть безупречно вежливым с тобой. Этот кивок — одно из основных умений, которые она обрела за последние долгие месяцы в Европе. Все люди бывшего советского пространства, не только русские, не умеют, как она замечала, держать подобную интонацию кивка, если можно так выразиться. Он выходит у них или излишне надменным, вроде «здрась-ть» и одного протянутого пальца вместо всей ладони, или, наоборот, излишне заискивающим, мол, вы так не волнуйтесь из-за меня, я обойдусь. В обоих случаях охрана и швейцары сразу сделают стойку и будут во все глаза следить за подозрительным субъектом, за полсекунды разоблачившим свою «совковость».

Она прошла к стойке портье и, мешая русские, французские и итальянские слова, стала объяснять, что ей нужен «Мсье Николас Джонсон, ун туристо американо». Портье, чуть напрягшись, сумел объяснить ей, что её американский друг сейчас ужинает, во-он в том баре, спустился туда из своего номера минут двадцать назад. При всем наплыве постояльцев и огромном количестве номеров, гостиничному персоналу трудно было не запомнить большого и шумливого американца и не обратить на него внимание.

Из того, насколько легко портье припомнил «мсье Николаса Джонсона», Богомол сделала свой вывод: если этот Николас Джонсон действительно в игре, то сознательно «подает» себя как можно смачнее, сознательно старается быть как можно более броским и запоминающимся. Оставалось понять, зачем ему это. Ведь кем бы он ни был — профессиональным киллером или одним из контрразведчиков, охотящихся за этим киллером — но люди этих профессий обычно предпочитают «держать свой профиль низким» — как это определил бы сам Николас Джонсон на своем американском разговорном жаргоне. То есть, не высовываться, сливаться с фоном, не бросаться в глаза. И нужны очень и очень веские основания, чтобы такие люди стали агрессивно засвечиваться…

И ещё одно стало ясно: в прямой контакт с мистером Николасом Джонсоном ей вступать нельзя. Конечно, очень легко было бы — и лучше всего было бы соблазнить его перспективой небольшого романчика (а при её внешних данных редкий мужчина не клюнул бы на её первый же заинтересованный взгляд) и, вымотав его в постели, сперва оглушить его и связать, чтобы, когда он придет в сознание, вытрясти из него все необходимые признания… а уж потом убить, ничего не поделаешь, в таких делах свидетелей оставлять нельзя. Или сразу убить, не пытаясь допросить. Даже если это не тот, за кем она охотится — все равно одним игроком станет меньше, а значит, и двигаться можно будет свободней, и оставшиеся игроки станут виднее через освободившееся пространство. «Меньше народу — больше кислороду», как говорили в её школьном детстве.

Но такой вариант исключен. Раз уж этот Джонсон — такая приметная, напоказ приметная, фигура, то любой человек, оказавшийся рядом с ним, сразу сделается не менее приметной фигурой для многих внимательных — и, возможно, ежесекундно следящих — глаз. А ей засвечиваться никак нельзя. Ее яркая красота — которая так часто оказывается бесценной помощницей в её деле — в данном случае сыграет ей никак не на руку. И ладно, до Повара слух дойдет, что она в Москве, хотя и это будет неприятно. Сейчас есть люди, которые для неё намного опасней Повара…

Она прошла в бар, размышляя, как бы ей «приклеиться» к мистеру Джонсону так, чтобы не завязывать с ним личное знакомство, и при этом ни на минуту не упускать его из виду.

Выход оказался неожиданным — и очень простым. Сама ситуация, в которой она его застала, решила все за нее. И решила так, что лучше некуда!

Мистер Николас Джонсон — плечистый, громкоголосый, ростом под метр девяносто, с забавным сочетанием наивного детского румянца на округлых щеках и циничных искорок в глазах, которое бывает так характерно для определенного типа американцев — устроился не за стойкой, а за одним из столиков. Спутать его и впрямь ни с кем было нельзя. А рядом с ним за столиком удобно расположилась эффектная блондинка — из тех красивых и хватких девиц, по которым сразу видно, что они не профессиональные проститутки, а профессиональные искательницы приключений. Мистер Джонсон что-то повествовал ей, самым умильным и масляным тоном, а она, судя по всему, вовсе не намерена была отказываться от перспективы провести не только вечер, но и ночь в его приятной компании…

Решение созрело мгновенно. Богомол остановилась на входе в бар, несколько секунд созерцала эту сцену, потом резко повернулась и пошла назад, к стойке портье.

— Он… он с девкой! — задыхаясь от возмущения, проговорила она по французски.

Портье хмыкнул — и тут же покраснел.

— Зачем он просил меня приехать?.. — продолжала она. — Он… он негодяй! Он каждый день так… так загуливает, как мартовский кот?

Портье ничего не ответил, но глазки его забегали, и само его смущение и попытка избегнуть ответа были так выразительны, что он с равным успехом мог бы вслух сказать «да».

— Я буду просить вас о помощи, — сказала она. — Вы не могли бы позвонить по одному телефону? Я ведь почти не говорю по русски, а люди, с которыми мне надо связаться, почти не знают французского.

— Ну… — портье замялся. — Это зависит от того, что я должен буду им сказать.

Он явно не хотел влипнуть в какую-нибудь неприятную историю. Говорил он по французски не без напряжения, с трудом и тщанием подбирая слова. Понимал, однако, практически все.

Богомол положила на стойку пятидесятидолларовую купюру. Портье мгновенным движением смел её куда-то в глубины своих карманов, а она тем временем достала из сумочки карточку детективного агентства, которая осталась у неё от Андрея Хованцева со времени их приключений полугодовой давности.

— Эту карточку я получила три месяца назад, во время очередной поездки в Москву, — сказала она. — Наше знакомство было очень мимолетным — можно сказать, совсем никаким — но они мне показались господами очень приличными и порядочными. Это ведь частные детективы, да? Я хочу, чтобы вы позвонили и сказали им, что я хочу заказать на всю ночь слежку за мсье… — она скривилась, произнося следующие два слова, — Николасом Джонсоном. Пусть немедленно приезжают, кто-нибудь из них, и «садятся ему на хвост» прямо в баре. Любые деньги! Тысяча долларов, две тысячи… И, разумеется, особое вознаграждение вам за ваши услуги.

Портье пододвинул к себе телефонный аппарат.

— Как вас представить? — спросил он.

— Француженка, которой они три месяца назад дали по случаю свою визитную карточку, в аэропорту. Не знаю, вспомнят они меня или нет, но это неважно. Если кто-то из них выезжает — я немедленно ухожу, чтобы не попасться на глаза Николасу… мсье Николасу Джонсону, — поправилась она. Утром я им позвоню и заеду забрать вещественные доказательства фотографии, видеопленки, все, что им удастся для меня приготовить. Тогда я с ними и расплачусь. С вами, разумеется, я расплачусь на месте, улыбнулась она.

Портье набрал номер. Она отметила, что из всех трех указанных номеров он выбрал номер мобильного телефона — справедливо полагая, что по мобильному частный детектив ответит и в такой поздний час.

— Здравствуйте, — сказал он в трубку. — Могу я поговорить с Игорем Валентиновичем Терентьевым? Игорь Валентинович, с вами говорит портье гостиницы «Украина». Тут вот какое дело… — он изложил поручение Богомола. — Да, любые деньги… — покосившись на ждущую француженку, которая мило улыбалась так, как будто не понимала ни единого слова из всего разговора, он, понизив голос, сообщил в трубку. — Да, дамочка богатая, просто пухнет от баксов, факт…

Переговоры длились ещё некоторое время, потом портье положил трубку и, с прежним тщанием подбирая французские слова, уведомил Богомола:

— Компаньон этого Терентьева уже выезжает. Все будет по высшему классу, они гарантируют.

— Сколько? — спросила она.

— Полторы тысячи.

— Это им. А вам?

— Пятьсот, — не моргнув глазом, ответил портье. — И, если что, вы ко мне не обращались и я для вас не звонил… Ведь это все-таки нарушение…

Она спокойно кивнула, достала из бумажника пять зеленых сотенных банкнот и вручила их портье, который спрятал эти банкноты где-то под пиджаком с такой же ловкостью, с которой до этого прибрал полусотенную.

— Спасибо, — сказала она. И вышла на улицу.

Она заняла пост у входа в гостиницу, но так, чтобы самой оставаться незаметной. Ей важно было лично убедиться, что Андрей Хованцев появится и возьмет этого мистера Джонсона в оборот. Андрей Хованцев, думала она, что твой бульдог — если вцепится, то от него уж никак не избавишься. Она сама убедилась в этом в мае — когда он следил за ней самой. А ведь она-то воображала будто может обмануть любую слежку. Правда, в те дни она малость расслабилась, считая себя в безопасности… И чуть не поплатилась.

Она заранее не сомневалась, что Игорь Терентьев не поедет на такую работу сам, а направит Хованцева. А уж с Андреем у неё свои, особые отношения — и утром, когда он выяснит об американце все, что можно, она его перехватит, и они обо всем договорятся. Деньги, естественно, она ему передаст. Терентьев не должен быть внакладе, и, главное, не должен заподозрить, от кого исходил этот заказ на слежку, такой обычный с виду…

Андрей появился где-то через полчаса — ну, может, минут через тридцать пять. Учитывая, что жил он неподалеку от метро «Авиамоторная», он, надо полагать, гнал как бешеный, чтобы как можно быстрее заступить на задание. Видимо, Терентьев его здорово накрутил, что, мол, такие клиентки на дороге не валяются. Интересно, подозревает Хованцев, при всей своей проницательности, что-то неладное, или нет?

Андрей припарковал машину не прямо возле гостиницы, а чуть поодаль на разрешенном для парковки участке Кутузовского проспекта, у тротуара — но при этом так, чтобы можно было сразу вскочить в неё и двинуться за «объектом», не упуская его из виду. Потом он небрежной походочкой прошел в гостиницу, держась настолько беззаботно и уверенно, как будто роскошные гостиницы с их барами — его дом родной, и он тусуется в них день и ночь. Да, он многому научился за эти полгода. Она невольно залюбовалась его нам миг застывшей фигурой — не такой уж высокой, не такой уж казистой, но при этом на удивление жесткой и устойчивой по какой-то внутренней сути, в точности, как у его погибшего двоюродного брата — когда он помедлил, взявшись за ручку тяжелой двери, но и в этой остановке не теряя целеустремленности и энергии.

Это родственное сходство, сразу постаралась внушить она себе. Это голос крови — самой могущественной силы, из всех, существующих на земле постоянно звучит в Андрее, вне зависимости от его воли и желания… И будит в ней давно забытое чувство, щемящее чувство узнавания. Нет, её не к Андрею влечет как к родному — просто он одним своим видом будит в ней воспоминания, и такие горькие, и такие сладкие, о единственной в её жизни любви.

Внушив себе это, и немного успокоившись, она вновь обрела способность здраво размышлять — и ещё раз задумалась, правильно ли поступила и правильно ли все сделала. Идея сделать «ход конем» и поставить себе на службу Андрея Хованцева, пришедшая сразу, едва она увидела мистера Джонсона флиртующим с девицей, показалась ей такой яркой, дерзкой и замечательной, что она не стала принимать во внимание её недостатки. А недостатки были… В прежние времена весь гостиничный персонал таких отелей международного класса («интуристовских», как их попросту именовали в советские временя) был обязательно связан с ведомством Повара и не задумываясь представлял ежедневные отчеты о любом странном событии — пусть самом мелком, но хоть сколько-то выбивающемся из привычной колеи — о любой странной фразе, о любом новом лице. Вряд ли что и сейчас изменилось, по большому счету. Если портье представит «куда надо» такой отчет — сразу могут возникнуть подозрения, что за «очаровательная блондинка-француженка» искала мистера Николаса Джонсона… И, если портье покажут фотографии, и он на одной из фотографий её опознает…

Правда, если портье доложит об этом инциденте с вызовом частного детектива — ему придется делиться частью выручки со своим «куратором». Насколько Богомол знала человеческую природу, такая перспектива портье вряд ли улыбается, и девяносто девять шансов из ста, что он предпочтет обо всем промолчать. Да, правда и то, что та часть внутренней охраны гостиницы, которая дежурит в фойе, видела, как портье треплется с француженкой, а потом звонит для неё по телефону. Но тут портье отбрехается, опыта ему не занимать…

В общем, с улыбкой подытожила она, все получилось довольно чисто. Оставалось решить, прикрывать ли Андрея, прокатившись за ним «хвостом», пока он будет преследовать американца с его девицей по ночной Москве этакий принцип «дедка за репку, бабка за дедку…» — или нет. Взвесив все «за» и «против», она решила, что надо предоставить Андрею действовать самостоятельно. И утром, получить отчет — желательно, избежав встречи даже с ним. Скажем, через камеру хранения на вокзале, там же оставив деньги. Если она сошлется на то, что чувствует себя неловко в той щепетильной ситуации, и ей хочется, чтобы и нанятые ей детективы не могли потом узнать её в лицо — это будет более чем правдоподобный предлог. Многие женщины, пылающие ревностью и жаждой мести, но при этом желающие хоть сколько-то сохранить достоинство, именно так и поступили бы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Итак, после достаточно тяжелого дня — который я по наивности считал закончившимся, забыв про то, что «одно другое тянет» и что «пришла беда отворяй ворота» — я переступил порог квартиры. Я постарался взять себя в руки — слишком редкими и короткими бывали минуты, которые я мог спокойно провести в кругу семьи, и мы с Ольгой научились дорожить каждой такой минутой. Мне понадобилось время, чтобы научиться оставлять за порогом все черное и злое, не принося в дом профессиональные проблемы и не совсем приятные воспоминания об увиденном и услышанном за день, но, в конце концов, я эту науку одолел. Здесь мне и Игорь помог, с его опытом. Он уже давно умел подтянуться перед тем, как войти в свою квартиру, сбросить груз забот и тревог как пакет с мусором вышвыривают в мусоропровод, и появиться перед Наташкой с широкой улыбкой на лице. Особенно он старался беречь Наташку сейчас, когда она была на седьмом месяце и они оба с нетерпением, волнением и восторгом ждали своего первого ребенка.

Но, видно, встреча с Поваром так на меня подействовала, что какая-то тень осталась лежать на моем лице.

— Что ты такой смурной? — встревожено спросила Ольга. — Что-нибудь стряслось?

— Брр-р!.. — я встряхнулся, снимая пальто и шапку. — Стряслась самая отвратная погода в этом году! Ты видела, что за окнами делается?

— Да, мы ведь сегодня почти не гуляли, не смогли, — сказала Ольга. — Я за тебя волновалась, как ты на машине… Ведь дороги, наверно, ужасные, и аварий сегодня будет немало.

— Благополучно домчался, как видишь, — сказал я, стараясь улыбкой развеять последние Ольгины страхи. — Как Мишутка?

— Плещется в ванне, ждет тебя. Хоть сегодня увидитесь.

— Сейчас загляну к нему! — бодро откликнулся я.

Но Ольга была упорной.

— Точно говоришь, что больше ничего не произошло?

— Ну, одна странная вещь произошла, — я махнул рукой. — К нам обратился клиент, который хочет, чтобы мы сопровождали его в Италию. И понятно, что если кто поедет, то не Игорь, а я — ведь Игорь боится Наташку хоть на день оставить.

— Так это замечательно! — восхитилась Ольга. — Поглядишь Италию за счет клиента… Или клиент какой-то не такой?

— Не то, чтобы не такой… Просто люди его профессии нам ещё ни разу не попадались.

— А что у него за профессия?

— Он шаман. Один из самых известных в мире.

— Шаман?!

— Ага. Веронский университет проводит всемирный симпозиум по проблемам шаманства, и он — один из самых почетных гостей. Почему-то он уверен, что конкуренты попытаются вывести его из игры, вот и попросил нас об охране, хотя бы для порядку.

— Гм… — Ольга ненадолго задумалась, нахмурив брови. — Так что тебе больше всего не нравится? То, что он шаман? Или то, что ему угрожает реальная опасность?

— То, что он шаман, — покривив душой, ответил я. — Насколько мы могли понять, все опасности — плод его воображения. Возможно, охрана нужна ему просто для дополнительной рекламы?

— Словом, в тебе ещё жив древний страх перед жрецами, колдунами и чародеями?

— Видимо, да, — рассмеялся я.

— Тогда ни о чем не волнуйся и поезжай в Италию, — Ольга совсем успокоилась. — Считай, что я — твоя защита от колдовства. Грех упускать такую возможность! Да если бы меня за бесплатно позвали в Верону — я бы ни секунды не раздумывала и не стала бы колебаться из-за таких пустяков, как странная профессия приглашающего.

— Ну вот, видишь, как легко ты решила мою проблему! — наполовину шутливо, наполовину всерьез сказал я.

И, сменив ботинки на тапочки, я устремился в ванную, где сидевший по горло в пене Мишутка встретил меня восторженным воплем.

Мы с ним пускали заводного лягушонка, смешно бьющего лапками по воде, когда в ванную заглянула Ольга.

— Игорь звонит, — сообщила она. — Так что кончайте веселиться. Поговори, а я пока выну Мишутку из ванны и уложу его. Потом скажешь ему «спокойной ночи» — и посидим, поужинаем.

Я прошел к телефону.

— Значит, так, — сказал Игорь. — Бросай все и дуй в гостиницу «Украина».

— Ты что?.. — обалдело осведомился я. — Я только-только домой вошел…

— Полторы тысячи баксов за ночь работы на дороге не валяются!

— Полторы тысячи?!..

— Да. Надо проследить за одним «ходоком», так что готовься к полной ночной вахте. В общем, прыгай в машину — и не забудь мобильник. Я перезвоню тебе на мобильник и выдам все подробности, пока будешь ехать. Сейчас нельзя терять ни минуты!

По его тону я понял, что действительно нельзя.

— Авария! — сообщил я, сунув голову в ванную. — Игорь срочно вызывает меня на ночное задание!

— Господи! — всплеснула руками Ольга, а Мишутка насупился, поняв, что я и сегодня не пожелаю ему «спокойной ночи». — Ты бы хоть поел!..

— Не могу! — ответил я из коридора, уже опять меняя тапочки на ботинки. — Но ты не волнуйся! Дежурство предстоит в гостинице «Украина», так что меня там накормят. Или, — продолжал я уже из комнаты, забирая «дипломатик», в котором у меня всегда лежали наготове фотоаппарат со сверхчувствительной пленкой, отличная видеокамера с насадками для неё и прибор для прослушивания, позволявший услышать даже шепот на расстоянии больше, чем в тридцать метров; мобильник я уже сунул в карман пальто, — в ночном буфете что-нибудь возьму, ведь есть же у них ночной буфет… Целую!

И с этими словами я выскочил за дверь, «схватив в охапку пальто и шапку» и уже в лифте напялив их на себя.

Хорошо хоть, подумал я, наша профессия требует постоянно быть в форме, поэтому ходишь всегда в фирменном шмотье, если только не приходится переодеваться во что-нибудь задрипанное при особых обстоятельствах. На мне был неброский костюм — из тех строгих дорогих костюмов, цену которых любой знающий человек и любая натасканная охрана распознает с полувзгляда, как будто на костюме ещё висит ценник и ярлык престижной фирмы, пальто и ботинки под стать костюму. В такой амуниции я отлично впишусь в атмосферу дорогой гостиницы, никому в голову не придет задать вопрос, зачем и почему я здесь. Если бы ещё пришлось тратить время на переодевание и подбор тряпок по ситуации…

В машине я сразу же набрал номер мобильного телефона Игоря.

— Уже еду, — сообщил я. — Выворачиваю со двора на улицу. В чем дело?

— Помнишь, в августе, в аэропорту «Шереметьево-2», мы помогли двум француженкам разобраться с меню и ценами в верхнем буфете, когда встречали Димку?

— Помню, — мы часа два болтались по аэропорту, поджидая запаздывавший самолет Димки Чепаря. Он позвонил, что просит встретить его с машиной возвращается со всякой оргтехникой, которая перепала ему в Мюнхене от коллег-журналистов… Две милые француженки никак не могли объяснить в буфете, чего они хотят, да и в ценах запутались. Не были уверены, в какой валюте обозначены эти цены. Мы, несмотря на слабое знание французского, помогли им разобраться, а заодно оставили им свои визитные карточки, галантно заверив, что, если в следующий приезд в Москву с ними случатся какие-нибудь неприятности, не обязательно криминального плана, мы обязательно придем к ним на помощь.

— Одна из них обратилась к нам, — сообщил Игорь.

— Которая?

— Блондинка.

Одна из француженок была блондинкой, вторая шатенкой…

— Ты лично с ней говорил?

— Нет. Нам звонил по её поручению портье гостиницы. Он неплохо знает французский и смог выступить толмачом и посредником между нами. Значит, так. Она прилетела к своему любимому мужчине, некоему Николасу Джонсону, американцу, и застала этого Николаса Джонсона в баре гостиницы, милующимся с русской шлюхой. Портье говорит, девица кипит от ярости, вот-вот взорвется, и с деньгами у неё не слабо. Тебе надо проследить за этим Николасом Джонсоном и заснять — на видео там, на фото, как получится — все, что сумеешь. Утром она сама явится за материалами и привезет деньги.

— Как я узнаю этого Николаса Джонсона?

— Портье говорит, это очень просто. Самый здоровенный мужик в баре, ржет как лошадь по любому поводу, и вообще стягивает на себя все внимание. Из таких, понимаешь, «техасцев-оптимистов», согласно «Уловке-22»… Если вдруг засомневаешься, обратись к портье. Портье поможет его опознать только просил, чтобы мы никак его не замарали и вообще сразу забыли о всех его услугах. Чтобы, упаси Бог, лишних неприятностей у него не было. Похоже, девица и ему отстегнула оч-чень недурной куш. Так что жду утром.

— Буду с самого утра, — сказал я. — Закину материалы — и унесусь на похороны.

— На какие похороны? — обеспокоено спросил Игорь.

— Дурманова.

— Что ты там забыл? — осведомился Игорь после короткой паузы.

— У меня там назначена встреча с профессором Черемшиным.

— Гм… — Игорь на секунду задумался. — Эту встречу нельзя отменить?

— Никак нельзя.

— Та-ак… — протянул Игорь. — Что-то произошло?

— Да.

— Что именно?

Я не стал говорить Игорю всей правды — тем более, по телефону.

— Наш любимый кондитер очень хочет, чтобы мы держались поближе не только к шаману, но и вообще ко всем людям, которые в последнее время соприкасались с Дурмановым. Он считает, что неприятности шамана происходят из-за того, что тот что-то знает о культурном фонде Дурманова — что-то, значения чего сам не подозревает. И что, конечно, один из нас должен сопровождать шамана в Италию.

— Ничего себе новости!.. Ты ему звонил?..

— Смеешься? Он сам меня отыскал. Ему очень многое известно. Видно, его интересует все, связанное с Дурмановым — в том числе и этот шаман. И ему, выходит, сразу доложили, что шаман обращался к нам за помощью.

— Понял… — протянул Игорь. — Ладно, покумекаем утром. Жду тебя как можно раньше. Ни пуха ни пера!

— К черту! — ответил я и отключился.

За время нашего разговора я уже маханул порядочное расстояние, пренебрегая дорожными правилами, запрещающими говорить по мобильнику, когда едешь на скорости, и уже подъезжал к Дорогомиловскому мосту.

Припарковав машину неподалеку от гостиницы «Украина» — так, чтобы в неё можно было сразу вскочить и преследовать подопечного, если тот, на такси или на частнике, отправится куда-нибудь развлекаться со своей пассией — я прихватил свой драгоценный «дипломатик» и прошел в бар.

Мистер Николас Джонсон и впрямь оказался очень узнаваемой личностью обращаться к портье мне не пришлось. Здоровый мужик, явно охочий до радостей жизни, он, что называется, «оттягивался по полной», обвалившись в Москву. И блондинку он себе оторвал совсем ничего, девку с большими красивыми глазищами, один взгляд которых запросто мог бы свалить с ног, если бы убойная сила этого взгляда не приглашалась огромным количеством навороченной вокруг них косметики, которая, по замыслу, должна была усиливать их воздействие, а на самом деле лишь портила данное девке от природы, с большим чувственным ртом, на обрисовку которого была изведена чуть не тонна губной помады — судя по благородному оттенку, не дешевой, а дорогой, так что девка на мелочи не разменивалась — с выпирающей из блузки грудью и с крупными ногами. То есть, можно было назвать эти ноги и длинными, и красивыми, но лучше и точнее было все-таки назвать их крупными, потому что и в них ощущалась некая чрезмерность плоти, обнаженной почти до бедер, прикрытых очень фирменной юбкой из тонкой, выделанной до мягкости бархата, кожи. Словом, девка была и «упакованная», и красивая той малость простецкой красотой, которая и должна нравится напористым жизнелюбам типа этого Николаса Джонсона, потому что такая красота обещает, что партнерша окажется крепкой в постели.

Я уселся за столик в углу, заказал поесть, и, сделав вид, будто кого-то жду, открыл «дипломатик». Сверху у меня лежали всякие деловые бумаги — всякая чушь, снабженная логотипами фирм и размашистыми подписями под красивыми «шапками» типа «Соглашение о намерениях» — и я изобразил, будто тщательно их просматриваю, готовясь к назначенной деловой встрече. А сам тем временем отладил прикрытую бумагами технику и, в первую очередь, подслушивающее устройство. Мистер Джонсон и девка говорили на достаточно примитивном английском — на том английском, который был без проблем доступен подруге американца. Так что трудностей с пониманием их речи у меня не возникло.

Американец щедро пересыпал свою речь «санобичами» — так в быстром и энергичном американском произношении звучало «son of bitch», «сукин сын» и другими непарламентскими выражениями.

— Так я и говорю тебе, санобич всех раздери, что этот твой начальник, санобич, заслуживает, санобич, того, чтобы за все на нем отыграться. Я бы такую милочку как ты на руках носил, санобич, а не заезжал придирками. Верно?

— У тебя есть, что предложить? — осведомилась девка.

— Разумеется! — мистер Джонсон хитро подмигнул ей. — Знаешь, как одна моя знакомая, там, в Нью-Йорке, отплатила за все своему начальнику?

— Ну?

Американец наклонился прямо к её уху и что-то зашептал, с самым довольным видом. То есть, это для всех присутствующих было «что-то», а я вполне ясно расслышал:

— После работы, когда все уходили, она оставалась якобы доделать кое-что, а на самом деле к ней приходил её бойфренд и они трахались на столе начальника… Представляешь, на столе этого аккуратиста, который, санобич, из-за лишней пылинки поднимал хай и морщился так, будто ему шило в задницу воткнули! А один раз они сделали это во время обеденного перерыва, прямо, можно сказать, за спиной у её начальника. И ты бы знала, как они использовали его кресло!

— Ты хочешь сказать?..

— Вот-вот! — мистер Джонсон расцвел в улыбке — или, вернее сказать, ощерился в улыбке, настолько плотоядной эта улыбка у него получилась. — И с тех пор она перестала бояться начальника. Он вызывает её для разноса, из-за того, что она запятую не так поставила или ещё какую-нибудь «блоху» упустила в важном документе, а она глядит на его стол, где у него так тщательно и чистенько разложены бумажка к бумажке, все уголок к уголку, вспоминает, что они ночью творили на этом столе, и её смех разбирает, она еле сдерживается. Он распекает её, а ей как с гуся вода! Он, видно, это почувствовал, потому что перестал драить её так, как драил других сотрудников. Она говорит, ей даже скучно стало немного, потому что пропала в её жизни эта… перчинка.

— И этим её бойфрендом был ты? — осведомилась девка.

— Нет, — американец вздохнул и покачал головой. — Не буду врать, не я. Я был просто её другом, которому она обо всем рассказывала. Но, не скрою, мне все время хотелось попробовать, настолько вкусно она об этом рассказывала.

Блондинка поглядела на него с той иронией, за которой чаще всего прячется готовность уступить — прежде всего, собственным желаниям.

— И ты хотел бы попробовать это со мной?

— А ты была бы против? — вопросил американец. — По-моему, санобич, мы с тобой — люди взрослые и знающие, чего хотим. И пара из нас получится идеальная, а?

— Пара на одну ночь? — кисло усмехнулась блондинка. — За кого ты меня держишь?

— За самую сногсшибательную курочку в Москве! — ответил мистер Джонсон. — А может, и во всей России. А может, и во всем мире. Ты не думай, я не пристаю ко всем попало. Но ты… — он опять понизил голос до самого тихого шепота. — Если хочешь знать, ты из тех редких, очень редких девок, которым стоит взглянуть — и у мужика все встает. Есть в тебе это… не жар тела, это было бы слишком просто, а вот такая сокрушительная сексуальность, которая и мертвого из гроба поднимет, если на него пойдет твоя, эта, волна…

— Что ж… — блондинка размышляла, скорее для виду. — Ключи от конторы у меня с собой, ведь я все отпираю и запираю, прихожу первой и ухожу последней… А сплясать ламбаду на столе шефа было бы чем-то новеньким.

— Так поехали? — оживился американец. — Я возьму шампанского или чего ты хочешь. Завернем по пути в ночной супермаркет — и вперед! Навстречу самому сладкому мщению в твоей жизни! — расхохотался он.

Я уже доел все заказанное и решил, что мне пора удаляться. Чтобы не кидаться сломя голову вслед за американцем и его пассией, это выглядело бы слишком заметным. Недовольно поглядев на часы — мол, деловой партнер опаздывает, а больше я ждать не могу — я поправил бумаги, закрыл «дипломатик», вышел на улицу и, остановившись возле своей машины, закурил.

Американец и блондинка появились минут через пятнадцать. В руке у американца был объемистый пластиковый пакет — насколько я понял, они загрузились шампанским и прочим прямо в гостинице, в одном из тех маленьких роскошных «шопов», в которые превратились в наши дни бывшие филиалы «Березки» при бывших интуристовских заведениях. Я сел за руль и стал наблюдать, как они договариваются с частниками, дежурившими почти у дверей. Переговоры шли буквально несколько секунд: американец не торговался и дружелюбно махнул рукой первому же «возиле».

Я опять включился на прослушивание.

— Ленинский проспект, да? — переспросил водитель.

— Да, — сказала блондинка. — Чуть дальше Ломоносовского. Я покажу, где остановиться.

Они отъехали, я стартовал следом за ними. «Часы пик» давно миновали, машин было мало — по московским понятиям, во всяком случае — и двигаться было легко. Разве что, приходилось соблюдать осторожность, иногда чуть-чуть притормаживать и отставать, чтобы мои подопечные не заметили слишком плотно маячащую рядом с ними машину. Впрочем, они так были увлечены воркованием, устроившись на заднем сидении, что вряд ли обращали внимание хоть на что-то вокруг. Заметить мог только шофер, поневоле обязанный проявлять бдительность и внимание ко всему, происходящему на дороге. Но если шофер и понял, что за его пассажирами ведется слежка, то ему это было до лампочки. Советские люди давно привыкли к тому, что любой иностранец может стать объектом внимания особых служб, и недолгие годы свободы ещё не успели приучить их видеть в этом отступление от нормы. Если шофер понимал меня за такого «сопровождающего», то его это не беспокоило: ведь люди, «пасущие» иностранцев — это не налоговая служба, которая может потребовать у него отчета в его «левых» заработках. А насчет того, чтоб, коли вызовут «куда надо» дать показания насчет поведения и разговоров иностранца, которого он подвозил — тут он завсегда с охотой, на это и подписывался, когда выторговывал себе хлебное местечко возле отеля международного класса. Без этого фиг с два ему разрешили бы войти в тусовку водил, имеющих там постоянное место.

Приблизительно так я прикидывал, продолжая на всякий случай соблюдать все меры предосторожности. Вот мы миновали перекресток Ленинского с Ломоносовским, ещё два-три квартала, машина притормозила и остановилась. Я остановился чуть поодаль. Американец и блондинка расплатились и вышли, американец бережно нес пластиковый пакет с шампанским и, надо понимать, какими-то деликатесами. Они пошли по подъездной дорожке в глубь огромного «сталинского» двора, я проехал во двор, увидел, что они идут к подъезду слева от расположенных в центре двора клумб и лавочек — почти скверика, по размерам, поэтому повернул налево и остановился в удобном месте неподалеку от главной клумбы. Моя парочка уже входила в какую-то дверь — не в подъезд, а именно в отдельную дверь рядом с жилым подъездом. В свете фонаря возле этой двери тускло отсвечивала вывеска.

Я не спеша подошел, дав им время зайти вовнутрь, и прочел на вывеске: «Туристическое агентство „Левант“. Групповые и индивидуальные туры по самым популярным маршрутам России и мира. Оформление виз и загранпаспортов, продажа авиабилетов на международные рейсы».

Вот, значит, где работала блондинка! Что, сфера её деятельности, вполне объясняла, как и почему она могла познакомиться с американцем.

Над дверью зажглось окно — цокольного этажа, по высоте от земли почти равного второму этажу бетонных «коробок». Я призадумался, что мне делать. Подслушать их разговоры и записать на пленку я мог, но ведь мне надо было ещё и увидеть, и заснять, чтобы полностью удовлетворить нашу клиентку. Допуская такую сомнительную мысль, что увиденная ей запись доставит ей чувство глубокого удовлетворения… Но это уже не мое дело.

Если в самом начале моей карьеры частного детектива я с отвращением относился к подобным поручениям, связанным с разнюхиванием «постельных» тайн и копанием в грязном белье, то теперь острота ощущений притупилась. Хочется этой француженке прижучить своего любовника — пожалуйста, а дальше пусть сами между собой разбираются. А полторы тысячи долларов — по семьсот пятьдесят на брата — в наши дни на дороге не валяются. За такие деньги согласишься и неделю, и больше по ночам вкалывать — не то, что всего одну ночь.

Как следует осмотревшись, я приметил невдалеке пожарную лестницу. Если подняться по ней пролета три, то отлично увидишь все, что происходит в окне. Нижний пролет лестницы был убран, и лестница не доставала до земли метра два — видимо, чтобы мальчишки не баловались, шастая по ней — но это была проблема разрешимая. Я ещё раз огляделся. Двор безлюдный, ни одного человека. Перегнав машину прямо под лестницу, я с крыши машины залез на нее, поднялся на её вторую площадку и устроился поудобней. Только я вскарабкался, во двор ввалилась компания молодежи, тяжело загруженная полуторалитровыми бутылками пива и «Фанты», и направилась к дальнему подъезду. Но меня это уже не волновало. Я слился с тенями и в темноте меня бы вряд ли кто-нибудь разглядел. И со стороны дома меня узреть было нельзя — окон на лестницу не выходило, лишь глухие двери пожарного хода. Так что я мог спокойно сосредоточиться на наблюдении за парочкой и на, так сказать, фиксировании результатов этого наблюдения.

Подслушивающее устройство было включено, антенна наведена, крохотный, незаметный постороннему глазу наушник — у меня в ухе, и я слышал веселый смех, сопровождавший развлечения моих подопечных. Чуть визгливый смех блондинки, хрипловатый — американца. Я прильнул глазом к глазку видеокамеры, покрутил настройки, чтобы предельно приблизить помещение. Сперва я перестарался, и весь кадр заполнили головы: сперва — запрокинутая от хохота голова американца, потом — запрокинутая голова девицы. Она пила шампанское прямо из горлышка — черт подери, эта американская сволочь купила «Дом Периньон», и не одну бутылку! — шампанское пенилось и текло по её губам, размывая помаду, её периодически одолевал смех и она с трудом сдерживалась, чтобы не поперхнуться.

Я взял более общий план и увидел, что блондинка сидит на столе — надо полагать, на том самом столе того самого начальника — а бутылку шампанского поддерживает у её рта американец.

— Это любимая чашка твоего начальника? — спросил он, беря красивую чашку, на которую, похоже, был нанесен логотип фирмы и, пониже, какое-то имя.

— Она… — простонала блондинка. — Она самая!

Американец наполнил чашку шампанским по самые края и предложил своей партнерше. Она выпила эту чашку в несколько глотков, он налил такую же чашку для себя и, выпив, хлопнул пробкой следующей бутылки.

— И что теперь? — весело спросила блондинка.

— А вот что, — американец тонкой струйкой направил шампанское на её плечи, потом в ложбинку между её пышных грудей.

— Ой! Холодно! И щекотно! — взвизгнула блондинка.

— Сейчас будет жарко, — заверил американец.

Наклонившись к ней, он сперва слизал шампанское в ямочке у основания её шеи, потом его язык опустился чуть ниже, к началу ложбинки…

— Жарко! Жарко, но все равно щекотно! — простонала, давясь от смеха, блондинка. Она, вроде бы, сделала руками попытку оттолкнуть голову американца, но при этом пошире раздвинула ноги, чтобы он мог покрепче к ней прильнуть. А он уже расстегивал верхние пуговки на её блузке, его язык блуждал по её груди, охотясь за каждой капелькой шампанского. Блондинка изогнулась вперед, на секунду оторвала руки от стола и свела их у себя за спиной, её расстегнутый лифчик упал ей на колени. Когда блуждающий язык американца коснулся одного из её сосков, она вскрикнула и, опять опершись одной рукой на стол, другой крепко притиснула голову американца к своей груди. По тому, как она тяжело задышала, и по тому, как его голова чуть заходила вперед и назад, я понял, что его язык заработал вовсю, стараясь ублажить сосок так, чтобы довести хозяйку этого соска до экстаза.

— Ооо, Лариса… — прохрипел он. Так я впервые узнал, что блондинку зовут Лариса.

— Не могу… — простонала в ответ Лариса. — Не могу… — её могучие бедра заходили ходуном, она обвила торс американца ногами, прижимаясь промежностью к его животу, стараясь вдавиться в его живот так, чтобы её самое сокровенное место как можно полнее вобрало тепло его тела. — Ооо… Еще… еще…

— Ммм… — мычал американец, стараясь как можно глубже втянуть губами её сосок, дать ощутить этой падкой до наслаждений красной ягоде не только кончик, но и корень своего языка.

Лариса вдруг заорала, ещё крепче прижимая к себе его голову, и по ней будто судорога прошла.

— Ой… — выдохнула она. — Я уже… Что ты сделал?.. А теперь я хочу еще… Еще…

— Уже?.. — американец отнял голову от её груди и потянулся к пластиковому пакету. — За такой успех надо выпить! А потом продолжим… Ведь я-то ещё нет…

Он хлопнул пробкой очередной бутылки шампанского и стал опять наполнять чашку, одновременно расстегивая ремень своих брюк. Увидев это, Лариса быстро стянула трусики.

— За что выпьем? — спросила она.

— За твою ненасытность! — ответил мистер Джонсон. — Я хочу, чтобы ты была ненасытной, потому что сегодня, с тобой, я буду ненасытен как никогда, уж это я тебе обещаю!

И тут… Пока Лариса окончательно избавлялась от блузки и снимала юбку и не глядела, что он делает, он мгновенным и незаметным для неё движением влил в чашку шампанского жидкость из какой-то ампулки!

Я оцепенел. Что происходит? Неужели, начав с невинного задания по отслеживанию неверности, я опять сейчас влечу в какое-нибудь крутое уголовное дело?

Или это всего-навсего какой-то стимулятор сексуального желания, который он хочет тайком ей подсунуть, чтобы она и впрямь сделалась ненасытной? Возможно, он сам такой стимулятор уже принял…

Как хотелось надеяться, что это так, и ничего более страшного не происходит!

Но мои надежды очень быстро развеялись в прах.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Держи! — американец преподнес шампанское своей пассии. — Пей до дна!

Пока она пила, он быстро избавился от ещё не снятой одежды. Она отдала ему пустую чашку, он плеснул в неё шампанского и шутливо прыснул на Ларису, оросив ей бедра, грудь и живот. Она расхохоталась. Для нее-то это было любовной игрой, но я понял: американец на всякий случай ополоснул чашку, чтобы ни капли того препарата, которым он напичкал Ларису, не досталось случайно ему.

Я ждал с тоскливым отчаянием, что будет дальше. Ясно — что-то очень нехорошее. И почему мне так везет? Вот уж влип… Становиться свидетелем очередного преступления мне совсем не хотелось.

Американец торжественно осушил чашку до дна, а потом прямо-таки обрушился на Ларису. Она захрипела, застонала, их обнаженные тела переплелись на столе начальника, ягодицы американца мерно задвигались вверх и вниз: он вошел в свою партнершу.

Лариса, как ни странно, стонала все тише и слабее, и все слабее «подмахивала» американцу, вместо того, чтобы наращивать обороты — что было бы самым естественным ожидать. Через несколько минут её руки, обвивавшие шею американца, разомкнулись и бессильно упали на стол. Американец внимательно поглядел на неё и, деловито высвободив свой член из её влагалища, аккуратно, стараясь лишний раз её не потревожить, с неё слез. Он даже не дал себе труда кончить. И, самое главное, лицо его вдруг изменилось, оно стало хмурым и суровым, спала маска дурашливого сластолюбия, в резко похолодевших глазах засверкал живой и острый ум.

Он с минуту постоял возле Ларисы, потом пощупал её пульс, и, удовлетворенно кивнув самому себе, отошел от стола.

Одеваться он не стал. Как был, нагишом, он сел за компьютер, стоявший на видном месте у стены, и включил этот компьютер. Засветился монитор, американец стал быстро щелкать «мышью»…

Я перевел видео на предельное увеличение, чтобы разглядеть, что же его так интересует в этом компьютере. Но все равно добиться четкости не мог. Мог лишь разглядеть, что американец проглядывает столбцы каких-то данных. И, судя по всему, слева шли имена, а в последующих колонках — цифры и данные.

На всякий случай я на секунду перевел видеокамеру на Ларису. В сильном приближении мне удалось разглядеть, что её грудь слегка вздымается и опускается, губы чуть шевелятся. Американец дал ей не яд, а сильное снотворное. Я перевел дух. Ведь если бы он убил её на моих глазах, мне оставалось бы только одно: звонить Повару. Не Игоря ж тревожить этой проблемой и не местное отделение милиции вызывать, чтобы потом долго с ними объясняться, кто я такой и почему следил за «сладкой парочкой»… Кроме того, от Повара никак нельзя было бы скрывать, что я оказался свидетелем убийства. Словом, каша заварилась бы ещё та… Но теперь я получал паузу на раздумья. Раз Лариса жива — мне нет необходимости совершать резкие действия.

Но что за странная игра здесь ведет? Чего хочет этот американец?

И действительно ли этой француженке надо уличить его в неверности? Может, она преследует совсем другие цели?

А если эта «француженка» — Богомол? — подумал я, цепенея от ужаса. Богатая и очень красивая блондинка, по словам портье, не захотела встречаться с нами лично… У той француженки, которой мы сунули визитную карточку (или, как сейчас порой говорят, бизнес-карточку) в аэропорту, не было никаких причин избегать встречи с нами, на самом-то деле…

Да брось ты, внутренне прикрикнул я на себя, перестань давать волю своему воображению! Пуганая ворона и куста боится — вот и тебе всюду чудится Богомол… Если нас с Игорем наняла Богомол, то, значит, вся эта история как-то связана с убийством Дурманова. Но… но это вряд ли может быть.

Тем временем американец нашел данные, нужные ему, и вглядывался в них.

— Shit! — пробормотал он. — Holy shit! What's that fuckin' son-o'bitch meant?

(«Говно! Святое говно!» — интересно, почему американцы в свои ругательствах так любят называть говно «святым»? — «Что этот гребаный санобич имел в виду?»)

Он пристально вглядывался в экран, будто стараясь точно, до последнего значка, запомнить то, что было сейчас перед его глазами. Потом, пробормотав несколько нечленораздельных ругательств, он опять стал возить «мышью» и щелкать клавиатурой, вытягивая из компьютера какие-то новые сведения.

Доил он компьютер основательно, где-то минут сорок. Меня удивило, что он не хочет вывести так нужные ему данные на бумагу, через принтер. К компьютеру был подключен лазерный принтер последнего поколения, работающий практически бесшумно, и спящую мертвецким сном Ларису он бы точно не разбудил, а уж карманов, куда можно спрятать два или три листочка, в разбросанной вокруг одежде мистера Джонсона было предостаточно. Но, видимо, мистер Николас Джонсон был из тех людей, которые предпочитают не иметь при себе ничего, на чем хотя бы с ничтожной долей вероятности можно быть пойманным за руку.

А еще, похоже, он очень полагался на свою память. Не исключено, она была у него специально тренирована.

Так кто же он такой, черт возьми?

Тем временем мистер Джонсон взялся заметать следы. Он выключил компьютер, наполнил чашку очередной порцией шампанского, порылся в кармане своего брошенного в угол пиджака, извлек оттуда скляночку, из которой капнул в шампанское несколько капель, убрал скляночку назад и подошел к столу, на котором покоилась Лариса. С некоторой озабоченностью он поглядел на свой член, обмякший за время умственных трудов, и улыбнулся, увидев, что тот опять начинает напрягаться, приоткрыл рот Ларисе, влил в неё шампанского, потом улегся на неё и как ни в чем не бывало опять в неё вошел…

Когда Лариса открыла глаза, он уже трудился вовсю…

— О… — слабо простонала она. — Что это было?

— Это… — прохрипел он в изнеможении страсти… — Это было… и есть…

Видно, он вкатил ей какое-то сильнодействующее средство, потому что Лариса быстро полностью очнулась, вошла во вкус и принялась усердно помогать ему. Ее бедра бились под ним, виляли из стороны в сторону, она изгибалась дугой, приподнимая на животе его мощное тело, а он и стонал, и покряхтывал, и тискал её грудь…

Потом они одновременно закричали. Надо полагать, не так сильно, чтобы разбудить кого-то за стенами в доме, но наушник в моем ухе завибрировал.

Они растянулись на столе рядом друг с другом, тяжело дыша.

— Ты знаешь… — несколько растеряно проговорила Лариса. — Мне показалось, что я на какой-то миг потеряла сознание…

— Я, кажется, тоже побывал в отключке… — пробормотал мистер Джонсон. — Это было… Да… — и дальше он произнес фразу, которую я должен воспроизвести в оригинале. — I blacked out for a while, I mean it. You, peppery chicken, you've sucked me dry, really. Me thinking no problems to work you into creamy comes, and you got my balls blue before I got your ashes hauled! — и, рассмеявшись, он ласково потрепал Ларису по щеке.

(«Я полностью вырубился, честное слово. Ах ты, ядреная курочка, ты выжала меня досуха. Я думал, у меня не будет проблем довести тебя до таких оргазмов, чтобы ты сливками изошла, но у меня яйца посинели, прежде чем мне удалось проволочь твой пепел!»)

Лариса, как и я, поняла не все, но достаточно, чтобы польщено рассмеяться.

А я сначала напряг память (достаточно тренированную и прежним моим профессиональным изучением языков и нынешним родом моих занятий), чтобы запомнить все от слова до слова, от звука до звука — но потом сообразил, что ведь все равно эта фраза останется в записи, которую ведет подключенный к подслушивающему устройству магнитофончик.

Одно я понял несомненно: американец сделал мне бесценный подарок. Выражение про «проволакивание» (или «взвеивание против ветра») чьего-то пепла являлось крутым американским жаргоном, «непосредственно относящимся к сексуально-телесному низу», как выражались наши профессора. И, как у всякого образного выражения, у этого должен быть свой особый смысл, мало похожий на буквальный. По всему, получалось, что значение у этого выражения — «крепко оттрахать кого-то», «доставить кому-то крупное удовольствие»…

Но ведь Повар это знал!

Он попросил меня перевести странную фразу, и сказал мне, что я перевел её «нормально». То есть, его устраивало, что я не понимаю её истинного смысла. Во-вторых, он велел мне передать Богомолу эту фразу дословно, и не по-русски, а по-английски! Выходит, за истинным, матерным значением этой фразы скрывался какой-то тайный смысл, который был отлично понятен Повару и Богомолу, и не доступен мне! И Повара очень устраивало, что я в этот истинный смысл не врубаюсь…

Но когда не знаешь истинный смысл послания, которое тебе велено передать, то очень легко влипнуть хуже некуда. Угодить в любую ловушку…

Я уже говорил, по-моему, что боялся Повара до одури, боялся как никого в мире, несмотря на все его ласковое и «отеческое» обращение. Я-то понимал, насколько могуществен этот человек — и насколько он может быть безжалостен.

И сейчас я всей кожей, всеми порами чувствовал, что, благодаря американцу, избежал какой-то очень серьезной опасности. Теперь я знал, что не должен передавать Богомолу это послание, пока сам не разберусь, хотя бы более-менее, что оно может значить. И откуда, следовательно, можно ожидать удара…

— …У нас осталась последняя бутылка шампанского, — сказал американец, нежно поглаживая Ларису по животу. — Давай выпьем её — и продолжим где-нибудь в другом месте, после новой загрузки.

— Можно переместиться ко мне домой, — сказала Лариса. — Я сейчас одна.

— Вот и отлично! — американец потянулся за бутылкой и чашкой, продолжая одной рукой ласкать Ларису. Она застонала, чуть прикусив губу, и, слегка раздвинув ноги, направила его пританцовывавшие пальцы к рыжеватому треугольничку волос…

Собственно, мне больше было делать нечего. Я уже отснял две видеокассеты, меняя их на ходу, и один раз пришлось поменять аудиокассету в магнитофончике. Материала у меня было достаточно — хотя вопрос, что делать с этим материалом и можно ли его отдавать нашей заказчице, становился все насущней.

Дождавшись, когда пройдет через двор и скроется в своем подъезде какая-то поздняя супружеская пара, я спустился вниз, сел в машину и выехал со двора. Выехав на Ленинский, я подал машину задом метров на двадцать назад и, предварительно убедившись, что здесь нет запрета на стоянку, остановился, держа выход со двора в поле зрения. Мистер Джонсон и Лариса никуда от меня не денутся, хотя я сомневался, стоит ли продолжать наблюдение. Все требуемые материалы и улики были мной собраны.

Положив руки на руль, я задумался.

Теперь, когда я знал, что выражение про пепел относится к числу крепких американских матюгов, странная фраза про «Лезущего на стену Богомола» получала у меня два толкования.

Первое. «Лезть на стену» подразумевает «преодолевать трудности». Тогда получалось так: «Богомол преодолевает все трудности, а в итоге её отдерут». То есть проще: «Богомол сама лезет на неприятности».

Второй. Ведь и у нас есть выражение «на стенку лезть», в смысле «беситься от очень сильного желания», «безумно сильно чего-то хотеть». Интересно, американцы употребляют выражение «лезть на стенку» в таком же смысле? Если да, то перевод получается такой: «Богомол буквально на стенку лезет, чтобы испытать оргазм». «Чтобы наверняка достичь желаемого», если переводить в более широком смысле.

Суть перевода в первом значении такова: «Богомол в опасности».

Суть перевода во втором значении такова: «Богомол на правильном пути».

В зависимости от того, какой вариант перевода правилен, мне надо так или иначе строить всю свою дальнейшую линии действий, всю свою игру. Потому что в зависимости от того, какой вариант перевода правилен, меня будут подстерегать удары в спину либо с одной, либо с другой стороны.

Если Повар направляет меня к Богомолу, чтобы я, не ведая того, предупредил её о серьезной опасности, то это одно. Тогда, выходит, Повар не хочет, чтобы Богомол сложила голову, пытаясь убрать Пиньони, и просит её отказаться от этого «заказа», потому что рассчитывает прибрать её к рукам и как-то использовать в дальнейшем.

Если же Повар извещает, что Богомол на правильном пути, и ему это известно, то…

То тут напрашиваются какие угодно догадки, вплоть до того, что и Повару, на самом-то деле, Пиньони не нужен живым, и он извещает Богомола о своей негласной поддержке.

Словом, если я не разберусь, чего хочет Повар, я запросто могу погибнуть. Мне надо понять, чего мне опасаться: противников Повара на моем пути в Италию, которые сделают все, чтобы я не встретился с Богомолом, или самого Повара по возвращении в Москву, ведь он поспешит убрать меня, пока я не догадался, что на самом деле я отвез Богомолу его «добро» на устранение Пиньони.

Да, и ещё один вопрос. Почему Повар велел мне передать послание дословно и на языке оригинала? Ведь как раз английский Богомол знает очень плохо, и раз уж я, сколько-то владеющий этим языком, понял смысл доверенной мне фразы только благодаря случайности, то Богомол в жизни этого смысла не поймет!

Выходит, важен не только общий смысл, но и буквальное значение каждого слова.

А если учесть, что в английском почти каждое слово имеет несколько значений…

Я глухо застонал от отчаяния.

И ещё этот американец, с его странным интересом к компьютеру туристической фирмы «Левант»… Можно было не сомневаться: мистер Джонсон совсем не тот, за кого себя выдает, и весь роман с Ларисой он закрутил только ради того, чтобы проникнуть в базу данных компьютера.

Но тогда очень сомнительно, что слежку за мистером Джонсоном нам заказала его ревнивая любовница. Скорей всего, у этой «набитой баксами красотки-француженки» совсем другое на уме.

И ещё надо решить, можно ли отдавать ей материалы, или ни в коем случае нельзя, чтобы не влипнуть хуже некуда в какую-то совсем крутую криминальную историю международного класса…

Я поглядел на часы. Около двух ночи. Бывает, Игорь в это время ещё не спит. Но, спит он или нет, мне он срочно нужен.

И я набрал номер его мобильного телефона.

— Алло? — сразу отозвался достаточно бодрый голос Игоря, и я понял, что он ещё не спит, а сидит на кухне, работая с какими-то материалами.

— Игорек! — сказал я. — Можно ли быстро проверить, что такое туристическая фирма «Левант» и кто её владелец?

Последовала долгая пауза.

— С чего вдруг всплыла эта фирма? — странно изменившимся голосом осведомился Игорь.

У меня нехорошо похолодело на сердце и мурашки по коже забегали.

— Для порядку, — с трудом проговорил я, решив, что Игорю лучше не выкладывать все сразу. — Некая Лариса, которую сейчас трахает американец, упомянула, что работает в этой фирме… А что?

— Название этой фирмы у меня сейчас перед глазами, — сообщил Игорь. Я попросил ребят скинуть мне все, что можно, по убийству Дурманова, чтобы понять, отчего убийцам может быть интересен наш уважаемый Акличаг и как строить систему его защиты… Кривцов, Александр Геннадьевич, владелец туристической фирмы «Левант», находился в ресторане в момент убийства Дурманова у дверей этого самого ресторана. Находился один, хотя столик занял на двоих — и очень напряженно ждал кого-то, судя по тому, что все время поглядывал на часы. Когда с него снимали свидетельские показания, он стоял на том, что никого, вроде бы, и не ждал, а так, покушать заехал. У ребят, занимавшихся этим делом, сложилось впечатление, что он ждал любовницу, которая либо продинамила его, либо опоздала и поспешила смыться, увидев у дверей ресторана лужу крови, труповозку и милицию, но, поскольку этот Кривцов — человек женатый, он в жизни не расколется, из страха, что до его благоверной дойдет. Далее. Кривцов имел ряд общих дел с Дурмановым. В частности, авиабилеты в Англию и Акличагу, и Черемшину оформлялись через его фирму. И вообще, через него шли почти все авиабилеты людей, которые получали гранты при посредничестве фонда «Культура без границ». Как объяснил Кривцов, они познакомились с Дурмановым, часто ужиная в одном и том же ресторане — сначала легкий кивок при виде знакомого лица, потом обмен фразами типа «здрасьте» — «как поживаете», а потом и разговорились и Дурманов стал сбрасывать ему все заказы на авиабилеты. Просто из приятельского, так сказать, отношения. Фирма крупная, несколько отделений по Москве. Главное отделение на Ленинском, а ещё есть в Свиблово, на Павелецкой и где-то еще. Так что для Дурманова имелся прямой смысл передоверить ей все организационные хлопоты. Насчет убийства Дурманова Кривцов ничего толкового сказать не смог. Он сидел. Ужинал. Вдруг услышал женские вопли. Даже не сразу кинулся поглядеть, в чем дело. А потом всем велели оставаться на местах до прибытия милиции. Кто и почему мог убить Дурманова — понятия не имеет, если, конечно, не брать в расчет газетные публикации последнего времени о давних связях Дурманова и Пиньони. Он не настолько был близок с Дурмановым, чтобы тот посвящал его в какие-то дела.

— Понял, — сказал я. — Да, странное совпадение.

— Еще бы не странное! — откликнулся Игорь. — Но в нашем деле каких совпадений не бывает! Ты как спросил про «Левант», меня чуть инфарктий не хватил. Ну, думаю, все… Только сейчас немного полегчало.

Знал бы ты всю правду, подумал я.

— Ладно, — сказал я. — В общем, ещё немного понаблюдаю за их любовным гнездышком — и на покой. Материала достаточно, так что заказчица будет довольна. Не вижу смысла торчать здесь до утра.

— Верно, смысла нет, — согласился Игорь. — Так что отчаливай и постарайся хоть сколько-то отоспаться перед завтрашним днем. А то ведь суматошный день намечается…

— Так и сделаю, — ответил я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Когда я отключился от связи, голова у меня пылала так, будто я подхватил грипп и температура резко лезет под тридцать девять.

Вот тебе на!

Теперь я понимал, что искал американец в компьютере фирмы «Левант»: данные о всех людях, для которых билеты приобретались по заказу фонда «Культура без границ» или какого-то другого из фондов Дурманова. Почему-то эта информация была для мистера Николаса Джонсона так важна, что ради неё он пустился во все тяжкие.

Знать бы точнее, какие люди его интересовали, и какие маршруты… Если его интересовали поездки в Лондон за последнее время, то, значит, в поле его зрения попал и Акличаг, у которого мистер Джонсон обязательно, в таком случае, возникнет. И тогда, получится, эта информация как-то связана с охотой, развернувшейся за Акличагом.

Чем же Акличаг оказался так неудобен и опасен для кого-то?

Сам Акличаг сказал, что у него есть только одна логичная версия — но настолько невероятная, что он пока не станет ей делиться, чтобы мы не приняли его за сумасшедшего.

Что он имел в виду?

Но главное даже не в этом. Одно слово все ярче разгоралось передо мной — будто пропечатанное пылающими буквами у меня в мозгу.

БОГОМОЛ!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Любовница, которую так и не дождался этот Кривцов… Очень похоже на почерк Богомола. Допустим, у неё происходит какая-то накладка, и она не успевает убраться подальше от места убийства до появления милиции. Да просто какой-то патруль, услышавший по рации об убийстве и спешащий на подмогу через несколько кварталов, для порядка решает проверить документы у красивой молодой женщины, торопливо идущей по пустынному переулку. Конечно, у неё паспорт не на имя Ордынской Людмилы Семеновны, и даже, надо полагать, вообще не российский. Паспорт иностранной гражданки, канадки, итальянки или кого там… француженки! И паспорт абсолютно чистый и настоящий, не придерешься. Тысяча против одного, что её сразу отпустят, с извинениями и с напутствием быть поосторожней в Москве. Но есть шанс, что кто-то очень бдительный решает выяснить, что она делала рядом с местом убийства особенно если её тормознут в непосредственной близости от ресторана. Она объясняет, задыхаясь от волнения, что шла в ресторан на свидание, увидела труп и кровь, испугалась и кинулась бежать. И, поскольку её любовник женатый человек, она просит их не выдавать… Ей устраивают очную ставку с Кривцовым, Кривцов все подтверждает. Да, они познакомились у него в офисе, когда она зашла… Для чего она могла зайти? Ну, хотя бы купить тур по Золотому Кольцу, ведь «Левант» торгует и турпоездками международного класса по самой России. Неважно. Главное, они подпали под обаяние чар друг друга и договорились о свидании. Кривцов тоже умоляет следователей молчать и вообще не фиксировать эту француженку в своих протоколах. Следователи — мужики понимающие. Посмеявшись над незадачей «женатика», решившего сходить на сторону, они отпускают Богомола подобру-поздорову, не фиксируя её данные, как будто её и вовсе не было… И наверх об этой красивой иностранке докладывать не станут.

Да, именно так стала бы действовать Богомол, чтобы подстраховаться со всех сторон.

Но тогда это значит, что Богомол в Москве!

И тогда это значит…

Да, тогда многое встает на свои места.

Богомол застрелила Дурманова.

Богомол ведет охоту за нашим подопечным — Акличагом — потому что Акличаг и Студнев что-то знают. Возможно, она двигалась в Москву через Лондон — и в Лондоне они с ней каким-то образом пересекались.

Что-то знает и Черемшин — поэтому он так напуган.

Мистер Николас Джонсон — скорей всего, сотрудник американских спецслужб, действующих то ли рука об руку с Поваром, то ли нагло шурующих втайне от него на его территории. Он тоже что-то подозревает насчет людей, ездивших в Лондон — и из Лондона — при поддержке фонда Дурманова. И всю игру с Ларисой он затеял для того, чтобы проверить свои подозрения и получить новые данные. И где-то в информации, считанной им с компьютера, фигурирует Богомол — неизвестно, под каким именем и как гражданка какой страны.

Во всяком случае, можно почти со стопроцентной вероятностью утверждать, что слежку за мистером Николасом Джонсоном заказала нам Богомол.

И материалы этой слежки ни в коем случае нельзя ей отдавать. Иначе… иначе я окажусь виновным в гибели сотрудника американских спецслужб.

Делиться всем этим с Игорем мне пока что никак нельзя.

Проще всего было бы обратиться к Повару, чтобы кто-то из его сотрудников — тот же «Лексеич» — подъехал к портье, показал фотографию Богомола и спросил, не эта ли француженка заказывала слежку за своим неверным любовником.

Но и обращаться к Повару я не могу, пока не докопаюсь, чего он на самом деле хочет: чтобы Богомол продолжала убивать или чтобы она прекратила исполнять заказы по делу Пиньони. Только зная цели и тайные замыслы Повара наверняка, я сумею выбраться живым из этой кошмарной ситуации. Один шаг не в том направлении, одно неосторожное слово, по которому Повар поймет, что я догадался о большем, чем мне положено — и он прихлопнет меня как муху.

Остается одно: лично встретиться с Богомолом и переговорить с ней. А до этого очень не мешает как следует потолковать с профессором Черемшиным. Выяснить, чего он так боится, что за история произошла с ним в Лондоне. Возможно, я получу такие ответы, которые окончательно расставят все по местам.

И задать один вопрос Акличагу. Имел ли он в виду, говоря о невероятном, что к этой истории причастна женщина ослепительной красоты? И, если он ответит «да»…

Кажется, я задремал. Или слишком глубоко задумался, не знаю. Во всяком случае, я не заметил, как мистер Николас Джонсон и Лариса вышли на Ленинский. Очнулся, вздрогнув, я только тогда, когда Лариса забарабанила пальцами в боковое стекло моего «жигуленка».

— Эй, приятель! Ты ждешь кого-то?

Я открыл дверцу. Она стояла передо мной, раскрасневшаяся, чуть пьяная от шампанского и любовных развлечений, в расстегнутой шубке, сытая любовью ровно настолько, чтобы остаток ночи не обжираться ей, а смаковать каждый момент экстаза. Что до мистера Николаса Джонсона, то сейчас, когда Лариса его не видела, на его лице блуждало странно задумчивое выражение. Впрочем, он тут же изобразил улыбку до ушей и наглость в глазах, едва перехватил мой взгляд — возможно, излишне внимательный.

— Так, задремал, — ответил я. — А вы что хотите? Домой добраться?

— Вот именно! — сказала Лариса. — Будь добр, свези в Отрадное.

— В Отрадное? — поразился я. — Нашли ближний свет! Я… если хотите знать, я потому и взял паузу, что катаюсь с самого утра. Думал, вздремну немного, чтобы освежиться, на ближайшем крупном перекрестке возьму последнего ездока, которому ехать недалеко — и домой! Так что в Отрадное ехать — другого ищите!

— А чего ты так вкалываешь? — осведомилась Лариса. — Деньги нужны позарез?

— Позарез, — кивнул я.

— Так вот тебе и случай подзаработать! Этот… — она кивнула на мистера Джонсона, — он американец. По русски ни бум-бум, а денег куры не клюют, платит не скупясь. Так что тебе одна эта поездка выйдет как пять других. И вообще, не жлобись, не позорь перед иностранным гостем нашу столицу!

Я опять поглядел на мистера Джонсона. Тот глуповато ухмыльнулся и пощелкал пальцами, как бы давая мне понять, что пусть я только цену назову.

— Небось, зелененькими платит? — недоверчиво спросил я.

— Ими самыми, — подтвердила Лариса.

Я подумал ещё секунду — и согласился.

— Садитесь, поехали.

Они забрались на заднее сидение.

— И ещё просьба, — сказала Лариса, — тормознуть где-нибудь по пути у круглосуточного супермаркета.

— Сделаем, — кивнул я. — Этих супермаркетов нынче как собак нерезаных.

— А ты, сам-то, знаешь английский? — спросила Лариса.

— Так… — я пожал плечами. — В пределах школьной программы.

— То есть, никак?

— Ну, кое-что осталось, — я притормозил у светофора. — Например, уэлкам ту Москоу, — я сознательно утрировал акцент. Американец рассмеялся.

— Скажи ему, — обратился он к Ларисе, — что «добро пожаловать в Москву» несколько запоздало. Я здесь уже несколько дней.

Лариса перевела.

— Ну, тогда «гуд тайм ин Москоу», — откликнулся я.

— Что ж, — американец потрепал Ларису по колену, — благодаря тебе, у меня действительно в Москве «хорошее время». Но этого мы не будем ему переводить.

Скоро я остановился у попавшегося по пути фирменного круглосуточного супермаркета, и американец с Ларисой отправились загружаться. Отсутствовали они минут двадцать и вернулись с тремя большими пластиковыми пакетами, украшенными логотипом и рекламой супермаркета. Все три пакета были набиты под завязку. Насколько я понял, американец приустал от шампанского — из одного пакета торчало горлышко бутылки дорогого виски.

Они сложили пакеты в багажник, и мы поехали дальше.

— Когда ты улетаешь? — спросила Лариса.

— Через два дня, — ответил мистер Джонсон.

— И куда? Назад в Америку?

— Нет, — ответил он. — В Италию. И вообще, я прилетел сюда не из Штатов, а из Лондона.

Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы сдержать мгновенную дрожь в руках — иначе руль вильнул бы так, что машину занесло.

Мистер Джонсон в точности повторял маршрут Акличага и Черемшина!

А если к тому же он следует в Верону…

— «Итэли» — это Италия? — осведомился я, как будто только одно это слово и уловив из всего их разговора.

— Италия, — подтвердила Лариса.

— Чудесная страна! — вздохнул я. — С детства мечтаю там побывать! Для меня сами названия городов звучат музыкой — Рим, Венеция, Неаполь, Верона, Флоренция… Песня!

В зеркальце заднего вида я заметил, что при слове «Верона» мистер Джонсон чуть заметно вздрогнул и прищурил глаза.

Теперь я был уверен.

Лариса перевела американцу мои слова, и он рассмеялся.

— Скажи ему, что я еду как раз в один из городов его мечты.

Лариса передала мне это.

— Переведи ему, что я ему жутко завидую! — сказал я.

Лариса и это перевела. Надо сказать, по-английски она чесала неплохо.

Мистер Николас Джонсон опять рассмеялся — и, похоже, совсем успокоился, решив, что мое упоминание про Верону было чистой случайностью. И в самом деле, кто же не упомянет такой знаменитый город?

— Я бы тоже хотела оказаться с тобой в Италии, — сказала Лариса, прижимаясь к нему.

— Может быть, когда-нибудь… — добродушно ответил мистер Джонсон. Главное, что сейчас мы вместе, да?

— И сколько ещё мы будем вместе? — задалась вопросом Лариса.

— По меньшей мере, два дня, — пророкотал мистер Джонсон. — Если позволишь, я останусь у тебя до самого отъезда. И ночевать буду у тебя, а не в гостинице. Мы ведь очень славно проведем время, да?

— Это замечательно! — Лариса была в восторге. — Но ведь мне надо и на работу ходить…

— У меня тоже есть дела, — сказал американец. — Так что днем мы будем разбегаться, а потом… потом мы будем жить полной жизнью, так?

— Такой полной, что тебе улетать не захочется! — заверила Лариса, сияя от счастья.

— Мне уже не хочется! — отозвался американец, обнимая её за плечи своей лапищей.

Чего не хочется американцу, подумал я, так это возвращаться в гостиницу. Он явно чувствует какую-то опасность, какой-то подвох… И то, что он узнал, сунувшись в компьютер, укрепило его в мысли: его могут попытаться убрать… Но что ж такое он мог углядеть среди данных о людях, которые в последнее время ездили за рубеж от фонда Дурманова?

Американец — из охотников, но затравленный зверь, бывает, пускается по следу охотника: видя свое единственное спасение в том, чтобы этого охотника разорвать. А узнать, в каком номере остановился американец, и подстеречь его — вполне выполнимая задача, как бы бдителен ни был мистер Джонсон. Остается одно: не появляться в гостинице до самого отъезда из Москвы. И тут он опять использует Ларису…

Но, тогда, получается, зверь, за которым охотится американец — зверь очень хищный и опасный…

За кем же идет его охота?

За Богомолом?

Других вариантов я не видел.

А если мои догадки правильные — то Богомол, действуя в своем стиле, сама постарается нанести первый удар. Сегодня?.. Пожалуй, нет. Ей надо подсобрать побольше информации об американце, чтобы основательно разработать план действий. Скорей всего, она рискнет «накрыть» его в гостинице завтра в ночь…

Стоит ли мне пытаться её перехватить? Пожалуй, нет. Я слишком плохо представляю, что за игру ведет Богомол, кто её заказчики, кого представляет этот мистер Николас Джонсон. Тем более, он в полной безопасности. У этой Ларисы Богомол её не найдет. Если только сам мистер Джонсон не решит ещё раз усыпить Ларису и на часок прогуляться среди ночи в гостиницу — чтобы самому подстеречь своего убийцу. Но в такие игры мне тем более соваться нельзя.

Как говорится, не зная броду, не суйся в воду.

Ясно одно: отснятые и записанные материалы мне ни в коем случае нельзя отдавать Богомолу. В полном виде, во всяком случае. Сцена с усыплением Ларисы и с проникновением в компьютер должна отсутствовать.

Я так погрузился во все эти размышления, что перестал обращать внимание на моих пассажиров и даже не заметил, как мы доехали. Очнулся я только тогда, когда Лариса сказала:

— Заверни вон к тому дому, вон к тому подъезду.

Я лихо подрулил к самому подъезду, помог им извлечь пакеты из багажника, американец очень щедро рассчитался со мной, и я, с благодарностью приняв деньги и позволив себе подмигнуть Ларисе: мол, желаю хорошо поразвлечься, поехал домой.

Мои уже спали. Я устроился на кухне и принялся «подвергать цензуре» все пленки. Во-первых, я поставил аудиопленку в двухкассетник и на чистую кассету переписал лишь отдельные куски: любовные разговоры, а потом все стоны и крики страсти. Те полчаса, что американец возился с компьютером, я купировал. Убрал я и все упоминания о районах Москвы и конкретных адресах чтобы нельзя было вычислить, в какой фирме работает эта Лариса или где она приблизительно живет. Потом я вставил в видеокамеру чистую видеокассету и включил запись, не сняв крышечку с объектива. Ну, забыл человек, в волнении, открыть объектив, что тут поделаешь? Благополучно изготовив испорченную пленку, я убрал её и «отредактированную» аудиокассету в отдельную коробку, которую как следует запечатал «скотчем». Подлинные видео и аудиоматериалы я спрятал в свой личный ящик секретера в гостиной. Завтра или послезавтра я найду для них более подходящее место, а пока ничего с ними не будет.

Доказательств любовной связи Ларисы и мистера Джонсона Богомол — если это она — получит в избытке. А больше — ничего! Мы честно преподнесем ей улики в пределах поставленной нам задачи, с иронической ухмылкой подумал я.

На том я, вполне довольный собой, отправился спать, предварительно поставив будильник на семь утра. Дел завтра предстояло немало!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Она не стала возвращаться домой. Заехав в ночной клуб, ресторан которого работал до четырех утра, она заказала легкий ужин: зеленый салат и запеченное филе форели, взяла к этому бутылку легкого итальянского вина… А потом, поколебавшись немного, все-таки не выдержала и заказала два куска шоколадно-фруктового торта. Как всегда в напряженные моменты, её очень тянуло на сладкое — сладкое и успокаивает, и после него легче думается — а её фигуре ничто не грозит. В этом плане, её организм устроен замечательно. Она вспомнила, с легкой улыбкой, как, совсем ещё девочкой, она на первый гонорар купила себе несколько упаковок пирожных — «эклеры», «наполеоны», «трубочки», все, что в магазине нашлось — и сожрала в один присест, отыгрываясь за все детские годы, когда вдоволь поесть сладкого было её недоступной мечтой, несмотря на то, что росла она не в бедности, и её мать делала все, чтобы девочке никогда не доводилось задумываться, как горько быть «безотцовщиной».

Ей и в голову не приходило, что от такого излишества ей может стать дурно. И, видимо, природа задумала её на удивление крепкой, если после восемнадцати (!) пирожных у неё даже слабой дурноты не возникло. Правда, в какой-то момент она заволновалась, не отзовется ли это пиршество лишним весом в теле, и не начнет ли её фигура расползаться так, что потом и месяцем усердных тренировок её не выправишь… На следующее утро она стояла, раздевшись донага, перед большим зеркалом, и тщательно вглядывалась. Ей вообще нравилось рассматривать себя: она знала, что она красива, очень красива, и её радовало, что её тело является таким совершенным инструментом. Да, таким совершенным, что перестаешь воспринимать его как кусок уязвимой плоти, видишь в нем идеальное орудие убийства, и наслаждаешься этим. А в тот раз она наслаждалась особенно потому что нигде, ни на животе, ни на бедрах, ни на плечах, ни на груди нельзя было разглядеть хоть самую малюсенькую новую складочку, хоть самый слабый намек на лишнюю капельку жира. Все пирожные превратились в чистую энергию, стали для неё тем ракетным топливом, на котором она могла с новыми силами нестись к цели.

Да, природа и в этом плане сработала безукоризненно, выпуская её в мир. Если она и изменилась с тех пор, то совсем немного: девичья хрупкость уступила место округлым формам, присущим достигшей своего расцвета женственности. Полнее стали плечи и грудь, бедра и лодыжки — крепче, но от этого вовсе не появлялось ощущения, будто её фигура потяжелела: она оставалась такой же легкой, ладной и точеной, и наработанная ей сила не тянула её к земле, будто борца-тяжеловеса, а, наоборот, будто помогала преодолевать силу земного притяжения. Когда она шла своей упругой — и, порой, чуть стремительной для женщины — походкой, то, казалось, она вот-вот вспорхнет.

Она заметила, что официант, несмотря на всю свою вышколенность, метнул на неё заинтересованный взгляд: ну и красотка, которая не боится перебирать сладкого… И мысленно отругала себя за свою слабость. Нет, на удивление официанта ей было наплевать. Но о её пристрастии к сладкому знали слишком многие. Достаточно официанту обмолвиться про странную блондинку-сластену, которую он вчера обслуживал — и мало ли куда дойдет слух. Шанс, конечно, минимальный — но настолько сейчас все было напряжено, и настолько все висело на волоске, что любая мелочь могла сыграть свою роль. Так что не стоило бы привлекать к себе лишнее внимание, даже в этом. Правда, в Москве ей оставалось находиться меньше суток — если все сложится нормально — но в таких делах и сутки бывают слишком большим сроком…

Ладно, подумала она, в конце концов, она выбрала ресторан, в котором никогда прежде не бывало, и где никому не придет в голову её искать — даже если известно, что она в Москве. Сейчас её больше занимало другое.

Американец подцепил блондинку, чтобы остаться с ней на всю ночь. И не в своем номере, а на её квартире. Случайность это или нет? Можно ли допустить, что американец не хочет оставаться на ночь в своем номере — даже не один? Да, это не только можно, но и нужно допустить, потому что маршрут американца — Нью-Йорк-Богота-Лондон-Москва-далее Милан — вполне определенно доказывал: он в игре! Из Нью-Йорка началось движение её противника. В Боготе её противник оставил первый труп. Лондон был для него самым удобным местом для броска в Россию. Но почему он не переделался в русского, которому итальянцы отказали в визе? Или решил, что ему лучше оставаться американцем — и скрывать свое знание русского языка, потому что и она, и другие заинтересованные лица будут искать своего врага среди тех прибывших из Лондона, кто отлично говорит по-русски? Что ж, в таком случае, это и впрямь неожиданный ход! Чем активней он тычет всем в глаза, разудалым своим поведением, что по русски он ни бум-бум (ну, может, знает «матриошка» и «на здоровье»), тем меньше его принимают в расчет.

Есть и другой вариант: мистер Николас Джонсон гонится за тем же врагом, что и она. И, возможно, он и есть тот самый связной из Нью-Йорка, которого она безуспешно дожидалась…

Но тогда почему он не вышел на связь? Боится чего-то? Боится её засветить, зная, что за ним следят?

При обоих вариантах, он просто должен сегодня ненадолго вернуться в свой номер, выключив для этого свою пассию — спиртным или снотворным, не имеет значения. Он — из тех, кто предпочитает идти навстречу опасности. Если он ожидает, что ночью его могут попытаться убить — он поставит засаду убийце.

Кого он будет ждать? Богомола? Или их общего с Богомолом противника?

Очень скоро она все узнает. Потому что сегодня ночью она обязательно вернется в гостиницу и возьмет под наблюдение номер американца. Она тоже из тех, кто принимает вызов!

Тем более, что, если американец — её союзник, вольный или невольный, то он недооценивает их общего врага. Тот будет готов к ловушке — и нанесет удар там и тогда, когда мистер Джонсон будет меньше всего этого ждать.

В общем, сегодня одним покойником станет больше — а будет это мистер Джонсон или какой-то другой человек, выяснится в считанные часы.

Она не спеша доужинала, доела торт, допила вино и покинула ресторан.

Три часа ночи. Самое время браться за дело.

В полчетвертого она была возле гостиницы. Дождалась группки туристов, которая, смертельно усталая, возвращалась с Красной площади (среди туристов обязательно найдутся такие, которые хотят увидеть Красную площадь в ночном безмолвии и в сиянии рубиновых звезд, чтобы потом посидеть полчасика-часик в дорогом круглосуточном баре — туристы этой породы и Статую Свободы осматривают ночью, заземляясь потом в каком-нибудь «Манхеттен Экспресс Бар», и Нотр-Дам, и площадь Этуаль, делая затем выдох в одном из бистро с красивой и богатой истории — представители этой породы всегда подвернутся в любой из мировых столиц, надо только немножко подождать у отеля), и, затесавшись в компанию этих туристов, прошла в холл, села вместе с ними в лифт, вышла на нужном этаже. Она так вклинилась в самую их гущу и так была ими прикрыта (ей ещё повезло, что данные любители ночных обзоров были не маленькими японцами, а рослыми скандинавами, и все их дамы были такими же блондинками, как и она сама), что ни портье, ни охрана её не заметили. Номер американца был ей известен. Оставалось решить, пытаться ли ей проникнуть в номер или затаиться неподалеку и наблюдать за дверью.

Она огляделась. В коридоре никого не было. Она неслышно прокралась к двери номера и прислушалась. Конечно, настоящий профессионал ни единым звуком себя не выдаст, но всегда можно уловить… даже не дуновение, а некое безмолвное напряжение, исходящее из точки, где кто-то ждет в засаде. Вполне возможно, конечно, что эта её вера, будто она способна превратиться в чуткую антенну и уловить любой сигнал чьего-то нежелательного присутствия, была её фантазией, красивым самовнушением и самообманом, но, надо признать, это шестое чувство никогда её не подводило.

Если подумать, то не подвело даже тогда, полгода назад, во время первой встречи с Андреем Хованцевым. Да, тогда он её перехитрил. Здорово затуманил ей мозги. И все равно она уловила что-то не то… И осталась спокойной, не попыталась с ним покончить, потому что её шестое чувство просигналило ей: от этого человека придет не опасность, а спасение.

И она не ошиблась.

А может, она узнала…

Впрочем, все это сейчас неважно. Важно другое: появится ли кто-нибудь в номере американца? И если появится, то кто?

И тут она уловила что-то новое.

Да, ошибки быть не могло: из-под двери вдруг потянуло легким сквозняком.

Выходит, открылось окно номера.

Но она не слышала, чтобы кто-то расхаживал, открывал окно, чтобы скрипела рама. Окно открыли с внешней стороны — и совершенно бесшумно.

Американец опасался не зря. И вовсе не её. Он знал, что ему придется столкнуться с каким-то совсем другим врагом.

Но разве он сам не жаждал схватки с этим неведомым противником? Почему же он решил устраниться? Что-то тут не сходилось.

Как бы то ни было, она должна знать.

Сквозняком тянуть перестало. Выходит, проникший в номер закрыл окно.

Убедился, что в номере никого нет, и решил, что спокойно уйдет через дверь?

Вполне естественное решение. И ей оно только на руку.

Она напряженно ждала, не забывая следить за коридором. В коридоре никто не появлялся.

Проникший в номер медлил. Чего он ждет?

И тут ей пришло в голову: мистер Джонсон вовсе не боялся схватки с неведомым противником. Он предполагал, что к нему может состояться непрошеный ночной визит — и хотел, чтобы незваный гость, не застав хозяина (или предварительно убедившись, что хозяин загулял на всю ночь, что больше похоже на правду), не преминул осмотреть номер, и ничего не нашел… Или, наоборот, что-то нашел?

В общем, чтобы в результате тщательного обыска (для которого мистер Джонсон создал ему все возможности), он убедился в безвредности мистера Джонсона — и сбросил его со счетов.

А уж тогда, надо полагать, мистер Джонсон нанесет свой удар.

В номере что-то звякнуло. Очень похоже на замки чемодана.

Да, незваный гость проводит тщательный досмотр всего имущества мистера Джонсона.

Интересно, сколько времени он ещё провозится? Ждать долго у двери опасно. В таких крупных гостиницах жизнь кипит круглыми сутками. В любой момент может появиться горничная, коридорная, компания запоздалых гуляк, очередная группа «ночных обзорщиков» и мало ли ещё кто. Спрятаться она успеет, и объяснить свое присутствие на этаже тоже, если её заметят, но, если «сыскарь» выйдет из номера мистера Джонсона, когда в коридоре будут люди, то она не сможет взять этого типа в оборот.

И тут простая мысль пришла ей в голову. Расстояния между окнами номеров довольно большие, перебираться от одного окна к другому окну того же самого этажа опасно для жизни. Намного проще спуститься на веревке (или веревочной лестнице) сверху, из окна номера этажом выше. Если незваный гость давно следит за мистером Джонсоном (а он должен следить давно и пристально, если так неспешно производит свой досмотр, отлично зная, что мистер Джонсон появится не скоро), то вполне естественно и логично для него было бы занять номер как раз над номером мистера Джонсона, под любым предлогом. Значит, если она поднимется в такой же номер на следующем этаже, то, скорей всего, попадет прямо в логово незваного гостя.

Да, вполне логично… И, кроме того, он ведь не может оставить свою веревку болтаться до утра. Если её заметят, то начнется разбирательство, откуда, как и почему. Ему надо втянуть её обратно до первого света. И сделать это он может только из номера, находящегося на следующем этаже.

Сделав эти выводы, Богомол решительно направилась на следующий этаж. Конечно, она рисковала тем, что может упустить визитера. Но шансов, что, напротив, она возьмет его «тепленьким» по возвращении в собственный номер, было намного больше.

Отыскав номер, находящийся прямо над номером мистера Джонсона, она осмотрела замочную скважину. В скважине торчал ключ: дверь была заперта изнутри. Значит, либо незваный гость планирует возвращаться тем же путем, которым попал в номер американца, через окно и по веревке, либо в номере есть кто-то еще.

На всякий случай она постучала.

— Хорхе, ты? — осведомился по-испански низкий мужской голос.

— Простите, это ваша соседка, — по-французски ответила она. — Можно к вам обратиться?

Она услышала, как кто-то выругался — опять же, по-испански — но дверь открывать пошел.

— Что такое? — не очень дружелюбно осведомился по-французски, с резким акцентом, но слова подбирая достаточно свободно, открывший дверь невысокий коренастый мужчина, с черными как смоль волосами. — Вы понимаете, который сейчас час? Как можно тревожить…

«Соседей» он не договорил — у него отвисла челюсть, когда он увидел, какая красотка стоит у него на пороге.

Был он более смугл, чем полагается испанцу, и индейские крови в нем угадывались, в широких скулах, в разрезе глаз, древние крови ацтеков или майя. Сразу было понятно, что он из Латинской Америки.

И так же сразу Богомол припомнила, что прихотливый путь мистера Джонсона пролегал через Боготу, и сообразила: эти преследователи аж оттуда следуют «на хвосте» у американца! Если американец и впрямь опытный профессионал, то неудивительно, если он их в конце концов засек и предпочитает водить их за нос.

— О, простите!.. — быстро затараторила она, делая шаг навстречу открывшему дверь и оказываясь вплотную к нему. — У меня что-то с замком… Я гуляла по Москве, а когда вернулась, ключ заело. Я не могла найти коридорную, да и по-русски я не говорю. Мне показалось, что в вашем номере ещё не спят, и я рискнула… Может, вы сумеете меня выручить?

— Да помоги ей, Мигель, — прозвучал тот же низкий мужской голос, что ответил ей сначала — прозвучал из глубины номера, и, кажется, от самого окна. — Спровадь её в её номер.

Мигель на какое-то мгновение заколебался, и этого мгновения хватило на то, чтобы Богомол нанесла один из своих ударов, точных и беспощадных, и Мигель, не издав ни звука, сполз по стенке прихожей к её ногам. После этого она нарочито громко хлопнула дверью — будто Мигель вышел вместе с ней, выручать её.

— Порядок, Хорхе, — услышала она низкий голос. — Поднимайся.

Момент был самый благоприятный: в следующую минуту-две обладатель низкого голоса будет целиком сосредоточен на том, чтобы подстраховывать этого Хорхе. Богомол на цыпочках прошла в первую комнату — номер был двухкомнатным, как и у американца, надо полагать — и, увидев склоненную над подоконником грузную фигуру, без дальних раздумий стремительно преодолела расстояние в несколько метров…

Обладатель низкого голоса рухнул на пол в тот момент, когда в подоконник вцепились пальцы Хорхе и начала появляться его голова.

— Поднимайся, — по-испански сказала ему Богомол, когда Хорхе, поднявшись по грудь, увидел, что делается в комнате, и в его глазах отразились ужас и изумление. — Ведь ты не собираешься висеть там всю ночь? А заорешь — тебе же хуже будет.

Хорхе медленно, «на автомате», стал подниматься. Богомол созерцала его движения, положив руки в карманы своей роскошной шубы и, вроде бы, не собираясь ничего предпринимать. Но когда Хорхе поднялся по пояс, она «отключила» его молниеносным ударом, втащила в комнату перевалившееся через подоконник тело, втащила веревочную лестницу — да, в итоге это оказалась веревочная лестница, а не просто веревка — и закрыла окно. Веревочной лестницей она крепко привязала Хорхе к стулу, скрутив его по рукам и ногам. Потом она взяла паузу в минуту-другую, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Конечно, эти парни были профессионалами. Подозревай они хоть на йоту, чего от неё ждать, и ей бы, возможно, не удалось с ними справиться. Ее выручила неожиданность — и то, что она женщина, красивая женщина. Если бы на пороге возник мужик, Мигель бы не расслабился и не дал застать себя врасплох…

Она прошла в ванную, принесла оттуда полстакана холодной воды и плеснула в лицо Хорхе. Тот вздрогнул и открыл глаза.

— Давай поговорим, — сказала она. — Кто этот американец?

Хорхе молчал. Он поджал губы, и черты его лица стали совсем жесткими. Всем своим видом он выражал презрение к женщине, которая сумела одолеть его и его товарищей — презрение и готовность вынести любые пытки, любые мучения. Ведь, кроме всего прочего, в нем текла кровь тех индейцев, которые смеялись в лицо врагам и не издавали ни звука, когда испанские завоеватели-конквистадоры сжигали их на кострах. Эта генетическая память о том, как можно устоять под любыми пытками, была в нем сильна. И он не сомневался, что выдержит любой допрос.

— Ты дурак, — сказала Богомол. — Неужели ты не понимаешь, что мне наплевать и на тебя, и на американца? Меня интересует другой человек… тот, за которым, по всей видимости, охотитесь и вы, и он — и пытаетесь воровать друг у друга информацию, чтобы напасть на его след. Если, конечно, американец — не он, не эта опасная дичь, которую всем нам нужно затравить. Так чем американец так насолил вам в Боготе? Почему вы преследуете его и в Москве?

Хорхе, после недолгой паузы, решил, что кое-что этой женщине можно приоткрыть.

— Не Богота, — проговорил он. — Сан-Кристобаль.

— Сан-Кристобаль? — Богомол нахмурилась. — Но ведь это… — бойня в Сан-Кристобале была одним из самых знаменитых эпизодов войны международных мафий. Киллер проник в имение человека, курировавшего самую крупную с Латинской Америке сеть публичных домов, и убил его, по пути разделавшись со всей его охраной, которую составляли ещё те «гориллы». — Ведь это было четыре года назад!.. Так американец — это Удав?

Бойня в Сан-Кристобале была делом рук Удава, известного под ещё несколькими кличками. Так она впервые узнала — наконец-то узнала! — кто ей противостоит. И поняла, почему ей не могли сбросить никаких сведений: Удав умел уходить, не оставляя ни единого следа, ни единой зацепки.

— Нет, — сказал Хорхе. — Там погиб брат-близнец американца.

— Его брат был одним из охранников?

— Нет. Он был сотрудником ЦРУ. Они давно выслеживали Удава, после тех историй в Нью-Йорке и Бостоне. В Сан-Кристобале Удав наследил достаточно, чтобы опытный сотрудник сумел сесть ему на хвост. Но Удав убил своего преследователя — уже за пределами Венесуэлы.

— И американец поклялся отомстить за брата?

— Да.

— И когда он объявился в Боготе, вы его засекли — и поняли, что он взял горячий след Удава? Что Удав где-то рядом?

— Да.

— Ты нашел в номере американца что-нибудь интересное?

— Ничего. Похоже, он подозревал, что его номер будут обыскивать.

— Да, странно было бы, если бы такой опытный человек не проявлял элементарную предусмотрительность. Ни единого намека, под какой личиной Удав находится в Москве?

— Ни единого.

— Надо понимать, Удав попал в Москву через Лондон. В Лондоне вы ни на что не обратили внимание?

— Американец ходил в итальянское посольство.

— Это я и без тебя знаю! Вам удалось выяснить, по какому вопросу он туда обращался?

— Удалось. Он интересовался, не собирается ли какая-нибудь группа русских туристов, совершающая турне по нескольким странам Европы, отправляться в Италию сразу после осмотра английских достопримечательностей. Он объяснил свой интерес тем, что у него есть дела и в Италии, и в России, и он хотел бы совместить приятное с полезным: навестив отделение своей фирмы в Италии, заодно попрактиковаться в русском языке. Ему ответили, что подобных туристских групп сейчас нет. Во всяком случае, в консульство никто не обращался, чтобы подтвердить свои визы. Он поблагодарил и ушел.

— И из этого, естественно, вы сделали вывод, что на данный момент Удав «косит» под русского?

Хорхе пожал плечами — насколько это для него, связанного, было возможно.

— О нем говорят, что он, кажется, и есть русский… По происхождению. Впрочем, о нем много чего говорят. Толком никто ничего не знает, — он внимательно поглядел на Богомола. — А ты-то кто?

— Неважно. Сейчас я задаю вопросы. Вы кто — только разведчики, или ещё и исполнители?

— Разведчики. Бригаду исполнителей мы должны вызвать когда… когда найдем Удава.

— Ты можешь вызвать её прямо сейчас?

— Да, конечно.

Она взяла с журнального столика телефон и поднесла его к стулу, на котором сидел связанный Хорхе, растянув на всю длину провода: штепсель едва не выскочил из розетки.

— Говори номер, — сказала она.

— Один — восемь — три… — начал диктовать Хорхе.

Богомол сразу же сообразила, какой это район Москвы — и насмешливо прищурилась.

— Бригада исполнителей — местная?

В районе АТС, обслуживавшей номера, начинавшиеся с тех цифр, которые продиктовал Хорхе, было две крупных гостиницы — «Колхозная» и «Турист», если их сейчас не переименовали более пышно. Переименования случались каждый день, и за всеми уследить было невозможно. Но, как ни переименовывай, сути дела это не меняло: эти гостиницы считались одними из наименее престижных в Москве, и места в них можно было найти даже тогда, когда в других московских гостиницах — вечно переполненных до отказа — мест не находилось за любые деньги. И «паслись» в этих гостиницах в основном приезжие «второго сорта» — мелкие торговцы на оптовых рынках и прочий подобный люд. То, что бригада разведчиков получила номер в престижнейшей гостинице, а бригада исполнителей была приткнута «абы куда» — во всяком случае, туда, где иностранцам, шелестящим валютой, не предложат поселиться, брезгливо отвернувшись от их подачек — наводило на размышления. Скорей всего, бригада исполнителей «косила» либо под местных, либо под бедных студентов, которым надо где-то приткнуться на время, пока для них не освободиться место в общежитии Лумумбария (так на московском жаргоне называли Университет Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы).

— Они здесь — как студенты на практике, — ответил Хорхе. — Ну, на стажировке, или как это там называется. А двое из них, самые смуглые, вообще изображают азербайджанцев, плохо знающих русский язык, и приехавших в Москву на две недели, чтобы сплавить крупным оптовикам свой груз мандаринов.

— Неплохая конспирация, — кивнула Богомол. — Есть голова на плечах. Ладно, диктуй дальше. Скажешь, пусть выезжают немедленно. Мол, вы засекли Удава, когда он тоже проник в номер американца, и теперь знаете, кто он, и под каким именем прячется. И что нужно взять его, пока он опять не замел следы.

— Ты знаешь, кто Удав? — удивился Хорхе.

— Знаю. И сдам его вам. Мне одной драться с ним не с руки.

Она набрала номер до конца и поднесла трубку к его уху — перехватив при этом язвительную улыбку на его лице: мол, когда приедет бригада исполнителей, с ней поквитаются, и напрасно она думает, будто сможет договориться, смерть двух членов «семьи» ей не простят. Что ж, пусть он пока так считает, усмехнулась она про себя.

Он сказал неведомому собеседнику все, что положено, и она положила трубку.

— Уже выезжают, — сказал Хорхе.

— Очень хорошо, — кивнула она.

И, внутренне собравшись, плывущим ударом — внешне как будто замедленным, но, на самом деле, очень быстрым и резким, «ударом текущей воды» — сломала Хорхе шею.

Теперь, когда приедет бригада исполнителей, она решит, что Удав их опередил. А заодно приберет тела: им совсем не надо будет, чтобы в уголовных сводках всплывали трупы их товарищей. Может, они исполосуют трупы и разложат их так, чтобы выглядело, будто эти трое перерезали друг друга в пьяной драке, может, умудрятся незаметно извлечь трупы из гостиницы, и потом все будут только гадать, куда делись три латиноамериканца… Особой паники не будет, ведь за номер здесь платят вперед, а если иностранцу захотелось срочно вернуться на родину, забыв при этом вернуть ключи — его право. Главное — что ей самой не надо возиться.

Она вышла из номера, аккуратно затворив за собой дверь. Американца который может ещё пригодиться в качестве союзника — она прикрыла, и к тому же знает теперь, кто её враг. А эти трое полезней будут мертвыми, чем живыми.

И гостиницы она выбралась без проблем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

УДАР ОГНЯ И КАМНЕЙ

Смысл этого удара в том, что сразу после парирования длинного меча противника вы наносите ему ответный удар как можно сильнее, не отводя свой меч. Для этого нужно быстро действовать руками, ногами и всем телом. Потренировавшись достаточное время, вы сможете наносить очень сильные удары.

(Миямото Мусаси.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Студнев проснулся рано, около семи утра, но Акличаг уже бодрствовал. Шаман сидел на кухне, не зажигая света и, как сказали бы иные, медитировал. Но сам Акличаг не любил и не признавал таких сложных слов. Он говорил об умывании души — умывании внутреннем, умыванием огнем, водой и другими стихиями, которые должны встретиться в освобожденной от всего душе, чтобы шаман мог выполнить то, о чем его просят люди.

Тихонько, чтобы не потревожить учителя, Студнев зажег горелку под чайником и удалился в комнату, в который раз размышляя над своим отношением к Акличагу.

Все началось с его искреннего увлечения некоторыми разновидностями азиатской музыке — увлечения отчасти самостоятельного, потому что его давно привлекали эти странные, тягучие, порой вибрирующие на одной ноте мелодии, которые так интересно было бы привить на дерево европейской музыкальной традиции, и отчасти это увлечение было данью моде… Возможно, тут на него и БГ подействовал, этот «гуру» российского рока… Во всяком случае, слушая записи мелодий, привезенных с Гималаев, Алтая или Тибета, Студнев все больше проникался убеждением, что они могут стать для него как для музыканта воротами в иной мир.

Он присоединился к одной из экспедиций — и, в итоге, застрял между Алтаем и Тибетом, на одном из тех горных плато, где жизнь кажется чистой-чистой, хотя, конечно, потом за этой чистотой простого существования, за чистотой звенящего горного воздуха и ровной, будто подстриженной, ярко зеленой травы открываешь для себя и тяжкий труд, только-только позволяющий сводить концы с концами, и грязь, и боль, и страдание. Все то, без чего нигде не обходится жизнь.

Экспедиция ехала с определенной целью — заснять на видео «работу» нескольких, самых видных шаманов. Их «перформансы», как полушутя называли это между собой сотрудники экспедиции. Акличага они снимали дважды: когда тот исцелял больного ребенка и когда призывал снег. В тот год большой мороз пришел прежде снега, и люди боялись, что без хорошего снежного покрова земля-кормилица промерзнет так, что на следующий год ничего не принесет, обрекая людей на голод…

В обоих случаях у Акличага все получилось. Конечно, этому можно было найти и естественные объяснения. Пятилетний мальчик страдал тяжелыми эпилептическими припадками. По обрывкам разговоров, Студнев понял, что родители этого мальчика — тяжелые алкоголики. В тех местах, если уж люди запивают, то особенно тяжело и беспросветно — будто какой-то стерженек в них навеки ломается. Вполне возможно, мерный втягивающий ритм, в который Акличаг погружал мальчика, способствовал тому, что мальчик расслаблялся как бы, плыл на успокаивающей волне — и воздействие этого «сеанса психотерапии» было настолько сильным, что можно было гарантировать: несколько недель припадков не будет. Словом, никаких чудес. И со снегом было, возможно, то же самое. Сперва Студнев предположил, что Акличаг, как всякий хороший шаман, умеет подмечать малейшие приметы грядущих перемен погоды — и что он подгадал свое волхование на тот день, когда снег так или иначе должен был пойти… Правда, после дальнейшего общения с Акличагом у него появились сомнения в истинности этого простого и земного объяснения. Порой Студнев начинал верить, что Акличаг и в самом деле вызвал снег, а не дождался его, наподобие того, как Янки при Дворе Короля Артура дождался солнечного затмения, чтобы «заколдовать» солнце.

В любом случае, мелодии и ритмы бубна с бубенчиками, которыми Акличаг сопровождал свои «перформансы», были для Студнева очень притягательны, и, улучив момент, он направился с маленьким магнитофончиком в избу Акличага (Акличаг жил не в юрте, а в настоящей избе, и даже с белеными стенами), чтобы уговорить шамана исполнить несколько ритмических пассажей для записи.

Акличаг сидел в небольшой кухоньке, за столом у окна. Перед ним стояла чашка с травяным чаем, несколько лепешек лежали на тарелке — весь его обед, насколько понял Студнев. Когда Студнев вошел, Акличаг молча указал ему на соседний стул и передвинул тарелку с лепешками так, чтобы, если Студнев захочет, тоже мог немного подкрепиться.

— Я к вам по делу, — проговорил Студнев. — Я изучаю музыку и стараюсь записывать самое интересное, что услышу. Меня очень заинтересовало то, как вы работаете с вашим бубном. Если бы вы могли исполнить для меня…

Акличаг поглядел на молодого человека — не без интереса, как показалось Студневу, хотя лицо шамана оставалось бесстрастным и трудно было понять, о чем он думает. Потом шаман неспешно встал, подошел к шкафчику в углу и вынул оттуда несколько листов бумаги.

— Ты ведь знаешь языки? — спросил он, с особым своим выговором.

— Я… — Студнев был несколько выбит из колеи такой неожиданной сменой темы разговора. — Да, я изучал…

— Хорошо, — Акличаг протянул ему документы, аккуратно собранные в прозрачный пластиковый конверт. — Погляди вот это.

Студнев проглядел. Это было приглашение в Швецию, на нечто вроде практимума по проблемам древних языческих ритуалов.

— Вы поедете? — спросил он.

— Поеду, — ответил Акличаг, с теми бесстрастными своими интонациями и бесстрастным восточным лицом, из-за которых казалось, что он то ли шутит, то ли подначивает. — И ты поедешь со мной.

Студнев так растерялся, что мог только пробормотать:

— Почему я?..

— Потому что только так ты поймешь музыку, — ответил Акличаг, не глядя на него.

Ничего другого Акличаг объяснять не стал, хотя позднее Студневу стало понятно, что в тот момент Акличагу была известна почти вся его жизнь. Например, Акличаг знал, что Студнев живет один. Его родители, известные музыканты, работали по долгосрочному контракту за границей, в одном из лучших симфонических оркестров мира. Сейчас они находились в США, а до того около пяти лет провели как раз в Швеции, в Стокгольме, и Студневу довелось несколько раз побывать в этой стране. Словом, Студнев по многим параметрам получался для Акличага чуть ли не идеальным поводырем по белу свету.

Откуда шаману все это было ведомо? Акличаг своих карт не раскрывал, а его молчание предлагалось понимать так, что он умеет «читать» чужие судьбы. Сперва Студнев сильно подозревал, что Акличаг мог почти все выведать тихой сапой, по крохам собирая информацию у других участников экспедиции. Совершенно очевидно, что он приглядывал себе человека из европейской части России, желательно, москвича, чтобы тот взял на себя всю возню с визами и прочими документами, а также выступал переводчиком, когда Акличаг будет демонстрировать свое странное мастерство за границей. Английского языка было вполне достаточно, ведь все симпозиумы проходят на этом международном языке общения. А если человек будет сколько-то знать и другие языки — что ж, тем лучше.

В общем, Студнев купился на это предложение: перспектива скатать в Швецию за счет приглашающей организации была слишком заманчивой. И делов-то особых при этом не было: побегать по посольствам, с удобствами поселить Акличага у себя на московской квартире до времени отъезда, а потом переводить его редкие реплики участникам «практимума».

И вот так Студнев втянулся, и стал бессменным секретарем Акличага. Поездка прошла на редкость успешно, а за то время, которое Студнев провел в постоянном общении с шаманом, он подпал под чары этого человека. Все чаще сомневался он в своих подозрениях, что Акличаг добывает нужные ему сведения обычным «шпионским» методом, пристально наблюдая за всем окружающим, все больше ему верилось, что шаман и впрямь обладает некими сверхъестественными способностями. Во всяком случае, вслушиваться в природу и приводить свой дух в гармонию с ней Акличаг умел…

Зазвонил телефон, и Студнев поспешил снять трубку.

— Да… — сказал он. — Да, одну секунду… Сейчас узнаю… Это один из детективов, Андрей Хованцев, — обратился он к неподвижно сидящему шаману. Он хочет поговорить с вами.

Акличаг едва заметно кивнул и протянул руку, чтобы принять трубку от Студнева.

— Да? — сказал он.

— Простите ради Бога за ранний звонок, — послышался голос Хованцева, но время не ждет. Скажите, когда вы вчера говорили о своей невероятной догадке, которую рано оглашать, потому что в неё никто не поверит, вы не имели в виду, что за всем этим может стоять женщина… очень красивая женщина?

— Нет, — ответил Акличаг.

— И за все это время, начиная с Англии, вы ни разу не пересекались с красивой женщиной… с ослепительной блондинкой?

— Нет, — коротко повторил Акличаг.

— И не… Может, я туманно выражусь, но вы не ощущали присутствия женщины где-то рядом?

— Ощущал, — сказал Акличаг. — Но это не то.

— Вы имели в виду нечто совсем другое?

— Да.

— Здорового американца? Вы не пересекались с таким здоровым американцем?

— Один американец был в самолете, на котором мы летели в Москву.

— Какой это был рейс?

— Сейчас я передам трубку Вениамину, он продиктует вам данные.

Студнев опять взял трубку и сообщил Хованцеву номер рейса и дату.

— Очень хорошо, — сказал Хованцев. — Спасибо вам. Еще раз извините за ранний звонок.

— Скажи ему, чтобы сегодня после полудня он был очень осторожным, проговорил Акличаг.

— Акличаг говорит, что сегодня после полудня вам надо проявлять особую осторожность, — проговорил в трубку Студнев.

— Я постараюсь, — сказал Хованцев. — Вы тоже ходите с оглядкой.

— Мы сегодня весь день будем дома… если только вам не понадобимся, уведомил Студнев.

— Вот и славно, — проговорил Хованцев.

Студнев положил трубку, а Акличаг встал, снял с крючка под угловым шкафчиком холщовый мешочек, открыл его и, порывшись, достал несколько сухих веточек можжевельника. Взяв чистое блюдце, он аккуратно разложил на нем эти веточки — вроде бы, следя, чтобы они образовывали какой-то знак или фигуру, хотя Студнев не был уверен — а затем поджег их. По кухне потянуло ароматным дымком. Акличаг стоял над блюдцем, вдыхая этот дымок, полуприкрыв глаза, а Студнев следил за действиями шамана, затаив дыхание.

Акличаг поднял ладони на уровень груди, держа их друг напротив друга то ли в символической попытке поймать дым, то ли обозначая для дымка некий воздушный дымоход, по которому этот дымок должен следовать. Студнев ждал, а Акличаг стоял не шелохнувшись — пять минут, десять, пятнадцать… Он словно в статую превратился.

— Что ты чувствуешь? — проговорил он приблизительно через полчаса, когда догорала последняя палочка.

— Я… — Студнев сглотнул.

— Освободись от всего. Так, как я тебя учил.

Студнев постарался освободиться от всего, выбросить из сознания все посторонние мысли. И постепенно перед ним все яснее стала возникать картина…

— Я вижу… — он говорил медленно, вглядываясь в возникающие в его воображении образы. — Я вижу лесной пожар. Очень сильный пожар. И тигра… Да, тигр бежит от пожара, вот он уже выскочил на опушку, на открытое пространство, бежит по сухой горячей траве, которая тоже начинает тлеть, кое-где в траве возникают черные извилистые полоски, от них тянется дым, иногда мелькает крохотный язычок пламени… Тигр летит огромными прыжками, видно, он очень напуган, да и раскаленная земля обжигает, наверно, даже его ко всему привычные лапы… По-моему, он бежит к воде, хотя не уверен…

— Хорошо, — сказал Акличаг. — Это хорошо.

— Что — хорошо? — спросил Студнев.

— То, что мы помогли выкурить тигра из леса. Правда, я ещё не знаю, кто охотник. Но, возможно, детектив прав. Охотник — женщина. Потому что американцу этот тигр не по плечу.

— Какому американцу?

— Который вместе с нами летел в самолете. Неужели не помнишь?

Content

Биргер Алексей
СМЕРТЬ ВОДЫ И ОГНЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ УДАР ТЕКУЩЕЙ ВОДЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ УДАР ОГНЯ И КАМНЕЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ