Тамара Перова

ЖЕЛТЫЙ БРИЛЛИАНТ

НАЧАЛО

Москва. 26 февраля 2009 года. Скоро начало весны. Вечер пятницы.

Татьяна Петровна Видова уютно устроилась в кресле перед телевизором. Очередные «Ментовские войны» давно перестали волновать воображение, просто звуковой фон в большой пустой квартире. Татьяна Петровна ждала мужа, Николая Александровича Большакова, физика, известного ученого, который вот-вот должен прийти с работы. К родителям, в дом своего детства, довольно часто наведывался взрослый сын, Василий. Внук, Артемка — забавный, очаровательный малыш, подолгу, месяцами жил на попечении бабушки и дедушки. Мама Артемки, Лидия Васильевна Лаврухина, с которой Вася развелся, когда Артемке было чуть больше годика, не «жаловала» бывшую свекровь. Подруга Василия, очаровательная Анечка, Анна Семеновна Соловьева, была нечастой, но желанной гостьей. Впрочем, и на Лиду Лаврухину Татьяна Петровна не держала обиды. Она переступила через боль развода сына ради ненаглядного Артемушки. И еще, она понимала Лиду. Несозревшая душа инфантильной девушки не была готова ни к любви, ни к материнству. В квартире также жил маленький песик Чипсик, непонятной породы, купленный за большие деньги как породистый йорк-терьер. Чипсик сидел на ковре у ног Татьяны Петровны и внимательно смотрел телевизор. Татьяна Петровна более внимательно рассматривала, вернее, любовалась «драгоценным» фарфором. Так она называла чашечки, чайнички, вазочки, изящно расставленные в шкафчиках с подсветками. Там, действительно, было несколько достойных внимания вещиц. В квартире очень много книг: научных, по двум специальностям — физике и экономике, классики, великолепных альбомов по искусству, редких, очень старых изданий. Половину книг отвезли на дачу, но это мало помогло. Еще в квартире было очень чисто, гармонично красиво, уютно и удобно.

Татьяна Петровна посмотрела на часы, стоявшие на низкой тумбе, рядом с английской «вертушкой» и небольшим собранием виниловых пластинок. Была половина первого ночи.

Неприятно дернулись руки. Машинально она взяла телефон, нашла номер Кольки, нажала кнопку вызова. Телефон ответил, что абонент находится вне зоны доступа. Колька, с которым в мире и любви она прожила так много лет, должен был обязательно позвонить, если надолго задерживался. Они все всегда делали вместе: достижения и ошибки, переживали радость, делили боль и обиды. Татьяна Петровна пошла на кухню, приготовила в кофе-машине кофе с теплым молоком и, стараясь быть спокойной, сдерживая трясущиеся руки, выпила большую чашку душистого вкусного напитка. Убрала за Чипсиком, протерла и без того блестящие ручки на кухонных шкафах, бесцельно обошла всю большую четырехкомнатную квартиру, опять нажала кнопку вызова Колькиного телефона. Ответ был тот же.

Она села в кресло и стала думать. Сегодня пятница, вернее, уже вчера, но допустим, что сегодня. Большой Ученый совет — по четвергам. Да! Она вспомнила, что Николай говорил о банкете по поводу юбилея Ивана Васильевича, проректора по науке, закадычного дружка Николая. Но банкет начинался в три часа, Иван знал меру, и к семи вечера все наверняка разошлись. Еще Николай жаловался на своих аспиранток Клаву и Зою — «Барби из провинции», как он их шутливо называл. Девочки действительно приехали из провинции с золотыми медалями, поступили и неплохо закончили университет. Теперь с непонятным для посторонних упорством писали, или, как говорил Николай Александрович, «сочиняли» кандидатские диссертации по ядерной физике. Особенность заключалось лишь в том, что обе девочки были дочерьми губернаторов двух крупнейших и богатейших регионов России, ограничений не знали ни в чем. И если им «приспичило» в пятницу вечером обсудить свои новые, бесспорно «гениальные» идеи с научным руководителем, значит, будет только так. Но что можно обсуждать с двумя избалованными, домашними девочками до полуночи. Татьяна Петровна даже мысли не допускала «про что-то там…», она хорошо знала и уважала мужа. И все-таки сердце беспокойно ныло. Она достала из своего бельевого ящика комода в спальне пачку тоненьких сигарет, сунула в карман большого пушистого халата телефон и вышла на дальнюю лестничную площадку. Там стоял старенький пуфик, железная баночка от маслин — уютно и чисто. Их дом считался престижным, был хорошо отделан, регулярно убирался. Татьяна Петровна курила редко и в одиночестве. Это было ее личное пространство и время, куда она никого не пускала. Николай не курил никогда, ворчал на Таню, она покорно кивала головой, соглашалась, но тоненькая пачка и зажигалка всегда лежали в косметичке, еще одна пачка и зажигалка — в комоде. После двух сигарет подряд немного закружилась голова, сознание притупилось. Татьяна Петровна вернулась в квартиру. Чипсик мирно спал в своей нарядной собачей «кроватке» среди книжных стеллажей в холле. Она приготовила себе постель в большой комнате на огромном диване. Когда-то давно изначально здесь планировался кабинет для молодого перспективного ученого — Тани Видовой, но план так и не реализовался. В комнате принимали гостей, на стене висел самый большой в квартире телевизор, стояли удобные кресла. Маленький легкий компьютер прекрасно помещался на подставке на коленях. Сидеть в мягком кресле было значительно удобнее, чем за письменным столом. Недавно Татьяна Петровна ушла на пенсию и наслаждалась свободой. Иногда она спала здесь, в большой комнате, когда болела. Это значило, что неделю ее разрывал сумасшедший насморк или когда «к погоде» сильно ныла поясница. На диване появились изысканные спальные принадлежности, красивое и очень дорогое постельное белье. У Татьяны был культ постели. Это передалось от мамы и с годами достигло совершенства. Она посмотрела на часы — они показывали 03–54, схватила телефон, через 02 узнала номер информации о несчастных случаях, Николая Александровича там не было.

Она попыталась заснуть. Не получалось. Она встала, накинула халат, на кухне из холодильника достала валокордин, начала капать в аптечную рюмочку, но руки дрожали, капли не капались, она с раздражением ногтем отковырнула капельницу, ноготь больно отломился, она прямо из пузырька налила полрюмки лекарства, разбавила водой из кувшина и резко проглотила. На мгновение перехватило дыхание, она запила водой прямо из кувшина. Покопалась в аптечке, нашла снотворное, приняла таблетку. Захотелось еще курить, вышла на лестницу, выкурила еще три сигареты, ее зашатало. Татьяна Петровна, держась за стены, аккуратно дошла до квартиры, закрыла входную дверь на замок, держась за стеллажи, через холл дошла до дивана, сняла и положила на кресло халат, пушистый, нежно-сиреневый, с атласными манжетами. Калачиком свернулась под одеялом и стала думать о Кольке. С этими мыслями она заснула тяжелым беспокойным сном.

Николай Александрович Большаков — коренной москвич, отец — прораб на стройке, мать — технолог в мелком НИИ, старший брат, лоботряс, закончил семь классов школы и пошел к отцу на стройку. Николай до восьмого класса был троечником, на уроках появлялся не часто, он четко представлял свое будущее — строек в Москве было много. В восьмом классе, в конце сентября, он случайно забрел на урок физики. На улице был дождь, а ключ от маленькой двухкомнатной квартиры в «хрущевке» в Бескудникове он забыл на гвоздике в прихожей. Учитель, Юрий Васильевич, с удивлением обнаружил нового ученика, ничего не сказал, только положил на парту «Учебник физики» для 8 класса.

И Колька — пропал. Мир для него остановился, осталась одна физика. Учебника хватило на месяц. Немного тормозила алгебра, но к Новому 1964 году она была побеждена. Юрий Васильевич приносил из дома толстые учебники, задачники, дополнительную и прочую литературу по физике, математике, физической химии, все это сгорало в голове Кольки, как в жерле вулкана. После окончания восьмого класса педсовет школы единогласно решил направить Кольку в специальную физико-математическую школу при Высшем техническом училище. Позже училище получило статус университета. Кольке надо было сдать вступительное собеседование. Оказалось, что на каждое место в школе 15 или 20 претендентов. Это называлось — «конкурс». Было непривычно и боязно. За собеседования по математике, физике, химии он получал пятерки с плюсом и восклицательным знаком на полях ведомости. В диктанте было 18 ошибок. Формально — Кольку следовало вычеркнуть из списка претендентов. Мнения членов приемной комиссии разделились. Слово взяла учительница русского языка Дина Григорьевна Мельникова, Заслуженный учитель СССР. До этого она безмолвно сидела в дальнем углу большого стола для совещаний педсовета в кабинете директора школы — кандидата педагогических и доктора физико-математических наук одновременно. Дина Григорьевна тихим голосом начала говорить:

— Я запомнила этого мальчика лучше всех других детей. Назвала его про себя — маленький Гаврош.

Вдруг ее голос громко зазвенел на весь кабинет:

— Вы видели, как и во что одет этот ребенок, из какой он семьи?!

Кто-то из учителей возразил, что он москвич. Дина Григорьевна продолжала:

— Вы думаете, в Москве нет бедных, деклассированных семей! Это была почти крамола!

Директор замахал руками и громко сказал:

— Мы обязательно выясним социально-бытовые условия, — он посмотрел в протокол собеседования, — Николая Большакова.

Дина Григорьевна продолжала:

— Я обещаю, итоговый диктант за первое полугодие будет написан без единой ошибки, — она сделала паузу и продолжила уже своим обычным тихим голосом, — этот мальчик — гений, о нем узнает весь мир, мы будем им гордиться.

Кольку поселили в интернате для иногородних талантливых детей. Правда, до этого мать Николая получила «заказное письмо» из РОНО, прочитала его вслух отцу, оба ничего не поняли, кроме того, что Кольку «сажают в интернат». Мать философски заметила, что давно пора, а то болтается незнамо где, и не прокормишь. Колька запихнул в старенький, солдатского образца, рюкзак скромные пожитки, сунул под мышку Сашкину куртку и на автобусе, потом на метро отправился в новую жизнь.

Колька с блеском закончил школу. Почти без экзаменов был зачислен в училище, получил место в студенческом общежитии и семимильными шагами отправился в Большую науку. «Красный диплом», аспирантура, должность доцента на кафедре теоретической физики, стажировка во Франции, в университете Сорбонна — это целый год в Париже, пролетели как один день. Колька вернулся в Москву европейцем и снобом. Ему было двадцать семь лет. Он учил физике юных гениев. Иногда на «потоке» попадались девочки, все, как одна, бледненькие, худенькие, в очках с толстыми стеклами. Их Николай Александрович жалел и считал в душе убогими. Начал работать над докторской диссертацией. Это было серьезное, а многим коллегам, просто непонятное исследование. От училища как выдающийся «молодой специалист» он получил однокомнатную квартиру в новом зеленом районе Москвы. За один из «обыкновенных», с точки зрения Николая, проектов Международный Комитет по исследованиям в области ядерной и теоретической физики присудил почетную премию. Колька купил новенькие «Жигули». Квартиру он оборудовал просто и строго. Получилось стильно и современно.

Из Парижа молодой ученый привез не только новые знания, идеи и проекты, но и новый, европейский, стиль жизни. Он модно, но строго одевался, безукоризненно следил за своей внешностью, занимался спортом. Он был хорош собой. Высокий шатен с карими глазами, мягкой и в то же время ироничной улыбкой, точной и немногословной манерой говорить, он подчинял своему обаянию женщин всех возрастов. Конечно, у Николая были подруги, в основном старше его, некоторые замужем. Но эти связи, или, как их называл Николай, «дружба», не занимали в его душе ни микрона площади и или объема. Выдающийся молодой физик понятия не имел, в чем измеряется душа.

В один из сереньких дождливых дней начала июня — учебный процесс уже закончился, начались зачеты и экзамены, Николай Александрович сидел на кафедре и подписывал экзаменационные ведомости. Все преподаватели разошлись, он посмотрел на часы с календарем и вдруг вспомнил — завтра у отца день рождения. Тем более, после очередной поездки в Париж, он так и не был у стариков, сумка с подарками для родных уже полгода стояла на антресолях. «Завтра» была суббота. Николай купил большой торт — повезло, с утра «давали» в гастрономе, бутылку дорогого коньяка, достал сумку с дарами Парижа и отправился в родной дом. Стыдно подумать, он там не был уже несколько лет, но как только стал доцентом, пересылал матери на пенсионную книжку небольшую сумму денег. Он понимал, чем больше денег он даст, тем больше брат Сашка будет пить. Иногда, перезванивался с матерью, разговор сводился к ее жалобам, что отец болеет, скоро помрет, Сашка пьет «вусмерть», у нее нет сил держать швабру, потом начинались всхлипывания, и Николай торопливо заканчивал разговор. Как только подошли пенсионные годы, мать с радостью ушла из НИИ, который успешно разваливался, стала работать уборщицей в ближайшем продуктовом магазине. По крайней мере, дешевая колбаса и сыр стабильно присутствовали на кухонном столе, а хозяйственное мыло и стиральный порошок — в маленькой ванной комнате с давно уже отвалившимся кафелем и криво натянутыми веревками для сушки белья. Мать всегда была очень плохой хозяйкой. Тем не менее, Николай с трепетом и волнением несся на белых «Жигулях, в белом французском костюме к самым своим родным, которых так давно не видел.

Николай вошел в знакомый подъезд. Стены облупились, пахло кошками и старым мусором. Прыгая через две ступеньки, как в детстве, он оказался перед знакомой дверью, обитой выцветшим дерматином. Звонок болтался на одном проводке, второй проводок торчал из стены. Не надо быть физиком, чтобы понять, что звонок не работает. Николай постучал, дверь открыла мать. Она настороженно спросила:

— Вам каво надо?

На мгновенье Николай оторопел, глубоко вздохнул и вошел в квартиру — прямиком на кухню. За столом, накрытым той же клеенкой, что была в детстве, сидели отец и Сашка. Мать испуганно семенила за «незнакомцем». Отец, сразу знал «младшего». Раскинул руки, хотел встать, но не смог, громко закричал:

— Колька, сынок, наконец, приехал.

Мать заплакала:

— Ой, Коленька, а я тебя не узнала.

Сашка поднял пустые пьяные глаза и пробормотал:

— Водки принес?

Николай стоял с сумкой в руках и не знал, что говорить и что делать. Мать пролепетала, что у отца день рождения, может — последний, они вот и празднуют. Николай радостно улыбнулся, поставил сумку на стул, аккуратно отодвинул нехитрую закуску на столе и водрузил огромный торт. Коробка занимала почти половину пространства. Рядом поставил армянский коньяк. Матери вручил красивую бумажную сумочку. Она с удивлением повертела крохотный пакетик, извлекла оттуда белую коробочку размером с маленький кусок мыла, на нем было что-то написано не на русском, и стояла цифра 5. Мать спросила:

— Чевой-то?

Николай с волнением взял коробочку, отлепил целлофановую пленку, достал квадратный флакончик и слегка брызнул мамульке на шею.

— Ма, это лучшие в мире, французские духи, Шанель № 5!

Мать поморщилась и проворчала, что лучше бы новый халат купил, сунула коробочку на подоконник, где стояла грязная кастрюля, два облупленных горшка с засохшей геранью и что-то еще. Николай только сейчас с ужасом увидел все убожество этого жилья. Через год, на поминках отца, Николай случайно заметит злосчастную коробочку, она стояла на том же месте.

Отцу он вручил пакет со свитером из дорогого трикотажа с изображением Эйфелевой башни. Отец обрадовался как ребенок, долго разглядывал картинку, потом с трудом стянул давно не стираную рубаху, Николай помог надеть обновку, кофта, на удивление, идеально подошла отцу, он даже как-то помолодел. Сашка сидел за столом молча, опустив глаза. Лицо было лилово-красное.

Николай достал из сумки довольно большую, яркую коробку и глянцевый пакет, похожий на обложку журнала «Огонек». Он окликнул:

— Сашка, ну иди же сюда! — и первый вошел в комнату своего детства. Комната оказалась очень маленькой. Те же выцветшие обои, люстра с разбитым плафоном. Слева от двери его, Колькина, раскладушка, прикрытая куском неподшитого гобелена. На раскладушке лежал старый ватный матрас, и комья сбившейся ваты сквозь тонкую простынку больно впивались в тощие Колькины бока, из хлипкой подушки вылезали перья и острыми кончиками больно кололи щеки, шею, худенькие плечи. Впрочем, в детстве эти мелочи мало что значат и быстро забываются. За раскладушкой была дверь в кладовку, заваленную всяким хламом. Эту дверь никто никогда не открывал. Маленькому Коле казалось, что там живут химеры. Где он услышал это слово, и что оно означало, он не знал, но иногда ему бывало очень страшно. Про химер Колька никому не рассказывал. Напротив раскладушки на стене висел маленький секретер — изобретение «Мебельпрома» начала 60-х годов. Видимо, он предназначался для домашних уроков, но за ним никто так и не учился. Сашка не учился вообще, а Колька сначала тоже не учился, потом с восьмого класса стал заниматься только в школе. Учитель физики, Юрий Васильевич, сделал Кольке второй ключик от лаборантской комнатки кабинета физики, строго-настрого запретил кому бы то ни было об этом говорить, и Колька после уроков, когда вся школа гурьбой вылетала на улицу, тихонечко шел в свою «заветную обитель», где он делал уроки и читал. За восьмой класс он перечитал всю школьную библиотеку, начиная с детских сказок и до «Войны и мира». Два тома великого романа были прочитаны от первой до последней строчки. Любопытно, что все диалоги на французском языке и их переводы Колька запомнил наизусть. С этого началась его любовь к французскому языку. В старших классах, уже в физико-математической школе, он выучил, кроме французского языка, английский, немецкий, в училище увлекся арабским языком.

Домой Колька уходил после девяти вечера, когда завхоз обходил школу. Он один знал про обитателя лаборантской, тихонечко стучал в дверь и Колька отправлялся восвояси. Где он пропадал целыми днями, чем занимался, дома мало кого интересовало. Колька, придя домой, доставал из старого круглого холодильника «ЗИЛ» холодную жареную картошку и кусок вареной безвкусной колбасы или такую же безвкусную магазинную котлету, проглатывал все это, запивая чуть теплым разбавленным чаем, и заваливался спать. Утром просыпался бодрым, веселым, съедал тарелку манной или рисовой каши с плавающим в ней куском обжаренной, все той же вареной колбасы. Он хватал портфель, на ходу натягивал старую Сашкину куртку и бежал в школу. У Николая было несколько врожденных уникальных черт характера, ведь его, по сути, никто не воспитывал, а в восьмой класс на урок физики он пришел готовой зрелой личностью. Во-первых, Коля никогда никуда не опаздывал, хотя первые часы у него появились на четвертом курсе училища. Он получал повышенную стипендию, делал научные переводы для толстых академических журналов, стал публиковать свои научные статьи. За все это неплохо платили, и Колька купил в ЦУМе первые свои часы «Полет», в хромированном корпусе, с римскими цифрами на плоском циферблате и мягким кожаным ремешком. Во-вторых, он обладал уникальной зрительной памятью. Увидев что-то или кого-то, он запоминал увиденное и мог воспроизвести с абсолютной точностью.

Николай продолжал осматривать комнату. Сашкин топчан так и стоял неубранным. Стоял он около теплой стены, которая по замыслу архитекторов-новаторов должна была заменить допотопные чугунные батареи и сэкономить тем самым бесценные квадратные сантиметры жилой площади. Но стена давала тепло только Сашкиному топчану, и в холодные зимы все остальные обитатели квартиры отчаянно мерзли. Около топчана, вдоль окна, стоял облупленный полированный комод с ящиками без ручек. Это было что-то новенькое. На комоде красовался проигрыватель «Вега» с двумя мощными деревянными колонками. Рядом на табуретке — небольшая стопка пластинок. Колька обрадовался, он попал в точку с подарком. Впрочем, он так и не сказал семье, откуда и почему подарки. Николай вовремя понял, что об этом говорить не стоит. Сашка тяжело встал из-за стола, сделал пару шагов и остановился в дверном проеме, облокотившись на косяк двери. Закурил папироску без фильтра. Николай распаковал новенькую коробку, в ней находился не очень большой, но самый современный японский магнитофон «SONY», из пакета достал подставку, в которую были закреплены 24 маленькие, как сигаретная коробка, аудиокассеты с лучшими и самыми модными эстрадными произведениями. Понятие «хиты» в Советском Союзе еще не существовало. Николай вставил тоненькую вилку магнитофона в подозрительно болтающуюся розетку и стал объяснять Сашке, как работает эта штуковина. По квартире поплыл чарующий голос Джо Дассена. Сашка противно облизал губы, по-хозяйски подошел к «японскому чуду» и с силой крутанул регулятор звука. Джо Дассен заревел сотнями децибел. Через минуту с разных сторон в стены застучали соседи. Мать, стараясь перекричать магнитофон, требовала прекратить это безобразие. Иногда она могла быть очень строгой. Сашка послушно ткнул одну кнопку, другую, еще одну, магнитофон странно зашипел. Николай пытался достать кассету, наконец, ему удалось. Кассета была вся «зажевана» и порвана. Вдруг «потянуло» горелой проводкой, это дымилась розетка. Николай выдернул вилку, дым прекратился. Магнитофон окончательно погиб. Братья молчали. Мать вошла в комнату, прищурилась, посмотрела на «остатки роскоши» и важно произнесла:

— И, слава Богу, пластинки — оно-то лучше. Пойдемте за стол, надо отца поздравить. Все подошли к столу. Колька, в белом костюме, долго не решался сесть на засаленный стул. Мать, заметив его смятение, схватила не менее грязное полотенце, потерла стул и насмешливо произнесла:

— Извольте, господин хороший.

Мать налила всем по полстакана водки, на торт и коньяк, никто не обратил внимания, все чокнулись и дружно выпили. Мать спросила:

— Колька, а ты что не пьешь, больной что ли?

Николай ответил, что он за рулем. Слова прозвучали как выстрел. Сашка еще больше покраснел и лениво поинтересовался, что, мол, своя или покататься взял. Колька ответил, что машина своя, «Жигули» последней модели, белого цвета. Недавно купил в «Березке» на «чеки». Все долго молчали, обдумывая ситуацию. Вдруг мать с перекошенным лицом завизжала:

— Так ты у нас богатенький, мы тут почти голодаем, а он на белых «Жигулях», да в белом костюме с б… разъезжает!

Она со злостью ткнула кулаком по коробке с тортом, коробка легко проскользила по клеенке и столкнула со стола коньяк. Бутылка — вдребезги, коньяк медленно растекался по полу маленькой кухни. Николай спокойно встал, вышел из-за стола, перекинул через плечо пустую сумку, внимательно посмотрел на такие родные и такие страшные лица и тихо вышел из дома.

Ехать удобнее было по кольцевой дороге. На полпути Николай съехал с дороги в прозрачный, нежно-зеленый лесочек, заглушил мотор, положил руки и голову на руль и заплакал. Первый раз в жизни. Крупные слезы капали на белые брюки. Через какое — то время стало полегче. Николай выехал на трассу и через полчаса был дома. Впервые он так остро почувствовал, какое это счастье — иметь свой дом. Он его честно заработал. Он долго стоял под душем, пуская то холодную, то горячую воду, потом залез в огромный, до пят, махровый халат, подогрел в кастрюльке литровый пакет молока, долго пил его, аккуратно наливая в белую кружку с изображением смешной «счастливой коровы», неофициального символа Швейцарии, куда он недавно ездил на симпозиум. В детстве в его доме никогда не было молока, и теперь уже не Колька, а Николай и все чаще — Николай Александрович наверстывал упущенное, он день не мог прожить без молока.

Было уже поздно, но на улице не темнело. Начало июня, почти белые ночи. Николай разложил широкий мягкий кожаный диван, постелил лиловое, в черных разводах шелковое постельное белье и сладко растянулся в предвкушении сна. Но сон не шел. Николай подумал, нет, ощутил, понял с абсолютной точностью сильного, аналитического ума, что он одинок, абсолютно одинок. И еще, Николай понял, что он больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не наденет никакой белый костюм.

Прошел год. Как один день. Еще два года — два дня.

1979 год. Начало июня.

В понедельник, как всегда, бодрый свежий и элегантный Николай Александрович в 8-45 утра уже сидел за своим столом в большой комнате кафедры теоретической физики и готовился к лекции. Сегодня две пары — заключительные лекции, затем три семинара-консультации, после обеда — четырехчасовой спецкурс по первому андронному коллайдеру (ускорителю ядерных частиц), запущенному в 1971 году в швейцарском городке Церн. Николай был доволен, день будет прожит не зря. В перерыве между лекциями к лектору, доценту Большакову, подбежала запыхавшаяся лаборантка кафедры Светочка.

— Николай Александрович, Вас срочно вызывает ректор!

Николай удивленно поднял брови.

— У меня еще одна пара, потом три семинара.

Лаборантка затараторила:

— Ректор велел перенести лекцию, сказал, что разговор будет долгим!

Николай еще более удивленно пожал плечами и начальственным тоном, важно произнес:

— Светочка, объявите перерыв и смотрите, что бы будущее науки не разбежалось по кабакам. Отвечаете жизнью!

Светочка покраснела, Николай, недовольный, что прервали лекцию, поплелся в другой конец огромного здания — в ректорат. Секретарь ректора вежливо сказала:

— Вас уже ждут.

Ректор училища, выдающийся прогрессивный ученый, лауреат многих советских и международных премий, академик Академии наук СССР и ряда зарубежных академий встал из-за большого письменного стола, когда в кабинет вошел Николай, жестом предложил расположиться в креслах за журнальным столиком. Секретарь принесла чай, сухарики и минеральную воду. Николай насторожился — что бы все это значило? В спокойном, доброжелательном тоне ректор стал расспрашивать Николая о научных планах, подробно интересовался ходом диссертационного исследования, о научной и практической базе, спросил, в чем нужна помощь. Николай недоумевал и даже слегка заволновался. Приблизительно через час после начала беседы ректор тяжело встал из глубокого кресла, медленно походил по большому кабинету, и, наконец, произнес:

— Ректорат и партком училища рассмотрели мое предложение о назначении Вас, Николай Александрович, заведующим кафедрой, на которой Вы успешно трудитесь. Семен Семенович Заболотский по личной просьбе, да и по возрасту переходит на должность профессора, — ректор сделал небольшую паузу, — и далее, я рекомендовал Вас на должность проектора по международным научным связям.

Он обреченно добавил:

— Кроме Вас — некому. Эти предложения мы вынесем на рассмотрение большого ученого совета. В четверг. Горком партии дал «добро».

Ректор налил в бокал минералки, сделал несколько глотков и устало сел в кресло за письменный стол. Николай молчал. Вдруг громко, через весь огромный кабинет ректор почти прокричал:

— И не говорите, что Вы подумаете! Наука — выше наших эмоций! Вы — молодой, сильный. Справитесь. И еще — самое главное. Вам двадцать девять лет, Вы знаете три иностранных языка.

— Четыре, — поправил Николай.

— А какой четвертый? В личном деле указаны только три — французский, английский и немецкий, — нахмурил брови ректор.

Николай не раздумывая, ответил:

— Арабский, это так, для себя, ведь арабы придумали цифры!

В его голосе прозвучал детский восторг.

Ректор продолжал:

— Тем более, восточный язык.

Про себя он подумал: «Этот Большаков — или сумасшедший, или гений, ради десяти цифр выучить арабский язык!» И остановился на второй гипотезе — о гении. Ректор долго молчал, затем заговорил строго и официально:

— Товарищ Большаков, учитывая Ваши предстоящие назначения, а главное, то, что наше учебное заведение имеет не только образовательное значение, но и военно-стратегическое, Вам следует вступить в ряды Коммунистической партии. Вам, кажется, давно исполнилось двадцать восемь лет. Вопрос с Горкомом КПСС и Министерством уже согласован. Ваша кандидатура — одобрена.

Николай легко встал из кресла, тихо произнес:

— Я согласен, — посмотрел на часы, — я могу идти, у меня семинар через две минуты начинается.

Ректор махнул рукой.

Николай вышел из кабинета, и первый раз в жизни почувствовал, что у него кружится голова. Секретарь ректора, солидная дама с химической завивкой «мелкий барашек» участливо спросила:

— Ну что?

Николай сделал «круглые глаза» и громко прошептал:

— Кошмар, — развернулся на каблуках и вышел из приемной.

Секретарь сокрушенно покачала головой.

Остальная часть дня прошла по намеченному расписанию. И только поздно вечером, когда дома Николай допивал вторую кружку теплого молока, ему показалось, что корова на кружке улыбается во весь коровий рот и мычит: «Так тебе и надо, пижон, теперь света белого не увидишь».

В четверг большой ученый совет единогласно за все проголосовал, партком училища утвердил. Николая поздравляли, хлопали по плечу, а про себя думали: «Да, влип мужик, тащить два таких воза, да еще диссертация! Сломается или нет?»

Николай отказался от ведения семинаров, которые любил больше всего — там билась свежая научная мысль, иногда наивная, но живая. Семен Семенович торжественно передал ключ от кабинета заведующего кафедрой молодому товарищу. В ректорате приготовили удобный кабинет, с современным многоканальным телефоном, новейшим факсом группы 3, по которому время передачи информации сократилось с шести до одной минуты. Развесили новые таблички. Первое время Николай чуть вздрагивал, когда читал свою фамилию на дверях, потом привык и перестал замечать. Он составил гибкий график работы по часам и по минутам: лекции, спецкурс, приемные часы на кафедре по понедельникам и четвергам. Остальные дни — в ректорате, и между делом — диссертация. Но времени катастрофически не хватало, даже если не спать и не есть, а надо еще гладить брюки и стирать. Мудрый Семен Семенович Заболотский предложил нанять домработницу. Николай в ужасе отказался, нет, не из-за денег, их — сколько угодно, просто он не умел пользоваться услугами других людей. Даже в гостиницах и заграничных отелях высокого класса он сам убирал кровать и вытирал пол в ванной комнате, затем аккуратно развешивал полотенце на край ванны. Тогда Семен Семенович изрек:

— Пора жениться.

Николай промолчал. Семен Семенович был для Николая не просто коллегой по работе, а учителем и наставником. В студенческие годы — интересный лектор, в аспирантуре — научный руководитель. В душе — как отец.

У Николая уже несколько лет не было отца. Его похоронили в кофте с изображением Эйфелевой башни. Через год после смерти отца у Сашки случился инфаркт. Его чудом спасли. Николай покупал дорогие лекарства, часто ездил к брату в больницу. Мать, как всегда, была всем недовольна, проклинала Сашку, открыто оскорбляла Кольку. После выписки из больницы Саша долго, несколько месяцев, не выходил из дома, он бросил пить, но продолжал без перерыва курить свою «Приму». Мать все так же, в две смены, утром и вечером, убирала магазин. После утренней смены она в своем закуточке, где хранила швабры и тряпки, доставала заветную бутылочку «беленькой», прямо из горлышка выпивала несколько больших глотков и отправлялась домой спать до вечерней смены. Сашка сидел голодный до позднего вечера, пока мать не принесет из магазина «некондицию», обрезки колбасы и сыра, лопнувшие пакеты молока, кефира, упавший с лотков на пол хлеб, а если повезет, то и сдобные булочки. Такая жизнь заставила Сашку, бледного, похудевшего, выйти на улицу. Он устроился ночным сторожем в тот же продуктовый магазин. Николай предлагал матери сделать в квартире ремонт, обновить мебель, но нарывался на крики, слезы, абсурдные обвинения, что ее, мать, родные сыновья хотят выгнать «из дому». Николай оставил родных в покое, только продолжал перечислять матери деньги.

В конце июня, в воскресенье, уже после окончания сессии, Семен Семенович Заболотский в скромном, но уютном ресторане отмечал сразу несколько событий: свое 60-летие, выход на пенсию, звание «Заслуженный работник науки» и еще ряд значимых и достойных событий. Приглашено было довольно много гостей: вся кафедра во главе Николаем Александровичем, начальство из ректората, близкие друзья, некоторые родственники, конечно, жена и приемная, но родная, дочь с мужем и двумя сыновьями-подростками. Гости давно собрались, ждали Николая Александровича. Он явно опаздывал, вернее — задерживался. Наконец, все расселись, был произнесен первый тост, за ним — второй, над столом слышался легкий гул голосов, похрустывание, почавкивание, прихлебывание — банкет набирал обороты. Вдруг примерно половина гостей замолчала и перестала жевать. Это были сотрудники кафедры и ректората. Семен Семенович расплылся в радостной улыбке. В дальнем углу длинного стола как-то сбоку сидел Николай. Семен Семенович стал давать срочные распоряжения официанту, Николая пригласили в центр стола, он долго отнекивался, наконец, ему позволили остаться на прежнем месте, но предоставили слово. Николай достал из-под стола довольно большой пакет из толстой рифленой бумаги с серебристыми шелковыми ручками, из пакета извлек огромную керамическую пивную кружку с барельефами охоты и красивой мельхиоровой крышкой в виде головы оленя. Это чудо он привез из командировки в ГДР. Нажатием маленькой педальки над ручкой крышка откинулась, Николай налил в кружку символически минеральной воды и произнес довольно стандартный тост о полноте жизни, науке, непредсказуемом будущем. Все бурно захлопали. Николай прошел вдоль стола, вручил подарок юбиляру, вернулся в «свой последний вагон» и решил плотно поужинать. Тем более, меню и карта вин были отменные. Последнее Николая не интересовало, он не пил, потому что слишком хорошо знал, что это такое. И дело даже не в том, что он передвигался по городу только на автомобиле и считал это единственно возможным. Любой сильно выпивший человек вызывал у него физическое отвращение.

Николай увлеченно жевал второй бифштекс, когда к нему подошел Семен Семенович, слегка обнял и веселым умоляющим голосом почти пропел:

— Хватит есть, пойдем, познакомлю тебя с самыми близкими!

Николай нехотя встал и поплелся, если бы он знал, что идет навстречу своему счастью, а он сожалел, что бифштекс теперь остынет. Заиграла негромкая музыка, гости стали танцевать. Семен Семенович представил Николаю жену, дочь, внуков. Мальчишек выдающийся физик потрепал по рыжим и русым вихрам, опустил руки и о чем-то задумался. Юбиляр продолжал:

— А это — мой родственник, между прочим, генерал милиции, заместитель министра Петр Данилович Задрыга. Генерал Задрыга был солидный мужчина в дорогом костюме и ярком модном галстуке. Каменное лицо ничего не выражало. Генерал посмотрел поверх головы Николая и стал изучать пыльную люстру на потолке недорогого ресторана.

— Это Марианна Гавриловна Видова — верная жена и соратница, по совместительству детский врач — Маруся, я не ошибся?

Марианна Гавриловна улыбнулась хищной улыбкой. Это была красивая холеная женщина средних лет в строгом синем платье, сапфировых серьгах, на среднем пальце правой руки сиял невероятных размеров сапфир в окружении крупных бриллиантов.

Николай подумал: «Ну и тетка, не дай Бог такую тещу» — и отогнал от себя эту нелепую мысль. Чуть поодаль от этой колоритной пары стояла девушка или, скорее, девочка-подросток, в сереньком в розовый цветочек платье с короткими рукавчиками, круглым вырезом чуть ниже ключиц. Короткая стрижка темно-русых волос, по-детски пухлые розовые губы, чуть впалые бледноватые щеки. И глаза! Глаза умные, серьезные, с глубоким проникновенным взглядом. Только непонятно, какого цвета: карего, синего, зеленого или серого. На мгновение Николай утонул в этих глазах, но «быстро выплыл». Семен Семенович обнял девушку за талию и произнес:

— А это наша гордость — Таня, вот их дочка.

Он кивнул в сторону величественной семейной пары. Николай, картинно резко опустил голову, взгляд на мгновение остановился, как бы поточнее сказать, на подоле Таниного платья. По всем меркам платье было по-старушечьи длинным, оно открывало только острые, детские коленки, тонкие ноги и узкие щиколотки. На ногах были серенькие туфли без каблуков, бантиков или пряжек. «А может, это домашние тапочки, а туфли она забыла дома надеть!» — с ужасом пронеслось в голове Николая Александровича.

Опять заиграла музыка. По залу поплыл дивный голос Сальваторе Адамо: «Падает снег, наша любовь ушла…». Родители Тани элегантно вальсировали. Семен Семенович больно ткнул кулаком в спину Николая, и тому ничего не оставалось, как пригласить Таню на танец. Николай положил вытянутые руки на худенькие Танины плечи, она неловко вцепилась правой рукой в локоть Николая. В левой руке Таня держала маленькую, в форме книжки, сумочку. Адамо страдал об утраченной любви, а Таня и Николай неловко и бессмысленно топтались на одном месте. Вдруг Таня уронила сумочку. Николай не успел нагнуться, как Таня уже ее подняла. В глазах пробежал испуг. Таня открыла сумочку, достала круглую металлическую пудреницу с яркой инкрустацией на крышке, отщелкнула замочек, пудреница открылась. Таня посмотрела на зеркало — не посмотрелась в зеркало, а посмотрела на зеркало.

— Оно цело! — радостно прошептала Таня и как ребенок надула щеки и выпустила воздух со звуком «пффф». Она серьезно посмотрела на Николая и сказала:

— Ведь если разобьется зеркало — это очень плохая примета.

Николай хотел спросить, откуда у нее такое допотопное…. Пока он подбирал подходящее, наименее обидное слово, Таня с гордостью сказала:

— Эту пудреницу мне подарила бабуля — на счастье, как талисман.

Наконец, Адамо распрощался со своей любовью, Николай проводил Таню к ее месту за столом. Родители одновременно строго посмотрели на Николая, он почему-то виновато улыбнулся и боком-боком добрался до своего «последнего вагона». Бифштекс остыл, есть не хотелось, он допил из своего бокала выдохшуюся солоноватую «Боржоми» и подумал: «Как слезы». Тихо встал и «по-английски» вышел из ресторана.

На улице моросил теплый летний дождичек. В воздухе стоял пряный и нежный запах цветущей черемухи, сирени, рябины. По крайней мере, так решил Николай, в цветах и кустарниках он разбирался значительно хуже, чем в ядерной физике, вернее, совсем не разбирался. Но этот запах, этот запах… Николай еще немного постоял, помок под дождичком, завел «Жигули» и поехал домой. Дома он аккуратно повесил влажный от дождя костюм. Молока не хотелось. Он лег в свою «райскую» постель и заснул. Николаю редко снились сны, он их не любил. Но сегодня ему не повезло. Николаю снилось продолжение банкета и бесконечный танец с Таней. Она все время роняла свою сумочку. Наконец, Николай ее поднял, засунул в карман пиджака. Он обнял Таню обеими руками, крепко прижал к своему телу и начал целовать. Он целовал ее бледные щеки, пухлые детские губы, тонкую шею с синенькой пульсирующей прожилкой, розовые тоненькие ключицы. Ее острые коленки больно толкали его ноги. Высокая и довольно большая грудь на таком хрупком теле смотрелась невыносимо соблазнительно. Но строгое серое платье в розовый цветочек охраняло Таню как броня.

Николай проснулся. В незашторенное окно ярко светило солнце. Николай почти проспал. Сегодня было назначено итоговое заседание кафедры. Отчет слеплен кое-как, и молодой зав. кафедрой рассчитывал утром на свежую голову привести все в порядок. Но он проспал. Быстро собрал листы отчета, сунул в портфель. На ходу, обжигаясь, проглотил недоваренный кофе — пенка убежала, куски плохо помолотых зерен плавали в мутной воде, прилипали к губам. Машина хрюкнула, дернулась и только потом завелась. В зал, где проходило заседание, Николай Александрович вошел последним, поздоровался, достал неготовый текст отчета. Выступление получалось путаным и скучным. В зале стоял легкий гул, сотрудники вполголоса болтали о своем. Покрасневшая Светочка не знала, что писать в протоколе. Николай перестал говорить, сделал долгую паузу и первый раз в жизни, повысив голос, резко сказал:

— Товарищи, кому не интересно, могут быть свободны.

Гул прекратился, однако Адель Петровна, профессор, самая пожилая сотрудница кафедры, крякнула, нахмурилась и, обращаясь к Семену Семеновичу таким шепотом, что услышали все присутствующие, произнесла:

— Да, нашему гению пора жениться, срочно.

Воцарилась тишина. Николай Александрович обратился к секретарю:

— Светлана, запишите итоговое решение — признать работу кафедры за 1978–1979 учебный год удовлетворительной. Объявить сотрудникам благодарность. Заседание закрыто, всем желаю хорошего летнего отдыха. Вышел из зала и заперся в своем кабинете.

Николай понял, что он очень устал. За этот год столько всего произошло, и эта Таня на вчерашнем банкете… со своей пудреницей.

Кафедра до сентября закрыта, но предстояло много важных, и надо сказать, интересных дел. В 1976 году американская фирма «Apple» выпустила первый компьютер, в 1976–1977 годах компьютеры становятся массовым явлением. Николай хорошо знал устройство и принципы работы этих машин, которые предвещали мировую интеллектуальную технологическую революцию. При его непосредственном участии для училища было закуплено несколько десятков самых современных компьютеров. Предстояло с нового учебного года открыть компьютерные классы для студентов и преподавателей. Дома у Николая был компьютер, и он уже полностью освоил эту не сложную для него электронную машину. Ребята-электронщики из деталей и блоков, которые каким-то образом привозили из-за границы, собирали новенькие компьютеры «Apple» и продавали их «через своих людей». Это, конечно, не вязалось с законом. Но какая сила остановит неумолимое движение технического прогресса!

К концу июля ректорат затих. Все ушли в отпуск. Николай Александрович получил в профкоме Училища путевку в Болгарию, на курорт «Золотые пески» на две недели.

Он надел узкие синие американские джинсы, синюю в клеточку рубаху навыпуск, сунул что-то в дорожную сумку, в «duty free» аэропорта «Шереметьево 2» купил итальянские очки от солнца и на следующее утро загорал под ласковым болгарским солнцем. Четырнадцать дней Николай плавал в море, валялся на горячем песке, объедался персиками и виноградом. Он ни о ком и ни о чем не думал. Он не ходил в вечерние бары, а сидел в кресле в номере и по французскому каналу смотрел смешные мультики или бесконечный сериал про Эркюля Пуаро.

Николай вернулся в Москву, загорелый, бодрый, уверенный в себе. Начался новый учебный год. Училище гудело, ректорат зашивался. Все — как всегда.

В конце ноября уже выпал снег и основательно подморозило. Николай стал любить начало зимы. Теплые меховые ботинки, легкая дубленка, финская ондатровая шапка, салон автомобиля с надежным подогревом. Он нравился сам себе и окружающим. Это в детстве с начала ноября и до мая тощий Колька нещадно мерз в старой, выношенной до дыр куртке брата, промокающих ботинках, вязаной шапке, проеденной молью. Николай не любил об этом вспоминать, но сегодня мысли о детстве, не спрашивая разрешения, лезли в голову, больно дергали нервы. Он сидел в своем «кафедральном» кабинете, просматривал тексты лекций на новый учебный год. Пятница, около четырех часов, занятия у студентов закончились, в коридорах — тихо, профессорско-преподавательский состав незаметно растворился в ноябрьских сумерках. Николай Александрович уже заканчивал скучную, но обязательную работу — на каждой аккуратной белой папке с завязочками он писал резолюцию «Одобряю», ставил свою подпись и число, 20 ноября1979 г. Он наизусть знал каждое слово, чертеж, таблицы и формулы каждой лекции. В дверь тихо постучали, он так же тихо буркнул:

— Входите.

Но никто не входил. Николай решил, что ему послышалось. Что за чертовщина — ему никогда ничего не слышалось, не мерещилось и не чудилось. Стук, такой же робкий, повторился. «Заблудшая студентка» — подумал он и громко рявкнул:

— Входите же.

Перед ним стояла незнакомая девушка. В легкой норковой шубке, белый пушистый шарфик наброшен на шубку под приподнятый воротник, на ногах — высокие, в обтяжку тоненьких ног, бледно-розовые сапоги на высоком тонком каблуке. Большая розовая сумка, из которой торчал пластиковый пакет с логотипом известной, по крайней мере, ему, Николаю, американской торговой сети дорогих магазинов. На волосах и шубке таяли последние снежинки. У девушки были немного бледные, впалые щеки, пухлые губы, огромные глаза непонятного, скорее, карего цвета. Темно — русые волосы были непривычно коротко пострижены, не по стандартам советской моды. Николай все это заметил в одно мгновение. Но он молчал, он просто физически почему-то не мог открыть рот.

Девушка заговорила первой:

— Извините, я Таня. Помните, в июне мы познакомились на банкете у дяди Семы.

Николай обрел самообладание и дар речи. Он серьезно сморщил лоб и спросил строгим голосом:

— А кто такой — дядя Сема?

В глазах девушки мелькнул испуг.

— Извините, я, наверное, ошиблась.

Она, боком, направилась к двери. На мгновение Николай испугался, что девушка уйдет, и он больше никогда ее не увидит. Он почти крикнул:

— Да постойте!

Девушка послушно остановилась.

— Дядя Сема… — Николай смешно стукнул себя ладонью по лбу. — Семен Семенович, профессор Заболотский, — радостно сообщил он как первоклассник, отгадавший трудную загадку.

Девушка утвердительно кивнула головой. Челка на прическе рассыпалась веером по лбу, прикрыла глаза, но они светились сквозь волосы, теперь уже синим цветом. Она продолжала:

— Дядя Сема вчера был у нас в гостях и забыл свой шарф и перчатки. Мама очень за него волнуется, и я взялась завезти пакет на кафедру, а там никого нет. Извините, я Вам помешала. Я немного опоздала, засиделась в «Иностранке». Там попалась очень интересная статья, надо было выписать все важные аргументы, абсолютно по теме моей диссертации, а потом — скользко, я медленно ехала.

Николай машинально спросил:

— На чем?

— На машине. Так Вы смогли бы передать пакет?

— Теперь только в понедельник, — автоматически ответил Николай.

И вдруг он все вспомнил. Душный июнь, банкет, нелепая девочка Таня, ее отец, генерал, похожий на монстра. Мать — просто Императрица Екатерина, взволнованный Семен Семенович. Первый раз в жизни Николая подвела его фотографическая память. Он помолчал. Отпираться было смешно и бессмысленно.

— Таня, а я Вас не узнал.

Таня грустно улыбнулась.

— Да и узнавать-то нечего.

Николай не стал продолжать эту тему.

— Хотите чая или кофе? У меня есть индийский, растворимый.

— Ой, спасибо, этой кофейной бурды я в Америке напилась, на всю жизнь!

— Таня, Вы снимите шубку.

Николай, наконец, встал. Полчаса он, здоровый мужик, сиднем сидел, а хрупкая девушка стояла перед ним и десять раз извинялась. Он подошел к Тане, вежливо взял шубку и шарфик, повесил в стенной шкаф. Перед ним оказалась идеально стройная красавица. На ней было короткое кашемировое платье с высокой стойкой воротника густого зеленого цвета, обтягивающее фигуру. В Европе такая девушка называется «топ-модель». В Советском Союзе — никак не называется. Николай повернул голову набок и долго рассматривал девушку. Наконец, он включил белый пластмассовый кипятильник, похожий на большой кофейник. Вода в нем закипела за минуту. Кипятильник куплен в Швейцарии. Сотрудницы ближайших кафедр приходили посмотреть на это «заморское чудо техники». Николай заварил чай. Светочка перед «убеганием» домой принесла чистый заварочный чайник, две чашки и печенье.

— А зачем две чашки, — поинтересовался начальник.

— А вдруг придут гости, — как всегда, не думая, ехидно ответила Светочка.

Таня сидела на дальнем от стола стуле. Николай накрыл стол.

— Что так далеко, садитесь ближе.

Таня послушно пересела. При виде горячего чая, печенья «Глаголики» и даже шоколадки, у нее загорелись глаза. Таня действительно очень хотела чая, а еще лучше бы вкусно поужинать. Она кивнула на кипятильник.

— Удобная штука, у меня такой в общежитии был. Николай не понял.

— Вы же вроде с родителями живете, с мамой, папой и бабушкой.

— А в общежитии — это когда я в Гарварде целый год училась, весь четвертый курс.

Николай все меньше понимал Таню, и себя — тоже. Таня глотала горячий чай, грызла печенье, беззастенчиво отломила треть шоколадки. Николай сделал глоток, посмотрел на незваную гостью. Видимо, от горячего чая ее глаза стали темно-изумрудного цвета, зеленое платье еще больше оттеняло цвет глаз.

— Таня, извините за глупый или нескромный, как сочтете, вопрос.

— Я готова открыть все тайны «Мадридского двора».

«Наконец, она хоть немного закокетничала», — почему-то с удовольствием подумал Николай.

— Будьте любезны, объясните мне как физику, каким образом в течение, — Николай посмотрел на часы, — одного часа и двадцати минут, у Вас четыре раза поменялся цвет глаз. В институте у меня по «оптике» была пятерка.

Таня совсем не смутилась.

— Врачи говорят, это редкая особенность сетчатки глаза — оптическая дисперсия. Советуют при ярком солнце носить темные очки. Вот и вся «тайна».

— Но это интригует людей, и, и… сможет свести их с ума, — задумчиво произнес Николай. — Извините.

Раздался громкий стук, в дверях появился вахтер Василич и дежурный милиционер. Училище надежно охранялось. Василич, виновато забормотал:

— Николай Александрович, контора закрывается.

Николай дружелюбно махнул рукой.

— Нам пора, — и с печальной улыбкой, развел руки. Подал Тане шубку, и зачем-то долго поправлял плечи и воротник Таниной шубы.

Они вышли на улицу. Шел пушистый снег. На большой площадке перед главным входом, под фонарем, стояли белые «Жигули» Николая и еще чья-то совсем незнакомая машина, тоже «Жигули», только голубого цвета. Николай мысленно съязвил:

— Никак Василич на премию купил.

Он открыл дверь, достал веник, смахнул с лобового стекла и фар снег и сделал реверанс, приглашая Таню. Однако Таня… Таня сметала снег длинной щеткой, на длинной ручке с голубых «Жигулей». На конце ручки была лопаточка с зазубринами, чтобы счищать наледь с лобового стекла. Николай обычно в таких случаях пользовался простой мелкой расческой, зубья быстро ломались, поэтому в «бардачке» валялось штук десять этих расчесок. Николай оторопел. Он подошел к Тане, от работы на морозном воздухе она еще больше разрумянилась, глаза сияли. Николай, почти заикаясь от удивления, но внешне равнодушно, по-деловому, спросил:

— Так это, что — Ваша машина?

Таня утвердительно кивнула.

— И Вы что, умеете на ней ездить?

— Нет, вожу на веревочке. — Таня завела мотор, чтобы машина прогрелась и вышла из машины. — До свидания, спасибо за чай, было очень вкусно.

Она протянула Николаю свою маленькую руку, обтянутую кожаной перчаткой. Николай обнял ее ладошку обеими руками. Так они и стояли, пока Таня непроизвольно не запрыгала, то на одной, то на другой ноге. Она тихо-тихо вынула руку, села в машину и аккуратно выехала на дорогу.

Таня обожала машины! С детства ее возили — сначала дедушка на огромном «ЗИМе», потом папа на черной «Волге». То есть возили водители, но маленькая Таня смотрела в окно, с трудом дотягиваясь до стекла, крутила руками, представляя, что она крутит руль и сама едет на машине. В шестнадцать лет она стала приставать к папе, чтобы он научил ее управлять автомобилем. Петр Данилович любил машины и с радостью начал учить дочь. Но свободного времени было очень мало, и он перепоручил Таню своему водителю, опытному надежному парню. Марианна Гавриловна страшно волновалась, требовала «прекратить это безобразие», даже плакала. Но отец и дочь твердо стояли на своем. Таня записалась на автомобильные курсы при ДОСААФ, где изучила устройство двигателя внутреннего сгорания, карбюратора, четырехступенчатой коробки передач. Карточки с «картинками» правил дорожного движения она разгадывала, как ребусы, «Правила дорожного движения» выучила наизусть, на всю жизнь. На восемнадцатилетие папа подарил любимой дочке новые голубые «Жигули» последней на то время модели.

В субботу утром Таня поехала в Библиотеку иностранной литературы. Там был заказан американский журнал, из которого она считала необходимым перевести статью для своей диссертации. Она собиралась провести в библиотеке не более часа.

Когда Таня открыла журнал, приготовила блокнот и ручку, она вспомнила вчерашний визит на кафедру. Николай Александрович готовил чай. Она плохо помнила его лицо, но руки… Он ловко справлялся с кипятильником, аккуратно наливал в чашки заварку из чайника… Его руки — тонкие, с длинными пальцами — делали все быстро, изящно…

Таня потрясла головой, пыталась углубиться в английский текст. Когда она подняла голову, на больших часах в читальном зале было 16–00. Из двух больших листов статьи она перевела одну колонку. Николай Александрович мешал ей. Он появлялся через каждые три строчки текста. Таня безнадежно махнула рукой, сдала журнал и поехала домой.

Марианна Гавриловна очень обрадовалась, что дочка, наконец, так рано вернулась. Она суетливо накрывала ужин, ласково, приговаривая:

— Танечка, я приготовила твои любимые котлетки, пюре и зеленый горошек, а на закуску — вот, семга и греческие маслины из баночки.

Таня взяла вилку, ковырнула котлетку, поклевала зеленый горошек, сказала:

— Мамочка, спасибо, — и быстро ушла в свою комнату.

Диссертацией заниматься не хотелось. Она уютно устроилась на диване и взяла книгу современного французского писателя Марселя Пруста «По направлению к Свану». Это было неожиданное издание книги буржуазного писателя-экзистенциалиста в Советском Союзе. Вся московская интеллигенция сходила с ума. Книга была о любви. Таня, не отрываясь, читала. Про себя она думала, что такой любви не бывает, не может быть на свете. Постепенно глаза слиплись и Таня заснула.

В воскресенье она встала свежая, веселая. С удовольствием доела вчерашнюю семгу и села работать над диссертацией. На столе лежало огромное количество листов бумаги, исписанных крупным школьным почерком. Таня их разрезала, что-то вклеивала, потом перепечатывала на маленькой югославской машинке «Юнис» ярко-рыжего цвета.

О Николае Александровиче она решила больше не думать. Потому что она понимала, что не может быть того, чего не может быть. Тем более, Николай Александрович не оставил свой телефон.

В понедельник с утра она уехала в институт. У нее было две пары лекций в группе аспирантов. Затем она вела семинары у первокурсников. Почти на ходу пообедала в студенческой столовой. Пошла в институтскую библиотеку.

Через две недели у нее предстоял последний и самый сложный кандидатский экзамен по теории управления социалистическим народным хозяйством. Таня вернулась домой в восемь вечера, измученная, уставшая.

Марианна Гавриловна посмотрела на нее взволнованно и как-то загадочно. Дело было в том, что часов в шесть вечера в квартире зазвонил телефон. Марианна Гавриловна взяла трубку в прихожей. Петр Данилович в большой «зале» смотрел фильм о сотрудниках советской милиции, которые раскрыли группу расхитителей социалистической собственности.

В трубке раздался уверенный интеллигентный мужской голос:

— Здравствуйте, Марианна Гавриловна. Это Николай. Можно Таню к телефону?

— Таня еще в институте, готовится к экзамену.

Она сделала небольшую паузу.

— Позвольте узнать? С кем имею честь беседовать?

— Я — новый аспирант кафедры, Николай, я хотел напомнить Тане, чтобы она перекинула мне версию Word на дискету.

Марианна Гавриловна насторожилась.

— Таню вы можете попросить об этом в институте.

Николай пояснил:

— Дело в том, что я сейчас редко бываю на кафедре. Я недавно перевелся из Ленинградского университета. Мой отец получил новое назначение. Он очень занят, целые дни на работе, а у мамы больное сердце. Я вынужден помогать родителям, обустраивать новое жилище.

Марианна Гавриловна ехидно поинтересовалась:

— А чем же так занят ваш папа?

Николай, скромно пролепетал:

— Да дело в том, что его назначили заведующим Отделом идеологии ЦК КПСС.

Последовала долгая пауза.

Марианна Гавриловна, подобострастно, прошептала:

— Николай, я обязательно все передам Тане.

На этом разговор почти закончился, но Николай вспомнил, что у Тани нет его телефона. Он прокричал в трубку:

— Будьте любезны, запишите мой телефон.

Марианна Гавриловна долго ходила и искала листочек бумаги, ручку. Взяла трубку.

— Коленька, я записываю.

Когда Таня ужинала, мама тихонечко подошла к ней сзади и прошептала на ушко:

— А тебе звонил Николай — ваш новый аспирант. Просил срочно перезвонить.

Таня удивленно подняла глаза, встала из-за стола, взяла бумажку с незнакомым телефоном и пошла в свою комнату. Она понятия не имела, ни о каком аспиранте Николае.

Тем не менее, она плотнее закрыла дверь. Телефонный аппарат был с длинным проводом, и Таня перешла в самый дальний угол комнаты. Набрала номер. Раздались гудки, и она услышала голос Николая Александровича. Таня хотела поздороваться, но ее голос куда-то делся, она пролепетала:

— Алло.

Николай Александрович уверенно сказал:

— Таня, я очень рад Вас слышать.

— Здравствуйте, Николай Александрович. Я тоже рада Вас слышать. Что-то случилось? Почему вы звоните?

— Да, случилось. Я должен срочно Вас увидеть.

— Но теперь очень поздно — прошептала она испуганно.

Николай продолжал:

— Тогда завтра в шесть часов мы встречаемся и едем ужинать в одно очень приятное место. Не пугайтесь. Это модный ресторан. Я заеду за вами в институт.

— А у меня во вторник свободный день.

— Тогда я заеду за вами домой, диктуйте адрес.

Таня, не понимая, что делает, объяснила, где она живет.

Николай Александрович строго сказал:

— Спокойной ночи, — и повесил трубку.

Таня долго сидела в кресле. Потом взяла Марселя Пруста, но и он ей не помог. Она отправилась в ванну, долго лежала в теплой воде. Наконец, улеглась спать.

Не надо быть провидцем чужих снов, чтобы понять, что Тане всю ночь снился Николай.

Утром Таня проснулась с четким намерением до пяти вечера закончить параграф диссертации. После завтрака с деловым видом серьезного ученого она уселась за письменный стол, взяла ножницы и стала разрезать первый попавшийся напечатанный лист. Искромсав его на четыре части, Таня с ужасом поняла, что она испортила готовые тезисы для Конференции молодых ученых. Со слезами, выступившими на глазах от осознания своей собственной глупости, Таня стала перепечатывать испорченные тезисы. Она постоянно делала ошибки и думала только о том, во что она будет одета, когда пойдет в ресторан.

Наконец, мама позвала обедать. Таня нехотя поела, посмотрела на часы, убежала в свою комнату, открыла шкаф и стала мерить подряд все, что в нем висело. На часах было половина шестого. Таня устала от примерок и натянула первые попавшиеся синие американские джинсы, белый мохеровый свитер с огромным воротником «хомут». Воткнула в уши маленькие сережки с изумрудами. Она еще не успела докрасить ресницы, как в дверь позвонили.

Марианна Гавриловна открыла дверь. Перед ней стоял незнакомый, молодой мужчина в расстегнутой дубленке. В руках он теребил ондатровую шапку. Он вежливо представился:

— Николай Александрович Большаков.

Марианна Гавриловна с трудом напрягла свою память так, что на лбу появились морщинки. Она спросила:

— Вы тот, про которого Семен…

Николай Александрович кивнул головой, улыбнулся.

— Да, да, да.

Марианна Гавриловна глупо спросила:

— А вы не аспирант, Коля?

Николай Александрович весело ответил:

— Уже десять лет, как не аспирант.

Из комнаты вылетела Таня, не говоря ни слова, набросила дубленку, быстренько надела меховые ботиночки.

Марианна Гавриловна растеряно посмотрела вслед дочери. Таня весело помахала рукой и послала ей «воздушный поцелуйчик».

За полчаса проехали по улице Горького от Белорусского вокзала до Пушкинской площади и дальше по Пушкинской улице, почти до Дома Союзов. Николай остановил машину напротив очень старого двухэтажного дома, к которому была пристроена станция метро «Проспект Маркса».

Над старинной каменной лестницей с высокими ступенями, уходившими в полуподвал, на арке было написано Кафе «Садко». Таня, крепко держась за руку Николая, недоверчиво озираясь, аккуратно спускалась по древним ступеням. Их встретил услужливый гардеробщик, женщина-администратор провела гостей через весь длинный полутемный зал в дальнюю комнату, скорее похожую на монастырскую келью. Таня, теперь уже с любопытством, вертела по сторонам головой. В общем зале стояли длинные столы из темного, толстого дерева, вместо стульев — огромные длинные скамейки. На потолке висели люстры в виде керосиновых ламп. В «келье» был один такой же, как про себя определила Таня, «доисторический» стол и две скамейки. Тускло светила «керосиновая» лампа. Сквозь окно — бойницу с толстой древней решеткой, были видны двор, занесенный снегом, и фонарь, покачивающийся на ветру.

Официант принес на большом подносе два глиняных горшочка с чем-то очень душистым, и явно вкусным, большой кувшин, в котором оказалась пряно-сладкая медовуха, соломенную корзиночку с крупно нарезанным хлебом. Он вежливо уточнил:

— Кофе и мороженное потом.

Таня сидела молча. Николай, с тревогой спросил:

— Вам совсем не нравится?

Она как-то нараспев ответила:

— Никогда ничего подобного не видела, даже в Америке.

— А как Вас занесло в Гарвардский университет?

Таня засмеялась:

— Папе кто-то из Министерства рассказал, что теперь дети всех крупных начальников учатся в Америке. Видимо, это была шутка после бутылки коньяка. Но папа воспринял всерьез, пошел на прием к министру образования, и летом, после третьего курса, пролетев полмира на самолете, я оказалась в старинном городе Кембридж, в университете, названном в честь Джона Гарварда, английского миссионера и филантропа. Университету больше двухсот лет, — с гордостью добавила Таня. — Там было очень интересно, и учеба, и студенты — все другое. У меня там много друзей.

— А как же язык? — заинтересованно спросил Николай.

— Так, я с пяти лет учила английский, сначала дома, с училкой, потом в английской школе — в Большом Гнездиковском переулке.

Николай одобрительно кивал головой.

Таня продолжала:

— И сама тоже, я люблю учить языки. В институте на первом-втором курсе выучила немецкий, теперь, когда есть время, на курсах учу французский, но времени нет, — удрученно заметила Таня.

Образовалась пауза.

Вдруг Таня, чему-то улыбаясь, стала продолжать:

— Я, как только приехала и немного освоилась, в Бостоне оформила напрокат машину, большой такой «Форд» 1973 года. У меня была стипендия и счет в банке — папа расщедрился. У них там маленьких машин вообще нет. Это, говорят, в Европе машины, как наши «Жигули».

Николай заметил:

— «Жигули», вообще-то итальянская машина.

— Да-да, — закивала Таня. — Я не была в Европе, в смысле в Западной Европе, только в Чехословакии, в студенческом лагере, но Прага — это сказка! А в Америке я объездила все Восточное побережье — от Бостона до Нью-Йорка и Вашингтона. Была во всех музеях, загорала на лужайке перед Белым домом.

Таня резко остановилась.

— Я вам надоела своей болтовней?

Николай прищурил глаза.

— Даже если Вы будете болтать еще сто лет, Вы все равно мне не надоедите.

Таня покраснела. Николай не сводил с нее глаз.

Она открыла крышечку горшочка, переложила часть содержимого в тарелку, понюхала, попробовала и радостно заявила:

— Мясо с грибочками. Обожаю!

Она ела с аппетитом, очень вкусно, изредка поглядывая на Николая.

— А почему Вы… — Таня кивнула на неначатый горшочек.

Николай пожал плечами.

Таня вдруг весело сказала:

— А я про Вас все знаю. Дядя Сема, как только приезжает в гости, сначала играет с папой в шахматы, а потом рассказывает, какой Вы умный и благородный!

Таня опять покраснела.

Николай сразу вспомнил, кто такой «дядя Сема».

— Ну и Семен Семенович, старый сплетник!

Таня испугалась.

— Что Вы. Он Вами очень гордится, он Вас любит, как родного сына. Ведь своих детей у него нет, только приемная дочь. Это после войны они с женой взяли девочку, кажется, племянницу жены дяди Семы, она хорошая, но не своя, — и почему-то добавила, — а я хочу своих детей.

Оба долго молчали.

Официант принес мороженое, шарики пломбира, политые шоколадом, с орешками и печеньем. И маленькие чашечки черного кофе.

Приход и уход любви, как приход и уход весны, лета, осени, зимы можно объяснить теоретически и подтвердить научными фактами, но нельзя ускорить или остановить. Это происходит неожиданно, как снег на голову, — неизбежно и неотвратимо — как гроза в июле.

В девять часов вечера Таня была дома.

Петр Данилович пришел домой где-то в половине восьмого. Марианна Гавриловна услужливо сняла с его мощной фигуры тяжелую генеральскую шинель, аккуратно положила огромную, с красным верхом, каракулевую папаху на столик в прихожей и ласково пролепетала:

— Петенька, ужин уже готов.

Петр Данилович Задрыга прошел в «залу», встал в центре комнаты, поднял голову и стал внимательно изучать огромную чешскую хрустальную люстру. Она сверкала множеством граней. Между хрустальными лепесточками свисали грозди зеленого и бордового стеклянного винограда. Как старый оперативник, Петр Данилович почувствовал, что дома произошло что-то неладное. Слишком ласковой была Марианна, и слишком тихо было в квартире.

Петр Данилович громко спросил:

— А где Таня?

Марианна Гавриловна вышла из кухни. В руках у нее было небольшое резное хрустальное блюдо, на котором веером лежали тонкие ломтики лимона.

Марианна Гавриловна переспросила:

— О чем ты, Петенька, спрашиваешь?

Петр Данилович зарычал:

— Где Таня?

Марианна Гавриловна побледнела и, заикаясь, ответила:

— Таня, а Таня, Таня (она сделала большую паузу) уехала ужинать в ресторан.

Петр Данилович удивился:

— А что, дома есть нечего?

Через мгновение он еще громче зарычал:

— В какой р е с т о р а н, с кем она уехала?

Марианна Гавриловна, крепко держа в руках блюдо с лимоном, прошептала:

— С Большаковым Николаем Александровичем — начальником нашего Семена.

В одно мгновение Петр все понял. Он приблизился к Марианне и тихо, почти шепотом спросил:

— И ты ее отпустила?

Образовалась пауза.

Марианна Гавриловна, наконец, поставила блюдо на стол и посмотрела на мужа. Его лицо было багровым. У Марианны, как врача и любящей жены, проскочила мысль: «Боже, у него поднялось давление».

Петр Данилович, не говоря ни слова, повернулся к серванту и достал из бара бутылку армянского коньяка. Марианна услужливо подала ему хрустальную рюмку на высокой ножке. Петр со злостью смахнул рюмку на пол. Осколки хрусталя засверкали в свете люстры.

Петр Данилович с грохотом открыл стеклянную створку серванта, достал тяжелый, резного хрусталя, стакан с толстым золотым ободком, налил в него почти до ободка коньяка и в один присест проглотил. Налил еще, и снова выпил. Он сунул в рот три дольки лимона, поморщился. В одной из долек случайно оказалась косточка. Обычно Марианна аккуратно кончиком ножа вынимала все косточки из лимона. Петр со злостью выплюнул косточку на пол, посмотрел на жену. Глаза его налились кровью.

Он заорал так, что в серванте зазвенели рюмки:

— Ты, дур-ра, ты с кем отпустила дочь? Ты уже ничего не соображаешь, зажралась икрой. Дура! Дура!

Он поднял правую руку, сжатую в кулак, замахнулся на Марианну, но с силой стукнул по столу. Блюдо с лимоном подпрыгнуло.

Марианна, пятясь задом, вышла из «залы», зашла в мамину комнатку, села на плюшевый диванчик и, тихо уткнувшись в подушку, заплакала.

Сквозь слезы она слышала, как Юрий Сенкевич — ведущий телепередачи «Клуб кинопутешественников» — рассказывает о своем плавании на тростниковой лодке «Ра». Телевизор работал на полную мощность. Даже толстые кирпичные стены сталинского дома для него не были преградой. На кухне остывал деликатесный ужин.

В девять часов вечера раздался щелчок дверного замка, тихо вошла Таня.

Она повесила дубленку в шкаф, поставила мокрые от снега ботинки на коврик и собралась прошмыгнуть в свою комнату.

В другом конце длинной прихожей она увидела отца. Ей показалось, что папа похож на огромную гору или на кирпичную водонапорную башню. Отец, пошатываясь, подошел к дочери. От него сильно пахло коньяком. Он шепотом спросил:

— Дочка, ты, где была?

Таня по-настоящему испугалась.

Петр Данилович схватил свою любимую дочку за волосы, нагнул ее голову вниз и со всей силой своего огромного тела стал бить Таню кулаком по попе, по пояснице. Рука у него была тяжелая. Таня сильно закричала от боли. Отец продолжал колотить дочь. На крик выскочила Марианна. Она пыталась защитить дочку. Петр грубо, в плечо, оттолкнул ее, повернул Таню и, схватив ее за воротник свитера, наотмашь стукнул по лицу. На бледной худенькой щеке Тани сразу выплыло ярко-красное пятно.

Петр опустил руки. Он зло посмотрел на дочь и прорычал:

— Ты с кем пошла, шлюха? Разве я тебя растил для этого ублюдка? Я сотру его в порошок. Я уничтожу его. Он на Колыме лес валить будет!

Таня, молча, стояла. В глазах у нее не было ни слезинки.

Марианну трясло крупной дрожью.

Петр резко повернулся и направился в «залу».

Таня спокойно пошла в свою комнату.

Марианна засеменила вслед за дочерью.

Таня повернулась, посмотрела маме в глаза и тихо сказала:

— Мама, не надо, — и закрыла за собой дверь.

Таня кое-как стянула с себя джинсы, свитер, бросила всю одежду на пол и с головой завернулась в одеяло. Она слышала знакомые позывные программы «Время», голос диктора Юрия Балашова и заснула.

Марианна осталась ночевать на маленьком диванчике в комнате мамы. Она поняла, что больше никогда не войдет в свою огромную роскошную спальню.

На следующее утро Таня проснулась позже, чем обычно. Болела голова. Сильно тянуло поясницу. Она вылезла из-под одеяла, посмотрела на себя в зеркало. Все ягодицы и верх поясницы были в страшных синяках. Огромное пятно на щеке стало приобретать лиловый оттенок. Глаз отек и превратился в узенькую щелочку. Таня закуталась в толстый махровый халат, сидела на кровати и ждала, пока уйдут родители. Сначала ушла мама. У нее был утренний прием. Потом, сильно хлопнув дверью, ушел отец.

Таня, кряхтя от боли, вошла на кухню. Около стола в своем инвалидном кресле сидела бабуля. Таня с трудом присела на корточки, положила голову на бабушкины колени и громко, навзрыд, захлебываясь слезами, заплакала. Она плакала долго-долго. Бабуля старческой рукой гладила внучку по голове, слезы текли по ее морщинистым щекам. Она шептала:

— Девочка моя, милая, все пройдет, все будет хорошо, ты ведь у меня счастливая. Я это знаю.

Таня целовала сморщенные, в синих прожилках, руки бабушки. Так они сидели, пока Ольга Михайловна не устала. Таня отвезла бабулю в ее комнатку, помогла лечь на кровать. Старушка задремала.

Было около двенадцати дня. Таня взяла свою розовую сумку, долго в ней копалась и, наконец, нашла визитную карточку с телефонами Николая Александровича.

Сегодня — среда. Значит, Николай Александрович — в ректорате. Она набрала номер. Долго никто не брал трубку. Потом Таня услышала:

— Проректор по международным связям Большаков слушает.

Таня собрала все свои силы, чтобы не плакать, и, как ей казалось, спокойным голосом начала говорить:

— Николай Александрович, извините за беспокойство, у меня, вот такая, такая проблема, я должна уйти из дома, но мне некуда. На вокзале меня поймают милиционеры и отправят домой. Мой папа, он против…

Она начала всхлипывать. Николаю стало все ясно. Он спросил:

— Таня, через час Вы будете готовы? Я за Вами заеду. Я Вас очень люблю.

Он повесил трубку. Таня долго сидела и слушала телефонные гудки. Ей хотелось снова услышать последнюю фразу.

Она встала, с трудом залезла на антресоли, все ее тело разламывалось. Она достала небольшой черный, лаковой кожи, чемодан и большую спортивную сумку с логотипом Гарвардского университета. В чемодан напихала, не глядя, какую-то одежду. На дно спортивной сумки поставила рыжую, печатную машинку, собрала все свои бумаги, десятка три книг, натянула джинсы, белый свитер, пятерней расчесала короткие волосы и тихонечко вынесла в прихожую чемодан. С сумкой оказалось сложнее, она была просто неподъемная. Таня с трудом доволокла ее до входной двери, открыла шкаф, накинула дубленку. Рядом висели ее любимая норковая шубка и белый заячий жакет. Таня не удержалась и сунула их в спортивную сумку. Она зашла в комнату бабули, та спала. Таня долго смотрела на желтоватое, все в морщинах лицо, седые, белые, как лебяжий пух, волосы. Бабуля — это единственный, по-настоящему любимый человек. Когда еще они увидятся? Даже, если Николай ее выпроводит из своего дома, сюда она больше никогда не вернется. Звякнул, входной звонок. В дверях стоял Николай. Он, не говоря ни слова, взял в одну руку чемодан, в другую — спортивную сумку. Таня тихо захлопнула дверь.

Они поехали в новую, неизвестную жизнь.

В четыре часа из поликлиники, после трудной смены, еле передвигая ноги на высоких каблуках, вернулась Марианна. Всю дорогу она думала о молодой мамочке, лет восемнадцати, истощенной, убого одетой, которая притащила своего младенца в старом ватном одеяльце без пододеяльника, вместо пеленок — грязные тряпицы и что-то вроде распашонки, на головке, вместо чепчиков и шапочек, был повязан толстый шерстяной платок. Мамочка умоляла дать ребенку направление в ясли. Когда развернули малыша, тот еле дышал, все тельце было покрыто сыпью, глазки — мутные. Температура очень высокая. Вызвали детскую неотложную помощь, а мамочка плакала и умоляла «выписать справку» в ясли.

Марианна вошла в квартиру. В прихожей дверь шкафа — нараспашку, в Таниной комнате — нет одежды, книг и печатной машинки. Таня ушла из дома. Не раздеваясь, Марианна почти упала в Танино кресло. Слезы потекли, смывая обильную косметику с глаз, щек, яркая губная помада превратилась в розовато-красные струйки, похожие на кровь. Это было невыносимо! Материнское сердце разрывалось, стонало. Да, умом Марианна понимала, что Таня когда-то выйдет замуж, но обязательно будет жить в этой квартире. Она станет бабушкой, кому же, как не ей, врачу-педиатру, воспитывать собственных внуков.

Но все получилось не так. Эта дикая выходка Петра, как он мог! Что, вообще с ним происходит? Наконец, Марианна стянула сапоги, скинула тяжелую норковую шубу — очередной подарок мужа, влезла в халат. К маме заходить она не стала — это известие убьет старушку.

В восемь пришел Петр. Водитель втащил в квартиру две огромные коробки, пахнущие вкусной рыбой, свежими огурцами и какими-то южными фруктами. Он бросил на кресло шинель, резко швырнул тяжелые, зимние ботинки. Они с грохотом разлетелись в разные стороны, прошел в «залу», привычным движением налил коньяк в хрустальный стакан с толстым дном (вообще-то для виски, но Петр знать не хотел, стакан, он и есть стакан) и медленно, как пьют теплое молоко, выпил до дна. По телевизору шел репортаж журналиста-международника Валентина Зорина о том, как угнетают негров в США, как бедно живут американские рабочие.

В «залу» вошла Марианна. Петр спокойно встал из кресла, взял свой огромный серый «кейс», «бухнул» его на полированный, с инкрустацией круглый стол. Он долго крутил колесики номерных замков, наконец, извлек несколько страничек машинописного текста. Глядя мимо Марианны, он начал читать:

— Большаков Николай Александрович, род.1950 г. в г. Москва. До поступления в 1965 г. в физико-математическую школу-интернат при Высшем техническом училище проживал с родителями по адресу: Бескудниковский район, 3-й Заводской переулок, кв. 12. Отец — прораб на стройке, умер в 1977 г. от алкогольного отравления. Мать работала технологом в НИИ картофелеводства, то есть сажала картошку, — пояснил зачем-то Петр Данилович. — В настоящее время — пенсионерка. Работает уборщицей, в продовольственном магазине № 68 Бескудниковского района. Неоднократно получала выговоры от директора магазина за выход на работу в нетрезвом виде. Брат — Александр Александрович, 1946 г. р. работал бетонщиком на стройке, после перенесенного обширного инфаркта — инвалид третьей группы, работает ночным сторожем в продовольственном магазине № 68 Бескудниковского района, злоупотребляет спиртными напитками. Продолжать или хватит? — все еще спокойным голосом спросил Петр Данилович, только глаза постепенно наливались кровью.

— Ты лжешь! — закричала Марианна.

— Нет, деточка, это оперативная информация из Комитета государственной безопасности, которую сегодня по моей просьбе подготовили в Управлении по контролю за творческой и научной интеллигенцией. Его возглавляет Кузьма Васильевич Сидоркин — ты его знаешь, у Юрия Георгиевича на даче, на «шашлыках» встречались, он тебе все ручки целовал.

— Это — ошибка, — простонала Марианна.

— В КГБ не бывает ошибок. Слушай дальше, твой Николай раз двадцать выезжал за границу, в капиталистические страны, у него кругом там «дружки-коллеги». Чуть что, он первый сбежит за бугор, и про Таньку не вспомнит! А, кстати, где она? Пусть почитает про своего «дружка», поганца!

Марианна села на стул, ноги отказывались ее держать. Она глубоко вздохнула и громко, четко произнесла:

— Таня собрала вещи и ушла из дома. Я думаю, к Николаю. И уверена, она больше не вернется. Никогда!

Петр молчал. Полученная информация никак не укладывалась в его голове. Как его девочка, его любимая, единственная дочка, его цветочек, его зайчишка, которую он в детстве катал на своей ноге, кружил под потолком, а она смеялась тонким, звонким, как колокольчик, голоском ушла из дома с каким-то мужиком, скорее всего, изменником Родины.

Лицо побагровело, он заорал:

— Танька, шлюха, стерва, я ее придушу собственными руками. А — этого… — Петр, грязно, выругался, — отправлю на Колыму, лес валить! Я…я.

Петр Данилович прямо из горла допил коньяк, и, шатаясь, пошел в спальню.

На крики из своей комнаты на инвалидном кресле «приехала» бабуля. Она удивленно спросила:

— Что еще у вас?

Марианна подошла к маме, встала перед ней на колени и как могла тихо и спокойно рассказала все, положила голову маме на колени и заплакала. Вдруг она почувствовала, что мама как-то странно вздрогнула, все тело напряглось и тут же обмякло. Лицо побелело. Марианна стояла на коленках и шептала:

— Мама, мамочка… мамочка…

Наконец, она встала, вызвала «скорую». У Ольги Михайловны, случился глубокий инсульт.

Марианна всю ночь не спала. Она кое-как приткнулась на узеньком диванчике. Одеяло все время спадало на пол. Марианне слышалось тихое посапывание мамы, иногда ей казалось, что мама повернулась на другой бок — скрипнули пружины старинной кровати, с которой она категорически не хотела расставаться. В комнате стоял устойчивый запах валерьянки и еще многих других лекарств. Она встала, настежь открыла форточку и вышла из комнаты. Из спальни слышался тяжелый громкий храп, иногда дыхание на секунду-две прерывалось, затем — урчание, хрюканье, чавканье и опять храп. Марианна насторожилась, накинула халат, прилегла на диван в «зале» и стала внимательно слушать. Как врач, она сразу поняла, о — это очень опасно. Надо вызвать «реанимацию» из Центрального госпиталя МВД. Она на цыпочках подошла к спальне, приоткрыла дверь и резко отшатнулась — невыносимый запах перегара ударил в нос. Не стоит торопиться. Вскоре, храп немного приутих.

К утру, Марианна задремала. Сквозь сон она слышала, как гудит электробритва в ванной, затем непонятный звон хрусталя, долго льющаяся вода из крана, громкий стук входной двери. Она вошла на кухню и поняла, Петр хотел попить воды прямо из кувшина, но тот был тяжелый и очень неудобный, вода текла мимо рта, на полу была лужа, тогда он стал пить воду из крана, наливая в стакан. Хрустальный кувшин стоял на самом краешке стола. Марианна отодвинула кувшин и улыбнулась, представляя эту картину. Тут же она вспомнила про маму, стала собираться в больницу. Зашла в спальню, где еще стоял этот ужасный запах, открыла шкаф, огромных размеров, с виньетками и инкрустацией, с трудом нашла наиболее скромный костюм, не стала «делать лицо», наспех перекусила. В прихожей стоял такой же по размерам шкаф, только с двумя рядами ящиков для обуви. Она с трудом нашла «старенькие», с ее точки зрения, полусапожки без каблуков и, вроде, была готова. Сегодня у нее вторая смена, если что, отменят прием. Но Марианна не уходила, она чего-то ждала. Ждала телефонного звонка от Тани, она была уверена, что Таня у Николая. Вспомнила, что когда-то записывала его номер телефона, покопалась в Танином письменном столе и, во втором ящике нашла заветную бумажку. Вдруг, очень громко, так, что Марианна вздрогнула, зазвонил телефон. Нет, это не Таня. Марианна всегда заранее чувствовала, кто звонит. В трубке раздался незнакомый женский голос.

Петр Данилович, как всегда, в 8-30 утра вышел на улицу. Как всегда, его ждала надраенная до блеска черная «Волга». В 9-00 началось совещание у министра Н.А. Щелокова, все присутствующие утвердительно кивали головами. В 10–30 разошлись по кабинетам. Петр Данилович направился к себе, пол в коридоре, по которому он шел, почему-то раскачивался, как палуба. Да, совсем старое здание, но после Олимпиады обещали центральный аппарат перевести в новое — на Октябрьской площади. Он вошел в свой кабинет, сел в кресло и понял, что страшно болит голова. Два дятла уселись ему на макушку и долбят по вискам, а по щекам кто-то гладит раскаленным утюгом. Он встал, достал ключи от сейфа, подумал: «Коньячку, и все пройдет», — сделал несколько шагов и с грохотом рухнул на пол. Через некоторое время со срочной информацией в кабинет вошел помощник зам. министра. Вызвали «реанимацию» из Центрального госпиталя, врачи долго оказывали первую помощь, затем Петра Даниловича увезли в госпиталь.

— Марианна Гавриловна, Вы только не волнуйтесь. Это — доктор Юрасова из госпиталя, у Петра Даниловича сильнейший гипертонический криз.

— Что, инсульт? — спокойно спросила Марианна, — я сама врач, говорите как есть.

— Состояние тяжелое, мы принимаем все меры.

— Я подъеду после обеда, у меня мама с инсультом в больнице.

— Приезжать сегодня не стоит, больной бредит, зовет дочь, грозится кого-то убить. Я буду вам периодически звонить. Держитесь.

Марианна долго сидела в прихожей без единой мысли в голове.

Опять зазвонил телефон. Марианна поняла: это Таня.

СЕМЬЯ

Семья возникает по разным причинам. По любви или по «предчувствию любви». По факту рождения детей. От безысходности. От жалости. От одиночества. По материальному расчету (богатство, наследство, высокая должность, известные родители и т. п.). По стечению обстоятельств, иногда мистических. По другим, часто необъяснимым, причинам.

Семья состоит из двух человек, в основном — мужчины и женщины и, желательно, детей.

Два человека, создающие семью — уже не маленькие, но могут быть еще очень молоды, или любого другого возраста, или с большой возрастной разницей. Но всегда — это личности со своими характерами и привычками. Иногда семьи разрушаются. Формы разрушения семьи — самые разные, от скоропалительного развода до многолетнего совместного пребывания «под одной крышей» чужих, равнодушных или ненавидящих друг друга людей.

Редкая семья доживает в любви «до последнего вздоха».

Николай и Таня едут навстречу своей судьбе всего лишь в «предчувствии любви».

Перед тем, как сесть в машину Николая, Таня еще раз посмотрела на свой дом, большой, красивый, с башенками, скульптурами, огромными окнами и чугунными овальными балконами. Дом построили в 1948 году пленные немцы. В основном в нем жили высокопоставленные военные, известные ученые и заслуженные члены Коммунистической партии.

В этот дом в 1949 году переехали родители мамы, Танины бабушка и дедушка. Дед, Гаврил Тимофеевич Видов, был генералом артиллерии, Героем Советского Союза, родом из Саратова, из богатой купеческой семьи. Торговые лавки и магазины Видовых располагались в лучших местах городских Торговых рядов. На красивой волжской пристани они виднелись издали, отсюда и фамилия «видные», значит, Видовы. После Октябрьской революции родители уехали с первой волной эмиграции в Париж, а шестнадцатилетний Гаврил с восторгом принял советскую власть, вступил в ряды Коммунистического Союза Молодежи, вскоре в ряды ВКП(б) и отправился охранять дальневосточную границу молодой Советской республики. Там он познакомился со своей будущей женой — Ольгой Михайловной, москвичкой, из семьи известных еще до революции врачей. Ольга Михайловна по зову молодого романтического сердца и распределению комсомольской ячейки Медицинского института оказалась на пограничной заставе Советско-Китайской границы. В 1933 году Оля Ванюшкина стала Олей Видовой. Вскоре родилась дочь — Марианна. Через год молодая семья вернулась в Москву. Гаврила Видова по партийному приказу направили учиться в Артиллерийскую академию. Жили на Плющихе, в одной комнате большой коммунальной квартиры вместе с Олиной мамой. Четыре счастливых года пролетели очень быстро. После успешного окончания Академии Гаврил Тимофеевич, учитывая его боевые заслуги на границе — медали и два ордена, был назначен командиром артиллерийского полка в звании полковника артиллерии. Полк базировался вблизи города Свердловска. Ольга Михайловна работала в полковой санчасти врачом всех специальностей, дочка Марианна всегда была рядом.

В 1940 году Гаврила Тимофеевича Видова арестовали по статье «измена Родине».

В ночь ареста мужа, еще до позднего зимнего ледяного рассвета, Ольга Михайловна собрала узелок, в основном детских вещей, взяла буханку черного хлеба, несколько банок консервов «офицерского пайка» и пешком, потом на попутных грузовиках, потом на поезде, в общем вагоне — через месяц добралась до Москвы. До начала Великой Отечественной войны работала в районной больнице. В июле 1941 года ушла на фронт.

Марианну Ольга Михайловна оставила маме. В дом на Плющихе в ноябре 1941 года попала бомба, бабушка Ксения и маленькая Марианна спаслись, успев добежать до бомбоубежища, потом поселились на Якиманке, в крохотной девятиметровой комнате.

До июля 1944 года Ольга Видова служила военным врачом, хирургом на санитарном поезде. О муже ничего не знала. После тяжелой контузии, госпиталя (санитарный поезд попал под бомбежку, ее отбросило взрывной волной, и она чудом осталась жива), Ольга вернулась в Москву, служила хирургом в Военном госпитале в городке Руза, под Москвой. В 1947 году перешла на службу в Военно-медицинский госпиталь им. Бурденко, в Лефортово, на должность начальника хирургического отделения, полковника военно-медицинской службы. На работу ездила на трамвае, каждый день видела свою ненаглядную доченьку и маму.

Во время войны Ольга несколько раз пыталась найти хоть какие-то сведения о судьбе мужа. Наконец, в январе 1945 года получила извещение, что «полковник артиллерии Гаврил Тимофеевич Видов пропал без вести»…

Зимой, в феврале 1948 года, Ольга Михайловна ехала на трамвае на службу. Было очень холодно, Ольга простудилась. Она пыталась отогреться горячим чаем, выпила стрептоцид, но становилось все хуже. Ей доложили, что в карете «скорой помощи» прямо из Генерального штаба Министерства обороны привезли генерала с тяжелой формой аппендицита, возможен перитонит, а молодой хирург-ординатор не знает, что делать, и, вообще, боится оперировать генерала. Ольга Михайловна из последних сил дошла до операционной, провела резекцию аппендикса так, как могла только она. Генерал остался жив и быстро шел на поправку. Ольгу Михайловну почти без сознания, с высокой температурой на госпитальной санитарной машине отвезли домой — лечиться.

Полковник артиллерии, Гаврил Тимофеевич Видов, в телогрейке и рваных сапогах два года строил железную дорогу на Кольском полуострове. В 1942 году его реабилитировали, вернули воинское звание и все воинские награды. За взятие Берлина полковник Видов был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза и получил воинское звание генерала артиллерии.

Сразу после реабилитации Гаврил Тимофеевич начал поиски жены и дочери. Наконец, только в 1944 году ему сообщили: «город Москва, ул. Плющиха, дом № 18 полностью разрушен в результате бомбежки в ноябре 1941 г. Большинство жильцов погибло».

Ольга Михайловна проболела простудой две недели. На улице потеплело. Чувствовалось приближение весны. С улыбкой она вошла в старинное, построенное по Указу Петра I здание. Когда главный врач отделения хирургии шла по длинному коридору, навстречу ей, держась за живот, но бодрым шагом направлялся мужчина очень приятной наружности, с поседевшими висками и грустными глазами. На нем были надеты белая «госпитальная» рубаха и синие галифе с красными генеральскими лампасами, на ногах — войлочные тапочки. Ольга Михайловна улыбнулась и заспешила в свой кабинет.

Она уже ознакомилась со всеми историями болезней, но что-то ее беспокоило. На ее вопрос: «А где "история" того, кажется, генерала, которого она оперировала в состоянии полуобморока? Не могли же его так рано выписать?» — ординатор покраснел и достал из нижнего ящика стола «историю болезни». На первой странице крупными четкими буквами было написано: Видов Гаврил Тимофеевич. 1908 г. рождения. Генерал артиллерии. Герой Советского Союза. Адрес: город Москва, ул. Малая Никитская, д. 4. кв. 6. Поступил в…

На мгновение у Ольги Михайловны потемнело в глазах, она потрясла головой и спокойно сказала:

— Пойду, посмотрю больного.

Она еще раз прочитала: Видов Гаврил… взяла «историю» и направилась в седьмую палату.

В палату, где лечился генерал Видов, без стука вошел новый врач. По разговорам медицинского персонала больной Видов догадался, что это и есть тот самый хирург, заведующая отделением, которая спасла ему жизнь. Обычная женщина в белом бесформенном медицинском халате. Под медицинскую шапочку аккуратно убраны волосы, на носу тяжелые, в коричневой оправе очки с толстыми стеклами — так выглядела Ольга Михайловна Видова. Заведующая отделением обвела взглядом палату, все в порядке. Больной сидел на краю койки, болтал голыми пятками, и, запивая чаем, грыз сухарь.

Доктор внимательно осмотрела больного, расспросила о состоянии здоровья.

— У Вас все в порядке, будем готовить на выписку.

Затем она села на краешек стула, спросила:

— Больной Видов, Вы ведь родом из Саратова?

— Да.

— А служили на границе с Китаем?

— Да.

— Там женились?

— Да. — Генерал немного покраснел.

— Родилась дочь Марианна?

— Да.

— А потом — Академия в Москве, танковый полк — в Свердловске, зима 1940? Генерал, то ли прокричал, то ли простонал:

— Да!

Пауза. Ольга Михайловна сняла шапочку, по плечам рассыпались прекрасные светлые волосы, заметные пряди седины только украшали их нежный оттенок. Она положила на тумбочку очки.

— Неужели ты меня не узнаешь?

Генерал, шепотом:

— Олюшка!

Они прижались друг к другу и молчали. Они — не верили.

В седьмую палату заходил ординатор — осмотреть больного, медицинская сестра — делать укол, нянечка — «прибрать» палату. А они сидели, обнявшись, и все еще не верили.

Наконец, Гаврил Тимофеевич спросил:

— А как, Марусечка? (так он называл маленькую дочку).

— Невеста, красавица и умница, — с гордостью ответила Ольга Михайловна.

Больше они не расставались ни на час.

В 1949 году переехали в четырехкомнатную квартиру на Белорусской.

Таня с грустью отвернулась от дома, где прошло такое счастливое детство, и увидела свои голубые «Жигули». Она в смятении замахала руками. Подавляя раздражение, из машины вышел Николай. Ему так хотелось быстрее увезти любимую как можно дальше от этого «Дворца заточения». Таня показала на машину.

— Я ее здесь не оставлю! Я без нее не могу! Я ее люблю! Отец придет вечером и в ярости всю разобьет кувалдой какой-нибудь или вот стоит! Около подъезда стоял лом для колки льда, видимо, дворник забыл прибрать. Эта версия показалась ученому-физику правдоподобной. Таня ужа все решила: впереди поедет Николай, а она — за ним. Другого варианта они не придумали.

Проехали всю улицу Горького, через Большой каменный мост свернули на Ленинский проспект. Дальше улиц Таня не знала. Мелькали большие серые «сталинки», потом, справа — хрущевские пятиэтажки, а слева — стройки, опять стройки и пустыри. Наконец, повернули направо и оказались в тихом уютном районе. Белые девятиэтажные современные дома, вокруг деревья, засыпанные снегом.

— Вот мы и дома! — весело почти прокричал Николай.

Таня еле вылезла из машины, от долгого напряженного сидения за рулем сильно болела спина и ягодицы (этого Николай еще не видел), дергало щеку, подбитый глаз от напряжения слезился.

— Это что за район, я никогда здесь не была.

— Юго-запад Москвы, бывшая деревня, а теперь район Беляево, тихо и свежий воздух. Улица, по которой мы ехали, — Профсоюзная, — с гордостью пояснил Николай.

Чемодан, сумка, лифт, 7 этаж. Таня вошла в квартиру любимого. Она не произносила это слово даже мысленно, но это было именно так — любимого, единственного, ненаглядного, самого — самого…

Квартира показалась ей совсем маленькой. Или это — после Белорусской? В маленькой прихожей на стене — обычная вешалка с крючками и открытой галошницей. Таня сняла дубленку и повесила на крючок, с трудом стянула сапоги и приткнула к «дурацкой» галошнице, из которой торчали тапочки. На секунду Тане стало грустно. Николай отодвинул часть стены, напротив галошницы, взял одежду и перевесил в шкаф, а на пол, застеленный черным синтетическим покрытием, поставил обувь. Таня покраснела — ну и балда, не сообразила, что это — не стена, обитая ДСП «под дерево», а большой, емкий шкаф с раздвижными дверьми. Она стояла босиком. Николай нагнулся и ласково надел на ее ноги свои огромные мягкие тапочки. Ногам сразу стало тепло, и она почувствовала, ощутила кожей, что она — дома.

Таня, не раздумывая, как настоящая женщина, направилась на кухню. Обыкновенная, современная кухонная мебель, только на окне вместо занавесок — жалюзи, в углу модный двухкамерный финский холодильник. И еще — очень чисто, никакой немытой посуды и хлебных крошек на столе. На тумбе для посуды стояла смешная белая керамическая кружка, из нее вылезала голова коровы. Таня повертела кружку, на дне прочитала — Женева. Ручная работа. Таня бережно поставила кружку на пустую полочку над тумбой. В кухне стало как-то красиво. Николай из коридора внимательно наблюдал, нет, любовался Таней. Если прежде, хоть одна из женщин, которые бывали в этой квартире, дотронулась хотя бы до одной вещи или решила помыть посуду, она тут же без объяснений вежливо и навсегда выпроваживалась из дома. Когда Таня переставила его любимую корову, ему понравилось, более того, он пришел в восторг. Таня зашла в комнату. Стены оклеены гладкими, без рисунка обоями, огромный коричневый кожаный диван. Над диваном — гравюры «под старину» с портретами ученых-физиков. Два письменных стола: на одном — компьютер с большим, как ящик, монитором, на другом — гора бумаг. Абсолютно простой (без виньеток и инкрустаций) шкаф, кожаное кресло, торшер, напротив — тумбочка на колесиках и довольно большой японский телевизор. На полу — бордово-гранатового цвета в мелкий геометрический орнамент персидский ковер. На окнах — шторы из плотного шелка на кронштейне, прикрепленном к потолку, люстра. Таню удивило и восхитило почти все в этом доме. Но, люстра! Это была не люстра, а хаотично перепутанный пучок тонких, алюминиевых трубочек, на конце каждой из них прикреплена маленькая, с пуговичку, белая лампочка. Люстра освещала всю комнату веселым, мягким светом.

— Это последнее достижение швейцарских физиков и дизайнеров — галогеновые люстры. Вообще, такие лампы много где используются, — пояснил Николай. Он был горд, счастлив и сиял ярче галогеновой лампы.

Таня очень устала, сильно побледнела.

— Можно я прилягу?

В одно мгновение постель была готова. Нет, это была не постель, а царское ложе. «Пуховая подстилка, что ли», — удивилась она. Чистое белье — черное, в огромных красных маках. Таня с трудом нагнулась, достала халат, ночную батистовую сорочку. Николай вышел из комнаты.

Таня открыла шкаф, там висела одежда Николая: костюмы, рубахи, свитера… свободной была всего одна вешалка. Она пристроила свою одежду на вешалку и, пытаясь закрепить крючок за палку, «ткнулась» носом в плечо костюма. От одежды Николая исходил какой-то удивительный аромат. Таня такого не знала. Да, там был легкий парфюмерный тон, и еще что-то, необъяснимое и притягательное. Таня еще не поняла, что это — запах мужчины, ее мужчины. Она подумала — если бы не мои синяки… Ее бросило в жар. Она легла на диван и мгновенно заснула. Николай сходил к соседям за раскладушкой — якобы племянница из провинции приехала, разложил вдоль кухонных комодов, и боком пролез к холодильнику за молоком. Когда он пил молоко, корова ехидно посмотрела на него и прошипела: «Ну что, жених!» Больше они никогда не разговаривали. Корова — ревновала, а Николаю теперь было с кем поговорить. Он улегся на скрипучую раскладушку, долго не спал, думал о Тане, об их любви — бесконечно счастливой, и о своих будущих детях.

Утром Таня проснулась, как всегда, около восьми, на улице было совсем темно, конец ноября, через месяц — Новый год. На кухне горел свет, она еле вылезла из кровати и в белом махровом халате доплелась до кухни. Николай стоял у плиты, жарил яичницу, в домашних потертых джинсах, полурасстегнутой рубашке в синенькую клеточку. Он повернулся. Рядом стояла Таня. Яичница задымилась, превратилась в уголь, а они не могли оторваться друг от друга. Сковородка окончательно сгорела и угодила в мусорное ведро. Таня и Николай весело засмеялись. На завтрак остался только кофе и две горбушки белого хлеба с маслом.

— Извини, я вчера не успел сходить в магазин, — смущенно оправдывался Николай.

— Мне пора, — он посмотрел на часы, было половина двенадцатого, он безнадежно опаздывал, — сегодня четверг, кафедра в четырнадцать, а до этого много дел.

Он почти собрался, подошел к Тане — поцеловать, как она вдруг заплакала:

— Не уходи, перенеси кафедру на шестнадцать, так часто делают! Умоляю, мне страшно, там что-то случилось, я позвоню маме, и ты поедешь. Больше я никогда не буду просить тебя о подобных вещах. Обещаю на всю жизнь.

Николай покорно сел на галошницу в прихожей.

Таня набрала знакомый номер, трубку тут же взяла Марианна. Таня звонким голосом почти кричала в трубку:

— Мама, я такая счастливая, я у Николая Александровича, то есть у Коли, мы завтракали, а спал он на раскладушке в кухне, у него очень симпатичная квартира, но дело не в этом. Мама я его очень люблю, так сильно, сильно, на всю жизнь.

Николай сидел на галошнице и все слышал.

Таня, видимо, не учла габариты квартиры, толщину стен и открытую в комнату дверь, он бесшумно снял теплую куртку — «канадку» и положил на пол.

Таня продолжала:

— Мама, я буду здесь жить, а ты будешь ко мне в гости приезжать. Ты скажи, ну как-нибудь, бабуле и, она сделала паузу, отцу.

Марианна молчала.

— Мама, почему ты молчишь? Что случилось?

Сердце у Тани забилось так, что отдавало в уши и горло.

Марианна тихо ответила:

— Бабушку вчера вечером отвезли на «скорой» с инсультом. Состояние безнадежное. Отца сегодня утром с гипертоническим кризом, так врачи говорят, отвезли в госпиталь. Меня пока просили не приезжать, сказали, делают все возможное. Как твое лицо, синяк проходит?

— Да, мама, не волнуйся.

И повесила трубку.

Таня закрыла лицо руками и громко зарыдала. Николай подбежал к ней:

— Что случилось?

Таня уже не рыдала, а стонала, плечи дергались, она заламывала пальцы рук.

— Я их убила! — кричала Таня, я их убила… убила!

— Кого-кого ты убила, отвечай! — Николай понял, что дело принимает серьезный оборот.

Таня простонала:

— Бабушку и папу, они умирают, врачи им не помогут!

Таню начало трясти, лицо, вернее его здоровая часть, была абсолютно белая. Николай положил ее на диван, истерика только усиливалась. Он вызвал «скорую».

Таня лежала на боку, лицом к спинке дивана. Врач и фельдшер аккуратно перевернули Таню на живот, фельдшер крепко прижал плечи к дивану, она продолжала стонать:

— Я их убила!

Врач приготовил уколы, откинул одеяло, задрал сорочку и оторопел. Он за свою многолетнюю практику видел и не такое, и все же…. Все ягодицы и низ поясницы были черно-лилового цвета. Лицо Тани врач заметил, как только вошел. Таню перевернули обратно на бок, она громко застонала.

— Делаем в руку. Быстро!

Таня постепенно успокоилась и через некоторое время задремала. Все это время Николай стоял рядом, на нем не было лица. Врач мерил давление, слушал сердце, одобрительно качал головой.

— Организм молодой, сильный, поправится.

Он кивком пригласил Николая на кухню, прикрыл дверь, сел на табуретку и строго спросил:

— Что, все это, значит? Кто ее так избил? — и, не давая Николаю ответить, продолжал, — я вынужден сообщить в милицию, сейчас буду заполнять медицинский протокол о насильственных действиях. Не с санок же она упала?

Николай рассказал все, что знал. Прежде всего, это его невеста. Николай сам, многого не понимал. Кого «могла убить» Таня? Это — бред. Он сейчас позвонит ее матери и все выяснит. Насчет милиции — торопиться не стоит. Николай объяснил врачу со «скорой» кто отец его невесты. Врач согласился, что, действительно, спешить не надо, сказал, как лечить невесту.

— У Тани мама — опытный врач.

— Очень хорошо, — облегченно выдохнул доктор и быстренько собрал медицинский чемодан. Он, почти бегом, выскочил из квартиры, за ним — фельдшер. Не дай Бог, неприятности будут, по судам затаскают.

После обеда приехала Марианна, осмотрела дочь.

— Николай, дайте аптечку.

Аптечки не оказалось.

— Впрочем, все равно надо идти в аптеку.

— У вас в районе есть аптека? — строго, и, как показалось Николаю, надменно спросила Марианна Гавриловна, — в соседнем доме аптека работает круглосуточно.

Она написала целый лист необходимых медикаментов. У Марианны в сумке всегда лежала небольшая пачка рецептов, со штампом из своей поликлиники, иногда ей приходилось «ходить по вызовам» на дом к больным детишкам.

— Там на рецептах, штамп детской поликлиники из другого района, — Марианна недоверчиво посмотрела на Николая, — если спросят, соврешь, что младшую сестру мальчишки поколотили, мать врача вызвала и в рейс на неделю уехала, проводницей на поезде, а сестра сюда, к старшей, переехала.

Николай «зауважал» будущую тещу.

Марианна Гавриловна приезжала каждый день после работы. Район уже не казался таким далеким и безликим, квартира — такой маленькой и убогой. Она делала уколы дочери, ставила компрессы, чем-то мазала, протирала. В один из дней она приехала позже, чем обычно, вокруг глаз красные ободки, которые бывают от долгих горьких слез. Таня посмотрела на маму и тихо спросила:

— Бабушка? — Марианна кивнула.

Таня прижалась к ее щеке:

— Теперь у меня только ты осталась…

Через три недели Таня была «как новенькая». В очередной вечерний визит, когда Николай уже приехал с работы, Марианна с грустью посмотрела на дочку — вроде взрослая, а еще ребенок, любимый, бесконечно любимый. Что ее ждет? Будет ли она счастлива… Марианна бодро встала с табуретки — пили чай на кухне. Она «отрапортовала»:

— Больной выздоровел, мне здесь делать больше нечего, — она помолчала, посмотрела на Танюшу, на Николая, — будьте счастливы, любите друг друга.

Николай помог Марианне одеться, проводил до лифта.

— До свидания, Марианна Гавриловна, спасибо за все.

Всю долгую дорогу в метро Марианна украдкой платочком вытирала мокрые глаза.

Таня помыла посуду, Николай что-то передвигал в комнате.

А потом была ночь. Их первая ночь любви. И каждая следующая ночь была ночью любви.

В пятницу Николай пришел, прилетел, принесся, прибежал домой с огромным букетом цветов. И это — зимой, в конце 1980-го. Таня сидела на галошнице и снимала сапоги, молния зацепила чулок, и Таня безуспешно пыталась спасти тонкий капрон. Николай ворвался в квартиру, и, не закрыв входную дверь, громко, на всю лестничную клетку, четко, как на экзамене, произнес:

— Татьяна Петровна, будьте моей женой!

И сунул ей в нос цветы, гвоздики, других не было.

Таня встала с галошницы в одном сапоге и запрыгнула на Николая.

— Я тебя люблю! Я сто раз стану твоей женой!

Николай начал говорить:

— Таню…

Таня впилась в его губы поцелуем. Через некоторое время она устало откинула голову.

Николай продолжил произносить начатое имя:

— Юшка — Он повторил — Юшка! Ты теперь для меня, только для меня, будешь — Юшка!

— А, ты… для меня, — Таня задумалась, но тут же выпалила:

— Колька! Мой Колька!

На следующий день они подали заявление о бракосочетании в Отдел ЗАГС Брежневского района, недалеко от дома, около метро Профсоюзная. Торжественного бракосочетания, тем более, свадьбы, решили не устраивать. Таня оставила свою фамилию — Видова, в память о дедушке и бабушке.

Николай согласился, строго добавив:

— Но мой сын будет Большаков.

Таня не спорила.

15 февраля 1980 года Таня Видова, как обычно без опоздания, пришла на кафедру. Все, как всегда, да и в этом костюме — не первый раз. Все присутствующие, как по команде, захлопали в ладоши. Таня покраснела, на безымянном пальце правой руки сияло и сверкало тоненькое обручальное кольцо. После заседания кафедры — чай, торт, поздравления и завистливые, исподтишка, взгляды подружек — какого мужика отхватила!

15 февраля 1980 года Николай Александрович Большаков зашел в отдел кадров, сообщил об изменившемся семейном положении. Когда он вышел из душной комнаты, молодые и не очень «кадровички» с сожалением посмотрели вслед — какой мужик пропал! Информация просочилась сквозь толстые стены отдела кадров, да тонкое обручальное кольцо на красивой руке Николая было видно «за версту». Ситуация повторилась: чай, торт, поздравления. Ректор подписал приказ «О внеочередной премии…». Семен Семенович обнял Николая.

— Мальчик мой, — и по-старчески, заморгал глазами, — ты нашел золотой клад… бриллиантовые россыпи!

Видел он, что ли, далекое будущее этой семьи, или просто красивая фраза пришла на ум растроганному старику.

Прошел месяц. Молодая семья была счастлива. Марианна радовалась за дочь, Петр ничего не знал. Как-то вечером, между делом, Таня спросила:

— Колька, а у тебя совсем нет родственников?

У Николая потемнели глаза, значит, ему было больно.

— Юшка, у меня есть мать и старший брат.

— Они сейчас живут далеко от Москвы? Ты ведь родился в Москве?

— Нет, они живут в Москве, в Бескудникове.

— Почему ты не знакомишь меня со своей мамой?

— Это очень сложный вопрос.

Николай позвонил матери и сообщил, что женился, в субботу приедет с женой в гости. Два дня, до субботы, Николай, мужчина с крепкой психикой, не страдающий манией ужасов, прокручивал в голове кошмарные сцены встречи матери и Тани.

Собрали два пакета с продуктами, бутылку водки, бутылку шампанского (по настоянию Тани). Часа в три приехали в Бескудниково. Старые пятиэтажки и тополя выше домов. Дверь, как всегда, открыта. В квартире все также обшарпано. Мать вышла в прихожую.

— Меня зовут Валя.

Николай поправил:

— Валентина Ивановна.

Мать сильно постарела. На ней было старомодное, но нарядное и чистое платье. Седые, с рыжими прядями волосы аккуратно зачесаны и заколоты в пучок. Николаю даже почудился запах «Шанель».

— Здравствуй, дочка, проходи.

Валя взяла норковую шубку Тани и долго прикидывала, на какой крючок лучше повесить такое богатство. Из проема двери на инвалидной коляске выехал Сашка, улыбнулся почти беззубой улыбкой, протянул Тане руку:

— Александр, значит, Александрович.

Таня пожала его руку.

— А я — Таня.

В прошлом году Сашке ампутировали ногу, вены не выдержали постоянного курения и дешевого алкоголя. Он был весь седой. «Только на 7 лет старше меня», — с горечью подумал Николай. Он чуть дотронулся до щеки матери, пожал руку брату, вошел в комнату. Его ждал еще один сюрприз: в центре комнаты стоял большой стол, взятый у тети Нины из соседней квартиры. Белая скатерть, приличная посуда, которой Николай никогда раньше не видел в этом доме. Похоже, к их приезду готовились всем подъездом. За столом сидели гости — соседи, которых Колька помнил с детства. Было и новое лицо, Гиви Омарович с женой, полной женщиной средних лет, зачем-то выкрашенной в яркую блондинку. Валя с гордостью сообщила:

— Новый директор нашего «Гастронома».

На столе было на удивление много закуски и «батарея» алкоголя. Когда в комнату вошли «молодые», все захлопали.

Однако Валя взяла за руки сына и невестку, завела их в маленькую комнату, ту самую, Колькиного детства, и строго сказала:

— Встаньте на колени.

Из секретера достала небольшую, очень старую икону Владимирской Божьей Матери, три раза перекрестила молодых и велела поцеловать икону, сначала сыну, потом невестке. Трижды перекрестилась сама.

— Будьте счастливы и живите в любви, и рожайте детей.

Таня заплакала, у Николая появилась испарина на лбу.

Свадьба пела и гуляла. Гиви произносил долгие тосты, проникнутые кавказкой мудростью, дядя Миша, совсем старичок, смешил всех до слез. Много и с аппетитом ели, много пили, потом танцевали в коридоре и на лестничной площадке под Сашкины пластинки. Сашка сказал брату:

— Я твой магнитофон отдал одному пацану, тот обещал починить. Уж года два — ни пацана, ни магнитофона. А мне так жалко, козел я был.

Николай махнул рукой.

Да ладно, я тебе привезу еще лучше.

— А зачем мне, теперь-то.

У Николая застрял ком в горле. Он прижал к себе Сашкину голову и долго не отпускал.

Таня и Николай поблагодарили Валентину Ивановну, Александра, всех гостей за такой чудесный праздник и уехали домой. В машине молчали, каждый думал о своем.

Пришла весна. Март. Капель и лужи днем, ночью и утром гололед. Жена и муж, Видова — Большаков, много работали, надо было заканчивать с диссертациями. Теперь их ничего не отвлекало. По воскресеньям они гуляли по новому для Тани району. Старые яблоневые сады почти около дома, красивая церковь ХVIII века, два огромных парка. В одном — старинная усадьба и еще одна церковь, более позднего времени. В Усадьбе располагался санаторий Академии наук СССР, в церкви — хранилище газет Всесоюзной библиотеки им. В.И. Ленина. В парке была красивая лиственничная аллея. Второй парк — просто лес. Зимой там полно лыжников. Таня и Николай считали себя профессионалами в этом виде спорта и до последнего под ярким мартовским солнцем почти по лужам хлюпали на лыжах по обтаявшей лыжне.

Николай Александрович находился в своем «проректорском» кабинете, он был очень сосредоточен. Готовилась объемная «научная записка» на имя Президента Академии наук СССР. Раздался прерывистый телефонный звонок, так звонит либо «межгород», либо «заграница».

— Большаков слушает, — ответил Николай, не отрываясь от текста.

На другом конце провода звучала французская речь, говорил женский голос.

В Париже у Николая была подруга — мадам Жако. Они познакомились в Сорбонне, профессор Жако читала лекции по теории ядерного взрыва, вела семинары. Она сразу обратила внимание на «этого русского», быстро поняла, что он очень талантлив. Мадам Жако была худая, изыскано элегантная дама, лет на двадцать старше Николая, мать троих взрослых сыновей и жена миллионера. Она многому научила Николая и как физик, и как мудрая опытная женщина. После возвращения в Москву они переписывались, не часто, но постоянно, иногда перезванивались.

В Париже, как и в Москве, была весна, только приходила она значительно раньше. Снега не было. Как почти и не было зимой. На клумбах в Тюрильи, Люксембургсом саду, на Елисейских Полях буйствовали первоцветы. Вечнозеленые хвойники приобрели яркий, изумрудный оттенок. Иногда с Сены задувал ледяной ветер. Так на то есть длинные, особо завязанные «французским узлом» шарфы, оберегающие шею и уши от пронизывающего ветра.

Мадам Жако сидела в своем кабинете — огромном стеклянном «стакане» на 20-м этаже нового офиса «Центра ядерных исследований» и готовила тезисы выступления в Правительстве по теме: «Безопасное хранение и утилизация ядерных отходов».

— Лучше бы я сходила в салон к Ренуальду, он так чудесно делает маникюр, или к Жаннет на шоколадное обертывание — все больше пользы.

Она смотрела в одно из многочисленных окон, солнце пробивалось сквозь щели жалюзи и слепило глаза. Луиза (так звали мадам Жако) открыла ящик стола, чтобы достать очки со стеклами-хамелеонами и наткнулась на маленькую записную книжку в обложке из белой лайковой кожи. Достала, посмотрела, положила вглубь ящика, о чем-то задумалась, улыбнулась, опять достала записную книжку в обложке из белой лайковой кожи. В книжке был записан телефон Николя, того русского красавца-славянина. Какая сила притянула ее к этому студенту, еще юноше? Ни времени, ни желания к праздным развлечениям у Луизы не было. Это — что-то другое. Может быть, проснулась память предков? Предки Луизы были из России. Великие дворянские фамилии — слава и гордость Империи, в 1917 году едва уцелели, некоторые из них спаслись в Париже. Иные — сгинули в ВЧК и ГУЛАГе. Луиза считала себя француженкой, и, бесспорно, была ей. Но Николя, сам того не подозревая, оставил маленькую зазубринку в ее сердце. Луиза сделала строгое, как на экзамене, лицо и долго набирала московский номер.

— Николя, как Ваши дела, Вы давно не звонили, я общаюсь только с Вашими статьями в журналах. Они бесспорно, талантливы.

Николай сразу забыл про свою «записку». Голос мадам Жако, даже по телефону, издавал аромат чарующих духов, тонких сигарет, которые она иногда позволяла себе, Парижа и… напоминал о первом юношеском безумии влюбленности.

— Все отлично, заканчиваю работу над докторской диссертацией. Пришлю Вам свою новую книгу.

— О чем?

— Это — открытая тема: утилизация и вторичное использование ядерных отходов.

— Вы думаете — это актуально?

Луиза усмехнулась и посмотрела на тему своего доклада в Правительстве Франции.

— Николя, это очень важно! — Луиза чувствовала, Николя о чем-то недоговаривает.

— Мадам Луиза, недавно, я женился… на самой лучшей девушке в мире!

— Как ее зовут?

— Таня, Татьяна.

— Та-ть-йа-нна, — почти пропела Луиза. — это Пушкин?

— Да.

Как Николаю не приходило в голову раньше, ведь его Юшка — пушкинская Татьяна!

Мадам Жако оставалась сама собой — мудрой и прозорливой.

— Я, как будет возможно, пришлю свадебный подарок. Желаю любви.

Раздался голос русской телефонистки:

— Разговор с Парижем окончен.

Николай долго не мог сосредоточиться над «запиской» для Президента Академии наук СССР.

Через месяц Николай и Таня получили из Парижа свадебный подарок — роскошную фарфоровую статуэтку. Юноша и девушка стояли в обнимку. Это был лиможский фарфор.

С середины XV века во французском городке Лимож изготовляли лиможскую эмаль. Медные пластинки или изделия: церковные складни, сосуды, реликвии, портреты — покрывали непрозрачной эмалью. Позже, когда секрет изготовления фарфора стал известен европейцам, В Лиможе начали производить один из лучших в мире фарфор. Таня была в восторге, она любила фарфор и неплохо в нем разбиралась.

— Это же — целое состояние! А кто такая — Мадам Жако?

Николай, глядя в окно, в общих чертах рассказал Тане о профессоре Сорбонны, старушке, жене миллионера. Вроде бы у нее — русские предки.

— Вот бы съездить в Париж! — мечтательно, почти шепотом, сказала Юшка.

Николай «заглотнул крючок».

Телефонный звонок к друзьям и коллегам в город Тулузу — французский центр научных исследований в области техники и новых технологий. Французы называют этот город розовым, потому что он построен из розового туфа. Ура! Через месяц пришло «приглашение» на два лица. Затем долгое, нудное оформление выездных документов. Наконец, визы и билеты — в кармане. Летняя сессия почти закончилась, ректор не возражал, аргумент — «свадебное путешествие» растрогал академика.

Тулуза встретила солнцем и совсем летним теплом. Николай бывал в этом городе на Международных конференциях, как сопредседатель советско-французской космической программы, работал полгода в аэрокосмической компании «Aerospatiale». Это было интересное, незабываемое время. Николай и Таня разместились в уютном отеле в центре города. Тане все нравилось. Она, как ребенок, крутилась по комнате. Плавно размахивала руками, «подлетая» к Николаю с поцелуем, «отлетая» и опять «подлетая». Наконец, Николай поймал свою «птицу счастья», зажал в объятьях, и оба упали на огромную кровать.

К семи вечера их ждали друзья Николая. Большая просторная квартира, мебели немного, в основном встроенные шкафы, удобные кресла, несколько диванов, стол небольшой, круглый, был сервирован «для фуршета». По квартире бегали дети, на них никто, казалось, не обращал внимания. Но дети ничего не «тащили, не сметали» на своем пути, они были очаровательны!

Таня основательно подготовилась к поездке. В самолет, в качестве «ручной клади» она несла целую сумку сувениров. Матрешки, гжельские фигурки и штофы, хохломские ладьи и деревянные двигающиеся игрушки. Самым большим успехом у хозяев пользовались «курочки, клюющие пшено». Курочки стояли на фанерной подставке с палочкой-ручкой. Хитрость заключалась в том, что головки курочек крепились на движущихся деревянных палочках. К головкам курочек привязаны тонкие веревочки и продернуты сквозь незаметные отверстия в фанерной основе. Веревочки завязывались в узелок и крепились к деревянному шарику под фанеркой. Шарик от малейшего движения колебался, курочки стучали клювами по фанерке, выдающиеся космические инженеры Франции смеялись и просили «еще покормить курочек», дети хохотали до слез. Таня всех очаровала простотой, хорошими манерами и, наконец, особой красотой. Она быстро заговорила на французском языке — учила на курсах, но до этого разговорной практики не было. В гостях просидели заполночь. Тане не было так интересно даже в Гарварде. Николай сиял как «медный самовар». Он был счастлив.

Весь следующий день ходили по городу. Обошли десяток исторических памятников, музеев, даже поклонились Мощам св. Фомы Аквинского. Таня ответственно, как к экзамену, подготовила интеллектуальную часть путешествия. Обедали в ресторане, на десерт подали пирожное с засахаренными фиалками. Фиалка — символ Тулузы. Таня восхищалась, фиалку есть не стала — жалко цветочек, и сунула его в рот Николаю. Розовый город навсегда остался в Таниной душе. Ночным экспрессом отправились в Париж.

Ранним утром экспресс прибыл на вокзал Монпарнас.

Париж встретил их моросящим дождем и пронизывающим ветром. На такси доехали до отеля в самом центре города — около Оперного театра Гарнье. Номер заранее забронирован друзьями из Тулузы. Вход в отель был не с улицы, а из длинного перехода под стеклянным куполом, соединяющего две улицы. По архитектуре — классический «Пассаж», времен застройки Барона Османа, огромных размеров, где размещалось еще несколько отелей и множество магазинчиков.

Описывать Париж бесполезно. Написано столько, что хорошей библиотеки не хватит. Париж надо почувствовать или не почувствовать, такое тоже бывает. Париж для каждого свой. Для Николая это — Сорбонна, залы Международных конференций по ядерной физике и… мадам Жако — легкий ужин в незаметном ресторане, дорогой номер в отеле. Для Тани Париж — пока загадка.

В Москве у ее несколько полок большого книжного шкафа с книгами по искусству, в основном огромные и очень дорогие. Половина из них о французском искусстве и парижских музеях. И, конечно, выставки в Пушкинском музее, на которые она стояла в огромных очередях целыми днями — под ледяным ветром и снегом, палящим солнцем и проливным дождем.

Николай предложил взять напрокат машину, Таня возмутилась, глаза стали холодного серого цвета.

— Город надо прочувствовать пятками.

— Это как, ходить босиком? — засмеялся Николай и понял, что сказал глупость.

.— Ладно, раз идет дождь — это хорошая примета. Пойдем в Лувр!

— Юшка, ты в курсе, что на осмотр Лувра требуется неделя, и это — бегом.

— Меня интересуют две вещи — «Джоконда» и египетские кошки.

— А кошки причем?

Надевая плащ, Таня объяснила, что в Древнем Египте кошка была культовым животным, объектом всеобщего поклонения, из некоторых кошек после их смерти делали мумии, как из фараонов. Существовали кладбища кошек. А все дело в том, что кошки охраняли от мышей несметные запасы пшеницы, которую египтяне продавали по всему Арабскому Востоку. Кошки являлись, таким образом, «гарантом национальной безопасности». Но это было давно.

Двадцать залов Египетской коллекции, конечно, не обошли, но главное видели. Древние статуэтки котов и кошек донесли до современного человека облик гордого независимого зверя. Незаметные и привычные в городской повседневной жизни обитатели теплых подвалов многоэтажных домов, обязательные котята на фотографиях в календарях любой бухгалтерии — это все, что осталось от древности. В галереях Лувра египетские кошки выглядели величественно и грациозно. В их каменных глазах отражалась Вечность.

«Джоконда» Леонардо да Винчи потрясла воображение Тани. В прекрасном лице с неразгаданной улыбкой Таня отчетливо увидела портрет совсем молодого юноши — возлюбленного великого Леонардо. По Лувру ходили до закрытия музея. Снаружи весь дворец великих королей был в лесах. Проводилась грандиозная реставрация и реконструкция. Николай вышел из Лувра, пошатываясь, перед глазами плыли «импрессионистские» круги. Таня порхала и щебетала, как синица в апреле.

Вкусный ужин в отеле, горячий душ восстановили его. Кровать оказалась чрезвычайно удобной. Чтобы провести «такую ночь», стоило еще раз сходить в Лувр ради египетских кошек!

На следующий день сияло по-летнему жаркое солнце. Весь день гуляли по набережным Сены, дошли до Собора Парижской Богоматери. Очень повезло — услышали часть вечерней Мессы. Звуки органа проникали в самую глубину души, все естество замирало. Таня восхищалась общей архитектурой древнего сооружения, музыкальностью и гармоничностью пропорций, но больше всего умилялась «прелестным» горгульям, установленным для маскировки водосточных желобов Собора. Заодно эти чудища, с хвостами, рогами, жадным оскалом страшных мордочек, отпугивали злых духов.

Тане очень хотелось посмотреть Сорбонну. Николай гордо согласился. Основной кампус — целый современный городок — находился на окраине Парижа, но само сердце Сорбонны началось биться в 1200 году на левом берегу Сены, недалеко от острова Соте, волей короля Филиппа П Августа. Николай много и вдохновенно рассказывал о величайшем учебном заведении. Обошли старинное здание, где иногда в большом лекционном зале — «амфитеатре Ришелье» с прекрасными старинными фресками — собирался Верховный совет и администрация университета.

Ужинали в кафе, в районе Сорбонны, на одной из древних кривых улочек, самой старой части Парижа. В отель возвратились на метро. Таня принципиально отказалась от такси.

— Дома, что ли не наездились. А потом, парижское метро — исторический артефакт!

С таким аргументом просто нельзя было не согласиться. Николай все остальные дни ездил на отвратительном, с его точки зрения, виде транспорта. Что не сделаешь ради любимой! Третий день в Париже — это бесконечная очередь на Эйфелеву башню и пьянящий восторг от панорамы великого города. Сегодня — ужин в кафе напротив башни. Столики стояли прямо на асфальте тротуара, мимо неслись вереницы машин, совсем других, нежели в Москве. У Тани захватывало дух, ведь она любила и понимала машины.

Когда официант, похожий на английского лорда, так показалось Тане, принес меню, она отказалась от устриц, лягушачьих лапок, улиток.

— Это — несерьезная кухня. А знаешь, любимый, — Таня все еще привыкала к этому волшебному слову, — в древнем Китае Императору подавали на обед паштет из сердечек соловья.

— Но лягушки, не соловьи!

— Они скользкие и квакают!

Таня умела приводить аргументы. Николай любил устрицы, вернее, его «научили» их любить. Все остальное, действительно, чепуха. Официант принес два абсолютно не прожаренных, просто сырых, бифштекса, зелень, два бокала лучшего «Бордо». Таня сделала пару небольших глотков, пожевала листочек зелени, еще пару глотков и сморщила нос.

— Наша грузинская «Хванчквара» несравненно лучше!

Николай попросил официанта дожарить мясо «по-русски», с корочкой, и заказал еще «сырную тарелку». Лучшие французские сыры Тане понравились, она с видом знатока оценивала каждый сорт. Впрочем, она и была знатоком, мало кого так изысканно и дорого кормили в хлебосольной Москве, как Танечку Видову. У Николая оставалась последняя надежда реабилитировать высокую французскую кухню — блюдом «фуа-гра».

На следующий, четвертый день их «парижских каникул» в дорогом ресторане на Вандомской площади подали паштет из гусиной печени (это и есть фуа-гра). Таня ковырнула вилочкой коричневую массу, тихо почмокала губами, чтобы лучше почувствовать вкус.

— Салат из фаланг королевского краба с тертым антоновским яблочком — благороднее, здесь тяжеловатый вкус, необходимо много белого вина выпить, — задумчиво рассуждала Таня.

Паштет, впрочем, съела до последней крошечки. Что действительно покорило привереду и гурманку, это — парижские бисквиты.

— Как у бабушки, — восхищенно констатировала она с набитым бисквитом ртом.

Помимо гастрономической программы, еще музей Родена. В Танинной библиотеке были две прекрасные книги о Гюставе Родене, альбом в дорогом издании и еще мечта — увидеть все своими глазами. Мечта сбылась. Глядя на скульптуры, не имеющие подобия, ее сердце то замирало, то начинало бешено колотиться, она бледнела и краснела, только глаза оставались неизменно изумрудного цвета, излучающего волшебное свечение, может быть, такое, как скульптуры Родена. Николай был счастлив только потому, что была счастлива его любимая. Нет, он не был равнодушен к искусству, просто мужские эмоции выражаются совсем по-другому, нежели женские. Вечером — классическое парижское развлечение, перед которым не устоял ни один турист мира — прогулка на речном трамвайчике по реке Сене. Высокие каменные набережные подсвечены мощными прожекторами. Легкий ветерок с реки приятно освежает путешественников после знойного летнего дня. Где-то высоко, значительно выше уровня глаз — огромные дома эпохи Барона Османа. Реконструкция центра города началась примерно в 50-е годы XIX века по приказу Наполеона Ш, племянника великого Императора Наполеона. Барон Осман возглавлял реконструкцию Парижа.

На кораблике по радио и в наушники играет французская музыка — Шарль Азнавур, Далида, Мирей Матье, Джо Дассен. Можно заказать шампанское. Николай отдыхал, Таня говорила себе: «Это называется "счастье"». Наверное, она была права. На следующий день отправились на Монмартр. Холм высокий. Энергетика места, насыщенного духом и количеством великих имен художников, писателей, композиторов, поражает воображение. Таня рассказывала чуть ли ни о каждом доме и его обитателе или шла по улочке, ведущей к единственному в Париже винограднику. Откуда она все знала? Читала.

На этом счастливое путешествие заканчивалось. Таня собрала в отдельный пакет сувениры, упаковала несколько новых нарядов себе и Кольке. Уезжать было грустно. Она столько еще не увидела, она лишь «прикоснулась» к «великому городу» и успела его полюбить, но не понять, не узнать его характер. А любовь бывает обманчивой.

Прошло два года. Таня и Николай почти одновременно защитили диссертации. Тане присвоили ученую степень кандидата экономических наук, Николаю — доктора физико-математических наук.

Таня и Николай любили друг друга. Эта любовь возникла мгновенно, с первого взгляда, как грандиозное предчувствие будущего счастья. И Таня, и Николай ни в начале знакомства и никогда потом, в течение всей жизни, которая была очень разной — счастливой, печальной, трагической, не задумывались о правильности своего выбора. Да они и не выбирали — просто в Космосе столкнулись две кометы. Они не пытались «просчитать», обосновать «выгоду» своего выбора. Они любили первый и единственный раз в жизни. Полюбить второй раз, как дважды войти в одну реку, невозможно. Это будет другое состояние души, ума, сердца, другое чувство, возможно, прекрасное, но не любовь. Оба были уверены в неизменной вечности своих чувств.

Таня из девочки-подростка превратилась в обворожительную женщину. Ни один мужской взгляд не проскользнул мимо. Зачастили гости — коллеги Николая, Таня принимала всех радушно, накрывала вкусный стол, но глаза ее были холодно-серого цвета, количество гостей заметно убавилось.

Николай все замечал, про себя веселился и еще больше любил свою Юшку.

Летом, в конце июля, поехали в Крым. Между горой Кара-Даг и поселком Планерское, бывшим Коктебелем, находился чудесный совсем небольшой Дом отдыха. С балкона — вид на море, трехразовое питание, большая, правда, чертовски скрипучая кровать. Что еще нужно для счастья! Вставали рано — и на море. Утром, в мелкой гальке можно было найти крохотные сердолики, полудрагоценные камни — подарок древнего, давно уснувшего вулкана.

— Юшка, зачем тебе эти крохи?

— Я сделаю панно и повешу на стену, драгоценные камни — посланники Вечности, они содержат в себе энергию Космоса, а мы все оттуда. Она подняла правую руку и указательным пальцем, важно показала на небо. Николай не спорил. В действительности, он не знал, откуда «мы все».

После обеда — отдыхали. Это только так называлось. Таня стала женщиной, прекрасной, страстной, бесконечно нежной и темпераментной, изобретательной и послушной. Николай, из мужчины-эгоиста, который только получал удовольствие, превратился в мужчину любящего. Он отдавал всего себя на благо этой женщины. Он знал и предвосхищал каждое ее желание, о котором она сама, возможно, не догадывалась. Ее тело было для него местом священного поклонения, проведения великого «Обряда Любви». Каждый ее вздох или нежный, томительный стон пробуждал в нем такие чувства и ощущения, о которых он не представлял, не мыслил и не догадывался прежде.

К 1 сентября вернулись в Москву. Таню перевели на должность «старшего преподавателя». Она ответственно готовилась к лекциям, как будто раньше она что-то делала безответственно! На работе проводила почти целые дни. Николай уезжал утром и возвращался к ужину. Но ведь, как известно, сутки состоят не только из рабочего дня, но еще из ночи, которую каждый житель планеты проводит по своему личному усмотрению. У Кольки и Юшки ночные планы были незатейливы: любовь и сон. Без первой нельзя ни жить, ни дышать, а второй необходим, чтобы жить и дышать.

У Николая планировалась ответственная научная командировка в США, он серьезно готовился. Из США Николай привез невиданный в Советском Союзе портативный персональный компьютер-ноутбук, размером с портативную печатную машинку. До начала 90-х программное обеспечение ПК было на английском языке, но это не имело значения, оба хорошо знали английский язык. Восторг Юшки был безграничен.

Значит, можно убрать огромный монитор, похожий на телевизор, и клавиатуру размером со стиральную доску. А, главное, избавиться от здорового, в полтумбочки, процессора с жестким диском. И он перестанет гудеть, и, вообще, действовать на нервы. Но до конца ни Колька, ни Юшка еще не знали об «истинной ценности» этого очередного чуда технического прогресса — ценности свободного квадратного метра в маленькой квартире.

Ноябрь. Мало кто скажет, что это лучшее из времен года. И все же, бывают иногда ясные, чуть морозные дни, воздух и земля еще не промерзли окончательно, дышится легко. Рваные темно-синие облака несутся по небу, растерзанные последними, почти беспомощными лучами солнца. В саду, чудом сохранившимся в Беляево, все листья с яблонь давно опали. Они лежат черно-коричневыми круглыми коврами вокруг древних, кряжистых крон. Толстые, криво закрученные и причудливо изогнутые ветви простираются к небу, как старческие руки, прося «милости».

В последнее время Таня спала долго, «до упора», до последней возможной минуточки. Николай готовил завтрак. В доставленном Марианной, тайком от Петра, очередном пакете с продуктами было несколько тоненьких баночек рижских шпрот. Немыслимый деликатес детства! Кофе готов, белый хлеб нарезан, две маленькие золотистые рыбки расположились на мягкой хлебной подстилке.

Юшка вошла в кухню, где стоял обворожительный шпротный запах и капризно заныла:

— Колька, как ты это можешь есть?

Юшка посидела за столом, сходила в ванную, ее даже затошнило. А когда-то она сама обожала шпроты, брала рыбку за хвостик, запихивала в рот, по тонким пальчикам растекалось оливковое масло.

Позавтракали, почти молча, каждый спешил, учебный год в разгаре.

Когда вечером Николай вошел в квартиру, в нос ему ударил едкий запах уксуса и лаврового листа. На кухне, на табуретке, расставив ноги, как наездник на коне, в светлом пальто, сапогах на высоких каблуках сидела Таня. На полу перед ней стояла огромная пятилитровая банка с огурцами и помидорами. Похрустев огурцом, она сунула правую руку в банку, достала помидор, левую ладонь лодочкой держала под помидором, видимо, чтобы не закапать новое пальто.

Таня не встала и не подлетела, как обычно, к мужу, чтобы расцеловать его «после долгой разлуки». Она гордо посмотрела на Николая и сообщила с помидором во рту:

— Купила в «Балатоне» (популярный в советское время магазин продуктов, недорого вина, народных промыслов и одежды из дружественной Венгрии) целых три банки, еле дотащила до машины!

На следующий вечер Николая ждал еще более «суровый» сюрприз. Он с опаской открыл входную дверь. Да! Уже в прихожей стоял знакомый до боли запах детства. Таня, стоя над кухонной тумбой, из наполовину развороченной консервной банки ела «Кильку в томате». Она возмущенно посмотрела на Николая, допила из баночки с острыми железными краями томатную жижу и с пафосом произнесла:

— Люди в космос летают, компьютер придумали, а консервные банки открываем, как в средние века! Я купила пять баночек.

Николай молчал, в голову лезли странные, противоречивые мысли.

Дальше вечер прошел, как обычно: вкусный ужин.

— Юшка, я тебя очень люблю!

— Нет, Колька, а я тебя еще больше люблю.

Потом была любовь.

На следующее утро Таня встала довольно рано, очень бледная и прямиком в ванную: ее сильно тошнило. Николай был уверен, что это — результат огурцов и кильки в томате. Заваривая кофе, она уронила на плиту новомодную «джезву» и потеряла сознание. Хорошо, что Николай стоял рядом. Через минуту Таня пришла в себя, но ей было плоховато.

Приехала «скорая», врач долго разговаривал с Татьяной Петровной, в коридоре на вопрос мужа равнодушно пожал плечами и уехал. Таня ответила, что все нормально, чмокнула Кольку в нос, быстро оделась и уехала.

Николай провел вес день и вечер в ректорате. Вопросы, проблемы, совещания — все как обычно.

Наконец, дома. Юшка стояла в центре комнаты в белом махровом халате, глаза светились крупными изумрудами. Руки в боки, как буква «Ф». Таня никогда так не делала, эта скандальная, бабская поза была ей абсолютно не присуща. Она не переставала удивлять мужа.

— Николай Александрович, а как Вы отнесетесь к тому, что станете отцом своего ребенка? — протяжно, нараспев, спросила Юшка.

Николая бросило в жар. Соленые огурцы и килька — к беременности, знает каждый школьник. Как он не сообразил — физик, одним словом.

— Я умру от счастья.

— Тогда Ваш ребенок станет безотцовщиной, а его мамочка — матерью-одиночкой, — и без паузы продолжала, — я была у врача — восемь недель, надо сдать кучу анализов, есть творог и яблоки зеленого цвета.

Николай как самую драгоценную в мире ношу взял Юшку на руки, положил на диван, встал перед ней на колени и долго, нежно целовал. Потом, дрожащей рукой дотронулся до халата и тихо спросил:

— Он там?

Она шепотом ответила:

— Там. Я думаю, у нас будет мальчик, ведь я ела соленые огурцы, а к девочке — едят торты и мармелад.

В голосе Юшки появилась новая, рассудительная интонация. Интонация матери.

Таня сдала все необходимые анализы — результаты были ужасные: в крови резко повышено содержание лейкоцитов, а самое опасное — катастрофическое содержание белка в моче. В организме шел сильный воспалительный процесс. Марианна подняла на ноги всех знакомых врачей. Таню положили на обследование в Институт гинекологии и акушерства АМН СССР. Врачи разводили руками, какое обследование, рентген почек беременным на таком раннем сроке делать нельзя. Об аппаратах УЗИ слышали как о «заморском чуде», но появились они в России только в начале 90-х. Давать лекарства, тем более, антибиотики означало — искалечить или вовсе убить ребенка. Поили травами, которые тоже могли вызвать аллергию. Улучшения не предвиделось.

Марианна ничего не говорила Петру, а его ничего не интересовало, кроме политики.

Николай ходил как в воду опущенный. Он читал лекции, «вел» аспирантов, проводил заседания кафедры, работал в ректорате, и только выражение глаз было одинаковое: боль и тоска. Неужели его ребенок, сынок, которого он уже так любил, никогда не родится?

На календаре 30 декабря 1980 года. Понедельник. Первая пара лекций на четвертом курсе. Ребята умные, понимают, зачем пришли. После лекции к Николаю Александровичу подошел студент, худенький, в очках, с огромным портфелем. Он робко стал говорить, немного заикаясь и краснея:

— Вот я слышал, в Америке, в смысле в США, фирма МАКИНТОШ, это как ЭППЛ, — пояснил студент. Вдруг доктор физико-математических наук, Николай Большаков этого не знает, — разработала программу…

Профессор Большаков внимательно выслушал студента, крепко пожал его потную от волнения ладошку и почти побежал в ректорат. Срочно связаться с «Макинтош», напроситься в командировку в США, там купить лекарства для Юшки и тогда, тогда у него родится сын. Николай был уверен в своем плане.

Командировочные, виза, билеты были в кармане. Николай пришел в больницу, сразу направился не к Тане, а в кабинет главного врача.

— Да, в США такие лекарства есть. Дорогие, но эффективные, новое поколение, последовали медицинские термины. Но, — заведующий сделал длинную паузу, — мы без лицензии Минздрава СССР не имеем права применять к больным такие препараты. А лицензии на эти лекарства, насколько мне известно, нет. Так что, молодой человек, не трудитесь зря.

Николай секунду молчал, потом схватил заведующего за воротник белого халата и заорал:

— А лицензия на смерть моего ребенка и моей жены у Вас есть?

Он продолжал трясти светило медицины. Врач кое-как вывернулся, налил два стакана воды — себе и бешеному посетителю. Отдышался, и тихо сказал:

— Ладно, везите лекарства, они должны помочь. Но поймите, я сильно рискую и репутацией и местом, — и совсем шепотом, — мой риск дорого стоит.

Через месяц Таню выписали. Анализы были хорошие. У нее уже был виден живот.

Таня ходила по квартире, осматривала каждый уголок, трогала каждую вещицу, дышала воздухом дома. Николай сидел в кресле и смотрел на жену. Она сильно изменилась. От носа до кончиков губ пролегли чуть заметные морщины — свидетельство страдания. Глаза были спокойного синего цвета, как теплое южное море. Она прилегла и задремала. Николай включил компьютер, первый раз за последние три месяца он смог сосредоточиться на работе. К утру была готова статья, ее опубликовали сразу несколько научных журналов в Советском Союзе и за рубежом. Николай понимал: нужны деньги, и он их зарабатывал единственно возможным для себя путем — своим талантом и трудолюбием.

Жизнь в маленькой квартире в Беляево текла тихо и размеренно.

По совету врачей и, прежде всего, мамы Таня отказалась от лекций и семинаров, редко появлялась на кафедре. Она задумала написать книгу и учебное пособие для студентов по материалам Гарвардского университета. До сих пор они так и оставались невостребованными. Составила подробные планы, но оказалось, что за компьютером она больше часа просидеть не может — начинает болеть поясница.

Через месяц поясница стала болеть почти постоянно. Ребеночек рос, набирал вес. Марианна через знакомых врачей «достала» бандаж для поддержки живота, на какое-то время стало легче. Потом боль возобновилась, она нарастала с каждым днем. Таня не могла сидеть, стоять, лежать. Ее положили в ту же больницу и в ту же палату. Врачи недоумевали, угрозы выкидыша нет, откуда такая боль? Все губы были искусаны в кровь, руки истерзаны. От постоянного болевого синдрома у Тани началась серьезная депрессия. Марианна часто плакала, только она догадывалась о причинах дисфункции почек, а теперь, когда ребеночек стал набирать вес, и о причинах боли в пояснице.

Тот страшный вечер, когда Петр избил свою дочь, Марианна помнит до мелочей. Почему она сразу не убила Петра, чтобы спасти дочь, внука или внучку! Работала бы врачом в колонии, подумаешь — нары. А видеть, как страдает дочь и сможет ли родить — это наказание хуже тюрьмы. «А может быть, я ошибаюсь, — спрашивала себя Марианна, — причина в чем-то другом?»

По настоянию Марианны, Таню осмотрел известный профессор из Центрального института травматологии. Он сразу увидел неглубокую, заметную только профессионалу вмятину на пояснице, долго прощупывал и слегка постукивал больную спину и пришел к выводу, что в поясничном отделе позвоночника две или три грыжи, смещение кобчика и, возможно, опущение правой почки. Как доносить ребенка, профессор не знал. Рожать — только кесаревым сечением. А затем, срочно, операция на позвоночнике и операция на почке, или женщине грозит тяжелая инвалидность. Если возможно, привезти из Европы или из США обезболивающее средство для беременных или купить у нас, на «черном рынке». Лучше привезти, у нас могут продать подделку.

Через два дня Николай встречал самолет из Парижа. Незнакомый молодой человек передал ему большой пакет с лекарствами. Пакет был от Мадам Жако.

19 июня 1981 года у Тани и Николая родился сын. Вес — 3 кг 800 г, рост — 54 см. Волосы рыжие с русым оттенком, кудрявые. Глаза голубые. Закричал — сразу. Состояние мамы — удовлетворительное.

В коридоре больницы Марианна рыдала в голос, Николай отвернулся к окну, он закусил до боли нижнюю губу. Через два дня Таню перевели в общую палату, принесли ребеночка. Она сразу решила, это — лучший ребенок на свете! Посещение мамочек и, тем более, новорожденных младенцев, категорически запрещено. Но Николаю в виде исключения, понимая, сколько пережил этот мужчина, и что еще предстоит, разрешили увидеть жену и сына. Медицинская сестра натянула на него белый халат, шапочку, на ботинки надела и туго завязала белые мешки и подтолкнула в спину.

— Не, дрейфь, папаша, 19 палата.

Таня полулежала на спине. Лицо ее, бледное, измученное, сильно похудевшее, выражало абсолютное счастье. На руках она держала маленький, катастрофически маленький кулек, с одной стороны кулька торчал рыже-золотистый пушок. Николай решил, что врачи ошиблись, когда сообщили, что ребенок крупный, здоровенький. Да и Марианна, что она понимает в детях! Таня подняла глаза, Николай прищурился — такой свет исходил из этих глаз. Он подошел к кровати и остановился, он не знал, что делать дальше, можно ли поцеловать Юшку, а если можно, то куда: в руку или в губы? И как? Этот байковый кулек! Николай боялся на него посмотреть, не то, что дотронуться. Юшка неожиданно засмеялась:

— А тебе идет, прямо-таки заведующий родильным отделением. Здравствуй, любимый!

Николай пролепетал:

— Юшка, я, я без тебя чуть не умер.

Таня скорбно улыбнулась.

— Это я чуть не умерла, там, в реанимации, после операции. Видишь, операции, а не родов.

Николай, наконец, пришел в себя. Он, боясь дотронуться до «кулька», целовал Юшкино лицо, руки и все равно натыкался на кулек, то носом, то губами. От «кулька» шел неописуемо нежный, сладковатый запах. «Кулек» вдруг закряхтел и через секунду заплакал.

Юшка улыбнулась:

— Кушать просит, но мне запретили кормить, много «химии» в молоке, да, и молока почти нет — от болевого шока и стресса.

У Николая так сжалось сердце, что на мгновение стало трудно дышать. Он бодро успокоил жену:

— Ничего, выкормим, мадам Жако уже прислала огромный ящик с распашонками, бутылочками, сосками и, главное, с детским питанием!

Таня поняла, что ее не бросили, про нее не забыли. Там идет большая работа. Прибежала медсестра, принесла бутылочку с детским питанием. Таня нежно повернула малыша на спинку, довольно высоко подняла головку.

Николай, наконец, увидел своего сына.

— Какой красивый, синеглазый, кудрявый… мой сын…

Больше он ничего не успел сказать, опять прибежала медсестра и вытолкала Николая из палаты.

В бесконечных записочках, которые за шоколадки безропотно носила нянечка, обсуждалось имя сына. Родители решили, каждый напишет «свою версию», а потом — обсудят. Оба написали — Василий. Мадам Жако прислала лекарства, которые спасли и Таню, и сына. Следующую ее посылку — огромную коробку, Николай получил в Шереметьево-2 от хрупкой тоненькой девушки, которую встречала машина посольства Республики Франции.

Когда Николай и Марианна открыли коробку, там были: батистовые кофточки, странного покроя штанишки. Еще — крохотные, Марианна подсказала, пинетки, пластиковые бутылочки, приплюснутые силиконовые соски и пустышки и, главное, детское питание, целых полкороба. Лежал большой белый конверт, в нем — открытка с розовощеким ангелом, летящим на голубых капроновых крылышках. Было приложено письмо, напечатанное на компьютере, где сообщалось, что посылки будут поступать каждые три месяца, необходимо предварительно звонить и сообщать рост и вес младенца и если вдруг что-то срочное — звонить ночью. Большое счастье, что мама жены Николя, Татьяны, — детский врач.

Марианна хлопала в ладоши, перебирала невиданной красоты детские вещи, а Николай переводил с французского языка и писал для бабушки инструкцию, как готовить детское питание.

Через неделю Василия выписали из роддома, его забрали Николай и Марианна. Таня еще неделю пролежала в послеродовой палате, опять начались страшные боли в пояснице — до судорог и обмороков, лекарства уже не помогали, анализы показывали, что воспаление в почке усиливается, ее перевезли в Институт травматологии и начали готовить к операциям.

Марианна уволилась с работы, ее все понимали. За прощальным чаем «сестрички» всплакнули.

Марианна за день до выписки Васеньки собрала чемодан самого необходимого, перекинула через руку легкое пальто и плащ и собралась ехать в Беляево, устраиваться. К встрече Васеньки все уже было готово. Марианна будет спать на диване, рядом с детской кроваткой, а Николай на кухне, на новой раскладушке.

Выходя из квартиры, она на мгновение замерла. На пороге стоял Петр. Марианна попятилась, споткнулась о чемодан, чуть не упала. Петр по — хозяйски вошел в дом, с удивлением посмотрел на жену и насмешливо спросил:

— На курорт собралась?

— Нет, — резко ответила Марианна.

Петр сделал несколько шагов вглубь прихожей, как бы возвращая Марианну назад, в квартиру.

— И куда ж, это ты намылилась с чемоданом или вещички продаешь, а ведь покупала на мои денежки!

Марианна спокойно поставила чемодан, положила на него пальто и плащ, сняла туфли.

— Петр, нам есть о чем поговорить, — и прошла в «залу».

Петр удивленно проследовал за женой.

Марианна села на диван, Петр в «свое» кресло.

Во-первых, — начала Марианна спокойным, даже жестким, голосом, — поздравляю, 19 июня у тебя родился внук, Василий.

Петр вздрогнул, все его большое тело колыхнулось под милицейской рубахой.

— Во-вторых, я переезжаю к Николаю, завтра мы забираем из роддома Васеньку.

— А что, без тебя не донесут младенца до машины?

Марианна молчала. Про себя она молила: Господи, дай силы это выдержать! Ей казалось, что она не сидит на роскошном диване, а идет по минному полю.

— Таня в очень тяжелом состоянии, она будет в больнице еще несколько месяцев.

Петр еще раз вздрогнул, лицо побагровело. Марианна в основных чертах рассказала все, и заключила:

— Это — результат твоих побоев, тогда, пять лет назад. Сначала все внешне зажило. Мы даже не обращались к врачам, я сама Танечку лечила. Врачи составили ли бы «Акт о насильственном избиении с угрозой здоровью 2-й степени», а это — уголовная статья. Мы тебя боялись.

Марианна не сказала, что Николай вызывал «скорую», и что сказал врач. Иначе она не вышла бы живой из этой квартиры.

— А во время беременности — все проявилось, да в запущенном состоянии.

Марианна встала, намереваясь уйти.

Петр перегородил ей дорогу.

— Мара, Маруся, (так он называл ее давно, в молодости)!

Больше он ничего не мог произнести, по толстым, дряблым щекам текли слезы, он совсем близко подошел к Марианне, хотел прижаться к ее щеке, телу, но она буквально отскочила от этого страшного «буйвола». Она посмотрела на Петра и тихо сказала:

— Нет, я никогда не смогу перешагнуть через это. Молись, чтобы твоя дочь не умерла. Не оборачиваясь, прошла в прихожую, надела туфли, взяла чемодан, пальто, плащ и направилась к лифту.

Петр, не вытирая слез, шмыгая носом, дошел до спальни. Там, в нижнем ящике его тумбочки лежала синяя картонная папка с детскими рисунками Тани. О ее существовании никто в семье даже не догадывался. Когда Тане было года четыре, она неожиданно для себя и для всех окружающих обнаружила — ее папофку зовут Петя, значит — петуфок. И стала рисовать петуфков. Петуфки были яркие, похожие на невиданных птиц, павлинов, фазанов, иногда угадывался петух. Каждый вечер, тайком, она дарила Петру нового петуха. Это была такая секретная игра. Отец бережно складывал петухов в папку и никому не показывал. Если бы в квартире случился пожар, первое, что схватил бы Петр, была бы синяя папка. Петр разложил рисунки по кровати, каждый подолгу рассматривал, изредка вытирая слезы кулаком. Слезы все текли, на покрывале образовалось маленькое мокрое пятно. Слезы очищали душу. Петр плакал первый раз в жизни. Наконец, он бережно собрал рисунки и убрал папку в тумбочку. По телевизору показывали какую-то несуразицу, это было понятно даже ему. Петр принял необходимые таблетки и заснул. Утром — опять на работу.

В стране происходили важные события. Леонид Ильич Брежнев скончался в ноябре 1982 года. Решением внеочередного Пленума ЦК КПСС генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Юрий Владимирович Андропов, прежде занимавший пост председателя КГБ СССР. Через месяц — 18 декабря 1982 года из охотничьего ружья застрелился Николай Анисимович Щелоков, министр внутренних дел СССР — непосредственный начальник генерала Петра Задрыги. Новый министр внутренних дел В.В. Федорчук стал проводить комплексную проверку деятельности Министерства, выявилось большое количество злоупотреблений. Генерал Задрыга сидел в своем кабинете и боялся дышать. Так страшно ему не было даже в войну, когда под пулями он на старенькой полуторке подвозил боеприпасы на передовую.

9 февраля 1984 года умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, а 13 февраля единогласно Генеральным секретарем ЦК КПСС был выбран тяжело больной 72-летний Константин Устинович Черненко.

В магазинах становилось все меньше товаров первой необходимости и продуктов питания, а очереди — все длиннее. На предприятиях, в научных и учебных заведениях распространилась система «заказов», куда входили элементарные продукты: пакет гречки, батон полукопченой колбасы, несколько банок консервов. Стала процветать система продажи «из-под прилавка». Это касалось и промтоваров. Импортную кофточку, хороший костюм, дамские сапоги и даже детскую одежду следовало «доставать по блату». Из Подмосковья и ближних областей по субботам и воскресеньям потянулись «колбасные электрички». Между москвичами и приезжими в очередях все чаще возникали стычки и мелкие драки.

Кроме работы, у генерала Задрыги ничего не осталось, почти ничего. Квартира принадлежит Марианне, все эти пыльные люстры, горы хрустальных ваз и вазочек, рюмок, бокалов — мелочи, которые ничего не стоят. Деньги, которые Танька и Марианна транжирили в 200-й секции ГУМа на третьем этаже главного универмага страны, теперь не вернешь! Оставалась самая малость. Только то, что он, кулацкий сын, сумел утаить и накопить.

Эта самая малость составляла немалую сумму — более 500 тысяч советских рублей. Ничего, «там», он поднял глаза к потолку, не обеднеют.

У его отца больше забрали. Целую неделю весь продотряд на своих, да батяниных подводах добро вывозил. Раскулачивали самого зажиточного хуторянина, из богатого, на 100 домов и хат, хутора Угрюмое на высоком брегу Днепра — Данилу Петровича Задрыгу. Жена его, Ганна Спиридоновна, как заголосила, глаза к небу подняла, так и померла. По матери Петька горевал — добрая была и безответная. Батяня не дожил до начала войны. В колхоз не пошел, сказал всем, что помер, и спрятался в погребе. В «голодомор» дети, а их было шестеро, носили отцу в погреб, что могли найти, мороженую картошку, похлебку из собачатины и кошатины, сами не ели, а ему несли. Отец все ждал «освободителей», каких, он точно не знал. Но он верил: придут, мол, и все, до «зернушка, до куряки», вернут и «хозяйство восстановют». Но не дождался. Дети поумирали от голода, а за ними и сам Данил Задрыга. Один Петька выжил. Он был четвертый среди братьев и сестер, самый крепкий и хитрый. К батяне в погреб не лазил, у братьев и сестер забирал чуток еды, чтобы не окочуриться.

Потом полегчало, на хуторе школу открыли. Петру, как сироте, хлебный паек давали. Петька вступил в пионерский отряд. Летом он крутился около трактористов, помогал, чем мог. Перед войной научился трактор водить и полуторку (небольшой грузовичок).

Немцы пришли, начали все жечь, людей расстреливать. Соберут из тех, кто на ногах стоит, велят ров выкопать, людей в ров штыками затолкают и стреляют. В кого не попали, те посидят тихонечко и ночью вылезают, так их опять в ров и уже — наверняка.

Петька убежал в Киев, туда «немец» еще не дошел, но был на подступах. Город спешно, в сутолоке и беспорядке, эвакуировали. Не хватало машин, водителей. Петька, парень высокий, хоть и худой, по бумагам — или 16, или 18 лет — не поймешь, «баранку» крутить умел. В военкомате отправили на автобазу Киевского университета — вывозить преподавателей и оборудование физических лабораторий. В кабину полуторки, загруженной ящиками, коробками, связанными стопками книг, канцелярских папок, запрыгнул парень и протянул руку:

— Семен Заболотский.

— Быстрей, Семен, фашист — на хвосту!

Петька ловко крутил «баранку», сумели выскочить из-под бомбежки. Страх и желание выжить, спастись, породнили их. Во время войны Петр и Семен переписывались. Треугольники доходили до адресатов. После Великой Победы встретились в Киеве, у Владимирской Горки, как уговаривались, и решили вместе ехать в Москву.

Раньше, когда Марианна и Танька транжирили деньги на сапоги и шубы, деньги накапливались не так быстро. На себя Петр Данилович ничего не тратил, форменную одежду, обувь, даже нижнее белье и носки периодически выдавали «по положенности» на генеральском складе ХОЗУ МВД СССР (хозяйственное управление). Это радовало Петра. Ездил он на персональной машине. Своя, белая «Волга», стояла в кирпичном гараже, недалеко от дома. Ящики с продуктами, вернее, деликатесами, и ящики с коньяком доставляли прямо на квартиру. Но главное — это деньги! В конце каждого месяца доверенные лица со всех концов страны, обычно в конце рабочего дня приносили пухлый конверт. На сберкнижку такие суммы класть нельзя. Сначала Петр прятал деньги в обувную коробку, и запихивал ее глубоко на антресоли. Но Марианна, с ее дотошностью и аккуратностью, могла найти, да и денег становилось все больше. Петр придумал сделать сейф в квартире еще лет десять назад, работая начальником одного из центральных главков Министерства. Он в июле отправил Марианну и Таню в санаторий, в Сочи. Выписал себе командировку на один день в город Пермь, в колонию строгого режима «Белый лебедь». Там отбывал длительный срок рецидивист, вор-домушник. Придумал легенду о «повторном следствии», и в вагоне «СВ» вывез бандита в Москву. По дороге приодел, накормил. Привез домой. На кухне за большим двухкамерным финским холодильником «Розенлев» на маленьких колесиках, в полутораметровой кирпичной стене сталинского дома под видом ремонта выдолбили нишу, вставили в нее заранее приготовленный сейф, списанный в Министерстве еще год назад и надежно спрятанный в гараже, хорошо зацементировали. Домушник подобрал ключи и наладил замки. Крышку сейфа обклеили остатками обоев, которые Марианна хранила на антресолях, смазали колесики холодильника и поставили все на место. Бабке, Галине Михайловне, объяснили, что подтекала труба отопления.

Таким же путем «домушник» вернулся в колонию, но через неделю на производстве, где он работал, произошел несчастный случай, «домушник» погиб, а начальника колонии понизили в должности, перевели надзирателем на производство, где он через месяц неудачно поскользнулся и насмерть разбил голову о чугунную раму станка. Петр один раз в месяц, ночью, отодвигал холодильник и клал в сейф очередной конверт. Общая сумма невероятно быстро увеличивалась.

В один из дней, перед выпиской из роддома Васеньки, к Николаю в кабинет зашел Семен Семенович. Шли экзамены, необходимо было уточнить вопросы в некоторых билетах.

Конечно, на кафедре все обо всем знали и искренне переживали за Большакова. Он никогда никому не жаловался, и только Семен Семенович знал некоторые подробности его личной жизни. Они разговорились о Тане, о ее семье. Что-то Николай слышал от самой Тани, о чем-то догадывался. Марианна всегда уходила от семейной темы.

Семен — единственно близкий, мог сказать правду. Николай спросил:

— А что за человек, этот генерал Задрыга, мой тесть? Ведь я его видел всего один раз — у Вас на банкете.

Семен Семенович тяжело вздохнул.

— Петр — сложный человек, непростой судьбы. Коль, а ты что о мне-то знаешь?

Николай нахмурился и пожал плечами.

— Вы — уважаемый профессор, фронтовик!

— И все? Я ведь родом из Киева. Мы с Петром Даниловичем вовсе не братья. Так, война свела. У меня отец тоже был физик, практик, экспериментатор, по современным понятиям, баллистик, летающие ракеты придумывал.

— Это «катюши», что ли, — заинтересовался Николай.

— И это тоже. Он был профессором кафедры «практической физики», на оборонную промышленность работал, как сейчас бы сказали. Его уважали и «берегли», хотя он был из дворян, правда, сильно обедневших. Женился на богачке, дочери киевского банкира, еврейке. Только ты — об этом — никому! А то меня в два счета — метлой, за 101-й километр.

Николай утвердительно кивнул.

— Уже не те времена.

— Когда Киевский университет стали эвакуировать, фашисты уже бомбили пригороды, Петр нас вывез на развалюхе-полуторке. Сам он, Петька… — и Семен Семенович рассказал жуткую историю детства и юности Петра. — Мы ехали из города без дороги, по ухабам, кругом воронки от бомб, нас ни одна пуля не коснулась, бомбы летели мимо. Петр смеялся: «Я заговоренный, меня ни одна пуля не достанет, надо только батянино богатство вернуть!» Под бомбами, на волосок от смерти, а он думал о «батянином» богатстве! Наш университет эвакуировали в Новосибирск, я там женился, сыночек родился. Я закончил два последних курса, получил диплом и пошел на фронт — в разведроту. Я хорошо знал немецкий, ночью ползал на линию фронта, подключал наушники, слушал фашистов, переводил и докладывал ротному командиру. Один раз провод порвался, так я его зубами зажал, видишь, губы кривые. Но ток в телефоне — слабый, я вернулся, все доложил на бумаге лейтенанту и — в госпиталь. Потом вернулся на фронт, сам уже лейтенант, Орден Красной Звезды получил.

А Петька колесил по фронтам, боеприпасы на передовую возил, лез напролом. И, правда, ни одного ранения, ни царапины. Заговоренный! Мы перписывались, договорились встретиться в Киеве на Владимирской Горке. В 44-м я получил от жены из Новосибирска «треугольник». Она писала, что умер мой отец от сердечного приступа. В последний год он сильно мерз, в доме холодно, дров не хватало. А кругом — тайга. Вслед за ним, от воспаления легких — наш сынок, потом — моя мама обморозила ноги и через полгода — тоже.

На глазах Семена Семеновича блестели слезы.

— Жена уехала в Москву, к своей тетке. Тетя Клава жила в переулке, около Андроникова монастыря вместе с маленькой пятилетней дочкой, в одной небольшой комнате. Мужа у нее не было. Тетя Клава сильно болела. Моя жена ухаживала за ней и за ее дочкой Верочкой. Все трое были изможденные, худые и голодные. Продовольственные карточки им не полагались.

А мы встретились с Петькой! Как договаривались, в Киеве, у Владимирской Горки, и сразу махнули в Москву. Ему некуда было возвращаться, от всего хутора одна печная труба осталась.

Семен Семенович долго молчал, попил воды.

— Коль, ты извини, я все о себе, как-то занесло. Петр, он был хороший мужик, самостоятельный. Сразу устроился водителем на автобазу ГУВД Москвы. Это ему наш сосед подсказал, он там работал, опергруппу возил. Петька — фронтовик, с наградами, сразу стал возить начальника МУРа, общежитие дали.

— А, Вы, Семен Семенович?

— А я сюда, к вам, младшим преподавателем. Потом, в 50-е, поступил в аспирантуру и так далее. Тетя Клава умерла, а Верочку мы удочерили.

А про Петьку, этот начальник МУРа и надоумил Петьку пойти в Высшую школу милиции, здорово ему помог. Очень Петька умел услужить там, где надо. Петька получил высшее образование, работал в следственной группе, — я не очень в этом разбираюсь. Он всегда был на хорошем счету. Он умеет нравиться начальству — простой, надежный, лишнего слова не скажет. Петр, позже, Академию МВД с отличием закончил, где начальствующий состав готовят. Его дальше, в адъюнктуру звали, он отказался: «Не нужна мне ваша "кандидатка"!» Он сам мне говорил: «Я в центральный аппарат пойду, в Министерство. Мне надо батянины деньги у коммунистов забрать». Ненавидит их всю жизнь, а сам в КПСС, тогда еще ВКП(б) называлась, на фронте вступил. Мне объяснял: «На фронте легче, раз воюешь против фашиста — обязательно в партию возьмут».

Семен Семенович замолчал.

— Ладно, Коля, мне пора, уже поздно.

— Подождите, очень прошу! А как они с Марианной Гавриловной поженились? Она, по-моему, совсем другая?

Семен Семенович вздохнул, еще попил воды.

— Маруська сидела в Москве, к экзамену готовилась, на втором курсе, а родители на даче. Святые люди были! А ты сам знаешь, в каком доме они живут, не квартиры, а дворцы, музеи. Так ее соседку ограбили, пока та с собачкой гуляла. Картины бесценные из рам вырезали и вынесли средь бела дня. Эти картины полковник, хозяин квартиры, сразу после войны из Германии вывез. Петька приехал на следствие, Марианна — единственный свидетель. Грабителей через три дня поймали на Тишинском рынке, а Петька все ходил проводить следственный эксперимент… квартире все удивлялся, к тому же, отец Марианны — генерал, Герой Советского Союза. Петька говорил, она сама к нему полезла, но я не верю. Эта девочка не так была воспитана, не той души. А Петька — буйвол, захотел — взял. Он считает до сих пор, что ему все можно, раз его батяню раскулачили. Я думаю, это на уровне психики, детская травма. Марианна забеременела, Петька испугался, думал, его на Соловки сошлют, а его — под венец! Любят — не любят они друг друга, кто их знает?

Семен Семенович устало откланялся и поехал на метро в свое Бирюлево.

Николай сидел в «кафедральном» кабинете, пока не явился Василич. Домой не хотелось. Что будет дальше?

На следующее утро, к одиннадцати часам, Марианна и Николай приехали в роддом. О ком и о чем каждый из них думал, догадаться не трудно. Но оба молчали, понимая, что надо беречь силы. Николаю вручили Васеньку, Марианна раздала медперсоналу цветы, шампанское, коробку конфет.

Когда дома бабушка Мара развернула внука, Николай, внимательно рассматривая младенца, увидел ножки с крохотными ступнями, розовыми пяточками и малюсенькими пальчиками. Он с ужасом произнес:

— Это что, у мальчика недоразвитые ножки, он ходить не сможет?

Марианна засмеялась, поцеловала Васеньку в пяточки.

— Через год бегать будет, не догонишь, а в 15 лет — 46-е ботинки будете покупать!

Николай неуверенно покачал головой.

Через неделю он хорошо пеленал ребенка, правильно кормил, по инструкции стерилизовал бутылочки. Купал Васю только отец, наливал ванночку, проверял воду локтем, как научила Марианна, мягкой тряпочкой тер розовое детское тельце. Марианна только держала полотенце.

Они никогда не спорили, уважали чужое мнение, были деликатны и внимательны друг к другу. Иначе они бы не выжили эти полгода, страшных и трудных, пока болела и долго выздоравливала Таня. Они стали друзьями.

Тане сделали одномоментно две сложные операции. Она выдержала, ведь ее ждал сын. После операции Таню «замуровали» в гипс — от груди до коленок. Так она пролежала больше месяца. Николай и Марианна ходили к ней не очень часто, Николай работал, Марианна занималась внуком. Таня все понимала, она не обижалась, только ждала, крепко сжав губы.

Деятельная и общительная Марианна договорилась с соседкой с 5 этажа — бодрая пенсионерка по три часа каждый день гуляла с Васей, пока Марианна стирала, гладила, готовила.

Через три месяца Таню выписали. Николай нес ее до машины на руках, легкую как пушинку. Дома она ходила с клюшкой месяца два. Марианна переехала обратно на Белорусскую, с Петром она не разговаривала, просто не замечала его, он тоже ни о чем не спрашивал. Каждое утро, без выходных и праздников, ровно в 8-00 Марианна Гавриловна выходила из метро Беляево и входила обратно в метро, в 21–00. Так продолжалось еще полгода, потом бабушка Мара стала ездить реже.

Когда Васеньке исполнился годик, Марианна Гавриловна вернулась на работу. Своих накоплений у нее никогда не было, Петр давно не интересовался ее финансовым положением, продавать ставшие ненужными вещи страшно. Заметит — убьет. Брать деньги у зятя и дочери она не могла. Марианна долго оправдывалась перед Таней. Дочка все поняла.

— Мама, ты столько для меня, нас, сделала, что мы… мы…

Она не могла подобрать нужных слов и стала обнимать и целовать свою родную, самую лучшую на свете маму.

Марианна расплакалась. В последнее время нервы никуда не годятся.

— Я буду приезжать, я ведь не могу жить без Васеньки.

Вася рос и хорошел, как полагается по учебникам для педиатров. Таня не отходила от Васеньки. Постепенно она поправлялась, ей так хотелось все делать своими руками, носить на руках своего ребеночка, наконец, рядом любимый мужчина — она мечтала скорее быть с ним и быть его женщиной.

Они все выдержали. Пришла весна, здоровье, любовь.

19 июня 1986 года, четверг. Николай Александрович Большаков, заведующий кафедрой, профессор, проректор по международным связям крупнейшего технического учебного заведения страны вызвал секретаршу Светочку. Она без стука «влетела» в кабинет начальника с блокнотом и ручкой в руках. «Шеф» строго посмотрел на Светочку.

— Светлана, Вы отстраняетесь от работы… до 14 часов. Ваша задача — найти двух или одного… аспиранта, из тех, кто Вам больше нравится, и — в магазин, там, конечно, не густо, но все что есть — ваше, — и протянул Светлане небольшую пачку денег. — Сегодня моему сыну Василию исполняется один год.

Светлана радостно захлопала в ладоши и вылетела ловить аспирантов.

Прошел еще год и еще полгода. Василий не ходил по квартире. Нет. Он носился как атомное ядро в андронном коллайдере, сметая все на своем пути. Если Таня собирала игрушки в большой картонный ящик, то они сразу же вылетали обратно. Телевизор поставили на шкаф, откуда ничего не было видно. А смотреть — было что. Вскоре купили небольшой, компактный «Панасоник», и по проекту Тани Николай встроил его в кухонную полку. В дом вернулась информация.

Таня разговаривала с мамой, может быть, одну минуту, Васенька был рядом и стучал палкой от пирамидки по машинке, пытаясь разобрать игрушку и выяснить, что там внутри.

Марианна испуганно проговорила в трубку:

— Что-то очень тихо, иди на кухню.

Василий сидел на полу и посыпал голову, нет, не пеплом, мукой! Большая жестяная банка с плотной крышкой открытая валялась под столом. Василий посмотрел ясными глазами на маму и произнес:

— Мамоська, это сневочек выпал, и радостно стал хлопать ладошками по горкам муки…

Вечером Николай долго смеялся. Николай оказался «неправильным» отцом. Все, что вытворял его сын, вызывало у него одно чувство — восторг. После того, как Вася достал из кухонной тумбы все кастрюли и стал гонять их, как футбольные мячи, а крышками стучать «в литавры», ручки шкафов туго связали веревками. Как-то утром Таня обнаружила в Васиной кроватке разодранный пододеяльник, через несколько дней — порванную штанину пижамки. Родители недоумевали. Оказалось, Вася прокусывал зубами дырочку, засовывал в нее указательные пальчики и раздирал вещь в клочья. Так же он поступал с дефицитными колготками. Таня была в ужасе.

Марианна, как детский врач с большим опытом, успокоила:

— Растет нормальный, любознательный мальчик.

Но всему приходит конец.

Николай, замученный и раздраженный, после бестолковой, бездарной защиты кандидатской диссертации сыном министерского чиновника, за которую весь ученый совет проголосовал «за», наконец, открыл дверь родного дома, надеясь обрести покой и сочувствие. И он получил — удар в лоб, довольно большим пластмассовым шаром из набора «Игра в кегли». Николай спокойно разделся, помыл руки, взял сына в охапку и посадил к себе на колени.

— Видишь ли, Василий, ты — не дикарь, а цивилизованный человек…

Таня стояла за спиной мужа и держала у него на лбу пакет польской замороженной зеленой фасоли.

Василий все понял, он возвел пухлые, в перевязочках, руки к небу и закричал:

— Уйя, (ура) я — дикай (дикарь)! Мамоська, я — дикай!

Таня так не смеялась никогда в жизни, до судорог в щеках, до икоты.

Николай был озадачен. Воспитать сына — это тебе не диссертацию написать. Но Василий что-то понял. За ужином он не выплевывал кашу в клеёнчатый нагрудник с карманом, не стучал ложкой по столу. Он теперь был дикарь!

Существовать в однокомнатной маленькой квартире становилось все сложнее. На месте следующей за Беляево деревни Коньково строили великолепный современный район. 17-ти и 22-этажные дома росли с каждым днем. Внутри района были детские сады, школы, совсем близко — любимая усадьба с лиственничной аллеей. Николай все узнал. Это кооперативные дома. Первый взнос — 5200 рублей, затем, в течение двадцати лет, помимо квартплаты, погашение всей стоимости квартиры, это еще рублей по 50 в месяц. Много. Но — четыре комнаты, большой холл, кухня. Ваське будет, где бегать. Если собрать все деньги, немного занять у друзей, жить предельно экономно — получается! Ректор обещал поддержать на профкоме вопрос о безвозмездной ссуде, если их квартира перейдет очередникам училища. Ждать своей очереди на получение государственного жилья теоретически можно, но на это уйдет десятилетие. А Василий растет сейчас.

Таня недоверчиво спросила:

— А как на троих дадут 4-комнатную квартиру?

Николай поправил:

— Не «дадут», а «купим». Времена меняются. И надо учитывать — в семье кандидат экономических наук и доктор…

— Знаю, знаю, — и «влепила» мужу такой поцелуй, что мурашки разбежались до пяток. — И у нас будет своя спальня с бо-о-льшой кроватью?

Николай продолжил:

— А у Васи — своя комната, и два кабинета. Не все же тебе на кухне загорать! Пора писать — время пришло. Я не политик и не экономист, но понимаю, настает твое время.

Таня тоже все чаще думала о работе, о своих пока еще неосуществленных научных проектах.

Меньше чем через год, в ноябре 1988 года, переехали в Коньково. Когда летом в правлении кооператива получили ключи, всей семьей пошли смотреть новую квартиру. Лифты еще не включили — в целях экономии кооперативного имущества. На 15 этаж двадцатидвухэтажного дома, поднимались пешком.

Васька радостно прыгал по ступенькам, приговаривая:

— Новая квар-р-тир-ра.

Он научился выговаривать букву «р», и теперь наслаждался звучанием грозного, как рычание тигра, и громкого, как раскаты грома, звука «ррр». В своем развитии Вася обгонял многих сверстников. Потом он устал, и Николай тащил свое чадо то на руках, то на спине.

У Тани подло заныла спина.

Когда впервые открыли новенькую дверь, усталости — как и не было. Первым в квартиру вошел Василий. Он аккуратно перешагнул через порог, покрутил головой и… снял сандалики, поставил их около двери, скрестил руки на груди и в позе Наполеона спокойно маленькими шагами обошел холл (размером с комнату в Беляево), кухню, еще один коридор около кухни и вернулся к родителям. Не меняя позы, он важно произнес:

— Хор-р-р-ошая квар-р-р-тир-р-р-ка, жить можно! Таня, чтобы не смеяться, зажала рот ладонью.

Николай взял сына на руки, поцеловал в щечку:

— Так это только холл и кухня.

Двери в комнаты были закрыты. Всей толпой пошли открывать двери. Смотрели комнаты, полы, потолки, кухню, раздельные ванну и туалет. У Тани кружилась голова, Николай прикидывал, где и что надо будет делать, и, главное, сколько придется высверливать дырок в стенах. Он вспомнил, как сверлил дырочку для картины, привезенной из Парижа. Старенькая отцовская электродрель уже практически не тянула, Николай стоял на хлюпкой кухонной табуретке, а Таня толкала его в то место, которое находится ниже поясницы. А здесь бетон значительно крепче.

Вася слез с сильных отцовских рук, вернулся в холл, уселся на пол в уголочек и твердым голосом произнес:

— Я буду жить в этом хуле!

Таня поправила:

— В холле, здесь не живут, это коридор такой… для приема гостей.

От эмоций и новых впечатлений все устали и решили ехать домой. Лифт неожиданно заработал.

Василий быстро, без капризов и вечернего чтения сказок, заснул. Родители сидели в маленькой, но такой родной кухне. Новую квартиру не обсуждали, не было сил. Да и так все понятно!

Включили телевизор. В вечерних «Новостях» уже «ведущие», а не «дикторы», комментировали очередное выступление Михаила Сергеевича Горбачева. Таня с профессиональным интересом слушала новости экономики. На ряде крупных промышленных предприятий осуществлялся «экономический эксперимент», предлагались новые формы управления, недавно Верховным Советом СССР был принят Закон «О кооперации», готовился новый Закон «О собственности», где впервые, после 1917 года, констатировалось «право частной собственности». Во всех подземных переходах из окошек ларьков, которые росли как грибы после дождя, из открытых окон грузовиков и легковушек несся душераздирающий хриплый голос Виктора Цоя — «Требуем перемен!»

Термин «перестройка» Таня услышала и поняла значительно позже других. Ведь М.С. Горбачев был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС 11 марта 1985 года, а Васенька появился на свет 14 июня 1985 года, потом — все остальное. Только теперь Таня возвращалась в ту жизнь, которая прервалась почти на четыре года. Она чувствовала себя обновленной, готовой к любым подвигам. Ведь у нее были восхитительный сын, любимый муж и даже большая квартира с собственным, пока еще пустым, кабинетом. Но мебель — дело наживное! Потом выбрасывать будут или отвозить на дачу. Впрочем, дачи пока не предвиделось.

Прошел еще один год. Квартира постепенно обживалась, но с трудом. Не хватало денег, да и на те, что были, купить было почти нечего. Все чаще звучало грозное и безысходное слово «дефицит».

Марианна радовалась за своих детей, помогала, как и чем могла. Она работала на двух ставках, в выходные ездила на метро по всему городу к больным детишкам, чьи родители могли оплатить услуги частного врача. Удачно продала в комиссионном магазине три норковые шубы, десяток вышедших из моды ярких кримпленовых платьев, целую сумку лаковых туфель на высоких каблуках. Не трогала только шкатулку с драгоценностями, она решила отдать их Тане чуть позже. Времена непонятные, беспокойные, а бриллианты и сапфиры, золотые цепочки и браслеты всегда будут в цене даже в войну.

Петр ничего не заметил, Марианне казалось, что он и ее перестал замечать, как воздух. В Министерстве менялись люди, назначались новые заместители министра, начальники Главных управлений, а генерал Задрыга прочно сидел в своем кресле. Многие удивлялись, они же не знали, что Петька Задрыга «заговоренный», его «пуля не берет». Пухлые конверты заполнили почти весь сейф за холодильником.

Марианна, гордая и счастливая, в субботу, с утра пораньше, приехала в Коньково. Недавно открыли новую станцию метро, светлую, просторную, буквально в десяти минутах ходьбы от дома своих, единственно любимых детей. Марианна истосковалась по Васеньке, она его давно не видела, а дети так быстро растут! В сумке, крепко зажатой под мышкой, лежал конверт с деньгами. На польскую кухню точно хватит.

Объятия, поцелуи. Васька сразу забрался к бабушке на руки и громко восклицал:

— Пр-р-иехала бабушка Мар-р-а!

Таня готовила обед на большом картонном ящике, приставленном к старой кухонной тумбе, обеденный столик из Беляево казался просто игрушечным в большой, почти пустой кухне.

Таня и Николай долго отказывались от денег. Таня даже плакала, Марианна — тоже плакала. Николай строго сказал:

— Все, хватит слез, весь паркет залили!

Потом долго пили чай с печеньем и вафлями.

Николай и Таня по очереди каждый вечер ездили «отмечаться» в списках на кухню, в «Дом мебели» на Ленинском проспекте. Когда очередь почти подошла, Николай весь вечер и всю ночь дежурил в длинной цепочке людей, плотно прижавшихся друг к другу, чтобы со стороны, без очереди никто не пролез. Был февраль, очень холодно и ветрено, но ни один человек не ушел. Когда в 9-00 утра открыли большие стеклянные двери магазина, очередь смешалась, и толпа людей, расталкивая друг друга, ринулась в отдел «Кухни». Стояло несколько кучек упакованной в плотную бумагу мебели. Те, кто добежали первыми, обхватывали руками мебель и не отходили от нее ни на минуту, иначе подбегут другие, и все! Важная продавщица, раскрашенная всеми цветами радуги польской косметикой, в широких золотых кольцах с ярко-красными рубинами на толстых пальцах лениво выписывала чеки и приклеивала на мебель бумажку «продано». К обеду грузовик с польской кухней из пластика «под дерево» подъехал к новому дому. Кухню, временно не распаковывая, сложили в одну из пустых комнат. На следующий день Николай срочно летел в США. В Гарвардском университете проводилась конференция по проблемам ядерного разоружения, утилизации ядерных отходов. «Берлинская стена» рухнула, начинался вывод советских войск из Афганистана, «холодная война», казалось, ушла в историю. В мире «потеплело».

Когда Николай, возвратившись Америки, ехал из аэропорта на частнике, он по привычке чуть не повернул в Беляево. Впрочем, их новый дом тоже стоял на Профсоюзной улице. Старые «Жигули» частника подозрительно тарахтели, громко стучала подвеска. Водитель, парень с черной щетиной на лице, черными волосами и горящими, как уголь, глазами, плохо, с характерным кавказским акцентом говорил на русском языке. О Правилах дорожного движения он, похоже, не имел ни малейшего представления. Если бы не тяжеленный, просто неподъемный чемодан, Николай никогда не согласился бы на эту авантюру. Тане он строго-настрого запретил пользоваться услугами частников, такси в городе становилось все меньше. У Тани стала часто ломаться машина, а ездить на метро с ребенком было очень сложно.

Николай втащил в квартиру чемодан, ворох кульков. Таня, как всегда, подлетела к мужу, Василий сразу полез в пакеты. Конечно, пожарная машина с раздвижными лестницами, автобус и коробка с непонятной игрой (это были детские пазлы). Таня схватила ручку чемодана, Николай буквально заорал:

— Не трогай, надорвешься!

Когда открыли чемодан, там было то, в чем Таня абсолютно не разбиралась, но она сразу поняла — это то, что надо больше всего в данный момент. В чемодане лежали в упаковках: перфоратор — долбить стены и сверлить сверхпрочные поверхности, электрическая дрель, шуруповерт, который мгновенно и без усилия закручивает любой шуруп, еще какой-то, совсем не известный ей инструмент. Теперь Таня поняла, почему Николай «тормозил», с ее точки зрения, с обустройством квартиры. Да, это был подход высокообразованного человека, профессора!

Василий ходил в детский сад напротив дома. Крепкое здоровье, заложенное правильным уходом бабушки Мары, бесконечная любовь родителей формировали у мальчика уверенный спокойный характер, доброжелательность. Ребенок почти не болел.

Таня вернулась на кафедру, взяла два потока лекций. Через некоторое время, если Видова читает лекцию, значит, в аудитории не будет свободных стульев. Видову приходили слушать студенты с первого до последнего курса. Таня выпустила небольшую книгу, скорее, брошюру «Основы управления бизнесом». Одного слова «бизнес» было достаточно для того, чтобы весь небольшой тираж растаял, как весенний снег на подоконнике. Второе, расширенное и дополненное издание ждала та же участь. Но не все так гладко в этом мире! Вокруг имени Татьяны Видовой формировалась мощная, внутриинститутская оппозиция, в основном из старшего поколения. Татьяну Петровну обвиняли в «западничестве, американизме, отступлении от принципов марксизма-ленинизма». Таня все принимала серьезно и очень расстраивалась. Она уставала на работе. Четыре или шесть часов лекций в переполненной душной аудитории, на ногах, таблицы и графики чертятся мелом на школьной доске, общественные нагрузки, которые партком и профком, не стесняясь, навешивали на «модного» преподавателя, очень скоро дали о себе знать. Опять заболела поясница. Таня отказалась от каблуков, но маленький ребенок, домашние заботы, муж-профессор, от них не откажешься. Стало трудно ездить, дороги совсем разбитые, все больше старых потрепанных иномарок, водители которых принципиально игнорировали хоть какие-то правила дорожного движения. На дороге побеждал и был всегда прав тот, у кого дорогая «иномарка» с затемненными стеклами. Танины «Жигули» стали удручающе часто ломаться. Возить машину в ремонт куда-то в гаражи в Измайлово далеко и молодой женщине небезопасно. У Николая своих проблем — выше крыши. Таня попробовала ездить на метро. Дорога занимала больше часа, стоя, в час пик. Все чаще вагоны метро просто оккупировали бомжи. Они занимали целые скамейки в вагоне, ели, пили, спали, чувствовали себя как дома. Остальные пассажиры буквально спрессовывались — подальше от этих, но ведь тоже — людей. Откуда их столько, почему у них нет дома, ведь раньше они где-то жили? Таня приходила домой и просто падала на кровать, через полчаса вставала и шла за Васенькой в садик. Она была в отчаянии. Марианна пыталась помочь дочери, но что она могла сделать — читать лекции вместо Тани или купить ей новую машину, желательно, иномарку?

Николай Александрович Большаков все больше времени проводил в кабинете ректора, только там стояла правительственная связь. Совсем старенький академик все чаще болел и Николая, «по приказу о…», то есть официально назначал и.о. ректора. Все ждали и гадали, когда же пройдоха Большаков займет почетное кресло ректора и его персональную «Волгу». Николай даже не представлял себе, что это за «ад» — быть ректором такого огромного хозяйства, именно хозяйства, как Высшее техническое училище. Заниматься наукой, семьей, обустройством квартиры или просто отдыхать — побегать по парку, сходить в бассейн или поваляться на диване — посмотреть «видик» — не было времени. Николай был вынужден думать и руководить: учебным процессом, аспирантурой, лабораториями, общежитием, спорткомплексом и т. д. до бесконечности.

А тут еще машина стала давать сбои, сколько ей лет, Николай точно уже и не помнил. И у Юшки машина на нуле. Но ей — нужнее. Впрочем, какая разница, денег нет ни на одну машину. И не предвидится. Гонорарных публикаций мало. О серьезных международных проектах информации не поступает. Европа, конечно, признала М.С. Горбачева «Человеком Мира», но насторожилась, куда заведет Советский Союз перестройка? Цены растут, зарплаты, даже такой, как у профессора Большакова, хватает только на самые необходимые покупки. Жизненный уровень населения катастрофически падает. Это видно по людям, по одежде, выражению лиц, тусклым, озабоченным глазам. Антиалкогольная компания провалилась. Люди озлобились. Кто-то непонятным пока образом мгновенно богатеет, основное население постепенно, но устойчиво беднеет. Страна больше семидесяти лет «просидела в железной клетке» — ВЧК, Гражданская война, эмиграция и последовательное уничтожение элиты, т. е. лучших слоев великой Российской Империи, ГУЛАГ, Великая Отечественная война, послевоенная разруха, невежество и необразованность генеральных секретарей ЦК КПСС — это те стальные прутья клетки, которые искорежили нацию, деформировали генотип народа. Люди почти покорились, почти привыкли жить в клетке, многим это кажется удобным. И есть ли путь выхода, хватит ли сил и ума? Осталась ли почва для ростков демократии или только один чертополох? Так думал Николай Большаков, толкаясь в переполненном метро после работы, кода его «Жигули» в очередной раз народные умельцы и неисправимые оптимисты из измайловских гаражей пытались возродить к жизни.

Николая Александровича мучила еще одна проблема, которая начала обозначаться несколько лет назад, а теперь приобретала все более очевидные формы. Мучила как патриота, а не фигляра, бегающего в лаптях, как серьезного ученого, физика-ядерщика, осознающего все последствия, и как администратора крупного учебного заведения. Начался и все больше активизируется отток ученых в Европу и США. Уезжают молодые, самые талантливые и активные. Уезжают семьями, под разными предлогами. И самое страшное — им нечего возразить! Николай много раз был там и видел все своими глазами: научную и экспериментальную базу, зарплаты, бонусы, премии, условия жизни — всего не перечислишь. Сколько раз звали и его, но Николай еще студентом Сорбонны решил для себя — его место в России. Почему? Он не знал. И как удержать молодых и не очень молодых ученых, он тоже не знал.

Наступил Новый, 1991 год. Новый год встречали, как всегда, дома. Приехала бабушка Мара с огромной сумкой разной вкусной еды из «коробок». «Та» система работала устойчиво, подпитывалась новыми источниками: кооператорами, директорами заводов и других предприятий, которые любыми возможными способами растаскивали государственную собственность. Все боялись и просили защиты.

Сразу после Нового года — зимняя сессия, потом небольшие каникулы — можно покататься на лыжах. Но оказалось, ректора все это не касается! А может быть, Николай Александрович не подходит для этой должности или мало опыта. Время покажет!

Васе уже шесть лет. Большой разумный мальчик. Хоть у Юшки были каникулы, и они с Васей вдоволь накатались на лыжах.

А потом опять весна подготовка к летней сессии и вступительным экзаменам.

Николай Александрович с утра в почти своем кабинете ректора. Это «почти» терзало своей неопределенностью, старый академик совсем отстранился от проблем, но на пенсию не уходил. Министерство образования молчало. Казалось, все чего-то ждут.

Баз стука, звонка секретаря — дамы в «барашек», в кабинет входит мужчина средних лет, уверенно проходит через все длинное помещение, садится напротив ректора. Николай Александрович удивленно поднял глаза, открыл рот, чтобы высказать возмущение, но ему не дали слова.

— Это, так, значит, я, того, ну сам видишь.

Большаков видел перед собой редкое для него зрелище. Он внимательно рассматривал не прошеного гостя. На госте — бордовый пиджак с резким малиновым отливом, без галстука, рубашка расстегнута на три верхние пуговицы, на толстой крепкой шее золотая цепь, толщиной в мужской палец и золотой крест с «распятием Христа». На руках — пара колец-печаток. Мужчина коротко, под бритву, стрижен. Лицо состоит из крупного тяжелого подбородка, мутных голубых глаз и узкого лба, нос странной формы, похоже, перебита переносица. От него пахнет перегаром и дорогим итальянским одеколоном. Гость продолжает:

— Значит, того, у меня сын, пацан, значит. Он хочет в физики, значит, ракеты для космоса строить. Это он сам говорит, чтобы на Марс летать. Это он все в мать свою — змею очкастую. Ну, я с матерью его уже давно того, сейчас у меня такая…

Гость облизал губы, достал толстый бумажник, открыл, из пачки долларов достал фотографию полуголой блондинки и сунул в нос Николаю. Тот одобрительно кивнул. Гость продолжал:

— Значит, того, я пацана своего не брошу, хочет ракету строить — пожалуйте. Я ему все толычу — ты иди лес продавай или завод какой купи, я бабла подброшу. Ладно, мне времени больше нет с тобой базарить, — он посмотрел на часы. Конечно, это «Роллекс», самая дорогая модель. — Так, значит, записывай Вадика прям на первый курс, — он напряженно сморщил лоб, — а, может, сразу на второй, как там у вас, курс. Я-то семь классов так и не закончил, значит, а вот уже особняк — го-го! На «Бэхе» гоняю, силища, скажу.

Николай решил, что это новая марка автомобиля, еще не представленная на женевском автосалоне. Он пока не произнес ни слова.

Гость продолжал:

— А ты на чем ездишь, физик, страну позоришь! Твою ж колымагу на переплав не возьмут. Вот тебе моя визитка и бобла. «Мерина» возьми.

Гость, почти швырнул на стол объемный целлофановый пакет и визитную карточку, встал, направился к выходу, остановился:

— Ты, там, звякни, когда Вадику на занятия приходить.

Наконец, Николай Александрович опомнился. Он посмотрел на визитку. На визитной карточке русской вязью написано «Господин Пендюркин Иван Иванович. Генеральный директор» и несколько телефонов. Николай почти закричал вслед гостю:

— Господин Пендюркин, постойте!

Гость остановился.

— Возьмите немедленно свой пакет. В приемной комиссии Вам объяснят условия приема в наше учебное заведение. Пендюркин побагровел, набычился.

— Не хочешь, значит, того, по-хорошему, будет по-нашему. А бабло — оставь, еще пригодится.

Он тяжело дышал, мешала большая масса тела. На подоконнике стоял графин с водой, секретарь поливала цветы. Пендюркин увидел графин и из горлышка выпил всю воду. Он повернулся обратно, подошел к столу. Николай инстинктивно отпрянул назад.

— Физик, так, значит, у тебя, типа, значит, тоже пацан. Малец еще, в садик ходит. Я тоже в садик ходил. А щас бывает, часто бывает, мальцы всякие под машины, там, попадают, даже, если с мамками, там.

Он резко повернулся и вышел из кабинета.

Николай сидел и не дышал, столько, сколько человек может не дышать. Он вздохнул и схватил телефонную трубку. Надо позвонить Тане, сказать, пусть спрячет Васеньку и сама спрячется, пока Николай… что? Что он может сделать? Сына Пендюркина он, конечно, «запишет» в училище, без вопросов, даже если абитуриент не знает таблицы умножения. А как дальше? Сессии, экзамены, а если ракета, которую построит Вадик, не долетит до Марса? Теперь всю жизнь прятаться от господина папаши Вадика? Николай решил, что сходит с ума. Он попросил у секретаря большую кружку очень горячего сладкого чая. Целлофановый пакет брезгливо сдвинул в ящик стола. Тане звонить бесполезно, сегодня у нее три пары лекций. Ей вообще ничего нельзя говорить, она не справится с этим кошмаром. Николай сам все уладит. Главное — Тане ни слова.

Училище давно опустело. Николай Александрович уходил последним или почти последним. На выходе дежурный охранник почему-то отвернулся к стене. Вместо подобострастного поклона: «До свиданьица, Николай Александрович», — и.о. ректора увидел спину в синей куртке. На куртке крупными буквами было напечатано «ЧОП СЕРВИС». Под фонарем, на том же месте стояла его машина. Только все четыре колеса были грубо, с силой разрезаны. Каждое колесо в нескольких местах. Все стекла автомобиля: лобовое, заднее, боковые стекла, даже фары разбиты. Рядом валялся кусок стальной арматуры. Николай равнодушно посмотрел на машину, а ведь любил ее, почти как живое существо, и пошел в сторону метро. Он был спокоен, потому что принял решение: Вадик будет строить ракету. Это была не трусость. Николай Александрович становился мудрым.

Дома Таня лежала на диване и плакала.

Васька грустно катал по полу любимый американский автобус. Он первый подбежал к отцу и, серьезно, по-взрослому, тихо сказал:

— У мамы спина болит, давай готовить ужин.

Николай как мог, успокоил любимую, растер спину согревающей мазью, обвязал шерстяным платком — еще от бабули. Таня пришла в себя, она просто очень устала. За ужином договорились, что она оставит только одну пару лекций, больше будет работать дома — писать, нарабатывать материал для докторской диссертации. Таня повеселела, Вася не отходил от мамы. Про свои дела и про погибшую машину Николай ничего не сказал.

На следующий день, ближе к обеду, и.о. ректора Большаков позвонил господину Пендюркину и договорился о встрече с его сыном.

В указанный день и время секретарь доложила, что пришел Вадим Пендюркин с мамой. В кабинет входит скромный невысокий юноша, почти еще мальчик, в руках теребит толстую коленкоровую тетрадь. Его мама, худенькая, серенькая, в очках. Больше и сказать нечего. Позже выяснилось — работает библиотекарем, зачитывается научной фантастикой, верит в инопланетян. В чем-то господин Пендюркин был прав.

Николай Александрович вежливо отправил маму пить чай в приемную к секретарю. Беседа с Вадимом началась с того, что мальчик показал «большому ученому, статьи которого он читал даже на английском», свою тетрадь с чертежами космических ракет. Ученый внимательно листал тетрадь, читал пояснения, написанные крупным детским почерком, и обнаружил несколько идей или догадок, что тоже бывает в науке, совершенно невероятных для детского ума. Выяснилось, что, действительно, Вадим очень много читал по физике, теоретической механике, знал некоторые разделы из программы второго, даже третьего курса, но элементарно плавал в школьной программе по алгебре, тригонометрии. Николай Александрович устроил небольшой диктант. Вадим не сделал ни одной ошибки. Маме Вадима ректор сказал, что у нее действительно очень способный сын, надо срочно подтянуть школьную программу, стоит нанять хорошего репетитора и написал на бумажке телефон.

Мама Вадима сделала круглые глаза.

— Но у нас денег на еду не всегда…

— Это я беру на себя, у Вадима есть отец, я с ним поговорю, как мужчина с мужчиной. В приемной комиссии узнайте…

— Да-да, мы все уже узнали, вот, я все записала.

Николай Александрович улыбнулся вслед «будущему физики». От господина Пендюркина Николай Александрович потребовал оплатить репетиторов и давать денег бывшей жене и сыну. Мозг молодого ученого должен хорошо питаться. Пакет пойдет в счет испорченной машины.

Николай выдержал несколько дней. В пятницу он пришел часа на два раньше обычного. Таня и Васька были уже дома. За ужином Таня спросила с ехидцей в голосе:

— Колька, что у тебя с лицом?

— Ничего, любимая, нос, уши, даже глаза — все на месте. — Колька слегка дернул себя за ухо.

— Какой-то ты радостный!

— А-а… протянул Колька, совсем забыл, сегодня получил деньги из Тулузы и Парижа, наконец, перевели. Представляешь, через коммерческий банк. В «Менатеп» на Новый Арбат ездил.

— За что, ты давно туда ничего не отправлял, — насторожилась Юшка.

— За серию статей об эксперименте на коллайдере. Я уже забыл, думал, не пойдет. Это — когда было!

Таня начала мыть посуду.

— Юшка, отсюда вывод — завтра едем покупать тебе новую машину.

Таня от неожиданности чуть не разбила тарелку.

— Это столько денег!

— Как раз хватит на покупку новенького, почти новенького, «Фольксваген Поло» с автоматической коробкой передач. Я разговаривал на работе, советовался… А ты что думаешь. Тебе ведь ездить.

Юшка, наконец, «вылезла» из посудной мойки, вся посуда блестела. Она повернулась спиной к мойке. От горячей воды щеки разрумянились. В фартуке и резиновых перчатках она была похожа… на принцессу!

— Я думаю, что сначала надо тебе поменять машину. Ведь ты, известный…

Николай строго перебил ее:

— Юшка, это не обсуждается. Я не буду аргументировать.

Срочно вызвали Марианну — сидеть с Василем.

На Таниной машине они поехали на большой новый авторынок в Люберцах. В «Жигулях» стучала подвеска, движок еле выжимал 60 км. И это — только после ремонта, в июне, по сухой и чистой дороге. О гибели своей машины Николай уже придумал легенду, но расскажет ее Тане позже. Пока его «Жигули» опять в гаражах, все то — же — совсем не тянет мотор. А потом гараж с его машиной сгорит. Слав Богу, пьяный слесарь жив и невредим, но что с него возьмешь и за что? «Горазд он врать!» — похвалил себя Николай.

Большая, как пара футбольных полей, площадка заставлена автомобилями всех марок (ну, почти всех), всех возрастов и степеней изношенности. Есть почти новые машины. Около каждой иномарки два-три парня в спортивных костюмах, это перегонщики. Советские машины продают обычные граждане — владельцы своих «ласточек». Рынок — всегда и везде пестрое, захватывающее зрелище, авторынок — это ярмарка тщеславия, накал страстей и трагедий, таящийся в сердце каждой машины и ее владельца. Атмосфера — напряженная. В кармане, в сумке, в лифчике на груди — огромные суммы денег. Николай быстро сориентировался. Вернее, его быстро вычислили — этот точно будет брать, и не себе, а своей бабе. Это называется — профессиональное чутье. Без особых усилий, через два часа, после внимательного осмотра и пробной поездки по ближайшим переулкам (то, что позже в дилерских автосалонах, стало называться «тест-драйв») красный, невиданный прежде на российских дорогах «Фольксваген Поло» стал принадлежать Тане. Она его сразу полюбила. Мягкий ход, наличие удобной электроники, кресло безопасности для ребенка и, конечно, АКП — делали жизнь за рулем и жизнь вообще легкой и приятной. Через неделю Николай рассказал Тане о «пожаре» в Измайловских гаражах. На самом деле хозяйственная служба училища вызвала грузовик, и старую избитую развалюху отвезли на свалку.

В отпуск поехали на Кара-Даг, в тот же пансионат, где когда-то были. Но отдых не получился. Одна комната, Василий — на раскладушке, кровать скрипит еще сильнее, спать совсем невозможно, питание — отвратительное. Кормить ребенка просто опасно. Море и галька на пляже Васе не понравились, он все время капризничал, Таня нервничала. Поехали в Ливадию, Алупку, везде группы «отдыхающих» крепких мужчин в одинаково белых рубашках. Чем ближе к Форосу, где отдыхал на новой даче Михаил Сергеевич Горбачев с женой Раисой Максимовной и внучкой, тем больше «отдыхающих». Даже Николаю было не по себе. Вернулись в Москву на неделю раньше — 15 августа.

— Как же дома хорошо! Никуда больше не поеду, если только в Париж! — и это Таня.

19 августа 1991 года, до 1 сентября еще неделя отпуска. За завтраком включили телевизор, в Крыму у них не было телевизора, соскучились по информации. По первому каналу «Лебединое озеро», старая запись классического балета, по второму — тоже «Лебединое озеро», и по третьему, и по всем остальным. Зазвонил телефон из Министерства, просили и.о. ректора Большакова прибыть на рабочее место. Николай расцеловал Таню и Ваську, как будто уходил на фронт. Велел сидеть дома и не подходить к окнам. В метро услышал новость — в Крыму арестовали Горбачева и его жену. К власти пришел ГКЧП. Толком никто ничего не знал. В вагоне поезда была тишина.

Вечером дома Николай и Таня сидели на кухне перед телевизором. Тот же нелепый сюжет: в антрактах «Лебединого озера» повторение «ролика» с заявлением Геннадия Янаева, малоизвестного функционера ЦК КПСС, о тяжелой болезни Президента СССР М. Горбачева. Вся власть в огромном государстве, владеющем ядерным оружием, временно переходит «в руки» Чрезвычайного Комитета. Руки у Г. Янаева сильно тряслись. В состав ГКЧП вошли известные люди, члены ЦК КПСС, имеющие власть, такие как министр обороны СССР Язов, министр внутренних дел СССР Пуго, председатель КГБ Крючков и другие.

Васину кроватку переставили в холл — подальше от окон. Рано, совсем рано утром Таню и Николая разбудил странный звук. В больших окнах нового дома дрожали и позвякивали стекла. По Профсоюзной улице в сторону Центра шли танки. Таня закрыла лицо руками.

Б.Н. Ельцин на броневике, напротив Дома Советов России («Белого дома»). Государственный переворот предотвращен, путчисты осуждены в соответствии с законом.

6 ноября 1991 года в соответствии с указом Президента РСФСР Б.Н. Ельцина прекращена деятельность КПСС. Россия вступила в новую эпоху.

25 декабря 1991 года Б.Н. Ельцин получает всю полноту президентской власти в России в связи с отставкой президента СССР М.С. Горбачева, резиденцию в Кремле и ядерный чемоданчик.

Одним из первых приказов нового Министерства образования Российской Федерации Николай Александрович Большаков назначался ректором Высшего технического училища.

Министерства внутренних дел СССР больше не существовало. Министр Пуго застрелился в своем рабочем кабинете еще до ареста путчистов.

Генерал Петр Данилович Задрыга в возрасте 66 лет был отправлен на пенсию.

Великие исторические события, потрясающие Россию, его мало интересовали и совсем не волновали, как, впрочем, и размер пенсии. Он был спокоен. Он сумел и, главное, успел вернуть батянины деньги. Сейф за холодильником был до отказа забит пухлыми конвертами. Денежная реформа, проведенная в конце 1991 года, не затронула сознание Петра Даниловича. Свои кровные денежки в конвертах он менять на новые деньги не пошел, да и зачем? Десять тысяч, которые можно было обменять на купюры нового образца, вызвали у него несколько странный, истерический смех, но в душу закралось беспокойство. Петр выпил коньяку, поморщился, последние «поставки» были совсем отвратительные. Но запас имеется. Целый угол в спальне заставлен ящиками с водкой и коньяком и прикрыт гобеленовым ковриком. Коньяк — не колбаса, не испортится! Через два года, опять, черт ее возьми, денежная реформа. Банкноты образца 1961–1992 гг. были изъяты из обращения и выпущены новые, образца 1993 г. Опять предлагали что-то на что-то менять. В сберкассах очереди, люди понимают только то, что зарабатывалось и накапливалось всю жизнь на «черный день» обесценивается, исчезает. Номинал купюр новых денег от 100 до 50 000 руб. Зарплату выдают «целлофановыми пакетами», деньги носят в нейлоновых авоськах-мешках. Пакет кефира стоит тысячи рублей. Советский рубль окончательно ушел из оборота и заменен новыми банкнотами Центрального Банка России.

Петр Данилович отстоял на почте полдня, чтобы получить пенсию, купил по дороге домой хлеба, молока. Повезло, в колбасном отделе «выбросили» сардельки. Покупатели ринулись к тележке, которую в центр зала выкатила продавщица. Петр Данилович просто раздвинул толпу вокруг тележки своей необъятной массой, взял три кулька — на обед и впрок. С Марианной они уже давно питались по отдельности. В большом финском холодильнике Петр пометил краской «свои» и «чужие» полки. Дома Петр посчитал доход и расход, денег, то есть бумажек с нулями, было много, а до следующей пенсии дотянешь с трудом. Петр Данилович Задрыга, наконец, все понял! Это было страшное открытие. Петр не верил самому себе. Он отодвинул холодильник и открыл сейф.

Щелкнул замок, пришла с работы Марианна. Она увидела странную, непонятную картину. В середине кухни почему-то стоит холодильник, часть стены за холодильником открыта, как дверь. А почему в стене дверь? Петр сидит на корточках напротив открытой стены, огромный живот свисает между раздвинутых колен почти до пола. Он понял, что пришла Марианна, и обрадовался, она все ему объяснит, а он ей по старой дружбе подарит один конвертик! Петр встал на коленки, потом с большим трудом, цепляясь за мебель, встал на ноги.

— Марианна, объясни мне, что все это обозначает? Что происходит с деньгами?

— Тебе что, генеральской пенсии не хватает?

— Да нет, у меня денег много!

Петр схватил Марианну за руку и затащил в угол, где стоял холодильник. Марианна поняла, это — сейф-тайник. Интересно, сколько лет он здесь?

Петр достал пухлый конверт и протянул жене.

— Это тебе. Мальцу конфетку купишь. Он ножками уже ходит?

— Ходит, во второй класс.

Марианна посмотрела на мужа глазами врача. Она увидела лицо сумасшедшего. Она открыла конверт, там лежали двадцатипятирублевые купюры образца 1961 года, т. е. листочки бумаги.

— И много у тебя этого… этой макулатуры? — спросила и испугалась.

Петр с улыбкой, вернее дикой гримасой вместо улыбки, гордо отрапортовал жене:

— Более восьмисот тысяч, советских! Я эти новые бумажки не признаю! Всю жизнь деньги копил. Теперь — хватит. Марка, это же настоящие деньги?

Марианна все поняла, Петр болен, он не понимает сути происходящего. Она тихо вышла из угла, ближе к двери.

Петр заорал:

— Марка, почему ты не отвечаешь?

— Ты все понимаешь сам! — надо смягчить ситуацию и незаметно добраться до входной двери, от соседей вызвать «скорую».

— Марка, отвечай! Это, что — бумажки?

Петр начал доставать конверты, разрывать их, доставать пачки денег и кидать их к потолку. Никому не нужные купюры разлетались по большой кухне и бесшумно падали на шкафы, стол, плиту, стулья, на пол. Через некоторое время, раскидав больше половины содержимого сейфа, Петр устал, он присел на стул.

— Марка, дай воды.

Он тихо, маленькими глоточками пил воду и смотрел по сторонам. Потом засмеялся.

— Можно было Таньке большую квартиру купить, а мальцу… дачу построить, чтоб по травке летом бегал. Марка, почему так?

Марианна плакала.

Петр собрал в кучку купюры со стола, сложил их в ровные стопочки и начал спокойно, методично рвать на маленькие кусочки. Вдруг он засмеялся.

Петр смеялся громко, это был стон раненого тигра, рычание медведя, угодившего в капкан, лай шакала, вой старого волка… Лицо его медленно бледнело.

Марианна не могла шелохнуться.

Смех прекратился. Петр покачнулся и стал падать со стула, Марианна подхватила мужа, стащила его на пол. Петр не дышал. Пульс остановился. Марианна долго сидела на коленках перед мужем, ее слезы капали на его лицо. Потом Марианна закрыла глаза Петра, тело накрыла чистой скатертью из ящика в кухне и вызвала соответствующие службы.

На похоронах генерала Петра Даниловича Задрыги были: жена Марианна Гавриловна, дочь Татьяна, зять Николай. От почетных генеральских похорон отказались. Слишком тяжело было бы слышать лживые формальные речи. На скромной траурной церемонии присутствовали несколько пожилых мужчин из Совета ветеранов МВД России, Семен Семенович Заболотский и его жена. В мир иной он ушел в генеральском мундире, со спокойным, удивительно добрым лицом.

Внук Василий провел целый день у своего соседа по подъезду, одноклассника Витальки, чему оба очень радовались.

Марианна десять дней отпуска «по особым обстоятельствам» прожила у дочери и зятя. Ей предоставили отдельную комнату, кабинет Тани. Васька не отходил от бабушки, гулял с ней по парку, даже пару дней пропустил школу. Марианна немного успокоилась, давление стабилизировалось. Таня предложила маме окончательно переехать к ним — и возраст пенсионный, и Васька на глазах у родной бабушки, а не соседки. Но Марианна именно за эти десять дней поняла, что дочь, зять, внук — это совсем другая семья, в которой ей нет места. Ее все любили, и она всех любила, но жить вместе постоянно и навсегда — это совсем другое. Таня предложила поменять квартиру на Белорусской на новостройку, вблизи от их дома. Марианна обещала подумать.

Возвращаться домой Марианне было страшно. Больше всего, она боялась сейфа за холодильником. Особенно вечерами ей казалось, что холодильник на колесиках отъедет от стены, дверь сейфа откроется и оттуда выйдет Петр. По совету нянечки из своей поликлиники Марианна на холодильник поставила икону. Но ужас ее не покидал. «Дух» Петра не собирался расставаться ни с квартирой на Белорусской, ни с Марианной. Залу и спальню Марианна привела в порядок, забрала необходимые вещи и комнаты закрыла на замок. Жила в маминой комнате, только поменяла кровать. Но мама тоже нередко «навещала» дочку. Ночью Марианне слышался строгий тембр голоса Ольги Михайловны, ее преследовал запах валерьянки. Она уходила в комнату Тани, засыпала на ее кровати и среди ночи вскакивала от истошных криков Тани: «Мамочка, спаси, мне больно!» И Марианна бросалась на Петра, чтобы спасти дочь от страшных побоев.

Марианна превратилась почти в старуху. Она давно не красила губы, волосы, надевала самые скромные платья, незаметные под белым халатом. Ее спасала только работа. «Маленькие ангелы», как называла она своих пациентов, спасали ее душу, не давали сойти с ума.

Заканчивался учебный год. Таня уговаривала маму поехать с Васькой в пансионат. Марианна оказалась под предлогом работы. Она понимала, что в таком состоянии она не справится с девятилетним сорванцом, как бы она его ни любила.

Как-то вечером, довольно поздно, раздался отрывистый телефонный звонок. Звонила родственница Гаврила Тимофеевича, отца Марианны, из Саратова. Марианна ее хорошо знала, бывала в гостях. Глафира Мелентьевна, или по-семейному тетя Глаша, была постарше Марианны, на пенсии, в прошлом учительница химии и биологии. Дети выросли, уехали в другие города, муж, секретарь Саратовского обкома КПСС, рано умер. Тетя Глаша жила одна, на тихой зеленой окраине города, в добротном кирпичном доме с газовым отоплением и всеми удобствами. Яблоневый сад, огород, цветы под окнами. Тете Глаше приснилась Марианна «в воде по колено» и она решила узнать, как дела у родственницы. Они проговорили больше часа по межгороду. На следующий день Марианна оформила неотгулянные отпуска за предыдущие три года и уехала в Саратов.

За эти месяцы она вернулась к жизни. Марианна, сидя на скамеечке, полола грядки, подвязывала к колышкам мощные кусты знаменитых саратовских помидоров. А цветы, а яблони, малина, смородина — все требовало ухода и внимания. А варенье варить, банки с огурчиками, перчиками, прочими и прочими садово-огородными дарами закатывать. Счет банкам и баночкам пошел на сотни. За бабушкой Марой в Саратов приехали все втроем и прожили две недели, почти до 1 сентября. Так хорошо не отдыхали очень давно, а может быть, даже никогда. Ящики с банками носильщики везли на двух тележках. Незадолго до отъезда тетя Глаша, Марианна и Таня сидели в саду, в тени яблонь и беседовали:

— Марианна, я серьезно говорю, у тебя один выход — переехать жить ко мне. Посмотри на себя, человеком стала, женщиной. А то, как приведение была. Таня понимала, тетя Глаша права, и она не должна удерживать маму в Москве, она там долго не протянет. Дочь не должна быть эгоисткой.

Осенью Марианна продала квартиру на Белорусской брокеру московской Товарно-сырьевой биржи, молодому шустрому парню, три года назад приехавшему из Иркутской области покорять Москву. Он купил все оптом: квартиру, мебель, посуду, люстры. В Саратов уехала небольшая грузовая машина. Сделка была выгодная и юридически чистая. Об этом позаботился зять. Таня из квартиры своего детства взяла лишь несколько вещиц, вазочек, чашечек. Книги давно уже были в Конькове. Марианна отдала Тане большую шкатулку с ювелирными украшениями. Коробочка с медалями и орденом предназначалась Василию, в память о дедушке, которого он так ни разу и не видел. Марианна часть денег оставила себе, на старость, остальное отдала детям.

Сложилась одна забавная ситуация. На фоне денежных реформ, когда деньги обесценились и люди теряли последние невосполнимые сбережения, долг за кооперативную квартиру, на выплату которого Таня собиралась работать всю жизнь, обесценился и был выплачен на деньги, оставшиеся в кошельке после покупки молока, кефира, пакета безвкусных «резиновых» вафель.

Таня всегда мечтала о своей даче. Но, эта мечта сидела глубоко в подсознании. Реальных возможностей для ее реализации не наблюдалось.

ДАЧА

Шло время, неумолимое, безжалостное. Оно ломало судьбы людей, открывало новые возможности для тех, кто был тверд, настойчив, умел во время отказываться от старых принципов, чувствовать конъюнктуру. Честь, достоинство, деликатность остались в прошлом. Побеждали беспринципные, самоуверенные профессионалы. В новой России шел активный процесс захвата, раздела и передела собственности, имущественная и социальная дифференциация приобретала угрожающие размеры. «Бюджетники» бедствовали, врачи, учителя, преподаватели государственных вузов получали гроши. «Новые русские» строили немыслимые особняки, скупали дорогую недвижимость в Европе. Слетать на недельку в Куршавель или позагорать на собственной яхте на Лазурном берегу, все равно, что на электричке — в подмосковную деревню съездить, посадить картошку. Формировались новая элита, новый средний класс, новый люмпенизированный слой общества. Приватизация ничего не дала народу, лишь создала благодатную почву для мошенничества, откровенного криминала, «узаконила» невероятные по своим масштабам новые формы растаскивания и присвоения государственной собственности, национального богатства неисчерпаемой России.

Николай Александрович Большаков, ректор Высшего технического училища, по-новому Университета, теперь не воспринимал свою работу адом. Он стал хорошим управленцем. Учебное заведение удалось сохранить, теперь предстояло развивать. В Университете, по инициативе ректора открылся новый коммерческий факультет, где студенты обучались модным и востребованным на тот период экономического развития специальностям: бизнес-менеджмент, маркетинг, юриспруденция.

Татьяна Петровна Видова возглавляла сначала кафедру менеджмента, позже была назначена деканом нового факультета менеджмента и маркетинга. В Министерстве образования РФ возражений не было, новый КЗОТ позволял близким родственникам занимать соподчиненные должности, тем более факультет был коммерческий, по сути, частный. Главное — обеспечить достойный уровень образования и финансовую самоокупаемость.

Василий рос, взрослел. Родители следили за воспитанием и развитием единственного сына. Сын быстро понял, что у него «крутые предки», и не утруждал себя учебой, саморазвитием. Ведь в жизни оказалось так много куда более интересных и приятных вещей. А необходимое и неприятное — сделают за него «предки». Когда его уж очень сильно доставали, можно было смотаться в Саратов, к бабушке Маре, она всегда поймет и пожалеет «ненаглядного Васеньку». Василию родители многое прощали: детские шалости, несдержанность, грубость, упрямство. Они всегда находили оправдание — ребенок, мальчик взрослеет. А какое внешнее влияние: телевидение, кинофильмы, а что они смотрят по видео, когда родителей нет дома, а друзья? Один Виталька с 5-го этажа — чего стоит! Отец — топ-менеджер в крупной нефтяной компании. Особняк уже построили, приглашали на шашлыки. Генеральская государственная дача дедушки Гаврила Тимофеевича, где Таня проводила самое счастливое время в своем счастливом детстве, теперь воспринималась, как сарай. Нет, не завидно, но как-то грустно.

Впрочем, Василий неплохо учился, был вполне самостоятельным подростком. Яичницу жарить умел. Он упорно изучал иностранные языки — английский и немецкий. Он понимал, без этого — никуда. А то, что родители волнуются, так на то они и родители! На лето Василий ездил к бабушке Марианне в Саратов. Один раз, лет в тринадцать, поехал вместе с Виталькой — соседом, одноклассником и другом. Того «предки» отпустили на месяц в июле — на малину и помидоры. Виталька потом заявил родителям:

— Ваш Лазурный берег — отстой. Я теперь только в Саратов, куплю дом на берегу Волги и буду выращивать помидоры.

Родители оскорбились, неделю не здоровались с Большаковыми.

Таня и Николай много и эффективно работали. Деньги Марианны, полученные от продажи квартиры, тогда сразу же обменяли на доллары США. В 1998 году, летом, в конце августа, курс доллара неожиданно для населения увеличился сразу в четыре раза, с шести до двадцати четырех рублей за один доллар. Основную часть населения, которая жила «на рубли», очередной раз «затрясла» инфляция. Но строить дачу на рубли тем, у кого была валюта, стало очень выгодно.

Встал вопрос — где строить? Таня и Николай объехали почти все ближнее Подмосковье. Встречались заманчивые предложения в новых коттеджных поселках, но слишком дорогие. Садовые товарищества, созданные в 60-х годах, представляли собой убогое зрелище.

У Валентины Ивановны Большаковой, матери Николая, был маленький развалившийся домик в деревне Соколики, в 20-ти километрах от Москвы, на востоке области. Валентин Ивановна была совсем старенькая, но шустрая, все еще продолжала работать в своем «Гастрономе». Брата Николая, Саши два года, как не стало, Валя жила одна, по своим правилам: ничего не трогать, ничего не менять. О Соколиках все как-то забыли. Николай смутно помнил, как в детстве они всей семьей ездили сажать картошку. В домике было сыро и холодно. Печка дымила и не растапливалась. Затею с картошкой вскоре оставили.

Таня и Николай решили посмотреть на родную деревню.

Деревня Соколики заметно разрослась, превратилась в симпатичный, вполне респектабельный поселок. Почти все дома старой деревни были ухожены, отремонтированы. И только в самом центре стояло три или четыре дома в своем первозданном виде. Крыши из шифера покосились, заросли мхом. Яблони, кусты, грядки, заросли травой. Хуже всех выглядел домик № 32, принадлежащий Валентине Ивановне. Построенный из старых железнодорожных шпал сразу после войны, под ржавой железной крышей и с завалившимся забором, он никогда не знал ни любви, ни заботы. Сада не было, следы огородных грядок превратились в поле одуванчиков, полыни и крапивы. Рядом такой же дом и участок, на котором росли древние, полузасохшие яблони. Николаю и Тане хватило одного взгляда, чтобы понять: вот — то, что надо! Энергетика места притянула их к этой земле.

Все втроем приехали в Бескудниково на переговоры с Валей, матерью Николая. Валентина Ивановна упорно называла себя Валей. Василий был у бабушки Вали один или два раза, в раннем детстве. То, что он увидел сейчас, поразило его. Квартира Вали — это другой затерянный мир. Ваське было даже интересно. Но он не мог понять одного, как отсюда, имея маму-уборщицу, можно было стать выдающимся ученым, членом-корреспондентом Российской академии наук. Недавно «Секция физико-математических наук» РАН почти единогласно проголосовала «за», за кандидатуру профессора Большакова. Васька не только любил отца, он гордился им как личностью. Может быть, именно поездки в Бескудниково и общение с Валей привели Василия к мысли, что все зависит от самого себя. Родители, окружение и даже деньги тут ни причём.

Валентина Ивановна с трудом вспомнила о Соколиках. Долго копалась в старом серванте, наконец, нашла пожелтевшие бумаги «на дом» и телефон соседки с «яблонями». Николай предложил матери деньги за дачу, но она отказалась.

— Это Ваське вашему, моему внучку — память от Вали будет.

Предстояла долгая кропотливая работа по оформлению документов на землю, на дом, переговоры с соседкой и выкуп ее земли и дома. Всем этим бесконечным бюрократическим потоком бумаг, доверенностей и справок занимался специально приглашенный юрист. Его услуги стоили очень дорого. На оформление всех документов ушло больше года.

Дом из оцилиндрованного бревна в разобранном виде везли из Финляндии несколько огромных трайлеров и собирали, как конструктор. В итоге получилось строение в стиле русского терема, где все было продумано до мелочей. Конечно, прораб — мошенник, обманывал и приворовывал, как только мог. Таня, как профессиональный экономист, успокоила семью.

— Это необходимые издержки производства, закон экономики.

За год дом был полностью готов, все документы на собственность соответствовали требованиям. Николай стал собственником новой дачи.

Новый, 2000 год, встретили дома. Миллениум. Конец первого тысячелетия. Счет новому, второму тысячелетию пойдет через 365 дней. Этот год получается между прошлым и будущим. Когда Таня наряжала искусственную елку, рубить живые деревья вся семья считала дикостью, языческим варварством, она уронила на пол и разбила несколько самых красивых игрушек. Миллениум, разбитые игрушки… Тане было не по себе. Да еще Васька и Николай сразу после Нового года улетели в Австрию, кататься на горных лыжах. Она и смотреть-то на эти лыжи боялась.

Таня устроилась в кресле с компьютером на коленках. Главный редактор давно требовал ее главу в новую монографию. В принципе все материалы подобраны, но глава «не шла». Она надеялась, что за каникулы, пока ее мужчин нет дома, она все сделает. Зазвонил городской телефон, он звонил редко, все общались по мобильному телефону. Кто бы это? Было уже поздно, а ее свекровь, если и звонила, то с утра пораньше. Вчера ее все поздравили с Новым годом. Старушка Валя была не назойливой. Таня забеспокоилась, звонки были странные, длиннее обычного. Новое оборудование на АТС, успокоила себя Таня, но кто звонит в такое время. Она, наконец, взяла трубку. Звонила тетя Глаша, она всегда очень поздно звонила. Два дня назад, 31 декабря, Таня поздравляла маму и тетю Глашу с Новым годом. Тот разговор ей не понравился, мама еле говорила, простудилась, Глаша ограничилась дежурными фразами. На сей раз, она стала интересоваться здоровьем Тани, Васенькой. Голос был озабоченный, чужой. Таня ответила, что у них все хорошо, и отчетливо поняла, что будет все совсем не хорошо.

— А как мама?

Глаша долго молчала, Таня даже подумала, что прервалась связь. Наконец она услышала.

— Таня, маме совсем плохо, приезжай, не тяни время.

И опять — длинные гудки. Таня все поняла. Она еще не знала, что конкретно, но с мамой — беда! Через день она была в Саратове. Тетя Глаша встретила Таню на пороге дома, без пальто, в одном большом пуховом платке и сразу провела на кухню.

— Понимаешь, девочка, Марианна от меня все долго скрывала, когда я стала замечать неладное, она придумывала всякие отговорки, она же — сама врач. До последнего ходила по вызовам к больным детям. Я ее отговаривала, все хотела тебе звонить, но Марианна так умоляла! Наши врачи сказали, что она очень поздно обратилась. И то, не за лечением, а когда уже боль стала невыносимой, за обезболивающим лекарством, которое только по специальным рецептам дают.

— Где она?

— У себя в спальне, она уже не встает.

Таня на ходу сбросила шубу, сапоги, и, шагая через две ступеньки, поднялась на второй этаж. Мама лежала на высоко поднятых подушках. Ее лицо, вернее кости лица, были обтянуты тонкой желтой кожей. На голове — клочья седых безжизненных волос. Она увидела дочку.

— Танечка, родная, прости меня!

Таня села рядом с мамой на низенькую табуреточку.

— Мама, почему ты ничего не говорила, мы бы тебя сразу в Москву перевезли. Там врачи хорошие.

— Я сама врач хороший.

Марианна прикрыла глаза.

Таня взяла ее худые, желтые руки и закрыла ими свое лицо.

— Мамочка, ведь еще все можно исправить, мы тебя вылечим.

Слез почему-то не было. Марианна с трудом подняла лицо дочери.

— Танечка, доченька, я свое прожила, я это чувствую, понимаю. У меня больше нет сил, она сипло, тяжело вздохнула, жить дальше. Зачем мучить вас и мучиться самой. Это бесполезно, поверь. Мне немного… осталось. Я тебя попрошу, мой прах отвезите в Москву и похороните рядом… с моими родителями. Обещаешь?

Марианна замолчала. Таня сидела, смотрела на маму и не могла пошелохнуться. Ей хотелось заплакать, но она не могла. Марианна с трудом чуть приподняла голову и тихо сказала:

— А теперь уезжай, мне так будет легче.

— Нет, я останусь с тобой, мамочка моя, я никуда не уеду. Я пойду к врачу, Николай привезет лучших специалистов… из Москвы. Мама!

— Уезжай домой, это моя последняя воля. Я не хочу, чтобы ты видела…, как я умираю, я же люблю тебя. Я останусь в твоей памяти живой. Уходи, умоляю.

Марианна опять закрыла глаза. Через минуту она начала стонать, все громче и громче. Прибежала тетя Глаша, делать укол.

— Таня, уйди!

Таня встала и, шатаясь, вышла из комнаты. Она еле спустилась по лестнице, вошла в гостиную и легла на диван, лицом в подушку: «Почему они такие жестокие, я хочу быть с мамой, до конца». Таня лежала без слез, ее тело вздрагивало.

Спустилась тетя Глаша. Она погладила Таню по спине.

— Ты поплачь.

— Не могу, нет слез.

— Плохо, поплачешь, будет легче. Она подошла к старинному резному буфету, достала графин с каким-то напитком малиново-красного цвета. Налила полстакана и протянула Тане.

— Выпей, это наливка из смородины и малины. Мы с твоей мамой делали. Поможет.

Таня выпила, было очень вкусно, она протянула стакан и, виновато, попросила:

— Налейте еще!

Тетя Глаша взяла стакан из руки Тани и еще налила в стакан чудесный напиток. Таня выпила и… заплакала. Плакала она тихо, попискивая, как котенок. Потом заснула до утра.

Ее разбудила тетя Глаша.

— Мама без сознания, позвони Николаю.

Таня только сейчас вспомнила о сыне и о муже. Она долго звонила в Австрию, там долго не брали трубку, видимо, были на горнолыжной трассе. Только к вечеру ей перезвонил Николай.

— Я все понял, вылетаем первым рейсом и сразу к тебе.

Николай и Вася приехали через два дня. Марианны уже не было. Она умирала на руках у дочери. Тихо, незаметно она ушла из этой жизни.

Отпевали Марианну Гавриловну Видову в Кафедральном соборе города Саратова. На отпевании было очень много людей. Марианна до последнего лечила и спасала «маленьких ангелов». Денег она не брала. Таня почти не плакала, Вася всхлипывал и причитал: «Бабуля, бабуля, как я без тебя теперь жить буду». У Николая на глазах блестели слезы, он их не скрывал.

На девятый день прах Марианны упокоился рядом с ее родителями на старом московском кладбище. Таня была очень плохая, она ничего не понимала, тут же забывала услышанное, Николай повторял, а она опять забывала. Ее сознание отказывалось принять реальность и заблокировало память. Так объяснили врачи-психотерапевты. Средство одно — дождаться, пока организм сам восстановит утраченные на время связи.

Прошло сорок дней. Ночью Тане приснился сон. Мама, в воздушном белом балахоне, сотканном из небесных нитей, идет по облакам. Она очень молодая и очень красивая. По ее лицу скользит нежная улыбка. Она отходит все дальше, вглубь облаков и совсем исчезает из вида. Больше Марианна никогда не снилась дочери. Видимо, ее душа не хотела беспокоить Таню. Ведь она ее так сильно любила.

Утром Таня встала свежая, бодрая. На щеках появился легкий румянец. За завтраком Николаю и Васе она сказала:

— Мама в раю, я видела во сне.

Память у Тани восстановилась полностью.

Пришла весна.

Соколики становились новым «смыслом жизни» Тани и Николая. Василий чувствовал себя на даче вольной птицей. Новые друзья, велосипед и даже легкий скутер и теннисный стол — что еще надо подростку для счастья? В центре деревни, на лугу со стихийными клумбами люпинов невероятной красоты и оттенков — небольшой спортивный комплекс, построенный и профинансированный домом № 32. Очень быстро спорткомплекс превратился в территорию главной тусовки молодежи, где юноши демонстрировали свою силу и ловкость, а девушки — наряды и хитрость. Таня радовалась: ребенок на глазах!

Начиналась самая интересная часть программы — обустройство внутренних интерьеров дома и закладка английского парка на месте картофельных грядок. Таня руководила всем. Ее энергия, фантазия, здравый смысл и экономический расчет удивляли и восхищали Николая. До этого он считал, что хорошо знает и понимает жену. Но Таня опять была новой, неузнаваемой и еще более любимой. Тяжелые садовые работы выполняли «гости из южных республик». Один из них, Абдурахман, действительно, стал хорошим помощником, которому хозяева доверяли. Абдурахману было лет тридцать, он приехал на заработки из древней Бухары. Татьяне Петровне он представился, как Филя. Она поправила — Филипп. Абдурахман надул губы: «Не хочу быть Киркоровым!»

Филю поселился в бытовке, оставленной строителями. Бытовку облагородили, покрасили, покрыли крышу такой же, как на доме, металлочерепицей. Архитектурный шедевр был назван «Домик садовника».

Татьяна Петровна обращалась к своему помощнику: «Филечка!» Иногда хозяева сердились на Филечку. Он мог полдня просидеть на корточках под яблоней и покрасить побелкой всего один ствол дерева. Татьяна Петровна делала эту работу за пятнадцать минут.

Дачное хозяйство постепенно разрасталось и совершенствовалось. Дом становился уютным и пригодным для комфортного отдыха. Хотя отдыхали все, держа в уставших руках газонокосилки, лейки, лопатки, поливальные шланги или электропилу для стрижки кустов.

В финансовом аспекте — хорошая дача представляла собой бездну, «бермудский треугольник», в котором бесследно, как корабли и самолеты, исчезали деньги. Ведь такими необходимыми были: лавочка в тени, лавочка на солнышке, столик под яблоней, шезлонги для спокойной беседы среди цветов… Список был бесконечен, он пополнялся ежегодно. Если перед Татьяной Петровной стоял выбор — новая блузка к заседанию ученого совета или дюжина луковиц белой королевской лилии, то побеждали лилии.

Резко и неожиданно встал вопрос о машине для Николая. Персональная машина, ректорский «Фольксваген Пассат», решала городские проблемы и использовалась Николаем Александровичем исключительно в служебных целях. Для дачи нужен был большой надежный семейный автомобиль. Танин «Фольксваген Поло» не справлялся с новыми задачами.

Но хороший автомобиль, как известно, стоит больших денег. Тем более, определились с выбором марки. На семейном совете решили, что будут брать шведский автомобиль «Вольво» ХС-70, кроссовер с полным приводом и полным пакетом зимних опций. Наличие кожаного салона не обсуждалось.

За последние два года членкор РАН, почетный Академик Сорбонны, профессор Большаков неоднократно читал курсы лекций и проводил семинары, так называемые тренинги, в Сорбонне, Техническом университете города Тулузы, в Бернском Университете в Швейцарии. Гонорары по российским меркам сумасшедшие, но шведский автомобиль стоил еще дороже.

Таня решила продать часть ювелирных изделий, оставленных и завещанных дочери Марианной. Ей не было жалко расставаться с этими драгоценностями. Мама их не любила, надевала только по приказу отца. Петр считал, что жена генерала «должна выглядеть достойно». В представлении покойного генерала, «достоинство» исчислялось в каратах бриллиантовых украшений и дорогих мехах.

Но разве это — не так? На драгоценные камни и качественные меха спрос не падает, а цены растут. И не только в России. А «достоинство» — категория относительная.

На мысль о продаже драгоценностей Таню натолкнула Виталькина мамаша, соседка с 5-го этажа. Она вместе с мужем, топ-менеджером «Ойл-группы», уже давно жила в особняке на Рублевке. Мамаша иногда приезжала в «этот кошмарный дом», «проверить» сына. На помощь Витальке наняли домработницу, рыхлую глупую тетку. Виталька называл ее «Фрекенбок» и тыкал указательным пальцем в толстые бока. Но откуда мать Витальки узнала о бриллиантах и топазах? Даже Ваське ничего не говорили и не показывали. Видимо, мамаша вычислила сама. Большаковы были заметной семьей в подъезде. Виталька наверняка говорил, что у Васьки дед был генералом милиции, а прадед — генералом артиллерии.

«Новые русские жены», как правило, из бывших «девушек легкого поведения», домработниц или бездарных, но расчетливых актрис или певичек.

— Клавдия, — представилась Виталькина мамаша Тане. — Вы слышали мои «сольники» в ДК Горбунова? Ради семьи я бросила сцену, загубила талант!

«Сольников» Клавдии Татьяна Петровна, признаться, не слышала.

Сделка состоялась в присутствии опытного ювелира-оценщика и юриста, который составил акт купли-продажи с указанием стоимости каждого изделия. Валеркина мамаша просила еще в брюликах покопаться, она все возьмет! Но Таня не хотела отдавать все в одни руки. Тем более, эти руки были на редкость некрасивые. Это были не женские руки, а лапки неизвестного природе зверька. Дорогой маникюр только подчеркивал их уродство.

Ювелирные рынки Милана и Парижа российские дамы высшего света осваивали еще с опаской, боялись ошибиться, попасть впросак. А свои, российские украшения были привычнее, лучше сидели. Русская ювелирная школа несла в себе традиции уральских мастеров и великого Фаберже. У Татьяны Петровны на левом безымянном пальце скромно сиял небольшой изумруд в оправе из бриллиантовой крошки. От Картье. Из ювелирного салона в центре Парижа. Подарок мужа. Татьяна Петровна была не дамой высшего света, а всего лишь женой выдающегося ученого.

Перед Новым, 2003 годом, в дилерском автомобильном салоне «Вольво» на Ленинградском проспекте купили новую машину.

В этом году Василию Большакову исполнялось 18 лет. Он учился на втором курсе Университета нефтяной и газовой промышленности им. Губкина. Выбор будущей профессии определил друг Виталька и географическая близость учебного заведения к дому. Родители не возражали. Василий не был так талантлив, как отец, а управлять пока еще не хотел, даже автомобилем. Васька учился на бюджетном отделении, поступил сам. Витальку приняли на коммерческое отделение по звонку, с обещанием спонсорской помощи учебному заведению.

Начало мая, пятница. Завтра хоть на денек на волю — в Соколики. Филя звонил почти каждый день, ждал указаний, а по телефону всего не объяснишь. Неожиданно зазвонил городской телефон. Николай взял трубку, это звонил Семен Семенович Заболотский. Николай почти забыл о его существовании. Семен Семенович давно уже был на пенсии, на кафедре не появлялся. Да и о самой кафедре ректор Большаков помнил, как о структурной единице огромного учебного заведения. Заведовал кафедрой ученик профессора Большакова — молодой неглупый кандидат наук. О таких людях в народе говорят: «далеко пойдет».

Семен Семенович страдал одышкой, говорил с трудом:

— Коль, узнаешь старика? Ты бы приехал, поговорили, а то по телефону трудно, — одышка. — Давно тебя не видел. Слышишь, Коль, приезжай!

— Хорошо, Семен Семенович, во вторник, после 19-ти, на полчаса. Больше никак не получится.

Николай купил большую коробку конфет и семь вечера был в Бирюлево. Семен Семенович сидел в кресле. На ногах — потертый плед в клетку. Его жена, совсем старенькая, принесла чай, чуть не уронила поднос на журнальный столик.

— Коль, говорят, ты «гребешь» сильно, и Таня тоже не отстает. Особняк огромный построили. Говорят, дом из-за границы везли. Вон, машина — шведская. Коль, остановись! Я знаю, ты — честный, ты — талант, каких больше нет. Но люди злые, завистливые, они все по-своему видят. Сожрут и не подавятся!

Николай был поражен. Такой расклад не приходил ему в голову. Дом — это деньги от продажи квартиры Таниной мамы, его тещи, земля — его, полученная по дарственной от Валентины Ивановны, его матери. Бриллианты и сапфиры отдала дочери Марианна Гавриловна очень давно, лет десять назад. Николай понял, что объяснять бесполезно. Он обещал Заболотскому принять все к сведению.

В выходные, несмотря на чудесную погоду, Николай не выходил из дома, смотрел телевизор. У него внутри что-то надломилось. Таня одна руководила Филечкой. Постепенно Николай успокоился, решил, что старик совсем выжил из ума, и неприятный разговор забыл.

Шло время. Ректор Высшего технического университета принимал активное участие в реформе высшего образования в России. Еще в конце 2001 года была введена в действие подготовленная Минобразования России Концепция модернизации российского образования. Концепция основывалась на Болонской декларации, принятой ведущими европейскими государствами в итальянском городе Болонья. Основная цель Болонского процесса — установить единое Европейское пространство высшего образования. Процесс получения высшего специального образования должен разделялся на два этапа: три года — бакалавриат, где давались самые общие сведения по профессиональному образовательному комплексу, затем, по результатам еще одних вступительных экзаменов, студент мог поступить в магистратуру для получения высшего специального образования. Ректор Большаков прекрасно знал и понимал смысл реформы и ее первые результаты. Для гуманитарных специальностей прикладного характера, таких как управление, экономика, финансы, право, социология, и технических прикладных специальностей — строительство, связь, инженерные дисциплины, Болонский процесс открывал новые возможности. Оптимизировались и сокращались затраты на образование, будущий специалист четко представлял свои возможности и сферу профессионального выбора.

Декан факультета «Маркетинг и менеджмент» Татьяна Петровна Видова с энтузиазмом восприняла идею реформы. Это было то, чему комсомолку Таню Видову учили в Гарвардском университете. Декан Видова опубликовала ряд научных статей, ее выступления на конференциях, общественных обсуждениях разного уровня неизменно заканчивались аплодисментами.

Ректор Высшего технического университета член-корреспондент РАН Николай Александрович Большаков двойственно воспринял реформу. Теоретически, в целом «за», но что касается его учебного заведения, здесь нужен особый подход. Главное, сохранить целостность, беспрерывность образовательной схемы, которая сложилась почти столетие назад и давала потрясающие результаты. Лидерство в освоении космоса, «ядерный щит» и новые системы вооружения, теоретические исследования мирового уровня во всех областях физики, механики — все это следовало развивать, а не разрушать. Член-корреспондент РАН Большаков писал докладные записки на имя Министра образования, Президента РАН, в профильный комитет Госдумы. Его плохо понимали или не понимали вообще. Большаков стал раздражать вышестоящее руководство. Николая не понимала даже Таня! Она гордилась мужем, не сомневалась в его гениальности как ученого, она его, конечно, любила — абсолютно и преданно. А, реформа, да ладно. Поговорили, и забыли!

В июле 2004 года Николай и Таня по туристической путевке отправились в большой тур по Швейцарии. Таня хотела увидеть Альпы, прозрачные горные озера, в которых отражается Космос. Она была неисправимая фантазерка!

Вася успешно, почти на одни пятерки сдал летнюю сессию, перешел на четвертый курс. Родители как-то притихли, Таня только спрашивала: «Васенька, что тебе привезти из Швейцарии?» Сын отшучивался: «Счастливую корову!»

Отцовская кружка стояла на почетном месте, Таня аккуратно стирала пыль с коровы, чтобы нечаянно не смахнуть «счастье». Василий, по понятным причинам, остался на все каникулы в Соколиках. Во-первых, руководить Филей, во-вторых, косить газоны, поливать цветы, в-третьих, собрать малину и сварить варенье, как учила бабушка Мара.

Истинная причина была проста как мир. Через две улицы, в другом конце деревни, или поселка, кто как называл, жила девушка Лида Лаврухина. Она часто появлялась на тусовках около спортивного комплекса. Таня ее хорошо рассмотрела: высокая, худая, светлые волосы и серые глаза. Надевала, как правило, длинные, по щиколотку сарафаны или юбки. Тонкие черты лица и весь воздушный облик напоминали мадонн Боттичелли. У нее был дедушка, академик математики. Николай хорошо знал это имя. Таня больше ничего не знала. Но в сердце закралось беспокойство.

Путешествие по Швейцарии удалось. Проехали больше двух тысяч километров на автобусе «Мерседес» по горным серпантинам и ледниковым перевалам, там, где «Суворов ходил». Исторические города, сказочные горные деревушки с шале, похожими на шкатулки. В память буквально врезались впечатления от княжества Лихтенштейн. Санкт-Мориц, маленький городок, в котором горнолыжные курорты и великолепные отели, бутик Армани и салон Картье, древняя история и красота природы, соперничали со всем другим миром. И — Цюрих. Почему именно Цюрих, Таня не знала, но она была уверена — она сюда вернется!

В середине августа выяснилось, что Василий едет на год учиться в Норвегию, в Высшее техническое училище в Осло. Это — одно из лучших учебных заведений по подготовке специалистов в области нефтедобычи. Ваську больше всего на свете волновали плавающие в северных морях нефтяные платформы. И еще — девушка Лида. Николай по-настоящему был горд за сына. Таня переживала, как ребенок один за границей, на целый год. Николай шутил: «А кто у нас в Гарварде учился?»

Василий Большаков собрал дорожную сумку одежды, взял компьютер и… рюкзак с гречневой крупой. Двенадцать пакетов гречки Таня сложила в наволочку, на случай, если по дороге пакет порвется. Гречневую кашу Василий любил с детства. В Саратове бабушка Мара и тетя Глаша варили рассыпчатую, душистую кашу. Потом Василий научился сам готовить это нехитрое блюдо. Он варил себе целую кастрюлю каши и тут же съедал. А в Норвегии, как и в Швеции, говорят, гречки мало, только в магазинах для спортсменов по «бешеной» цене.

Вася уехал, в квартире стало пусто и тихо. Переписывались по электронной почте. Василий рисовал схемы добычи нефти при помощи нефтяных платформ. В декабре Васю и еще двух ребят, лучших студентов, «забросили» на вертолетах ВВС Норвегии на самую отдаленную северную платформу на три дня. Ребенок был счастлив. На студенческие каникулы собирался с однокурсниками махнуть в Швецию, на один из популярных в Европе горнолыжных курортов «Салем», прокатиться по «Долине троллей», где из-под каждого куста выглядывали добрые смешные деревянные человечки.

Новый, 2005 год. Президент Российской Федерации В.В. Путин поздравляет сограждан с праздником. Президент внушает доверие и оптимизм. Страна устойчиво развивается. Кривая цены за баррель нефти неуклонно стремится вверх.

Татьяна Петровна и Николай Александрович под бой курантов пьют шампанское. Оба загадывают желания на наступающий год. Это секрет, но они умеют читать мысли друг друга: «Пусть Васька будет счастлив!»

По электронной почте Вася поздравлял родителей с Новым годом. Странная фраза: «Мама и папа, я вам очень благодарен за все, что вы для меня сделали. Я вас люблю и уверен, что вы поймете все и не подведете. И далее, строчка цифр, — это телефон Лиды Лаврухиной, из Соколиков, у нее проблемы в семье. Мама, если найдется время — позвони ей».

У Тани сердце упало в пятки, Николай пожал плечами. Праздничное настроение улетучилось.

Тане приснился странный сон. Она держит в руках маленькую рыбку. Рыбке холодно, ее надо срочно запеленать, а у Тани нет ничего подходящего, и она пеленает рыбку в газету. Таня проснулась. В спальне темно, в приоткрытую фрамугу со свистом дует ветер. Таня встала, закрыла окно. Сон не вылезал из головы. «Это от сильной метели, — думает Таня, — я всегда реагирую на метель». Заснуть так и не удалось.

Лида Лаврухина позвонила сама. Она беременна. Рожать — в середине апреля. Будет мальчик, они с Васей назовут сына Артемкой. Но Лиде негде жить, мама неадекватно реагирует на будущего внука, прогоняет дочь из дома. У отца давно другая семья. Она боится за ребенка и учиться в институте еще два года. Да, в Соколиках коттедж принадлежит второй жене отца, но они не расписаны.

В субботу Николай Александрович и Татьяна Петровна перевезли Лиду Лаврухину в Коньково. В большом животе Лиды сидел их внук, он толкался ножками и передавал привет дедушке и бабушке.

Таня пережила все то, что не смогла пережить с Васей. Прежде всего, Таня уволилась с работы и окончательно рассталась с мыслью о докторской диссертации. Она покупала кроватку, коляску, ванночку, пеленки и все остальное. Это было состояние полного восторга. Она сдувала пылинки с Лиды Лаврухиной.

14 апреля 2005 года родился Артемка. Лиду с ребенком из роддома забирали Татьяна Петровна и Николай Александрович. Они были счастливы. В конце мая из Осло с двумя рюкзаками детской и женской одежды прилетел Василий. Это был молодой, красивый, уверенный в себе мужчина. Родители получили по скромному норвежскому сувениру. Впрочем, главный подарок — Артемка, у них уже был.

Василий и Лида по настоянию Татьяны Петровны расписались. В июне переехали в Соколики. Татьяна Петровна стала все чаще замечать, что «молодые» как-то не очень находят общий язык. Лида устраивает истерики, буквально из пустяков. Отказалась кормить ребенка, сознательно, несмотря на то, что молоко было! Таня и Николай успокаивали себя: «Еще совсем молодые, пройдет. Они даже не успели узнать друг друга, а уже ребенок на руках». Вскоре ребенок окончательно оказался на руках Татьяны Петровны и Николая Александровича. А те только радовались. Кто же в здравом уме откажется от такого счастья!

В конце лета Татьяна Петровна по делам приехала в Коньково. Артема оставила на попечение Николая Александровича. Лучшей няньки, чем Николай Александрович, трудно было найти. Лида куда-то уехала, даже не сказала, когда вернется. Василий уже неделю жил в Саратове у соседа и друга детства. Тетю Глашу забрала к себе в другой город дочь. Дом продали. Василий обещал вернуться из Саратова к началу учебного года.

Таня вошла в подъезд с незнакомым молодым человеком. Консьержка обрадовалась.

— Здравствуйте, Танечка, как там, на даче, хорошо?

Татьяна одобрительно кивнула. Молодой человек спокойно шел рядом. «Значит, местный», — подумала Таня. В лифте при ярком свете она узнала Витальку. Вася и Виталий давно не дружили, даже не здоровались. Вася однажды обмолвился: «Завидует, считает, что я его предал!» Таня удивилась, чему завидует? Виталька — сын миллионера, и мать, и отец — при нем, девочки косяком ходят — консьержка неоднократно докладывала.

Он был худой, просто тощий. Лицо абсолютно бледное, под глазами — лиловые синяки.

— Привет, Виталька, давно не видела!

Виталий пустыми глазами посмотрел мимо тети Тани. Огромные черные зрачки ничего не выражали. Таня вжалась в угол лифта. На пятом этаже Виталик вышел из лифта, Таня все поняла. На следующий день Таня уезжала в Соколики. Она уже садилась в машину, когда увидела Виталькину мамашу. Роскошная дама в сапфировых серьгах выходила из подъезда. Она увидела знакомую позорно старенькую машину, подходить к соседке не стала, только помахала рукой. На солнце сверкнул огромный сапфир в бриллиантовых лучиках. Таня почувствовала кожей, что Виталькина мамаша смотрит на нее злыми-презлыми глазами. Таня перекрестилась и поехала к внуку.

В конце сентября хоронили Витальку. Он умер от «передоза» в возрасте двадцати одного года.

Прошло два года. Василий работал в крупной нефтяной корпорации, не вылезал с нефтяных вышек и нефтяных платформ. Он купил однокомнатную квартиру на Профсоюзной улице, только ближе к центру. Лида капризничала и скандалила. Артемка почти все время находился у Васиных родителей. Вернувшись после очередной командировки «на шельфы», Василий не обнаружил дома ни жены, ни сына. Мама ничего не могла объяснить, она плакала и сама ничего не понимала. Два дня назад Лида приехала в Коньково, не здороваясь и не раздеваясь, собрала Артемушку, распихала по пакетам его одежду и игрушки. Не говоря ни слова, она ушла, громко хлопнув дверью. Через два месяца Вася и Лида развелись по инициативе Лиды.

Василий очень сильно переживал развод. Он скандалил с родителями, бил посуду, нецензурно бранился и орал на весь подъезд. Лида жила с «неадекватной» мамой, в запущенной грязной «двушке», в отдаленном, глухом районе города. Сначала Василия и Николая Александровича не пускали к Артемке. Потом дедушка и бабушка, пригрозив полицией, стали привозить Артемку в Коньково. Ребенок был не ухожен, на нежной детской коже — сыпь, от него плохо пахло. Вместо красивой одежды, которую покупала Таня, привозили из-за границы Василий и дедушка Коля, Артемка был одет в непонятные обноски. Таня была на грани нервного срыва, Василий и того хуже. И только Николай Александрович удерживал семью. Василий жил один в своей новой квартире. Нет, он не стал пить, он никогда не курил, но он стал водить девочек, периодически знакомил их с родителями, иногда привозил в Соколики. Это была очень опасная форма протеста.

Как-то вечером, в субботу, Василий и Татьяна Петровна спускались вместе на лифте. Василий поиграл с сыном и ехал домой, к девочкам, Таня шла в магазин. На пятом этаже в лифт вошли родители Витальки. Оба шикарно выглядели. Отец Витальки протянул Васе руку.

— Как жизнь, нефтяник! Хочешь ко мне в Компанию, на место, которое я берег для Виталия?

Мать Витальки гордо добавила:

— А мы, вот, квартиру продали. Очень выгодно!

Лифт приехал, все вышли на улицу. Отец Витальки опять повторил вопрос:

— Так что, идешь? Большие деньги дам.

Вася посмотрел на эту сытую морду, пытаясь заглянуть в глаза. Вместо глаз он обнаружил узенькие щелочки с колючей проволокой вместо ресниц. Василий громко, смачно выругался, еще раз все повторил. Нет, он не предал друга детства! Таня держала сына за край куртки. Мать Витальки громко визжала:

— Хулиган! Где милиция!

Отец Витальки зло посмотрел на Василия и прошипел:

— Ты еще об этом пожалеешь, нефтяник.

Через месяц Василия под нелепым, незаконным предлогом уволили с работы. Дорога в нефтяной бизнес для Василия Большакова была закрыта.

Василий сидел без работы. Сначала он воспринял все как недоразумение. Разослал десятки своего блестящего резюме во все профильные структуры, с ним даже не хотели встречаться. В паре случаев, после положительного собеседования, службы безопасности заворачивали кандидатуру Василия Большакова под нелепыми предлогами, вплоть до «частых выездов за границу». Василий начал серьезно срываться. Молодая активная психика не выдерживала такой несправедливости. Личных денег не было.

Таня под разными предлогами подкармливала сына, подсовывала ему деньги, пытаясь при этом щадить его самолюбие. Николай «поднял» все свои связи. Василию предлагали разные варианты, в основном мелких клерков, «офисного планктона». Но молодой человек, ощутивший на себе порывы ледяного северного ветра, смешанные с запахом нефти, адреналин от работы на плавучей нефтяной платформе, уже не мог сидеть в душном офисе. Через неделю он начинал ругаться с начальством, через две недели — его увольняли. Николай Александрович снова и снова хлопотал за сына. Один из чиновников Минэнерго предложил Василию неплохую, по мнению Николая, работу. Василий, «не глядя», отказался. Чиновник по телефону извинялся перед известным ученым. Между прочим, он заметил:

— Сынок-то, еще молодой, определится. Вам стоит подумать о себе, «там» разные слухи ходят.

Николай Александрович даже не понял, что имеет в виду чиновник.

У Василия — очередная неприятность. Окончательно развалилась машина. В его крепких руках «Тойота Королла» не выдержала испытания. Василий ездил быстро, резко, опасно. Все бока машины были во вмятинах и царапинах, трещина на заднем бампере замотана скотчем. Систему технического обслуживания он принципиально игнорировал. Мыл машину редко. Разве что, на даче, на солнышке мог целый час поливать из шланга, как яблоню.

Сердобольная Таня уговорила мужа отдать «Вольво» Василию, а ему купить новый «Мерседес М L». Оставленные мамой драгоценности с удивлением и восхищением дорого купил известный антиквар. Васька обрадовался, тачка крепкая, на ней можно таксовать и неплохо зарабатывать. Но прогноз не оправдался. Расходы на эксплуатацию и бензин превышали доходы. Езда по забитому пробками городу с пассажиром изводила Ваську до предела.

Июль. Редкая для Москвы и Подмосковья жара. Николай Александрович в саду играет с внуком в футбол. Артемка забивает гол и поднимает детские пухлые ручки к небу. Ребенок удивительно похож на своего отца, а еще больше — на деда. На столике под яблоней «запрыгал» телефон. Звонили из Министерства образования. Незнакомый женский голос коротко проинформировал:

— Завтра, к 11–00, на прием к заместителю министра по кадрам.

Таня успокоила:

— Это по поводу назначения первого проректора. Ты, Колька, все переживал, что назначат без твоего согласия.

В 11–00 ректор Большаков вошел в кабинет чиновника. Его поразила роскошь отделки кабинета, изобилие кожаной мебели, дорогие картины на стенах. Николай вспомнил свой ректорский кабинет. Там все осталось так, как было при академике. Поменяли только кресло, по причине его полной непригодности. Ректору Большакову было жалко тратить институтские деньги на ненужную, с его точки зрения, мебель. Университет нуждался…. Да в чем он только не нуждался!

Заместитель министра, не поднимая головы, буркнул себе под нос приветствие и протянул лист бумаги. Выдающийся ученый в области ядерной и теоретической физики, член-корреспондент Российской академии наук, почетный Академик Сорбонны и так далее… стоял перед безымянным чиновником, как школьник-двоечник у доски. А он и был — двоечник. Он не захотел подчиняться воле министра, новой реформе, одобренной и поддержанной Администрацией Президента. Николай Александрович, стоя, прочитал приказ об освобождении от должности ректора «в связи с низким профессионализмом и неэтичным поведением». Большаков назначался заведующим кафедрой теоретической физики. Круг замкнулся. Николай вернулся туда, откуда он начал свой стремительный взлет в науку.

— Приказ уже в Университете, — пробурчал чиновник. — Вы свободны.

Николай Александрович сел в машину, долго смотрел на панель управления и никак не мог сообразить, как она заводится. Наконец, поехал. Позвонила Юшка:

— Ну как, приличный проректор?

— Лучше не бывает.

— Колька, представляешь, Артемушка…

Николай разъединил связь. Первый раз за все годы их совместной жизни Таня вызвала у него сильное раздражение. Николай ехал в Университет, освободить кабинет, забрать свои книги, документы, компакт-диски. Полномочия у него уже забрали. Он думал о Тане. Конечно, она его не понимает, ей все в жизни досталось легко. Николай забыл, как «достался» ребенок. Она, дочка генерала и внучка генерала, жила в хоромах, ложками ела икру (далась же всем эта икра!). А он, Колька, все сам. Николай прокручивал в голове свою жизнь.

Кабинет ректора обрел нового обитателя. Им стал заведующий кафедрой прикладной механики Физико-технического университета доктор технических наук. На докторскую защиту он вышел с одной безликой, явно скомпилированной монографией и десятком статей в журналах уровня «Юный техник». Новоиспеченный ректор тактично «пошел пить кофе», пока профессор Большаков освобождал кабинет. Он был небольшого роста, толстенький, с ранней лысиной и розовыми щеками. В глаза сразу бросились тонкие истеричные губы. Ректор говорил высоким голосом, а когда волновался, срывался на фальцет.

Николай остался один в своем новом кабинете. Здесь ничего не изменилось, даже кипятильник уцелел. Он вспомнил, как они с Таней пили чай, как она грызла «Глаголики» и что-то рассказывала, сверкая изумрудами глаз.

Теперь от бесконечных слез и переживаний за сына и внука глаза у Тани перестали блестеть, цвет глаз почти всегда был одинаково серым. Николай потряс головой. Да нет же, он любит Юшку, только это — другая любовь. Они оба сильно устали. Ее счастливое детство ни в чем не виновато.

К вечеру Николай Александрович, с трудом, постояв в пробках, добрался до Соколиков. Таня купала Артемку, из-за жары ребенок целый день капризничал, плохо кушал. Таня еле стояла на ногах. Когда она увидела Кольку, она инстинктивно сильно прижала к себе ребенка, что бы ни уронить, и села на табуретку. Конечно, она все поняла. Николай тихонечко вынул Артемку из рук бабушки, закутал в смешной махровый халат с капюшоном-лягушкой и пошел укладывать спать.

Таня и Николай долго сидели в саду, в темноте. Яркая луна только подсвечивала их лица холодным белым светом, предвестником беды. Васька давно не появлялся в «Соколиках», телефон отключил. В последнее время он не разговаривал с родителями, не пускал их в свою жизнь. Он ожесточился. Когда узнал об отставке отца, нагло ухмыльнулся:

— Давно пора. Будешь знать — как оно, без работы.

Васька жил то в Соколиках, то у своей новой подружки Анечки, в уютном подмосковном городе Загорянске, относительно недалеко от Соколиков.

Анечка была моложе Василия, недавно окончила Московский областной медицинский институт. Уже несколько лет, еще с четвертого курса института, она работала врачом в детском отделении городской больницы Загорянска. Анечка стала чаще появляться в Соколиках, не боясь пересечься с родителями Васи. Когда Аня рассказывала Татьяне Петровне о больных детишках, во всех подробностях пересказывала «истории болезней», Таня в интонациях ее голоса узнавала маму, она отворачивала лицо, чтобы молодая, еще мало знакомая девушка не обременяла себя воспоминаниями чужой семьи. Анечка давала надежду. Только она могла сдержать бешеный гнев Василия. Анечка подружилась с Артемкой, они вместе весело играли в футбол или катались на велосипедах.

Осенью Лида забрала Артемку. Она вышла замуж и переехала в другую квартиру. Она старалась быть хорошей женой и хорошей матерью. Лида любила своего сына, но она еще не научилась любить в целом, душа ее продолжала спать. На выходные Артемку, немытого и неряшливого, забирали дедушка и бабушка. Иногда приезжал Василий: «Пообщаться с ребенком». Общение заканчивалось скандалом с родителями. Тане казалось, что она сойдет с ума.

Николай Александрович Большаков 1 сентября вышел на «новую работу». Предыдущий заведующий кафедрой, его ученик, был назначен первым проректором. Профессор Большаков в рамках своих должностных обязанностей читал лекции, вел спецкурс, готовил аспирантов. На лекцию он приносил цифровой видеопроектор, подключал его к компьютеру. В микрофон, не глядя на аудиторию, он бубнил один и тот же, давно заученный текст. Студенты разгуливали по аудитории, вечно что-то жевали. На последнем ряду большой аудитории сидели парочки и откровенно целовались, как в кинотеатре.

Два месяца в году он читал лекции в Сорбонне. Но Париж не радовал профессора Большакова. Мадам Жако превратилась в сгорбленную старушку. Седые короткие букольки отсвечивают нежно голубым цветом. В сухой узкой руке с алым маникюром — толстая клюшка из вишневого дерева с золотым набалдашником в виде головы льва. Мадам Жако уговаривает Николя перебраться в Париж. К этому есть все условия, она «много» поможет. Николя беспомощно улыбается и разводит руками. Он возвращается в Москву, но не к жене, сыну и внуку, а так, по привычке, по инерции прожитых лет.

Николай глубоко уверен, Таня все-таки не понимает его. Она считает, и ссылается на мировой опыт — десять лет работы на одном месте в статусе чиновника, это — запредельный срок. Она не понимает, что Николай, никогда не был чиновником. Он был руководителем, вдохновителем, отцом, кем угодно, но только не чиновником. Таня считает, что все очень удачно сложилось, у него кафедра, теперь он полностью посвятит себя науке. О ремонте в Спорткомплексе и меню в студенческой столовой пусть думают другие. Таня не понимает, что Университет ждет крах. Одна ее фраза: «незаменимых людей нет» — убила в Николае всю любовь к этой женщине. Он перестал обсуждать с ней свои проблемы, больше ничего не рассказывал и не доказывал. Их соединяла кухня, Артемка, Соколики и бессмысленная и жестокая грубость сына.

Николай Большаков оставался ученым. В его голове рождались мысли и идеи, которые обгоняли время. Некоторые публикации потрясали европейское научное сообщество.

Российская профессура относилась к опальному физику более сдержанно. Николай подготовил монографию на основе статей, опубликованных за последний год. Ректор полистал электронный вариант и распорядился издать монографию в виде «Справочного пособия для студентов» ограниченным тиражом. Учитывая «военно-стратегическую направленность», электронная версия издания не допускалась. На календаре — конец февраля 2009 года.

После скучного, бессмысленного рабочего дня Николай Александрович, как правило, заезжал в один и тот же бильярдный клуб. Клуб находился на территории огромного торгового центра, на полпути между работой и домом. Клуб имел собственную охраняемую автомобильную стоянку и небольшой ресторанчик — только для посетителей клуба. Домой он не спешил, даже если Лида на пару дней привозила Артемку.

Профессор Большаков оказался слабым звеном в цепи жизненных событий, и расплата не замедлила себя ждать.

ЛУЖА

Психика мужчины, в отличие от женской психики, имеет «накопительный» характер. Жизненные неудачи, обиды детства или наоборот, устойчивое везение или постоянный успех деформируют сознание мужчины. Все многообразие жизненных обстоятельств, коллизий судьбы складывается в его сознании как в старом чемодане и превращается в одну навязчивую идею. Эта идея подчиняет себе всю жизнь мужчины, искажает его восприятие окружающего мира. Она способна довести до беды, погубить его самого и близких ему людей.

Женщину спасают слезы и природный инстинкт материнства. Обыкновенная стандартная, то есть нормальная женщина не способна к «накопительству». Все накопленное тут же размывается слезами, двойка за диктант у сына-школьника затмевает «своим трагизмом» весь окружающий мир. Женщины эмоционально не способны концентрироваться на «главном», у них постоянно меняется настроение, они уверенно отказываются от того, на что недавно потратили все силы и деньги. Но они никогда не откажутся от своих детей и своей любви.

27 февраля 2009 года, суббота. Год — не високосный, неприятностей не будет. Завтра начнется весна.

Татьяна Петровна с трудом открыла глаза. Сильно болела голова. Почему она спала не в спальне? Вроде, она не болеет, тогда, почему раскалывается голова? С трудом приподнявшись, она посмотрела не часы, они показывали 14:28. «Где Колька?» Она все вспомнила, резко встала с дивана, телефон рядом, на журнальном столе. Она взяла телефон, дрожащей рукой нажала кнопку вызова. Ответ был тот же, что и вчера. Она опять позвонила в «Справочную о несчастных случаях», ответ был тот же. Она позвонила Василию. Сын и Анечка были в «Соколиках», но отца там не было. Василий ехидно засмеялся.

— Загулял наш профессор!

Татьяна Петровна не стала разговаривать с сыном. Она накинула халат, пошатываясь, пошла на кухню. Чипсик, ворчливо погавкивал: «Пора обедать, а он еще не завтракал, с утра — не гуляли, а теперь — убирайте. Сами виноваты». Татьяна Петровна учла и исправила все замечания Чипсика. Приготовила себе кофе, но пить не хотелось. В предположение сына умом она не верила. Но интуиция ей подсказывала, сын прав. Тем не менее, она с раздражением отвергла его шуточки. Этот наглец просто издевается над матерью, он не понимает, как ей больно.

Она вспомнила, как не верила в начало их с Колькой любви. Но любовь была, она есть и сейчас. Тогда — что? Думать не было сил. Неизвестность — это самое страшное. Она съедает разум и душу.

Через силу проглотив кофе, Татьяна Петровна вышла на лестницу, закурила. Вернулась в квартиру, обошла все комнаты. В спальне над большим комодом висело огромное зеркало в деревянной раме. На комоде стояли флакончики духов, пудра, прочее и прочее, что делает женщину более привлекательной. Среди вещиц — чешская хрустальная вазочка, привезенная Таней из квартиры на Белорусской. Таня вспомнила маму. Тогда, в Саратове, тетя Глаша дала ей малиновой наливки. «Выпей, полегче станет», — откуда-то издали прозвучал ее голос.

Татьяна Петровна достала из стенного шкафа первую попавшуюся бутылку — шотландское виски 18-летней выдержки, 1,5 л. Бутылок было много, целый шкаф. Почему люди в знак благодарности несут алкоголь, причем, очень дорогой? Если выпить все, что стоит в этом и других шкафах, семья давно бы вымерла.

Татьяна Петровна налила в стакан для виски неприятно пахнущий напиток. Выпила. Ничего не произошло. Она налила еще и опять выпила. Ничего. Около миски для воды заворчал Чипсик, миска была пустая. Она нагнулась, чтобы взять серенькую в собачки керамическую посудину. Мисочка почему-то отплывала, Татьяна Петровна попыталась ее поймать. Наконец, мисочка в руках. Пока она вставала в вертикальное положение, мисочка выпала из рук и разбилась. Татьяна Петровна стала руками собирать осколки, порезала палец, сильно потекла кровь. Ящик с лекарствами, бинтами, пластырем стоял на верхней полке стенного шкафа. Кровь не останавливалась. Встроенный в бетонную нишу между стенами шкаф шатался из стороны в сторону, он мог запросто упасть на свою хозяйку. Она подержала палец под холодной водой, залепила рану бумажными салфетками, кровь утихла. Воду для Чипсика она налила в салатник из дорогого маминого обеденного сервиза. Она решила выпить еще виски, чтобы мебель перестала кружиться вместе с потолком и окном кухни. Полный стакан для виски вмещает в себя 200 граммов очень крепкого напитка, а два стакана — 400 граммов.

Татьяна Петровна пошла курить. Холл и лестница кружились, как и кухня: «Землетрясение какое-то», — подумала абсолютно пьяная Татьяна Петровна. Она села на пуфик, стоять было невозможно, дом раскручивался все быстрее. Одна, две, три сигареты. Захотелось спать, дом вроде приутих. В коридоре почти натолкнулась на соседку, но успела проскочить.

Соседи, семья Акопян, занимали сразу две квартиры. Ануш, добрая полная армянка, вела домашнее хозяйство, встречала бесконечных гостей, знала все тонкости армянской кухни. Ее муж, Арам Акопян, «хозяин квартир», владел несколькими рынками и большим супермаркетом в их микрорайоне. Два взрослых сына помогали отцу, но жили отдельно. Сердце радовал Артурчик, самый младший сын, красивый, воспитанный в восточных традициях, учтивый и вежливый подросток.

Удачно пробравшись в собственную квартиру, Татьяна Петровна на всякий случай позвонила Кольке. Она не ошиблась, телефон выдал отрицательный результат. Колька не отвечал. С удивлением она обнаружила, что уже половина десятого ночи. Пора спать, но спать не хотелось. На кухне еще полбутылки «пакостного напитка». Таня нашла в холодильнике большое зеленое яблоко, стала очищать грубую шкурку, опять порезала палец, но крови не заметила. Ей было уже не больно. Она нарезала яблоко небольшими дольками. Белая мякоть яблока быстро впитывала кровь. Под яблоки пить было легче. Она курила на кухне, пепел стряхивала в салатницу. В их доме никогда не было пепельниц. Сигареты закончились. Татьяна Петровна громко сказала себе: «А у меня в косметичке еще целая пачка!»

Она попыталась встать, косметичка была далеко, в сумке, а сумка в холле на тумбочке. Таня возмущенно заговорила сама с собой, язык заплетался, она начала отвратительно икать:

— З, ачем, й-а купила такую б, ольшую к, вартиру? А, где К, оль-ка? «Слинял», мерзавец! Интер, есно, куда?

На одно мгновение Татьяна Петровна протрезвела. Последний вопрос впился ножом в сердце, стало трудно дышать. Она хотела положить голову на стол, но не рассчитала и сильно ударилась лбом. Боковым зрением она увидела бутылку, приподняла голову и из горлышка сделала несколько больших глотков и сразу забыла про Кольку. Глядя на почти пустую бутылку, Татьяна Петровна подумала: «Ведь помогает, зараза. Надо достать сигареты!»

Она, хватаясь за мебель, стены, с большим трудом добралась до косметички. Молния на маленькой сумочке не открывалась, она сунула ее в карман халата и побрела обратно на кухню. Кухонными ножницами разрезала сумочку, стеганый шелк легко поддался. Из огромной дыры выскользнула пудреница и упала на пол из керамической плитки. Это была французская пластмассовая пудреница. Осколки темно-синей коробочки разлетелись по всей кухне. Таня равнодушно посмотрела на осколки зеркала и подумала: «Так беда-то давно уже пришла. Надо подмести, а то Чипсик, лапку обрежет». Она достала из изуродованной косметички новую пачку сигарет, расковыряла сигаретную коробку ножницами. Закурила. В глазах поплыли круги, но она через силу докурила сигарету. Попыталась засунуть окурок в салатницу, но никак не могла попасть окурком в широкую миску. Окурок затушила, размазав его пальцами по столу. Глотнула еще виски. «Пора спать», — решала Татьяна Петровна. Встать с диванчика она не смогла, а спать на маленьком, «на две персоны», кожаном диванчике совсем неудобно. Надо ползти. Она слезла на пол, «по дороге» полой халата замела осколки пудреницы под диванчик и поползла в комнату. Не раздеваясь, при свете яркой люстры она пыталась залезть на диван, два раза совсем не больно скатилась на пол. Наконец, улеглась, даже сумела накрыться одеялом.

Ночью она встала в туалет, по дороге налетела на дубовую арку, визуально оформляющую холл, больно стукнула колено, до туалета дойти не успела.

Окончательно Татьяна Петровна проснулась далеко за полдень. Было воскресенье, 1 марта. В окно, выходящее на запад, светило яркое весеннее солнце. В комнате и на кухне горел свет. Отвратительный запах перегара, окурков, отходов жизнедеятельности Чипсика стоял во всей квартире. Татьяна Петровна встала на ноги, неуверенно дошла до ванной комнаты.

Она очень долго стояла под душем. Прокуренный халат засунула в стиральную машину, везде все убрала, надела домашние джинсы и светлую просторную блузку. Выпила стакан воды с шипучей таблеткой аспирина и стала готовить себе завтрак. Она не ела почти двое суток, не считая выпитой бутылки виски. Когда она домывала посуду, щелкнул замок на входной двери. Конечно, это Колька! Как хорошо, что она все успела убрать. Вчера — это срыв психики, надо срочно лечить нервы.

Она, как прежде, влетела в прихожую. Спиной к входной двери стоял Колька. Рядом с ним молодая вульгарная женщина в короткой юбке, меховом полушубке, в дешевых сапогах на очень высоком каблуке. Малиновая помада на губах, под сильно накрашенными ресницами — карие, довольно большие глаза. Светлые пышные волосы, почти до середины спины, могли быть очень красивыми, если бы не съехали набок. Под париком виднелась короткая стрижка из темных, почти черных волос. Николай молчал. Женщина с легким южно-русским акцентом тихо сказала:

— Ну же, Колюха, давай!

Николай оттолкнул женщину в сторону, снял дубленку, бросил на пол. И подошел к Тане на «расстояние поцелуя». Таня окаменела. Неожиданно Николай схватил Таню за блузку, с силой потянул на себя. Блузка затрещала, тогда Николай вцепился ей в волосы на затылке, пригнул голову, почти до колен и потащил на кухню. Он швырнул жену на кухонный стол, она больно стукнулась лбом об край тяжелой дубовой столешницы. Из раны потекла кровь. Когда Николай увидел кровь, его глаза вспыхнули, как у бешеного зверя. Он стал бить Таню ногами. Она присела, пытаясь спрятаться под столом. Николай продолжал бить, не давая Тане укрыться под столом. Он промахнулся, и со всей силой стукнул ногой по массивной ножке стола, запрыгал на одной ноге и громко выругался.

Таня, скрючившись, сидела под столом.

Николай, видимо, устал. Он сел на диванчик, увидел бутылку виски, удивленно поднял брови и из горла допил содержимое. На столе лежал Танин мобильник. Николай схватил телефон, с силой бросил на пол. Он не поленился встать с диванчика. С яростью он топтал грубыми подошвами зимних ботинок хрупкую пластмассовую коробочку. Передохнув, он начал говорить. «Голос совсем чужой, или это такой резонанс под столом», — подумала Таня.

— Я ухожу от тебя навсегда, — начал Николай. — Теперь у меня есть настоящая женщина, которая меня любит и понимает. Я счастлив так, как не был никогда в жизни.

Тане казалось, что голос искусственный, смоделированный при помощи компьютера.

Николай продолжал:

— Я подам на развод, все имущество, квартиры и машины останутся мне. Тебя отселю подальше, за 101-й километр, чтобы на нервы не действовала и дорогу в Москву забыла. А сынок твой пусть хоть копейку сам заработает. Его машина и квартира оформлены на меня. Сами просили.

Николай встал, пару раз пихнул Таню ногами, насколько мог достать. Она под столом попятилась к стене, ударилась затылком о щит, закрывающий батарею. Таня потеряла сознание.

Женщина с южно-русским акцентом достала мобильник и тихо кому-то сказала:

— Готово, поднимайтесь.

Двое мужчин с большими дорожными сумками вошли в квартиру. У Николая в кабинете был небольшой сейф, замаскированный под соломенный сундук. Сейф был тоненький, открывался отверткой. Скорее — дань моде, очередная Танина бредовая идея. Николай переложил в портфель все бумаги, свидетельства о собственности на обе квартиры, документы на машины, свои и Юшкины банковские счета. Женщина с южно-русским акцентом ласково спросила:

— Милый, ты не забыл «свидетельство о браке». Без него вас не разведут.

Николай поцеловал ей руку.

— Лола, любимая, это первое, что я взял.

Он протянул Лоле «свидетельство». Она его спрятала в самое надежное место, в лифчик. Незнакомые мужчины ловко опустошали шкафы. Брали все подряд. В комоде нашли шкатулку с недорогими, на их взгляд, украшениями. Даже решили, что, это — бижутерия, но на всякий случай взяли. Оказалось, от Картье и еще кого-то там. Нотариус, когда увидел, весь затрясся. Лола была в восторге от легких норковых шубок и дубленок. Обувь, к сожалению, оказалась очень мала.

Выходили тихо и быстро. Консьержка в воскресенье не дежурила. Камеры видеонаблюдения Нашатырь предварительно забрызгал краской из аэрозольного баллона. Вещи погрузили в «Мерседес М L», за рулем была Лола. Николай спал в углу, на заднем сидении.

Таня очнулась. Ее лицо, видимо, долго и упорно вылизывал Чипсик. Крови на лице не было, зато вся кожа пропиталась липкой собачей слюной. Таня выползла из-под стола, попыталась встать, но не смогла. Голова закружилась, ее стошнило. Видимо, небольшое сотрясение мозга, подумала Татьяна Петровна. Она подползла к кронштейну на стене, где висели посудные полотенца, дернула полотенце вниз. Петелька оторвалась, и полотенце было в руках. До водопроводного крана она дотянуться не могла. Еще одна попытка встать на ноги, закончилась дикой болью в пояснице, как тогда, во время беременности. К счастью, на полу, на пластиковом кружочке, стояла большая бутыль с питьевой водой, которую доставляли по заказу. Татьяна намочила полотенце, хорошенько вытерла лицо, потом собрала всю грязь, чтобы Чипсик не влез. Она попыталась закинуть полотенце в раковину, но промахнулась. Полотенце повисло на краю, на пол стала капать отвратительная жижа. Татьяна Петровна сдернула еще одно полотенце, все вытерла, достала из нижнего ящика кухонной тумбы длинную вилку для барбекю и при помощи вилки засунула грязные полотенца в раковину.

Из нижней тумбы, где в выдвижных корзинах размещались кастрюли, она достала большую миску и кастрюльку, литра на два. В миску до краев накачала воды из кулера и аккуратно, чтобы не расплескать воду, ползком подвинула миску к месту кормления Чипсика. Из красивой керамической собачей банки высыпала в другую мисочку остатки корма.

Обычно Николай Александрович покупал пакеты с кормом для собаки в большом гипермаркете для животных, по дороге с работы. Он очень любил Чипсика, хотя не считал его серьезной собакой. Каждое утро, в любую погоду, он гулял с песиком, терпеливо натягивал на него комбинезоны и ботиночки, возил на прививки. Татьяна Петровна все больше отмывала углы от проказ йорк-терьера, воспитанного по книгам, породистого по документам, но абсолютно бестолкового по жизни. Но любила это чудо природы нежно и преданно.

Устроив Чипсика, Татьяна Петровна поползла дальше, толкая перед собой кастрюлю с водой для себя. Ползти было легко. Пол, собранный из шведской паркетной доски, был гладкий, не скрипел. Кабинет Кольки был открыт, соломенный сундук — разодран, сейф — пуст.

В спальне она обнаружила шкафы с настежь открытыми дверцами. Пустые вешалки болтались на перекладинах. Ящики комода были выдвинуты до предела. Таня догадалась, что и там ничего не осталось, шкатулка с драгоценностями не была исключением. Дорогая французская косметика исчезла вместе с итальянскими небольшими блюдами-подставками в виде листьев водяной лилии. Комнату сына и внука не открывали. В большой комнате тоже не были. Видимо, очень спешили.

Татьяна Петровна доползла до дивана. Она очень устала и хотела спать. Кастрюлю с водой поставила около шкафчиков с бесценным фарфором. Сумела достать с нижней полки коллекционную чашку Императорских фарфоровых заводов Санкт-Петербурга. Это был ее самый любимый фарфор. Аккуратно вычерпывая воду, она выпила почти всю кастрюлю. Залезть на диван она не смогла. Тогда она стянула на пол все постельные принадлежности, даже мягкую перинку, которую она сама сконструировала из большого одеяла, наполненного лоцерилом, аналогом хлопка. После «той» операции на позвоночнике она могла спать только на достаточно мягком натуральном матрасе. Перинка мало помогла, спать на полу было жестко и неудобно. Но искать другие варианты бесполезно, Татьяна Петровна почти не могла шевелиться.

На журнальном столе горел слабый ночник. Таня лежала на боку, гематома на затылке не позволяла лечь на спину. Она размышляла. Она понимала, что теперь не сможет ходить, если вообще останется живой. Из раны на лбу сочилась кровь. Таня положила на лоб маленькую подушечку в белой, в оборочках по краям, наволочке, которую обычно подкладывала под шею. Наволочка постепенно краснела, лоцерил хорошо впитывал влагу.

Ее второй раз в жизни жестоко избили. Сначала — папа, которого Таня очень любила, потом — муж, которого она боготворила. Били практически одинаково, только отец тяжелым, как камень, кулаком, а муж — ногами в ботинках на толстой подошве. Ее не щадили. А говорят, две бомбы в одну воронку не падают!

Папа был собственник, «кулацкий сын», как он себя называл. Таня, его любимая собственность, — ослушалась, не подчинилась воле отца и была наказана. А Николай? Таня задавала себе вопрос: как, почему, Николай ее бросил. Обида за то, что она не так, как ему хотелось, отнеслась к его несправедливой, вопиюще нелогичной, оскорбительной отставке? Ведь она хотела его успокоить, поддержать. Но она не лгала, никогда, ни по какому поводу. Лучше горькая, правда, чем сладкая ложь! И он был такой же, за это они уважали друг друга — за правду в жизни, в мелочах, и в главном. Может быть, она была для Кольки всего лишь собственностью? Привычной, удобной, как старые домашние тапочки? Но тапочки рано или поздно рассыпаются в прах, их приходится менять на новые. А чтобы не было так жалко расставаться, тапочки становятся «виноватыми» тем, что износились, и их наказывают. Он избил ее, чтобы ему не было так больно расставаться. «А как больно мне, его это уже не касается! — думала Таня. — Он „отбил гол“, мяч полетел в другие ворота. Папа тоже „отбивал“ свою самую любимую игрушку — дочку Таню. А если не получилось, сломать, тогда уничтожить. Так сжигают за собой мосты, взрывают города проигравшие в войне».

Татьяна Петровна закрыла глаза. То ли она заснула, то ли — потеряла сознание.

Сколько времени она так пролежала, она не помнила. Иногда, она просыпалась, очень хотелось пить, рот пересох, язык распух. Но доползти до кастрюли с водой она не могла. Она вообще не могла пошевелиться.

Татьяна Петровна очнулась от громкого стука в дверь. Тяжелая стальная дверь гремела, как колокол. Когда Николай уходил, он или кто-то еще закрыли дверь на замок. Чипсик лаял под дверью. Видимо, он лаял очень давно, он осип и издавал визгливые беспомощные звуки. Таня поползла к входной двери. Ей казалось, что она ползет целую вечность. Она приблизилась к двери, слабым кулаком постучала в ответ. Стук прекратился, за дверью слышался голос Ануш. Таня пыталась дотянуться до замка. Она измучилась, поясница невыносимо болела. Наконец, она ухватилась за замок, повернула небольшую защелку и легла на пол, на спину. В газах плыли черные и красные круги.

Ануш открыла дверь и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Рядом стоял Артурчик. Он первый сообразил, что срочно нужна вода. Тане смочили губы, приподняли голову, стали поить водой. Она пила долго, захлебываясь. Затем Ануш и Артурчик бережно дотащили Таню до дивана, Ануш постелила то, что валялось на полу. Она сидела рядом, в кресле, смотрела на соседку и ничего не понимала. Артурчик обошел знакомую квартиру, юноша часто заходил к соседям — поиграть с Николаем Александровичем в шахматы. Он стал что-то говорить на армянском языке. Ануш качала головой, всплескивала руками, вытирала слезы.

В молодости в Ереване Ануш работала медсестрой, она быстро оценила состояние Татьяны Петровны. С ней случилась большая беда. И это заказное письмо, которое почтальон приносила три дня подряд, в 193-ю квартиру, но никто не открывал, только лаяла собака. Почтальон уговорила Ануш взять письмо, паспортные данные получателя она впишет потом.

Артурчик все убрал за симпатичным песиком, тряпкой протер пол. Ануш принесла кастрюлечку густого наваристого супа и из ложки покормила Татьяну Петровну. Таня наелась, даже слегка улыбнулась. Ануш крепко сжала Танину руку и протянула ей письмо. В письме сообщалось место и время судебного бракоразводного процесса. Таня спокойно восприняла содержание письма, она уже все знала.

Ануш было непонятно, связано ли ограбление квартиры и жестокое, до полусмерти, избиение Татьяны Петровны с предстоящим разводом? Как Николай Александровича, такой приятный, вежливый человек, ученый, захотел расстаться с такой чудесной женщиной? Или это — совпадение? А была такая хорошая семья!

К вечеру пришел Арам Акопян, он велел срочно вызвать скорую и полицию. Сценарий повторился. Необходима срочная госпитализация, «акт о нанесении тяжких телесных повреждений», заявление в полицию. Таня ото всего отказалась, дала расписку, ведь она любила Кольку. Ануш вызвала врача из районной поликлиники, объяснила ситуацию, «отблагодарила» за понимание. Артурчик бегал в аптеку, медсестра из Еревана лечила и кормила Таню.

До развода оставалось три недели. Неожиданно приехал Василий. Уже неделю он не мог дозвониться ни до отца, ни до матери. То, что он увидел и услышал, привело его в шок. Недослушав Ануш — она готовила маме очередной укол, Василий выскочил из дома, громко хлопнув дверью. Он собирался пожаловаться родителям, что работы нет, Аня, возможно, ждет ребенка, Лида требует купить Артемке новый велосипед, куртку для весны и резиновые сапоги.

Таня очень медленно приходила в себя. Через два дня опять приехал Василий, спокойный, задумчивый. Он сказал, что звонил отец, требовал срочно пригнать машину на стоянку около супермаркета и отдать документы и страховку.

— Ничего не делай, на звонки не отвечай, потерпи до суда. Я так просто не сдамся, — успокоила сына Татьяна Петровна.

Вдруг обнаружилось, что у нее нет телефона. Таня вспомнила, как Николай его разбил. Василий для начала отодвинул диванчик. В дальнем углу в пыли валялась невредимая сим-карта. К великому счастью, сумку Татьяны Петровны по каким-то причинам не украли. Паспорт, пенсионная и социальная карточки — в кошельке, а кошелек — в сумке. Пусть совсем небольшие, но деньги есть. Василий купил матери новый, самый простой китайский телефон.

Татьяне Петровне становилось все лучше. На лице еще оставался лилово-желтый синяк. Он постепенно «сплывал» со лба, через глаз, на щеку и челюсть. Гематома на затылке почти рассосалась, боль в пояснице купировали современными анальгетиками. Татьяна Петровна, пошатываясь, ходила по квартире, грелась на солнышке, на лоджии. Она рассматривала книги, шкафы с коллекциями и удивлялась: «Почему грабители не взяли фарфор?» Впрочем, это ясно. На упаковку хрупких чашек, блюдец, статуэток нужна неделя кропотливой работы, специальные коробки и упаковочная бумага. А времени, судя по всему, было очень мало. Книги, понятно. Кому они нужны в наше время, даже задаром. Картины, не ахти какие, особо не продашь. На «Вернисаже» на Крымском Валу художники целыми зимами мерзнут у всех на виду.

Но рыба из муранского стекла? Ее купили в Венеции, в Музее стекла. Сначала в интерьере средневековой мастерской по технологии ХVI века мастер выдувал из расплавленного стекла всякие «штучки». Затем туристы гуляли по огромному, в несколько залов, салону-магазину. Они с Колькой пошли в разные залы, долго ходили. В залах «Салона муранского стекла» сияло все величие Венеции. Оба остановились у витрины с новой коллекцией. На них смотрела рыба, похожая на гигантского карася. Алое и зеленое стекло причудливо перемешалось в рыбьей тушке, чешуя из настоящего серебра, вплавленная в рыбьи бока, сверкая и переливаясь, завораживала воображение. Чем она не понравилась грабителям? Египетскую кошку купили в «duty free», когда возвращались из Парижа, из свадебного путешествия. До вылета — целый час. Случайно набрели на «Салон копий Лувра». Каждый искал свое, но оба остановились напротив Египетской кошки. Она сидела на верхней полке магазина и гордо мудрыми и печальными глазами созерцала всех тех, кто ниже ее достоинства. Кошка была большая — 51 сантиметр в высоту, весьма тяжелая и очень дорогая. Вывернули все карманы, собрали всю мелочь, но не хватало нескольких центов. Женщина из очереди в три человека улыбнулась, и протянула один евро. Кошку Таня везла на руках, как маленького ребенка.

В Конькове Кошка поселилась в спальне, на высокой тумбе, около кровати Тани. Она также безмолвно и грустно смотрела вдаль. Таня протирала Кошку мягкой салфеткой, мордочку и лапки чистила влажной зубной щеткой. Перед сном, Таня гладила Кошку по спине и желала ей «спокойной ночи». Таня недоумевала: «Почему Кошка уцелела? Она взяла бы ее, прежде всего». Грабители забрали всю одежду, видимо, они были очень бедны и не могли купить себе даже скромную одежду на рынке. Пропажа косметики и драгоценностей объясняется присутствием в банде женщины. Ее можно понять. Откуда у этой простушки в дешевом парике деньги на косметику «от Диора»? У Татьяны Петровны были явные клинические признаки «стокгольмского синдрома», когда жертва начинает оправдывать и защищать своих обидчиков и насильников.

Таня долго смотрит в окно. А как в эту банду воров и разбойников попал ее Колька, известный физик, член-корреспондент РАН? В «цепи» происходит электрическое замыкание, мозг Татьяны Петровны отключается, сознание расплывается и перестает реагировать на действительность.

До суда оставалась неделя. Татьяна Петровна не думала о том, что ее ждет. 101-й километр, конечно, чепуха, страшилка для алкоголиков. По суду ей не так мало достанется. Васька, наконец, «возьмется за ум». Проживут не хуже других. Жалко, что нет своей машины. «Фольксваген» она недавно продала, а новую машину, получается, не успела купить. О том, что Николай ушел к другой женщине, в парике или лысой, Таня не думала. Психика «замкнула» этот блок раздражителей. В противном случае ее ждала гибель. А она хотела жить, несмотря ни на что, вопреки всему.

Светило весеннее солнце. «Наверняка, весь снег уже растаял», — думала Татьяна Петровна. Ей очень хотелось на улицу, на свежий воздух.

Она надела стеганое финское пальто, скорее — длинную куртку. Покрой был рассчитан на худых, или изящных женщин. К Татьяне Петровне до сих пор часто обращались: «Девушка!» И не только со спины. Колькина «избранница» была весьма пышногрудая. Пальто на слабых кнопках на ней просто не застегнулось, Татьяне Петровне было в чем выйти на улицу. Нашлись старые спортивные брюки для лечебной гимнастики. Голову и лицо она замотала длинной, изумительно красивой итальянской шалью, которую, видимо, не заметили грабители. Надела темные очки. Она знала, если на синяки попадет солнце, тем более мартовское, с повышенной радиацией, синяки останутся навсегда. Поэтому любую пластику лица честные врачи-косметологи делают только осенью или зимой.

Татьяна Петровна засунула Чипсика в яркий, в шотландскую клетку комбинезон, повесила через плечо по диагонали сумку с мобильным телефоном, как солдат — патронташ, и вышла на улицу.

Было значительно свежее, чем казалось из окна, дул сырой ветер, снег еще не растаял, даже на газонах перед домом. Татьяна Петровна, озираясь по сторонам, неуверенно шла в любимый парк. Ей необходимо было пройти по лиственничной аллее. Чипсик радостно вертел хвостом, лаял на всех, кого только можно, обнюхивал каждый бугорок и кустик. По боковой дороге, на которой еще лежал снег, Татьяна Петровна вышла на аллею. Было довольно скользко, пару раз она чуть не упала. От свежего воздуха и слабости у нее кружилась голова, иногда мерцало в глазах. Темные очки только мешали, она их сняла и убрала в сумку. Надела простые, «для дали». Так было увереннее идти по талому снегу. Аллея почти пройдена. Надо дойти до старинной кирпичной арки, главному въезду в Усадьбу, и по асфальту добраться до дома. Зазвонил телефон, высветился незнакомый номер. В трубке заорал голос Николая. Голос был хриплый, с одышкой.

— Ты поедешь в поселок Черноуголь, 98 километров от Москвы. Комната — в четырехэтажном кирпичном доме, есть вода и сортир. Если откажешься на суде — убью. Все остальное — мое. Все юридически доказано. Короткие гудки.

В глазах у Татьяны Петровны все поплыло. Он сошел с ума. Его надо спасать, но как? Она перезвонила по высвеченному номеру. Голос в телефоне ответил, что номер набран неправильно. Обратной связи нет, и не будет. Она шла по краю асфальтированной дороги вдоль аллеи. Неудержимо текли слезы, они накапливались на стеклах очков и полностью застилали видимость. Песик весело бежал домой.

Татьяна Петровна услышала легкий шум приближающегося автомобиля. Через мгновение, в метре от нее, на бешеной скорости, пронесся огромный джип. Воздушная волна сбила с ног, и она упала на спину. В левой руке она крепко сжимала рулетку с поводком Чипсика.

Татьяна Петровна лежала на спине, лицом к небу, на большом, очень старом кусте черемухи. Она знала это куст и всегда останавливалась полюбоваться его цветением и насладиться терпким ароматом пышных, цвета костяного фарфора, соцветий. Она не шевелилась, глаза были закрыты. Ноги, по колено — в талом снежном месиве. Между асфальтированной дорогой и парком не было тротуара или хотя бы обочины. Куст черемухи и асфальт разделяла неглубокая, в полметра, ямка. Именно в нее угодила Татьяна Петровна. На асфальте собралась небольшая группа людей, кто-то достал телефон вызывать «скорую». Но больше всего — обсуждали страшное зрелище. Женщина, гулявшая с маленьким ребенком, схватила малыша на руки, закрыла детское личико и почти бегом заспешила к выходу из парка. Мальчик постарше заплакал. На сухом от теплого весеннего солнца асфальте, на боку, вытянув перед собой все четыре лапки, лежал Чипсик. Из-под Чипсика медленно вытекала лужица крови. Плотный комбинезон прятал раздавленные внутренности маленькой собачки. Казалось, что Чипсика просто прогладили утюгом вместе с его одеждой. Люди отворачивались и быстро уходили.

Татьяна Петровна открыла глаза. Сначала она решила, что умерла, потому что ее сбила машина. Но на яблоне, которая росла за черемухой, сидел воробей и звонко чирикал. Татьяна Петровна подумала: «Навряд ли в Раю живут воробьи». Она повертела головой и привстала, затем села и поболтала ногами. Так делают дети в жару, сидя на берегу маленького теплого прудика. В левой руке она крепко держала рулетку с поводком Чипсика. Кто-то из тех, кто стоял на асфальте, громко сказал:

— Посмотрите на ее лицо, да она пьяная, алкоголичка. Протрезвеет и сама вылезет. Им — не привыкать.

И люди разошлись. Быстрее от этого кошмара.

Татьяна Петровна попыталась встать на ноги, но еще больше увязла в мокром, рыхлом снегу. Чипсик странно молчал. Она потянула за поводок. Ей показалось, что на другом конце поводка привязана большая мокрая тряпка. Не выпуская рулетки из рук, она краем шали протерла очки. Она увидела Чипсика и громко закричала:

— А…а…а.

Время было обеденное. Олег Борисович Сикорский, президент государственной компании «Промнефть», самый крупный частный акционер компании, богатейший человек. В таблоидах «Форбс» его имя постоянно передвигали: с пятого — на седьмое место, с седьмого — на четвертое место. О нем говорили почти шепотом. Истины никто не знал.

Олег Борисович, в сопровождении охранника, бессменного и надежного Сережи, вышел на послеобеденную прогулку. Он всегда прогуливался именно здесь. Совсем близко от «конторы», и есть асфальт для сопровождающего автомобиля. Господин Сикорский ездил на бронированном «Мерседесе» представительского класса.

Олег Борисович услышал громкий женский крик и, пройдя десяток метров, увидел поистине страшную картину. Собак и собачек он не любил, но крик женщины буквально раздирал душу. Олег Борисович, не задумываясь, прыгнул в снежное месиво.

«Предсказание шао-линьского монаха, похоже, начинает сбываться, — подумал он. — "Странная" немолодая женщина стоит по колено в луже. Рядом кровь, но не человеческая! Это — самое главное, не человеческая, а собачья. Это — жертвоприношение во имя Будущего, в искупление прошлых грехов!» Если каким-то чудом кто-то прочитал бы мысли господина Сикорского, его бы ждала печальная участь больного психиатрической больницы.

Татьяна Петровна инстинктивно отпрянула назад, в куст черемухи. Перед ней стоял немолодой, явно старше ее, человек и в упор смотрел на Татьяну Петровну. Это продолжалось довольно долго. У Татьяны Петровны сильно замерзли ноги. Она думала только о том, как быстрее вылезти из лужи, из этого кошмара. Гибель Чипсика она восприняла как знаковое событие. Прошлая жизнь невозвратно ушла. Поставлена последняя точка. Горло сдавил спазм. Она не могла вымолвить ни слова. Слез не было.

Тем не менее, пока женщина жива, она любопытна. Героиня из лужи рассматривала своего потенциального спасителя. Татьяну поразила желтая кожа на его лице. Такая была у мамы незадолго до смерти. Но мама была белолицая, а этот господин — брюнет, с проседью и большой лысиной. У него просто смуглая кожа. Глаза. Уставшие, мутные, с желтоватыми белками, темно-карие, но не черные. Гладко выбрит. На нем надето бежевое пальто из монгольского кашемира. Монгольский кашемир — это самая дорогая ткань в мире.

Господин приблизился к Тане.

— Позвольте, я Вам помогу.

Таня одобрительно кивнула. Она не подозревала, о какой помощи может идти речь. Таня все еще держала рулетку в побелевшей руке. Господин ласково разжал Танины пальцы, перекинул рулетку на дорогу. Все. Дальше — неизвестность. «Господи, как же хоронить Чипсика?» От этой мысли Тане стало еще холоднее, руки дрожали от ужаса и от холода. На сухом асфальте, твердо расставив ноги, стоял Сережа. Таня довольно быстро поняла — это охранник господина в кашемировом пальто, он ждет дальнейших распоряжений. Господин в кашемировом пальто взял Татьяну Петровну за руку и начал выталкивать из лужи. Было очень скользко, оба героя не отличались ни спортивной сноровкой, ни молодым здоровьем. Наконец, после долгого барахтанья в грязном снегу господин в кашемировом пальто выпихнул Татьяну Петровну на сухой асфальт. Он властно махнул рукой, вытянул руки вверх — вперед, и охранник одним движением поставил героя-спасителя рядом с Татьяной Петровной. Более комичную картину трудно себе представить. Татьяна Петровна про себя удивилась, почему из лужи ее вытаскивал не охранник — молодой, сильный, специально обученный человек, а явно не молодой, явно не очень здоровый… Кто? Татьяна Петровна не знала, что шао-линьский монах повелел Олегу Сикорскому самому, без посторонней помощи, вытащить свою спасительницу из лужи, или из бездны, в данном случае не имело значения.

Бесшумно подъехал «Мерседес». По колено мокрый и грязный, с сияющими от счастья глазами Олег Борисович галантно пропустил даму вперед, помог ей устроиться поудобнее. Водитель включил все системы отопления на полную мощность, в машине почти сразу стало очень тепло. На минуту, может быть, две Татьяна Петровна забыла, где она, что с ней. Она отогревала закоченевшее тело. Господин спаситель снял мокрые ботинки и обратился к спасенной даме:

— Снимите обувь, так ноги быстрее согреются.

Она послушно исполнила команду старшего друга. Так просидели еще немного. Вдруг Татьяна Петровна открыла дверь машины, видимо, намереваясь выйти. Босиком. Господин Сикорский схватил Таню за пальто. Сережа, который уже сидел рядом с водителем, напрягся всем телом. Он понял, операция продолжается.

— Вы куда, без ботинок, мокрая? — буквально прокричал Олег Борисович.

— Чипсик, мой Чипсик, его надо похоронить!

Наконец, Татьяна Петровна зарыдала. Слезы текли, не переставая, как весенний ручей. Сикорский достал из кармана пальто батистовый мужской носовой платок в клетку и стал вытирать Тане слезы. Он делал это нежно, внимательно, не дотрагиваясь до синяка и все еще припухшего глаза.

Через несколько минут охранник Сережа и водитель Славик нашли сухой, без снега, пригорок, саперной лопаткой выкопали глубокую ямку. Татьяна Петровна сняла свою изумительно красивую итальянскую шаль, порывалась закутать в нее Чипсика, но Сережа ее остановил.

— Не стоит, это будет не верно. Мы сделаем по-другому. Собачка будет довольна.

Он вспомнил, что в багажнике необъятного автомобиля лежит большой бумажный пакет от недавно купленного костюма. Песик Чипсик упокоился с миром. Он спас любимую хозяйку от неминуемой беды, он взял на себя боль и трагедию этой доброй женщины.

Водитель вежливо спросил:

— Олег Борисович, куда нам ехать?

— Отвезти прекрасную Незнакомку домой, — ответил Сикорский, и вопросительно посмотрел на Таню.

Она с облегчением вздохнула и уверенно кивнула головой.

— Вас зовут — Олег Борисович? А меня — Татьяна Петровна. Мой дом совсем близко, направо и во двор. Видите, бордовая высотка, в глубине квартала. Я покажу.

Сикорский улыбнулся.

— Поехали, хочется горячего чаю. Ваш муж, он не будет против незваных гостей?

— У меня больше нет мужа. — грустно ответила Таня.

— Сегодня нет, завтра — будет! — уверенно заявил господин Сикорский. Татьяна Петровна решила, что этот человек всегда во всем уверен. Подъехали к подъезду. Сережа открыл заднюю дверь, на руках, как пушинку, вынес Татьяну Петровну из машины и поставил около входной двери, затем открыл вторую дверь и помог выйти хозяину.

— Значит, можно? — уточнил господин Сикорский.

— Да.

Пока сидели в теплой машине, прощались с Чипсиком, ехали домой, одежда почти высохла. Небольшие комья глины с одежды хозяина Сережа услужливо и ловко счистил непонятно откуда взявшейся одежной щеткой. Своим сметливым деревенским умом он быстро сообразил, что Татьяна Петровна — это всерьез и надолго.

Вошли в квартиру. Квартира, явно не маленькая и не бедная. Татьяна Петровна устало села на небольшое кресло в холле. Сережа снял куртку, помог раздеться Олегу Борисовичу. В поисках вешалки для пальто он отодвинул створку раздвижного шкафа и обнаружил одни пустые вешалки. Татьяна Петровна перехватила его удивленный взгляд и, обращаясь скорее к Олегу Борисовичу, пояснила:

— Да, две недели назад или чуть больше, я точно не помню, меня жестоко избил и ограбил мой муж. Мы вместе прожили почти тридцать лет. У нас взрослый сын и внук Артемушка. Развод по инициативе мужа, кажется, через пять дней. У меня было сотрясение мозга, я плохо помню. Я вообще плохо понимаю, что происходит.

Рядом на столике лежал тот конверт. Татьяна Петровна протянула конверт Сикорскому. С мыслью: «А почему я доверяю этому человеку?» — закрыла глаза, откинула назад голову и съехала с кресла на пол.

— Воды, воды, — закричал Сикорский.

Татьяне Петровне намочили лицо, пытались дать попить, но она не приходила в сознание. Сикорский пощупал пульс. Пульс был слабый. Сикорский достал бумажник, вынул оттуда тоненький пузырек с нитроглицерином и засунул две крохотные таблетки Тане в рот.

— Где тут спальня? Или большой диван?

Сережа обошел квартиру. Детская комната. Кабинет. На столе мощный компьютер, развороченный сейф, много научных книг. По физике, что ли? Спальня. Пустые шкафы и комоды, кровати без подушек и одеял. Вот, нашел! Нарядная комната, с застеленным красивыми простынями, большим диваном. Сережа на руках отнес Татьяну Петровну на диван, накрыл одеялом и пледом, который валялся на кресле. Татьяна Петровна пришла в себя. Лицо белое, лоб в испарине. Она смотрела в потолок. Олег Борисович рассматривал фарфор, сравнивал со своей коллекцией, вернее, с коллекцией своей мамы. Он подошел к Тане, погладил ее по щеке, краем пододеяльника вытер лоб, и прошептал:

— Поверь мне, все будет хорошо, очень хорошо. Сережа, где же чай? Нам срочно нужен горячий чай! И много сахару!

Сережа принес большой поднос с чаем.

Сережа сидел на кухне. Он быстро освоился в этом, когда-то уютном доме. В кофе-машине приготовил большую кружку кофе, в холодильнике нашел колбасу, хлеб, перекусил и задремал на маленьком кожаном диванчике.

Олег Борисович и Татьяна Петровна проговорили до глубокой ночи. Таня периодически плакала, как раненая птица, взмахивала руками. У Сикорского постоянно звонил телефон, он отвечал, что очень занят, все вопросы — завтра, точнее, в понедельник.

Татьяна Петровна попросила Сережу выбросить в мусоропровод мисочку с остатками корма Чипсика, керамическую банку, пластиковую подстилку, целый пакет нарядной собачьей одежды. Она собрала в пластиковый пакет все, что у нее осталось из личных вещей, в большое махровое полотенце завернула Египетскую кошку, села в представительский «Мерседес» и поехала в деревню Барвихино, на Рублевское шоссе. Там, по словам Олега Борисовича, у него был скромный дом, вполне пригодный для жизни.

В Москве в два часа ночи даже самые загруженные трассы пустеют. Всю дорогу Татьяна Петровна и Олег Борисович дремали. Олег Борисович положил свою руку на руку Татьяны Петровны. Ладонь была потная, липкая. Татьяна Петровна, как бы невзначай, вытащила руку и засунула ее за голову. В машине было очень тепло, даже — чересчур. От тепла все запахи обостряются, наполняются особой силой. От Олега Борисовича исходил странный, сложный аромат. Конечно, самый дорогой мужской одеколон, на котором явно не экономили. Уже знакомый, устойчивый запах человека, пьющего виски, возможно, в немалых количествах. И еще, совсем неизвестный Тане, но косвенно знакомый аромат. Скорее всего, это был аромат индийских ароматических свечей или ароматических палочек, но без банальной корицы или ванили. Буквально через несколько часов Татьяна Петровна узнала, что Олег Борисович курит очень крепкий сорт Гаванских сигар. Таня физически не выносила запах сигар, хотя мало его знала и ничего не понимала в гаванских сигарах.

Дом в Барвихине показался ей дворцом. Больше Татьяна Петровна в предутреннем тумане ничего не смогла рассмотреть. По правде говоря, дом Сикорского, ограбление, предстоящий развод ее уже мало интересовали. Она опять заболела. Эта простуда — результат стояния в луже. Помимо ангины, воспаления легких, обострился правосторонний пиелонефрит, то есть воспаление почки, «подарок» отца. Температура зашкалила.

В деревне Барвихино в рамках «Перечня необходимой поселковой инфраструктуры» была сельская амбулатория. Амбулатория представляла собой современный высокотехнологичный медицинский комплекс. Максимально укомплектованный, высококлассный коллектив врачей и среднего медицинского персонала работал дружно и слаженно. Официально амбулатория являлась филиалом ЦБК (Центральной больницы Кремля) Администрации Президента РФ. Доктор Александр Иванович Пиневин был лечащим врачом господина Сикорского, а, значит, почти другом.

По срочному вызову приехала деревенская «неотложка» — «реанимобиль» «Мерседес» выпуска прошлого года. Александр Иванович осмотрел больную очень внимательно, долго расспрашивал Сикорского. Тот «нес околесицу», с точки зрения врача. Но Татьяна Петровна, действительно, была в тяжелом состоянии, она задыхалась и еле говорила тихим шепотом. Должен был приехать сын. В холле на компьютере что-то тыкал адвокат. Это был самый известный и высокооплачиваемый специалист по бракоразводным процессам в Москве. Его вытащили буквально из постели, посоветовали не отказываться от ведения процесса, так как любой, по выбору, автомобиль и путевки в любой пятизвездный отель, это — только задаток за предстоящую работу.

По просьбе Татьяны Петровны ее сыну Василию позвонил Олег Борисович. Сикорский понял, что он, наконец, нашел свою духовную «спасительницу». Он ждал «продолжения». Ему нужны были ее дети и внуки для большей надежности. По телефону Олег Борисович представился Василию, как старый знакомый мамы, еще со времен ее учебы в Институте управления. Он в целом объяснил ситуацию. Добавил, что грамотный адвокат уже ждет Василия, продиктовал адрес. Услышав адрес, Рублевское шоссе, деревня Барвихинское, ул. Березевая аллея, дом № 17, Васька удивленно поднял брови и стал очень похож на отца. Он и без этого был похож на отца. «Да, "предки" на старости развлекаются!» Он натянул старый норвежский свитер с дыркой на локте и поехал к матери. Внутри было беспокойно. Будущее — пугало. Анечка была определенно беременна и собиралась рожать, несмотря ни на что, даже на Василия. В районе Минского шоссе его стали останавливать «гаишники» и проверять документы. Грязный, с помятыми боками и нечитаемыми, в прошлогодней глине номерами автомобиль вызывал подозрение. В очередной раз, когда его остановили и потребовали документы, с намерением выписать штраф за ряд серьезных нарушений, Василий, со слезами на глазах, заорал:

— Я еду к матери, она умирает!

Гаишник вернул документы, но спросил адресок, где проживает мама.

Васька, продолжал орать:

— В деревне Барвихинской, на Березовой аллее, дом № 17.

Гаишник как-то «слинял», отдал честь. Больше Ваську не останавливали. На КПП при въезде в деревню предусмотрительно заранее подняли шлагбаум. Сотрудник «ЧОП ФИАЛКА» предложил проводить господина Большакова до «имения», чтобы не путаться в переулках. Деревня, ведь старая, дома «лепили» кому как вздумается.

Дом, вернее дворец, поразил своими размерами и нелепой архитектурой. На помпезной лестнице с каменными львами Василия ждал управляющий имением.

— Андрей Степанович Кротов, в народе — Степаныч, и протянул руку Василию. Степаныч, бывший сотрудник органов госбезопасности, лет десять назад был уволен за «нарушение воинской чести». В доме на Березовой алее Степаныча все боялись. И только Олег Борисович любил своего управляющего. Василий в ответ кивнул головой. У него была странная установка, или привычка, он никогда не здоровался с людьми за руку. Может быть — это брезгливость или повышенная планка гигиены. Скорее всего, болезненно завышенная самооценка. Его воспитывали мама — аккуратистка, бабушка — детский врач, и отец — выдающийся физик с мировым именем. Васька среди знакомых слыл высокомерным, недоброжелательным снобом и циником. Друзей после гибели Витальки у него не было.

Степаныч на мгновение сузил глаза, поджал губы и, вежливо улыбаясь, показал правой рукой на дверь.

— Проходите.

Открыл тяжелую железную дверь с головой льва в центре и провел Ваську в дом. Услужливая горничная сняла с него старую, пропахшую бензином и «Макдональдсом» куртку и повесила на полированные дубовые плечики, предложила домашние туфли.

Васька шел через анфиладу комнат, заставленных резной мебелью. Это были серванты с дорогими сервизами, горки с хрусталем, фарфором, серебром. Он натыкался на плюшевые диваны и кресла, спотыкался об углы толстых роскошных ковров. Один раз он чуть не угодил головой в хрустальную люстру с гроздьями стеклянного, бордового и зеленого винограда. Люстра висела под лестничным пролетом, ведущим на второй этаж, перед входом в лифт.

Василия провели в спальню мамы. Комната была площадью с однокомнатную квартиру. Татьяна Петровна лежала на «королевской» кровати. Из капельницы в вену медленно капало лекарство. Лицо красное от высокой температуры, пересохшие губы, прикрытые воспаленные глаза. Васька с испугом посмотрел на мать. В глазах сына блеснули слезы. Он отвернулся от невыносимого для него зрелища и стал рассматривать спальню мамы. Большая часть комнаты представляла собой эркер, обставленный бледно-розовым угловым кожаным диваном, большим, уютным креслом, мощным журнальным столом со столешницей из розового каррарского мрамора. Стол был застелен белой салфеткой и заставлен предметами медицинской помощи. На краешке дивана скромно сидела молоденькая медсестра. Она встала, приветливо кивнула Василию, поменяла марлевый компресс из уксусного раствора на лбу Татьяны Петровны, смочила ее губы водой.

Васька подошел к матери, погладил рукой одеяло и тихо спросил:

— Мам, что будем делать?

Татьяна Петровна прохрипела:

— Все, что скажет адвокат, мы с ним основное обсудили. Иди, и слабо махнула свободной от капельницы рукой в сторону двери.

Васька вышел в холл, похожий на зимний сад, с диванами, креслами, большим журнальным столом и телевизором в треть стены. В холле находились два человека. Первым представился тот, который был в зеленоватом медицинском халате и смешной шапочке:

— Александр Иванович Пиневин, заслуженный врач России. Если нет вопросов, я пойду к больной.

Васька почти выкрикнул:

— А она не умрет?

Доктор посмотрел на пальму и пошел к больной. Элегантный мужчина средних лет, в дорогом костюме, модной сорочке и галстуке, оторвал глаза от компьютера. Жестом предложил устроиться в кресле напротив.

— Я адвокат Вашей мамы, Татьяны Петровны Видовой. Вы ее сын, Василий Николаевич Большаков? Меня зовут Даниил Юрьевич Загоскин, — адвокат вручил Ваське свою визитку. — У нас будет долгий разговор, Вы готовы?

— Да, конечно.

Василий впервые в жизни почувствовал себя не ребенком, а взрослым мужчиной. Теперь он отвечает за семью. Только бы мама быстрее выздоровела, он будет с нее пылинки сдувать. О чем-то другом он даже не мог подумать. Конечно, он найдет работу, и будет вкалывать как папа Карло.

Даниил Юрьевич спросил:

— Вы поддерживаете сторону отца или матери? Я понимаю, это — трудный выбор.

Василий покраснел от возмущения.

— Мама, только мама! Если бы Вы знали…

Даниил Юрьевич перебил Василия.

— Сейчас многое зависит от Вас. Я вчера, поздно ночью, общался с адвокатом господина Большакова… старшего. Странный тип. Я знаю все адвокатское сообщество Москвы и Санкт-Петербурга. Этого человека я увидел впервые. Но документы, информация в Интернете… все соответствует. К сожалению, у нас очень мало времени.

Адвокат Загоскин и Василий Большаков беседовали очень долго и напряженно. По несколько раз «проигрывали» и оценивали все возможные варианты событий. Оба понимали, что судьба все равно предложит свой вариант, от которого нельзя будет отказаться.

Доктор Пиневин подошел к Татьяне Петровне, измерил температуру, покачал головой. Много, слишком много! Он достал из-под журнального стола мобильный диагностический центр, размером со средний компьютер, настроил функцию УЗИ и опять, в десятый раз, стал смотреть на монитор. Подошла медсестра. Она заканчивала 1-й Медицинский институт и специализировалась по кафедре ультразвуковой диагностики.

— Александр Иванович, Вы посмотрите область малого таза в 3D проекции.

Маша застучала по клавиатуре, как маленький дрозд. Вот она, цветная, вращающаяся картинка!

— Стоп! Маша, смотри, что это? — почти закричал, забыв про медицинскую этику, доктор Пиневин.

Маша, как на экзамене, ответила:

— Это шов от очень давней операции. Сейчас так не шьют. Вот, обратите внимание!

Александр Иванович и Маша буквально влезли в монитор. Маша была права.

— Застарелый шов на почечной лоханке при сильном переохлаждении ног, на фоне стресса…

Доктор Пиневин продолжил:

— Может спровоцировать мощный воспалительный процесс. Но что скажет сама больная?

Больная в полузабытьи дремала и ничего не слышала.

Маша вышла в холл, спустилась на первый этаж — попить кофе. Александр Иванович присел рядом с Татьяной Петровной, посчитал пульс. Похоже, сердце начинает уставать от борьбы с воспалением.

— Таня, Вы меня слышите?

Давно забытое обращение, вернуло Таню к действительности. Николай Александрович должен активизировать всю свою интуицию, всю практику психолога.

— Таня, а Вы катались в детстве с горок? Помните, на куске картонной коробки, а потом как подпрыгнешь на бугорке, и на спину. А небо — высоко так, не долетишь.

Татьяна Петровна улыбнулась.

— Я редко каталась с горок, бабушка-врач с меня глаз не спускала. И мама — детский врач! Как я у них вообще выжила?

Таня почти засмеялась, лед тронулся.

— Так за все детство и молодость — ни одной травмы?

Татьяна Петровна промолчала.

Значит, что-то было, о чем она не хочет говорить. Но наверняка хорошо помнит.

— Танечка, я, вот, помню, у нас в классе, мы в классе 9-м, учились, трое парней поспорили, кто больше девчонок изобьет ногами. Таня вздрогнула всем телом, привстала, опираясь на локти, и спросила:

— Что Вы хотите узнать? Спрашивайте! Если это только важно для моего выздоровления — я отвечу.

Доктор Пиневин решил, что он все-таки неважный психолог.

— Таня, скажите, Вас били по пояснице, по почкам. Это необходимо знать, чтобы поставить правильный диагноз.

Татьяна Петровна, с трудом повернулась на живот и подняла рубашку.

— Это — швы от операций.

Пиневин долго изучал старые, еле заметные следы операционного вмешательства.

— Так у Вас еще и поясничный отдел?

— Две позвоночные грыжи, — пояснила Таня.

Она опять повернулась на спину.

Александр Иванович поправил подушку, и Таня, задыхаясь и плача, все рассказала. Про Николая, про их любовь, про отца, который не захотел ни с кем делить любимую дочь, про беременность. Как Николай летал в Америку за лекарством, и про Мадам Жако.

— А теперь он меня бросил.

Таня отвернулась к стене.

— Доктор, сделайте мне укол, я больше не могу жить!

Николай Александрович улыбался.

— Танечка, я Вам сделаю сорок уколов, по четыре в день! Через две недели Вы будете здоровы. И никакого аппарата искусственной почки! Банальное воспаление застарелого внутреннего послеоперационного шва. Иммунитет укреплять надо! Морковки побольше грызть!

Татьяна Петровна поплакала и заснула.

Температура начала спадать еще до начала новой стратегии лечения. Доктор Пиневин дождался возвращения господина Сикорского, которого срочно вызвали «туда», «доложил обстановку» и план лечения больной. Олег Борисович рассчитался с доктором по неписаному прейскуранту. Доктор Пиневин был удивлен. Конечно, медсестра Маша — будущий талант. Он постарается оставить Машу в амбулатории. Ординатура — это само собой. Профессор, доктор медицинских наук, А. И. Пиневин предложит ей свои скромные услуги научного руководителя.

На первом этаже, в кухне-столовой, изготовленной и собранной по специальному проекту из массива канадского дуба, за большим круглым столом обедали гости. Шеф-повар Раечка, пухленькая, со здоровым румянцем на круглом лице, была не только кормилицей. Она была душой этого странного дома. Василий доедал вторую тарелку супа. Такой суп варила только бабушка Мара во времена саратовских школьных каникул. Тем более, доктор Пиневин все рассказал про здоровье мамы. Глыба льда упала с Васькиной души. Многого из истории семьи он, оказывается, не знал. Маша и Даниил Юрьевич беседовали, как давно знакомые люди. Они были знакомы уже целых 38 минут. Через два месяца пришлось пожениться — по любви.

Доктор Пиневин раскланялся и уехал.

Олег Борисович вошел в столовую, приветственно кивнул головой в сторону гостей.

— Олег Борисович, кушать будете? — услужливо промурлыкала Раечка.

— Спасибо, Киска, я «там» откушал. А Вам, молодой человек, хватит жрать суп. Есть разговор.

Василий поперхнулся и с трудом откашливался. Какой еще разговор? У него и так голова разламывается!

— Василий Николаевич, нам действительно есть, о чем поговорить. Пройдемте в мой кабинет.

Сикорский говорил спокойно, по-отечески.

Васька все думал: «Отец! Что он натворил!» Василий до сих пор не верил в происходящее. Он встал из-за стола и покорно побрел за господином Сикорским.

Конструкция и отделка кабинета Олега Борисовича Сикорского заслуживает большой статьи и фоторепортажа в толстом глянцевом журнале «Интерьер и дизайн».

Василий Большаков, в рваном свитере, давно не стриженный, но с аккуратными ногтями и в чистых носках, сидит напротив господина Сикорского. На день событий в «списке Форбс» Сикорский занимал девятое место и воспринимал это, как катастрофу.

— Василий, можно без отчества?

— Да, извольте!

— Так, вот, Василий, у меня в «конторе» работает хорошая служба безопасности, юридический отдел — цвет современной юриспруденции. Все остальные структуры «Промнефти» аналогичны.

Господин Сикорский сделал большую паузу, закурил сигару, достал из письменного стола тонкую пластиковую папку-досье и положил перед собой. Сигара отвратительно дымила в пепельнице. У Васьки першило в горле, и слезились глаза. Господин Сикорский продолжал:

— Извините, молодой человек, но я в курсе ваших проблем. Это — экспресс-отчет начальника службы безопасности. — Сикорский ногтем указательного пальца левой руки постучал по папке. — Я обращаюсь к Вам с просьбой.

На безымянном пальце левой руки господина Сикорского, поблескивало странное кольцо.

— Мне нужна помощь!

Василий удивленно поднял брови и стал похож на отца.

Сикорский продолжал:

— Я очень долго не могу найти подходящую кандидатуру на должность директора Департамента освоения северного нефтяного шельфа. Работа — веселая. Кандидатуры кадровой службы абсолютно не убедительны. Вся надежда — на Вас. Вы будете получать два миллиона рублей в месяц и «северные командировочные». А дальше — жизнь покажет.

Лицо Василия запылало. По спине покатился пот. Опять северный ветер, клекот чаек, запах моря и нефти! Наконец, деньги! Вот они!

Сикорский продолжал:

— Я так понял, Вы согласны. Василий утвердительно кивнул. Он бы закричал, но горло предательски перехватил восторг.

— Тогда завтра, в 12–00, ко мне в кабинет, потом — в кадры и так далее. Возьмите все документы, дипломы. Вот моя визитка. Красным — номер только для «своих» и Президента.

— Хорошая шутка, — оценил Василий.

— И еще, купите костюм. Лучше от «BRIONI». В нашей Компании очень строгий дресс-код, — господин Сикорский достал солидную пачку долларов и протянул Василию. — Это — аванс. Потом отдадите. Вы свободны!

Василий вышел из кабинета. Недалеко от кабинета, напротив большой гостиной — зимний сад. Василий начал ориентироваться в этом дворце. Он погулял по саду. Пару раз постучал головой о стойки белых пластиковых конструкций. Он хотел убедиться, это — не дурацкий сон, один из тех, которые по утрам рассказывает ему Анечка. Василий зашел к маме. Ей очевидно легче, кризис миновал. Он быстро, все ей изложил, спросил, где «дают» «BRIONI» и убежал. Таня в спину перекрестила сына. Она тоже поверила шао-линьскому монаху.

Вася успел все. Даже помыл машину на мойке. Поздно вечером он приехал в подмосковный городок Загорянск, вручил Анечке букет из 99-ти белых роз и тоненькое обручальное кольцо. На следующее утро Васька перебрался в родное Коньково, до работы — десять минут пешком.

Зал судебного заседания района Лефортово города Москвы. В зале очень ограниченное количество присутствующих. Слушается гражданское дело о разводе и разделе имущества. Присутствуют: судья, два адвоката, истец, ответчица по судебному иску отсутствует. Присутствуют свидетели, Большаков Василий Николаевич, сын истца, Жанна Леонтьевна Глаценко, гражданка Украины, невеста истца. Лола на всякий случай перестраховалась, Нашатырь слепил ей новый паспорт. Судье представлена справка о тяжелей болезни ответчицы, Татьяны Петровны Видовой, заверенная штампом и подписью главного врача ЦБК при Администрации Президента РФ. Интересы гражданки Видовой представляет адвокат Даниил Юрьевич Загоскин. Знающие люди утверждают, что гонорары Загоскина исчисляются множеством нулей в иностранной валюте. Интересы гражданина Большакова Николая Александровича представляет никому не известный адвокат Погорельцев Виктор Андреевич. В детстве его дразнили Гора, за высокий рост и мощную фигуру. В банде прилипла кликуха Нотариус. Виктор Андреевич усматривал в своей фамилии предначертание судьбы. Погорельцев закончил заочное отделение Московского юридического института. Работал нотариусом, помощником адвоката. Зарегистрировал собственное адвокатское бюро. Сначала дела шли хорошо, даже очень хорошо. Но с каждым годом адвокатские бюро, нотариальные конторы росли быстрее, чем грибы в березовой роще. Еще личные неудачи. Адвокат Погорельцев не заметил, как оказался на крючке у «черных риэлторов». Дороги назад не было. Он попал в цепкие когти Валерия Кодряну.

Адвокат Погорельцев огласил суть иска гражданина Большакова. Причина развода заключалась в вероломной предательской измене его жены, Татьяны Видовой, с молодым любовником. Татьяна Видова всегда была плохой женой, неряшливой, бесхозяйственной и безответственной женщиной, плохой матерью. Их сына воспитывала бабушка, покойная мать жены, необразованная грубая старуха. Каждое лето мальчик проводил у дальних родственников жены, в провинции, в «бандитском» пригороде Саратова, жил впроголодь, без присмотра старших. «Последней каплей» стала вульгарная откровенная измена мужу. Секретарь судебного заседания, на большом мониторе продемонстрировала аудио— и видеоматериалы, на которых Татьяна Видова и ее любовник, лиц которых так никто из присутствующих и не увидел, устраивали «непотребные» оргии, откровенно смеялись и издевались над «рогатым» физиком. Судья попросила прекратить «демонстрацию» улик. Очевидная, непрофессиональная подделка не смутила «представителя закона». Адвокат Погорельцев далее заметил, что в последние годы Татьяна Видова нигде не работала, постоянно похищала крупные суммы денег из кошелька и со счетов мужа.

Рассматривая имущественную сторону дела, адвокат объяснил присутствующим, что вся недвижимость, дорогие автомобили и прочее, по документам и «по жизни» принадлежит только истцу, Николаю Большакову, известному ученому. Квартира, в которой проживала Татьяна Видова до замужества, была втайне от дочери продана ее матерью, а деньги пропиты. Совершеннолетний, нигде не работающий сын, Василий Николаевич Большаков, по закону не имеет никаких прав на имущество родителей. И последнее. Предоставление Татьяне Видовой однокомнатной, качественной и хорошо оборудованной квартиры в уютном Подмосковье, на свежем воздухе, является актом доброй воли и благородства со стороны истца.

Затем слово предоставили адвокату якобы заболевшей ответчицы. Адвокат Загоскин полностью согласился со всеми фактами и аргументами, приведенными его коллегой, адвокатом Погорельцевым. Конечно, развод неизбежен. Но, учитывая тяжелое состояние здоровья его ответчицы, Татьяны Петровны Видовой, подтвержденное медицинским заключением, приложенным к «делу», адвокат Загоскин предложил компромиссный вариант. Ему известен денежный эквивалент недвижимости и имущества господина Большакова. Институтские друзья госпожи Видовой предложили ей безвозмездную материальную помощь. Они согласны выкупить все имущество по двойной цене, с учетом налогов и процентов. Деньги, в долларах США, по курсу Центрального Банка России, будут переданы господину Большакову сегодня, после решения суда и оформления соответствующих документов.

Когда Лола услышала о таком невероятном, офигенном предложении, она вскочила и заорала:

— Ура, я согласна, берем «зелеными»!

Погорельцев сидел рядом, он дернул Лолу за рукав. Ему хотелось засунуть эту дуру под стул и заклеить ей рот скотчем. Погорельцев знал, вернее, догадывался, о возможности такого варианта. Загоскин дипломатично намекал коллеге, что все можно упростить в общих интересах.

Судья покрылась красными пятнами, все лицо, руки, шея. Она теперь не знала, на каком основании сформулировать решение суда. Гонорар был уплачен за одно, а решение суда принято на другом основании. Можно было обо всем договориться в ресторане, оформить развод в ЗАГСе. Зачем все это мерзкое видео, вся эта грязь и ложь. Бедная женщина, эта Видова, ее счастье, что она заболела. Но гонорар, и немалый, уже получен и истрачен. Надо выкручиваться.

Судья обратилась к истцу:

— Большаков, Вы согласны с предложением адвоката Загоскина?

Лола дернула Николая за пиджак. Николай Александрович, громко ответил:

— Да.

Адвокаты и судья еще долго работали с документами. У Загоскина было много вопросов. Почти все справки и акты на недвижимость, доверенности на автомобили были хорошей, но подделкой. Подлинными были только подписи член — корреспондента РАН, профессора Большакова. Загоскин не сразу понял, в какую историю он влип. Обращаться в полицию, даже по своим каналам, бесполезно. От этих бандитов живым не уйдешь. А он хочет жить. Врач Маша обворожительна и умна! Не случайно, этот старый прохиндей, Сикорский, заплатил ему такой баснословный гонорар. Есть же пословица: «Чем больше гонорар, тем ближе к смерти».

Наконец, Загоскин передал объемный сверток с деньгами Большакову. Сверток тут же выхватила Лола. Рядом стоял Погорельцев. Загоскин подумал: «Денег профессор не увидит. Вообще, он плохо выглядит, видимо, много "пьет"». Все, разошлись.

Василий ехал домой, в Коньково. За Большим каменным мостом он поставил машину на платную стоянку и долго любовался видом Кремля. Мама очень любит этот вид. В детстве, когда они выезжали с Якиманки на мост, мама чуть притормаживала и говорила:

— Васенька, посмотри! В мире больше нет такой красоты!

Загоскин в общих чертах посвятил Василия во все планы дела. Видео и речь Погорельского вызывали смех. Но помыться горячей водой с мылом было просто необходимо. Мама. Какое счастье, что она не видела этого омерзительного балагана. Она бы не вынесла! Все происходящее, даже расписку отца в получении денег, несмотря на формальный запрет частным лицам на фото-, видеосъемку во время суда, Василий записал на телефон, но маме он никогда «это» не покажет. Теперь — Сикорский. Получается, он «купил» и маму, и его, Василия. Зачем? Он одинок, очень богат, похоже, сильно болен. Пристроить свое богатство в «хорошие руки»? А что взамен? Их души? Василий никогда не забывал Витальку, и то яростное «шипение змеи», и наказание Виталькиным папашей чужого сына за непослушание. Василий почти десять лет был без работы, потому что не захотел заткнуть собой дыру в душе этого богатого подонка. Ведь он и его чокнутая женушка просмотрели сына. Василий вспомнил своего Артемку. Лидка — балда, но она любит Артемку. Теперь он будет платить алименты, Лида, наконец, сделает в квартире ремонт. Чем Сикорский лучше Виталькиного папаши? Только многократно богаче. Но у него, Василия, есть опыт. Кто предупрежден, тот вооружен! Мама умная, она все поймет правильно.

Васька смотрел на Кремль и Храм Христа Спасителя. Что с отцом? Отец выглядит и ведет себя неадекватно. Как он работает в таком состоянии? Впрочем, это его выбор. Он давно — не мальчик. Только мама с ее чистой наивной душой могла так страдать. У мужиков — другое нутро. Понравилась шлюха, пусть наслаждается! Василий поехал домой.

В начале апреля в Коньково переехала Анечка вместе с мамой. Василий неплохо ладил с тещей. Теперь, когда ему предстояли длительные командировки, присутствие Веры Васильевны было просто необходимо. Как Анечка, беременная, будет одна, в большой квартире, в чужом для нее городе. Анечка уволилась с работы, со слезами распрощалась с подружками, которые «захлебывались» от зависти, помахала рукой Загорянску и стала москвичкой. На время, до декретного отпуска, она устроилась работать медсестрой в детский садик, куда ходил маленький Вася. Она еще не осознала, насколько радикально поменялась ее жизнь.

Василий на работу ходил пешком, в магазины с Аней и тещей ездил на старом «Вольво». Ему как директору стратегического департамента Промнефти полагалась персональная машина с водителем. Но он не мог отказать себе в удовольствии самому водить машину. И только когда Вася и Аня приехали навестить Татьяну Петровну и заодно познакомить Олега Борисовича с Аней, Сикорский «засек» старую, помятую «Вольво». Василий Николаевич получил неформальный выговор. Со следующего дня его возили на работу на новом «Лексусе»! На дорогу от дома до работы уходило не менее 30 минут, вместо приятной 10-минутной прогулки по парку. С продуктовыми магазинами и знаменитым рынком тоже вышла «накладка». Сначала Вера Васильевна с большой сумкой и тележкой с утра обходила основные торговые точки. Она на удивление быстро освоилась в городе, из которого сбегали коренные москвичи.

Семья Акопян с радостью встретила «дорогих соседей». Ануш даже позвонила Татьяне Петровне, они вместе поплакали и посмеялись. Арам Акопян, мудрый армянин, талантливый торговец, сразу понял, что новые соседи заслуживают внимания. Каждое утро, ровно в 10 часов, в 196 квартиру звонил посыльный. Он приносил два огромных пакета самых лучших, отборных продуктов: мяса, рыбы, творога, овощей, фруктов, зелени и прочих деликатесов. Вера Васильевна страдала, ее лишили главного удовольствия жизни! Денег Арам, конечно, не брал. Ему было важнее, что бы «такие люди» брали у него. Татьяна Петровна помнила, что Ануш спасла ей жизнь, и к каждому празднику присылала бывшей соседке дорогой подарок. Она знала вкусы семьи Акопян.

После получения свидетельства о развод сердце Татьяны Петровны окаменело. Физически она уверенно выздоравливала, но душа была мертва. До тех пор, пока Таня не получила этот зеленый листочек гербовой бумаги, она все еще надеялась, что Колька вернется! Надежда умерла. Таня превратилась в робота по имени Татьяна Петровна Видова. Это был умный и расчетливый робот.

Резкие и трагические повороты судьбы, сильный стресс способны погубить, сделать инвалидом, даже убить человека. Но иногда такие «зигзаги судьбы» открывают в человеке неведомые раньше силы и возможности. Таня «переболела» и стала другой. Прежними были только паспортные данные, фотографию стоило поменять, так изменилось лицо Татьяны Петровны. Черты те же, но выражение лица стало более жестким, глаза — холодными. Зеленовато-серые глаза, с маленькими коричневатыми точками, мерцали, как у Египетской кошки. Даже манерой движения, мягкой, льстивой, иногда «барской», она стала похожа на худую породистую кошку. Нежится на бархатном диване, вдруг вскочит, махнет хвостом и когтями вопьется в жертву.

Конец апреля. Татьяна Петровна спокойно, без посторонней помощи, ходит по дому, изучает свои новые владения. На улицу, тем более, за высокий каменный забор, еще рановато. Доктор Пиневин не разрешает. Да и выйти за ворота не в чем. Когда-то, очень давно, ее ограбили, вынесли все, вплоть до нижнего белья. По особняку Татьяна Петровна ходит в мужском махровом халате. Помогла медсестра Маша. В ночных дежурствах и капельнице необходимости уже не было, Маша приезжала делать уколы.

«На укол» Маша пришла со спортивной сумкой. В сумке были разные элементы одежды худенькой медсестры и ее мамы. Маша разложила одежду на кожаных диванах. Татьяна Петровна выбирала: возмутиться, что ей принесли обноски или радоваться, что у нее будет хоть какая-то одежда.

— Татьяна Петровна, не радуйтесь, я Вам ничего не отдам, самой пригодится. Здесь моя и мамина одежда. Мы все примерим, составим список. Необходимо определиться с размером. До магазина Вы дойдете… не сразу. Я куплю хорошую одежду, Даня, вернее, Даниил Юрьевич поможет, и деньги даст. Все равно гонорар от Сикорского, извините, Олега Борисовича, превысил все разумные пределы, — Маша покраснела.

Женщины, язык Ваш — враг Ваш!

Все примерили, составили список.

— Передайте Даниилу Юрьевичу, я отдам все, до копеечки, как только активирую карточки!

Олег Борисович не досаждает ей своим вниманием. Они встречаются, как правило, утром за завтраком, иногда — вечером. Как только Татьяна Петровна стала уверенно ходить, Сикорский вручил ей три платиновые кредитные карточки самых крупных российских банков.

— Так, на шпильки, пригодится.

Позже она выяснила, какие суммы лежат на счетах, открытых на ее имя.

В пятницу Олег Борисович приехал домой раньше обычного. С ним была нарядная молодая дама с портфелем. В правой руке господин Сикорский держал несколько роз разного цвета, длины и сорта. Такие «букеты» обычно валяются около цветочных ларьков, после генеральной уборки. Олег Борисович торжественно произнес:

— Татьяна Петровна, я делаю Вам предложение. Станьте моей женой. Не отказывайтесь!

Куда уж — отказываться! Татьяна Петровна взяла цветы, сунула их в вазу из богемского хрусталя. Эти вазы стояли на каждом углу. Весело, даже кокетливо, она спросила:

— А что для этого надо? Предупреждаю, свадебного платья у меня нет. Только этот халат! На Татьяне Петровне был темно-зеленый мужской халат в горчичную полоску.

Дама с портфелем произнесла певучим голосом.

— Пожалуйста, Ваш паспорт и, если есть, свидетельство о разводе.

У Татьяны Петровны было все. Дама заполнила анкеты, поставила штампы, «молодые» поставили свои подписи в толстой «амбарной» книге. Дама получила конверт с гонораром и ушла. Она, даже за деньги, не пожелала им счастья! Она не бросала слов на ветер.

Раечка ничего не знала. Такое событие, и без праздничного ужина! Впрочем, праздник состоялся. Это был больше, чем праздник, это был триумф Олега Борисовича Сикорского.

Олег Борисович выпил большими глотками стакан виски, быстро прожевал куриную котлетку и посмотрел на жену. Татьяне Петровне стало не по себе. Глаза Сикорского блестели сумасшедшим блеском, руки тряслись. Олег снял с безымянного пальца левой руки то самое кольцо, которое удивляло Татьяну Петровну, и так поразило Василия в первую встречу с господином Сикорским. Он взял левую руку Татьяны Петровны и надел кольцо на средний палец. Кольцо «село» как влитое. Он накрыл ее руку с кольцом своей рукой и долго держал, глядя Тане в глаза.

Татьяна Петровна физически, всем телом почувствовала, как по жилам, венам, мелким кровеносным сосудам ее тела идет электрический ток. Ей стало жарко, все тело пронизывала мелкая дрожь, кончики пальцев на руках и на ногах сильно покалывало.

Сикорский убрал руку, дрожь прошла. Не сводя с жены глаз, он сказал:

— Теперь ты будешь счастливой. Я тебе все отдал. Обо мне — не жалей. Никогда!

Олег Борисович выпил еще стакан виски, встал и направился в сторону кабинета. Татьяна Петровна с трудом дышала. Она боялась пошевелить левой рукой, вдруг кольцо соскочит и укатится далеко-далеко. Она чувствовала, что это — ее кольцо. Оно пришло к ней по Высшему праву. Кольцо прочно сидело на пальце. У Сикорского были маленькие, почти женские, руки. Неудивительно, что кольцо пришлось впору. Сикорский вернулся из кабинета с объемистым конвертом, размера А4, и большой канцелярской папкой образца 70-х годов, завязанной на бантики с трех сторон.

— Это тебе — в придачу. Даю три дня на ознакомление, потом начнем работать. Спокойной ночи, жена!

И отправился к себе в кабинет.

Татьяна Петровна в недоумении повертела свадебные подарки, доела котлету, попила травяной настой, вместо чая и на лифте поднялась на второй этаж, к себе в спальню.

Татьяна Петровна постепенно осваивала свое новое жилище. На сегодня она разобралась и прочувствовала свою спальню, лифт, немного — кухню. Кухня была территорией Раечки, Татьяна Петровна приходила на кухню в гости.

Спальня Татьяне Петровне нравилась. Оказалось, очень приятно жить в огромном помещении с высокими потолками. Комната готовилась специально для женщины. Это — исключительно дамская спальня. Обои в мелкий, нежный цветочек, розовато-бежевые тона интерьерных тканей и натуральной кожи, каррарский розовый мрамор. Мебель, панели, внутренние двери — все из вишневого дерева. Вишневое дерево нежное, теплое, мягкое — женского рода. Не то, что дуб! Дуб, он и есть дуб. Мужского рода. Стукнешься спьяну о дубовую панель, полгода болеть будет!

Кровать очень большая, но не на двоих. Восхищает эркер и чудесный вид из окон. Голубые ели, жасмин, сирень. Видимо, в саду или в парке работают опытные садовники, не то, что наш Филечка. Как эта мысль проскочила в голове у Татьяны Петровны, кто ее пропустил! Нет, нет, она не допустит срыва, повторения кошмара. Теперь она — другая. А про Соколики, похоже, все забыли! Загородный дом не упоминался в бракоразводных документах. Значит, он по-прежнему их общая собственность — Кольки и Юшки.

Сегодня был знаменательный день. Татьяна Петровна Видова второй раз вышла замуж. Видимо, удачно. Обручальное кольцо — на пальце. Она села в кресло, направила боковую лампу торшера на кольцо и стала его внимательно изучать. Снять с руки — не получится никогда. Кольцо «вросло» за какой-то час в кожу руки. Стоя под душем, она пыталась намыливать палец шампунем, долго держала руку над головой, все бесполезно. Это кольцо с ней навсегда, до последнего вздоха. Камень — очень большой бриллиант, размером с хорошую узбекскую черешню, имел странный желтоватый оттенок. При свете лампы камень «выстреливал» такими мощными лучами, что казалось, эти лучи прожгут мебель, стены дома, Вселенную. Камень был оправлен в тяжелую золотую оправу. Необъяснимый оттенок металла, грубое литье, кривоватые лапы, которые крепили камень к самому кольцу, все это свидетельствовало о том, что кольцо очень старое. Татьяна Петровна догадалась — это желтый бриллиант! Она слышала о такой разновидности алмазов. Эти камни встречаются очень редко, их стоимость выходит за пределы разума.

Татьяна Петровна, озадаченно встала, подошла к окну. Весна, но уже совсем темно, значит, очень поздно. В саду, или парке, включены «пушкинские» уличные фонари на высоких столбах. Красиво! По разлапистой еловой ветке прыгает маленькая смешная птичка. По весне птичкам не спится! Птичка прыгает с одной ветки на другую. Татьяна Петровна перешла к боковому окну эркера. Из окна был виден главный вход в особняк. Львы мирно дремали на широкой лестнице, невысокие фонари подсвечивали мраморные ступени. Сбоку — перила на кованых опорах, и антискользящая дорожка. Иначе по мраморной лестнице не спуститься! Виден противоположный угол дома с нелепой пристройкой-башней, сооруженной по проекту и приказу последнего хозяина, господина Сикорского. В трехэтажной башне внизу — кабинет хозяина, комната секретаря. На втором — спальня, ванная комната. На третьем этаже библиотека и хранилище архивов. Имеется маленький английский лифт. Татьяне Петровне еще предстоит все это узнать. Сейчас, она любуется птичкой. Свет в кабинете мужа погас. У Татьяны Петровны задрожали руки. Она совсем забыла, что существуют «супружеские обязанности»! Нет, нет, она еще больна. Что скажет доктор!

Олег Борисович выходит на улицу, пошатываясь, с аккуратностью пьяного человека, спускается по лестнице, скорее, съезжает, по перилам. Он подходит к каменному зверю и целует льва в морду. По дорожке, которая соединяет главный особняк и двухэтажное, фундаментальное здание, идет человек. Во флигеле живет прислуга, находится квартира и офис управляющего имением. Это — Степаныч. Татьяна Петровна выключила торшер, прижалась к стене и стала наблюдать. Она чуяла, что-то произойдет. Татьяна Петровна почти не помнила и совсем не знала Андрея Степановича Кротова. Повар Раечка рассказывала, что Степаныч раньше служил в КГБ, был майором. Его «застукала» служба внутреннего контроля, или как там, неважно, за пьянку. Или за наркотики, или… Раечка покраснела и замахала полными ручками.

— «Добрая душа», Олег Борисович, взял к себе на работу, хорошую зарплату положил!

Татьяна Петровна не поверила сплетням. Принимать отставных офицеров силовых структур в частные охранные предприятия — обычная практика. Она вспомнила Степаныча. Недавно он ходил по дому, осматривал все углы. Татьяне Петровне поклонился.

— Очень рад, Вы уже выздоравливаете. Очень, очень, рад! Знаете — хозяйство большое, прислуга — бестолочь. Все на мне. Все — сам.

— Да, сочувствую.

Татьяне Петровне не понравился этот человек. Бывают такие лица, на которых есть глаза, уши, нос, рот. А лица — нет. Не за что зацепиться. Впрочем, зацепили глаза, злые, колючие, как у волка.

Степаныч подошел к Сикорскому. Олег Борисович немного боком, виляя плечом, погрузился в объятия друга. Они слились в долгом любовном поцелуе. Было видно, что они очень скучали друг без друга. Они целовались еще и еще. Степаныч обнял Сикорского за плечи и почти на руках поднял по лестнице обратно в дом. В башне на первом этаже тускло светил ночник.

Татьяна Петровна отошла от окна. В висках стучало. Господи, что делать? Позвонить Ваське и все рассказать? А как он среагирует? Все только стало налаживаться! Васька, кажется, улетел в Норвегию. Анечка — с мамой, как хорошо! Может быть, ей все показалось? Степаныч зашел к хозяину дома с отчетом, помог ему подняться по лестнице? Она должна все знать. Сегодня она, не думая, поставила свою подпись в ответственном документе.

Татьяна Петровна еще раз посмотрела в боковое окно. На втором этаже башни ярко светилась хрустальная люстра. Цветные блики пробивались сквозь плотные занавески. Ночник на первом этаже погас.

Татьяна Петровна сняла тапочки, натянула на ноги еще одни носки и, бесшумно спустилась по лестнице. Лестница пару раз скрипнула. Эхо разнеслось по всему дому. Она зашла на кухню, попила воды, и как бы невзначай, случайно заблудившись в темноте, оказалась около двери в кабинет. Двери в этом доме были дубовые, очень тяжелые.

Кабинет — огромный, как читальный зал в библиотеке. Спальня Сикорского на втором этаже. Таня взялась за дверную ручку и потянула дверь на себя. Дверь бесшумно открылась. Кабинет освещался уличным фонарем. На журнальном столе — бутылка виски, два стакана, в пепельнице дымящаяся сигара. Несмотря на толщину кирпичных стен и мощные перекрытия, Таня услышала слабые мужские стоны. Кто-то нецензурно ругался. Таня замерла. Надо бежать, а она не могла шевельнуться. Вдруг загудел лифт. Она стояла напротив лифтовой ниши. Вдоль стены — большой угловой диван. Она знала, в таких конструкциях за углом большая пустое пространство. Но диван тяжелый, даже если она туда залезет, то наверняка не сможет вылезти. Лифт заурчал и стал плавно притормаживать. Шторы плотные, но при свете фонаря на ткани обязательно будет тень, как в «Театре теней». Голова работала, как любимый Колькин коллайдер. Стол! Письменный стол, внешний фасад закрыт тяжелой резной панелью. Стол, размером с микроавтобус. Стол однажды спас ее. Таня еще не успела втянуть за собой халат, как дверь лифта открылась, и двое голых мужчин в обнимку вошли в комнату и развалились на диване. Степаныч, слегка пихнул Сикорского ногой. Сикорский нехотя встал, включил хрустальный торшер, подкатил к дивану журнальный стол. Дрожащей рукой налил в оба стакана виски, раскурил еще одну сигару и дал ее Степанычу.

— Сикорский, а ты… Женился на бабе. Значит, изменил мне. Я обижусь!

— Прости, так надо, так велел монах. Иначе мне в аду гореть!

— Да ты и так в ад попадешь.

— Нет, я ни в чем не виноват, меня жалеть надо, я невезучий! — лепетал Сикорский и целовал колени Степаныча.

Степаныч громко засмеялся, глотнул виски.

— Ладно, Олежка, прощаю, но бабу твою при случае «сделаю». Иди ко мне, сладенький мой!

В резной панели письменного стола были маленькие, почти незаметные дырочки. Таня все видела, потом она закрыла глаза, чтобы не видеть, но звуки оставались. В коробке дубового стола был хороший резонанс. Наконец, Сикорский заснул. Степаныч перекинул его через плечо, отвез на лифте в спальню и через минуту одетый вышел на улицу.

Таня вылезла из-под стола, тихо закрыла дверь в кабинет и на лифте поднялась к себе в спальню. В дверном замке была защелка. Таня закрылась. Она еле добежала до туалета, ее сильно тошнило. Потом она долго стояла под душем. Приняла успокоительную таблетку. Она не зря рисковала. Теперь ей все окончательно понятно. Конечно, «такое» она видела первый раз в жизни.

Чего она так испугалась? Сексуальная ориентация, вопрос сложный, не ей судить. Угрозы Степаныча? Надо быть осмотрительной, с ним не связываться. Не убьет же, в самом деле. Она здесь не хозяйка. Она же кошка, мудрая и хитрая Египетская кошка. Если ей что-то не нравится, она отвернется и не будет на это смотреть. Или просто уйдет в другой угол, где темно, тепло и безопасно.

Татьяна Петровна задвинула плотные шторы, зажгла свет. Очень захотелось есть. Раечка давно ушла. Татьяна Петровна спустилась на кухню, вкусно поела. Настроение заметно улучшилось. Как хорошо, что Олег, «не того», она очень боялась «того самого». Надо только понять, зачем он на ней женился, уже истратил на нее уйму денег. Действительно ли Василий оказался востребованным. Удачное стечение обстоятельств. А — она?

Татьяна Петровна вспомнила про конверт и папку. Любопытство окончательно победило сон. В конверте лежал листок зеленой гербовой бумаги. Это была дарственная, оформленная вчерашним числом. В документе сообщалось, что гр. Видова получает от гр. Сикорского в дар, в качестве свадебного подарка, индивидуальное частное предприятие «Голдин Леди». Юридический адрес — Лихтенштейн… Адрес производства — Южно-Африканская Республика, территория… Стоимость активов — хх млд евро. Средняя годовая прибыль — ххх млн евро. Предмет деятельности — добыча золота, добыча алмазов.

Татьяна Петровна «такого» подарка — не ожидала! Окончательно понятно стало только сейчас. Сикорский не выбирал ее, Таню Видову. Скорее всего, она случайно попалась и подошла по всем параметрам. Он сильно болен и «на голову» тоже. Его терзают страхи. Он придумал легенду, что избавление от денег откроет ему дорогу в рай. Государство он ненавидит. Старуха из лужи, которую он «героически» спасает, собачья кровь как жертвоприношение, и Сикорский — в раю! Сказка для детей, да и только! Но деньги — реальные.

Волей случая Татьяна Петровна становится очень богатой женщиной. Колька исчез, предал семью. Теперь она одна за всех отвечает. Она справится. Приблизительно понятно, откуда кольцо. И никакой мистики. Пора начинать работать. У нее — большая семья.

За голубыми елями небо начинало светлеть, а Татьяна Петровна все еще сидела в кресле и пыталась проникнуть в толщу тоненького листка бумаги. Сколько он стоит в действительности, что за этим стоит? Очень похоже на криминальную схему. Не надо быть кандидатом экономических наук, что бы понять возможность такой схемы. Достаточно посмотреть парочку дешевых сериалов. Почему все — за границей? Таня устала от вопросов, на которые не знала ответов.

Но главный вопрос — не в этом. Почему Таня, Татьяна Петровна, опять стала жертвой мужских «навязчивых идей». В чем ее «слабое звено». Почему все мужчины, с которыми Татьяна Петровна была связана крепкими узами: родственными, любовными, дружескими, страдали одной и той же манией. Папа маниакально стремился вернуть «батянины деньги» и сошел с ума. Колька предал ее, сына, внука и, надломленный манией «спасения Университета», исчез в неизвестном направлении. Сикорского, похоже, мучает только одна навязчивая мысль, «кому достанутся, и кто сохранит» его миллионы, «чтобы, вороны не расклевали». Почему Татьяна Петровна так зависима от каких-то маньяков, что в ней привлекает этих сошедших с ума мужчин. Какая «жизненная правда» осталась за пределами ее понимания?

Раечка три раза готовила завтрак, пока господа по очереди не изволили покушать. Сикорский уехал в «контору» в субботу. Таню осенила догадка: он знает, что она видела ночью. Стоп! Забыть и жить дальше, или она тоже сойдет с ума. Как папа. Она уже все решила. Она — Египетская кошка!

Светило солнце. В парке нежились и благоухали первоцветы, вылезали острые носики тюльпанов и нежно-зеленые стрелки нарциссов. Татьяна Петровна, не спеша, прогуливалась по каменным ровным дорожкам. Каждый пройденный метр вливал в нее новые силы. Парк был прекрасен.

Вечером еще и еще раз она просматривала свадебный подарок. Но чем больше она читала содержимое картонной папки с бантиками, тем меньше она что-либо понимала. Машинописные листы, компьютерные распечатки, копии счетов и годовые отчеты на французском языке, полусмазанные листы факсов, какие-то письма из швейцарских банков. Было даже письмо из Мэрии Парижа, «о ненадлежащем содержании памятника архитектуры национального значения, принадлежащего Господину Олегу Сикорскому». Она оставила бумаги разложенными на столе. И легла спать.

В воскресенье супруги встретились за завтраком. Олег Борисович вместо «доброе утро — любимая!» резко спросил:

— Ты начала читать бумаги?

— Да.

— И ничего не поняла?

— Да.

— Это нормально. Ты — герой! Продолжай в том же духе. Не забывай гулять! Жена, этот парк — для тебя, как и все остальное!

Сикорский выпил еще две чашки кофе, исподтишка поглядывая на жену. Если бы кто-нибудь знал, как часто Олег Сикорский произносит мысленно это, не самое благозвучное в русском языке слово! Жена — жаба. В реальности — так часто бывает.

— А где ты хранишь документы? Покажи!

Татьяна Петровна пожала плечами.

— А где надо?

Сикорский взял Таню за руку.

— Пойдем!

Оказывается, в спальне, между ванной комнатой и гардеробной, оказался очень профессионально замаскированный большой сейф. Опять — сейф! — Таня вспомнила Белорусскую. В Конькове тоже был сейф, спрятанный в соломенный сундук. В этот сейф, установленный в ее спальне, без труда можно было припрятать мешок картошки на черный день. Сейф нельзя было взломать, прострелить замок, вычислить код. Он не горел и не реагировал на поисковые спец. средства. Полдня Сикорский учил жену пользоваться подобными устройствами. Позже эти знания ей очень пригодились. Теперь каждую бумажку она прятала в сейф.

В холле временно был установлен большой стол, на который водрузили мощный стационарной компьютер. Тонкий розовый ноутбук лежал в спальне на журнальном столе из каррарского мрамора. Олег Борисович сообщил тоном, не терпящим возражения:

— Со среды у тебя будет собственный секретарь. Ты с ним — не церемонься. Не понравится — найдем другого умника. Куда разместить и прочее, решишь сама!

Таня была в ужасе. Каждый день приносил ей такие сюрпризы, что она не успевала просто запоминать всю информацию.

— Олег Борисович, я еще не готова.

— У тебя что-то, болит?

— К счастью, уже нет. Но у меня из всей одежды один Ваш банный халат. Мне надо причесаться, сходить в магазин.

Сикорский озадачился.

— Пожалуй, ты права! Три дня хватит?

— Постараюсь, — соврала Татьяна Петровна. — А секретарь пусть отдохнет недельку.

За все месяцы страданий и болезней Татьяна Петровна постарела, сильно отрасли волосы, появилась седина, руки без маникюра. Она решила навести порядок «на себе». Она посмотрела в окно. Сколько градусов тепла или холода на улице? У нее дома всегда на оконном стекле — градусник. Надо дать указание Степанычу. Пусть развесит на всех окнах термометры и купит домашнюю метеостанцию. При мысли о разговоре со Степанычем ее замутило.

Татьяна Петровна надела трикотажный синий в белую полоску свитер, черные брюки. Спасибо Маше. Скромненько, но для парикмахерской — сойдет. Набросила стеганое пальто, то самое, из лужи, итальянскую шаль и первый раз вышла за ворота особняка. Под мышкой — старая кожаная черная сумка с пустым кошельком, дешевым телефоном с рынка и платиновой кредиткой. Маша объяснила Татьяне Петровне, где местная парикмахерская. Это был один из лучших и самый дорогой в Европе «Салон красоты».

Госпожа Видова уверенно вошла в салон. Красиво. Стильно. Дорогие запахи. На стене, напротив окна, то есть мощного источника дневного света, большое, во всю стену, зеркало. Татьяна Петровна увидела себя в зеркале.

Перед Татьяной Петровной стояла женщина, почти старуха. На ней было золотисто бежевое стеганое полупальто, все в грязных подтеках, на голове — мятый платок с полинявшим рисунком и кусочками глины, черные брюки клеш не прикрывали щиколотки, черные туфли, похожие на тапочки для спортивной ходьбы, удачно сочетались с розовыми носками. С подошв туфель комьями обсыпалась сухая глина. Изящество образа дополняла потертая кожаная сумка с выдранным куском кожи и прилипшими прошлогодними сухими листьями. Образ завершался прической в виде клочьев неухоженных, давно не стриженых волос неопределенного цвета с активной проседью.

Татьяна Петровна подошла к стойке администратора. Глянцевая девушка-администратор с ужасом смотрела на потенциальную клиентку. Она уже давно нажала тревожную кнопку и два крепких охранника незаметно вышли из глубины салона. Татьяна Петровна, естественно, сразу их увидела в зеркале. Она обратилась к администратору:

— Девушка, я хотела бы сделать очень короткую стрижку, маникюр, пообщаться с косметологом, составить программу омоложения. Это все — срочно. Дальше — посмотрим.

«Странно, — подумала глянцевая девушка, — от нее не пахнет, в смысле, не пахнет бомжами. Говорит так, будто сто лет в салоны ходит. Надо пригласить Элеонору Леонтьевну».

Татьяна Петровна устала и расположилась в удобном кресле. Она любовалась рыбками в аквариуме. Из недр салона красоты выплыла глянцевая Элеонора Леонтьевна, копия девушки администратора, только старше. Она сначала увидела ноги, вернее, туфли в глине. В Барвихинском даже в поле нет такой глины. Бомжиха пробралась из другого района. Эленора Леонтьевна была хорошо образована. Она читала про «Шерлока Холмса». Кинофильм не заостряет внимание на таких тонкостях стиля. Она визгливо крикнула:

— Встать. Не пачкать кресло. Освободи помещение.

Татьяна Петровна со многим была согласна. Но она не была пьяна, вшива, чесоточна, не страдала открытой формой туберкулеза, по ней не прыгали блохи. Она продолжала сидеть. Рыбки надоели.

— Будьте любезны, кофе! — она привстала, сняла пальто, итальянскую шаль, и обратилась к охраннику, который стоял наготове, почти рядом. К чему он готовился?

— Повесьте одежду в гардероб, — и протянула свое грязное пальто и линялую шаль.

Охранник взял одежду, держал на вытянутой руке и ждал дальнейших распоряжений. Татьяна Петровна непроизвольно махнула левой рукой.

— Да повесьте же одежду, на мне нет вшей и блох!

На бриллиант попал луч солнца. В салоне сверкнула молния. Это заметили все присутствующие. Элеонора Леонтьевна знала это кольцо. Самый богатый и самый «чокнутый» клиент часто делал маникюр, педикюр, стригся, брился. За него боролись все сотрудники салона. На его чаевые можно скромно прожить месяц. Элеонора Леонтьевна применила метод дедукции: эта клиентка — воровка. Элеонора подошла к дальнему охраннику и что-то сказала на ухо. Охранник заорал на весь салон:

— Сашек! Работаем!

Татьяну Петровну окружили, вынули из кресла и прицепили наручником к руке Сашка.

Татьяна Петровна похвалила бойцов:

— Чисто сработали!

Через минуту подъехала полиция. Проверили паспорт. Видова Татьяна Петровна. Прописка. Московская область. Одинцовский район. Деревня Барвихинское, улица Березовая Аллея, дом № 17. Полицейский повращал полушариями глаз. Внимательно осмотрел жену миллиардера. Его смутила дата прописки. Два дня назад. На всякий случай, он спросил:

— Олег Борисович дома?

— Нет, он уехал на работу, будет после восьми вечера.

— Откуда у Вас его кольцо?

— Это — свадебный подарок.

— Я могу ему позвонить?

— Конечно. Телефон в сумке, достаньте сами, мне мешает наручник.

— Спасибо, у меня в базе имеется номер телефона господина Сикорского.

Видимо, господин Сикорский приводил очень убедительные аргументы в защиту своей жены. Майор полиции постепенно краснел, правая рука непроизвольно поднялась к фуражке, отдавая честь бомжихе и воровке в наручниках.

Прошло два часа. Владик, кудесник, волшебник, постриг Татьяну Петровну «именно так». Седину затонировали. На короткой стрижке она была незаметна. Татьяну Петровну поили кофе, из ресторана принесли теплый омлет. С Элеонорой Леонтьевной договорились о консультационных услугах по шопингу. За каждую покупку Элеонора получала 10 % от ее стоимости. Если учесть, что у Татьяны Петровны толком не было трусов, а гардеробная в спальне по площади, как хороший бутик, Элеоноре можно было начать выбирать новую машину.

Татьяна Петровна практически каждый день ходила в салон на процедуры. Ей делали жесткий и мягкий пилинг лица, маски из черной икры и многое другое, о чем она прежде не имела представления. Ее тело обмазывали теплым шоколадом, обвертывали дальневосточными водорослями, натирали болгарской белой глиной. Массажист просто издевался над ней, когда раскладывал по позвоночнику груду горячих камней, а потом терзал ее тело колючим валиком. Он выворачивал Татьяне Петровне лопатки, больно щипал шею и плечи, на ягодицы лепил силиконовые присоски, и сразу же их отдирал. Татьяне Петровне казалось, что главная цель, поставленная Элеонорой Леонтьевной, — сделать из госпожи Видовой отбивную котлету. Через два дня после начала процедур Элеонора подбросила Таню в автомобильный салон «Мерседес Бенц» на Можайском шоссе, и «девочки» выбрали черный лаковый «Гелендваген». Муж Татьяны, Олег Борисович, распорядился насчет опытного водителя. Охранником и помощником Татьяны Петровны был назначен Сережа. После процедур обедали в каком-нибудь уютном ресторанчике и ехали в город, по магазинам. Элеонора честно отрабатывала свой процент.

Салон, магазины — это необходимость. Работа — это жизнь. Дети — это счастье. Так считала Татьяна Петровна. О мужчинах она не думала. Ее жизненный опыт подсказывал, что мужчины — это горе.

Приезжал Васька. Он на три дня частным самолетом Сикорского летал в Осло и в Стокгольм представляться. Ваську представлял первый вице-президент компании, отличный мужик. Василий пытался расспрашивать о шефе, но первый вице-президент уходил от ответов. У него самого было не меньше вопросов к молодому протеже президента «Промнефти». По компании стали ходить фантастические слухи. Но парень, очевидно, не дурак. И на том спасибо.

Васька привез матери, как сувенир, шерстяной норвежский кардиган, такую длинную кофту без пуговиц, с национальным орнаментом. Кардиган был роскошен, но на улице — плюс тридцать! Татьяна Петровна примерила обновку, поцеловала сына и повесила «самый дорогой подарок» в гардеробную.

Василий рассказал Татьяне Петровне много интересного. Оказывается, Сикорский — геолог в третьем поколении, его дед и отец прошли Кавказ и Сибирь вдоль и поперек, оставили архивы, в которых содержатся планы и научные обоснования освоения Сибири на ближайшие 100 лет. Это еще не все. Олег Борисович решил подарить весь свой пакет акций «Промнефти» и других нефтяных и газодобывающих компаний Василию, «для большего веса» молодого топ-менеджера. Васька сиял. Татьяна Петровна испугалась.

— За что — все это? За какие грехи? Господи!

Как она боится за сына. Разве, он справится, устоит? А люди, окружение! Такие вещи не прощают, не спускают с рук.

— Вася, куда тебя занесло. Я во всем виновата! Но мной воспользовались без моего согласия, и моим сыном тоже.

Васька удивился:

— Мам, ты не рада? Не боись — прорвемся! Я — умный, как… Сикорский. — Василий чуть не сказал — отец. Если бы не отец, ничего бы этого не было.

Василий уехал. Татьяна Петровна стала обустраивать новый кабинет. Жизнь продолжается, надо действовать. Все слезы она уже выплакала до дна.

Через месяц Татьяна Петровна стала такой, какой она должна была быть. После очередной поездки по магазинам, Татьяна, измученная, вошла в прохладный холл своего нового дома. Сережа тащил пакеты с одеждой. Гардеробная была заполнена почти наполовину. Татьяна Петровна решила, что программа-минимум выполнена. Предстояло много других, более важных дел.

На улице — очень жарко. Татьяна — в светлом льняном брючном костюме, черной шелковой майке. На ногах — мягкие, замшевые туфли-балетки, совсем без каблуков, через плечо — изящная черная сумка. В холле сидел Олег Борисович. Татьяна не сразу его заметила, он просто утонул в огромном кресле. На журнальном столе обычная картина — бутылка виски и сигара. Таня привыкла к этим запахам и перестала их замечать. Олег вылез из кресла, внимательно осмотрел свою жену.

— Знаешь, не хватает в уши. Поедем на «Третьяковский», в «Графф» купишь себе в уши.

Таня именно сегодня была в этом самом дорогом ювелирном салоне, скорее, похожем на сейф со стеклянными, пуленепробиваемыми витринами. Она любовалась серьгами из розовых бриллиантов. Но желтые бриллианты, по мнению продавца, шли ей больше. Продавец, похожий на английского лорда, не сводил глаз с Таниного кольца.

Сикорский долго смотрел на Таню. Она стояла перед ним, и не дышала, как на приеме у врача терапевта.

— Таня, почему мы не встретились раньше? Мы были бы счастливы!

Таня пожала плечами.

— История не имеет сослагательного наклонения. Такая судьба.

Тане показалось, что на глазах у Сикорского блеснули слезы. Да нет, всего лишь — сигарный дым. Ей стало жалко этого человека. Судьба, действительно, обошлась с ним жестоко. В ювелирный салон так и не поехали.

Татьяна Петровна составила список неотложных дел.

1. Обустроить кабинет.

2. Изучать документы и архивы фирмы.

3. Готовить Артема в школу.

4. Контролировать беременность Ани.

5. Поездка в Цюрих и Лихтенштейн.

6. Отдых в Италии.

Татьяна Петровна вставала в 8 часов утра. Холл на втором этаже постепенно превращался в уютный кабинет. С сентября, как возникнет необходимость, у нее будет секретарь. Несколько кандидатур рекомендовал Олег Борисович. На втором этаже он почти не появлялся. Татьяна Петровна часть окон эркера в спальне задвинула плотной шторой так, что бы ни было видно башни.

Неожиданно позвонила Лида. Она развелась со вторым мужем. Тот продал из-за долгов по кредитам свою квартиру, убогую, неухоженную. Но все-таки жили самостоятельно, отдельно от Лидиной мамы. Лида с Артемкой опять вернулась домой. Это был ужас. При мысли, что ее ненаглядный Артемушка опять окажется «в помойке», у Татьяны Петровны начиналась тихая истерика. Она уговорила Лиду ненадолго до отъезда по делам, пожить в Барвихинском на свежем воздухе. Завтра, к 9-00, она пришлет машину.

— А там все обсудим!

Вечером, в пятницу, за ужином Татьяна сообщила Олегу, что завтра нагрянут гости. Олег Борисович искренне обрадовался, ведь он еще ни разу не видел «внука»! Между супругами состоялся негласный договор, на людях они обращаются друг к другу по именам, без отчества.

Лиду и Артемку на дежурном джипе «Ниссан», привезли в «скромный домик» с садиком площадью в 2 гектара. Несчастная Лида всерьез потеряла способность говорить. Артемка выскочил из машины и побежал. Куда и зачем — неважно! В его детском теле накопилось столько энергии, что он был не в силах ее сдерживать. Артемке и его маме предоставили две большие смежные комнаты на третьем этаже, отдельный большой душ и комнатку для няни. По сути — целая квартира. Артемка поднимался в свою квартиру на лифте, спускался бегом по лестнице и с размаху падал на толстый китайский ковер в холле. Первый раз это был опасно, второй — смешно, на двадцать пятый — у всех сдали нервы. Лида кричала на сына, Татьяна Петровна держалась за голову, Олег Борисович был удивлен и озадачен. За столом во время ужина Артемка почти стянул на себя огромную скатерть. Совсем немного осталось, не хватило сил! А жаль, было бы всем так интересно!

На следующий день Артемка пошел в лес за ягодами. Его не было четыре часа. Заборы — прочные, по периметру — видеокамеры. Ребенок исчез. Его искали все, включая прислугу и охрану. Артемка пришел сам, в рваной майке и босиком.

— В этом лесу водятся медведи и воруют у детей сандалии! — важно сообщил Артемка. — Завтра пойдем на охоту!

Артемка, обвел взглядом всех присутствующих и указал пальцем на Сикорского.

— Ты пойдешь со мной.

Строго посмотрел на Степаныча.

— А ты будешь сидеть в засаде.

Толстые каменные стены, хрустальные люстры, позолоченные дверные ручки никогда не слышали такого дружного веселого смеха.

Татьяна Петровна начинала нервничать. Свадебный подарок Олега она восприняла как устройство на работу. Она давно не работала, в итоге утонула в семейных дрязгах и трагедиях. Олег был в восторге от новой семьи. Степаныч почти не появлялся. Артемка продолжал бегать, прыгать, прятать обувь и одежду, ссылаясь на злых грабителей, обитающих в лесу.

Олег Бориович, в знак дружелюбия, подарил Лиде кредитную карточку, и бедная женщина зависла в Барвихинских магазинах, как ее сын — в усадебном парке. Следовало обоих спасать!

В первом случае все разрешилось само собой, деньги на карточке закончились. Во втором случае все было серьезнее, Артем продолжал творить невообразимое. Лида равнодушно взирала на сына, уверяла Татьяну Петровну, что время придет, всему научится сам. Но мальчик в семь лет не знал элементарной дошкольной программы. У Татьяны Петровны не было внутренних сил заниматься с внуком, как бы она его ни любила. О работе по плану не могло быть и речи. Олег Борисович приезжал с работы раньше обычного, поиграть с «внуком».

В современном мире важнейшее значение имеет информация. Деньги и оружие — вторичны. «Кто владеет информацией, тот владеет миром» — эта банальная формула становится все более актуальной, на всех уровнях общественной жизни, начиная с индивидуального уровня, до институционального. Информация как форма общественных связей многообразна. Она постоянно развивается и совершенствуется. Первый радиосигнал и мобильный Интернет — так ли много времени прошло между ними? Но существуют совершенно уникальные формы передачи информации, без носителей информации как таковых. Информация распространяется методом сплетен. Поверьте, это очень серьезно!

Сосед по дому Олега Сикорского — владелец нового особняка в стиле «хай-тек», крупный чиновник администрации Президента. Когда-то он закончил библиотечный институт. Далее, целенаправленно, уверенно и методично делал карьеру. Карьера складывалась удачно. Главная задача, которую сформулировал для себя чиновник, — владеть информацией.

В последнее время о его соседе, президенте государственной акционерной компании «Промнефть», понеслись невероятные слухи. Олег Борисович Сикорский, человек формально публичный, но абсолютно закрытый, одинокий и очень богатый, — женился. Жена — красавица и баснословно богата.

Чиновник, по обыкновению в пятницу, ближе к вечеру, зашел поиграть в шахматы к соседу. Андрея Васильевича Дурова встретил молодой человек лет шести, с поцарапанными коленками, босиком, в футболке, испачканной ягодным соком и травой. В руках — пластмассовый меч. Молодой человек взял гостя за штанину белых брюк и потащил за собой.

— Мне нужен смелый воин, медведи съели мои новые кроссовки. Мы должны устрашить медведей!

Андрей Васильевич вырастил двоих детей, но на медведей охотиться не приходилось! На брюках алело пятно, видимо, от малины.

— Тебя зовут — Том Сойер?

— Нет, меня зовут Артем Васильевич Большаков. Том Сойер красил забор!

Из дома вышла дама средних лет. Очень красивая дама.

— Здравствуйте! Я — Татьяна Петровна.

Татьяна дружелюбно протянула правую руку в знак будущей дружбы. Неожиданно дунул легкий ветерок, Татьяна левой рукой поправила волосы. Желтый алмаз сверкнул на солнце. Дурову сделалось как-то не по себе. Как будто невдалеке сверкнула молния. Олег ждет Вас в японском садике — там прохладно. Из-за куста выскочил Артемка и радостно сообщил:

— Я выловил всех лягушек из прудика и отнес их Раечке. Будем жарить лягушек-барбекю.

Чиновник Дуров молчал.

— Это мой внук. Ему осенью в школу, но я думаю, пусть красит заборы, как Том Сойер!

Дуров с сожалением покачал головой и направился в японский садик. Сикорский подтвердил, Татьяна — его жена. Василий Большаков, о котором много и разное говорили в кулуарах «Промнефти», ее сын. Талантливый парень. За ним — будущее. За шахматами чиновник Дуров выяснил, что женаты они недолго, но навсегда. Татьяна — профессиональный управленец, кандидат экономических наук. Сейчас работает в швейцарской фирме «Голдин леди», которая ей и принадлежит. От барбекю из лягушек Андрей Васильевич вежливо отказался.

Сикорский вдруг пожаловался:

— Не знаю, что делать с внуком, он совсем не готов к школе. Василий и Лида давно развелись, мальчиком никто не занимался!

Дуров серьезно ответил:

— Я понимаю Вас. У меня сын в этом году школу закончил, в Стэнфордский университет поедет учиться, на факультет математики. Уже все тесты прошел. Его Геннадий Львович подготовил. Уверяю Вас, он гениальный педагог!

Чиновник Дуров проиграл две шахматные партии господину Сикорскому. Выиграть у него было практически невозможно. «Железная логика, умение просчитывать ходы вперед. — вот секрет успеха Сикорского, — думал чиновник. — Сплетни-то подтвердились! В этой семье что-то не так. Какая-то тайна. Нет, это — еще не семья».

Он поиграл бы еще, но комары из японского прудика были «особо кусачие». Лягушки громко квакали. Артем, к счастью, выловил не всех лягушек. Определенно, все — к дождю.

Через день, в воскресенье, в 12–00 в доме на Березовой алее, в большом холле ждали гениального педагога. Специально ради этой встречи на день раньше из Осло прилетел Василий.

В холл вошел мужчина лет сорока. Он был одет в коричневый костюм модели 1970 года, ярко-зеленую рубаху, красный, в зеленую полоску галстук. Из-под коротковатых брюк виднелись белые носки. На ногах — рыжие, индийские сандалии образца 1965 года. В руках он держал огромный портфель. Его лицо украшал длинный картофелеобразный нос, выдвинутая челюсть. Темные волосы зачесаны назад. На носу круглые очки. И карие, очень умные и добрые глаза.

— Геннадий Львович Блюмштейн. — Он представился. — Кандидат психологических наук. Кандидат физико-математических наук. Учился и работал в МГПИ им. Ленина. Частная практика — 12 лет. Вот мои рекомендации.

Лида сидела в кресле в дальнем углу большого холла. Ее мало интересовали рекомендации педагога. Каждый новый мужчина был интересен Лиде как потенциальный муж. Лида внимательно разглядывала костюм Геннадия Львовича. Она была в ужасе: где он нашел такую одежду? На кого он похож? Очень знакомая внешность! Лиду осенило. Это — Крокодил Гена! Из мультика. Определенно, Крокодил Гена!

В целом после беседы с Василием, ответов на «колючие» вопросы Татьяны Петровны, вопрос был решен положительно. Финансирует проект Олег Борисович. Какое это счастье — тратить деньги на образование внука, в будущее!

Геннадий Львович жил на востоке Москвы, недалеко от кольцевой автодороги. Утром и вечером — пробки. Педагогу предложили в качестве эксперимента пожить в Барвихинском. На третьем, гостевом этаже, помимо комнат Лиды и Артемки, спальни Василия, Ани и детской, была еще одна отличная небольшая комната. Геннадий Львович с радостью согласился.

Он был человек непритязательный, одинокий. Женился и развелся очень рано, еще во время учебы в институте. Жена с дочкой и родители жены уехали в Израиль. С дочкой Геннадий Львович общается постоянно. Они ездят друг к другу в гости. Он показал фотографию дочери. Компания отправилась обедать. Татьяна Петровна скептически отнеслась к затее с педагогом, но другого выхода пока не было.

Во время обеда позвонила «неадекватная» мама Лиды. Она где-то, что-то… Слезы, упреки, капризы. У нее был особый, редкий дар — портить дочери жизнь. Лида позвонила соседке — ничего не случилось. Олег Борисович после десерта пригласил Лиду прогуляться вдвоем. Устроились в тени, в шезлонгах. Олег Борисович подробно расспрашивал Лиду о жизни, о ее предках. Фамилию и научные труды ее деда, академика Академии наук СССР Игнатия Лаврухина он знал очень хорошо, сочувствовал «нездоровью» мамы. Лида долго не могла понять, к чему старик клонит? В итоге старик предложил маме нанять сиделку-подружку. Купить до 1 сентября Артемке и Лиде неплохую, 4-5-ткомнатную квартиру «под ключ», с мебелью. Допустим, в районе МГУ им. М.В. Ломоносова, например, в Шуваловском ЖСК, с учетом будущей образовательной программы Артема. На банковский счет Артема Васильевича Большакова Сикорский переводит денежную сумму в иностранной валюте, на процент от которой, мальчик и его мама получают возможность иметь все необходимое для достойной жизни по высокому стандарту. Поручительница несовершеннолетнего Артема — его мама, Лидия Васильевна.

— Рад был пообщаться. Пойду отдыхать!

Сикорский с трудом вылез из низкого шезлонга и медленно побрел по каменной дорожке в дом. Он очень спешил, у него оставалось совсем мало времени. Лида не могла не только говорить и дышать, она боялась шелохнуться, чтобы не согнать такой сказочный сон.

На следующее утро к завтраку вышла вся семья. Одну из горничных срочно перевели на кухню, помогать Раечке. Но стало не хватать горничных. Степаныч, по обыкновению, завтракал с Олегом Борисовичем. Сегодня его за столом не было. Проспать он не мог, майор в отставке всегда очень рано вставал. Пораньше, с утра, обходил всю вверенную ему территорию. Олег Борисович взял трубку телефона внутренней связи, которая тоже существовала в этом необычном доме.

— Степаныч, опаздываешь! Все тебя ждут.

Степаныч не отключил «громкую связь», и все присутствующие услышали.

— Да, что, Олег … Борисыч, теперь ты новые игрушки купил! Сколько их там? Прислуги — не хватает. Спасибочки Вам!

На мгновение все замерли. Впрочем, хамство прислуги — неотъемлемая составляющая часть предоставляемых услуг. Артемка ничего не понял. Лида тоже не поняла, она решила, что речь идет об игрушках для Артема. Геннадий Львович много лет проработал в сфере частных услуг, видел и слышал многое. Василий спешил. На эту тему он обязательно подумает, но позже. Татьяна Петровна все поняла именно так, как следовало понимать. Но она — Египетская кошка. Она повернулась к Степанычу, спиной. А зря!

Олег Борисрвич побледнел, неловко встал из-за стола и поклонился. Извините, господа, пойду, прилягу. Слышите, гроза приближается. Действительно, лягушки вчера вечером не зря квакали. Небо почернело, резкие порывы ветра врывались в столовую, трепали белые льняные занавески. Раечка и горничная Света закрывали окна. Василий быстро проглотил две большие чашки кофе, сложил многослойный бутерброд, «чмокнул» Артемку, внимательно посмотрел на маму. Как она? Всем — привет! И побежал к машине, которая, уже стояла с открытой дверью около широкой мраморной лестницы. Каменные львы безмолвно и равнодушно созерцали окружающий мир. Лида, ни при каких обстоятельствах не отказывала себе в удовольствии вкусно покушать. Геннадий Львович учил Артема правильно держать ложку для каши. «Конечно, — думал он, — малыш — прелесть, не испорчен глупостями бабушек». Он с опаской посмотрел на Татьяну Петровну: вдруг она читает мысли на расстоянии. Татьяна Петровна сосредоточенно пила кофе с любимым бубликом. Не поднимая глаз от чашки, она шутливо спросила:

— Что, Геннадий Львович, совсем бабка ребенка испортила?

Геннадий Львович засмеялся. В этой странно красивой женщине с колдовским кольцом на левом среднем пальце он сразу почувствовал поддержку. Когда Геннадий Львович смеялся, вокруг глаз образовывались лучики морщинок. Как же это было хорошо!

Лида все замечала. Она, конечно, заметила, что к завтраку Геннадий Львович вышел в светлых, нужной длины брюках. Сандалеты — на босу ногу, это допускается летним домашним этикетом. На нем была салатовая рубаха-поло фирмы «Лакоста». На нагрудном кармане вышит крокодильчик.

— Лидия Васильевна, как Вы считаете, стоит идти на улицу, или сразу — в бассейн? Гроза неизбежна!

Лида посмотрела на Геннадия. Вовсе и не крокодил! Глупость какая — Гена Крокодил.

Сверкнула молния. Их глаза встретились. Грянул мощный разряд грома. Раечка перекрестилась. Артемка закрыл лицо скатертью. Хлынул теплый июньский дождь. Пионы пригнулись к земле. С кустов жасмина и сирени дождь смывал последние жухлые лепесточки. Начиналось лето.

Лида вышла на летнюю террасу, которую рабочие монтировали каждую весну как продолжение зимнего сада и открывали в самое теплое время года. Косой дождь намочил длинную юбку и распущенные волосы Лиды. Геннадий Львович стоял рядом, только под крышей.

— Лида, Вы промокли, Вас ветром унесет, как девочку Элли.

Он нежно взял Лиду за плечи и отвел в глубину столовой.

Артемка все наблюдал.

— Правильно, Гена, она совсем от рук отбилась! Гена, мы с тобой займемся ее воспитанием?

— Обещаю, — серьезно ответил Геннадий Львович.

Олег Борисович лежал на диване в своем кабинете, когда к нему подошла Татьяна Петровна. Вслед за ней доктор Пиневин. После осмотра больного Пиневин вышел из кабинета, дал распоряжения Маше — уколы, капельница и все прочее.

— Татьяна Петровна, покажите мне ваш сад! Дождь закончился, гроза ушла дальше.

Пиневин слегка взял Татьяну Петровну под локоть, и они вышли на воздух.

Татьяна первая спросила:

— Совсем плохо?

— В целом, да. Но время есть. Еще, два — три месяца.

— Может быть, пригласить врачей из клиник Европы? Или Олега положить…

— Куда? — с раздражением спросил профессор Пиневин. — Думаете, там — боги?

Оба шли по красивой аллее парка и молчали. Все было понятно без слов. Пиневин прервал невыносимую паузу.

— Татьяна Петровна, если имеются какие незавершенные дела, поездки, оформление документов — делайте сейчас. Другого времени не будет. Маша и Андрей Петрович, мой новый ординатор, в Вашем распоряжении. Дня три они подежурят около больного. Ему скоро станет легче.

Татьяна Петровна заметалась. Швейцария! Надо лететь в Цюрих и в Лихтенштейн. Без присутствия Олега Борисовича ей не поверят, счета заморозят под любым предлогом, закроют въезд в Европу! Татьяна Петровна была недалека от истины. Через день Олег Борисович вышел к завтраку. Съел ложку овсяной каши и выпил сто грамм виски.

— Танечка, через неделю мы едем в Швейцарию. Позвони Загоскину. Помнишь, адвокат — Даниил Юрьевич?

— Конечно, помню.

Татьяне Петровне резануло по сердцу с такой болью, что она почти потеряла сознание. Хорошо, что Маша была рядом. Она только что приехала на укол к Сикорскому.

Олегу становилось понемногу легче. К сожалению, это не был процесс выздоровления живого организма. Это — всего лишь временная стимуляция умирающих клеток. Некий подарок цивилизации тем, кто мог его оплатить.

Татьяну Петровну радовал Геннадий Львович. Вернее, все то, что вдруг неожиданно произошло — в ту незабываемую июньскую грозу. Геннадий Львович и Лида нашли друг друга. Это было очевидно. Это не имело смысла скрывать. Тем более, ребенок, Артемка, сразу «прояснил» ситуацию. Татьяна Петровна облегченно вздохнула. Василий поддержал мать.

— Баба с возу — кобыле легче! — процитировал он народную мудрость и ласково прикоснулся губами к материнской щеке.

Документы на квартиру в Шуваловском комплексе были оформлены, оставались мелочи.

Неожиданно для семьи выяснилось, что у Сикорского имеется недвижимость в Италии, в городке Террачино, на берегу Тирренского моря. В ста километрах от Рима. Вся семья должна отдыхать в Италии. Олег и Татьяна прилетят на виллу Санта Марио после деловой командировки в Швейцарию. Когда Татьяна услышала «городок Террачино», в ее сердце вонзилась толстая длинная иголка. Тане стало трудно дышать, трясущимися руками она засунула под язык таблетку валидола, который с некоторых пор всегда был при ней.

Когда-то, много лет назад, совсем в другой жизни, Таня и Николай, ее бывший муж, на две недели отправились в Италию. Чартерным рейсом из «Внуково» прилетели в Римини. Город великого Феллини очаровал навсегда. Из Римини на мощном междугороднем автобусе проехали за неделю весь юг Италии. Флоренция, Венеция, Пиза, Сиена, Рим, Ватикан мелькали, как страницы красочного альбома с названием «Бегом по Италии». Но это было впервые! Дух захватывало только от того, что ты дышишь воздухом Италии, прикасаешься ладонью к горячим камням Колизея. Потом была неделя на берегу Тирренского моря. Жили в уютном отеле на первой линии, возле самого моря. Город, очень древний, на 250 лет старше Рима. Римские папы и римские патриции строили в Террачино виллы для летнего отдыха. В центре «Старого города» сохранился самый длинный отрезок «Аппиевой дороги», на котором хорошо видна колея от древних повозок. Террачино — это сказка! Каждое утро Таня просыпалась в объятиях любимого — бездонно, безгранично, вне времени и сознания, — мужа. Она смотрела с лоджии на сине-изумрудное море. У горизонта — маленькие, как игрушки, разноцветные рыболовецкие кораблики. К обеду они привозили на местный рынок «фру де мер», то есть морепродукты. Обедали каждый раз в разных ресторанчиках. Везде одинаково и так безнадежно вкусно!

Тане казалось, что она справилась, все забыла, все «выдрала» из своей души. Теперь ей опять придется дышать этим воздухом, есть «фру де мер» и любоваться закатом с силуэтом острова Капри.

В Цюрих летели на частном самолете «Промнефти». Олега и Татьяну сопровождали: адвокат Даниил Юрьевич Загоскин, врач-ординатор Мария Федоровна Загоскина, врач-ординатор Андрей Петрович Филин, переводчик Михаил Ефимович Глоцман, стилист-гувернантка Света, охранник Сережа.

На переоформление всех бумаг, счетов, доверенностей, дарственных и прочих документов потребовалась неделя напряженной работы всей команды. Без Маши и ординатора Филина Сикорский не прожил бы эту неделю. Татьяна Петровна чувствовала себя куклой наследника Тутти. Каждое утро адвокат Загоскин «заводил ее ключиком» — давал распечатку плана действий с подробным комментарием, возможными альтернативными ситуациями. Света одевала, делала макияж и причесывала Татьяну, Маша давала таблеточку успокоительного под язык. На всех этапах, на каждой запятой процедура передачи прав собственности на частную фирму «Голдин леди» от мужа к жене шла с большим трудом. Казалось, что все швейцарские адвокаты, специалисты по финансовому праву, управляющие банков, исполнительный директор «Голдин леди» стоят плечом к плечу. Они непробиваемой стеной охраняют свои сокровища от неизвестно откуда появившейся дамы средних лет, имеющей российское гражданство и три месяца супружеского стажа с господином Сикорским.

Наконец, все дела уладили. Адвокат Загоскин и переводчик Глоцман «Швейцарскими авиалиниями», в салоне бизнес-класса улетели в Москву.

Олег Борисович считал, что неделька на море никому не повредит! Он бывал на вилле не один раз, но эффект был один и тот же. Олег загорал, молодел, хорошел! Теперь ему это важно, как никогда. Ведь у него такая красавица-жена! Татьяна отворачивалась в сторону и зажимала ладонью рот, чтобы не завыть от ужаса и безысходной тоски. Ей было жалко этого умирающего человека, который к месту и не к месту нежно брал Танину руку, прикладывал к своим губам и радостно сообщал:

— Моя жена, Татьяна!

На виллу Санта Марио добрались только к вечеру. Олег Борисович плохо перенес длительный автомобильный переезд, несмотря на комфортабельный, прохладный белый микроавтобус «Мерседес».

На вилле уже несколько дней отдыхали: Геннадий Львович, Артемка, Лида, Василий, Анечка с большим животом, мама Анечки, Вера Васильевна. К ним присоединились Олег Борисович, Татьяна Петровна, врач Мария Федоровна, врач Андрей Петрович, гувернантка Света, охранник Сережа. Всего — двенадцать человек.

Вилла поражала древним великолепием. Море теплое и тихое. Оливковые рощи дарили прохладу. Всем хватило места, каждый обрел свой уголок. Повар Джулио — красавец с идеальным римским профилем, мгновенно нашел помощников на кухню и горничных на виллу. И это — в высокий сезон! Прибыль от таких гостей, вернее, от хозяина с гостями, обещала не только возможность спокойно прожить все остальное время года, но и смонтировать новый маслобойный аппарат для отжима оливкового масла, установить новую, более технологичную сыроварню и купить несколько породистых австралийских овец. Джулио был не только поваром, но и арендатором виллы. Он здесь родился и вырос. Когда почти разрушенную виллу купили странные люди из России, Джулио радовался — хоть небольшие, но деньги. Когда рекой потекли инвестиции на реставрацию виллы, строительство маслобойки и всего прочего, Джулио искренне поверил, что «Птица счастья» живет в России. Отчеты и накладные расходы никто не проверял, даже не требовал. Джулио стал богатым человеком. Он, оказался хорошим менеджером — он искал, нашел и женился на русской девушке.

«Русской девушкой» оказалась гражданка Украины, студентка Житомирского сельскохозяйственного института. С детства она помогала родителям возделывать необъятные поля личного подсобного хозяйства. Землю Екатерина знала, понимала и любила. Она была католичкой, скромницей, мечтала о высокой любви. С Джулио она познакомилась через Интернет. Новый современный двухэтажный дом, огромное фермерское хозяйство, четверо мальчишек с римским профилем — неплохой результат интернет-знакомства!

Как было бы все чудесно, сказочно, фантастически изумительно на вилле Санта Марио! Но вслед за хозяином, на виллу последовала его недавняя подруга — смерть. Она тихими мелкими шажками кралась все ближе и ближе к Олегу Сикорскому. Таня не могла выиграть эту партию. Судьбой победа Татьяне Петровне не предусматривалась.

Два дня Маша и Андрей Филин откачивали Олега Борисовича после переезда из аэропорта Неаполя в Террачино. Татьяну Петровну к больному не подпускали. Таня бродила по вилле в сопровождении Катарины. Сообразительная украинка быстро поняла, кто теперь в доме хозяин. Уж, очень ей не нравился компаньон господина Сикорского — Андрей Степанович!

— От черта он, от сатаны! — причитала Катарина и крестилась. — Теперь, все пойдет по-другому, порядок у Вас, Татьяна Петровна, будет, как надо!

Вечером Катарина рассказывала мужу про новую хозяйку виллы.

— Понятно, здесь дело времени, хозяин совсем плох, — крестилась Катарина. — Татьяна Петровна — хорошая женщина, образованная, из Москвы!

Джулио впервые, не только не согласился с женой, он, обозвал жену глупой бабой!

Катарина на ночь ушла в другую спальню. «Лучше ушла бы, к другому мужчине», — думал несчастный Джулио! К утру любовь победила! Но счета и арендные накладные следует привести в порядок. Катарина права.

Олег Борисович вышел на солнышко. Рядом, немного сзади, Сережа. Олег Борисович в белых, по колено, шортах, белой незастегнутой рубахе, на голове — соломенная шляпа с небольшими полями. Татьяна Петровна тоже рядом. Она надела очки от солнца. На самом деле — это очки для маскировки слез, ужаса и беспредельного испуга. Лида и Геннадий Львович с утра уехали в Рим. Артемке «захотелось» увидеть Колизей. Завтра, с утра, — в Пизу, смотреть на «падающую» башню, и купить «настоящего» Пиноккио. Именно город Пиза — родина Пиноккио. А дальше — будет видно. Ребенку такое видеть нельзя. Василий еще вчера увез Анечку и Веру Васильевну в Москву.

Олег Борисович, похоже, забыл про Артемку. Он многое забыл. С трудом, при помощи Сережи, дошли до прибоя, где мокрый, теплый песок и ласковая волна. Олег Борисович просит снять туфли, он хочет погулять по песку босиком. Он идет по песку, почти не оставляя следов. Это странно. Ничего странного, его почти несет на себе Сережа. Олег что-то бормочет. Это он пытается рассказать Танечке смешную историю про остров Капри, даже напевает знаменитую в 50-е годы, песенку про фуникулер: «Фуниколю, фуниколя…»

Олег Борисович теряет сознание. Сережа быстро доставил больного до «пункта медицинской помощи» на вилле. Маша и Андрей Филин профессионально вернули Олега Борисовича к жизни. Он задремал, нет, это — не кома. Жизнь еще теплится в его измученном болезнью теле. Татьяна Петровна настаивает на вызове самолета медицины катастроф МЧС. Маша и Андрей уверяют, что у них есть все необходимое, даже аппарат искусственного дыхания, а лекарства лучше, чем у врачей МЧС. До Неаполя, где в аэропорту стоит самолет «Промнефти», точнее, личный самолет Сикорского, добрались на «реанимобиле», вызванном из Рима, из частной клиники. В самолете Олег Борисович пришел в сознание. Мутными, но счастливыми глазами он смотрит на жену.

— Танечка, давай — в Санкт-Мориц. Погуляем по горам.

Татьяна Петровна соглашается. В разговор вступает Сережа.

— В Санкт-Мориц можно. Но летную карту надо заказывать заранее, дня за три. А теперь уже поздно, не получится. Мы весной слетаем. Хорошо, Олег Борисович? Когда Ваши любимые эдельвейсы зацветут!

Сикорский соглашается и закрывает глаза. Но пульс еще есть.

В Москве «реанимация» везет господина Сикорского не в ЦБК, на Воробьевых горах, а в специальную клинику, в 30-ти километрах от города. Там — свежий воздух, тишина, современное оборудование, все условия. Но оттуда не возвращаются.

Татьяна Петровна почти каждый день навещает мужа. Иногда ей кажется, что он начинает поправляться. Олег разговаривает, он все помнит, составляет письменное и видеозавещание. Несколько раз к Олегу Борисовичу приезжает Василий, они беседуют до тех пор, пока Сикорского не оставляют последние силы. Сикорский рассказывает Василию про архивы своих предков. Особенно советует внимательно изучить содержимое фанерного чемодана. Это — тот чемодан, который его мама, Берта, невероятным образом привезла из Ташкента. Этот чемодан теперь принадлежит Василию. В завещании чемодан указан отдельной строкой.

В Москве очень плохая погода. Дождь сменяется снегом. Снег переходит в ледяной дождь. На дорогах — гололед. Дует промозглый, сырой ветер.

26 ноября 2009 года, в 5 часов утра, скончался Олег Борисович Сикорский.

СИКОРСКИЙ

Татьяне Петровне приснился сон. Она гуляет с Чипсиком по парку в Коньково. Очень тепло, даже жарко. Но вдоль асфальтированной дороги — кучи грязного, пожелтевшего снега и огромные лужи. «Странно, так тепло, а снег еще не растаял», — думает Татьяна Петровна. Чипсик дергает за поводок и тянет хозяйку в снежное месиво. Она смотрит на песика и удивляется: жара, а Чипсик — в теплом «шотландском» комбинезоне. Надо снять. Она нагибается, пытается расстегнуть молнию, но ей мешает кольцо.

Татьяна Петровна проснулась. В комнате совсем темно, только мутный круг от уличного фонаря волнами изгибается на плотной шелковой занавеске. Больше не заснуть.

Она вылезла из постели, накинула халат, решила спуститься вниз, на кухню, попить кофе. Но ноги, как ватные, коленки дрожат. До кухни она доехала на лифте. Приготовила в кофе-машине чашку кофе, достала из холодильника бублик. «Вечно с этих бубликов обсыпается мак!» — с раздражением подумала Татьяна Петровна. Она выпила два глотка кофе и поставила чашку на стол. Указательным пальцем левой руки она стала собирать маковые зернышки в кучку и почувствовала, что другой, средний палец, начинает болеть. Боль нарастала с каждой секундой. Она встала, включила яркую подсветку над раковиной. Палец отекал буквально на глазах, он увеличивался в размерах, приобретал синеватый оттенок. Кольцо больно сдавливало фалангу пальца. Татьяна Петровна включила холодную воду, подержала палец под водой, намазала кольцо средством для мытья посуды, попыталась его свинтить. Все бесполезно. Руки тряслись. Сильно закололо сердце. Из последних сил она сделала несколько шагов и рухнула на стул. Боль в пальце стала невыносимой. Ей казалось, что раскаленное кольцо сожмет палец, сожжет кость и палец отвалится. Она вытянула руку, положила на стол и закрыла глаза. Перед ней плыли разноцветные круги страшные коряги с грохотом и скрипом падали друг на друга, отовсюду летели комья земли, песок забивал дыхание, разъедал глаза.

Сколько времени прошло, Татьяна Петровна не знает. Она открыла глаза. Палец больше не болел. На руке не было следов отека или синяка. Татьяна Петровна покрутила кольцо. Оно свободно вращалось вокруг пальца. Она посмотрела на электронные часы, встроенные в вытяжку над плитой. Часы показывали 05–00. Татьяна Петровна поняла, Олег Борисович Сикорский умер.

Она долго сидела на кухне. Допила остывший кофе. Вернулась в спальню и даже задремала. В восемь часов пришла Света. Стали собираться в больницу. Раечка суетилась на кухне. Опять Татьяна Петровна ночью пила кофе!

Татьяна Петровна уже вышла на улицу, начала спускаться по безопасной части лестницы. В сумке зазвонил телефон. Татьяна Петровна присела на ступеньку, достала телефон. Подбежал Сережа.

— Вам плохо?

Она отмахнулась от охранника, как от назойливой мухи. Она знала, кто и зачем звонит. Ей все сказали.

— Нет, приезжать не надо. Мы везде сообщили…

Татьяна Петровна вернулась в дом. Она долго сидела в холле, не снимая шубы.

Приехал Васька.

— Мам, ты прости, но Олег Борисович, он не очень тебе дорог? Это все — случай. Но мы, мы — достойные люди! Татьяна Петровна погладила сына по голове.

— Сынок, надо быть очень… внимательными. Сейчас начнется страшная борьба!

— За что?

— Подумай сам! У нас деньги, а значит, — власть! Кто мы? Откуда? Почему — нам? Васька, мне страшно!

— Мам! А почему не мы, чем мы хуже других? Видел я эти рожи! Не боись! Мне Сикорский много всего рассказывал, учил. Мне жаль его. Он слишком тонкий был. Знаешь, порода выродилась. Как в геологии.

Они еще долго сидели рядом и разговаривали. Потом обедали. Ваське позвонили из «Промнефти». Временно исполняющим обязанности президента — назначен первый вице-президент. Временно исполняющим обязанности первого вице-президента назначен Василий Николаевич Большаков. Васька втянул голову в плечи. Ему, как в детстве, захотелось спрятаться под стол. Он встал из-за стола, грустно посмотрел на мать и поехал в «контору».

Через два дня в большом актовом зале «Промнефти» состоялось прощание с Олегом Борисовичем Сикорским. Его последняя воля — захоронить прах рядом с родителями, в Санкт-Петербурге, на Волковом кладбище.

По залу проходили люди с равнодушными лицами, сотрудники корпорации. Приехали соседи из Барвихина. Никаких заметных фигур не было. Преимущественно заместители. Татьяна Петровна сидела на жесткой узкой скамейке, рядом — Лида и Геннадий Львович. Василий исполнял обязанности распорядителя. Татьяна Петровна подошла к гробу, посмотрела на желтое, изможденное лицо Сикорского. Даже смерть не принесла ему облегчения. Перед ней все поплыло — гроб с телом, люстры, люди.

Сережа вынес Татьяну Петровну из зала на руках. Маша сделала укол, прямо через рукав платья, и Татьяну Петровну отвезли домой. Маша просидела с пациенткой до утра.

Татьяну Петровну больше всего волновал вопрос, как она повезет урну с прахом в Петербург. А если по дороге уронит, и урна разобьется! На следующее утро приехал Василий. Он успокоил мать. Ничего ей самой делать не надо. Порядок прощальной церемонии утвержден «наверху». От нее требуется одно — не падать в обмороки.

На девятый день, в 8 часов утра с подмосковного аэродрома специального и военного назначения вылетели в Петербург. У Татьяны Петровны сложилось такое ощущение, что в Петербург полетит не только их самолет. На автомобильную стоянку постоянно подъезжали автомобили со «специальными» номерами. Она неплохо разбиралась в таких вещах.

В Санкт-Петербурге церемония прощания состоялась в Горном институте. На постаменте стояли небольшие носилочки, украшенные гирляндами бумажных цветов. В центре — урна с прахом. Большая фотография, где молодой Олег Сикорский весело улыбается. Он счастлив, что опять вернулся в родной Питер. Он снова в своем институте. Играет тихая траурная музыка. Для родственников поставили несколько удобных стульев. Татьяну Петровну поразило количество людей, которые пришли на прощание. Ректор института сказал Татьяне Петровне, что собрались все ученики Олега Борисовича, пришли даже те ученые, кто знал его только по научным трудам. Приехали представители зарубежных университетов. Татьяна Петровна видела лица, часто мелькающие по телевизору, в новостных программах. Василий сидел рядом с матерью. Было много выступлений — и формальных, и искренних.

Неожиданно наступила тишина. Музыкальный фон почти не слышен. В зал вошел Президент Российской Федерации. Он подошел к постаменту, положил несколько гвоздик. Внесли венок с надписью на черной ленте «От Президента Российской Федерации». Слова Президента звучали искренне. Он говорил о том, что Россия потеряла великого ученого, талантливого предпринимателя. Его научное наследие еще многие годы будет служить России.

Президент подошел к Татьяне Петровне. Она, как и все присутствующие, встала.

— Татьяна Петровна, — Президент говорил очень тихо, — мои искренние соболезнования. Пройдет немного времени, Вы восстановите силы. Нам будет необходимо побеседовать.

Он перевел взгляд на Ваську.

— Василий Николаевич, справитесь с наследием великого ученого?

У Васьки дрогнули коленки, ему захотелось спрятаться за широкую спину матери.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Васька прищурил глаза и стал похож на отца.

Президент продолжал:

— Олег Сикорский был хорошим наставником. Я — его аспирант. Он был для меня не только научный руководитель, но и Учитель. Президент Российской Федерации в окружении охраны направился к выходу.

Перегородили автомобильное движение. Траурный кортеж проехал по набережной канала Грибоедова, напротив старого особняка немного притормозили. На кладбище, под армейский салют прах Олега Борисовича Сикорского был предан земле.

Татьяна Петровна — одна в огромном особняке в Барвихине. Ночью она и все, кто был рядом с ней, вернулись в Москву, в свои дома. Но этот особняк, разве это — ее дом? Когда был Сикорский, ее пребывание здесь имело смысл. А теперь?

Татьяна Петровна знала содержание завещания. Последний вариант текста завещания был подписан при ней. Видеозапись завещания сохранила слабый, но отчетливый голос Сикорского. После слов: «Я все сказал», — Олег Борисович попытался вздохнуть. Это был его последний вздох. Татьяну Петровну вежливо вывели из палаты.

По завещанию дом остается за Татьяной Петровной Видовой. В завещании достаточно много пунктов. По закону документ будет оглашен в ближайшее время.

Теперь дом надо обживать, подстраивать под свой лад. А может, этот — продать. Купить новый дом, поменьше, без «призраков» и воспоминаний. Или отдать Ваське? Ему дом понравился сразу, с первого взгляда. И семья у него значительно больше, чем моя. Посмотрим. Время покажет.

Теперь надо работать! Все равно, больше делать нечего! Что имел в виду, Президент? Кто она? Таня Видова. Кто он? Президент России! Что будет с Васькой? Господи, помоги! Почему Президент уделил им так много внимания. Зачем он сказал, что Сикорский был его научным руководителем? Что значит — Учитель? Здесь таится глубокий смысл. Эти слова не для «протокола». За этим что-то стоит. Опять — тайна. Она не разобралась еще с прежними загадками. «Завтра, с утра, начинаю разбирать архивы "Голдин Леди"» — решила Татьяна Петровна.

«А что я вообще знаю о Сикорском? Мы были знакомы меньше года. Сначала я болела, потом — он. Впрочем, он уже был тяжело болен, когда мы встретились. Регистрация брака, Васькин "взлет", "подарочки" Артемке и Лиде. Да и развод Тани и Кольки стоил ему кругленькую сумму. Развод… Колька сейчас счастлив, наверняка уже есть или скоро будет малыш. Счастья ему.

Зачем Сикорскому понадобилась моя семья? Последняя соломинка, попытка выплыть, найти обыкновенное человеческое счастье?»

Сикорский иногда рассказывал о себе, особенно о своих неудачах с женщинами. Он буквально смаковал подробностями, пытаясь найти оправдание. Оправдание — чему? Он очень хотел иметь детей. Купил этот дом, чтобы забыть ту страшную трагедию в доме на Профсоюзной улице. Удивительно, они жили на одной улице, почти рядом. Степаныча нанял управляющим. Дальше никогда ни о чем не рассказывал. То, что она видела в день их свадьбы, до сих пор кажется кошмарным сном. Но она и снов подобных никогда не видела. Надо потихоньку собирать информацию о Сикорском — у прислуги, у соседей. Одна Элеонора Леонтьевна, как Энциклопедический словарь! Иначе я утону в этом море загадок. А семья? Скоро у Ани родится девочка. Внучка! Надо оберегать семью.

Постепенно, мучительно, очень долго у Татьяны Петровны складывался образ Олега Сикорского. Это грандиозное «полотно» она собирала по кусочкам, складывала как пазлы. Многие ячейки не заполнены до сих пор.

Олег Борисович Сикорский родился в мае 1939 года в Ленинграде, в профессорской семье, в двухэтажном особняке на берегу канала Грибоедова. Особняк «уплотнили» в 1920 году. От «родового дома» советская власть оставила профессору Сикорскому и его сыну-студенту две комнаты, библиотеку, кладовку и закуток для кухни. Это была невиданная «щедрость» со стороны новой власти. Крошечного Олега из больницы привезли на набережную канала Грибоедова. Из детской кроватки младенец в окно видел купола Храма Спаса-на-крови. Олег был единственный и поздний ребенок. Его мать, Берта Ароновна Гольцер, родила сына в 36 лет. Отцу, Борису Евграфовичу Сикорскому, профессору Горного института, уже исполнился 41 год.

Берта Гольцер — единственная дочь банкира Арона Гольцера. Коммерческий банк «Гольцер и Ко» финансировал строительство железных дорог, металлургических заводов, строил в Санкт-Петербурге доходные дома. Особняк на Садовой, где жила семья Гольцер, был местом притяжения петербургской творческой публики. На музыкальных вечерах выступали Сергей Рахманинов, Игорь Стравинский. Оперные арии пели неподражаемые дивы Императорского Мариинского Театра. Берта получила домашнее образование. К 14 годам она свободно владела французским и немецким языками, профессионально играла на фортепиано, неплохо пела оперные арии.

Прогремел выстрел «Авроры». Из окон Зимнего дворца посыпались стекла. Случилась Октябрьская революция. Арон Гольцер предвидел события. На заднем дворе особняка на Садовой стояли надежные подводы, две кареты. Рядом паслись ухоженные сытые лошади. В деревянных ящиках и сундуках — все необходимое и ценное. В одном из сундуков — екатерининские червонные рубли, драгоценности, столовое серебро.

Когда по городу пошли толпы матросов, солдат, студентов, Арон решил: пора. Подводы и кареты двинулись из столицы навстречу толпе. Отряд конных казаков пытался разогнать обезумевших людей. Лошади обоза Гольцера испугались, понесли, подводы опрокинулись, кареты застряли, одна карета упала на бок. Подводы стали грабить. Когда разбили сундук с золотом и стали растаскивать монеты, в давке несколько человек погибло. Арон и его жена спрятались в подворотне. Ночью, дворами, вернулись на Садовую. Дочки Берты нигде не было. Мать Берты слегла с сердечным приступом. Берта вернулась домой через неделю. Вся грязная, оборванная, с синяками и царапинами по всему телу. Она молчала, никому ничего не говорила. У матери Берты случился еще один приступ, последний.

Прошло время. Арон Гольцер служил в городском управлении финансов, налаживал финансовую и денежную систему молодого Советского государства. Берта преподавала в советской школе французский и немецкий языки. На собраниях комсомольской ячейки играла на разбитом пианино патриотические революционные гимны. Берта Гольцер вступила в Коммунистический союз молодежи, затем в ВКП(б). Перешла работать в Наркомат образования инструктором политуправления, затем, на большое повышение, в Ленинградский горком ВКП(б), в Смольный. У Берты не было ни подруг, ни друзей. На мужчин она смотрела только как на «соратников по партии». Замуж не собиралась. Отец и дочь жили в своем особняке на Садовой. Вернее, в маленьком флигеле для прислуги, пристроенном к особняку.

Борис Евграфович Сикорский — геолог, путешественник. Сын Евграфа Силантьевича Сикорского, горного инженера, профессора Горного института, члена Императорского Географического общества. Мать Бориса рано умерла. Евграф Силантьевич один растил и воспитывал сына. Конечно, в доме были кормилицы, няньки, горничные. Борис пошел по стопам отца, окончил Горный институт, занимал должность доцента. Это был сильный, красивый молодой человек с веселым характером и романтической натурой. Настоящую романтику Борис нашел в Сибирской тайге, когда начал ездить в геологические экспедиции, искать новые богатства в неисчерпаемых недрах Сибири для молодой Советской Республики.

Поздней осенью 1938 года Борис вернулся из очередной экспедиции по Восточной Сибири. Экспедиция дошла до Полярного круга. С рюкзаком нехитрых вещей путешественника и огромным фанерным чемоданом с образцами минералов, земельных пластов и жестяной банкой с нефтью. Борис вошел в любимый дом. Отец обнял сына. Волнуясь и заикаясь, Евграф Силантьевич сообщил, что Бориса уже ждут в «Смольном», где проходит заседание Ленинградского горкома ВКП(б). Обсуждается задача разведки и добычи нефти и рудных запасов Сибири. Первым вопросом стоит доклад Бориса Сикорского. Борис скинул кирзовые сапоги, достал из шкафа отца чистую рубаху и бегом отправился в Смольный. Стоит заметить, что, несмотря на дворянское происхождение, независимость суждений, НКВД не интересовался личностью Бориса Сикорского. Какой смысл отправлять человека в тайгу, когда он и так по полгода не вылезает из-под сибирских кедров.

Берта Гольцер вела заседание горкома. Она сидела за длинным столом, покрытым зеленым сукном, и с возмущением поглядывала на часы. Партийной недисциплинированности она не терпела. Наконец, она увидела основного докладчика. Он пробирался между рядов кресел к маленькой трибуне.

Борис Сикорский рассказывал о богатствах Сибири. Из карманов бесформенной брезентовой куртки (он так и не успел толком переодеться), он доставал какие-то камни, уверял собравшихся в том, что это и есть истинное богатство России. Берта смотрела на докладчика. Она впервые в жизни увидела мужчину. Светлые густые волосы, давно не брился и голубые, почти синие глаза. Взгляд! Докладчик смотрел в зал, как капитан корабля смотрит на морской горизонт. Взгляд был легкий, устремленный в неведомые дали. Докладчик закончил свое выступление. Раздались робкие аплодисменты. Берта потрясла серебряный колокольчик и громко сказала.

— Заседание закрыто. Прения по докладу — завтра. Докладчик Сикорский, подойдите в Президиум.

Борис подошел к зеленому суконному столу. Берта Ароновна жестом указала на стул. Борис взял стул, переставил его так, чтобы Берта Ароновна оказалась напротив. Зал довольно быстро опустел. Борис с интересом разглядывал «товарища», которому прочили «большое партийное будущее».

Берта была очень красивая. Черные, как воронье крыло, кудрявые волосы с фиолетовым отливом, смуглая кожа, огромные карие глаза. В глубине этих глаз отражалась вся древняя мудрость ее иудейских предков. Берта встала из-за стола.

— Геолог Сикорский, прогуляемся по городу. В зале так душно. У меня к Вам много вопросов.

Она подошла к трибуне, в полумраке зала он увидел ее фигуру. Борису Сикорскому стало действительно нечем дышать.

Это означало, что, несмотря на ноябрьскую непогоду в Ленинграде, крылатый амур со шпиля Петропавловкой крепости уже выпустил стрелу, наполненную «ядом любви»! После Великого поста и православного Рождества, Берта и Борис зарегистрировались. Берта переехала на канал Грибоедова. Евграф Силантьевич искренне радовался происходящим событиям. Арона Гольцера дочь оставила на попечение их бывшей горничной. Горничная вышла замуж за милиционера и занимала в особняке лучшее помещение — зал, где когда-то проводились балы и музыкальные вечера. Отделка зала соперничала с парадным залом Екатерининского дворца. Потолочные плафоны в зале особняка на Садовой расписывал великий Михаил Врубель. Горничная распорядилась: «Побелить безобразие». Из флигеля Берта перевезла два ящика фарфора. Коллекцию начала собирать еще мама. Это был английский, французский, немецкий фарфор самых знаменитых фирм. Берта увлеклась советским авангардом.

Берта и Борис были взрослыми людьми, они успели уже много пережить, но искренне считали, что так любят только они.

Весной Борис уехал в очередную экспедицию. Берта руководила новой счастливой жизнью в городе «великого Ленина».

Конец июня. Белые ночи. Очень жарко и душно. Надвигается гроза. В зале заседаний Смольного буквально нечем дышать. Обсуждается очень сложный, с партийной позиции, вопрос. Берта Ароновна сильно взволнована. Она пытается довести до товарищей по партии свою точку зрения и… теряет сознание. Вылитый на голову Берты графин теплой воды не помог. Берту везут в больницу. В прохладной палате она приходит в себя. Вокруг кровати стоит несколько врачей. Главный врач больницы берет Берту за руку, улыбается.

— Берта Ароновна, Вы беременны, срок большой — пять или шесть месяцев. Мы очень рады за Вас.

Берта вскакивает с кровати и кричит:

— Нет! Этого никак не может быть! Вы слышите — никак, никогда! Это обман, я пожалуюсь на всех вас самому…

Берту Ароновну выводили из истерики несколько часов.

Тогда, в октябре 1917 года, лошади испугались казачьего отряда, понесли и опрокинули обозы и карету, где сидела Берта с мамой. Берта преспокойно вылезла наружу. Ей было очень интересно. Много людей. Отважные моряки и смелые солдаты несут красные флаги. Некоторые поют торжественные гимны, которые Берта никогда не слышала. Постепенно толпа отодвигала девочку от обозов, от родителей. А тут еще пушистый котенок, сам подошел! Берта взяла в руки теплый пушистый комочек. Мама никогда такого не позволяла. Котенок посидел, выпрыгнул из рук Берты и побежал вглубь двора. Берта побежала за ним. Котенок исчез. Берта заблудилась. Она долго ходила по дворам, переулкам. Стало темнеть, Берта замерзла, ей стало очень страшно. Она вышла на набережную Невы. Матросы и солдаты разожгли костры, пахло вареной картошкой и чем-то еще. Она подошла к костру. Молодые парни громко засмеялись.

— Глянь, живая кукла пришла!

Ее накормили картошкой, дали выпить из железной кружки невкусной жидкости, для «согреву». Берта заснула. Какой-то матрос взял девочку на руки, завернул в бушлат и обратился к солдатам, сидевшим у костра:

— Айда в подъезд! Ишь ты, кукла. Буржуазное отродье.

Двое солдат встали и пошли за матросом. Кто-то крикнул вслед:

— Безбожники, это грех!

Матрос и солдаты громко засмеялись. В подъезде Берта проснулась от невыносимой резкой боли. «Это» продолжалось всю ночь, потом еще день. Потом матрос и солдаты ушли. Берта, растерзанная, лежала в подъезде. Ее нашел дворник-татарин, принес на руках в комнатку под лестницей. Целую неделю жена дворника ухаживала за девочкой. Оказалось, что Берта находится совсем недалеко от дома, на соседней улице.

Берта вернулась домой. Потом умерла мама, она обо всем догадалась и не смогла это пережить. Берта все забыла. Она так считала, что забыла. Она понимала, что у нее никогда не будет детей и не собиралась выходить замуж. Но Борис нарушил ее планы. Про ребенка она не верила. Это — опухоль, она скоро умрет.

Через два месяца родился мальчик. Ребенок был недоношенный, маленький. Он не мог брать грудь, захлебывался, когда Берта и дедушка пытались кормить Олега из бумажного рожка или из резиновой соски. Но иудейские мудрецы решили, что мальчик должен выжить, и маленький Олег стал быстро набирать упущенное к возвращению отца из экспедиции. Дедушка и мама не отходили от младенца, спали по очереди. Берта, уставшая, обессиленная, пыталась выяснить у свекра, как делать бумажный рожок.

— Ев — графий Силан-тович!

Она покраснела, дед-профессор, засмеялся.

— Я теперь буду обращаться к Вам — Граф Силантий! Можно? Вы не обидитесь? Это — только любя! — оправдывалась Берта.

Они очень сблизились, стали родными людьми. Также породнились, только в конце ХХ века, в Москве, Николай Александрович и Марианна Гавриловна, когда принесли из роддома Васю, а его мама, Таня, осталась в больнице еще на долгих три месяца.

Когда Борис вернулся из экспедиции, он ничего не понял. В комнате стоит детская кроватка, кругом висят пеленки, крохотные кофточки и шапочки. Открылась входная дверь. У Берты в обеих руках — авоськи с кульками еды, отец ввозит в комнату коляску. У обоих счастливые лица.

Бесполезно пересказывать, что говорила Берта мужу, нельзя передать, что чувствовал «молодой» отец. Хорошо, что не было слышно, как довольно и глубокомысленно ухмылялся за стеной Граф Силантий. Маленький Олег почувствовал, что приехал папа, и ни разу за всю ночь не заплакал.

Олегу исполнилось 2 годика.

Началась Великая Отечественная война. Борис добровольцем ушел на фронт. Когда стало очевидно, что вражеское кольцо почти замкнулось, и Ленинграду грозит блокада, решили все-таки ехать в эвакуацию. Горный институт давно эвакуировали. Оставалось рассчитывать только на себя. Граф Силантий упаковал все научные книги, а, главное, рукописи, в фанерные ящики и оттащил в подвал старинного дома, Берта спрятала в подвале сундуки с фарфором. Берта уговаривала отца тоже ехать в Ташкент. Арон Гольцер долго отказывался. Старика давно мучила «грудная жаба», он еле ходил, задыхался и понимал, что будет только обузой. Но Берта плакала, а надежда, еще хоть часок видеть ненаглядного внука, пересилила все аргументы. Собрали Олега и поехали. Успели на последний поезд, идущий в Москву. И далее — до Ташкента. Там тепло, много фруктов, Олег будет быстро расти.

До Ташкента, в общем вагоне ехали больше месяца. Олег все время капризничал, плохо спал. В калмыцких степях, ночью, перестал дышать Арон Израилевич Гольцер, умный, хитрый человек, талантливый финансист. Его похоронили в степи, на безымянном железнодорожном полустанке.

В Ташкенте семья смогла найти отдельный домик — мазанку из глины и коровьего кизяка. Оказалось, что в Ташкенте нет питьевой воды, в арыках текла грязная мутная жижа. Берта ходила за чистой водой за два километра к источнику с тяжелым бидоном, по сорокаградусной жаре. Олег очень плохо переносил жару, ночами он просыпался и спрашивал маму, когда пойдет снег. Граф Силантий сначала бодро помогал Берте, пытался играть с внуком. С вечера, когда становилось немного прохладнее, и до утра он писал при свете масляной лампы, чертил графики, на логарифмической линейке делал какие-то расчеты. Написанные стопки листков, пронумерованные, он подшивал в папки из любой плотной бумаги, которая была под руками.

Так прошел год. Искать другое место для жизни не было сил.

Прошло еще время. Блокада была снята. Ленинград выстоял, пора собираться домой. Граф Силантий за большие деньги, а денег почти не осталось, заказал у местного умельца большой ящик-чемодан из толстой фанеры. В чемодан сложил все свои рукописи и крупно написал на листе бумаги. «Завещаю моему внуку, Олегу Борисовичу Сикорскому. Почетный член Императорского Географического общества, доктор геологических наук, профессор ленинградского Горного института Евграф Силантьевич Сикорский».

Все было готово к отъезду. Граф Силантий заболел дизентерией. Берта сходила с ума: как уберечь ребенка от инфекции. Ухаживала за дедушкой. Граф Силантий умолял Берту, оставить его ради ребенка! Просил только довезти чемодан до Ленинграда и сохранить, пока Олег не вырастет. Профессор не сомневался, что внук будет геологом.

Берта дождалась. Евграфа Сикорского похоронили на Православном кладбище на окраине Ташкента. В маленькой церкви отпели его светлую душу.

Через месяц и десять дней были в Ленинграде. Каким чудом, какой силой Берта дотащила маленького, очень слабого ребенка и огромный, тяжелый фанерный чемодан? Непонятно. В особняке, на берегу канала Грибоедова, их ждал Борис. Вся гимнастерка в медалях и орденах, под мышкой — костыль.

На фронте, в боях под Сталинградом, Борис был тяжело ранен. Осколки бомбы изрешетили все тело, особенно пострадала нога. Стоял вопрос об ампутации, но сильное тело и сильный дух победили! Кости стали срастаться. Бориса отправили «на гражданку».

1965 год. Борис Евграфович Сикорский, доктор геолого-минералогических наук, профессор, проректор по науке ленинградского Горного института. Его научные труды, посвященные исследованию недр Сибири — настольные книги у специалистов в этой области. Его предвидения вызывают недоверие и насмешки. Борис всегда был романтик. Последний год Борис посвятил изучению архивов отца. Их научные взгляды совпадают, дополняют и развивают общую концепцию.

Из подвалов Борис Евграфович постепенно доставал то один, то другой ящик с пожелтевшими рукописями. В одном из ящиков, Борис обнаружил странные, совсем старые документы. Это были купчие на землю, разрешения на разработку месторождений редкоземельного золота очень высокой пробы, практически химически чистого металла. Также в папке находились разрешения на добычу и продажу алмазов. Рудники находились, ни много, ни мало, в Южной Африке, южнее реки Тугела, на территории английской колонии Наталь. Документы датировались 1840–1844 годами. Везде присутствовала фамилия Петра Головнина, дворянина, уроженца Тверской губернии. Борис вспомнил, что когда-то отец рассказывал о родственниках из Тверской губернии. В другой папке Борис нашел документы значительно лучшей сохранности, датированные 20-30-ми годами ХХ века. В них шла речь о процветающей компании «Голдин Леди» по добыче золота и алмазов на территории бурской республики Южной Африки — Оранжевого Свободного государства. Опять упоминалась фамилия — Граф Иван Головнин и еще Сикорская. Разве в их семье была графиня Дарья Сикорская? Почему о ней ничего не известно. Что за люди? Откуда они? Почему они в архивах отца? Борис Евграфович решил оставить разборку «непонятного» ящика до лучших времен.

Профессор Сикорский очень устал. Невыносимо болела нога. Берта сама еле ходила, она страдала сердечной недостаточностью. Вся надежда на Олега. Он должен скоро вернуться из института. Сделает отцу теплый компресс на ногу, успокоит мать.

Сын профессора Бориса Сикорского Олег, конечно, поступил в Горный институт, закончил выдающееся учебное заведение с красным дипломом, преподавал на кафедре отца, заканчивал кандидатскую диссертацию на тему… Тем для диссертации, было «несколько фанерных ящиков и фанерный чемодан».

Олег Сикорский, щупленький, невысокий, очень робкий юноша, ничего не знал, кроме домашней библиотеки и шкафов с маминым фарфором. Детские впечатления все еще не отпускали его. Семье Сикорских в начале 60-х годов, учитывая боевые и научные заслуги, вернули почти весь особняк. Олег не любил без особой причины выходить из дома. Он мог часами рассматривать содержимое шкафов с фарфором. Мамин авангард ему не нравился. Черные острые серпы, намалеванные на плоских тарелках, больно впивались в тело, кромсали в клочья кожу. Тяжелые молоты без пощады долбили по голове. Казалось, что голова расколется на мелкие куски, как грецкий орех. Бабушкин фарфор вызывал у Олега восторг, особенно пасторальные сценки. Нежная «пастушка» ласково гладила кудрявую овечку. Такой же нежный юноша с умилением взирал на любимую. Олег думал, настоящая любовь — именно такая. Он был благодарен маме за то, что она сохранила все это чудо во время войны. До фанерных сундуков с архивами Олег пока не добрался. Дедушкиного завещания еще не видел.

Ленинград — его город. Все великие музеи, набережные, ледоход на Неве, каналы и мосты — все это принадлежало ему, Олегу Сикорскому. От военной кафедры его освободили «по состоянию здоровья». Здоровье, действительно, оставляло желать лучшего. Единственная геологическая экспедиция в Карелию чудом не закончилась трагедией. Олег был геолог-теоретик.

В последнее время Олег сильно изменился. Он стал очень следить за своей внешностью, отпустил бородку и длинные виски. У спекулянтов покупал модную заграничную одежду. Родители делали вид, что «ничего не происходит», а про себя думали: «Давно пора!» Впрочем, Олег оставался таким же заботливым и внимательным сыном.

«Оттепель» 60-х. Советский Союз постепенно, очень медленно открывает себя миру, не забывая при этом сохранять свои внутренние интересы и принципы. Мир восхищается Юрием Гагариным, но боится ядерной бомбы. Кумиры «оттепели» читают свои стихи в Политехническом музее в Москве, Визбор и Окуджава «рвут душу» незатейливыми гитарными парафразами.

В Советский Союз приезжают учиться студенты со всего мира, в основном «третьего мира». Обучение и проживание в СССР бесплатное и очень качественное. Но приезжают учиться не пигмеи с «Огненной земли», а сыновья вождей крупных африканских племен, генералов и «диктаторов» бывших колоний, наследные принцы арабских шейхов. В Москве построен Университет дружбы народов. Другие крупные города не отстают от столицы, принимают на учебу «новых друзей».

Ленинградский Горный институт в ряду популярности — один из первых. Студентов учат важным и нужным профессиям: как добывать нефть, руду, природный газ для своих молодых независимых государств.

На одном курсе с Олегом Сикорским и дальше в одной аспирантской группе учился наследный принц из богатейшего нефтедобывающего государства. Парень — свой в доску! Занимал пол-этажа скромного общежития, содержал личного повара и дворецкого. За шмотками мотался в Париж. Был красив, как арабский шейх! Его звали Махмуд Аль Джалиль. Далее имена всех предков.

Сара Бертгольц, коренная ленинградка, тоже училась в «Горном». Богатства недр ее не волновали, но волновала потенциальная возможность найти богатого мужа. Не идти же ей на исторический факультет, где одна книжная пыль. Сара знала себе цену, умело скорректированную и завышенную ее мамой. Махмуд и Сара не могли не влюбиться друг в друга.

Любовь — это геометрия. Кто-то говорит, что — химия. Химия — это взрыв, ожог. Химия более опасна для здоровья, чем геометрия. В геометрии параллельные прямые могут всю жизнь идти рядом и никогда не пересекутся. Можно бегать по кругу, раскачиваться всю жизнь на трапеции. Встречается треугольник. Любовный. Олег Сикорский оказался третьим, тупым углом в этой геометрии расчета, страстей и чувств. Он любил Сару, готов был на все ради ее мимолетной улыбки. Наследный принц тоже любил Сару. Но принц — забота дипломатов, а Олег — забота родителей. Оба — специалисты по нефтедобыче.

Как гласят теоремы, биссектрисы треугольника рано или поздно пересекаются в одной точке. В данном случае этой точкой оказался ребенок. Сара ждала ребенка, ждала уже 12 недель и продолжала ждать дальше. Наследный принц был безгранично счастлив. В случае рождения мальчика, то есть следующего наследного принца, династия Махмуда Аль Джалиля окончательно укрепляется, ей принадлежит вся экономическая и политическая власть в государстве. Но есть один нюанс. Махмуд Аль Джалиль был рожден в великой исламской религии, и может взять первой главной женой только мусульманку. А Сара — еврейка, иудейка. Эти параллели не пересекутся, ни при каких обстоятельствах. Мусульманину лучше смерть, чем жена-иудейка. Но мы живем в открытом мире. Можно поехать в Париж и в местной Мэрии расписаться с Сарией Ретоховой, таджичкой, верной мусульманкой, но — бедной. А если родится девочка? Девочек в арабском государстве хватает и своих. Тогда Сара с дочкой останется мерзнуть в этом ужасном городе. Ей понадобится поддержка — муж, отец девочки.

Новый, 1966 год. Олег извинился перед родителями. Новый год — не всегда семейный праздник. «Все» собираются у Махмуда. Конечно, будет Сара!

В середине 60-х годов ХХ века, в Европе — сексуальная революция. В Советском союзе парни отпускают волосы до плеч, а девушки, подражая английской модели Твигги, тайком от родителей отрезают по половине юбки. Холодными зимами отмораживают коленки, одетые в тонкие нейлоновые колготки. Олег Сикорский любуется фарфоровыми пасторалями и ждет «настоящей любви».

Под бой курантов на Спасской башне Кремля в столице пили шампанское. Олег тоже. Сара пригласила Олега на танец, запустила свою маленькую пятерню в его темно-русые кудри. Наследный принц играл в нарды с сыном вождя эфиопского племени. Кто-то из студентов, в ватной бороде и бумажном колпаке, закричал: «Семь. Семь. Семь!» После стакана самого знаменитого и отвратительного «пойла» в истории советского виноделия Олег зашатался. Рядом была Сара. Она вовремя поймала «неустойчивого» юношу. В апартаментах наследного принца было несколько комнат, ключ от одной из них был у Сары. Что было с Олегом, и было ли вообще что-то, он не помнил. Только раскалывалась голова. «Зачем мама покупала, эти страшные тарелки с молотками?» — спрашивал Олег сам у себя.

Сара уже очень давно ушла «попудрить носик». У нее что, нос, как у Буратино?

После Нового года у Сары последняя сессия, потом дипломный проект и свобода, Олег — на финише защиты кандидатской диссертации. Отец волнуется за сына больше, чем он сам. В феврале позвонила Сара, пригласила в гости к тетке, которая «катается на лыжах в доме отдыха». Олег долго ехал через весь город в холодном трамвае. Зачем?

Сара сообщила радостную новость, у них будет ребенок, наверняка девочка. Олег удивился, но сказал:

— Раз так, завтра подадим заявление в загс.

Он все представлял себе совсем по-другому. У тетки остались на ночь. Сара оказалась полненькой, даже — слишком. В старой теткиной ночной рубахе она была совсем непривлекательна. Олег всю ночь мучился, он не мог спать рядом с чужим телом. Олег был подавлен, он совсем не любит Сару, он никого не любит. Ребенок ему не нужен! Мудрая Берта возразила:

— Лучше так, чем — никак.

Борис озадачился, он, как мужчина, хотел своему сыну другого счастья. Берта от волнения суетливо готовит чай.

— Дед, улыбнись, у нас будет внучка!

Сара, как и задумала, родила ребенка почти на четыре месяца раньше срока, здорового, доношенного, девятимесячного мальчика. Когда в роддоме, акушерка приняла ребенка, она сразу спросила:

— Брать будешь, или в «отказ» пойдешь?

Мальчик был темнокожий, с вьющимися черными, как смоль, волосиками и красивыми европейскими чертами лица.

Сара заорала на всю больницу:

— Буду! Это мой Принц!

Олегу Сара все объяснила через две недели, когда была уже дома. Олег и Сара развелись. Махмуд и Сарья с маленьким сыном улетели в Париж. Их план удался.

Олег Сикорский впал в депрессию. Почему? Сару он не любил, ребенок ему не был нужен. Он даже диссертацию защитил без триумфа, как дежурное событие. Олег не видел смысла в жизни. Он, конечно, живет и будет жить, но цели — не было.

Отец Олега серьезно заболел. Обострились фронтовые ранения. Опять грозила ампутация ноги. Перед тем как лечь в больницу, Борис позвал к себе в кабинет Олега, они просидели в кабинете всю ночь. Борис передавал сыну архивы. Архив «Голдин Леди» вызвал у Олега шок, почти обморок.

Борис Евграфович Сикорский не перенес операцию, в возрасте 68 лет скончался, и был похоронен со всеми почестями на Волковом кладбище города Ленинграда.

Олег буквально не вылезал из архивов. Он систематизировал материалы, вел строгий учет, перекладывал старые листки в новые, прочные папки. Некоторые листки, особенно по фирме «Голдин Леди», приходилось собирать по клочкам и наклеивать на пергаментную бумагу специальным реставрационным клеем. В ржавой коробке из-под монпансье в угол забился комок грязной, полуистлевшей мешковины. Олег брезгливо выбросил его в последний, опустевший ящик, теперь весь этот мусор можно отдать дворникам для прошлогодних листьев. Олег взял ящик за боковую стенку, внутри, что-то тихонько загремело, как бы перекатилось. Олег поставил ящик, заглянул внутрь. В углу ящика — тот же комочек старой тряпки. Олег равнодушно посмотрел на мусор, взял ящик за край и решил оставить в комнате отца да завтра. Он устал, чихал от бумажной пыли и липкого, синтетического клея. Олег поговорил с мамой, помог ей по хозяйству. В кабинет отца Олег зашел дня через два, не раньше. Уборщица, тетя Тома, которая помогала маме, должна прийти сегодня, надо проверить, чтобы не выбросила лишнего.

Уборщица придет и все подметет. На полу, в центре комнаты, валялся комочек мешковины. Олег махнул рукой — тряпочный комок. Однако почему-то нагнулся и поднял комок. Внутри было что-то твердое. В мешковину было завернуто старинное кольцо. Видимо, он сам вчера выбросил эту гадость, не подозревая, что там находится вместе с ржавой коробкой, оставшейся от архивов «Голдин Леди», кольцо, которое просто закатилось в угол ящика. На внутренней стороне кольца стояли инициалы «ПГ» и дата 1848. Олег повертел кольцо — мутный, желтоватый камень, слабая, еле заметная огранка. Оправа из золота, но странного, необъяснимого цвета, скорее — кованая, нежели, литая и шлифованная. Четыре лапы, которые удерживают камень, похожи на когти дикой птицы или древней земноводной твари. Олег сморщился, кольцо было ужасным. Он даже не стал показывать его маме. Он положил кольцо в ящик стола, сел за стол. Работать — не получалось.

Олег попил с мамой чаю, опять вернулся в кабинет. Уборщицу не пустил, и так все чисто. Достал кольцо. Ему показалось, что кончики пальцев, которыми он держит кольцо, покалывает, как слабым разрядом тока. Он подошел к окну, полюбовался облупленными куполами Храма Спаса-на-Крови. Низкое серое ленинградское небо неожиданно разорвал мощный луч солнца. Камень «поймал» солнечный луч и в ответ отправил несколько лучей такой силы, что Олег сощурил глаза. Камень ожил. Это был бриллиант, огромный бриллиант весом не менее 30 карат. Более того, это был редчайший желтый бриллиант, обработанный в середине ХIХ века. Он стал примерять кольцо на разные пальцы левой руки. Кольцо легко наделось на безымянный палец. Снять его Олег не смог. С этого момента у Олега Сикорского началась совсем другая жизнь.

Кольцо Олег Сикорский все-таки снял один раз в жизни, незадолго до смерти. Он подарил его как свадебное, как обручальное кольцо единственной женщине, которую он страстно полюбил. Кольцо само соскочило с пальца без особого усилия. Впрочем, господин Сикорский был уже очень болен, и пальцы рук, возможно, стали тоньше. Но до этого события была еще целая жизнь.

Новый, 1980 год, Олег Борисович Сикорский встречает в одиночестве. Недавно не стало мамы. Она умерла от сердечного приступа, дома, на руках у Олега, в присутствии врачей «скорой», которые долго боролись за ее жизнь. Маму похоронили рядом с папой.

Телевизор работает, но Олег Борисович его не смотрит. Принципиальной позиции здесь нет, просто смотреть нечего. Через месяц — защита докторской диссертации. «Неожиданностей» не будет. Высокая оценка его научной деятельности очевидна. Экономический эффект от внедрений и предложений в области нефтедобычи, газовой индустрии приносит в государственную казну миллиарды рублей и долларов. Геолог Сикорский известен на «самом верху». Сикорский дважды был в геологических экспедициях в Сибири. На комфортабельном самолете Министерства нефтегазовой промышленности летели до Красноярска или Новосибирска. Прямо с аэропорта — в «охотничий домик» первого секретаря местного Обкома КПСС. На следующий день два — три часа на военном вертолете летали над тайгой. Олег Борисович смотрел в окно и думал: неужели его отец прошел все эти тысячи километров пешком, с тяжелым рюкзаком, по болотам, бурелому, без дорог и тропинок, с одним компасом и планшетом для записей и чертежей? Вечером — ужин, баня, «задушевные» беседы. Баня Сикорского не привлекала, но из бесед с местными чиновниками Олег Борисович узнавал много нового, полезного, того, о чем в столицах помалкивали. На следующее утро возвращались в Ленинград.

Защита диссертации прошла с блеском. Новому талантливому доктору наук недавно исполнился всего 41 год. Присутствовал первый секретарь Ленинградского Обкома КПСС, из Москвы прилетел заместитель министра нефтяной и газовой промышленности.

На банкете в лучшем ресторане Ленинграда, который временно закрыли «на учет», столик Олега Борисовича обслуживала молоденькая официантка Катенька. Катенька была скромна, вежлива и чудо, как хороша. Олег Борисович слушал хвалебные тосты, безусловно, со всем соглашался, благодарил всех присутствующих. Но ему постоянно мешали длинные ноги официантки и ее высокий бюст, плотно застегнутый на все пуговички белой блузки. Катенька помогла захмелевшему от счастья профессору дойти до черной институтской «Волги». Она открыла входную дверь в дом, приготовила постель и помогла новоиспеченному доктору наук почувствовать себя «настоящим мужчиной». Катенька осталась в старинном особняке на берегу канала Грибоедова в качестве жены.

Тетя Тома приходила ежедневно, стирать, убирать, готовить. Катенька целыми днями смотрела по видику такую «непотребщину», что немолодая тетя Тома хватала свои веники, тряпки и убегала. Катенька вслед убегающей женщине свистела, хлопала в ладоши и кричала:

— Ату ее, ату!

На робкие попытки со стороны Олега предложить жене пойти поучиться, она громко смеялась.

— Я и так самая умная, такого карася поймала!

Она начинала щекотать, щипать, дергать за нос «любимого муженька», и он все прощал.

Профессор Сикорский часто выезжал в страны Северной Европы по приглашению ведущих университетов. Он читал лекции в Стокгольмском университете, в Высшей технической школе города Осло. Несколько раз его приглашали в США. Помимо лекций, которые планировались обычно на май-июнь, после окончания летнего семестра в Горном институте, Сикорский часто выезжал на международные конференции, «круглые столы». Он с удовольствием соглашался с любыми предложениями. Впервые в жизни он видел совсем другой мир. Во всех заграничных поездках профессора сопровождал молодой офицер КГБ Андрей Степанович Кротов. У Кротова была тяжелая работа — все время «быть» и делать вид, «что тебя нет». Степаныч, как окрестил его Олег Борисович, не только не мешал профессору, а наоборот очень даже помогал. Степаныч был защитой, помощником внешне застенчивого и физически слабого профессора. Вечерком было с кем выпить коньячку, поговорить «по душам».

Как только Олег Борисович уезжал из Ленинграда, он тут же забывал про жену. За день до возвращения Степаныч напоминал:

— Олег Борисович, подарки жене купили?

Сикорский долго рылся в карманах, извлекал помятый листок, где крупными буквами с грамматическими ошибками перечислялись необходимые покупки.

Степаныч исполнял все «в лучшем виде».

Время бежит быстро. Прошло пять лет совместной супружеской жизни профессора Сикорского и нигде не работающей Екатерины Мальковой, бывшей официантки. Супружеская гармония не складывалась. Семейному счастью мешала большая разница в возрасте, восемнадцать лет. Образование Катеньки прекратилось, как только она научилась читать и писать с ошибками. Жена «недотянула» восьмилетку. Катеньку иногда воспитывала только мама, она работала проводницей почтового поезда «Ленинград-Владивосток». Папа, видимо, потерялся по дороге. Сикорский ждал одного — рождения ребенка. В удобный, как казалось профессору, момент он спросил жену:

— Катенька, а когда у нас будет чудесная девочка, похожая на тебя, или мальчик, похожий на меня?

Катенька громко расхохоталась.

— Карась ты мой недожаренный, у нас никогда не будет детей. Два подпольных аборта — это не шутка!

Сикорский вылез из кровати, пошел в душ и долго-долго тер себя мочалкой. Он «стирал» Катеньку и с кожи, и из души. При разводе Катенька требовала половину особняка на набережной канала Грибоедова, Сикорский купил ей однокомнатную кооперативную квартиру в Купчино. И на том расстались.

Тетя Тома не скрывала радости. Пытаясь успокоить «дорогого Олега Борисовича», тетя Тома начала рассказывать, как Катенька «водила мужиков». Эта Катька устраивала «бедлам, да и только». За бестактность тетя Тома была выслана на кухню.

В начале мая 1987 года, вечером, в кабинете профессора Сикорского раздался телефонный звонок.

— Товарищ Сикорский, Вас беспокоит нотариус Петров, из городской нотариальной конторы. Я должен Вам вручить важный документ.

На следующий день, около семи часов вечера, на набережной Грибоедова напротив старинного особняка остановилась белая «Волга» с желтыми дипломатическими номерами. Тетя Тома провела гостей в столовую, принесла чай и песочное печенье, которое умела готовить только она. Гости представились:

— Нотариус Петров Александр Иванович, месье Жак Вольжье, секретарь Консульства Республики Франция в Ленинграде.

Господину Сикорскому вручили, нотариально заверенное завещание, оформленное по всем соответствующим юридическим нормам обоих государств. Нотариус Петров распечатал конверт и огласил завещание. Составлено Графиней Дарьей Силантьевной Сикорской-Головниной, русской, гражданкой Российской Империи — по месту рождения, гражданкой Французской Республики по месту проживания мужа, Ивана Николаевича Головнина. Рождена в 1895 году в Российской Империи, в городе Санкт-Петербург, канал Грибоедова. Скончалась в декабре 1986 года, в Париже.

Речь шла о компании «Голдин леди». В большом конверте находилась еще целая «кипа» сопроводительных документов. Олег Борисович расписался в «Книге нотариального учета». Месье Жак посоветовал в ближайшее время посетить перечисленные в завещании частные банки в городе Цюрихе и офис в государстве Лихтенштейн — засвидетельствовать свою персону. Попили чаю, месье Жак незаметно съел все печенье. Гости не сводили глаз с удивительного кольца на левой руке господина Сикорского. Раскланялись.

Олег Борисович сидел за письменным столом в кабинете деда, отца, теперь — в его кабинете. Он догадывался, подозревал, что «такое» может произойти. Судьба очередной раз посмеялась над ним. Обе его жены, Сара и Катенька, не родили ему детей. Судьба подсунула несметное богатство. Теперь надо со всем этим разбираться, во все вникать. Деньги — в Швейцарии, управляющая компания — в Лихтенштейне, добыча и производство — в Южной Африке. Дарья Силантьевна, двоюродная тетя Олега Борисовича — всю жизнь прожила и умерла в Париже. По понятным причинам, отношений или переписки не поддерживали. Сам черт голову сломит! Может быть, поездка в Цюрих и Лихтенштейн что-то прояснит? Как отнесутся к «такому» наследству органы госбезопасности? Им наверняка все известно. Степаныч — мелкая сошка, он приставлен следить, а не понимать. Да что он понмает, вообще?

Олег Борисович стал вспоминать. Отец, уже в больнице, за день до роковой операции, рассказал Олегу, как в 20-м году зимой ночью в дом постучал человек. Он был весь грязный, оборванный, все время кашлял в окровавленную тряпку, задыхался. Евграф Силантьевич оттолкнул сына подальше. Борис услышал только имя гостя — Иван Головнин. Гость протянул что-то, завернутое в тряпку или портянку, и ушел. Евграф Силантьевич зашел в прихожую, двумя пальцами размотал кулек. В кульке была ржавая, размером с толстую книгу, коробка от леденцов «Монпансье». В коробке завернутые в мешковину лежали папки с документами и, наверное, кольцо. Тряпку Евграф Силантьевич приказал, тут же сжечь, а жестяную коробку промыть уксусом. В городе свирепствовали холера, брюшной тиф, туберкулез. Он долго тер руки уксусом, приказал печнику, единственной прислуге в доме, протереть все, что можно, крепким раствором уксуса.

Через неделю Олег Борисович должен был лететь в Стокгольм, читать курс из 20-ти лекций, затем — в Осло, курс из 15-ти лекций. Таким образом, в Цюрихе он будет через два месяца. Лекции отменять или передвигать сроки нельзя. Это — дело государственной важности. Внешне — обычные лекции по узкопрофильной тематике. На деле — пропаганда мощи Советского Союза. Наличие необъятных запасов углеводородов, достоверная информация об их расположении меняет соотношение сил в мире. Без всякого ядерного оружия! Сам лектор и все прочие прекрасно знали, что половина студентов — представители специальных служб многих государств. Они все записывают, фотографируют, перечерчивают.

Профессор Сикорский не боялся сказать «лишнего». Здравый смысл, искренний патриотизм, воспитанный дедом и отцом, наконец, иудейская мудрость, которую Берта передала сыну с генами, сформировали мощный внутренний цензор в сознании профессора. Все попытки узнать больше сказанного были обречены. Московские чиновники с трудом, но понимали, что профессор Сикорский — фигура, полезная для государства, и особо его не притесняли.

Олег Борисович оформил отпуск, где указал на необходимость отдыха и лечения в Швейцарии. Возражений не последовало. Гонорары за лекции Сикорский получает в валюте, а лечиться ему давно пора! Отделаться от Степаныча на время отпуска — пара пустяков. Олег Борисович отправился в Цюрих, Степаныч — в Рязанскую область, помогать бабке окучивать картошку.

Господин Сикорский неплохо знал немецкий язык. Он быстро решил все представительские проблемы. Его встречали и провожали управляющие крупнейших частных банков, говорили много ненужных слов, уверяли в надежности финансовых институтов и доверительном отношении к почетным клиентам. Господин Сикорский получил несколько банковских чековых книжек, абсолютно ненужных в Советском Союзе. Главный и единственный офис в княжестве Лихтенштейн неприятно удивил и разочаровал нового владельца. Наглые клерки делали вид, что ничего не понимают. Этой «конторой» надо заниматься всерьез, если вообще заниматься. Попытки что-либо узнать о последней хозяйке «Голдин Леди», наталкивались на вежливое молчание.

Когда Олег Борисович обедал на открытой площадке ресторана недалеко от офиса «Голдин Леди», к нему подошел пожилой господин и представился. Он говорил на русском языке. Несколько забытом, с другими интонациями и оборотами речи, но необычайно красивом и благозвучном, языке. Господин слегка поклонился.

— Я — князь Ветлицкий, Петр Ильич.

— Сикорский Олег Борисович.

— Я так догадался, Вы — наследник «Голдин леди», родственник, скорее всего, внучатый племянник графини Дарьи Силантьевны Сикорской-Головниной. Очень рад! — князь Ветлицкий, еще раз поклонился. — На улице жарко, извольте ко мне в гости, на русский чай из самовара!

Олег Борисович смутился, вернее, ему было лень пить чай из самовара. Но князь настаивал.

— Я очень хорошо знал Вашу родственницу, я могу многое рассказать.

Дом графа оказался в трех шагах от офиса. В прохладной гостиной, за чаем из тульского медного самовара со швейцарским марципаном князь Ветлицкий и граф Сикорский просидели далеко за полночь. Сикорского оставили ночевать в маленькой гостевой спальне.

Первое открытие, Сикорский — граф. В семье об этом даже не упоминалось. Никогда. После победы Октябрьской революции — эта приставка стоила жизни! Второе открытие, Сикорский узнал практически всю историю жизни Дарьи Сикорской-Головниной. Он почти до конца понял, почему «Голдин леди» перешла в его руки.

Князь Ветлицкий совсем старенький, ему почти 90 лет. Что-то он забывает, путает имена, события, даты. Он долго рассказывает, как из-за «каприза» бабушки, маленький Петя и мама задержались на отдыхе в Бадене. Осень 1917 года была сухая и теплая. Князь Ветлицкий родился в Москве, на Остоженке. Их особняк рядом с особняком балерины Матильды Кшесинской. Конечно, все знают! Но домой так и не вернулись. Папа, Илья Александрович, в декабре приехал в Баден. Он смог вывезти из «пылающей» России все: драгоценности, золото, даже меха. Главное — иконы! Господь помог! Сикорский про себя удивляется: «Надо же, Родина гибнет, а он шубы в Баден везет! А может, именно так и надо! Главное — семью спасти! На этом — все стоит».

Князь Ветлицкий продолжал:

— Устроились мы здесь легко. Все — в Париж! В Париже хорошо с деньгами, а не с «красной звездой» на лбу! Да-с. Вот так, всю жизнь, на этой скале и просидел, как ворон — на цепи. Одинок, никому не нужен!

Олег Борисович устал, хотелось глоток виски. Он и сам одинок и никому не нужен. Но стоит потерпеть, хоть что-то узнать о графине Дарье.

— Позвольте, князь, так что же с графиней Дарьей?

Ветлицкий долго молчал, видимо, он задремал. Неожиданно, он всплеснул руками, глаза заблестели.

— Дарью Силантьевну я впервые увидел в Бадене в 17-м. Летом, до революции. Еще подростком был, но ее лицо помню, как вчера. Очень красива была! Такая красота только у русских женщин. Поверьте мне, старику!

Сикорский улыбнулся, он плохо разбирался в женской красоте.

— Дарья Силантьевна была в инвалидной коляске. Ее сопровождал представительный господин, немного старше. Видимо, ее муж.

Году в 24-м она неожиданно появилась в Лихтенштейне. Мы оказались соседями. Что говорить, сами видите! Старинные дома вплотную были пристроены друг к другу, как крепостная стена. Графиня Дарья стала вести дела «Голдин леди». Приезжала на американском автомобиле из Парижа, жила здесь два-три дня, и уезжала обратно. Она ни с кем не общалась, даже не кланялась! Но шила в мешке не утаишь! Подружка моей горничной, была «подружкой» клерка из кампании «Голдин Леди». Клерк по большому секрету рассказал, что муж графини «ушел в Россию», в 19-м или в — 20-м году, и не вернулся. Много позже какой-то родственник из Петербурга, не указав своего имени, тайком переслал графине Дарье весточку. В ней сообщалось, что ее муж, Иван Головнин, скончался зимой 1920 года от туберкулеза или, возможно, от тифа в Ленинграде. На берегу канала Грибоедова, у стен Храма Спаса-на-крови нашли его тело и сбросили в воду.

В последний раз графиня Дарья была здесь пять лет назад. Совсем старая, она сидела в коляске, как мумия. Неожиданно громким голосом, графиня попросила князя Ветлицкого подойти к ней.

— Я скоро умру. Сюда приедут наследники. Бог знает, кто приедет. Вам поручаю, князь, больше некому! Незаметно следите за всеми! Должно быть кольцо на руке. Очень старое, из африканского золота, в лапах — желтый бриллиант в 34 карата, почти не блестит. Тому человеку и отдайте ключ. Это ключ от моего секретера в спальне. Конечно, в Париже. В левом нижнем ящике — мой дневник. Отдайте! Ради Христа и России!

Графиня просунула через кованую решетку палисадника плотный пластиковый конверт и, не сказав ни слова, покатила в инвалидной коляске к автомобильной стоянке, где ее ждал специально оборудованный «Паккард».

Две недели, проведенные в лучшей частной клинике Цюриха, окончательно испортили настроение Сикорскому. Ему категорически запретили употреблять алкоголь и курить.

Необходимо ехать в Париж и во что бы то ни стало найти дневник графини Дарьи. Если дневник еще цел и невредим! После даты «ухода» старушки и до сего дня прошел почти год! Дом, конечно, под охраной. Но что это за охрана? Судя по документам, дворец «Ивана Головнина» — одно из наиболее красивых зданий в Париже. Совокупная стоимость предметов внутреннего убранства и интерьера не имеет границ. Само здание не оценивалось. Но, графиню Дарью волновал только дневник! Его необходимо срочно добыть.

Переезд из Лихтенштейна в Цюрих, оттуда в Париж сверхскоростным комфортабельным поездом занял несколько часов. Далее вышла заминка. Нового владельца охрана не пускала «домой» без резолюций и подписей чиновников Мэрии Парижа. Пришлось два дня жить в отеле, обивать пороги чиновничьих кабинетов. Наконец, ключи от дома в кармане.

Дом оказался не домом, а филиалом Лувра и Эрмитажа с элементами Русского музея и Третьяковской галереи. Жить в таком доме нельзя, как нельзя жить ни в одном из вышеперечисленных музеев или других музеев мира. Олег Борисович долго ходил по дворцу, вернее, он гулял по музею. Ощущения «личной причастности» ко всему тому, что он видел, у него не было и не могло быть. Дом создавался годами, поколениями неизвестных ему людей. Для него здесь — все чужое.

В каждом доме, от деревенской избы, питерской или московской хрущевки до элитного жилища, есть своя внутренняя логика развития, свой смысл. Возможно, смысл жизни, когда-то был и в этом доме, но с «уходом» хозяйки он исчез.

Особняк изнутри был грамотно законсервирован. На люстрах — марлевые мешки, на мягкой мебели — плотные чехлы. Огромные композиции из фарфора — под стеклянными колпаками. Везде — сигнализация. Сторож, который охранял дом еще «при графине», неотступно следовал за «месье Сикорски» и не спускал с него глаз. Олег Борисович строго посмотрел на прислугу и машинально показал указательным пальцем левой руки на изредка мигающий датчик. Бриллиант сверкнул, как желтый сигнал светофора.

— Отключи сигнализацию и оставь меня в одиночестве.

Сторож поклонился и ушел. Датчики перестали мигать.

Наконец, спальня. Небольшая комната на втором этаже, с древним лифтом. Сикорский вошел в комнату. Сердце бешено заколотилось, руки затряслись. В помещении было очень душно и почти темно. В воздухе все еще сохранился запах лекарств и ладана. Потушенная лампадка висела в углу, среди православных, очень старых икон. Олег Сикорский перекрестился, хотя никогда не считал себя верующим.

Около окна стоял изящный резной секретер — обязательный атрибут каждой светской дамы. Дневник нашелся быстро. Это был толстый блокнот в сильно потертом кожаном переплете. Но как в чем нести эту, поистине бесценную, реликвию? Сикорский предчувствовал, что в этом дневнике не только страдания искалеченной молодой женщины, но и другие важные для потомков сведения. Гибель мужа графини Дарьи, кольцо как «сигнал доверия» — все подтверждало его догадки. Пластиковый пакет или бумажный конверт Сикорский, конечно, не додумался взять. На столе лежала пожелтевшая от времени бельгийская кружевная салфетка. Сикорский взял салфетку. На столе остался более яркий квадрат полированного дерева. Он положил салфетку обратно. По лбу катился пот. Почему он оставил портфель в отеле? Ведь он никогда с ним не расстается! Он открыл ящик комода, там лежало дамское белье. Он открыл другой ящик. Вот! Постельное белье.

Бесценный дневник завернут в две наволочки и засунут за ремень брюк, под рубашку. Пиджак застегнут на все пуговицы.

Отель в Париже, такси, самолет, Ленинград.

Измученный и постаревший Олег Борисович вернулся в родной Ленинград заведовать кафедрой жидких углеродных соединений.

Дома Олег Борисович положил дневник в обувную коробку, а коробку в фанерный ящик с архивами «Голдин Леди». Он обещал себе в ближайшее время заняться дневником.

Прошло пять лет. Мир изменился. Советский Союз стал историей. Россия начинала жить по-новому. Олегу Борисовичу Сикорскому поступали фантастические предложения из частных нефтяных и газовых компаний. В основном, из Москвы. Он сидел, как крот, в своем кабинете и ни на что не реагировал. «Голдин Леди» никто не интересовался. КГБ СССР перестал существовать. В новом государстве — Российской Федерации, создавались новые государственные структуры, в частности, Федеральная служба безопасности Российской Федерации, но у них были другие проблемы, посложнее и поважнее.

Губернатор Санкт-Петербурга Александр Анатольевич Собчаков по своей популярности мог соперничать с Президентом России. В «команде» Собчакова работали умные прогрессивные молодые энтузиасты.

Ректор Горного института пригласил профессора Сикорского в свой кабинет, представил ему нового соискателя из «команды» Собчакова. Соискатель, тот же аспирант, работающий по выбранной теме, но только по свободному графику. Соискатель произвел приятное впечатление на профессора. Учитель и ученик подружились. Ученик оказался весьма усидчив. Имея базовое образование — юридический факультет Ленинградского государственного университета и десять лет работы в одной из европейских стран, он вникал во все тонкости наук о нефти и газе. Особенно его интересовали проблемы строительства газопроводов. В этом виделось большое будущее, основа для экономической стабильности России. Диссертация была быстро и успешно защищена.

Неожиданно от сердечного приступа умер губернатор Санкт-Петербурга, Александр Анатольевич Собчаков. Видимо, он выполнил свою историческую миссию.

Профессор Сикорский стал чаще смотреть телевизор. Он стал читать газеты! Это были другие газеты. «Коммерсантъ» или «Новая газета» меняли взгляды ученого, далекого от политики. Но политика, вернее, политики, не считали талант ученого далеким от их политических и экономических интересов.

В Москве, в 1992 году, создается Открытое Акционерное общество «Промнефть».

В 1993 году Олегу Борисовичу Сикорскому предлагают занять пост одного из вице-президентов «Промнефти». Предложение не предполагает отказа.

Куда? Зачем? В Москву! Из Питера! Как взять с собой старый особняк и набережную Грибоедова? А Храм Спаса-на-крови? Как без этого жить?

Тетя Тома долго плакала, но ехать в Москву отказалась. Она была свободным человеком, а Олег Борисович, как выяснилось, нет.

В Москве знаменитого ученого ждала большая четырехкомнатная квартира в кирпичном доме.

Огромные, причудливых и разнообразных форм и стилей дома и кварталы элитной застройки только начинали удивлять москвичей. Раскупалась элитная недвижимость еще на нулевом цикле строительства. Олег Борисович Сикорский не мог ждать несколько лет. Достойное жилье было необходимо срочно, сейчас. Переездом и обустройством одинокого ученого занимался Моссовет. Все высотки в кошмарном состоянии, везде требуется капитальный ремонт. Да и жить там на самом деле неудобно. Наконец, нашлось подходящее жилье. Это — большой жилой комплекс кирпичных домов повышенной этажности и комфортабельности на юго-западе Москвы, на Профсоюзной улице. Даже метро совсем рядом. В народе жилой комплекс называют «Царское село». В доме живут сотрудники ЦК КПСС, ученые, писатели и просто деловые люди. Квартиру отремонтировали, обставили приличной мебелью и перевезли Олега Борисовича с его фарфором, библиотекой и архивами.

В душе Олега Сикорского оборвалась самая звонкая струна.

Офис «Промнефти» еще достраивался, но основной корпус, еще одна московская высотка, уже функционировал. На работу Олег Борисович ездил на персональном автомобиле «Мерседес» целых десять минут.

Впрочем, по существу, работа оказалась намного интереснее, чем ожидал скромный профессор.

Огромный размах власти, неограниченные финансовые ресурсы, поддержка государства позволяли воплощать самые фантастические планы в жизнь. Идеи дедушки, Евграфа Силантьевича, оказались современными и актуальными. Они обогнали время на полстолетия, а, может быть, и больше! Не зря Берта, обливаясь потом, тащила в одной руке фанерный чемодан, а в другой — маленького Олега!

Время лечит и не такие раны. Постепенно Олег Борисович прижился. Москву он так и не смог полюбить, прочувствовать, понять. Зачем? Времени мало, работы — много.

1992–1993 годы в экономической истории России — годы тотальной приватизации.

Олег Борисович Сикорский — человек талантливый, а, значит, открытый к любым новым знаниям. Вынужденный вникать в некоторые аспекты новых для России экономических отношений, он всерьез увлекся теорией бизнеса. Он попробовал реализовать теорию на практике. Он создал Паевый Инвестиционный Фонд, который выкупал у населения малопонятные и ненужные многим гражданам ваучеры. На несколько десятков ваучеров можно купить одну акцию «Промнефти», а ваучеров много, очень много.

Олег Сикорский входит в тройку ведущих топ-менеджеров компании, он имеет право на получение 15 % акций. Быстро, легко и незаметно он становится самым крупным «миноритарием» «Промнефти». Это значит, что он владеет самым крупным частным пакетом акций. Но поскольку компания «Промнефть» принадлежит государству, 51 % акций тоже государственные. Остальные акции у частных лиц. У Олега Сикорского больше всех. Цены на нефть и газ растут, цена на акции — тоже. Акции можно продавать, покупать. Для этого существуют биржи. Акции можно не трогать и если повезет, получать дивиденды. На полученные дивиденды можно купить пакет молока или бутылку водки. Можно купить шале в Санкт-Морице.

Помимо персональной машины класса «Люкс» с водителем и охраной, Олег Борисович Сикорский всегда может воспользоваться одним из частных самолетов компании «Промнефть». Конечно, приоритетными являются деловые поездки, которые случаются весьма часто.

В свободную минуту на частном самолете «Промнефть» можно попасть в любую точку мира, где тепло и тихо и воздух чистый. Олегу Борисовичу больше всего нравился швейцарский городок Санкт-Мориц, расположенный в глубине Альпийских гор. Непередаваемой чистоты и прозрачности воздух, позеленевшие горные склоны, вечные безмолвные ледяные вершины и лужайки невзрачных, но бесконечно милых цветочков с гордым названием «эдельвейсы». Летом в Санкт-Морице прохладно. Олег Борисович не переносил жары. Он помнил, как беспощадное ташкентское солнце прожигало насквозь нежную детскую кожу, от него никуда не спрячешься. Даже ночью маленькому Олегу не становилось легче.

Летом по альпийским склонам можно целый день бродить по «козьим тропам». Следует взять рюкзачок и ветровку. В походных ботинках на толстой подошве можно пройти десяток километров. Очень помогают в путешествии специальные палки, вроде лыжных, только с резиновыми наконечниками-«копытцами» — «Скандинавские палки». В нижней старинной части города господин Сикорский купил себе дом, роскошный, даже по швейцарским меркам. Такой дом в швейцарских Альпах называется «шале».

Зимой в Санкт-Морице — аншлаг. Вся европейская и российская богема катается на горных лыжах. По прозрачному, как стекло, льду озера носятся конькобежцы. По узким старинным улочкам степенно разъезжают сани, в которые запряжены гордые олени или симпатичные лошадки в нарядных попонах. На горных лыжах Олег Борисович не катался, но любил подняться на комфортабельном подъемнике-вагончике на высотную, километра три, станцию и любоваться горнолыжниками, этими смелыми и красивыми людьми. Особенно его удивляли и восхищали дети! Совсем крохи, а так бесстрашно несутся с небольших гор, и, если падают, то только для того, чтобы был повод громко смеяться.

В начале августа 1996 года Олег Сикорский вернулся из отпуска. Две недели, проведенные в Санкт-Морице, сделали из него человека.

Он открывает входную дверь в свою квартиру. Недалеко, метров через десять, еще одна дверь. Там живут соседи, но встречаются они очень редко, раз в год, не чаще. Соседка пытается открыть дверь, замок не слушается. Соседка с надеждой смотрит на Олега. Господин Сикорский ставит в угол «лыжные» палки и уверенно идет не помощь слабой женщине. Он — большой специалист по дверным замкам. Оказалось, что женщина пытается засунуть в замочную скважину другой ключ. Женщина радостно улыбается. По виску течет капелька пота. Она удивленно смотрит на соседа.

— Вы на лыжах катались? Летом?

Олег смеется.

— Так, слегка, в Альпах, на одних палках!

— Это как? Расскажите!

— А Вы приходите пить чай, у меня — швейцарский шоколад и миндальное печенье.

Через два часа Олег Борисович и Мария Ивановна пили чай в большой гостиной, в квартире Сикорского. Оба не знали, о чем говорить, но оба знали, чего им хочется. Оба были свободны. Он — очень богат, она — очень бедна и беззащитна. У нее был сын-подросток. С ее точки зрения — минус. С его точки зрения — плюс.

Олег рассказывал про свой дом в Санкт-Морице, про горы, про «лыжные» палки, про эдельвейсы. Мария удивлялась: «Неужели так бывает в жизни?» Мария жила в этой квартире на куриных правах. Конечно, она — москвичка! «Какое счастье, как будто, кроме Москвы, в России и жить негде», — подумал Олег Борисович и вспомнил набережную канала Грибоедова.

Мария Ивановна продолжала:

— У меня прописка у родителей, в Зюзино, в двушке панельной. Но там — сестра с двумя детьми и мужем. Мария характерно щелкнула пальцами под нижней скулой. Мама с папой — старички, уехали в деревню, в Тульскую область, «на шею» к тете Дусе. И детей на лето туда же кидают!

— Бедная Тетя Дуся! Какая «шея» такое выдержит?

— А мне Аделия Сидоровнва не разрешает Леончика в Тулу забрасывать. Деревня портит детей! И к себе на дачу не пускает. Все-таки — подросток. Велосипеды, дружки! У нее цветы кругом! Вот Леончик — все лето в Москве!

Олег Борисович подумал: «Если у Леончика есть мама, бабушка, свекровь мамы, значит, должен быть и папа».

— А что отец Леона думает по этому поводу?

— Отец? Да, я его уже пять лет не видела! А Леончка, Леонида, это Аделаида переименовала, для интеллигентности. Ее саму Евдокия зовут, Дунька!

«Сколько ненависти, обиды, презрения — в одной фразе, в одном слове "Дунька"! Сколько страсти!» — подумал Олег Борисович. Ему стало интересно.

— А сама Аделаида Сидоровна кто? Профессор филологии?

Мария Ивановна неожиданно весело засмеялась.

— Много хотите. Она из тверской деревни около Завидово. Знаете, охотничье хозяйство, туда на охоту…

— Да кто же не знает Завидово!

— Как «гости» приезжают, всех девок из ближних деревень на прислугу собирают. Осмотр там очень строгий, врачи разные, кровь на анализы берут, манерам правильным учат.

— Да. — глубокомысленно произнес Олег Борисович. — И Дунька вышла замуж за одного из охотников. Угадал?

Мария Ивановна захлопала в ладоши.

— А кто теперь — этот охотник?

— Его больше нет. Он был заведующим Отделом культуры, или образования. Член ЦК КПСС. Когда началась «перестройка», он ничего не принял, даже телевизор не смотрел. А когда Союз развалился, ГКЧП, и прочее. Да Вы все знаете, он уехал на дачу, неделю лежал, врачей не подпускал… Аделия потом все радовалась, что дачу сумела вовремя «на себя переписать и закрепить».

Олег Борисович слышал много подобных историй.

— Мария Ивановна, да ну ее, эту Аделию, к лешему! Вы-то чем занимаетесь?

Мария Ивановна покраснела.

К сожалению, природа обошла ее стороной. Не заметила, и поэтому не раскрасила. Мария Ивановна выглядела лет на сорок. Так оно и было. Бледная, тускло-белая кожа, желтоватые веснушки, серо-голубые глаза. Может быть, они когда-то блестели, но давно потухли. Волосы цвета старой соломы закручены в маленький пучок на затылке. Худенькая, щупленькая, маленькая.

— Я филологический факультет МГУ закончила, романо-германское отделение.

У Сикорского округлились глаза.

— Хотела, вернее, рекомендовали, в аспирантуру. Но я вышла замуж. Так получилось, «по залету».

Олег Борисович напрягся всем телом.

— Сережка с друзьями пришли в общежитие в гости к Ленке.

Олег Борисович улыбнулся. «Все старо, как мир», — подумал Сикорский.

— А потом выяснилось про ребенка. Мне надо было решать: аспирантура или … Свекровь орала, что я не подхожу для их семьи, простушка необразованная!

— А что, филфак МГУ перестал готовить российскую гуманитарную элиту?

Олег Борисович обдуманно подбирал слова.

Мария Ивановна продолжала:

— В ЦК КПСС с моральным обликом детей «высокопоставленных членов», в последнее время было очень строго. И на факультете все знали. Мы с Сережкой поженились. Свадьбу устроили — на пол-Москвы, все нужные и важные люди были. Моих родителей не пустили. Мама у меня в библиотеке работает. Папа — лифты ремонтирует.

Я еще не родила, а Сережка стал гулять, девчонок прямо сюда, в эту квартиру водил. Отец его высек. Да-да, ремнем, натурально! Я чуть не родила на месяц раньше.

Сережка обиделся и с другом в Сибирь на прииски подался, золото мыть.

— И много намыл? — съехидничал Олег Борисович.

— Не знаю, денег ни разу не присылал, ни копеечки. А мне — не надо! Я в школе преподаю. Совсем близко. На той стороне Профсоюзной. Английская специальная школа. Работать интересно. Но дети — сложные, из богатых семей. Я стараюсь хоть чему-то научить их!

Оба устали, пора было расходиться.

Мария Ивановна стала заглядывать к соседу вечерами, когда Леончик уезжал к бабке. Он подрос и перестал спрашивать разрешения. Он уже понимал, что дача — его. Тем более, отец иногда присылал ему денег, на имя Аделии Сидоровны. Леончик купил себе квадроцикл и выезжал на дорогу на огромном «чудище», не глядя по сторонам. Широкие колеса мощного вездехода вминали в землю цветы и кусты, бережно взращиваемые бабкой Дуней. Леонид учился в школе, где преподавала русский язык и литературу его мама — Марьванна. Учился на двойки по всем предметам. Тройки Леониду ставили ради матери. Мария Ивановна была прекрасный, незаменимый педагог. Она не просто учила детей, она отдавала им всю душу, все свое время. Леонид к четырнадцати годам не прочитал ни одной книжки, с трудом запомнил десяток английских фраз. Он не был умственно отсталым, или безнадежным тупицей. Это была жизненная позиция! Олег Борисович и Леон практически не пересекались.

Олег Борисович рассказывал Марии Ивановне про европейские страны, великие памятники культуры, про тайгу и про добычу нефти. Вдруг выяснилось, что Мария Ивановна никогда не была в Петербурге! Олег Борисович про себя удивился, как можно говорить о русской литературе, о Пушкине, не побывав в Царскосельском лицее? Пешком бы сходила, если нет денег на билет! Олег Борисович несколько раз порывался пообещать Марии Ивановне свозить ее в Париж, Лондон, обязательно в Санкт-Мориц. Но в последний момент замолкал, резко переводил тему разговора. Что-то его останавливало. В Петербург везти ее он даже не собирался.

Их сексуальные отношения были однообразны, бесцветны, скромны.

Тем не менее, Мария Ивановна забеременела.

Аделия Сидоровна устроила скандал. Она так орала и нецензурно ругалась, что Олег Борисович испугался за стены кирпичного дома. Как бы ни пошли трещины. Леончик — останется с бабушкой, а эта —… пусть катится на все четыре стороны. Мария Ивановна прикатилась к Олегу. Благо дело, катиться было недалеко. Маша оказалась плохой хозяйкой, она не умела готовить, стирать, убирать. Совсем не умела. Это не имело никакого значения. В доме была горничная и повар. Главное, Маша носила ребенка, его ребенка!

Вечерком в гости Марьванне, неожиданно для всех, зашел ее сын. За последний год парень здорово вырос, раздался в плечах, лицо неухоженное, все в прыщах. Маша суетилась, пыталась сварить пельмени, но они предательски слиплись. Леончик ковырнул месиво вилкой и вышвырнул содержимое тарелки на мать.

Сикорский вскочил.

— Ты как смеешь! На мать родную, хамить ей, в ее положении!

Леончик ухмыльнулся.

— А ты, как смог, того самого, ребеночка ей сбацать, морковку подставил?

Сикорский чуть не задохнулся, лицо покраснело, виски пульсировали.

— Во-о-н отсюда!

Леончик поганенько засмеялся.

Сикорский схватил хрустальную вазу с апельсинами и швырнул ее в Леончика. Парень увернулся, выругался, громко хлопнул входной дверью. Ваза попала в дверной косяк. Богемский хрусталь разлетелся на мелкие кусочки. Маша побледнела, начала что-то шептать, наконец, громко заплакала. Истерика не останавливалась. «Скорая» забрала Машу в больницу, на всякий случай.

Через неделю Машу выписали домой. Ребеночку и будущей маме ничего не угрожало. Но Маша сильно изменилась. Вместо радости встречи, Олег получил серьезный выговор от гражданской жены. Маша строгим учительским тоном заявила:

— Ты никогда не посмеешь сделать замечание, тем более, пальцем тронуть моего сына! Я одна его растила! Понятно?

Олегу стало все понятно.

— И еще. Пора оформить наши отношения. Я не хочу плодить безотцовщину!

Олег думал об этом. Он решил не спешить. У него был опыт в этих делах, печальный опыт.

— Машенька, как только родится наш малыш, я бегом побегу в загс. А сейчас не очень… не к месту!

Маша поджала губы и два дня не разговаривала с мужем. Он не обижался. Маша была права. Сикорскому нужен ребенок, а — мама… Пусть чаще ходит в салон красоты!

До родов оставалось три месяца. Неожиданно объявился Сергей, Машин муж и отец Леона. Оказывается, Маша была не разведена. Опять скандал, угрозы. Тот факт, что Машка, эта бледная моль, наконец отвалит из квартиры, несколько успокоил Сергея. Сергей вернулся с Севера не один. С ним была подруга, чукотская девушка, хрупкая, очаровательная. Большие раскосые глаза на плоском скуластом лице делали ее похожей на персонаж из мультика. Сергей, ласково, называл ее «моя чукча». Чукча была беременна, примерно на том же сроке, что и Маша. Была поздняя осень, конец октября.

Сергей привез хорошие деньги. Золота намыли много. Артель перевыполнила план. Леон выклянчил у отца мотоцикл. Скоростной «Судзуки». Через два дня Леон влетел в столб. Он был без шлема. Маша потеряла ребенка, вернее, двух детей. Сикорский потерял одного ребенка. Через год Мария Ивановна скончалась в психиатрической клинике закрытого профиля.

Пока Маша была еще жива, Сикорский и Сергей один раз съездили в больницу. Маша лежала на кровати одетая в серую пижаму. Ее серое лицо полностью сливалось с серым постельным бельем. Она никого не узнавала, не реагировала на внешние раздражители, не могла себя обслуживать и говорить. Шансов на выздоровление не было.

Сергей искренне переживал гибель сына. Он во всем винил себя.

Полина, так звали чукчу, родила хорошенького мальчика, через год — хорошенькую девочку. Сергей больше не ездил на прииски, работал в Москве.

Олег Борисович не мог жить в этой квартире. Ему не нравилась сама квартира, слишком большая для одного человека. Профсоюзная улица гудела всю ночь. Из тихой улицы в спальном районе она превратилась в забитую пробками магистраль. С соседями Олег Борисович не общался, но при случайной встрече с Сергеем он ловил на себе злой, укоризненный взгляд. Это было невыносимо.

Олег часто задавал себе один и тот же вопрос: ЗАЧЕМ?

Зачем он прожил жизнь? Он создал нефтяную империю, он богат, как арабский Шейх. У Шейха много жен и много детей, у него ни одной жены и ни одного ребенка. Он интуитивно понимал, он знал, намекали врачи, что своих детей, возможно, уже не будет.

Тогда, зачем Берта тащила фанерный чемодан через всю страну?

Зачем, его отец Борис прошел пешком всю сибирскую тайгу в поисках нефти?

Зачем Иван Головнин уехал в1920-м году из роскошного особняка в Париже, от бесплодной жены-инвалида и прошел от западной границы до Ленинграда пешком. В дороге он заболел туберкулезом, уже в Ленинграде — тифом и в последний час своей жизни отдал «купчие грамоты» и права на наследование «Голдин Леди» в руки наследников.

Зачем дворянский сын Петр Головнин в 1840-х годах уехал из охраны Екатерининского дворца, где один бал сменялся другим балом, а затем фейерверками до утреннего рассвета, на Кавказ, где его ждал чеченский нож или пуля дуэлянта. Жаркая неведомая Африка единожды спасла ему жизнь. Случайно нашел алмазы и золото и потом всю жизнь рисковал. Сколько раз его могли убить?

Зачем его дед всю жизнь не выходил из кабинета, писал, изучал карты, делал невероятные бессмысленные расчеты, которые подтверждали еще более невероятные гипотезы сибирских богатств?

Кому теперь все это, сделанное, выстраданное поколениями его предков и им самим, им — Олегом Сикорским достанется? Эти «вороны» все растащат, все расклюют!

Зачем? Кому все это надо?

Забудут не только его имя, но, главное, его дело, дело его предков!

Олег Борисович решил уехать из этой квартиры. Небольшая риэлтерская компания, которая успешно юридически чисто и грамотно решала жилищные проблемы сотрудников «Промнефти», предложила господину Сикорскому очень выгодный вариант. Известный банкир, медиа-магнат оказался крупным мошенником, ему реально грозило уголовное дело и большой тюремный срок. Магнат быстренько собрал семью и на частном самолете, сквозь туман и вьюгу, улетел на родину предков, в Израиль. Что осталось, продавал через подставных лиц за любые деньги. Олег Борисович, не глядя, согласился. Тем более, в доме еще никто не жил, проводились последние отделочные работы.

Так Олег Борисович Сикорский оказался обладателем огромного дома, три этажа — вверх и два этажа — вниз. В доме было все. Зимний и летний сад, лес, японский садик, спортивный комплекс. Также был гараж на сколько-то мест, бассейн с банями всех видов, три этажа комфортного, дорого и помпезно отделанного жилья, эксклюзивная мебель в имперском стиле. Два лифта. Прочее и прочее. Штат обслуживающего персонала составлял не менее 20-ти человек. Подбором персонала занималась та же риэлтерская компания. В качестве управляющего имением господину Сикорскому предложили кандидатуру бывшего сотрудника органов госбезопасности майора в отставке Андрея Степановича Кротова.

Олег Борисович Сикорский поселился в подмосковной деревне Барвихино, на Березовой аллее, в доме № 17 в начале декабря 1999 года.

Олег долго ходил по дому в поисках спальни, вернее, уютного уголка, где можно подремать. По описательным характеристикам в доме числилось шесть спален.

Все основное время президент компании Олег Сикорский проводил в офисе «Промнефти». В его рабочем комплексе — большой кабинет, библиотека, удобный конференц-зал. Там же — комната отдыха с большим кожаным диваном, пледами, подушками, душевая комната и гардеробная. Все привычно, удобно, уютно.

В новом собственном доме письменный стол приткнуть некуда. Тысяча пятьсот шестьдесят квадратных метров жилой площади класса люкс не позволяют устроить даже небольшой кабинет. Сикорский подумал: «Может, юрту поставить в большом холле, и там жить?» Губернатор Чукотки подарил Олегу Сикорскому на один из дней рождения настоящую юрту. Юрту установили в одном из холлов гигантского офиса. «Кофе в юрте» стало местом встречи всех влюбленных и деловых людей «Промнефти».

Олег разглядывал дом и изнутри и снаружи. Помпезный фасад его нового владения в стиле русского классицизма был так же далек от фасада особняка на набережной канала Грибоедова, как сам Олег Сикорский от Солнца. Олег Борисович сфотографировал фасад дома, «запустил» в соответствующую компьютерную программу. Он часами конструировал новый дом на руинах несостоявшейся империи. Это оказалось забавной увлекательной игрой, как и все компьютерные игры! Неожиданно компьютер выдал парадоксальное решение. Дом не надо разрушать. К дому нужна пристройка! На экране монитора стоял совсем другой дом. В этом доме хотелось жить. Компьютерный эскиз четко показал просчет архитектора. Правая сторона трехэтажного фасада зрительно западала вглубь. Был нарушен основной принцип архитектуры классицизма, открытый древними греками — симметрия всего здания. Сикорский собственноручно, без всяких архитекторов пририсовал недостающий кусок стены. Получилось что-то вроде башни. Инженеры под заказ просчитали внутреннее устройство башни, учли все пожелания клиента. Обязательно лифт, специальное помещение по современным технологиям для архивов. Удобный кабинет, спальня, гардеробная, душ. Возник вопрос: а зачем тогда — весь остальной дом? Олег Борисович философски заметил:

— Пригодится!

Башню построили быстро и качественно. В жизни получилось еще лучше, чем в компьютере. Олег Борисович, наконец, обрел пристанище.

Особняк жил своей обычной, нормальной жизнью. Обслуживающим персоналом руководил Степаныч. Для прислуги еще бывший хозяин особняка построил двухэтажный дом со всеми коммуникациями. Дом не портил общий архитектурный ансамбль усадьбы. У Степаныча в доме была отдельная квартира и офис с отдельным входом. В усадьбе работали садовники, горничные, повар Раечка, водители, сантехники, электрики. Служба охраны подбиралась с особой тщательностью. Садовники влюблялись в горничных, горничные влюблялись в охранников. Жизнь как жизнь.

Олег Борисович стал больше времени проводить дома. Ему нравилось гулять по парку. Парк был действительно красив. Старые сосны и ели были сохранены. Новые посадки умело и гармонично сочетались с древними великанами, подчеркивали возвышенности и овраги. Бережно сохранялось болотце с лягушками. Японский садик — дань моде, не портил красоту русской природы. В парке были проложены дорожки из особой, нескользящей брусчатки. Мостики, скамейки, «пушкинские» фонари, дополняли пейзажи парка. Конечно, этот парк не мог соперничать с Павловском, Пушкиным, Гатчиной, не своими размерами, ни возрастом. Но он был достоин сравнения с этими шедеврами мирового садово-паркового искусства.

В особняке был хороший бассейн. Прежде Сикорского никогда не привлекали водные развлечения. Он уверял всех, что бассейн и баня — это не для него. Даже на море он больше гулял по кромке прибоя, чем плавал в соленой невкусной воде.

Бассейн достраивали уже после покупки особняка. Раз было оплачено, значит, надо довести дело до конца. До конца бассейн достроили благодаря инициативе Степаныча. Бассейн состоял из бассейна как такового, оборудованного современной системой СПА. Фонтанчики внутри бассейна и мощные потоки воды сверху, из огромных стоек, имитирующих водопады, делали скучное плавание веселым развлечением. В комплекс бассейна входили три бани: русская, с вениками, финская, турецкая. Джакузи представляла мало интереса, но иногда была полезна. Бассейн занимал весь цокольный этаж дома. Небольшие окна под потолком пропускали дневной свет. В интерьере помещения стояли огромные кадки с живыми растениями, большие аквариумы с рыбками, несколько диванов, кресел и столиков. Испанская керамическая плитка загадочно сияла при светодиодном освещении. Вода в бассейне подсвечивалась изнутри, создавая ощущение необъяснимого счастья.

Степаныч потратил на уговоры Олега Борисовича — посмотреть бассейн, больше энергии, чем на всю стройку бассейна.

Ни от чего нельзя в жизни зарекаться! Сикорский стал яростным любителем бани. Правда, сухая и горячая атмосфера финской бани напоминала ему Ташкент, нежная кожа не выдерживала высокой температуры. В русской бане ему не нравились веники. Все лекции Степаныча о пользе березовых или дубовых веников заканчивались одним.

— Это удовольствие — для сибирских медведей, я — цивилизованный человек. Сечь веником меня — ни за что!

В турецкой бане Олег блаженствовал. Он сидел в одиночестве на горячей широкой скамье и мечтал. Теплый влажный пар затуманивал его глаза и его мозги. Ему представлялось, что рядом — женщина. В тумане не видна ее внешность. Она ласково гладит Олега. Она его любит. Скоро она родит ему ребенка, потом еще одного ребенка. Степаныч вытаскивал Олега из парной и на руках относил в бассейн, под водопад. В бассейне они плавали, резвились. Фонтанчики СПА щекотали спину, ноги и все остальное, что попадет зону их действия.

Потом, набросив кое-как махровые простыни, они сидели в креслах или на диване, и пили виски со льдом. Степаныч всегда прихватывал бутылку виски лучших сортов, не менее 18-ти лет выдержки. Майор госбезопасности в отставке резонно считал, что «к хорошему привыкают быстрее». Степаныч изредка баловался сигареткой, двумя. Олег Борисович возмущался, приводил все известные аргументы. Степаныч на 23 февраля подарил господину Сикорскому коробку гаванских сигар и аксессуары для курения.

Олег Сикорский иногда был страшно любопытен. Он соглашался на необдуманные поступки. В нем еще до конца не был изжит болезненный, слабый ребенок. Мало кто об этом догадывался. Но Степаныча кое-чему научили в Школе КГБ, теперь он применял знания на практике. Он нашел слабое звено Сикорского. Остальное — дело времени.

Олег Борисович чуть не задохнулся, раскуривая первую сигару, со второй дело пошло легче.

Как-то, после особенно веселого плавания и весьма удачного выбора нового сорта виски, Степаныч совсем расслабился. Он сидел в кресле напротив Сикорского. Простыня съехала на пол, обнажив сильное мужское тело. Сикорский, пуская кольца сигарного дыма, спросил:

— Степаныч, ты почему не женатый, даже подружки не наблюдается? Степаныч резко встал, поднял простыню, небрежно прикрыл голое тело. Он медленно подошел к дивану, на котором сидел Олег Борисович, и уселся почти рядом с Олегом. Молча, налил виски, поболтал в стакане лед и… протянул стакан Сикорскому.

— Теперь ты мне сделай виски со льдом!

Сикорский послушно повторил несложную процедуру и протянул стакан своему управляющему, по существу — прислуге.

Степаныч взглядом, раздевающим женщину, долго изучал щупленькое тело Олега Борисовича. Наконец, он залпом проглотил содержимое стакана. Кусочки льда выплюнул на пол.

— А мне все равно, что — мужик, что — баба! Только с бабами возни больше.

Степаныч вплотную пододвинулся к Олегу. Худое тело и нежная кожа Сикорского мало чем отличались от женского. Только хлопот было меньше. Да и особняк с парком — больно хороши. Не то, что его конура, в одном доме с дворней.

Жизнь Олега Борисовича продолжалась в том же, строго выверенном режиме. Он только перестал мечтать о детях.

Россия уверенно и успешно шла новым путем под руководством Президента Российской Федерации. Тогда, в новогоднюю ночь 2000 года, профессор Сикорский на экране телевизора, конечно, сразу узнал своего толкового ученика. Он даже не удивился. Он, наконец догадался, зачем его перевели в Москву. Олег Сикорский успешно руководил бюджетообразующей государственной компанией. Он часто присутствовал на совещаниях, проводимых Президентом, на заседаниях Правительства, прочих важных мероприятиях государственного масштаба. Несколько раз в год учитель и Ученик общались в неформальной обстановке. Президент был потрясен феноменальной интуицией профессора Сикорского. Его идеи, расчеты, научные обоснования коренным образом меняли всю структуру и технологии нефтяной и газовой отраслей России. Его политические оценки били не в бровь, а в глаз.

Переезд в Барвихино господина Сикорского был воспринят окружающими, как логичный, нормальный поступок. Человеку его статуса жить на пыльной, забитой пробками улице становилось неприличным.

В конце 2004 года Олег Борисович почувствовал себя плохо. Неделя отдыха в Санкт-Морице не помогла. В феврале у себя в кабинете он потерял сознание. Обследование в ЦБК дало удручающие результаты. Консилиум лучших специалистов из Европы лишь подтвердил диагноз российских врачей. Доложили Президенту. Ответ был резкий. Олег Борисович должен жить и работать. Именно сейчас его талант и опыт более всего необходимы для строительства новой великой России. Олега Борисовича Сикорского выписали на работу. Врачи не спускали с него глаз. В их распоряжении были все самые современные лекарства. Но они не могли проникнуть сквозь толстые каменные стены особняка, спуститься на лифте в бассейн, остаться на ночь в спальне больного.

Степаныч выжидал некоторое время, пока Сикорский окрепнет. Олег Борисович упорно отказывался от турецкой бани и бассейна. Он перестал курить сигары! Степаныч злился. Он не находил себе места.

Сикорский нашел себе «новую игрушку». Он купил в Италии старинную развалившуюся виллу и решил ее восстанавливать. Он говорил и мечтал только об Италии. На выходные дни он летел в Неаполь и далее 100 километров на машине — к старым развалинам. Степаныч оставался охранять усадьбу. Конечно, он давно бы бросил этого омерзительного типа, но особняк! Большие холлы, отделанные изысканной лепниной с позолотой, столовая из карельской березы, зимний сад и роскошные спальни снились бедному майору в отставке по ночам. Его не интересовала библиотека, про архивы он слышал, но не понимал, кому нужны старые бумажки. Хрустальные люстры и хрустальные вазы, конечно, красиво блестят. А вот фарфоровые финтифлюшки, старые чашки и размалеванные тарелки он отдаст прислуге.

Степаныч уже присмотрел себе новую пассию. Он взял на ставку дежурного водителя паренька после армии. Паренек — из деревни. Служил в Москве, возил генерала. Паренька отставной майор берег, в рейсы практически не выпускал. Тот маялся в усадьбе, помогал садовникам обрезать кусты, собирать листву в парке. Степаныч не уследил. Паренек через полгода женился на толстой глупой прачке. Управляющий обоих уволил с такими характеристиками, что лучше сразу в полицию идти — сдаваться.

В Италии дело шло, вилла возрождалась из небытия.

В Москве полно работы. Ответственный этап строительства газопровода «Поток на север», Олег Борисович много работает, очень устает. Великие фантазии его деда, Евграфа Силантьевича, воплощаются в жизнь. Как он мог предвидеть почти сто лет назад современные технологии, возможности сверхмощных ЭВМ, конструирование в трехмерном пространстве, путем нажатия кнопок стандартной клавиатуры и монитора, толщиной с глянцевый журнал? Электронной машине все равно, что считать. Профессор Сикорский знал, что и зачем следует рассчитывать. Какова конкретная цель проекта. Он видел весь проект в целом. Он знал, как будет работать каждый узел. Он предсказывал все техногенные точки напряжения, все опасные зоны. В этом проекте актуальны все аспекты, даже уровни экологической безопасности, затронутые и описанные графом Силантием в Ташкенте душными ночами при свете масляной лампы.

Врачи рекомендуют пациенту Сикороскому недолгое, неутомительное плавание в бассейне, обязательно под присмотром инструктора по плаванию. Инструктор — на месте, ждет распоряжений. Олег Борисович робко спускается в теплый бассейн, с наслаждением плавает. Степаныч с махровым халатом — наготове. Глоток виски еще никому не вредил.

— Ведь так, Олег Борисович? За Ваше здоровье!

Пьяный, разомлевший, «от последнего удовольствия в жизни», Сикорский клянется «лучшему другу».

— Усадьбу в завещании отпишу только тебе. Больше — некому. Ты все сохранишь, я знаю. Остальное эти «черные вороны расклюют». Степаныч, довольный, ухмыляется: скорее бы!

Очередной осмотр врачей, консилиум. Что, собственно, обсуждать, динамика всех анализов — устойчиво отрицательная. Люди — не газовые трубы, где хочешь, не разрежешь и не сваришь. В составе консилиума — врач-терапевт. Он давно работает ЦБК, что конкретно делает, никому не понятно. Ученых степеней и званий нет. Может, неделю ни с кем не здороваться, а потом в ординаторской расскажет анекдот, все неделю смеются. Сегодня терапевт очень серьезен.

— У нас нет шансов на выздоровление.

Он имеет в виду пациента Сикорского. Оттянуть время можно. Надо испробовать все. Господин Сикорский пусть едет на Тибет, в Шао-Линьский монастырь. Монахи там строгие, круглый год босиком ходят. Даже зимой, по снегу. Готовят настои из тибетских трав. Массажи разные делают, простой работой занимаются — хворост для обогрева собирают. Богу молятся — душу очищают. Люди возвращаются здоровыми. Наши врачи не понимают феномена тибетской медицины!

Пять месяцев и двадцать дней Олег Борисович Сикорский прожил в Шао-линьском монастыре. Он ходил в хлопковой горчичного цвета ряске, типа узкого халата, без воротника, с веревочным пояском. На голове что-то вроде тюбетейки. Он питался кашей из непонятных зерен, пил терпкие и душистые отвары тибетских трав. Он работал с раннего утра до полудня. Потом молился. Он молился Будде и всем Богам на небе. Он отмаливал свою грешную душу. Он просил у Богов только одного:

— Боги, не дайте пропасть тому, что сделано моими предками и мной!

Олег Сикорский, один из богатейших людей России, перевел на счет монастыря очень крупную сумму денег в иностранной валюте. Перед возвращением Сикорского домой, монах, который все это время был рядом, предсказал ему будущее. Вернее, Олег Борисович сам нарисовал контуры своей судьбы. Монах принес большой шелковый платок огненно-красного цвета. Платок расстелили на земле. Дул сильный ветер, и чтобы платок не улетел, Олег приволок четыре огромных камня. Укрепил углы платка и густо засыпал весь платок песком. Песок он собирал с дороги, выгребал из-под камней и пригоршнями высыпал на платок. Потом долго поливал сухой песок водой, которую носил в пригоршнях из больших, медных или латунных тазов, в которые накапливалась вода от росы и редких дождей. Действительно, на платке четко прослеживался абстрактный орнамент. Может быть, это была топографическая карта. Возможно, это была карта жизни. Монах встал на колени, Сикорский — тоже. Монах на хорошем английском языке объяснял значение бугорков и впадин, образованных песком.

— Это — твоя жизнь. Очень короткая. Это болезнь. Она не вылечилась. Это — любовь. Ты будешь очень сильно любить. Она будет тебя жалеть и долго помнить. Она все сделает. Видишь, у нее сын и много внуков. Линия не прервется. Все, о чем ты молил богов, сохранится и все приумножится. Вот видишь, она — рядом. Ты спасешь ее из грязи и снега. Будет большая лужа — вот, сам воду наливал! Рядом — жертва! Кровь — от зверя! Много слез.

Сильный порыв ветра задул под платок. Подсохший песок перемешался с пылью и маленьким смерчем полетел в необъятную даль Тибетского плоскогорья.

Олег Борисович Сикорский вернулся в Москву. Через две недели, 15 марта 2009 года, он прогуливался по парку. Около дороги, в грязной, наполненной талым снегом луже сидела женщина неопределенного возраста. Рядом на асфальте в лужице крови лежал маленький песик, одетый в яркий клетчатый комбинезон. По песику только что проехало колесо огромного джипа.

ЛОЛА

Николай Александрович Большаков — ученый, физик с мировым именем, член-корреспондент РАН, обладал хорошим здоровьем, имел крепкую психику. По крайней мере, ему так казалось. Он не верил в предсказания, сны и в прочую дребедень. Он давно забыл свой детский страх про «Химер», которые живут в кладовке старой квартиры, в Бескудниково. Но они не забыли худенького Кольку. «Химеры» долго выжидали удобного момента. И момент — настал. «Химеры» вырвались из кладовки и настигли Николая Александровича.

26 февраля 2009 года. Пятница. Зима еще не закончилась, но чувствуется приближение весны. Снег почти растаял, асфальт — сухой. Только на обочинах дорог грязные, пожелтевшие кучи талого снега и мутные лужи.

Николай Александрович Большаков заезжает на стоянку Биллиардного клуба. В последнее время он здесь — частый гость. Дома делать нечего. Выслушивать бесконечное нытье жены на усталость, «несчастную судьбу бедного Васеньки», «страдания» за судьбу ненаглядного Артемушки — он больше не может. Он очень устал. Недавно заезжал к матери. Она почти не встает. Социальная служба что-то делает, но зрелище — ужасающее. Николай Александрович ничего не стал говорить жене. Таня давно перестала его понимать, а его старенькая мать Валя ей, уж точно, не нужна.

Стоянка пустая, только в дальнем темном углу стоят «Жигули». Николай Александрович удивленно подумал: «Надо же, еще цела "старушка". Кто-нибудь из обслуживающего персонала клуба на работу ездит». Он уже не в первый раз видит эту машину. Из машины кто-то вышел и скрылся в проеме боковой двери. Да, работники клуба или уборщица приехали.

Шел легкий снежок. Снежинки крутили хоровод вокруг фонаря и тихо падали на лобовое стекло «Мерседеса». Николай неожиданно для себя вспомнил тот вечер, когда они с Таней вышли из Училища, и Николай увидел две одинаковые машины. Одна — его, вторая была Танина. Почему он так удивился, что молоденькая девушка сама ездит на машине? Впрочем, тогда это была редкость. Таня его заинтриговала, сначала — Гарвардом, потом — машиной. Еще она все время каким-то образом меняла цвет глаз. А почему теперь ее глаза серые, грустные, все время — на мокром месте. Николаю стало жаль эту женщину. Она, действительно, все отдала и продолжает отдавать семье. Эти машины, дача. Могла бы себе оставить драгоценности. О чем она думала? О чем вообще думают женщины? Надо позвонить Тане, сказать, что через час он будет дома. Она все время за всех волнуется. Откуда только силы берутся? И это она называет любовью?

Николай нажал на электронной панели автомобиля кнопку связи «Таня». Телефон оказался разряжен. Он с раздражением бросил телефон в портфель: «В клубе заряжу, зарядное устройство, кажется, в портфеле».

В большом полутемном зале клуба длинный ряд бильярдных столов, стойки с киями. Напротив — небольшие столики, удобные кресла. Николай Александрович сел за столик в центре зала. Он давно облюбовал это местечко. Отсюда виден весь зал. Наблюдать, как играют другие, не менее интересно, чем играть самому.

К столику подошла официантка. Николай ее ни разу не видел. Новенькая. Они здесь, как мотыльки на фонарь, прилетят и улетят. Официантка наклонилась.

— Здравствуйте, меня зовут Лола. Что будем заказывать? Кофе, как всегда?

Официантка ушла. Откуда она знает, «как всегда», если видит его впервые. Лола уже несла на маленьком подносе белую чашку с кофе. Николай Александрович отметил, что у Лолы — великолепная фигура. Длинные, очень стройные ноги, тонкая талия, высокий бюст, тонкая, изящная шея. Правильно, что она не застегнула верхние пуговички на белой форменной блузке. Кольца длинных, очень светлых волос нежно расположились вокруг шеи и по худеньким, беззащитным плечам. Лола вынужденно нагнулась, чтобы не разлить горячий кофе. Цепочка с крестиком буквально утонула в пышных формах бюста. Николай Александрович непроизвольно проглотил слюну. Официантка ушла. Он маленькими глоточками пил горячий напиток. Вкус кофе показался ему несколько странным, но притягательным. Когда он допивал последний глоток, как будто из воздуха появилась Лола.

— Вам понравилось?

— Что? — не понял Николай Александрович.

— Кофе. Это новый сорт, Колумбийский, двойной обжарки. Хотите, еще? За счет заведения!

Через минуту кофе стоял на столике. Лола с грустью посмотрела на посетителя.

— Сегодня — никого. Наверное, из-за погоды.

«Причем здесь погода? — удивился про себя Николай Александрович. — Мы не на горных лыжах катаемся!» Николай Александрович не заметил вывески на дверях клуба — «закрыто по техническим причинам». А может быть, вывеску убрали именно в тот момент, когда входил этот посетитель?

— Хотите, составлю партию. Я, конечно, не профи, но компанию поддержать могу!

У Лолы был приятный голос, с мягким южно-русским акцентом, карие глаза. «Наверняка подкрашивает волосы, — подумал Николай Александрович. — Но это ее не портит». Играть в бильярд, она, конечно, не умела. Достаточно было того, что она грациозно нагибалась над бильярдным столом. Николай Александрович поблагодарил Лолу «за партию», допил кофе. Играть в бильярд расхотелось. Про телефон, конечно, забыл. Он стал надевать куртку. Пора домой. Через зал бежала Лола и махала рукой.

— Клуб закрывается, Вы не подвезете меня до метро? Вы, наверняка, на машине! Пешком к нам не ходят! Я мигом соберусь. Присядьте! Николай Александрович послушно присел на край стула. И правильно сделал. У него сильно кружилась голова. Наверно, от этого «двойного» кофе.

Подошла Лола. На ней была легкая пушистая шубка. Шубка не застегнута, просто запахнута и чуть придерживается одной рукой. На ногах — сапоги на очень высоких каблуках. Лола стояла перед Николаем Александровичем. От нее шел притягательный, немного липкий аромат, совсем незнакомых духов.

— Я готова!

Лола развела руками, шубка распахнулась. Лола была одета в черное прозрачное платьице, скорее, длинную прозрачную блузку в обтяжку. Из нижнего белья — черный, атласный треугольник ниже пупка. На пупке — блестящая бусинка. Сквозь черный шифон просвечивала нежная большая грудь. Острые бордовые соски выпирали так сильно и сладострастно, что, казалось, еще движение, и они разорвут хрупкую ткань.

Николай Александрович не помнил, как он оказался в собственной машине. Он не удивился, почему за рулем — Лола, не спросил, куда и зачем они едут. Он чувствовал только одно, если в ближайшие минуты не будет обладать этой женщиной, он умрет! Он велел остановить машину. Было совсем темно, фонари далеко.

Потом, в неизвестной чужой квартире он владел этой женщиной постоянно. Казалось, наслаждению не будет конца.

Николай Александрович спал. Порошок, подсыпанный в кофе, действовал эффективно. Ему снились фантастические сны. Они были наполнены невероятными, непостижимыми для человеческой психики и физических возможностей эротическими ощущениями и переживаниями. Иногда он просыпался. Лола всегда была рядом. Она быстро разводила растворимый кофе с Валеркиным порошком, Николай Александрович, целовал ей руки, пил кофе и отправлялся дальше в свои эротические путешествия.

Лола, как только переступила порог вонючей халупы, где она сейчас обитала, первым делом сняла с головы этот ужасный грязный парик. По инструкции его надо стирать в теплой чистой воде с шампунем. Но воды почти нет, а та ржавая, холодная муть, что течет из крана — не годится. Фена для просушки парика тоже нет. Шифоновая одноразовая блузка, которую так яростно раздирал в машине Николай Александрович, пойдет на тряпки. Конечно, он здорово ее помучил, видно, давно не было женщины. Дело не только в «кофе». Но в ее работе случалось и не такое. А с этим мужчиной ей было даже приятно.

Лола аккуратно сняла все свои «женские прелести». Нечто, похожее на верхнюю часть купальника, из дешевого китайского силикона она купила на вьетнамском рынке, за МКАДом, в секс-ларьке. «Устройство» работало безотказно, но некачественная резина вызывала сильную аллергию на коже, особенно вокруг сосков. Детская присыпка не помогала. Белые пузырьки лопались, гноились. Кожа сильно чесалась. Накладной бюст следовало после каждого употребления мыть теплой водой. Лола себя помыть не могла. Это ее сильно мучило, от природы она была чистюля и большая умница.

Лола, Лолита Кодряну, родилась в маленьком прикарпатском городке Хмельник. Городок очень скучный, пыльный, несмотря на щедрую южную природу. Лола, как и ее старший брат, Валерий, хорошо училась в школе. Валерка, на семь лет старше Лолы, после армии, уехал в Кишинев и поступил в химико-технологический институт.

Лола до восьмого класса была отличницей. Летом ей исполнилось четырнадцать лет, она неожиданно для себя из нескладного подростка превратилась в очень красивую девушку. Это она поняла, когда ходила играть в бадминтон с отдыхающими в санаторий. В Хмельнике — природные радоновые источники, рядом с ними несколько санаториев. В одном из них, в столовой, работала мать Лолы. Девушка ее побаивалась и не любила. Мать запрещала Лоле играть в бадминтон с отдыхающими мужчинами.

Природа подарила Лоле смуглое, грациозное тело и необычные карие глаза с поволокой. Взгляд старой буйволицы сражал мужчин наповал. Лола даже тренировала этот взгляд перед зеркалом. Мать как-то заметила и заорала:

— Ты что, глазищи зыришь, ведьмой станешь!

А потом исхлестала девку мокрым посудным полотенцем. Но играть в бадминтон Лола не перестала. В октябре мать заметила неладное с дочерью. Отвела ее к санаторному врачу. Лоле в городской больнице сделали первый аборт. После аборта Лола еще больше похорошела. В школе все парни, от восьмого по одиннадцатый класс, не давали прохода.

— Ну что, отличница, пойдем в бадминтон играть!

Лола перестала учиться, съехала на двойки. Учителя ставили плохие оценки с большим удовольствием, они не любили и побаивались независимую красивую девушку. Но двойки не портили ее внешность. Лола будоражила всю небольшую провинциальную школу.

Она перестала ходить в школу и мечтала только о том, что уедет в Москву и станет там артисткой или эстрадной певицей. Объективно у нее к этому были все данные, но Лола работала в санатории уборщицей и ждала, когда ей исполнится восемнадцать лет. Мать слезами и подарочком уговорила директора школы выдать девке аттестат о среднем образовании.

К восемнадцати годам Лола сделала пять абортов. Врач сказал «несчастной» девушке, что у нее больше никогда не будет детей. Лолита ликовала, теперь — полная свобода! Она уехала в Москву.

Поздним вечером под дождем Лола стояла с «девочками» на Ленинградке. Нашатырь посадил ее в машину и повез к клиенту. Когда приехали «на хату», включили свет, клиентом оказался брат, Валерка. Они смеялись, вспоминали детство, свой городок. Валерка давно обосновался в Москве. Сначала дворником, в спальном районе.

— Представляешь, нашел во дворе машину «Жигули». Она стояла вся засыпанная листьями, между гаражами года три. Я ее ночью с фонариком облазил, все как новенькое. Только резина от времени просела. На авто-рынке купил номера, регистрацию в ГАИ.

— Офигеть!

— Я новое дело замутить хочу. Зря, что ли, на химика учился. Мне такая, как ты, позарез нужна.

Немного позже Лола притащила Нашатыря. Она считала его «порядочным человеком». За время «работы» на Ленинградке он ни разу не «сдал» «ментам» ни одной проститутки. Платил всегда вовремя и без обмана.

Сашка Каперкин, коренной москвич, вырос в детском доме. У него была какая-то врожденная болезнь, и родители от него отказались. На вид Сашка, действительно, был глуповат, но соображал быстро. Он был послушный, добрый мальчик. Он очень боялся крови. При виде маленькой царапины, на себе или у друзей, он терял сознание. Ватка с нашатырным спиртом приводил его в чувства. Кто-то носит валидол в кармане, а Сашка Каперкин всегда имел при себе нашатырь.

Лола строго, по инструкции, собирала в большой пластиковый пакет, все, что связывало «клиента» с прошлой жизнью. Очки, часы, обручальное кольцо, телефон с зарядным устройством, все документы, портфель с бумагами, маленький компьютер — все это она отдаст «нотариусу», для дальнейшей обработки. Что-то продадут, главные улики уничтожат. Костюм и ботинки еще пригодятся. Ботинки на всякий случай Лола запихнула под кровать. Босиком не убежит.

Периодически Лола меняла схему. Она делала укол, «клиент» выходил из галлюцинаций, он отдыхал, бодрствовал. Но на этом этапе важно было подавить память и волю. «Клиент» должен на все соглашаться, не вникая в содержание, подписывать все «липовые» документы.

Николай Александрович проснулся. Ощущение блаженства и полного счастья не покидало его. Незнакомая квартира была очень маленькая. От кровати до кухни — два шага. Николай Александрович пил кислое, холодное вино, Лола сидела на коленях и мурлыкала как кошка. Она рассказывала тихим, мягким голосом, как она любит «своего Колюню», как они будут счастливы вместе, когда уедут из этой ужасной Москвы. Они купят большой дом у нее на родине, в Краснодарском крае. У них будет много детишек, большое хозяйство. В Краснодаре все живут богато. Конечно, чего греха таить, у нее были мужчины. Но Колюня теперь — единственный, до конца жизни. Лола не предполагала, насколько она права! Николай Александрович внимательно слушал, со всем соглашался и ничего не понимал. Лола мелькала перед ним в тонком шелковом халате. Странно, но Николай Александрович не мог запомнить, какого цвета халат. То он был черный, то — розовый. Иногда переливался всеми цветами радуги так ярко, что от боли слезились глаза.

Иногда Лола доставала из-под клеенки, лежащей на кухонном столе, какие-то бумаги, и Николай Александрович, не читая их, подписывал. Он совершенно забыл, что уже много лет носил очки, а теперь они ему не нужны. Сколько дней и ночей так продолжалось, он не знал.

Лола оделась, сказала, что идет в магазин. Давно пора. Очень хотелось есть. От кислого вина начал болеть живот. В старом холодильнике, кроме вина, он нашел черствый хлеб и куски обветрившейся нарезки, видимо, из бильярдного клуба.

Николай Александрович почему-то был одет в потертый, несвежий махровый халат. Костюм, сорочка, куртка висели на вешалке в прихожей. Ботинок нигде не было. Портфель тоже исчез. Телефон был в портфеле. Во внутреннем кармане пиджака Николай Александрович всегда носил паспорт и пропуск в Университет. Карман был пуст. Часы «Ролекс» — подарок Тани, и обручальное кольцо пропали.

Профессора Большакова охватил ужас. Где он? Что с ним происходит? Опять заболел живот. Туалет, отвратительно грязный, из крана текла чуть теплая, желтоватая вода, над ванной висело рваное омерзительное полотенце. Николай Александрович кое-как ополоснулся, вытерся грязной, дурно пахнущей тряпкой. Надо бежать! Он надел костюм, куртку. На ногах — рваные тапочки. Почему-то болит правая нога. Как будто на кирпич налетел. Он вспомнил, что сильно задел ногой дубовую ножку кухонного стола у себя дома. Разве он был дома? Зачем? Почему он опять здесь? Тогда, где Таня, почему она ничего не делает, не ищет его. Может быть, она сама все подстроила. Сериалов насмотрелась!

Дверь оказалась прочной, металлической. Новая дверь — на фоне полной разрухи! Он подошел к окну. Первый этаж, но на окнах новые прочные металлические решетки. Вокруг — ни души. По времени, видимо, середина дня. Кто-то должен пройти мимо. Нет. Только две тощие кошки вылезли из подвала и сели под окном. Николай Александрович, наконец, сообразил, дом давно выселен. Рядом стояли такие же ободранные пятиэтажки. Поэтому нет воды, часто гаснет свет. А Лола утверждает, что при свечах — романтичнее. Его ограбили, угнали машину и бросили умирать.

Защелкал замок, вошла Лола.

— Дорогой мой, любимый мой! Заждался свою кошечку. Вот, я покушать своему котику принесла.

— Где мой портфель, часы и документы? Быстро давай сюда!

Лола поняла, что зря она не уколола «клиента» перед уходом в магазин. Валерка предупреждал, что первую неделю наркотик необходимо давать постоянно, по схеме. Потом «клиент» окончательно необратимо «дуреет». Лола пожалела Колюню. У нее никогда не было такого красивого, интеллигентного профессора. И такого несчастного. Вот какие слова она знала. И про «несчастного» тоже все знала. Она читала «досье» на Большакова, подготовленное Нотариусом. Лола почти влюбилась в этого, совсем еще не старого мужчину. На что она надеялась? Если этот мужик выйдет из «ломки» и все поймет, он убьет ее!

Виктор Андреевич Погорельцев был «мозговым центром» банды. Как профессиональный, дипломированный юрист, он имел лицензии на право предоставлять адвокатские и нотариальные услуги. Он не жалел денег на покупку различных, «закрытых» баз данных. Сутками просиживал за компьютером, не вылезал из Интернета — вынюхивал, выслеживал, сопоставлял. В данном «проекте», как выражался Погорельцев, его интересовали «социально обиженные мужчины среднего возраста». Таких в крупных городах, особенно в Москве, было много. Мотивации обиды самые разные. Не оценили научные труды всей жизни, несправедливо уволили с высокой должности, «подсунули взятку» честному человеку, предала верная, старая жена. Была бы обида в душе, а повод обидеться всегда найдется! «Большаков — это „классика жанра“» — философски рассуждал Погорельцев. «Клиентов» обычно выслеживали около дорогих респектабельных ресторанов, казино, игорных и бильярдных клубов. Личность «клиента» определяли чаще всего по номеру дорогой иномарки.

— Котик, я тебе молочка купила!

Лола, сама того не зная, попала в точку! Николаю больше всего на свете хотелось молока, хотя бы глоток! Он схватил пакет с продуктами. Молока там не было.

— Котик, я, наверное, в машине оставила! Лола выскочила из квартиры. Два раза щелкнули замки. В машине есть запасные ампулы, как учил Валерка. Магазин — рядом. Лола купила три пакета молока. Пусть — упьется. Шприцем набухала в молочные пакеты разные ампулы. Никто не знает, как молоко реагирует на Валеркино «зелье». Все его «схемы» прицельного запрограммированного действия синтетического наркотика, полетели… очень далеко. Что будет?

Николай Александрович выпил литровый пакет молока. После этого трое суток он лежал почти без сознания. Он спал, иногда бредил. Лола, конечно, перестаралась. Пришлось срочно вызывать Валерку. Он высказал сестре все, что о ней думает. Но клиента упускать нельзя. Дело зашло слишком далеко. Каким-то образом вычислили Нотариуса. На него вышел очень серьезный адвокат, Даниил Загоскин. Надо доиграть по всем правилам. Да и кусок больно жирный. Такого еще не было ни разу. На суд господин Большаков должен явиться как минимум живым. Еще, счастливым человеком, уверенным в правильности выбранного решения. Судья, конечно, обещала, что все пройдет без лишних вопросов. Адвокат Погорельцев — профессионал, доказательная база необходимости и условий развода не вызывает сомнения.

Последние два дня, до суда, Валерий Кодряну не отходил от «клиента». Он колол малые дозы разных препаратов, на ходу расписывал формулы, смешивал порошки. Лола смеялась над братом.

— Колдун, да и только!

Брата она любила нежной любовью сестры. За два часа до начала заседания суда Николай Александрович пришел в сознание. Его быстро побрили, одели. Засунули в его же машину, которую «влюбленный жених», оказывается, давно подарил своей «невесте». Предложение адвоката Загоскина было настолько неожиданно и выгодно, что никто из бандитов не подумал: «А нет ли здесь подвоха?»

Подвоха не было. У противоположной стороны был свой интерес. Необходимо как можно быстрее освободить Татьяну Петровну от мужа — предателя, вора и насильника. Оформление законного брака господина Сикорского и Татьяны Видовой — вторая, неотложная задача. Но ее решение уже не касается бывшего мужа.

Благодаря профессионализму всех участников процесса и затраченным крупным денежным суммам в валюте сделка прошла без сбоев. Мелочи и глупости — не в счет. На Василия Большакова никто не обратил внимания. Адвокат Загоскин предложил имущество супругов оставить «за бывшей женой». «Бывшему мужу» удвоить оценочную стоимость имущества и выплатить в долларах. Адвокат Погорельцев во время судебного процесса потерял способность говорить. «Получаем сумасшедшие бабки и — все! Не надо дальше рисковать, продавать имущество, квартиры».

Разъезжались группами. Валерий, как главарь банды, взял все деньги и уехал с Нашатырем «на базу». В заброшенный домик лесничества, в бескрайних лесах Тверской области на старых «Жигулях» они приехали к утру следующего дня. По дороге в далекую лесную избушку главарь банды принял, на радостях, дозу. Пачка денег, надежно упакованная в несколько слоев толстого целлофана и заклеенная со всех сторон скотчем, лежала под сидением водителя.

Лола на своем «Мерседесе» должна была привести «обколотого» Большакова. Его пересадят в «Жигули». Нашатырь подгонит машину на малом ходу к дамбе, выскочит из машины и столкнет ее в Конаковское водохранилище на Волге.

Перед адвокатом Погорельцевым стояла не менее сложная и очень ответственная задача — уволить члена-корреспондента РАН, профессора с мировым именем с работы. Совсем уволить, бесследно. Погорельский очень волновался. Это — не грузчика с овощной базы убрать. Погорельский, когда составлял «досье» на Большакова, не был уверен в успехе. Очень заметная фигура! Он считал, что все это — пустые хлопоты. Ан нет, сработало! Погорельцев изготовил липовую доверенность на свое имя, которая дает право получения трудовой книжки. Заявление от Большакова… «по собственному желанию» прилагается.

Скромный, но очень милый нотариус рассказал «очаровательной» начальнице отдела кадров Университета, что Николай Александрович, наконец, развелся. Он женился на молодой, очень красивой даме, и они уезжают из Москвы к ней на родину, в теплые края. «Если бы Вы видели эти счастливые глаза влюбленных!» — восклицал нотариус. Начальница — одинокая дама предпенсионного возраста, хорошо знала Большакова. Буквально со студенческих лет мечтала, вдруг — заметит! А он женился на этой генеральской «фифе». Так ей и надо!

Следует подписать заявление у ректора. Ректор несколько раз звонил. Он интересовался, где загулял «наш великий физик». Ректор уже распорядился подготовить проект приказа об увольнении за нарушение трудовой дисциплины. Действительно, уже три недели Большаков не появлялся на работе. Его телефон и телефон его жены не отвечали.

Ректор был очень занят, когда в кабинет «ворвалась» начальник отдела кадров.

— Вот — заявление, собственноручно от Большакова!

Ректор, не читая, подписал. Наконец, он избавился от «тени отца Гамлета»!

— Трудовую книжку не забудьте отдать. Чтобы сюда больше — ни ногой! — крикнул вслед убегающей даме ректор.

Все, что делал, приказывал или о чем выступал на ученом совете новый ректор, обязательно сопровождалось репликами: «А при Большакове это было интереснее. Научный эффект — выше, манная каша в столовой — вкуснее!»

Добровольное увольнение Большакова было, как нельзя, кстати. Ректор затеял капитальную реконструкцию спорткомплекса, построенного «при Большакове». Качество строительства постоянно и въедливо проверял сам Большаков. За два года грамотной эксплуатации современного здания разве что коврики при входе запылились. Компания-подрядчик начислила крупную сумму денег, необходимую для реконструкции. «На здоровье студентов экономить нельзя! Заодно, сарайчик дачный поправить можно. Скромненько, незаметно, миллионов на сто рублей», — прикидывал про себя ректор.

Нотариус Погорельцев с успехом провернул еще одно важное дельце. Денек отдохнет у подружки и поедет в Тверскую область на «базу», за своей долей. О будущем Погорельцев никогда не думал. Он просто не верил в будущее.

Сразу после окончания судебного заседания и получения личной подписи Большакова на квитанции, подтверждающей получение денег, Лола практически на себе выволокла Николая Александровича из зала суда. Она с трудом запихнула его в «Мерседес» и поехала. Она ехала по московским улицам медленно, выискивала безопасное место, где можно остановить машину и убить его. Но она не могла этого сделать! Ей было очень жалко такого необыкновенного мужчину.

Лола влюбилась! В первый и в последний раз в жизни. Как бы она хотела, действительно, уехать с ним далеко-далеко, жить рядом, ухаживать, за ним. Столько, сколько Бог даст! Но она понимала, это совсем невозможно. Деньги у Валерки. А без денег она далеко не уедет. Лола придумала план. Она отвезет Колюню к его матери — Вале, а Валерке скажет, что «клиент» сбежал. Выпрыгнул на светофоре из машины. Она должна была ехать дальше. Но она видела, как «клиент» упал, дернулся и «откинулся».

Иногда Лола разговаривала с Валей по Колюниному телефону. Она не отдала телефон. Наврала, что «клиент» жаловался, что потерял совсем новый мобильник. Бабулька почти не вставала, плохо соображала. Она забыла, сколько ей лет. По городскому номеру телефона Лола узнала адрес Валентины Ивановны. В квартире, как всегда, открыта дверь. Вокруг — никого. Дома идут под снос. Компания-застройщик боится испортить репутацию и ждет, пока престарелая пенсионерка «уйдет сама». Время позволяет, дом стоит в конце нового жилого комплекса.

Лола затащила «своего Колюню» в квартиру, положила на раскладушку, в маленькой комнате. Валя спала на диване, в большой комнате. В углу на стене висел современный телевизор. Андрей Малахов вел очередное ток-шоу.

Николай Александрович был без сознания. Лола поцеловала его в губы, перекрестила и прошептала:

— Живи, если сможешь.

Она тихо вышла на улицу, села в машину и поехала вглубь квартала. Вокруг полуразрушенные, пустые дома. Окна без стекол, болтаются и громко хлопают входные двери. Дорога вся разбита, вода из огромных весенних луж заливает лобовое стекло. Там, далеко за домами — подъемные краны до неба. Они строят высотные дома, тоже — до неба. «Будет очень красиво», — думает Лола.

Она остановила машину, достала из сумочки мобильный телефон Николая Александровича Большакова. Долго вертела телефон в руках, из глаз капали слезы. Лола вынула из телефона сим-карту, щелкнула зажигалкой, но язычок пламени обжигал пальцы. Тогда Лола вышла из машины. На улице моросил теплый весенний дождь. В открытом подъезде пустого дома она разожгла из мусора маленький костерок, бросила в огонь сим-карту. Маленькая желтая пластинка медленно оплавлялась, скукоживалась, наконец, превратилась в комочек размером с горошину. Лола, обжигая руки, вытащила горошину из догоравшего мусора, вышла на улицу. Недалеко от подъезда она увидела около тротуара сливную решетку. Сильный поток весенней талой воды несся к решетке. Вода бурлила, закручивалась в воронку и исчезала в решетке. Лола нагнулась над решеткой и бросила горошину вниз.

Лола вернулась к машине, положила телефон под переднее колесо тяжелого внедорожника, завела двигатель и несколько раз проехала по телефону — вперед-назад, вперед-назад. Все.

Она с силой нажала на газ, тяжелая машина рванула. Лола поехала в Тверскую область. Она надеялась, что Валерка ее простит, поверит в светофор. Не убьет же он родную сестру. А деньги ей не нужны.

Погорельский с великим трудом добрался до домика в лесничестве. Он ездил на простенькой корейской машине. В городе даже удобно. Но когда он съехал с Новой Риги на проселок — тут все и началось. В лесу оказалось еще много снега. Огромные лужи, ямы. Большие ветки и целые деревья лежали поперек дороги. Машину заносило, она постоянно буксовала. Бока машины сильно помялись. Когда Погорельский, наконец, подъехал к домику, он увидел «Мерседес» Лолы. «Жигули» стояли несколько вдалеке от домика. В машине, на кресле водителя полулежал Нашатырь. Погорельский вышел из своей машины и подошел к «Жигулям». Было еще достаточно светло. Из плеча Нашатыря торчал шприц.

Из дома шел странный запах, похожий на запах паленых волос или кожи. Погорельский вошел. Весь дом был наполнен дымом. Казалось, здесь опаливают сотню куриц. За столом, под керосиновой лампой, сидел Валерий и пытался воткнуть шприц в вену. Он поднял голову. На Погорельского смотрели безумные глаза. Вернее, только огромные черные зрачки в тонком желтом ободке глазного яблока. Валерий заорал:

— Не видишь! Помоги вену найти! В страшном синем месиве вен не было видно. Погорельский взял шприц и с силой воткнул в руку. Рядом лежал еще один шприц. Погорельский подумал: «Для кого?» И воткнул в руку Валеры второй шприц. Валерка очумело посмотрел на Погорельского и пробормотал:

— Они украли мои день-ги. А этот — сбежа-л.

Голова Валерки громко стукнулась об стол. Он не дышал.

За кирпичной перегородкой стояла маленькая печка-буржуйка. Печка раскалилась почти докрасна. К печке как бы прислонилась Лола. Руки связаны веревкой, одежда и белье разорваны в клочья. Голова Лолы лежит на печке. Лицо почти обуглилось. Дымятся волосы. Череп расколот, видимо, о чугунный край. Из трещины на печку капает кровь, она шипит, запекается и сгорает.

Погорельский вышел на улицу. Стемнело. На небе появились первые, бледненькие звездочки.

Погорельский подогнал к дому «Жигули». Сначала он хотел поджечь дом и машину. Но еще холодно, сыро. Много снега. Останутся следы сгоревших людей. Он положил на заднее сидение Валерия и Лолу, отодвинул направо Нашатыря. Погорельский, когда только подъезжал, заметил ключ зажигания, оставленный в «Мерседесе». В багажнике машины лежал фирменный, мерседесовский трос. Погорельский прицепил «Жигули» и поехал на Конаковское водохранилище. На дамбе он отцепил трос, отъехал на «Жигулях» метров двести с открытой дверью. Он не сильно разогнал машину и боком вывалился из машины на дорогу. Слабые перила дамбы рассыпались, как кусочки мела. «Жигули» проломили тонкий, весенний лед и ушли под воду. Пакет с деньгами в пластиковой надежной упаковке остался лежать под водительским сидением «Жигулей».

Погорельский вернулся к домику, подогнал свою корейскую машину поближе к строению. Открыл дверцу бензобака, на длинной кочерге притащил горящее небольшое полено, бросил его в бензобак, упал на снег и покатился подальше от машины. Через секунду машина взорвалась. Домик загорелся.

Погорельский снял верхнюю одежду, ботинки, перчатки, шапку и бросил в огонь. В «Мерседесе» хорошая система обогрева. Адвокат Погорельский ранним утром был в Москве у себя в квартире.

Валентина Ивановна Большакова спала дольше обычного. Спешить ей было некуда. Сегодня особенно не хотелось вылезать из-под теплого одеяла. Пожилая женщина могла передвигаться по маленькой квартире только при помощи «ходунков». Валя надела очки и посмотрела на круглый будильник: «Скоро обед, придет Люба, будет ворчать, что, опять нарушаю режим дня!» Она стала вспоминать. Ей что-то снилось ночью или вечером, когда она смотрела телевизор. Заходил, вроде, кто-то, принес в дом или унес из дома? Дождалась. Пришла Люба.

Любовь Ивановна Сидорова недавно вышла на пенсию. Прежде работала медицинской сестрой в одной из городских больниц. Любовь Ивановна, еще крепкая, на здоровье не жаловалась, поэтому с радостью согласилась работать в «Службе социальной помощи инвалидам и престарелым». Она видела в этой деятельности много преимуществ — свободный график работы, общение с людьми, возможность распоряжаться наличными деньгами для покупки лекарств, продуктов питания и прочего. С Валентиной Ивановной Люба обращалась как с ребенком — заботливо, но строго. Она знала, что у Вали есть сын, невестка, взрослый внук. Но никого из них ни разу не видела в гостях у Вали. Старушка оправдывала близких тем, что они больно много работают, все очень заняты.

Люба вошла в открытую входную дверь. Предложение поставить входной замок вызвало у старушки бурю протеста. Валя умела проявлять характер. В прихожей на крючке висела незнакомая мужская куртка. Стояли мужские ботинки. «Сын приехал к Валентине Ивановне», — догадалась Люба. Она прошла в комнату. Старушка лежала в постели и смотрела телевизор.

— Валя, сын приехал, а ты в постели. Вставай быстро!

Валя выключила телевизор.

— Какой, сын? Откуда?

— Не знаю.

— Тебе лучше знать про сына!

Валя задумалась. Значит, вчера вечером был не сон! Вале пришлось встать. С помощью Любы это намного легче. Жила бы всегда рядом в другой комнате, как хорошо было бы жить! Валентина Ивановна встала на ноги, пристроилась к ходункам. Люба обошла квартиру. Действительно, в маленькой комнате, на «Колькиной» раскладушке спал одетый мужчина. Иногда он громко стонал, вздрагивал. Валя подошла к мужчине и вскрикнула:

— Ой, мой Колька, только, чевой-то в костюме спать завалился? Помятый весь!

Она нагнулась над сыном.

— Худой, какой стал! Недавно на Рождество приходил, гладкий был, благородный такой, правда, грустный.

— Может, заболел чем. — Предположила Люба. — Проснется, сам все скажет, раз к матери пришел.

Валя накрыла сына новым пуховым одеялом, которое лет пятнадцать назад Николай подарил матери на день рождения по инициативе Тани. Не распакованное одеяло до сих пор лежало в кладовке.

Женщины пообедали. Люба приготовила еду на завтра. Она ходила к Валентине Ивановне через день. Громко, на всю квартиру, вещал телевизор. Люба гремела посудой. Наступил вечер. Николай не просыпался. Люба ушла домой. Весь следующий день и еще два дня Николай продолжал спать. Люба настаивала — вызвать врача, лучше «скорую». Валентина Ивановна уверяла, что Колька просто очень устал на работе. Дома у него тоже, ей непонятно, что происходит. Звонила новая жена! Откуда взялась? Не мог Колька Таньку бросить! Она сама их благословляла! Танька — заботливая, умная!

Прошла неделя. Валя тоже забеспокоилась: «Как такое может быть? Неделю человек спит. Не ест, не пьет, в туалет не ходит. Люба права, надо звать врачей!» Валя взяла мокрое полотенце, пристроилась рядом с сыном и стала протирать влажной прохладной тканью его лицо, шею, руки. Конечно, заботливые женщины давно сняли с Николая верхнюю одежду. Неожиданно Николай, открыл глаза.

— Где я?

Он удивленно смотрел по сторонам и ничего не узнавал. Он не помнил, кто он, что с ним происходило. Он понимал только то, что он — живой, и ему больше не грозит страшная опасность. Какая это опасность, он тоже не помнил.

Валя почти закричала:

— Сыночек, Коленька, проснулся, наконец! Колька, скажи, что с тобой случилось? Беда, какая?

Николай долго смотрел на мать. «Кто, эта старушка?» — удивленно подумал он. Он плохо видел. В глазах все расплывалось, теряло четкость. Последние лет пятнадцать Николай Александрович носил очки. Это было естественно в его возрасте. Даже не обсуждалось. Когда Лола ликвидировала очки, нарушилась связь с миром. Невероятные дозы сильнейших синтетических наркотиков еще больше ухудшили зрение. Память практически полностью потеряна. Сам факт того, что Большаков жив, можно считать чудом.

Пришла Люба. Николаю помогли встать и прежде всего, отправили его в ванну. Люба долго терла, скребла, брила и стригла человека, похожего на бомжа. Люба профессионально справилась с этой нелегкой работой. Потом Николая кормили из ложки, как ребенка. Он с трудом держал чашку, все время просил молока. Валентина Ивановна прямо сказала Любе:

— Надежда только на тебя. В больницу я его не отдам. Видишь, он ничего не помнит. Он там умрет. Я уже хоронила одного сына! У меня есть немного денег. Я тебе буду приплачивать! Валентина Ивановна как будто вдруг помолодела. Мозги четко работали, речь — понятная, память — всем бы такую. Люба согласилась. Даже не из-за денег. Она была и осталась, медицинским работником, призванным помогать людям. Это — не высокие слова. Такие люди существуют в нашей жизни. Но их не так много!

Валентина Ивановна целыми днями разговаривала с сыном. Она рассказывала Кольке про отца, который рано умер — от тяжелой работы на стройке и от водки. Брат Сашка, как отец, тоже подорвался на стройке. Потом тяжело болел. Хорошо, были деньги, врачи делали дорогие уколы, Сашка не так сильно страдал.

— Коль, я ведь твои деньги, что ты присылал, на книжку отдельную собирала. Хотела тебе, потом вернуть. А Гиви Омарович, помнишь, директор «Гастронома», научил меня деньги на доллары поменять! Поэтому и выжила, на помойку не пошла.

Николай, ничего не помнил, но с интересом слушал мать. Он смотрел на Валентину Ивановну пустыми глазами. Как-то она спросила:

— Коль, а где твои очки? Ты мне их показывал, когда на Рождество приезжал. Маленькие такие, из особого металла сделаны, легкие и не ломаются. Стекла совсем тонкие, а все видно! Хотел мне такие очки купить.

Николай отрицательно покачал головой. Валентина Ивановна сняла свои «стариковские» очки и нацепила на нос сыну. Николай от испуга закрыл глаза. Потом открыл. Закружилась голова, на мгновение все вокруг поплыло. Николай увидел мир! Он четко увидел лицо мамы, комнату. За окном — деревья. Снег почти растаял. Значит, скоро весна. Это как, весна? Валентина Ивановна обрадовалась.

— Колька, ты как профессор!

Николай вздрогнул. Откуда он знает это слово, где его слышал?

— Мам, а что значит — профессор?

— Так, ты — профессор, физику изучаешь! Еще со школы. Тебя в Интернат при Техническом университете взяли. Ты у меня очень талантливый!

Николай Александрович, ничего не понимал, но слова матери он когда-то слышал. Профессор. Он — профессор?

— Коль, а я все твои учебники сохранила, когда ты в восьмом классе с учителем физики до ночи в школе сидел. Я думала, по дворам болтаешься. А ты — учился!

Колька открыл дверь старой кладовки напротив своей раскладушки. Там, на полу лежали стопки учебников, справочники и толстые книги. Колька стал читать. Удивительно, но читать он не разучился, вернее, не забыл! Он, когда-то все это уже читал, помнил наизусть! Теперь — забыл. Нет, не забыл. Он все помнит! Николай помнил детство, примерно до восьмого класса. Потом нить обрывалась.

Бедная Валя три дня мучилась без очков, пока Люба не купила ей новые.

Утром Колька проснулся от сильной боли во всем теле. Его ломало, сводило руки и ноги, хотелось все крушить и громить. Николай, заорал.

— Мать, у нас есть водка?

Валя перепугалась, еле устояла на ногах. Любы в этот день не было. Водочка у Валентины Ивановны была. Иногда, на ночь, когда совсем не спится, маленькая рюмочка не повредит. Николай выпил залпом стакан водки и заснул. Он проспал сутки. Валя плакала, неужели и Колька тоже сопьется, как отец и старший брат! Она рассказала все Любе, но велела покупать водку обязательно. Колька встал на следующий день другим человеком. Люба догадывалась, в чем тут дело. Николай связался с наркотиками. Это — очевидно. Она не раз такое видела в городской больнице. Сама помогала врачам выводить молодых ребят из ломки.

Но Николай, человек в возрасте! В то же время характерные следы от уколов. Она не могла ошибиться. Но все очень непонятно. Водку она покупала постоянно. Она слышала, что водка помогает очищать организм.

Николай стал принимать горячие ванны. Он сам, интуитивно почувствовал необходимость парной. В горячей воде тело распаривалось, и из него выходил пот. Странный химический запах напоминал запах средства, которым когда-то мать морила тараканов. Потом он долго стоял под холодным душем. Люба купила в аптеке соль для ванны. Черные килограммовые пакеты натуральной соли из глубинных соляных штолен стоили очень дешево. Но это была, действительно, лечебная соль, а не косметическая в красивых упаковках. Пакета хватало на одну ванну, а процедура повторялась почти каждый день. Люба еле таскала тяжелые сумки с продуктами и солью. Валентина Ивановна стала оплачивать Любе такси. Ломки стали постепенно ослабевать, но без водки Николай не справлялся.

У Николая стали выпадать зубы. У него от природы были красивые, ровные зубы — генетический признак крепкого здоровья. Он не знал слова «стоматолог». Единственный раз, во время работы в Швейцарии, в городе Церн Николай обратил внимание на неприятное покалывание над верхним зубом, во время коктейля со льдом или горячего кофе. Ему поставили две крохотные, «вечные», абсолютно незаметные пломбы на эмаль и он продолжал улыбаться своей обворожительной белозубой улыбкой. Теперь зубы сначала желтели, потом становились коричневыми. Они шатались, как старый забор. Николай просто вынимал очередной зуб из челюсти и выбрасывал его в форточку. В итоге остались один клык и три коренных зуба на верхней челюсти и несколько коренных зубов внизу. Десны кровоточили и сильно болели. Полоскание водкой вызывало дикую боль и усугубляло воспаление. Люба покупала в аптеке разные стоматологические лосьоны, мази для десен. Но все это мало помогало. Николай питался одной кашей, тертой морковкой или тертыми огурцами, картошкой-пюре и котлетами, которые героически крутила Люба на старой ручной мясорубке. Наконец, измучившись с котлетами, она стала покупать дешевый готовый фарш.

Через некоторое время у Николая стали выпадать волосы. Клочьями. Его роскошная шевелюра постепенно становилась похожей на шерсть ободранной бездомной собаки. Когда-то мадам Жако называла Николя: Мой конъй!» И запускала свои тонкие, цепкие пальцы в его волнистую длинную гриву. Николаю казалось — это конец Света. Таня в минуты особой нежности называла Кольку: «Мой Златовласый Ангел!» Люба сначала хотела постричь Николая наголо электробритвой. Но посмотрела на него внимательно и решила, что такого даже она не перенесет. Люба пыталась делать стрижку ножницами и бритвой так, чтобы прикрыть заплешины, делала примочки из настоя шелухи лука. Но ничего не помогало. Безжизненные волосы приобрели рыжевато-серый оттенок и продолжали выпадать.

Так прошел почти год. Николай Александрович вспоминал свою жизнь. Но процесс восстановления памяти шел очень медленно и мучительно. Он, скорее, заново учился жить. Он постигал простые вещи и навыки, которыми владеют дети десятилетнего возраста. На улицу Николай выходил только в сопровождении Любы. В теплую летнюю погоду на улицу выводили Валентину Ивановну. Николай с матерью подолгу сидели на скамеечке в пустом безлюдном дворе. Строительство временно приостановили. Люба видела по телевизору, что у фирмы-застройщика большие долги, растрачены деньги пайщиков.

В один из дней Николай, как любопытный ребенок, перебирал вазочки, рюмочки в стареньком серванте. В углу за стеклянной салатницей стояла пожелтевшая от времени белая маленькая коробочка. На коробочке очень знакомая надпись, только язык другой. Он знал этот язык, но не помнил. В коробочке — флакончик духов. Очень знакомый аромат! Откуда он знает этот аромат? От напряжения заболела голова. Замелькали образы. Дама очень красивая, читает лекцию на другом языке. О чем она говорит, Николай не помнит. Опять — эта дама, она называет Кольку — Николя, гладит по голове. Он чувствует аромат этих духов. Где это происходит? Большой город, совсем другой. Это — не Москва.

Николай в стопке учебников нашел тетрадку-словарик. Там, детским почерком в три столбца слова: иностранные, значки и ударения, русские. Да, иностранные слова. Это же его первый словарик по французскому языку! За стопкой книг по физике — «Словарь французского языка для учеников средней школы». Николай дочитывал последний толстый том «Теоретической физики». Словарь французского языка он выучил наизусть. Все, что он читал и учил наизусть, казалось ему давно знакомым. Ему казалось, что он знает больше, намного больше. Только то, что он знает, он не помнил. Других книг в доме не было. А что дальше?

Прошло, пролетело, промелькнуло еще одно лето. Осень, сырая и промозглая. Валя и Николай не выходят из квартиры.

Валентина Ивановна счастлива, что с ней — сын. Пусть больной, «беспамятный», но родной, живой человек. Раньше она ведь завидовала Кольке. Богатый, удачливый, красиво одет! Женился на генеральской дочке. Валя, она-то знает, сколько у генералов денег! У Таньки еще и дед — генерал. Тот войну прошел, Герой Советского Союза! Сколько денег-то получал, в хоромах все жили. И Колька квартиру купил, целых четыре комнаты. На троих! Ребенок — маленький, много ему места надо? Обидно было Валентине Ивановне и за сына, и за себя!

Николай стал смотреть телевизор. Первое время он даже не замечал, что в квартире есть телевизор, и что Валентина Ивановна очень часто смотрит разные программы. Современный «Самсунг» Николай купил матери к Новому 2007 году, повесил на стене, на роликовом кронштейне так, чтобы мать могла смотреть телевизор из любой точки комнаты. Даже из кухни была видна большая часть экрана. Он теперь абсолютно не помнил это событие, которое тогда буквально потрясло его маму. Где-то, через полгода, Николай заинтересовался «забавной, живой картиной», которую можно двигать по стене. Ему нравилось, как на «картине» мелькают цветные изображения, играет музыка, поют разные песни. Иногда его внимание привлекал какой-нибудь сюжет. Ему казалось, что он это когда-то видел, где-то слышал. В одном из сюжетов про автомобили он увидел знакомую машину. Когда-то он ездил на такой машине! Он был просто уверен в этом! Он чувствовал, как держит в руках мягкий кожаный руль, всем телом ощущал динамику движения автомобиля, непроизвольно он давил правой ногой на пол — на педаль газа. У Николая заболела голова. Он выпил стакан водки и два дня спал.

Системно и более осмысленно Николай стал смотреть телевизор только осенью 2010 года. К этому времени его память достаточно активизировалась и была готова воспринимать информацию.

Человеческая память — это отражение и усвоение внешнего мира при помощи действия нейронов мозга. Это первая, самая главная функция памяти. Не менее важная функция памяти — это работа с накопленной мозгом информацией. Это — умение анализировать, сопоставлять факты и события, пользоваться информацией, запомненной или зафиксированной на любых информационных носителях, от берестяной таблички или книги, до телевизора и компьютера.

Великий ученый-нейрофизиолог Наталия Петровна Бехтерева доказала творческую способность памяти. Память человека — это не книжная полка, компакт-диск или флэш-карта. Память человека — это инструмент, который не только аккумулирует информацию, пользуется информацией, она творит информацию.

Николай Александрович просиживал перед телевизором с утра до вечера. Сначала он просто нажимал кнопку пульта и «бегал» по всем каналам. Пульт управления он освоил, вернее, вспомнил, очень быстро. Он восхищался этим чудом техники, но не понимал, как оно устроено. Через некоторое время его отношение к телевидению стало более осмысленным. Он различал информационные программы, новости. С удовольствием смотрел сериалы, особенно «про любовь». Что значит — любовь? А у него была любовь? Ведь он не молод. А дети? Он с любопытством смотрел передачи и репортажи, где показывали детей, особенно маленьких. Опять в памяти всплывали нечеткие, очень слабые воспоминания о маленьком мальчике, которого он почему-то купает в ванночке, кормит из бутылочки разведенным порошком из железной банки. На банке — надписи, на французском языке. В этом он уверен. Тогда где его мама? В телевизоре у всех малышей есть мамы.

Валя давно хотела спросить у сына, зачем он бросил Таню? Но она боялась напомнить ему, о том, что, скорее всего, послужило причиной Колькиной болезни. Но любопытство взяло вверх. Любы в этот день не было. Валентина Ивановна собралась с силами и забормотала:

— Коль, ты почему Таньку свою бросил? Молодую кралю, небось, нашел?

Николай побледнел.

— Какая Танька? Я не помню Таньки. Кто такая Танька?

— Так, жена твоя бывшая. Как же, и сынок у тебя есть — Васька. Забавный такой, хулиганистый!

У Николая Александровича бешено застучали виски. Таня. Таня. Да, он знает это имя. Ну и что? Причем тут Таня? Николая опять начало ломать, голова раскалывалась. Он выпил водки. И заснул. Во сне ему снилась Таня. Они гуляют по набережной Сены, целуются на каждом шагу. Ему кажется, он умирает от счастья. Он очень сильно любит свою совсем молоденькую жену.

Утром Николай даже не вспомнил о том, что ему снился сон. Валентина Ивановна больше ни о чем не спрашивала сына.

Тем не менее, механизм «обратного счета» был запущен. Память начала восстанавливаться самопроизвольно, без внешних толчков и подсказок. Телевизор становился для Николая стандартным, обычным средством информации. Николай вспомнил почти всю свою жизнь. Да, он известный физик. Учился и всю жизнь проработал в высшем учебном заведении. Десять лет руководил огромным научным и учебным комплексом. Он много работал за границей. В основном, во Франции и в Швейцарии. У него была семья — жена, кажется, Татьяна Видова и сын — Василий Большаков. Они жили в большой квартире. Только где, он не помнит. Почему он один живет у матери почти два года? Не работает? Что с ним произошло? Мать ничего толкового объяснить не может. Надо позвонить домой и все выяснить. Где его телефон? Он, кажется, был разряжен. Зарядка — в портфеле. Где портфель? Наизусть он не помнит ни одного телефонного номера. У матери только номер его мобильного, который, похоже, уже не существует. Николай Александрович понимает, что у него пропали все документы, кредитные карты, деньги.

— Мам, я пойду в милицию.

Валентина Ивановна — в слезы!

— Сынок, никуда не ходи, тебя посадят в тюрьму. Ты же — наркоман! Мало ли чего ты натворил, пока тебя ко мне не «подкинули» — умирать.

Николай Александрович «сорвался». Очень сильно. Он еле выкарабкался, благодаря Любе. Группа синтетических наркотиков смертельного действия еще очень глубоко сидела в его организме. Водка, соляные ванны и, прежде всего, забота матери и честной медицинской сестры из городской больницы спасли ему жизнь. Но говорить о выздоровлении, хотя бы условно, не стоило. Восстановленные блоки памяти не были потеряны. Однако в результате лишь частичного восстановления памяти, неполной информации о самом себе и представления о том, что он вычеркнут из жизни, Николай Александрович впал в сильнейшую депрессию.

Депрессия — серьезное заболевание психики, которое трудно поддается лечению. Для этого необходим целый комплекс условий: профессиональная и дорогостоящая медицинская помощь, окружение умных, любящих людей, хорошие условия жизни. Ни одного из этих условий Николай Александрович не имел. Наркотический синдром с огромной силой воздействовал на депрессию, доводил заболевание до острой формы. Депрессия в свою очередь придавала новые силы наркотическому синдрому. Круг трагически замыкался. Валентина Ивановна как-то резко сдала. Она почти перестала передвигаться на своих ходунках. С трудом себя обслуживала. Люба несколько раз порывалась заявить в полицию. Но она понимала, добром все это не кончится. Еще ее в чем-нибудь обвинят! Но продолжаться так долго не может. Пусть будет — как будет, Богу виднее. Грех на душу, она брать не хотела.

Так продолжалось до июня 2011 года.

Строительная компания застраивала район Новое Бескудниково, район — востребованный, в черте старого города. Новый генеральный директор вел грамотную финансовую политику. Долги погашены, у Налоговой инспекции претензий больше нет. Строительство срочно возобновлено. Каждый месяц и даже день простоя приносит огромные финансовые убытки. За лето необходимо провести все коммуникации, мешает только десяток давно расселенных пятиэтажек. Генеральному директору докладывают, что в одном самом крайнем доме еще живет семья. Древняя старушка, которая почти не ходит, и странный человек средних лет. Старушка утверждает, что это — ее сын. У мужчины нет никаких документов. На вид он психически тяжело болен, злоупотребляет алкоголем.

Комиссия, в составе генерального директора стройки, участкового полицейского и представителя социальной службы, 15 июня 2011 года, в 10 часов утра вошла в квартиру Валентины Ивановны Большаковой. Предварительно было принято решение. Старушку по состоянию здоровья и социальным показаниям: отсутствие опекунов или близких родственников, разместить в Доме престарелых, а гражданина без документов — пригласить в отдел полиции для выяснения обстоятельств.

Когда в дом вошли непрошеные гости, Люба подходила к подъезду. Она увидела, что у подъезда стоят три машины: полицейская, знакомая легковая машина из «Социальной службы» и огромный дорогой джип, весь забрызганный грязью. Она обо всем догадалась. Люба поднялась на пол-этажа выше и тихо спряталась в углу лестничной площадки. Через некоторое время она услышала истошный крик Валентины Ивановны:

— Колька, беги! Они тебя убьют! Беги, сынок.

Люба подошла к окну и увидела, как из подъезда выбежал Колька в тапочках и стареньком спортивном костюмчике. Он остановился у подъезда и покрутил головой. Люба с четвертого этажа увидела безумный взгляд загнанного зверя. Лицо Кольки было багрового цвета, изо рта потекли слюни. Колька дернулся направо к дороге, но раздумал. На дороге его быстро заметят и на машинах догонят. Тогда он побежал вдоль дома по направлению к другим пустующим домам. Люба больше из окна ничего не видела. Она присела на старую табуретку, которую, видимо, выбросили жильцы квартиры, когда уезжали. Через некоторое время она услышала «вой» «скорой помощи». Из подъезда на носилках врач и санитар вынесли тело Валентины Ивановны.

Все уехали. Люба вошла в квартиру, перекрестилась. Она открыла внутренний ящик комода, где лежали деньги и документы Валентины Ивановны. На листок бумаги она переписала паспортные данные Валентины Ивановны Большаковой, взяла все деньги, больше двадцати тысяч рублей, нашла старый конверт и аккуратно положила в него деньги и листок. Она позвонила в «Социальную службу», сообщила о случившейся беде. Люба взяла паспорт, пенсионное удостоверение, и книжку Сбербанка, куда начислялась пенсия Валентины Ивановны. По удостоверению социального работника она сняла все деньги с книжки и положила их в конверт. Завтра она сдаст все документы в специальный отдел «Социальной службы».

Люба очень устала, еле доплелась до дома.

Люба жила недалеко от района пятиэтажек, в более новом районе. Трехкомнатную квартиру в панельном девятиэтажном доме, помимо Любы, занимали ее дочь, внучка-школьница и зять. Семья жила не то, что дружно, но бесконфликтно. Люба все рассказала родным. Она очень волновалась за Кольку. От горячего сладкого чая с вкусным бутербродом Люба успокоилась. Она думала о Кольке. Он не мог далеко убежать. Он обязательно вернется домой. Надо срочно идти в квартиру покойной Валентины Ивановны, и ждать Кольку. Дочь не отпустила мать одну в дом, где может появиться сумасшедший. Но бросать убогого на произвол судьбы тоже не по-человечески. Зять, Андрей, согласился сопровождать и охранять тещу. Люба уверена, Николаю место — в больнице. Но она может помочь врачам, она — много знает о Николае.

В квартире — пусто и тихо. Люба накрыла зеркало старой шалью, прибралась в комнате. Зять, Андрей, смотрел телевизор. Любе очень хотелось прилечь, день был страшный! Но как она ляжет на кровать, в которой недавно умер человек. Андрей хотел убрать постель и освободить диван.

— Нет, нет. Ничего не трогай, пока не придет Николай.

Николай пришел среди ночи. Он был весь грязный, пыльный, в рваной одежде. Без слов понятно, он прятался в старых домах. Да он все видел. Мама! Николай сморщил лоб, ладонью вытер слезу и нос.

— Люба, куда мне теперь? В милицию я не пойду!

— В полицию, — поправил зять.

— Один черт, не пойду. Я знаю, они мне пришьют такое, жизни не хватит отмотать.

Люба удивилась, она ожидала увидеть пьяную истерику. Николай был печален, но он очень разумно и трезво рассуждал. Видимо, стресс, испуг активизировали новые блоки памяти, усилили логический контроль мозга за речью и эмоциями.

— Хорошо бы в деревню, на природу, подальше от людей, — рассуждал Николай.

Люба спросила:

— Помнишь, деревня под Москвой, недалеко вроде. Валя говорила мне, что дом свой, в котором она родилась, внуку отписала. Вот и езжай туда.

Николай весь напрягся, сильно задрожали руки.

— Я совсем не помню эту деревню.

— Как же, Коль, Валя рассказывала, вы там дом большой поставили. Вам его из Финляндии, кажется, привезли. Вы Валентину Ивановну в гости звали, а она гордая была. «Зачем, — говорит, — мне на чужие хоромы смотреть».

Николаю стало еще больнее на душе. Зачем же, мать, ты — так! Он помнил, как они всей семьей ездили сажать картошку, как ему, маленькому Кольке, было холодно в сыром домике «Бабы Яги». Про дом из Финляндии он вспомнил с трудом. Адреса деревни тоже не знал. Выручила Люба. Она отдала Николаю бумажку с паспортными данными Валентины Ивановны и конверт с деньгами.

— Вот, это все, что было у твоей мамы. Бери, пригодится. Без денег нельзя на улицу выходить.

Николай пожал руку Любе и ее зятю. На бумажке Николай прочитал: место рождения: Московская область, Щелыковский район, деревня Соколики, дом № 32. Николай улыбнулся. Он вспомнил Соколики. Теперь у него есть дом, наследство матери. Есть немного денег. Но все равно, очень грустно — не стало мамы. Она прожила долгую жизнь. Ей было трудно, а он редко к ней ездил. Нет, он помогал, чем мог. У него — своя семья, работа. А теперь, где все это?

Люба строго сказала:

— Сиди тихо, не высовывайся.

Ее перебил зять Андрей.

— Не-е, Любовь Ивановна, они завтра утром придут искать, походят, походят, а потом — тяжелую технику запустят. Тогда, точно, не убежишь. Я ж работал на грейдере, Каховку — сносили. Я так думаю. Николай поживет у нас до похорон мамы. Нет, так нельзя. У него же нет документов. Заловят на похоронах, как пить дать! Николай, едем к нам, черт их знает, когда заявятся. Утром я тебя отвезу в твои Соколики. По дороге все и вспомнишь.

Николай испытывал странные чувства. Этот зять Любы своим оптимизмом и практичным житейским подходом давал Николаю надежду на будущее.

Так и решили.

— Николай, ты возьми из дома, может, что на память или по делу. Я — на машине, довезем.

Николай обошел квартиру своего детства. Квартиру, в которой жили, как умели, его мать, отец и брат и из которой ушли в вечность. Куда идти ему? Как дальше жить? Да и стоит ли дальше жить? Николай взял флакончик духов «Шанель» и свой детский словарик французского языка. Он обратился к Любе и Андрею:

— Мне здесь ничего не надо. Возьмите телевизор. Он новый. Я вспомнил, как мы с Таней выбирали его для мамы к Новому году. Еще одеяло — оно совсем новое. Его тоже Таня выбирала. Люба сама его распаковывала. Еще все, что хотите. Я посижу на улице.

Андрей возразил:

— Раз так, ладно. Точно, все — отдаешь? Он понимал, что одеяла и телевизоры этому мужику сейчас, уж точно, не нужны. А их семье очень даже пригодятся. Его теща столько сил потратила на этого Николая, что ему и сотней телевизоров не расплатиться. И деньги все, до копеечки, отдала этому полоумному. Что с ним будет дальше? Не дай Бог!

Николай сидел на лавочке. Ночь, а совсем светло. Николай вспомнил, как они с Таней неожиданно поехали на неделю в Ленинград, на белые ночи. Маленького Ваську оставили Марианне. Они только переехали в Коньково, денег совсем не было. Но Таня начиталась Достоевского и рвалась, как конь из упряжки в Ленинград.

Николай вдруг перестал вспоминать. Вернее, он остановил поток своих воспоминаний, как перестают на время читать книгу. Он испугался своей способности вспоминать подробности того, о чем только что думал, или не вспоминать, не думать. Его «потерянная» память нашлась и стала подчиняться своем владельцу. Конечно, пробелов и «дыр» было еще очень, очень много. Но процесс пошел. Он вспомнил Таню. Он так хорошо ее помнил, как будто расстался с ней час назад и скоро опять к ней вернется. Другого пути у Николая Александровича Большакова никогда не было.

На следующее утро отправились в Соколики. Люба на дорогу собрала термос чая, бутерброды. На прощание она всплакнула.

— Коля, ты звони, если помощь, какая! Так у тебя — нет телефона!

— Любовь Ивановна, не волнуйся, по дороге купим, обучим. Деньги есть, — уверенным, очень низким голосом, почти басом, добродушно прорычал Андрей.

Николай Александрович был одет в свой прежний костюм, из той далекой полузабытой жизни. Мама и Люба его вычистили, выгладили и повесили в шкаф до лучших времен. Николай хотел дать Любе денег на похороны мамы, чтобы все, как у людей. Деньги рассыпались по кухне. Люба засуетилась.

— Ой, Коля, я забыла совсем. Это кошелек Вали. Я с ним ходила за продуктами и лекарствами для Вали, покойной. Царствие ей — небесное!

По дороге около метро в салоне «Связь» купили самый простой китайский мобильный телефон. В салоне Николай Александрович не мог оторваться от витрин. Он не задавал вопросов операторам, он прекрасно во всем разбирался сам. Прошло не так много времени, около трех лет, как Николай Александрович выпал из цивилизации. Тот ассортимент, который он видел в салоне около станции метро, Николай Александрович четыре года назад видел в аналогичном салоне «Телеком» — в швейцарском Берне.

Андрей удивительно быстро научил «убогого» пользоваться телефоном. Забил несколько номеров: свой номер, Любы, «скорой», полиции. Андрей все время смотрел на часы на левой руке. Он боялся опоздать на работу. Николай Александрович стал входить в цивилизацию. Насмотревшись на телефоны и постоянный взгляд Андрея на левую руку, он решил, что ему тоже необходимы часы. Он робко, смущаясь, попросил Андрея, заехать в любой магазин и купить любые наручные часы. Это было чересчур! Андрей снял свои простенькие китайские часы с будильником и протянул их Николаю.

— Держи, на память. Батарейку недавно менял. Остальное — сам. Если что — звони. Конвертик с деньгами — верни. Матери — на похороны.

Николай покорно отдал конверт.

— Здесь не так далеко. Извини, брат, до дома не повезу, на работу опаздываю. Деревня — вот она, через дорогу. Андрей уехал.

ГОЛДИН ЛЕДИ — НАЧАЛО ПУТИ

Олег Борисович Сикорский ушел в последний путь со всеми почестями, достойными его личности и светлой памяти его предков.

Из Санкт-Петербурга Татьяна Петровна вернулась в Барвихино ранним утром. Васька первое время решил пожить у матери, но получил категорический отказ. Она сама справится со своей печалью. У Василия есть более важные дела! Скоро у Анечки должен родиться первый ребенок. Она очень боится, поэтому Василий должен быть рядом с женой. Для него рождение дочки — начало новой семейной жизни. Он уже имеет «печальный опыт» разрушения семьи и бесконечной «войны» за ребенка.

На лестнице Татьяну Петровну встречает Степаныч.

— Ну, здравствуй, хозяйка. Отхоронилась?

Господи, надо же придумать такое дикое слово.

— Чего меня не взяли? Рожей, не вышел?

От Степаныча сильно пахло перегаром.

Татьяна Петровна молча, вошла в дом. Она сразу почувствовала, что в доме очень холодно. Лифт почему-то не работает.

Она с трудом поднялась по лестнице в свою комнату. Каждая ступенька — преодоление боли. Невыносимая боль в пояснице ломала все тело. Душу терзала боль от потери этого странного, малознакомого человека — уход из жизни Олега оказался для нее почти трагедией. Только теперь она осознала, что их встреча была вовсе не случайной. Этот человек навсегда останется в ее памяти.

Она сняла черное траурное платье, перчатки, черную шелковую шаль, свернула все и положила в пакет. Она очень долго будет хранить эту одежду скорби.

Татьяна Петровна надела теплый, уличный спортивный костюм, залезла под одеяло, сверху еще накрылась толстым пледом. Попыталась согреться и заснуть. Ей снилось улыбающееся лицо Олега Сикорского. Они весело болтают, пьют виски. Потом Олег Борисович подходит к окну, перешагивает через подоконник и по воздуху уходит в небо.

Татьяна Петровна проснулась через несколько часов. Ее трясло от холода. Она нашла в гардеробной зеленый банный халат, в котором ходила по дому, пока ее не «одела» Элеонора, и поковыляла вниз, на кухню.

На кухне Раечка в двух шерстяных кофтах готовила обед. Она стала жаловаться на Степаныча, что он снизил отопление до минимума, до 12 градусов, чтобы только не разморозились батареи и не покоробился пол. Сказал, что лифты — хозяйский, и для прислуги — «баловство».

Татьяне Петровне стало страшно. Это — начало войны! Степаныч ее уничтожит. В таких условиях невозможно не то, что работать или просто смотреть телевизор, жить невозможно. Из душа течет чуть теплая вода. На ее просьбу наладить коммуникации, Степаныч ответил:

— Обойдесся, хозяйка.

Свету, личную горничную и стилиста Татьяны Петровны, он «перекинул» в дом для прислуги — уборщицей. В особняке Степаныч оставил Раечку и одну горничную. Распорядился убирать дом раз в неделю. Татьяна Петровна мерзла и молчала. Пока она здесь — никто. Но Свету она вернула на место, пригрозив Степанычу, что сообщит в МЧС о преднамеренном снижении давления газа в доме. Может взорваться не только дом, но и весь поселок. Татьяна Петровна плохо разбиралась в «газовой трубе», но говорила так уверенно и строго, что Степаныч поверил. Света, как могла, поддерживала Татьяну Петровну. В доме стало значительно теплее.

У Татьяны Петровны было одно желание — бежать из этого дома. Но куда? К сыну некуда. Она теперь понимала, что квартира в Конькове, которая казалась ей такой большой и роскошной, на самом деле обыкновенное типовое жилище. Это даже не «капля» в «океане» роскоши и богатства. Но дело даже не в этом. В Конькове, кроме Васи и Анечки, живет Вера Васильевна, мама Ани. К ним постоянно приезжает из Загорянска отец Ани. Он очень скучает по жене, даже стал выпивать. Семен Иванович — отличный хозяйственный мужик. Он работает начальником цеха на автосборочном заводе. Скоро — на пенсию. Как только из Загорянска уехали Анечка и Вера Васильевна, в их небольшую трехкомнатную квартиру вселилась сестра Ани — Тоня, с двумя малышами и мужем. Тоня жила на окраине Загорянска у мужа, в доме барачного типа, который со времен постройки в 30-е годы никогда не ремонтировался. Тоня, конечно, была права.

Татьяна Петровна размышляла: «Можно "снять" хорошую квартиру в Москве. Деньги есть. Или временно переехать в хорошую гостиницу». Но чем больше она думала о том, куда ей сбежать, тем больше она понимала, что бежать ей никуда нельзя. Как только она покинет особняк, Степаныч все растащит. В доме есть вещи, которые не принадлежат даже ей, Татьяне Петровне. Прежде всего, это архивы. Они имеют объективную, государственную ценность. Они необходимы Василию. Сколько он продержится в «Промнефти» без Сикорского — большой вопрос. Архивы — это его «спасательный круг». Архивы перевезти некуда. Без особых условий хранения старая бумага превратится в прах. Их и вывезти не удастся. Степаныч несколько раз пытался зайти в башню. Ночью в пустом доме сильный резонанс, слышен каждый скрип. Степаныч гремел чем-то железным, тяжелым. Днем Татьяна Петровна увидела следы несостоявшегося взлома.

Когда летом они с Сикорским собрались в Швейцарию, Олег Борисович закрыл башню на несколько замков. Ключи отдал Татьяне Петровне и велел их спрятать в сейфе, в ее спальне. Там же лежали ключи от шкафов с бесценным фарфором. Шкафы очень прочные, из дубового массива, с пуленепробиваемыми стеклами. Взломать шкафы или разбить стекла, значит, уничтожить коллекцию. Этот фарфор Татьяна Петровна, скорее всего, передаст в музей. Но в музее тоже растащат. Хищение музейных ценностей становится нормой. Надо сидеть и ждать. Долго так продолжаться не может!

Элеонора где-то раздобыла уникальную вещь. Это — шуба-халат. Горчичного цвета, длинный до пят шелковый халат подбит норковым выщипанным мехом. Если халат вывернуть наизнанку — получится длинная легкая шуба. Халат — роскошный и очень теплый. Главное, не запутаться на лестнице!

Татьяна Петровна в «царственном» халате спускается по лестнице. В большом холле ее ожидает майор госбезопасности. Ей уже звонили из ФСБ, сообщили о предстоящем визите. Документы майора на подлинность три раза проверяли на въездах в поселок и на территорию усадьбы.

Перед ней довольно молодой человек. Он явно подавлен и смущен всей этой музейной роскошью. Парень из провинции, в Москве служит недавно.

Майор представился, показал удостоверение, но в руки не дал. Татьяна Петровна без очков видела только расплывшиеся строчки и мутную фотографию.

— Я Вас слушаю, господин майор.

Майор покраснел и разозлился.

— Татьяна Петровна, у нас к Вам много вопросов.

Майор открыл кожаную папку на молнии.

— Как Вы думаете распорядиться доставшимся Вам имуществом. Вы представляете реальную стоимость того, чем по чистой случайности завладели?

У Татьяны Петровны, несмотря на теплый халат, по спине пробежал холодок. Она сосредоточилась, собрала в кулак все свои силы и спокойно стала говорить:

— Господин майор, извините, не запомнила Вашего имени. На каком основании Вы задаете мне такие вопросы? Кто Вас прислал ко мне?

Майор дерзко ответил:

— Я не обязан отвечать на Ваши вопросы. Вопросы задаю я.

— В таком случае, нам разговаривать не о чем! Передайте Вашему руководству, что я могу подъехать на Лубянку, в любое указанное время. Разговаривать я буду только с начальником Главного управления, офицером, в чине не менее генерал-майора или генерал-лейтенанта. На сем, прощайте и покиньте мой дом!

Окончательно раздавленный майор, не сказав «до свидания», боком вышел из холла.

Татьяна Петровна очень обрадовалась. Значит, процесс пошел. Ей нужна помощь и защита. Имя и фамилию майора она, конечно, запомнила. Она подумала: «Геннадий Степанович. Черт! Еще — один Степаныч, на мою голову!»

Татьяна Петровна ждала информации из ФСБ. Визит Степаныча второго был весьма своевременным. Теперь она знала официальную версию властей по отношению к ее семье. Татьяна Петровна решила — не сдаваться. Сдаваться было некуда. За спиной — грязная улица! Денег много, но они на счетах в швейцарских банках. Счета в любой момент и под любым предлогом «швейцарские кроты» могут заблокировать. Содержание дома требует огромных затрат, но потерять дом никак нельзя. Фирма «Голдин леди» — ее собственность на законных основаниях. Но кому-то это не нравится. Значит, опять война!

Как у любого воина, у нее — первый вопрос: чем воевать? Ответ — красотой и силой воли. Второй вопрос: в чем воевать? Ответ — желтые бриллианты в уши, как советовал покойный Сикорский, и ненавязчивый траур. Она — беззащитная вдова. Это, действительно, не ирония!

Татьяна Петровна Видова входит в кабинет начальника Главного управления ФСБ РФ по контролю и охране лиц, допущенных к государственной тайне, генерал-лейтенанта Михаила Сергеевича Горбаченкова. Татьяна Петровна удивилась: «Оказывается, владеть миллионами — это тоже "государственная тайна"!» В большом кабинете, за большим столом сидит мужчина в сером дорогом костюме и строгом галстуке. На столе — большой черный телефонный аппарат, скорее похожий на пульт управления космическим кораблем. Генерал листает, видимо, очень важный документ. Не поднимая головы, он бурчит:

— Садитесь!

— Мне не за что «садиться». Я ничего не украла.

Генерал резко поднял голову. Перед ним стояла очень красивая женщина средних лет. Печальная. Она одета в темно-серый брючный костюм из плотного матового шелка, черную кофточку без воротника. Через плечо, на цепочке — плоская сумка из темно-зеленой крокодиловой кожи. В ушах — странного желтоватого оттенка бриллианты. На шее — тяжелая золотая цепочка из матового «грязноватого», очень дорого золота. Женщина держала руки в карманах расстегнутого пиджака. Очевидно, что у нее — великолепная фигура.

Михаил Сергеевич Горбаченков, к своим 55-ти годам сделал, по мнению жены, блестящую карьеру. Он прошел весь путь служебной карьеры, от младшего лейтенанта, до генерал-лейтенанта. Его жена, Серафима Игнатьевна Гольцева, всегда шла рядом. Взрослая дочь, зять и внучка жили в Москве, но где-то «на другой планете». С годами Фимка превратилась в черствый сухарь. Она была высокая, очень худая женщина, одевалась «строго, но со вкусом». Она красила волосы в черный цвет «воронье крыло» и носила очки в тяжелой роговой оправе. Серафима Игнатьевна работала финансовым директором в торгово-закупочной фирме по импорту молочной продукции. Когда Фима начинала рассказывать мужу:

— Михаил, если бы ты знал, какое дерьмо мы закупаем за границей.

У него автоматически слипались глаза, и он засыпал, сидя на стуле в кухне. Конечно, Серафима — невыносимая зануда. Но в душе Михаил Сергеевич знал, что Фимка — «свой мужик». Не предаст и не продаст. Она никогда не расспрашивала мужа о его работе. Ей было достаточно того, что муж — генерал ФСБ. Этим все сказано.

Генерал встал.

— Татьяна Петровна Видова? Так вот Вы какая!

Татьяна Петровна, подумала: «Он ожидал увидеть старуху с клюкой?»

Генерал был статен, хорош собой. Годы и высокая должность только украсили провинциального сибирского паренька.

— Татьяна Петровна, пожалуйте, присядьте! В ногах правды нет. Хотите кофе? Чай?

— Нет, спасибо. Татьяна Петровна села напротив генерала на стул к приставному, буквой «Т», длинному столу. Крокодиловая сумочка на столе. На сумочке левая рука. На среднем пальце — желтый бриллиант Сикорского. Генерал увидел кольцо, у него «переклинило» зрение. Он снял очки и протер их влажной салфеткой. От посетительницы исходил пьянящий аромат духов.

— Татьяна Петровна, извините, мы все о Вас знаем. Такая работа. Генерал, похлопал ладонью по довольно пухлой папке. Что Вы намерены делать дальше?

— Продолжать работать. Мне надо восстановить бизнес в Южной Африке. Олег Борисович болел и несколько ослабил контроль над этим направлением.

— Вы, хоть что-то понимаете в бизнесе?

— Господин генерал, Вы плохо читали мое досье. Я — кандидат экономических наук, выпускница Института управления в Москве и Гарвардского университета в США.

— Да, конечно. Вы правы.

Похоже, чутье и информаторы подвели генерала Горбаченкова. Он на основе докладных записок ожидал увидеть полоумную старуху, которая заморочила голову тяжело больному, тоже полоумному нефтяному олигарху. Олигарх имел поддержку первых лиц государства, поэтому его никто не трогал.

— Михаил Сергеевич, позволите, так к Вам обращаться? Вопросами контроля за крупным бизнесом занимается Правительство. Я уверена, «там» мне помогут. Ваше ведомство призвано обеспечивать безопасность граждан. Я — гражданка России, и я — в опасности! Помогите мне!

Татьяна Петровна рассказала о происках Степаныча.

— Этот человек виновен в резком ухудшении здоровья и преждевременной смерти господина Сикорского.

Приведенные ею факты настораживали. Видимо, не все так просто. Потрясающая, очень богатая вдова, просит его помощи и защиты! Это — его звездный час.

— Татьяна Петровна, Вы можете полностью рассчитывать на мою помощь!

Генерал взял трубку «космического» телефона, нажал кнопку на большом пульте, что-то говорил в резком, приказном тоне. Через несколько минут в кабинет вошел уже знакомый Татьяне Петровне майор Бережнов — Степаныч второй. Он принес мобильный телефон, испуганно посмотрел на Татьяну Петровну и незаметно вышел из кабинета. Генерал с гордой улыбкой, протянул телефон Татьяне Петровне.

— Этот аппарат всегда носите с собой и днем, и ночью. Не забывайте! В случае любой опасности, нажмите на эту красную кнопку. Я круглые сутки — на связи. Договорились? И ничего не бойтесь. Вы под моей персональной защитой!

Татьяна Петровна положила телефон в крокодиловую сумочку, изящно встала из-за стола, одобрительно кивнула головой.

— До встречи, генерал!

«Прекрасное видение» исчезло в проеме тяжелой двери.

Оглашение завещания Олега Борисовича Сикорского назначено на 15 декабря 2009 года, на 10 часов утра. В большой гостиной присутствуют все лица, упомянутые в завещании, а также адвокат Даниил Юрьевич Загоскин. Завещание оглашает нотариус Нотариальной конторы, расположенной в деревне Барвихине. Нотариус ведет практически все завещательные дела, в этой, самой богатой в Европе, деревне. Завещание Сикорского — сложное и неоднозначное. Завещание — это документ, определяющий доли нажитого имущества завещателя между его наследниками в соответствии с законом.

По закону все имущество переходит единственной наследнице первой линии, жене Олега Борисовича Сикорского — Татьяне Петровне Видовой. Тем не менее, в завещании в качестве наследников второй линии упомянуты и другие лица. В случае несогласия наследницы первой линии пункты завещания могут быть опротестованы в судебном порядке. Нотариус располагает письменным текстом и видеоматериалом завещания.

Татьяне Петровне Видовой, вдове покойного, завещается земельный участок площадью 2 гектара. Дом, все имущество, культурные ценности и антиквариат, находящиеся в доме, и все хозяйственные постройки на территории земельного участка по адресу: М. о. Однцовский район, ул. Березовая Аллея д 17. Земельный участок и дом общей площадью три тысячи квадратных метров, все имущество, культурные ценности и антиквариат, а также архивные материалы «Архивного дела» № хх, расположенные по адресу: Республика Франция, Париж, пл. Тюрильи д. 12. — архивы компании «Голдин леди». Принадлежность компании «Голдин леди», полученной гражданкой Видовой Т.П. в результате дарственной, — подтверждается. Счета в указанных иностранных банках, переведенные на имя гражданки Видовой, — подтверждаются.

Василий Николаевич Большаков получает в наследство «Архивные дела» под номерами… Следует длинный перечень номеров. Владение акциями компании «Промнефть» и других, нижеперечисленных компаний, переданные в результате дарственной, подтверждается.

Несовершеннолетний Артем Васильевич Большаков получает в наследство «Архивное дело» № ххх. Опекуном назначается его отец, Большаков Василий Николаевич. Квартира стоимостью хх миллионов рублей и денежный вклад в размере хх миллионов долларов США на имя несовершеннолетнего Артема Большакова подтверждается. Опекуном является мать Артема, Лидия Васильевна Лаврухина.

Анна Семеновна Большакова является наследницей виллы Санта Марио до рождения дочери. После рождения дочери Анна Семеновна будет являться опекуном наследницы. Анна Семеновна Большакова является наследницей недвижимости в городе Санкт-Мориц, Швейцария, до времени рождения сына. Затем она становится опекуном сына.

Андрей Степанович Кротов является наследником автомобиля «Роллс-Ройс» — кабриолет выпуска 1990 года.

Затем следует демонстрация видеозаписи завещания. Олег Сикорский говорит о будущем. Он просит всех жить в мире с собой и близкими.

У Татьяны Петровны ручьем текут слезы. Аня полулежит в кресле. Ее огромный живот вздрагивает, Аня гладит дочку рукой и что-то чуть слышно приговаривает. Артемка вертится в кресле. Он — разочарован. Ему так хотелось получить гоночный мотоцикл, который он видел в «Детском мире». Василий пытается вспомнить, что там, в архивной папке Артема. Кажется, отчет Бориса Сикорского о последней предвоенной экспедиции к Полярному кругу, в котором он указывает место огромных залежей алмазов и золота. Лида вытирает слезы счастья, она рада за Артемку, да и за себя тоже. Геннадий Львович теперь точно ее не бросит. Когда Степаныч услышал, про «кабриолет», его буквально перекосило: «На… ему эта старая развалина! Только на металлолом». Он вышел теперь уже из чужого дома. Громко хлопнула тяжелая входная дверь.

Все разъехались. У всех свои дела и свои заботы.

Татьяна Петровна — одна в большом, теперь уже по закону своем, доме. Ей неуютно, беспокойно. Завтра она обязательно уволит Степаныча.

Татьяна Петровна долго греется под душем. Коммуникации Степаныч недавно подключил на полную мощность. На улице очень холодно — 25 градусов, домом рисковать нельзя.

Так Степаныч думал еще совсем недавно, когда был уверен в том, что Сикорский «отпишет» ему особняк. Он столько сделал для этого, так мечтал пожить «как человек»!

Степаныч пришел в свою «конуру». Квартира, вполне симпатичная, даже просторная для одинокого человека. Он, конечно, понимает — завтра «эта ведьма» его прогонит. Но до завтра еще надо дожить. Степаныч незаметно, за грустными мыслями выпил бутылку виски. Кажется, это — последняя бутылка. Плохая примета — решил пьяный, обиженный на жизнь Степаныч. Не раздеваясь, он лег на кровать. Хотелось еще выпить. Очень хотелось! Надо как-то снять стресс. Степаныч отодвигает кровать, выковыривает кухонным ножом несколько паркетных досок. Вот она — заветная коробка от сигар. Подарок Сикорского! Укол в вену подействовал быстро. Наркотик чистый, очень дорогой. На себя Степаныч денег не жалеет. Да и здоровье надо беречь. Он приятно задремал. Проснулся. На часах — половина первого ночи. Нет, он не может простить этой «ведьме» ничего! Она разбила ему жизнь своим появлением. До нее все шло так хорошо! Степаныч решил: он должен ее убить. Иначе он сойдет с ума!

У него в охране — пара надежных ребят. Они беспрекословно подчиняются управляющему. У него есть мощный «Парабел». Даже, если эта… закроется на замок, он «выстрелит» замок. По-другому, толстые дубовые двери не открыть. Он-то точно знает. «Бойцы» по канатам залезут на балкон. Второй этаж совсем невысоко. Молотками разобьют пуленепробиваемые стекла и свяжут бабу. А там, посмотрим, повеселимся. Потом, «бойцы» ее пристрелят, как последнюю тварь. Деньги, много денег — уже в машине. Он отсидится до Нового года в Москве. У всех праздник, бесконечная пьянка. Потом, он незаметно улетит в Турцию. Бывший спецназовец и сотрудник КГБ всегда найдет себе работу. Пойдет инструктором к «ваххабитам». Жить везде можно.

Татьяна Петровна никак не может заснуть. Ее знобит. Лишь бы пережить эту ночь. Она надевает свой норковый халат, в кармане телефон-спаситель. На кухне темно. Татьяна Петровна хотела попить кофе с молоком, но она боится зажигать свет. Кухня в глубине дома, всего одно небольшое окно выходит в лес. Сегодня безлунная, почти самая длинная ночь в году. В темноте Татьяна Петровна чуть не уронила кофе-машину. Громоздкий агрегат повис на шнуре, вода и молоко из контейнера разлились по полу. Она кое-как задвинула машину на место и услышала голоса. Кто-то на улице отдавал армейские команды. Вдруг щелкнул замок на входной двери. Татьяна Петровна перед сном закрыла входную дверь на толстую цепочку.

Она слышит брань Степныча. Он кричит и просит принести большой лом. Татьяна Петровна испугалась так сильно, что почти не могла дышать, все тело затряслось. При этом голова заработала с бешеной скоростью: «Так, они идут меня убивать. Скоро ломом сорвут дверную цепочку».

Татьяна Петровна подобрала полы длинного халата и бегом поднялась на второй этаж. Откуда только силы взялись! Свет зажигать нельзя, она будет, как мишень. Татьяна Петровна вбегает в спальню, закрывает дверь на два замка. Второй, потайной замок, по просьбе Сикорского поставил слесарь из дома соседа, почему-то втайне от Степаныча перед отъездом в Швейцарию. Сикорский, определенно, чего-то или кого-то боялся.

На занавеске, подсвеченной уличным фонарем, она видит тени людей с фонариками. Похоже, они пытаются забросить веревки на узкий балкон, огибающий эркер. Металлические крюки в морозном воздухе звонко стучат о кованую ограду балкона. Осада — со всех сторон! Татьяна Петровна бежит в туалет. Это — единственное место, где нет окна.

Она садится на крышку унитаза, лихорадочно ищет телефон в большом меховом кармане. Дрожащей рукой она долго не может нажать на красную кнопку. Наконец, в трубке длинные гудки. Никто не берет трубку. Татьяна Петровна загадывает свое последнее в этой жизни желание: «Лишь бы Анечка родила свою девочку без осложнений!»

В трубке — сонный голос.

— Генерал Горбаченков у телефона.

— Михаил Сергеевич, это — Видова. Меня убивают! Дом окружен. По веревкам лезут ко мне в спальню. Входную дверь, кажется, открыли!

— Где Вы находитесь?

— В туалете, в спальне на втором этаже.

— Не зажигайте свет. Я выезжаю.

Генерал звонит по телефону, громким голосом дает распоряжения. Второй звонок.

— Машину к подъезду, срочно.

Сонный генерал лениво одевается. Фима даже не проснулась. Она давно привыкла к ночным авралам мужа.

На окраине Барвихино, в лесочке, небольшая казарма за высоким зеленым забором. Здесь базируется отряд ОМОН. Майор ФСБ, Геннадий Степанович Бережнов, уже пять дней по приказу руководства живет в казарме вместе с бойцами из ОМОНа. Целыми днями, подняв вороник и нахлобучив кроличью шапку, Степаныч второй незаметно прогуливается недалеко от дома № 17 по Березовой аллее. Сегодня к десяти утра к дому подъехало несколько дорогих машин. Номера машин — зафиксированы. После 17 часов в доме, вроде, все было тихо. В кармане пальто лежит маленький, очень мощный фонарик. Пистолет «Макарова» и наручники — где полагается. План дома майор Бережнов помнит наизусть.

Сколько времени Татьяна Петровна сидит в туалете, она не помнит. Ей кажется — целую вечность.

После ее звонка генералу прошло не более 10 минут. Татьяна Петровна сквозь толстые стены дома слышит приглушенные звуки, вой сирены, грохот. Кажется, стреляют. Неужели пришла помощь, и ее спасут! Нет, она не боится смерти, но она еще нужна детям. Господи, помоги!

Майор Бережнов оказался смелым парнем. Как только под дулами автоматов бойцов ОМОНа охранник открыл металлические, в два пальца толщиной ворота, Бережнов первый побежал к дому. На нем не было даже пуленепробиваемого жилета. Входная дверь разворочена и открыта. Майор поскользнулся на мраморной лестнице, больно ушиб колено, еле встал на ноги.

— Черт, как на катке! Вот и лестница!

Степаныч второй прыгает, забыв про боль в колене, через три ступеньки — на второй этаж.

Стоп. Внимание. Около двери в спальню стоит человек. Он приставляет дуло пистолета к небольшому декоративному дверному замку. Раздается выстрел. Замок вылетает, но дверь почему-то не открывается. Еще выстрелы в нижнюю накладную панель двери и в верхнюю панель, которые выполнены в виде декоративных накладок. Дверь открыта.

Летом, когда хозяева были в отъезде, соседский слесарь «за бутылочкой» рассказал Степанычу, какой чудной замок он ставил на дверь спальни Татьяны Петровны. Майор Бережнов сзади неожиданно наваливается на только что стрелявшего человека, заламывает назад руки и надевает наручники.

На улице со стороны балкона спальни Татьяны Петровны мощные прожекторы освещают стену. Воет сирена. Омоновцы, как котят с водосточной трубы, снимают «бойцов» Андрея Степановича Кротова.

Майор Бережнов зажег в спальне настольную лампу. Теперь — можно. Бандиты обезоружены. Их всего — пять человек. Но этого достаточно, чтобы убить одну невооруженную немолодую женщину.

— Татьяна Петровна, где Вы?

Татьяна Петровна выходит из туалета. Она смотрит поверх очков на майора и плавно пытается упасть в обморок. Майор ловит женщину и кладет на кровать.

Татьяну Петровну на «скорой» отвезли в ЦБК, как пациентку, имеющую «Полис добровольного медицинского страхования» в этой известной клинике.

Генерал-лейтенант Михаил Сергеевич Горбаченков прибыл на место события, когда бойцы ОМОНа уже упаковали бандитов и посадили их в автобус. Степаныч яростно сопротивлялся. К нему применили усиленные меры конвоирования до местного отдела полиции. Подъезжая к дому № 17, генерал Горбаченков увидел отъезжающий «реанимобиль» марки «Мерседес».

Генерал был настроен сурово и бескомпромиссно. Каким образом майор Бережнов мог допустить такой просчет! Чем он тут занимался? Любовался природой? А если бы, Татьяна Петровна погибла от рук бандитов?

— Завтра, к 10:00 — подробный отчет об операции. Ко мне на стол. Тебе, майор, такой промах с рук не сойдет!

Делом «О покушении на гражданку Видову Т.П.» занималась Прокуратура города Москвы. При обыске у Степаныча были найдены наркотические вещества специфического действия, большие суммы валюты. Проверка «Книги учета расходов на содержание домовладения» показала, что Степаныч постоянно обворовывал своего хозяина. По совокупности преступных деяний набралось — 12 лет лишения свободы в колонии строгого режима. Учитывая сильную наркозависимость и алкоголизм, у Степаныча шансов вернуться на свободу было немного.

Из больницы Татьяну Петровну выписали только в конце января нового, 2010 года. Ее сердцем занимался известный кардиолог, профессор, Ашот Александрович Бакеридзе.

Татьяна Петровна уже третью неделю находилась в больнице. Новый год она встретила на больничной койке. Первые две недели она провела в отделении интенсивной терапии с подозрениями на инфаркт миокарда, гипертонический криз и нервный шок. Профессор Ашот Бакеридзе сумел не допустить развития обширного инфаркта. Татьяна Петровна лежала под капельницами, от уколов не осталось живого места. Она постоянно спала. После Нового года ее перевели в отделение общей терапии.

Еще через неделю началась «веселая жизнь». Несколько раз приходил следователь Прокуратуры, Иван Петрович Пронцев. Татьяна Петровна давала показания, от которых у следователя «волосы вставали дыбом». Татьяна Петровна сразу заявила, что на суд она не пойдет. На суде ее интересы, как пострадавшей стороны, будет представлять адвокат Даниил Загоскин.

Следователь Пронцев ей сразу понравился. Умный, вдумчивый человек, профессионал высокого класса вселял надежду. Татьяна Петровна подготовила прошение на имя председателя ФСБ РФ о поощрении майора Бережнова Геннадия Степановича, который, рискуя собственной жизнью, ее спас.

Озверевший от наркотиков и от ненависти, пьяный Степаныч совсем забыл про систему видеонаблюдения.

Видеокамеры, установленные на улице и на лестнице дома, четко демонстрировали профессионализм и смелость, теперь уже подполковника ФСБ РФ Бережнова Г.С.

Приезжал генерал Горбаченков. Татьяна Петровна благодарила «своего спасителя», «клялась» в вечной верности. Генерал ей еще пригодится! Она подавила в себе внутреннее презрение к этому человеку. Перед ней стояла не куча, а гора проблем. Другого генерала все равно не было.

Наконец, приехал Васька!

— Сынок, все рассказывай, все мелочи. Я все хочу знать!

На следующее утро после оглашения завещания Анечке стало нехорошо. На «скорой» ее отвезли в Центр материнства, на Севастопольском проспекте, где Анечка вела беременность. Это — лучший и самый дорогой в Москве родильный дом.

После регистрации брака с Олегом Сикорским, первое, что намеревалась сделать Татьяна Петровна, это оплатить весь комплекс медицинских услуг в «клинике доктора Куцерова», как в народе называли Центр материнства. Но ее опередил Василий.

— Это — мой ребенок, платить буду я. Это было мужское решение.

Доктор Куцеров прослушал огромный Анечкин живот маленьким фонендоскопом. Ребенок сильно толкался ножками. Ему очень недоело сидеть в темноте. Анечка гладила живот и тихо приговаривала:

— Милая моя. Девочка моя, милая!

Доктор не успел вынуть фонендоскоп из ушей.

— Анна Семеновна, Вы решили назвать дочку Милой? Людмила Васильевна — очень красиво звучит!

Опытный доктор решил не рисковать. Ребенок — очень крупный, мама — очень миниатюрная. Операцию кесарева сечения провел сам доктор Куцеров. Девочку извлекли из материнской утробы и передали другому врачу.

Чтобы ребенок начал дышать, раскрыл легкие, его шлепают по попке. Это, может быть, самый важный момент в жизни любого человека, рожденного на Земле — «как» закричал ребенок? Мила закричала так громко, что врач от неожиданности чуть не уронила младенца. Мила кричала долго, сообщая всему свету, что она родилась!

Через два дня Аню перевели из реанимации в одноместную просторную палату. Когда ее везли в палату, она услышала громкий крик, доносившийся из детского отделения.

— Бедный ребенок, почему он так кричит. Это — ужасно!

Молодой маме в первый раз принесли ее дитя. Дитя орало на всю больницу звонким переливающимся криком. Казалось, бьют в литавры, звонят в колокола, играют на флейте. Медсестра сунула девочку маме и стала жаловаться:

— Вот так постоянно. Орет и сытая, и голодная! Скорее бы вас выписали!

Дочка Ане очень понравилась. Аня материнским сердцем ощутила, что произвела на свет необыкновенного ребенка. Мила была рыжеволосая и кудрявая. Медно-золотые кольца волос закрывали шейку и высокий лобик малышки. Синие, как майское небо, глаза внимательно смотрели на маму. Аня даже не подозревала, что бывает такое счастье. Рядом с мамой Мила не орала, а вполголоса что-то напевала. Да. Да. Напевала! Аню с радостью выписали из роддома. Ребенок здоров. Маме временно нельзя поднимать больше двух килограммов. Мила весила 4 килограмма 300 граммов!

Татьяна Петровна десятый раз рассматривала фотографии этого рыжего чуда.

— Вась, а откуда у Милочки рыжие волосы? У нас в роду все блондины или шатены. Рыжих, точно нет!

— Так Семен Иванович раскололся. У него бабушка была рыжая и певунья. Пела в церковном хоре, на всех деревенских свадьбах зажигала. Ее в деревне все Рыжухой звали, как корову.

— Васька, когда ты свой жаргон оставишь. У тебя — двое детей! Вась, а как вы справляетесь? Ты — то в командировках, то в офисе до ночи сидишь. Кто Милочку купает, на руки берет? Ане еще долго нельзя будет поднимать тяжести. У Веры Васильевны ноги совсем больные. Вам няню нанимать надо!

— У нас есть няня, — с раздражением рявкнул Василий. — Аню выписали 30 декабря. А к Новому году — подарок! Явился Семен Иванович с чемоданом, знаешь, раньше были такие коричневые.

— Фибровые называются, — пояснила Татьяна Петровна.

— Так его перед Новым годом отправили на пенсию, пятьдесят пять лет, исполнилось. На вредном производстве в цехе, по закону, больше нельзя работать. А на проходной вахтером, он, важная персона, не захотел!

— Вася, так это же — очень хорошо! И Вере Васильевне спокойнее — муж рядом, всегда на глазах. Одной-то, знаешь, как плохо! Опереться не на кого, все — чужие.

Васька сердито продолжал.

— Это Тонька его выгнала. У них в бараке крыша рухнула, когда новую квартиру дадут, сам черт не знает. Она, видите ли, не может жить в общежитии! Я мог вообще — на улице поселиться!

Оба вспомнили отца. Василий до сих пор сомневался в правомерности всего того, что произошло после развода родителей. Это было как сон, как «бред самозащиты» неудачника. Развод — это реальность. В эту реальность Василий верил, в подтверждение — заснятое им видео. Флэшку с записью сомнительного бракоразводного процесса он хранил в отдельной коробочке, в сейфе, у себя в рабочем кабинете. Почему он никому не показывал это видео? Даже матери! Его душу до сих пор раздирала обида на отца.

Василий почти со слезами в голосе жаловался матери.

— Вот он и прикатил — «с Милочкой гулять»! Мам, они в вашей, то есть в твоей спальне устроились. Весь вечер, как только Милу спать уложат, телевизор в большой комнате смотрят! Я перееду к себе обратно, в свою квартиру! Я у них вроде, как ни при деле, только деньги даю! Семен Иванович, конечно, все делает: и Милу купает, и пеленки, и ползунки гладит. В моем, то есть бывшем отцовом, кабинете — сушилку для детских вещей устроили. Коляска в середине холла стоит. В общем холле боятся оставлять — украдут! Я на эту коляску сто раз натыкался.

— Вася, не торопись с выводами!

— Я Семена Ивановича всего раз пять видел. Придет с завода, рюмочку примет и в телевизор уткнется. А сам — храпит. Да кто они такие! Вот, у меня дед — генерал, прадед тоже — генерал! Герой Советского Союза!

Татьяна Петровна, не сказала сыну, что дед-генерал так избил свою дочь, что она осталась почти инвалидом. Превентивно, заранее, чуть не лишил Ваську жизни.

— Мам, а бабушка Мара!

— Вась, а бабушка Валя? Она, между прочим, уборщица. И дед был прорабом на стройке. Спился, бедняга.

— Вот, оно и видно. Отец не выдержал того, чего достиг, и сорвался. Туда, где попроще!

— Отца не трогай, тебе судить нас еще рано. С собой разберись!

У Татьяны Петровны покраснело лицо. Поднялось давление.

— Мам, тебе плохо? Я сейчас врача вызову.

— Нет, нет, Вася, не надо!

Татьяна Петровна сунула под язык таблеточку «Капотена». Она долго молчала. Она думала, что делать, как жить дальше?

Василий сначала испуганно смотрел на мать, потом уткнулся в компьютер. Его интересовали совсем другие проблемы.

Анечка еще в начале знакомства с Татьяной Петровной трогательно, с большой любовью к родителям рассказывала ей о своей семье.

Семен Иванович Соловьев родом из Курска. После армии поступил в электротехнический институт. После окончания института его как молодого специалиста направили по распределению в подмосковный Загорянск. В городе открывалось новое совместное предприятие по сбору автомобильных двигателей. За тридцать лет работы «на сборке» Семен Иванович дослужился до начальника цеха. На заводе курский соловей познакомился с Верочкой. Он под гитару пел трогательные романсы и был похож на Сергея Есенина. Она тридцать лет проработала на конвейере. Смену, а то и полторы — на ногах. Переворачивала тяжелую деталь двигателя, приворачивала к ней один болтик. Конвейер двигался дальше. К 50 годам руки и ноги отказывались слушаться их владелицу. Валентина Васильевна перед пенсией освоила бухгалтерское дело.

Как только Татьяна Петровна пришла в себя после покушения на ее жизнь, она решила, что никогда не вернется в Барвихино. Объяснять причины такого решения даже не стоило. Незаменимая, единственная Элеонора часто приезжала навестить подругу. Сначала она так поняла, что, Татьяна Петровна собирается уехать из страны. Объективно к этому были все условия. Бизнес — за границей, деньги — в Швейцарии. Татьяне Петровне цюрихские банкиры намекали, что при желании она сможет получить гражданство, если не в Швейцарии, то в Лихтенштейне — наверняка. Татьяна Петровна даже не рассматривала такие прогнозы своего будущего.

В России у нее — семья. Где-то, правда, неизвестно где, но здесь, наверное, счастливый Колька. Она рада за него! Но придет время, они обязательно встретятся. Если бы Николай Александрович решил уехать за рубеж, ей бы официально сообщили, потребовали ее согласие на выезд бывшего мужа. Впрочем, и это неважно. Важно то, что она просто не сможет жить там, в чужой стране.

Элеонора, одинокая женщина, с трудом, но понимала Татьяну Петровну. Девочки решили, надо купить новый дом, который будет ее, Таниным, «гнездом». Спешить не стоит. Временно надо снять хорошую квартиру в респектабельном районе Москвы. Например, в районе «Золотой мили», в самом центре, или на Кутузовском, поближе к подруге.

В Барвихине, оказывается, есть небольшое риэлтерское бюро, которое конфиденциально решает жилищные проблемы «самых-самых» клиентов. У Эли там работает приятель. Когда он вернется из Австрии, где катается на горных лыжах, с ним можно начать работать.

— А если меня выпишут раньше, чем твой приятель на лыжах накатается?

— Ничего, месяц потерпишь! Не такое терпела!

Да, это было разумное и единственно правильное решение.

Татьяна Петровна решилась! А дом Сикорского она продаст или, скорее всего, отдаст Ваське. И ему и Анечке дом очень нравился. Артемка будет чаще приезжать к родному отцу. Похоже, Геннадий Львович скоро заменит мальчику папу. Татьяна Петровна подвела итоги своих размышлений. Прекрасно, все сходится!

— Вася, сынок, послушай меня внимательно. Постарайся все правильно понять. Соловьевы, они хорошие! Они правильно прожили жизнь, и сейчас живут правильно.

Василий презрительно скривил губы.

— Вася, первое, что я намерена тебе сообщить, я никогда не буду жить в особняке Сикорского. Объяснять, почему, не стоит, поймешь сам! Вася, переезжайте в особняк! В Барвихине через агентство или «по соседям» найдете няню для Милы. Дом — большой, прислуга пока не разбежалась. Главное, архивы. И на глазах, и под руками. Ведь найдется другой «Степаныч», все растащит. Не зря Сикорский все «про воронов» говорил! Мы должны сохранить все то, что он передал НАМ, а не Степанычу. По закону и по судьбе!

У Васьки заблестели глаза.

Татьяна Петровна продолжала:

— Семен Иванович будет отличным управляющим! Гарантирую! У него большой опыт управления людьми, рабочим классом. Он — технарь, мужик хозяйственный. В ФСБ ты таких не найдешь!

— Мам, а ты куда? Опять в Коньково?

— Нет, в Коньково я не вернусь. Ты отремонтируешь квартиру. Она пригодится тебе, как городской офис. Каждый день мотаться по пробкам в Барвихино не всегда удобно.

Татьяна Петровна помолчала, проглотила еще одну таблетку.

— Для начала я сниму хорошую квартиру и начну строить свой дом. Небольшой. Но только для себя! — про надежду вновь вернуть Кольку, она промолчала. — У меня большие планы — возродить компанию «Голдин леди».

— Зачем тебе это надо?

— Мне интересно! Я, между прочим, менеджер.

Васька неожиданно спросил:

— А почему ты — не врач, как бабушка Мара?

— Я — артиллерист, как дедушка Гаврил Тимофеевич, — с улыбкой ответила Татьяна Петровна. — Мне уже звонили из Администрации Президента, интересовались здоровьем! У меня еще Бережнов при первой встрече спросил, что я буду делать с имуществом, которое досталось «по чистой случайности». Генерал Горбаченков тоже просил компанию временно не трогать! Видимо, кто-то уже «положил глаз» на южно-африканские прииски. Но я буду отстреливаться. Тяжелой артиллерией.

У Васьки — «закипела» голова, как при первой встрече с Сикорским. Может быть, еще сильнее. Он встал и, пошатываясь, направился к двери. Дошел до двери. Вернулся.

— Мам, я согласен на дом. С артиллерией ты будь осторожней. Артиллеристка нашлась!

Он нагнулся к матери, дотронулся губами до щеки. На левой руке матери всеми цветами радуги сиял желтый бриллиант. Василий подумал: «У нее все получится».

Когда Татьяна Петровна находилась в больнице, врачи долгое время не разрешали ей вставать. Ее сердцу требовался абсолютный покой. Она очень редко смотрела телевизор, иногда читала «бульварные романы». Но они захватывали внимание на мгновение и тут же улетучивались из памяти.

Татьяна Петровна много размышляла о Жизни. В целом. Она пыталась понять, «что» руководит людьми, их поступками, желаниями, чувствами. Кто этот «кукловод», который так лихо дергает веревочки человеческих судеб?

В Жизни существует Добро и Зло.

На Весах Жизни, в одной чаше — Добро, в другой — Зло. Стрелка Весов, как маятник, колеблется то вправо, то влево. Это безостановочное вечное движение маятника Весов Жизни и есть тот «кукловод», который без устали день и ночь вершит человеческие судьбы. Стрелка Весов, постоянно колеблется, кому — «убавить» добра, кому — «прибавить» зла. Или наоборот!

Листая альбомы репродукций великих мастеров прошлого, рассматривая великие полотна в музеях мира, Таня не задумывалась о такой «декоративной» мелочи, как Весы. А жаль! Она, наверное, даже не замечала изображение весов где-нибудь в углу картины или гравюры, почти незаметное для неискушенного зрителя. Весы — в руке Богини Правосудия. Весы — один из главных символов масонов. На гравюрах Альбрехта Дюрера, на рисунках великого Микеланджело Вы обязательно найдете изображение Весов. Не случайно, современный скульптор, художник и философ Михаил Шемякин так часто использует Весы в своих пронзительно мудрых и проникновенных произведениях.

Конечно, молодость — многое оправдывает. Тогда юную девушку волновали другие, более земные символы Жизни. Она не думала о Добре и о Зле.

Таня Видова унаследовала от своей мамы, Марианны Гавриловны, генетический код «неприятия зла». Она не верила в преднамеренное зло. Даже столкнувшись со злом, она всегда находила оправдание поступкам негодяев. Она не допускала насилия над личностью. Но такая жизненная позиция не означала — попустительство злу и бездействие. «Понимание» и «действие» — основа ее жизненной позиции, рычаги ее успеха, орудие ее побед.

Оценивать соотношение Добра и Зла Татьяна Петровна стала значительно позже, когда судьба испытывала хрупкую женщину «на прочность». Именно «неприятие зла» помогло ей выстоять, не захлебнуться в собственных бедах и обидах.

Татьяна Петровна взяла телефон, чтобы позвонить сыну, узнать, как там дела, но сын ее опередил. Васька кричал в трубку:

— Мам, ты представляешь, вчера поздно вечером Аню отвезли в больницу. Она одна купала Милу, поднимала ее, таскала на руках. Вот — результат! Лежит, даже в туалет вставать нельзя! Что делать?

— Во-первых, не кричи в трубку, я еще не глухая. Во-вторых, я подумаю и перезвоню. В-третьих, собирайтесь и переезжайте в Барвихино.

— Мам, какое Барвихино! Вера Васильевна не хочет никуда переезжать.

— Господи! Вздохнула Татьяна Петровна. Они поругались, и вот результат — Аня в больнице.

— А что Семен Иванович? Ты говорил с ним по поводу управляющего?

— Он готов хоть сейчас!

— Так давай — «сейчас». Прояви твердость и настойчивость. Только тактично. Вась, ты сам все понимаешь! Привет! Целую!

Два дня Татьяна Петровна не находила себе места. Врач обещал забрать на время телефон. Но не успел.

Звонит сын. Она всегда заранее знала, кто звонит, что скажет — хорошее или плохое.

— Мам, Вера Васильевна тоже заболела. Она не может ходить, что-то там с венами на ногах.

— Вася, я договорилась со Светой, моей горничной в Барвихине. Она приедет и поможет, если очень надо.

— Мама, надо позарез. Звони ей срочно! Я сегодня в командировку на неделю. Семен один не справится! Как только вернусь — сразу перевезу всю команду к тебе. Аня через неделю будет дома.

— Вася, не «ко мне» перевезешь, а «к себе». Усвоил, сын мой?

— Да.

Элеоноре Леонтьевне поручено самое ответственное задание — искать няню для Милы. Основное требование — физическая выносливость и крепкая нервная система. Элеонора Леонтьевна успешно справилась с заданием. Няня, Наталия Владимировна, или Тата, осваивала новое место работы под руководством Раечки.

Через неделю — выписка Татьяны Петровны из больницы. Как она войдет в этот дом, наполненный грустными воспоминаниями и страхом, который она еле пережила во время покушения? Теперь там живут другие, малознакомые люди. Как она с ними поладит?

Зазвонил телефон. «Это — кто-то неизвестный», — подумала она. Из трубки звучал неизвестный голос с приятным, скорее всего, французским акцентом. Из Посольства Франции необходимо доставить письмо из Мэрии Парижа, лично госпоже Видовой. Если возможно, секретарь посольства доставит конверт сегодня, в 17 часов. В присутствии главного врача кардиологического отделения ЦБК, невзрачный неряшливый француз вручил Татьяне Петровне большой конверт с множеством печатей. Она расписалась в ведомости, секретарь ушел.

— Что бы это значило? Причем тут Париж?

Она забеспокоилась. В голову полезли самые нелепые мысли. В письме сообщалось, что особняк Ивана Головнина, завещанный госпоже Видовой, ее мужем Олегом Сикорским, должен принадлежать городу Парижу, так как не имеется достаточных доказательств на право собственности указанной недвижимости госпожой Видовой. Указанный объект является национальным достоянием Республики Франция. Данный пункт завещания будет опротестован в соответствии с международным правом. Госпожа Видова может в течение 90 дней опротестовать данное заявление.

Татьяна Петровна сначала вообще ничего не поняла. Какой еще особняк? В завещании речь шла о доме в Барвихине, она сосредоточилась только на этом пункте, возможно, про Париж она от волнения просто прослушала. Она вспомнила! Сикорский, когда передавал ей архивы «Голдин леди», рассказал веселую историю, как он добывал в Париже дневник графини Дарьи. Оказывается, особняк Ивана Головнина тоже принадлежал ему! Почему французы не признали ее права на наследство? Жалко стало? Надо звонить Загоскину, пусть разбирается.

Татьяна Петровна положила голову на подушку и прикрыла глаза. Нет, она не спала, она даже не задремала. Просто лежала с закрытыми глазами и ни о чем не думала. За окном завывала, свистела, бушевала метель. По телевизору показали репортаж из аэропортов Москвы, все взлеты и посадки временно прекращены. Лютый февраль сулил одни неприятности и проблемы.

В больничной палате раздался странный звук, то ли скрип, то ли скрежет металла. Окно плотно закрыто. В больнице время послеобеденного отдыха. Татьяна Петровна услышала голос. Старушечий, прокуренный голос звучал «ниоткуда», из воздуха.

— Таня, ты теперь — всему хозяйка. Настал твой черед управлять приисками. Ты справишься. Я отсюда вижу. Бог тебе поможет! Только никого не бойся. Дом Ивана, в Париже — сохрани! Это — русский дом, русский… русский…

В палате наступила тишина. Только снежные хлопья ударялись о теплые стекла окна и слезами стекали вниз, налипая толстой наледью на пластиковых рамах. Татьяна Петровна не могла пошевелиться. Хриплый голос графини Дарьи все еще звучал в ушах. Татьяна Петровна теперь знала, как ей существовать дальше, что делать. Она увидела цель и смысл своей, теперь совсем уже другой жизни.

Зашла нянечка.

— Татьяна Петровна, будете пить свежий сок? Морковка, апельсин или яблочко — чего налить?

— Давайте, пожалуйста, морковку! А скажите, сейчас в отделении ничего не ремонтировали или перетаскивали?

— Ни, Боже мой! Ведь тихий час. Запрещено. Вы же знаете, как у нас с этим строго! Пейте, на здоровье, а то опять побледнели!

Зазвонил телефон. Это опять сын. Он хотел уточнить подробности переезда и обязанности нового управляющего.

Татьяна Петровна не успела взять трубку, как к ней пожаловал новый гость. В палату вошел Геннадий Степанович Бережнов.

— Как Вы себя чувствуете?

— Спасибо. Скоро на выписку. И хочу, и боюсь!

— Теперь Вам нечего бояться!

— Если бы так! Геннадий Степанович, все только начинается! Что Вас привело ко мне?

— По поручению руководства я должен выяснить содержание послания, которое Вы получили из Парижа дипломатической почтой. Такой порядок.

— Очень хорошо, что Вы пришли, а то я сама бы к вам явилась. Она протянула Бережнову текст заявления. Он соответственно тоже ничего не понял.

— Какие еще нужны доказательства? Может быть, были другие завещания, предков Сикорского?

— Верно!

Бережнов — молодец. Им надо представить подлинник завещания Петра Головнина, основателя компании. Да, те самые пожелтевшие листочки, которые умирающий Иван Головнин передал Евграфу Силантьевичу в особняке на канале Грибоедова зимой 1920 года и которые так бережно сохранил Олег Борисович. В Мэрию Парижа надо предоставить именно этот документ, в котором Петр Головнин завещал передавать компанию «Голдин леди», дома и строения, все имущество, ценные украшения в домах жене или мужу, если нет детей-наследников, племяннику или племяннице.

«Как будто он видел на 200 лет вперед!» — подумала Татьяна Петровна.

Она обратилась к Бережнову.

— У меня нет секретов от вашей «конторы». Но, как всегда, понадобится серьезная помощь. Сейчас сделаем ксерокопии, и пусть Ваши начальники ломают голову, что с этим делать! Как Ваши дела, подполковник?

Бережнов погрустнел.

— Меня на пенсию Горбаченков отправляет! Не может успокоиться, что он «опоздал».

— Так Вы еще совсем молодой!

— Да нет. У меня выслуга— 15 лет, вполне достаточно для пенсии.

— И сколько пенсия?

— Тысяч 20 рублей. А у меня жена, совсем молодая, с детьми сидит. Двойняшки — мальчик и девочка. Как на эту пенсию прожить? Вот, жду, что предложат на гражданке.

— И много дождались?

— Пока ничего хорошего.

— Геннадий Степанович, идите ко мне в кампанию работать. На должность начальника службы безопасности! Вы же меня спасли, теперь жениться надо! Так, кажется, народная мудрость гласит? Вы будете получать в 20 раз больше, чем Ваша пенсия. Это — сейчас. Дальше, как дела пойдут. Пока в фирме — 3 человека. Через год будет 300 человек. У меня большие планы. Это — реально. Работа — интересная. Будем вместе фирму создавать в России. Я Вам доверяю, Вы меня знаете. В моей работе безопасность — одно из главных условий существования.

Бережнов, конечно, согласился.

Загоскин сможет навестить Татьяну Петровну только послезавтра.

— Будем ждать.

Весь следующий день Татьяна Петровна просидела за компьютером. Она создавала новую фирму «Голдин леди».

Даниил Юрьевич Загоскин был, как всегда, пунктуален и немного озадачен.

— Рассказывайте, чем опечален Ваш «светлый лик»?

— У Татьяны Петровны с утра хорошее настроение, она, теперь знает, чем будет заниматься всю оставшуюся жизнь. Только бы хватило времени! И еще — людей! Необходимо много умных, грамотных, желательно, честных сотрудников. Но где их взять? Кадровый вопрос на сегодня — самый больной.

— Так что случилось, Даниил Юрьевич?

— Татьяна Петровна, не могу я больше мебель и собачек делить! Надоело! Я — юрист, а не барахольщик. Знали бы Вы, как тяжело видеть, как дети страдают, когда родители разводятся!

— Знаю, дорогой мой, знаю! У меня к Вам два серьезных дела. С ответом не спешите, в первом случае. Во втором, дело — сверхсрочное.

Загоскин открыл компьютер.

— Да подождите писать, послушайте сначала!

— Даниил Юрьевич, я начинаю создавать новую компанию. Все будет по-другому. Только останется название и торговая марка — «Голдин леди». Это будет исключительно русская компания. Подробности — позже. Я предлагаю Вам должность начальника юридического отдела. Вы, надеюсь, понимаете, грамотный юрист в любой организации — это залог успеха! Неудача недопустима! Команду будете подбирать сами, ведь Вам — работать. Зарплата максимально высокая, выше Ваших среднегодовых гонораров. Но работы будет очень много, особенно в первое время. Зато интересно. Вы, как юрист — на двести процентов — будете востребованы! Как Вам — такое предложение?

— Татьяна Петровна, я даже думать не буду, я уже согласен!

— Рада, очень рада! Но у нас — офис 50 метров, на задворках Ленинского проспекта. Это, так называемый, московский филиал фирмы. Три, нет, теперь уже четыре, а с Вами — пять человек. Я — шестая. Первая задача — арендовать помещение на 2–3 года, пока будет строиться новое здание. Срочно необходим специалист по подбору кадров. Подумайте! Сын, может быть, поможет. Начальник службы безопасности скоро приступит к работе. Это — подполковник Бережнов. Да, тот самый, который меня спас. Теперь, второй вопрос.

Татьяна Петровна, передала бумаги «по Парижу».

— Прочитайте, сделайте себе копии. Мы еще будем обсуждать этот вопрос. Ксерокопии можно сделать в больнице или на диск перебросить, как Вам удобнее. Это — очень серьезно! На днях меня выписывают, я поживу в Барвихине, но не больше месяца. Я временно сняла квартиру на Кутузовском проспекте, примерно напротив дома, где жил Л.И. Брежнев, и буду искать небольшой домик — для себя одной.

— А как же семья, сын, внучка? — для порядка спросил Загоскин. Хотя он все прекрасно понимал, он сам снимал небольшую квартиру, как только женился на Маше.

— Так всем лучше, и семейные узы крепче.

— Счастливо! Выздоравливайте!

Наконец настал день выписки. Татьяну Петровну встречала Элеонора Леонтьевна и охранник Сережа. Очень холодно. Сережа притащил шведскую очень теплую норковую шубу. Когда вышли из больницы и подошли к стоянке ожидающих машин, за территорией больницы, Татьяна Петровна увидела свой автомобиль — черный лаковый «Гелендваген». Он показался ей ужасным.

— Эля! — со слезами на глазах Татьяна Петровна дергала подругу за рукав роскошного лисьего полушубка. — Зачем я купила этот «катафалк»? Я не буду на нем ездить ни минуты!

— Таня, ты же сама выбирала.

— Я тогда, помнишь, какая была? Я могла и грузовик купить! Срочно едем — покупать другую машину!

— Сейчас, что ли?

— Да!

— Танечка, у меня новый, очень важный клиент, я не успеваю по времени.

— Ладно, знаю я твоих клиентов. Спасибо, что встретила!

Эля уехала. Татьяна Петровна и Сережа поехали в российское представительство немецкого автомобильного концерна «АУДИ».

Генеральным директором представительства оказалась довольно молодая русская дама. Невыразительная, строгая, умная. В комнате с окном в полстены было довольно жарко, Татьяна Петровна скинула шубу на руки Сереже и кивком головы показала на дверь. Она стояла перед генеральным директором в велюровом домашнем костюме, простой футболке и с сумкой под мышкой. В больнице ей было не до нарядов. Ирина Дмитриевна, так звали генерального директора, с удивлением смотрела на немолодую, бледную женщину.

— Что Вы хотите? — недоброжелательно, почти грубо, спросила генеральный директор.

— Купить машину, — тихо пролепетала Татьяна Петровна.

— Пожалуйста, пройдите в торговый зал, там представлены все образцы наших моделей. Консультант Вам поможет.

— Мне не нужна машина из зала!

— Вы хотите заказать дополнительные опции, это — тоже через консультанта в торговом зале.

— Вы не поняли! Мне нужна машина индивидуальной сборки. У меня есть ряд особых требований к автомобилю. Ирина Дмитриевна удивленно подняла глаза. Обычно с такими просьбами обращаются солидные господа. Как правило, в сопровождении секретаря или консультанта. Перед ней стояла домохозяйка в потертом домашнем костюмчике с вытянутыми в коленях штанами и прижимала к груди сумку, как последнее сокровище.

— Хорошо, присядьте, пожалуйста. На чем вы сейчас ездите? Вы, сама за рулем?

Татьяна Петровна чуть не плакала. Она вспомнила свои первые голубые «Жигули» и, конечно, Кольку.

— Я раньше ездила на «Жигулях», но это было очень давно, тогда мне было 20 лет, потом много на чем ездила. Два года назад купила «Гелендваген», теперь не могу его видеть. Видимо, это — после похорон очень близкого мне человека! Эта машина похожа на катафалк!

Ирина Дмитриевна с удивлением слушала эту странную даму. Она, конечно, давно заметила невероятное кольцо на левой руке покупательницы.

Татьяна Петровна продолжала:

— Я сразу из больницы, еще дома не была. Оказалось, ваш офис по дороге. Мне срочно нужна хорошая машина, у меня много работы, и я четко знаю, что мне надо.

— Я Вас внимательно слушаю, — ответила, уже другим тоном, генеральный директор.

— Вы, пожалуйста, записывайте, повторять я не буду. Так. «АУДИ А-8L» — представительского класса, цвет — черный. Салон — светлый беж, телячья кожа. Панели — корень карельской березы. Ортопедическое заднее сидение с массажером. Обязательно — возможность установки детского сидения, у меня внуки. Мини-холодильник в салоне, самая современная навигационная система, Интернет, монитор на спинке кресла справа и автономная клавиатура. Главное — пуленепробиваемые стекла и усиленный кузов. Еще все, что посчитают необходимым конструкторы для автомобиля бизнес леди в России. Прежде всего, система безопасности, всякие там дымовые завесы, слезоточивые газы, конечно, снаружи, а не внутри салона, автономная система подачи воздуха в салон, химическая и бактериологическая защита. Да, еще. Это, мне кажется, очень актуально, колеса!

Ирина Дмитриевна с ужасом прошептала:

— На всех автомобилях есть колеса. Четыре ходовых и одно — запаска.

— Вы меня не поняли, — рассердилась госпожа Видова. — Я имею в виду тип колес «run-flat», это Вам понятно?

Генеральный директор представительства неуверенно закивала.

— Это когда машина продолжает двигаться после прострела колеса или тому подобное. Верно?

— Да, Вы угадали.

Татьяна Петровна положила на стол свою визитную карточку.

Генеральному директору фамилия заказчицы и название фирмы ни о чем не говорили. Она испуганно подумала: «Может быть, это городская сумасшедшая, насмотрелась сериалов и решила поиграть в миллионершу!» Периодически такие типы появляются в дорогих автосалонах. Ей стало не по себе, у нее даже не было тревожной кнопки в кабинете.

— Татьяна Петровна, Вы представляете, сколько будет стоить такая машина?

— Нет. Но меня это не интересует. Вы приняли мой заказ? Когда я смогу получить свою машину?

Директору стало жарко. Она начала как-то неуверенно говорить:

— Это — очень дорогой заказ. Я должна связаться с руководством концерна в Баварии, мы все обсудим и тогда объявим решение.

Директора осенила мысль!

— Уважаемая Татьяна Петровна, нам нужны финансовые гарантии, например, выписки со счетов, которые покроют сумму сделки и страховку. У Вас имеются такие счета в каком-либо банке?

— Вас устроит частный банк в городе Цюрихе, в Швейцарии? Какая сумма необходима для гарантии, я же не могу обнародовать все свои капиталы.

Ирина Дмитриевна написала на клочке бумаги сумму со многими нулями.

— Это — в ЕВРО.

— Я понимаю, что не в ТУГРИКАХ. Завтра, после обеда, подтверждение будет у Вас. Мое присутствие еще понадобится?

— Обязательно. Завтра мы оформим заказ, я все подготовлю. Не забудьте паспорт!

Татьяна Петровна вышла из душной комнаты. Сережа помог справиться с шубой.

Ирина Дмитриевна считала себя профессиональным менеджером, тогда почему она не слышала о госпоже Видовой, которая покупает эксклюзивные машины в домашней пижаме. Подождем до завтра.

Конец февраля. Смеркалось. Наконец, Татьяна Петровна добралась до дома, вернее, до временного жилища, в котором ей предстояло обитать до следующего временного жилища. Будет ли у нее свой, любимый, ее дом? Если будет, то когда? Годы так быстро пролетают, здоровья — все меньше, а планы, которые она себе напридумывала, практически несбыточны. Тогда зачем все это? Может быть, пора остановиться!

Татьяна Петровна поднялась по широкой мраморной лестнице. Львы, слегка поседевшее от зимнего инея, все так же радостно улыбались, то ли новой хозяйке, то ли старой доброй гостье. Вся мраморная лестница и площадки были покрыты почти незаметным, но действенным антискользящим покрытием. Хозяин в доме, наконец-то!

Татьяна Петровна вошла в дом. Совсем не страшно! Тепло, вкусно пахнет чем-то домашним, подвластным только Раечке.

— Ой, Татьяночка Петровна приехали! Выздоровели, слава тебе Господи! Ужин-то уже готов. Сейчас Сема подойдет, и будем кушать.

Татьяна Петровна непроизвольно высоко вздернула бровями. Это — явно что-то новенькое.

— А где все остальные члены семьи?

Раечка покраснела.

— Так ведь Анна Семеновна уже поужинали, Милочку покормили, и Ната — с ними. Василий Николаевич — на Северах.

— Об этом я в курсе. А где Валентина Васильевна?

Раечка опять покраснела.

— Так она, того, отказалась жить в «барских хоромах» и питаться «господскими харчами». Она живет в доме для прислуги, в квартирке Кротова. Спаси нас Господи, от грехов его! Как мы ее уговаривали, все уговаривали: и Василий, и Анна Семеновна, и Семен Иванович. «Нет, — говорит, — я не барыня, а чужого мне не надо, не то, что некоторым. Я ради детей и внуков страдание несу!»

По большому холлу, маленькой гостиной, столовой проплыла мощная волна запаха смеси мазута, бензина, морозного воздуха и мужского пота.

— Здравствуйте всем! Татьяна Петровна — особое почтение!

— Семен Иванович, извольте за стол, — буквально зачирикала Реечка. — Вам бифштекс или куриную котлетку с овощами?

— Мяса, вернее, бифштекс и картошечки жареной. Квашеную капусту из Загорянска привезли?

— Да, вчера еще! Хороша капусточка!

— То-то, будете знать, как капусту квасить.

Из холодильника выплыла бутылка «беленькой». Довольный Семен Иванович скомандовал:

— Одну рюмку, и хватит!

Семен раскраснелся, не выходя из-за стола, стянул с себя давно не стираный свитер, потянулся.

Раечка на лету подхватила свитер, бережно свернула и положила на розовый кожаный диван.

Семен хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ба… так у нас гости, вернее хозяйка прибыла! Рая — хрустальный бокал на стол!

Татьяна Петровна безмолвно съела кусочек куриной котлеты на пару, впрочем, жестоко пересоленной.

— Рая, травяной отвар готов?

— Ой-ой, простите ради Бога, ну совсем забыла!

— Тогда заварите белый чай и немного кураги.

— Семен Иванович, через 15 минут я жду Вас в маленькой гостиной с отчетом.

Татьяна Петровна встала и поднялась в свои апартаменты. Из комнаты она позвонила Ане.

— Анечка, можно зайти, посмотреть на внучку? И еще поговорить необходимо, желательно сегодня.

Милочка спала, раскидав по кружевной подушечке рыже-золотистые волосы. На спящих детей долго не смотрят, примета такая русская. Мила была ангел. От восторга у Татьяны Петровны закололо сердце.

— Анечка, поздравляю, я очень рада. Подарки — чуть позже. А теперь пройдем в мой кабинет.

— Татьяна Петровна, Вы знаете…

— Да, — прервала невестку свекровь. — А чего не знаю, так уже догадалась.

— Что с мамой, она серьезно больна или?..

У Ани на глазах появились слезы.

— Понимаете, Татьяна Петровна, тут все сразу на нее навалилось! Она, действительно, не умеет жить по-другому, а тут еще повариха Ваша, как бронетанк поперла, простите, на отца. Ноги у мамы плохие, лечить надо срочно. Это я как врач говорю, а мама лежит в этой омерзительной халупе, не ест, не пьет, только плачет! Она так умрет!

Зрелище было печальное. Жилище Кротова после обысков выглядело как после землетрясения. Оконные рамы плохо закрывались, это в морозном ветреном феврале. Местами развороченный пол. Тогда искали и нашли большое количество наркотиков. Ободранные обои, одна лампочка в разбитой люстре.

— Валентина Васильевна, где Вы еду берете?

— Да мне с рабочей кухни приносят, что у них остается. Аньке таскать из барской кухни я не велю.

У Ани потекли слезы.

Татьяна Петровна присела на кончик стула. В помещении было действительно холодно.

— Итак, любезная Валентина Ивановна, или Вы сейчас же переезжаете в апартаменты на третьем этаже, где все давно готово для нормальной жизни, и к вам сегодня же приедет дежурный врач из местной поликлиники.

— Мама, я говорила тебе, там очень хорошие врачи, — продолжала плакать Аня.

— Или, — продолжала Татьяна Петровна, — Вы и ваш супруг сегодня, несмотря на ночь, покинете этот особняк и устраивайтесь, как хотите. Денег на первое время, безвозмездно, то есть возвращать не надо, я дам. Тысяч двести, думаю, хватит. Аня, обсудите все с мамой. Вам в этом помещении находиться более пяти минут нельзя. Пойду в маленькую гостиную — беседовать с Семеном Ивановичем.

Прошло два месяца. Солнышко потеплело. Главная забота управляющего домохозяйством на улице Березовая аллея — контроль и борьба с сосульками и подтаявшими за день и замерзающими к вечеру дорожками. Семен Иванович, заботливый внимательный хозяйственник, крепко держит в своих руках вверенное ему хозяйство. Да и хозяйство — практически его. Как тут поймешь: дочь — совладелица, вместе с мужем, всего этого царства, внучка Мила — любимица зятя. А зятя есть за что уважать! Ходят слухи, что дочь не против произвести еще одно чудо… Хорошо бы, мальчика. Но это пока разговоры досужих горничных.

Валентина Васильевна, как она выражается, «прошла все круги ада»: вылечила ноги, переступила порог салона красоты «Элеонора» и теперь постоянная его клиентка. Скромное Барвихино стало ее родной деревней. По совместительству, в свободное от маникюра время, Валентина Васильевна выполняет функции штатного бухгалтера домовладения и осуществляет контроль над прислугой. Значительная добавка к пенсии — всегда кстати. Вместо Раечки работают два повара-профессионала — повар общего направления и повар-диетолог.

Татьяна Петровна со спокойным сердцем в субботу переезжает на новую квартиру, на Кутузовский проспект. Наконец, она начнет серьезно работать. Все эти домашние передряги, уговоры, увольнения, прочее и прочее, оказывается, забирают уйму времени и сил!

Наконец, Татьяна Петровна одна в большой удобной современной квартире. Есть один неисправимый минус — наличие вокруг дома огромного города с круглосуточным движением, сиренами ГИБДД, мотоциклистами, пробками. Любой городской телеканал расскажет и покажет всю роскошь невозможности бытия в центре мегаполиса. Но ведь живут же люди, платят большие деньги и радуются!

Каждое утро к восьми часам в дом приходит домработница и повар Елизавета Михайловна. Она недалеко живет — 10 минут пешком из ближней пятиэтажки. Ей не больше пятидесяти. Взрослая дочь с внуками уехала на Дальний Восток, где служит зять.

Татьяна Петровна привыкает к новому жилищу. Оно, конечно, временное, но кто знает, как долго протянется эта «временность».

После завтрака она уходит в свой кабинет. На столе — кипы бумаг, написанных от руки, распечатки компьютерных текстов, в файлах компьютера десятки вариантов реформы, перезагрузки новых принципов стратегии функционирования «Голдин леди». Но с чего начать? Как начать?

Недавно звонил генерал Горбаченков, напросился на новоселье. Татьяна Петровна продемонстрировала все свои кулинарные таланты: бутерброды с докторской колбасой, красная икра в отварном яичке, торт «Сказка», лимон нарезан толстыми ломтями. Со стороны гостя — бутылка сладкого итальянского игристого вина. Стороны окончательно поняли, что разговаривать им не о чем. На том и расстались.

На следующее утро Татьяна Петровна стала разбирать ящик с бумагами, предназначенными для хранения в сейфе. Наиболее ценные документы и архивы она оставила в Барвихине под ответственность Василия. Да и в ее комнаты с потайным сейфом, о котором не знал даже сын, никто не мог зайти. Ключ был только у хозяйки комнат.

Татьяна Петровна аккуратно систематизировала документы, лицензии и т. п. Разложила всю документацию, как того требуют правила, хотела закрыть сейф, но на столе лежал странный, видимо, очень старый блокнот в кожаном потертом переплете. Дрожащими руками Татьяна Петровна взяла блокнот, открыла первую страницу. Да, это был дневник графини Дарьи Сикорской. Именно за ним в августе 1978 года, почти тайно, на частном самолете летал в Париж Олег Борисович Сикорский.

Татьяна Петровна поудобнее устроилась в кресле, надела очки с более сильными диоптриями и стала читать тонкие, из батистовой бумаги, листки.

Иногда, подчиняясь властному приказу Лизы, так называла свою домработницу хозяйка квартиры, она отрывалась от чтения для еды и приема лекарств, засыпала она с трудом, подолгу перебирая в памяти прочитанные страницы. Теперь она точно знала, что тот сон или видение в больнице, которое врачи приписывали смене давления, реакции на новое лекарство, было предупреждение, знак, указание к будущим действиям.

Закончив читать дневник Графини Дарьи, Татьяна Петровна впервые за две последние недели с аппетитом пообедала, хорошо спала. Теперь она четко знала, что и как ей надо делать.

ДНЕВНИК ГРАФИНИ ДАРЬИ

Вчера Елизавета Львовна — жена любезного моего братца Евграфа, подарила мне красивую тетрадь в кожаном переплете с пожеланием записывать туда все важные события моей жизни. С завтрашнего дня я начинаю вести этот дневник.

15 мая 1913 года.

Я самая счастливая. Сегодня мне 18 лет. Наконец, я свободна! Неделю назад Великая княгиня Мария Федоровна вручила нам дипломы об окончании Смольного Института Благородных Девиц. Я знаю русскую литературу, арифметику, геометрию, английский, французский, немецкий языки. Прекрасно танцую. Когда я делала реверанс, Великая княгиня сказала: «Тебя, деточка, ожидает великое будущее».

19 мая 1913 года.

«Сегодня тоже счастливый день. Братец Евграф сообщил мне, что нынче мы едем в салон господина Фаберже купить мне памятное украшение на мой выбор. Я не знаю, что мне выбрать: сережки или колечко. Братец Евграф очень щедр, но я знаю, как трудно сейчас всем нам. Профессорского жалования брата Евграфа едва хватает на содержание семьи. Супруга брата тяжело больна, не встает. Племянник Борис — очень славный, но пришло время пригласить гувернера для развития его образования, а это тоже стоит очень больших денег. Конечно, я буду работать, чтобы помочь семье».

Я пишу от третьего лица. Так мне легче вспоминать это удивительное событие в моей жизни.

Большая Морская, дом 24а — салон господина Карла Фаберже. Полдень.

Очаровательную девушку с длинной косой в скромном белом платье сопровождает господин средних лет в пенсне, в потертом сюртуке. Он слегка сутулится. Распорядитель зала пригласил уважаемых гостей расположиться в креслах возле небольшого круглого столика рядом с высокой колонной. Через некоторое время продавец на серебряном подносе показал несколько образцов сережек и колец стоимостью примерно в 50 рублей.

Глаза юной княгини Дарьи блестят. Она не знает, что же выбрать: колечко с топазом или сережки с изумрудом.

Неожиданно в большую залу салона из боковой двери вышел сам господин Карл Фаберже вместе с молодым мужчиной среднего роста и приятной наружности. Мужчина одет в идеальный, французского покроя фрак, лаковые туфли. Черный шелковый шарф несколько небрежно завязан на французский манер и подчеркивает необычайную загорелость лица незнакомца.

Карл Фаберже ласково постукивает незнакомца по плечу и приговаривает: «Да, порадовали, батенька. Теперь будет чем удивить Его Императорское Величество!.. Изволите кофею?»

Неизвестный господин одобрительно кивнул головой и пристроился за столиком у высокого окна под пальмой. Тут же принесли кофе, миндальное пирожное. Незнакомый господин маленькими глотками пил душистый напиток и разглядывал посетителей салона.

Конечно, он не мог не заметить прелестную, совсем еще юную девушку, у которой от волнения вспотел изящный розовый носик и совсем некрасивого господина в пенсне, очень похожего на молодую спутницу. Иван озадачился: муж и жена или брат и сестра? Он еще раз посмотрел на изящный носик с капельками пота, поставил на поднос чашечку из коллекции Императорского фарфорового завода с недопитым душистым кофе, резко встал и подошел к семейной паре.

«Позвольте представиться? — граф Иван Головнин, — золотопромышленник, поставщик Двора Его Императорского Величества».

Евграф Сикорский встал с кресла и представился: «Профессор геологии Его Императорского Величества Горного Института, член Императорского Географического Общества».

«Я неожиданно покраснела до кончиков прелестных ушек. Я смотрела уже не на украшения, а на молодого, сильно загорелого, совершенно непохожего на всех петербургских молодых людей господина.

Евграф Силантьевич заметил мое смущение и с улыбкой проговорил: «Позвольте представить? Моя младшая сестра — графина Дарья Силантьевна Сикорская — выпускница Смольного Института».

Я покраснела до слез, встала из кресла, сделала реверанс, опустила глаза. На мизинце левой руки загадочного господина я увидела странное кольцо. Огромный, размером с узбекскую черешню камень мутновато-желтоватого цвета держался в оправе из четырех кривоватых перепонок, похожих на когти дикого зверя или страшной птицы. Само кольцо было сделано из темно-желтого металла, похожего на золото. При этом кольцо необычайно сверкало и сияло, наполняя лучами своего сияния огромный ювелирный салон. Кольцо притягивало, завораживало. Оторваться от его созерцания было невозможно».

Иван Головнин улыбнулся, а у несчастной графини сделались мурашки. Она побледнела.

Иван посмотрел на свое кольцо и насмешливо проговорил, глядя в глаза смутившейся девушки. Он немного понизил голос. Его слова звучали бархатно: «Это — старинное кольцо. Здесь желтый бриллиант, почти без огранки, и золото очень высокой пробы. Моему деду это кольцо сделал лондонский ювелир за один час при помощи молоточка и маленьких тисков. Золото и алмазы из Южной Африки».

Иван сделал паузу. Посмотрел в глаза юной графини страшными, «загадочными» глазами и прошептал: «Это волшебное кольцо. Оно приносит своему владельцу удачу…»

19 июня 1913 года.

«В день Святой Троицы в Казанском соборе произошло Великое Таинство — я и Иван, осененные Крестным Знаменем, были обвенчаны. Теперь я самая счастливая на свете. Я так люблю своего мужа. Мне очень странно и непривычно произносить это слово, но я знаю, что мы будем бесконечно счастливы и проживем вместе долгие годы».

15 мая 1915 года. Париж. Особняк Ивана Головнина.

«Вот уже два года, как я живу в Париже в особняке возле сада Тюильри. Я живу с матушкой Ивана, моей свекровью — Акулиной Федосеевной и баронессой Юлией фон Берген. Прежде предки баронессы Юлии были весьма богаты, владели землями в Тамбовской губернии. После трагедии в Кисловодске и скоропостижной смерти матушки следовало неизбежное разорение. Юлия продала остатки земель, усадьбу, дом в Москве и уехала навсегда в Париж. Она рассказала мне трогательную историю. Как-то, проезжая мимо деревни Пырино, она увидела на обочине дороги чумазую и оборванную девочку. Велела подобрать ребенка. Деревенский староста, отбивая поклоны, сообщил баронессе о несчастной судьбе маленькой сироты Акулины. Так Акулина Пырина стала мадмуазель Лили, воспитанницей баронессы фон Берген и уехала с ней в Париж.

Мой свекор, Николай Петрович Головнин, сын и сподвижник своего отца, Петра Афанасиевича, увидел прелестную шестнадцатилетнюю Лили в музыкальном салоне баронессы и… увез ее в Южную Африку. Ах, как это романтично!

Оказывается, мой муж, Иван, родился прямо под пальмами. В 12 лет его отправили учиться в Англию в Кембриджский университет торговому делу. В 19 лет Иван принял управление фирмой «Голдин леди» после скоропостижной смерти от лихорадки своего отца Николая Петровича».

20 мая 1915 года.

«Мой День рождения. Большого празднества не будет. В Европе идет страшная, непонятная мне война. Зачем? Кому она нужна? Мой муж Иван пожертвовал большую сумму денег на вооружение русской армии и лечение раненых солдат. Сейчас мы едем в Булонский лес кататься верхом. Вечером дома за круглым столом соберутся самые близкие: мой муж, его матушка Лили, баронесса Юлия и я. Наверняка будет торт из французского бисквита, который я больше всего люблю. Я такая счастливая. Сегодня вечером я скажу любимому мужу что-то очень важное».

20 ноября 1915 года.

«Я вновь начала писать свой дневник… С того рокового дня прошло полгода. Я помню только неожиданно громкий гудок клаксона автомобиля. Моя смирная кобылка заржала, встала на дыбы и понеслась, не разбирая пути. Я изо всех сил вцепилась в поводья, что-то закричала… Я очнулась в больнице. Половина моего тела была закована в гипс, я могла двигать руками и немного поворачивать головой. Позже Иван мне рассказал, что я упала с седла, сломала тазобедренную кость, обе ноги в разных местах и самое страшное — я потеряла ребеночка, нашего единственного малыша.

Я не хотела жить. Дважды я хотела задушиться, привязывая полотенце к спинке кровати, ночью разрезала вены, пыталась разбить голову об угол стены. И только Господь Бог спас мою грешную душу. Батюшка протоиерей Георгий проводил со мной много времени. Он убедил меня жить и стремиться к созданию многих добрых дел. Я возражала, что я могу делать, ежели я не двигаюсь? Он отвечал: «Потеряв одну силу, дочь моя, ты обретешь иную, путеводная звезда укажет тебе твой путь».

21 ноября 1919 года.

«Сегодня что-то очень холодно. Посидеть на балконе в инвалидной коляске и полюбоваться красивыми соседними знаниями не получилось. Я вернулась в комнаты и услышала следующий разговор. Мадам Лили громко и визгливо говорила: «Иван, я умоляю Вас отвезти вашу жену графиню Дарью в монастырь. Сестры будет за нею ухаживать лучше любой нашей прислуги. Ваша несчастная жена в молитвах Господу Богу обретет душевный покой. Она будет благодарить вас за этот мужественный поступок. Вы обратитесь в Синод с прошением о разводе. Иван, я уверяю Вас, Вы найдете прекрасную молодую женщину, которая родит вам наследников. Иван, подумайте, Вам нужны наследники. Кому достанется дело, которое создали ваши предки, которые не щадили себя и погибали под палящим африканским солнцем. Ваш дед Петр, и ваш отец Николай Петрович отдали свои жизни ради того, чем Вы сегодня владеете. А Вы не хотите думать о будущем».

Моя свекровь подняла руки к небу, закатила глаза и громко зарыдала.

Иван резкими шагами вошел в гостиную и увидел меня: «Дарья, любимая, Вы все слышали?»

Я, кивнула, мне нечего было ответить. Моя свекровь, мадам Лили, права была, конечно, права.

Николай достал из резного комода, украшенного перламутром, хрустальный графин своего любимого коньяку Карвуазье. Плеснул в граненый стакан и залпом выпил. Он подошел к моему инвалидному креслу, встал на колени. Он целовал мне руки и что-то шептал: «Любимая графиня! Я решил, я поеду в Петербург и найду твоих родственников. Ты помнишь, твой маленький кузен Борис, он славный здоровый мальчик. Теперь он уже взрослый. Он непременно женится, и у него будут дети. Я поеду в Петербург и передам Борису все наследственные документы. Семейное кольцо с алмазом я заверну в тряпицу и положу в железную коробку от монпансье.

Его найдет тот человек, которому кольцо действительно понадобится. И неважно кто это будет, мужчина или женщина. При помощи кольца его необъяснимой силы влияния на людей, мы сохраним наш род на долгие времена. То, что наши потомки сумеют открыть человечеству новые, невообразимые доселе сферы человеческого познания, создадут мир иных, доступных каждому целей, на благо близких и далеких отроков наших! Любовь моя, Вы согласны?»

«Конечно, любимый!»

«Дарья, я боюсь одного, как только я уеду, мадам Лили стащит кольцо, куда бы ты его не запрятала, и снесет на барахолку — за пять медяков. Поэтому, Вам, графиня, невзирая на то, что именно этого я желал бы — больше всего, я Вам кольцо не оставлю ни на миг. Он глубоко вздохнул, грустно посмотрел на жену. Даже из того малого, что у нас осталось, я забираю у тебя вещь, символ, и оставляю взамен надежду.

Простите за резкость к маменьке. Я люблю ее, но она многого не понимает, ее очень поздно начали учить. Главное, она доброты в детстве не видала».

Я заплакала. Я же так люблю тебя, Иван! Как я буду без тебя жить?

Да ты же знаешь, тебе в Россию нельзя, тебя там убьют!

Я рыдала и не находила слов утешения и надежды.

Иван сильно закашлял, достал из кармана носовой платок из белого батиста и приложил к губам. На тонкой ткани я заметила пятна крови. Я об этом догадывалась, но не хотела верить. Мой муж смертельно болен. Иван встал с колен. Было видно, что ему трудно дышать. Он выпил еще коньяку и ушел к себе в кабинет. Я поняла, что он решил все окончательно и начал готовиться к отъезду».

7 января 1920 года.

«Сегодня — Рождество Христово. Я так любила этот чудесный праздник. Рождественская елка, запах хвои, волшебные подарки под елкой. Теперь я ко всему равнодушна. Иван сказал, что через два месяца он отправится в Петербург. Все самые важные документы уже готовы. Они лежат в железной коробке от леденцов-монпансье. Это означает, что я больше никогда не увижу мужа…

Вечером, за чаем, Иван рассказал мне историю своего деда, Петра Афанасьевича Головнина, который происходил из небогатой дворянской семьи уездного городка Осташкова, Тверской губернии. Он рано остался сиротой. После окончания суворовского училища в Санкт-Петербурге его отправили на Кавказ в армию генерала Ермолова.

Петру Головнину было 25 лет. Он служил под началом… Полк квартировался в Кисловодске.

Юная 17-летняя баронесса Юлия фон Берген с матушкой и горничными приехали на воды. Матушка принимала ванны. Очаровательная Юлия гуляла по парку, любовалась горными видами. В альбомчике из плотной серой бумаги она делала чудесные зарисовки живописного, еще молодого парка, мостика «Дамский каприз», колоннады. Вечером на открытой веранде под звуки духового оркестра Юлия танцевала вальс, мазурку с молодыми офицерами расквартированного в Кисловодске полка. Матушка юной баронессы восхищалась своей дочкой и не спускала с нее глаз.

Петр Головнин не мог не влюбиться в прелестную баронессу. Он был красив, смел, благороден, но абсолютно беден. Подпоручик Александр Штольц, однополчанин Петра, уже три года служил на Кавказе. Этого было достаточно для того, чтобы вернуться в Санкт-Петербург под покровительство своего дядюшки, генерала Фридриха Фон Штольца, занять достойное место в ряду придворных офицеров.

Александр Штольц был невысокого росту, весьма кривоног, липкие темные волосы и бледная желтоватая кожа на лице офицера производили на дам весьма неприятное впечатление, они выдавали порочные страсти молодого офицера.

Первопрестольный праздник День Святой Троицы символизировал единство духа и радости жизни. Прекрасная уже летняя природа Северного Кавказа ликовала под горячим южным солнцем. Высокие горы, ледники Эльбруса вдали, буйство цветущих парков и лугов, целебные минеральные источники вселяли надежду и веру в бесконечность и радость жизни. Бал в офицерском собрании обещал быть веселым и увлекательным. Ведь в это время в Кисловодск съезжались дворянские и купеческие семьи южных и поволжских богатых губерний России.

Обедневшая немецкая баронесса имела свою цель — как можно более выгодно выдать дочь замуж за молодого офицера из богатой семьи. То, что Юлия — бесприданница, так это — мелкая канитель. Зато — какая красавица, умна, воспитана, да и фамилия фон Берген известна в лучших домах Европы. Ради столь высокой цели стареющая баронесса с юной дочерью проделала длинный путь из Лефортовской слободы в Москве до далекого, грозного, но романтичного и привлекательного Кавказа.

А сколько восторга и ожидания, романтики и надежд дарили ожидания субботних офицерских балов!

В записной книжечке молодой баронессы Юлии все танцы были расписаны задолго до начала бала. После мазурки с Александром Штольцем следовала полька с Петром Головниным.

Зазвучали звуки мазурки. Александр Штольц подошел к Юлии, поклонился и, слегка дотронувшись до локотка девушки, пригласил ее в круг танцующих. Юлия покраснела, беспомощно улыбнулась и покорно пошла танцевать. Наглый липкий взгляд Штольца, незаметный щипок ниже талии под веселые звуки мазурки вывели Юлию из равновесия. Она побледнела, на ее глазах навернулись слезы. Она подумала: «Нет, я никогда не выйду замуж за это чудовище. Он страшный и омерзительный. Я его боюсь».

Александр увидел смущение девушки и начал громко смеяться. Он крепко держал Юлию за локоть, облизал пересохшие губы и громко на всю залу сказал: «Что баронесса, будете моею? Вам ведь некуда деваться».

Танцующие с интересом стали прислушиваться к интригующему разговору. Кто-то из офицеров ухмылялся, кто-то сочувственно смотрел на девушку. Мазурка закончилась. Юлия в слезах убежала в темноту залы. В углу у колонны, скрестив на груди руки, стоял Петр. Юлия подбежала к нему, уткнулась лицом в плечо молодого офицера. Она безутешно рыдала: «Господин офицер, Петр, ведь вы мне поможете?»

«Что случилось?»

Юлия рыдала: «Он оскорбил меня, маменьку, всех нас. Скажите, за что?»

По бледному лицу текли слезы. Худенькие плечи вздрагивали.

Петр подошел к Александру Штольцу и громко попросил его извиниться перед баронессой фон Берген и мадмуазель Юлией.

Александр Штольц отвернулся и вышел на улицу. Оркестр заиграл польку.

Несколько молодых офицеров, друзей Головнина, подошли к нему. Один из них громко сказал: «Петр, этого дела так оставить нельзя. Я готов быть вашим секундантом…»

На следующее утро возле скалы «Кольцо» состоялась дуэль. Дуэлянты начали сходиться. Штольц выстрелил первым. Промахнулся. Головнин сделал вид, что прицеливается, а сам выстрелил в сторону. В этот момент Штольц, пытаясь избежать пули, сделал шаг влево и попал под выстрел.

8 января 1920 года.

«Подпоручик Петр Головнин Высочайшим Указом был лишен дворянского звания и разжалован в солдаты.

Через год полк, в котором Петр Головнин служил солдатом, был направлен в Кабарду для усмирения непокорных кавказских народов, которые в летнюю пору спускались с гор, грабили и жгли казацкие станицы.

Петр Головнин понимал, что участь солдата, идущего в первой линии отряда навстречу непокорным горцам, предрешена. Лучшее, что могло его ожидать, это быстрая смерть от пули горца. Попасть в плен — означало положение раба и долгое мучительное умирание. Петр очень хотел жить, и поэтому он решил бежать. Темной ночью он пробрался в конюшню, оседлал первого попавшегося коня и поскакал в горы на юг, надеясь добраться до моря. Он скакал наудачу. В плен к горцам он в любом случае попал бы, но он верил судьбу. Две недели ночами он пробирался к намеченной цели. Из Адыгеи, через плато Лаги-Наки на высоте белее двух тысяч метров он увидел море. Он долго шел почти босиком, вел рядом, держа за поводья, измученную кобылу, наконец, вдали увидел рыбацкую деревню Дагомыс. Это случилось после обеда. Петр обогнул небольшую скалу и перед ним открылся потрясающий вид — синее море сверкало в лучах заходящего солнца оранжевым и кроваво-красным цветом. Море через невидимый горизонт уходило в небо.

У Петра перехватило дыхание, перед ним открылась свобода.

Еще два дня он спускался с гор. Лошадь еле передвигалась. Петр пил воду из горных ручьев, собирал ягоды, грибы, иногда приходилось, есть просто траву.

Южные склоны кавказских гор, в отличие от плоскогорья Северного Кавказа, были очень обрывисты, густо заросли тропической растительностью. На каждом шагу путника подстерегают горные водопады, обрывы и дикие звери. До моря оставалось идти совсем немного. Неожиданно уставшая лошадь с разбитыми копытами споткнулась и сорвалась в пропасть. Петр успел ухватиться за пучок лиан, которые в изобилии свисали над тропинкой. Наконец, он сумел разжать руки, сполз на горный уступ. Он был спасен.

Через два дня он оказался на берегу моря в маленькой рыбацкой деревне — Дагомыс. Рыбаки за небольшие деньги на лодке довезли его до Сухума, откуда ходили торговые корабли в Турцию.

В трюме небольшого торгового турецкого парусника Петр добрался до Константинополя. Здесь он нанялся грузчиком на английский корабль, который плыл в Ливерпуль.

В Ливерпуле Петр в портовом пабе познакомился с голландцами, которые сопровождали купцов, привозивших самородки золота, добытые на реке Оранжевой в Южно-Африканской провинции Трансвааль.

Здесь Петр впервые услышал о колонии буров, поселении свободных независимых людей, живущих в процветающем государстве, под горячим африканским солнцем.

Гвардейскому русскому офицеру, который знал военные науки, фортификацию, математику, основы геологии и географии, иностранные языки, не составило труда уговорить бурских купцов нанять его работником. Так он попал в Оранжевую республику».

9 января 1920 года.

«Иван мне рассказывал, что его дед, Петр, сначала работал инженером на золотоносных приисках. Женился на голландской девушке — Тони и у них в 1861 году родился сын Николай.

Петр выкупил небольшой участок земли, построил каменный дом. Когда весною он начал раскапывать свое поле для посадки картофеля, мотыга заскрежетала, царапнув обо что-то очень твердое. Петр с сожалением посмотрел на обломанный край бесценной в этой местности мотыги. В красной плодородной земле находились непонятные камни размером с черешню, голубиное и даже куриное яйцо. Петр набрал целый карман этих камней. Вечером при свете масляной лампы он стал протирать эти камни тряпкой, пробовать на зуб. Камни оказались очень твердыми. Они тускло поблескивали при свете масляной лампы. Это были алмазы: невероятные по своим размерам, странного желтоватого цвета. Да, это были очень редкие, желтые алмазы.

Набрав целый мешок алмазов и золотых самородков, которые также попадались на картофельном поле, Петр отправился в Лондон. Через полгода он вернулся к любимой Тони и маленькому сыну миллионером».

10 января 1920 года.

«Иван говорил мне, что его дед, Петр, стал скупать земли под видом необходимости расширения своего картофельного поля. Новые земли были огорожены трехметровым частоколом, со смотровыми башнями. Наемные рабочие-негры каждый день добывали килограммы драгоценных камней.

Для перевозки алмазов и золота в Англию Петр создал из беглых русских солдат, негров и каторжников-ирландцев охранный отряд.

Прошло двадцать лет. Теперь уже Николай, единственный сын Петра, плавал в Европу с дорогим грузом. Курс золота на биржах всех развитых столиц мира неуклонно тянулся вверх. Цены на «Алмазы Головниных» — так называли эти камни, найденные в потоках мутной теплой воды реки Оранжевой, среди ювелиров, коллекционеров превосходили все остальные цены на добытые драгоценные камни. У Николая Головнина сложился свой, отличный от практики отца коммерческий план. Он будет продавать золото и алмазы небольшими партиями на торгах, а не отдавать все подряд банку за наличные фунты стерлингов. Он решил учредить в Лондоне банк, наладить почтовую связь, купить дом на берегу Темзы.

Но в Лондоне его планам не суждено было исполниться».

15 февраля 1920 года.

«Это моя последняя запись слов Ивана. Я все еще не верю, что скоро пробьет час, он уедет, и мы больше никогда не увидимся. Нет же, нет! Пройдет время, революция, наконец, закончится, и мы все вместе соберемся в Петербурге и будем пить чай за нашим большим столом в доме на набережной канала Грибоедова.

Иван тихим хриплым голосом уже не рассказывал, а перечислял отрывки фактов и событий».

«Отец оставил груз в Марселе — это после разрушительного шторма — под надежной охраной и направился в Париж. Он остановился в отеле около Гранд Опера. Небольшой кованый балкон номера выходили на узкую улочку. Из открытого окна дома напротив часто слышалось нежное девичье пение под аккомпанемент рояля. Напроситься в гости было не сложно. Портье отеля сообщил шепотом, как великую тайну, что в этой квартире уже пятнадцать лет живет баронесса Юлия фон Берген со своей воспитанницей. По четвергам у их светлостей — музыкальные вечера.

Когда баронесса Юлия услышала: «Позвольте представиться — граф Николай Петрович Головнин, сын Петра, беглого солдата. Помните, там, в Кисловодске…» — с ней сделался обморок.

Мадмуазель Лили ликовала — она будет графиней!

Все планы отца относительно Лондона были исполнены, и даже — больше. Но только — в Париже. Николай открыл банк, обустроил надежные хранилища золота и драгоценных камней, построил дом, вернее, особняк, недалеко от дворца Тюрильи. У него и мадам Лили родился сын Иван».

«Опустившись на колени возле моего инвалидного кресла, Иван, не скрывая слез, шептал: «Родная моя графиня, любезная, звезда моя лучезарная! Я ухожу навсегда, но любовь моя остается с тобой… Иван вышел из моей спальни… Больше мы не виделись».

15 февраля 1921 года.

«Прошел год, как Иван покинул наш дом. Я не знаю, жив ли он, но надеюсь, что он когда-нибудь вернется. Моя свекровь, мадам Лили, собирает мои вещи для поездки в монастырь. Она заботливо кладет в сундуки много теплой одежды, говорят, там очень холодно. Монастырь находится на востоке Франции, в предгорьях Альп. Кюре из ближайшей церкви, вернее, католического костела, призывает меня к смирению и послушанию. На то есть воля Господня. Баронесса Юлия все время плачет, пытается отговорить мадам Лили от столь жестокого поступка. Истинная причина высылки кроется не в заботе о моей страдающей душе, а в деньгах и власти, которую дают деньги, золото, алмазы. Мой постриг в монахини навсегда отвергает меня от мира людей, делает лишь бледной тенью, отражающейся на толстых стенах монастырской кельи. Отъезд назначен на июнь месяц, когда с гор сойдет снег и подсохнут козьи тропы, по которым нам предстоит взбираться вверх».

10 мая 1922 года.

«В дверь постучали. Пронзительно залаяла моська. Горничная на серебряном подносике подала мадам Лили визитную карточку: «Кто такой? Я не знаю никаких Анри Дубре. Пошел вон из моего дома!»

«Мадам, извините! — вежливо тихим голосом проговорил господин, вошедший вслед за своей визитной карточкой. — Меня зовут Анри Дюпре. Позвольте представиться: приват-доцент университета Сорбонна. Преподаю юридические науки, философию. Весьма интересуюсь искусством, архитектурой. Десять лет прожил в России. Служил вольным профессором в Санкт-Петербургском университете. Я хотел бы видеть графиню Дарью Силантьевну».

Лили громко закричала: «Нет здесь никакой графини! Она отдыхает… на курорте… здоровье лечит!»

Баронесса Юлия стояла рядом с мадам Лили и молчала. Она сразу догадалась, что этот элегантный, дорого одетый человек неспроста постучал в их дверь.

Когда я услышала взвизгивания моей свекрови и еще незнакомый мужской голос, я сразу поняла, что этот человек от Ивана. Сердце бешено заколотилось. Лишь бы успеть спуститься на лифте, но лифт не работал, кто-то преднамеренно держал дверь на первом этаже. Тогда я закричала: не уходите, я здесь.

В одно мгновенье гость поднялся по кованой винтовой лестнице и остановился в глубоком поклоне передо мной. «Позвольте представиться, я — Анри Дюпре». Я добавила: «Приват-доцент Сорбонны». «Графиня, я недавно из Петербурга». Я прошептала: «Молчите и поехали в мой кабинет. Там нас никто не услышит». Я привела гостя в кабинет Ивана. Там ничего не изменилось с момента его ухода. Даже воздух был тот же — пряная смесь лаванды и сигар. «Графиня, я принес Вам печальную весть». «Простите. Я знаю, я сердцем знаю».

Дюпре достал конверт и передал его мне. Я невозмутимо прочитала «справку о смерти» Головнина Ивана Николаевича. Справка была выдана Петроградским Советом народных комиссаров. Я засмеялась — надо же, раньше в Смольном дворце девочек учили танцам, хорошим манерам, а теперь справки о смерти выдают. Неожиданно я зарыдала. Слезы текли ручьями, и остановить их не было никакой возможности. Я спросила, вытирая слезы: «Там страшно?» Дюпре ответил: «Очень». «Кто Вам передал письмо?» «Ваш брат, Евграф Сикорский. Он хотел написать что-то, но я его отговорил. Это очень опасно. Для него. Это — расстрел». «Как вы познакомились?» «Случайно. Я хотел продать несколько книг, получить хоть сколько-нибудь будь денег на дорогу, он подошел смотреть книги, пригласил меня на чай из морковки с сухарями. Мы долго беседовали, он рассказывал про Вас, про вашего мужа. Он просил передать на словах, что исполнил ваше желание. Документы надежно спрятаны. Какие документы — я не знаю».

Господин Дюпре спросил: «Графиня, Вам что-то угрожает?» «Теперь уже нет. Иван погиб, теперь я наследница "Голдин леди". Мадам Лили остается на моем содержании. И она не замурует меня заживо в альпийском монастыре».

Господин Дюпре и я долго молчали.

Неожиданно для себя я сказала: «Анри, я хотела бы пригласить Вас на работу к себе в компанию. Мне очень нужен такой специалист, как Вы. Уверяю, ваше жалование будет многократно выше, нежели то, что Вы имеете сегодня». Дюпре кивнул: «Конечно, я согласен».

20 мая 1923 года.

«Уже год, как господин Дюпре работает вместе со мной. Я не представляю, как бы я без него справилась. Он прирожденный коммерсант. Я знаю, что он всей душой предан мне и моему делу. Анри не женат. Иногда он смотрит на меня такими грустными глазами, что мне хочется умереть или прогнать его далеко-далеко. Но без него я уже не могу не только заниматься делами фирмы, просто жить, дышать воздухом. Анри предложил купить автомобиль и поехать летом в Ниццу. Я была одновременно в восторге и в ужасе.

Через месяц новенький блестящий «Паккард 626» с открытым верхом стоял под окнами моей спальни».

18 августа 1923 года.

«Мы живем в отеле «Негреско» с видом на море. Днем загораем на пляже, затем обед, а вечером — променад по Английской набережной. Анри — безупречен. Он деликатен, внимателен и сдержан. У меня разрывается сердце. Но я решила раз и навсегда: женщина-инвалид — это не женщина. Такое решение далось мне непросто. От душевной боли и безысходности, чтобы усмирить себя, я прокусила зубами указательный палец на левой руке. Анри сказала, что разрезала руку ракушкой, когда ела устрицы. Он обо всем догадался и долго со мной не разговаривал. Да и говорить было не чем. Работа, цены на золото и алмазы, необходимость обновления производства — все это темы для Парижа. А в Ницце говорят о любви или вовсе ни о чем не говорят».

25 ноября 1931 года.

«Я не открывала свой дневник десять лет! По очень простой причине. Я решила, что потеряла его в Ницце. На самом деле, заливаясь слезами, потому что закончился отпуск и что он больше никогда не повторится, я сунула дневник в боковой карман саквояжа и забыла о его существовании. Передо мной стояла другая, более сложная задача — забыть Анри Дюпре как мужчину и не забывать о нем как о ценном работнике.

Через полгода Анри Дюпре зайдет в мой кабинет, опустит глаза в пол и скороговоркой выпалит, что он женится на Изабель Годен, секретарше отдела финансов. Я была искренне рада. Никто не поверит, как я была рада».

26 ноября 1931 года.

«Я сижу в большом удобном кожаном кресле в своем роскошно обставленном кабинете фирмы «Голдин леди». Фирма занимается добычей, первичной обработкой и доставкой золота и алмазов из Южно-Африканской Республики в Европу, в Париж, вернее, в один из пригородов Парижа на небольшой завод, где все сырье сортируется, подвергается сложному химическому анализу, маркируется. Все драгоценные камни взвешиваются, подробно описываются, получают именную карточку. После всей этой долгой и сложной процедуры, драгоценности возвращаются обратно в «Леди банк» на хранение.

За десять лет работы в банке я освоила не одну профессию. Рядом с моим кабинетом — целая библиотека книг на французском, русском, немецком и английском языках. Здесь книги по геологии, химии, физике, астрологии, горным технологиям и многому другому. Конечно, я постигла науку бухгалтерского учета, архивного дела. Но, главное, я постигла азы предпринимательства, законы торговых сделок.

Так что десять лет моей жизни прекрасно поместились на одной страничке дневника».

15 января 1931 года.

«Сегодня был ответственный, и как оказалось, удачный день. В зале для заседаний собрались все значительные для деятельности фирмы сотрудники. Заслушивался отчет руководителя экспедиции в Южно-Африканскую Республику. Целью экспедиции были: изучение природных ресурсов приисков, комиссия и ревизия хозяйственных действий и выяснение потребностей в новом оборудовании и прочем. Выводы комиссии таковы:

Геологическое состояние приисков имеет положительный характер. Несмотря на уменьшение площадей россыпных месторождений в руслах рек, кимберлитовые породы имеют весьма значительный процент содержания алмазов не только технического но и ювелирного предназначения. Что касается золота, вернее золотоносного песка, то при использовании новейшей техники добыча золота, можно сказать, только начинается. Поэтому, для успеха дела необходимо учесть следующие потребности:

необходимы новые драги для намывания золотоносного песка;

необходимы карьерные тяжелые грузовики;

необходимо бурильное и водонасосное оборудование для запуска кимберлитовых трубок для добычи алмазов. Но это еще не все. Более подробный перечень необходимого оборудования для придания прииску «Голдин леди» современного производственного предприятия содержит не менее пятисот агрегатов, инструментов, различных приспособлений.

И далее: желательно обновить медицинский пункт для работников прииска: снабдить стоматологическим креслом, обеспечить акушерскую помощь роженицам, обеспечить наблюдение за малыми детьми.

Дискуссии и обсуждения продолжались несколько дней. Наконец, я подвела окончательные итоги долгих споров, обозначила бюджет расходов, назначила ответственных сотрудников по каждому направлению. Впервые за все время существования приисков в Трансвааль направилась большая группа инженеров, техников, врачей, фельдшеров и даже повар.

Контракты на покупку всего необходимого подписывались и реализовывались без споров и проволочек».

19 января 1931 года.

«Вечерами я подолгу размышляла: что это — заслуженный успех или предостережение судьбы. Ответа я не видела. А может быть, меня не замечают? Старушка-инвалид из далекой пылающей России сумела вывезти немного золота и алмазов и теперь продает на хлеб насущный!

Увы, я глубоко ошибалась.

С утра я ездила по магазинам. Конечно, любой товар мне могли бы доставить на дом, но мне так хотелось побыть среди людей, самой выбрать какой-нибудь пустяк, поболтать с продавщицами, они — такие милые! Рафаэль, мой помощник, возит мою коляску (он выходец из Бразилии) обожает магазины. Он знает, что ему перепадет флакончик одеколона, или яркий шейный платок, новый брелок или другой пустяк. Когда мы вернулись из магазина, около нашей машины стояла толпа людей и полицейский автомобиль. У моего Паккарда были изрезаны все четыре колеса, па капоте и на дверях нацарапано «ты — следующая». У водителя в голове зияла круглая дырка от пули. Все залито кровью. Я потеряла сознание».

15 марта 1931 года.

«Я постепенно выхожу из нервного потрясения. Доктор говорит, что сердечный ритм нормализовался. Из Детройта уже доставлена новая машина «Паккард» модель 1101, мощность 120 л.с. Но я не испытываю никакой радости. Господа из полиции объяснили мне, что происшествие с машиной — это жесткое предупреждение тех людей, кому я очень мешаю. «Кому я могу мешать?» Мне возразили: «Кто, кроме Вас торгует золотом и алмазами?» Я недоумевала: «Это — семейный бизнес. Фирме "Голдин леди" почти 100 лет!» «То были другие времена, а сейчас — другие!» Я засмеялась: «Нечего смеяться. Оппенхаймерам не до смеха, Вы им на пятки наступаете. Запомните — кампания "Де Брис" — единственная в мире и соперников не потерпит».

Полицейский устало вздохнул: «Впрочем, Вам я ничего не говорил, так, разговаривал сам с собой».

10 июня 1933 года.

«Я отдыхаю в Давиле. Прелестный городок на побережье Атлантического океана. Очень чистый воздух. Покой и умиротворение. Больше всего меня завораживает зрелище прилива и отлива. Передвижение гигантских масс воды подвластно Луне. И ты, земная песчинка, ничего не значишь в этом вселенском потоке закономерностей. Но даже здесь, где вся мирская суета, казалось бы, уходит за горизонт, люди продолжают говорить и думать о своих сиюминутных мелочах и проблемах.

Франция начинает погружаться в экономический кризис. Сокращается производство, профсоюзы все больше говорят о надвигающейся безработице. Деньги обесцениваются. Ученые называют это явление «инфляция», за ней последует крах. Цена на золото и алмазы постепенно растет. Получается, моя сделка с покупкой нового оборудования, затраты на ремонт и обновление приисков в Трансваале оказались верным решением. Да, я истратила невероятную сумму французских франков, практически опустошила все банковские счета, но не продала ни грамма золота, несмотря на советы многих именитых промышленников и банкиров.

Осенью я вернулась в Париж. Это был другой город. На улицах — толпы безработных, особенно молодых. Кругом плакаты самого разного содержания. Больше всего меня пугает свастика. Фашистская Германия где-то рядом. Надо срочно что-то делать. Оставаться в Париже нельзя».

5 декабря 1935 года.

«В Париже — беспокойно. После победы национал-социалистической партии в Германии фашизм, как страшное кровавое пятно, расползается по всей Европе. Коммунистические организации ушли в подполье, еврейские семьи уезжают в США, Канаду, некоторые — Латинскую Америку. Куда ехать мне — женщине-инвалиду на коляске с сотнями килограммов золота и алмазов в придачу? На кого оставить особняк, превращенный усилиями баронессы Юлии в художественный музей, набитый бесценными сокровищами. Я — в смятении и ужасе!»

18 февраля 1936 года.

«Мой сокровенный дневник отдыхал целых три месяца. Теперь мне есть, что ему поведать. Прожив уже порядком лет на этом свете, я уверена только в одном — нам не дано предугадать будущее. Даже один миг, один шаг, способны полностью изменить будущее.

Сегодня по парижским меркам очень холодно — градусов пять мороза, с неба сыпет легкий пушистый снежок. Я уговорила Рафаэля погулять по набережной, посмотреть на Эйфелеву башню, залепленную снегом. Неожиданно нас догнала толпа юнцов, разогретых пивом. Почти у всех на рукаве свастика. Кто-то из толпы свистнул, громко что-то прокричал, с силой оттолкнул Рафаэля, схватил мою коляску и бегом стал ее разгонять, подтолкнул и выпустил из рук. Коляска неслась с бешеной скоростью до тех пор, пока не врезалась в фонарный столб. Коляска упала на бок. Я лежала под коляской в полной уверенности, что я умерла.

В больничной палате, куда меня привезли в карете скорой помощи, находилось не меньше двадцати человек. Стоны, крики, требования утки, воды, чистого полотенца — все это превращалось в единую какофонию ужаса, или, скорее, ада. Я подняла глаза. На меня смотрел Анри Дюпре. Я решила, что это сон или мираж. Анри наклонился ко мне и почти шепотом проговорил: «Слава Пресвятой Деве! Вы живы!» «Разве кто-то сомневался?» «Все — кроме меня. Вам нужна срочная операция на позвоночнике, да, там, где была старая травма. В Париже такую операцию делать некому. Все, кто мог, либо уехали из Франции, либо призваны на военную службу. Я договорился, сегодня ночью самолетом ВВС Франции Вас отвезут в Цюрих, в военный госпиталь. Выздоравливайте!» «Подождите, это же стоит…» Анри перебил меня: «О деньгах — потом, когда вернетесь во Францию».

20 октября 1936 года.

«Прошло четыре месяца после операции. Ах, если бы эту операцию сделали лет двадцать назад, вероятно, я смогла бы ходить. Но и сейчас я ощутила некоторую свободу тела. Это — непередаваемое ощущение радости и свободы. Из больницы я переселилась в лучший отель. Со мной, как всегда, девушка-санитарка и мужчина, который возит меня в коляске, сажает в автомобиль и тому подобное. Рафаэль, конечно, тут же сбежал. Но я на него не в обиде. Теперь меня в коляске возит Поль. Водитель автомобиля Филипп, Поль и санитарка Изабель по моей просьбе приехали из Парижа на новеньком Паккарде. Дорога заняла целый день. Помимо одежды, которую собрала Изабель, управляющий «Леди банк» передал чековую книжку и крупную сумму наличными. Надежно упакованный конверт вручили Филиппу.

За ужином в ресторане я познакомилась с господином Куртом Зегелем. Видимо, слухи о моем пребывании в отеле обогнали сроки моего прибытия. К тому же произошла смешная история. Как правило, в ресторане, где я обедала, Поль присутствовал рядом, подавал блюдо, помогал пересесть из кресла на стул и прочее. Сам он обедал позже, в кафе. На радостях, что я жива и относительно здорова, я заказала самый роскошный ужин, бокал шампанского. Наголодавшись в больнице, я с удовольствием насытилась. Подошел официант: «Счет и десерт», — важно произнесла я на плохом немецком.

Через некоторое время официант принес кофе, тирамису и кожаную папочку со счетом. Не глядя на клочок бумаги с цифрами, я открыла свой ридикюль, расшитый бисером, и с ужасом увидела одну пятидесятифранковую купюру и две монетки по пять франков. Меня бросило в жар. Я открыла папку со счетом. Мой ужин стоил 1400 франков, еще франков 20 — чаевые. Где деньги? Ридикюль был со мной даже в больнице. Лежал под подушкой. В Париже, перед прогулкой я взяла из сейфа 100 тысяч франков, мы с Рафаэлем заехали в галерею Лафайет, я купила палантин из русского соболя. У меня всегда мерзнет спина, даже летом. Неужели деньги украли? Тогда зачем оставили 50 франков? Нет, дело не в деньгах, просто, когда крадут и обманывают, мне становится горько и противно. Если попросят, я отдам любую сумму.

Подошел официант, вопросительно посмотрел. Я подняла глаза и наивно произнесла: «А мне нечем платить, у меня всего 50 франков и мелочь». Официант с ужасом посмотрел на меня: «Мадам, о чем Вы думали, когда заказывали такой дорогой обед?» «Я была очень голодна. Дома, в Париже, я отлично помню, это было 18 февраля, я взяла из сейфа 100 тысяч франков, так, на всякие мелочи. А теперь осталось всего 50 франков». Официант прошипел: «Мадам, возможно, так и было в Париже, но сейчас Вы в Цюрихе, в Швейцарии, и сегодня 20 октября 1936 года». «Неужели? Какой кошмар! Где же я была все это время?» — я зябко передернула плечами и закуталась в роскошный соболий палантин. Подошел и вежливо поклонился администратор ресторана: «Мадам, я понял, Вы не в состоянии оплатить счет?» «Увы, да. У Вас забронирован номер в отеле?» «Да. Люкс с комнатой для прислуги, и еще номер для водителя и проводника — в мансарде». «Надеюсь, "там" все оплачено? — конечно, нет. «Вам придется проехать в полицейский участок». «Закон для всех одинаков. Пройдемте!» «Но я не умею ходить! Поль, где Вы?» — громко в отчаянии я закричала на весь ресторан.

Пока Поль пробирался с коляской между столиками, ко мне подошел господин лет пятидесяти. Он выглядел настолько безукоризненно, что зарябило в глазах. «Позвольте представиться: Курт Зегель, банкир». «Графиня Дарья Сикорская-Головнина». «Я много слышал о Вас. Теперь рад лично познакомиться». Банкир повернул голову в сторону официанта: «Счет графини положите в мою папку». Я с удивлением посмотрела на господина Курта, поправила на плечах палантин и… неожиданно для себя громко вскрикнула: «Я все вспомнила! Я же купила в галерее Лафайет этот палантин. Ведь на улице было очень холодно, даже шел снег! Неужели он остался цел. Да, я помню, мне отдали сверток, когда я выходила из больницы». «Графиня, Вы надолго в наши края?» «Не знаю, видимо, завтра уеду в Париж. Там много дел». Очень жаль, я хотел бы с Вами побеседовать тет-а-тет». «Хорошо, я согласна. Завтра в полдень я жду Вас у себя в номере». Вдруг меня осенила страшная мысль: чем я буду платить за отель. 50 франков явно недостаточно.

Из большого холла раздавались громкие голоса на немецком и на французском языках. В обеденный зал вбежал Филипп. Он был одет в клетчатый пиджак, брюки-галифе, краги и кожаную кепочку. К груди он прижимал объемистый сверток, перевязанный бечевкой, закрепленной сургучной печатью банка. За ним бежал ливрейный лакей и два бравых охранника. Одни кричали на немецком языке: «стой, стрелять буду». Филипп кричал на французском: «Графиня, мне приказали передать вам в руки, только Вам!»

Поль вывез меня к дверям обеденного зала. Мне стало жарко от всего этого ужаса и криков. Я несколько раз махнула палантином как победным знаменем. Все немного притихли. «Господа, — я говорила на немецком языке, — это — мой друг и помощник». «Филипп, что у Вас случилось?» — спросила я по-французски.

Филипп опустил голову и тихо проговорил: «Это Вам велено передать, Только из рук в руки». Я улыбнулась и взяла сверток. Кажется, я догадалась, что находится в свертке. «Спасибо Филипп, Вы свободны». Я позвала официанта: «Пожалуйста, принесите поднос и ножницы». Гости ресторана давно перестали есть, лишь некоторые от волнения пили коньяк или шампанское. Я, как фокусник, очистила сургуч, разрезала бечевку и достала из конверта очень толстую пачку денег, вынула из пачки 2 тысячи франков, положила на поднос, кивнула в знак благодарности и мы с Полем поехали отдыхать».

21 октября 1936 года.

«Позвонили в дверь. Вошел ливрейный лакей, поклонился: «Господин Курт Зегель». «Просите. Пусть войдет». Я сидела в инвалидном кресле в гостиной четырехкомнатного номера отеля «Королева Виктория».

Банкир стремительно вошел в гостиную, повертел головой, цокнул языком и по-немецки произнес: «Недурно. У Вас хороший вкус». Я была одета в черное длинное шелковое платье в густую сборку. Высокий воротничок украшал кусочек бельгийского кружева. Светлые волосы уложены в виде ракушек. Карие глаза светились мягкой грустью. Такой я увидела себя в зеркало.

«Графиня, Вы очаровательны. Извините за нескромность, как случилось такое несчастье?» «Это произошло 20 лет назад, в Париже. Я была слишком счастлива и слишком влюблена. За счастье надо платить. Я упала с лошади, потеряла ребенка, превратилась в инвалида». «Простите еще раз! Это слишком жестоко». «Потом в поездке умер мой муж. Теперь я занимаюсь его делом». «Как долго Вы в алмазном бизнесе?» «Почти 20 лет». «Как же Вы ладите с кампанией "Де Брис"?» «Так, как ладят враги во время перемирия. Господин Оппенхаймер хочет всего, а я радуюсь тому, что есть». «Графиня, Вы понимаете, что скоро, очень скоро начнется война. Самая страшная из всех войн?» «К сожалению, да». «А Вы знаете, что к войне надо готовиться?» «Да. В Институте благородных девиц в Смольном дворце в Петербурге нас учили оказывать первую помощь раненым бойцам». «А оказывать первую помощь себе — Вас не учили?» «Но что я могу сделать для себя?» «Как, что? Прежде всего, спасти свое имущество! В Вашем случае — речь идет о миллиардах франков, тоннах золота, тысячах карат алмазов и уникальной коллекции произведений искусства». Я с ужасом посмотрела на господина Зегеля: «Разве с этим надо что-то делать?» «Необязательно. Можно оставить все как есть. Фашисты придут, а они обязательно придут в Париж, заберут все, а Вас отправят в концлагерь — в газовую печь». «Неправда». «Нет, правда. Концлагеря уже начали строить». «Господи! Что же мне делать?» «Уезжать в Швейцарию. До Америки Вы не доберетесь. А Швейцария объявила нейтралитет. Фашисты ее не тронут. Графиня, Вы согласны воспользоваться услугами моего банка?» «Согласна. Разве у меня есть выбор?» «Выбор всегда есть. В маленькой Швейцарии много разных банков, страховых контор и прочего». «Но Вы первый. Значит, я выбираю Ваш банк, тем более, в европейском перечне банков он занимает одно из первых мест». «Значит, Вы готовы заключить банковский договор?» «Определенно». «Прекрасно, мои сотрудники займутся подготовкой бумаг сегодня же. У нас мало времени. Теперь я хотел бы знать, приблизительно размеры Ваших вкладов. От этого во многом зависит процент вашей прибыли». «Я не очень готова к конкретным цифрам, только приблизительно». «Я — весь внимание», — господин Курт Зегель достал из внутреннего кармана пиджака блокнот в кожаном переплете и ручку-самописку с золотым пером. Я почему-то очень разволновалась. «Итак, на сегодня я владею примерно двадцатью тоннами чистого золота 999 пробы и 780 пробы в слитках по 1 кг, 65 тысячами карат необработанных алмазов всех возможных цветов, около пятистами миллионами французских франков. Особняк, внутренне убранство и картины я не оценивала». Господин Курт Зегель побледнел: «Конечно, я готов заключить с Вами, графиня, любой контракт». Затем довольно долго он объяснял мне, как следует подготовить столь ценный груз к переезду, какие будут условия хранения, какова гарантия безопасности доверенных банку ценностей.

На следующий день с утра мы отправились обратно в Париж. По дороге встречались военные машины, которых я раньше никогда не видела. Пешим ходом маршировали большие группы солдат».

23 октября 1936 года.

«Я пригласила в большой зал всех сотрудников фирмы «Голдин леди». Я говорила о страшном будущем. Многие женщины плакали. На Совете управляющих фирмой я распределила обязанности и сроки выполнения. Назначила двойную оплату трудодня. Золото и алмазы упаковывались в специальные ящики, сколоченные из толстой доски с перекладинами, удобными для погрузки. Золотые слитки заворачивались в обертку для мыла «Аромат лаванды». Наиболее ценные картины, а таковых оказалось большинство, решили не вынимать из рам, завертывать в мягкую бумагу или ткань и перекладывать фанерными листами, располагая картины вертикально. Таким же образом упаковывали мрамор, бронзу, фарфор. Денежные купюры были уложены в металлические ящики с сейфовыми замками. На двери фирмы повесили табличку «временно не работает». Сотрудники фирмы получили расчет и годовую премию. Все понимали, что это навсегда. Я плакала. Причин тому было много.

Четыре полуторатонных крытых фургона направились на восток, в Швейцарию. Когда я собиралась уже пересесть из кресла в автомобиль, ко мне подошел Анри Дюпре: «Прощайте, графиня, прощай, любовь моя». Я посмотрела на него. Мы оба плакали. Слезы были скупые, еле заметные, но от этого нестерпимо горькие. Анри сказал: «Завтра я ухожу в армию, прислали повестку». «А как же твоя жена и дети? Ведь Изабель по матери — еврейка». «Они через три дня отплывают в Нью-Йорк. У них билеты 3 класса и больше никаких денег. Как-нибудь устроятся» — вытирая от слез глаза, пробормотал Анри и пошел, пошатываясь, в сторону от машины. Я закричала изо всех сил: «Анри, подожди!» Он обернулся и равнодушно посмотрел на меня. «Анри, не уходи, подойди ко мне, я же не могу тебя догнать!» Анри вернулся, подошел к дверце машины: «Что Вам угодно, графиня?» «Анри, пойми меня правильно, жизнь, она ко всем несправедлива. На вот, возьми, твоей семье хватит на первое время, чтобы обустроиться!» Я достала из сумки два слитка золота, завернутых в «Аромат лаванды», которые не поместились в последний ящик. «Что это, мыло?» «Будешь детишек своих купать». Анри развернул кусок: «Дарья, это, зачем это?» «Во-первых ты мне спас жизнь, во вторых, нет, во-первых, я люблю тебя, а значит, и твоих детей! Теперь — уходи!»

Через два года я прочитала в газете, что Анри Дюпре погиб на фронте».

25 декабря 1936 года.

«Сегодня Рождество Христово по католическому летоисчислению. Но я теперь живу в протестантской стране и должна уважать эту страну, которая дала мне приют и относительную безопасность. Несмотря ни на что, это мой самый любимый праздник. В большом холле стоит маленькая елочка. Несколько стеклянных игрушек, пушинки из ваты. Возле елки расположена целая кукольная история рождения Иисуса Христа. Мне очень одиноко и холодно, несмотря на пылающий камин. Я размышляю о будущем. Впереди — ужас войны. Меня уверяют, что Швейцарии война не коснется. Но так не бывает. Весь мир, все мы — в одной лодке. У меня в номере стоит самый современный электроламповый радиоприемник. Это — без преувеличения чудо техники. Приемник ловит множество стран. Изредка попадается передача из СССР. Это — в основном трансляция русских патриотических опер, народные песни, выступления Сергея Лемешева и Ивана Козловского. Выступление И. В. Сталина я слышала один раз.

Этот месяц был очень трудный. Трудный — в прямом смысле, все работали, не покладая рук. При въезде в Цюрих нас встретил полицейский кордон из трех мотоциклистов. Проверили все документы и вежливо предложили сопровождение по городу. Мой «Паккард» и «Рено»-пикап проследовали через весь город к гостинице. Фургоны с золотом и картинами направились в противоположную сторону. Скажу только, что на разгрузку, учет, размещение и переучет всего того, что я привезла, ушел почти месяц. Я почти каждый день присутствовала при этих скучнейших процедурах, что— то подписывала, пересчитывала, перекладывала. В хранилищах, расположенных на глубине -1, -2, -3 этажей было душно, сумрачно. Для картин, бронзы и фарфора, оказывается, существовало специальное помещение, где поддерживалась определенная температура и влажность воздуха.

Наконец, все дела сделаны. Я хотела съездить в Лихтенштейн, что-нибудь узнать по поводу аренды помещения для офиса. Но оказалось, что в эту Богом забытую страну можно попасть теперь не раньше июня месяца. Сейчас — декабрь, все перевалы, через которые проложены горные дороги, закрыты. Итак, чем мне заняться? Прогулки отменяются. На улице холодно, слякотно, дует промозглый ветер.

Я решила рисовать. Я рисовала все, что попадало в поле моего зрения — мокрую ворону на ветке старого дуба, интерьеры гостиницы. Многое я рисовала по памяти или это были плоды моего воображения. В Смольном институте у нас был прекрасный учитель рисования. Это был довольно известный русский художник-классик. Он учил нас сначала «увидеть мысленно» будущий «шедевр» и только затем «размещать» его на холсте, бумаге, шелке, бересте. Как это было интересно, заманчиво.

Теперь я составила обширный список необходимых принадлежностей для рисования и мы отправились с Полем в художественный салон. Мне казалось, что наступает новая эпоха в моей жизни.

Как только набирается увесистая папка с рисунками акварелью, цветным карандашом, маслом, гуашью — ведь я «мастер все руки», мы с Филиппом выезжаем на людное место, где много туристов, просто отдыхающих горожан. Филипп загружает мое кресло, а Поль медленно везет меня по тротуару. Я раздаю свои творения детям, пожилым людям, гуляющим парочкам. Картинки рассматривают, кто-то предлагает мелочь, потом, отойдя несколько шагов, выбрасывают в мусорный бак. Туда им и дорога».

12 июня 1937 года.

«С утра пораньше наша компания отправилась в Вадуц, столицу государства Лихтенштейн, занимающего 160 квадратных километров. От Цюриха до Вадуца 100 километров мы проехали по идеальному шоссе за два часа. В столице государства всего две главные улицы: Ойлештассе и Штедле. Улица Штедле существует для туристов — магазины, сувениры, рестораны, банки, страховые конторы. Ойлештрассе — тихая средневековая улица с кряжистыми дубами в два обхвата, цветочками везде, где только можно пристроить горшочек с фиалками или ящичек с бегонией. Я увлеклась цветами и совсем забыла о главной цели поездки — арендовать или выкупить помещение для управляющей конторы фирмы «Голдин леди». Нашим помощником в этом непростом деле вызвался быть Курт Зегель. Он ехал на роскошном розовом кабриолете с шоколадного цвета крыльями. Водитель машины в клетчатом пиджаке, сером кожаном шлеме грустно смотрел на пылинки, поднимающиеся с трассы.

Машины остановились возле старинного дома. Дом скорее был похож на средневековую крепость. Рукопожатия, похлопывания плечу и прочие возгласы давно знакомых людей. Господин Курт Зегель начал говорить сразу по существу дела. Я сразу догадалась, что обо мне и о моих проблемах разговор уже был и решение по существу принято. Господин Рихард фон Штайер скромно представился — Рихард, часовщик. Как позже выяснилось, ему принадлежало больше половины часовых заводов в Цюрихе, а это означало, все лучшее в мире часов — его рук дело. «Да, — заговорил господин Рихард, — офис действительно удачный, центр города, а как будто — в парке. Технологически здание опередило свое время. Так еще не строят! Я ведь делал его для сына, а он укатил в Соединенные Штаты, какое-то там кино снимать. Хорошо, что в армию загрести не успели».

Мне стало жаль этого немолодого, грузного человека.

Мы прошли и проехали несколько живописных аллей и оказались перед современным строением промышленного назначения. Мне даже не надо было заходить внутрь дома, чтобы понять, что это то, что мне нужно. На вопрос, где я буду жить, я ответила — пока, до конца войны в гостинице, потом вернусь в Париж. Но сделку оформляем на максимальный срок. Я буду жить в Париже, а сюда приезжать, ну, скажем, 1 раз в месяц, все зависит от погоды. Да и времена другие: телефон, радиоприемник, самолет, наконец. Сделку на аренду офисного помещения: Лихтенштейн, г. Вадуц, ул. Ротенборден, д.12, заключили. Я уехала в Цюрих. А через две недели началась Вторая мировая война».

1 сентября 1937 года — 8 мая 1945 года.

«Как я прожила все эти годы? Я не голодала. Спала на мягкой постели, меня возили на комфортабельном дорогом автомобиле. Каждое утро дежурная по этажу, грациозно кланяясь, приносила мне кипу газет и журналов. Я требовала доставлять мне все, что издается в этом городе на всех языках.

Один раз в неделю я ездила в свой новый офис. К новому для меня англоязычному «офис» быстро привыкла. «Контора» осталась где-то в глубине Российской Империи, вместе с липкими «петушками», которые я так любила, и всем остальным, ушедшим в невозвратную даль.

В один из холодных февральских дней, даже по меркам жителей Цюриха, я не выходила на прогулку, а, укутавшись в теплый и невесомо легкий верблюжий плед, читала свежие газеты. В одной из местных газет увидела фотоснимок: две совершено изможденные женщины везут на санках тело ребенка, может быть подростка, везут, чтобы захоронить. Далее, большая статья, еще фотографии. Статья называлась «Ленинградские будни».

Я, графиня Дарья Сикорская, все решила в одно мгновение. Прислуга оповещена. Дорога займет не более двух часов, несмотря на плохую скользкую дорогу в Берн. Я иду в Посольство СССР к самому его превосходительству Послу, заявляю, что готова передать одну тысячу килограммов золота чистейшей 999 пробы, а также 12 алмазов размером не менее ста карат каждый. Филипп меня отговаривал, Поль выкуривал, одну за одной, дешевые сигаретки. Я позвонила Курту Зегелю, предупредить, чтобы он, со своей стороны, подготовил все необходимые документы и, главное, золото. Курт внимательно меня выслушал: «Извините, графиня, мне недостает одного документа». «Какого, я привезу?» «Нет, Вы не разберетесь. Это — бухгалтерские тонкости. В Ваших же интересах иметь верную бухгалтерию. Будьте так любезны, дождитесь. Непременно дождитесь!»

Как же я разозлилась! Когда, наконец, я буду принадлежать только себе, принимать только свои решения! В гостиную моего огромного номера без стука вошел господин Курт Зегель. По выражению его лица было понятно, что он сердит не меньше меня.

«Графиня Дарья, Вам следовало бы знать, что дипломатические отношения между Швейцарской конфедерацией и Советским Союзом не существуют уже несколько лет. И когда они возобновятся — никто не знает». «Этого не может быть! Это — неправда!» «Графиня, шестой год в Европе идет самая страшная из всех войн! — Это, что — тоже неправда?» — «Курт, скажите, а министр иностранных дел тоже не поможет?» Курт Зегель презрительно посмотрел наменя, и сквозь зубы прошипел: «Я думал — Вы умнее. Желаю здравствовать. И вышел на улицу».

Я «выкатилась» на прогулку только перед Рождеством. Нельзя сказать, что я ничего не делала. По моей просьбе Изабель, Филипп и Поль покупали все газеты и журналы, где было упоминание или фотография о войне с Советским Союзом. Я их аккуратно вырезала и приклеивала в альбом клеем, сваренным из крахмала.

Я обратила внимание на то, что по отелю с серьезным видом ходят мужчины и что-то измеряют. За обедом я услышала потрясающую новость, ведь иначе не скажешь. В отеле монтируется внутренняя связь, а на горе высотой 2550 метров еще осенью поставили ретрансляционную вышку. Конечно, я потребовала, что бы мне поставили самый хороший телевизор.

С появлением телевизора началась в буквальном смысле новая жизнь».

8 мая 1945 года.

«Это был праздник, каких не видала Европа.

Аренда гостиницы, в которой я прожила прочти 10 лет, заканчивалась 1 июля 1945 года. Где жить дальше — вот вопрос! Париж уцелел. Этот дивный город не осквернила дьявольская рука. Зато вся Европа лежит в руинах и от этого нестерпимо рвется душа. О России, о Петербурге, я просто не думаю, иначе остановится сердце».

12 июня 1945 года.

«Во время завтрака (завтракаю я всегда дома, то есть в гостиничным номере), я услышала легкий аккуратный стук: «Пожалуйста, входите». «Вот, извольте, это Вам. Приказали передать прямо в руки». Девушка на серебряном квадратном подносе передала мне засаленный конверт, местами надорванный, с подтеками воды, видимо, морской. «Спасибо», — я дала девушке мелочь из индийского блюда, где всегда есть немного денег на разные случи жизни. И она ушла. У меня слегка задрожали руки: что может быть в этом замусоленном конверте. Вооружившись мощной лупой, я стала изучать конверт.

Отправлено: Порт-Элизабет, Южно-Африканская Республика — 20 октября 1944 года. Получено: Французская Республика, г. Париж, пл. Тюрильи, № 7. Далее стоит штамп: хозяева временно отсутствуют. Адрес: Мадам Сикорская Дарья, Отель «Королева Виктория». Г. Цюрих, Швейцарская конфедерация.

Ножиком для писем я открыла конверт. На серой линованной бумаге, крепко взявшись друг за дружку, плыли целые строчки букв. Так пишут только люди, плывущие по океанской глади. Капитан торгового корабля «Роза ветров» Джим Строк докладывал своей хозяйке следующее:

Уважаемая графиня Дарья Силантьевна!

Фирма «Голдин Леди»

Я молюсь всем Богам и всем ветрам, дабы донесли они корабль наш к родным берегам в целости и сохранности. Привет Вам и низкий поклон от всей нашей команды.

Сообщаю, по поручению главного инженера (Его письмо прибудет следующей оказией)

Во-первых, реконструкция приисков и монтаж нового оборудования проводится в утвержденные сроки. Конечно, страшная война, прогремевшая по всей Европе, коснулась даже наших отдаленных берегов, нарушила планы поставок и наладки некоторых видов оборудования. Но, незаменимых деталей на кораблике нет! Вот мы и выкручиваемся, как можем! Отсылаем Вам образцы «чушек» (тройская унция — золотая пластина весом 31, 108 г), отлитых на новом оборудовании. Сами тоже чуток покумекали, пока Европа воевала. Алмазы, все что есть, в их первозданном виде передаем. Еще, с вашего разрешения, отправляем несколько «ведер», мы так называем куски труб, которые остаются при подготовке кимберлитовых месторождений, в которых находятся алмазы. Но знающие люди говорят, что в этом кимберлите много чего полезного, кроме, конечно, алмазов. Вы, обязательно разберетесь, другие ученые помогут. Всем польза выйдет. Бог даст, следующую партию ждите через два месяца.

Золота навскидку и по весу — тонны четыре будет. Сказал бы точнее, но аппаратура настраивается, приехали из США ребята, скажу я, ну просто, «волшебники».

Местные жители очень уж рады Медицинскому центру. Упросили сборщиков-американцев сыграть на гитарах танец «чарльстон». Как начали танцевать чарльстон, так неделю уже остановиться не могут.

Нижайший Вам поклон и все наилучшие пожелания

Капитан корабля «Роза ветров» Дмитрий Иванович Строков».

20 июня 1945 года.

«Я встречала гостей — господина Курта Зегеля с племянником, господином Рихардом Розенбергом. Ужин «А ля Рюс» удался на славу. Баварское пиво прекрасно дополняло жареного поросенка. Черная икра на обжаренных тостах просто таяла во рту. На десерт к бисквиту, приправленному малиновым сиропом и тертым шоколадом, великолепно подходил черный колумбийский кофе с оттенком арабики.

«Графиня, я бесконечно рад, что вы согласились на сотрудничество с моим племянником. Он хорошо образован, несмотря на войну, все-таки — Стэнфордский университет. Теперь ему нужна практика». «Ну, практики у нас — хоть отбавляй, — весело засмеялась я, — все условия рабочего дня, денежного вознаграждения мы уже обсудили. Я думаю, ваша семья в обиде не будет».

Гости встали из-за стола и вежливо распрощались.

Курт Зегель уверенно держал руль своего, увы, уже не новенького «Мерседеса». Ничего, Германия скоро воспрянет из позора и руин, и все будет по-прежнему.

Рихард поехал с дружком закадычным Филиппом. Да, с тем Филиппом, который возит старуху графиню. «Рихард, ты уверен, что все получится? Ты точно знаешь, что у бабки нет наследников?» «Фил! Откуда они возьмутся. Вся страна как после девятибалльного землетрясения. Все исчезло, а что не исчезло, так сгорело».

23 июня 1945 года.

«Сегодня — чудесная погода! Изабель, скажи Полю, пусть побыстрее собирается, этот копуха». «Это что значит: "копуха", это тот, кто копает яму?» Да, нет же, это — тот, кто все делает очень медленно». «Госпожа Дарья Силантьевна, — Изабель стала говорить почти шепотом, — они хотят убить Вас, а деньги, вернее, золото и алмазы поделить». «Да что ты придумала! Это — честные порядочные люди». «Курт Зегель — не знаю, — пробормотала Изабель, — а племянничек его — он до войны в тюрьме сидел за кражу, а что было дальше — не знаю. Я боюсь его!» «Поль, где же ты, в самом деле», — сердито закричала я.

Поль появился из кладовочки, замаскированной под дверь, весь в пыли, с веником в руках: «Графиня, извольте наказать, как хотите, хоть плетками, но на прогулку сегодня мы не пойдем». «Это — что за новости! Такую погоду пропустить!» «Графиня, Изабель права».

«Изабель, а ты почему молчишь? Вы что, оба с ума сошли?» «Нет! Просто я все слышала, когда скатерти относила в стирку. Я узнала голоса Филиппа и Рихарда, племянничка новоиспеченного. Я залезла в корзину и закуталась в грязное белье». «И что же ты слышала?» — я не на шутку испугалась. Изабель заговорила тихим голосом: «Поль повезет Вас на новую набережную, да, ту самую, еще недостроенную, посмотреть, как кладут плитку на тротуар». Я воскликнула: «А то я не видела плиток — пылища и стук, как по голове!» Изабель продолжала: «Неожиданно на вас наедет маленький подъемный кран с поднятым ковшом плитки, кран сломается, сначала раздавит Вас, затем присыплет плиткой. Если Поль успеет, он отбежит, если нет — это его судьба».

Поль закричал: «Я не хочу умирать!»

«А тебя никто и не спросит, ни Филипп, ни Рихард. Филипп будет ждать в машине в кустах, Рихард — бегом в машину. Никто не успеет оглянуться. А золото и камни перейдут Рихарду, так как других наследников нет. Все переходит во внешнее управление фирмой. А там…»

Прошло несколько минут, может полчаса. Я на инвалидном кресле в сопровождении молодого человека, явно — слуги, двигалась к реке, чтобы полюбопытствовать, как строится набережная, которая, по слухам, будет облицована гранитом. Неожиданно маленький подъемный кран повернул в сторону прогуливающихся людей и на всей скорости наехал на инвалидное кресло, а из ковша посыпались крупные тяжелые тротуарные бордюры. Сильный грохот падающих камней, столбы пыли. Редкие прохожие с ужасом отбегали в разные стороны. Кто-то заметил парнишку, бежавшего в сторону собора Св. Петра, кто-то увидел молодого мужчину в пиджаке в клеточку и в кожаной кепке. Мужчина сел в старый «Мерседес» и на полном газу исчез из поля зрения зевак.

Вскоре появились полицейские, карета скорой помощи. Однако все наблюдали странную картину. Ни одного пострадавшего, кроме старой инвалидной коляски и кучи старого хлама. Кто-то из зевак, любителей уличных событий закричал: «Господа, это — любимая шляпка графини Дарьи Сикорской, может быть, ветром сдуло, и она ее ищет». Все громко рассмеялись.

Полицейское расследование ничего не дало. Возможно, подростки решили пошутить над прохожими. Тем более, из отеля действительно выбрасывали старые вещи».

23 июля 1946 года.

«Я, графиня Дарья Силантьевна Сикорская, окончательно решила вернуться в Париж. Страшная разорительная, бесчеловечная война наконец закончена. До этого решения я несколько раз беседовала с господином Куртом Зейгелем. Рихарда Розенберга я попросила больше никогда не появляться на глаза, а то, я достала дамский пистолет и тихо произнесла: «Я стреляю десять из десяти».

Курт Зегель был не только банкиром в двух самых крупных банках Цюриха, но и управляющим делами графини Дарьи, то есть — моим управляющим. В его обязанности входил контроль за деятельностью фирмы «Голдин леди», расположенной в г. Вадуц, в ста километрах от Цюриха.

За хулиганство и попытку убийства богатейшей женщины Европы, при тщательном полицейском разбирательстве Курту Зегелю грозили большие неприятности. Ради родного сына (Рихард был сыном, а не племянником Курта Зегеля. Но разве мог носитель старинного немецкого рода иметь сына от еврейки) в его положении полы станешь мыть в банке, а не только считать чужие алмазы.

Я оставила в банке все золото и алмазы, а также картины, вывезенные из особняка Головниных, моего особняка. Но не все картины. Истинные шедевры, которые нравились именно мне, вселяли в мое трепетное сердце покой, умиротворение или просто были красивые, я вернула в Париж. Я была уверена, что придет время, и эти гениальные холсты обретут своего нового владельца. Но мне представлялась женщина средних лет, с тонкими чертами лица и очень красивыми разноцветными глазами. Как такое может случиться, я не знала, но верила».

20 августа 1947 года.

«Наконец, я дома. Какое это тихое, удивительное состояние — быть дома. Обслуживающий персонал заранее был приглашен, учитывая мой возраст и мое физическое состояние. Целый месяц я бездельничала. Я просто гуляла по родному мне городу, предавалась воспоминаниям, о чем-то мечтала. Хотя, о чем может мечтать старуха, которой уже за семьдесят»?

10 мая 1952 года.

«Прошло пять лет, как я вернулась в Париж. Это — все тот же прекрасный город. Если Вас спросят: «Чем же он так прекрасен?» Перечислят памятники и музеи всемирного значения — конечно, Вы согласитесь. Для меня Париж — это внутреннее ощущение радости жизни, которое не покидает меня никогда, даже когда жить невозможно, жить незачем, когда жизнь страшнее смерти. Париж спасает, он уговаривает: потерпи еще чуть-чуть и будет полегче, а потом — совсем неплохо. Париж никогда не обманет, не будет обещать того, что уже никогда не случится. Но он, этот великий город-мудрец, поможет найти свое место в новых обстоятельствах. И, может быть, Вы улыбнетесь!»

25 сентября 1962 года.

«Обыкновенный день. Ничего не случилось. Полдня провела в офисе, сверяла накладные, сертификаты, лицензии и списки лиц, допущенных к аукциону. Для меня — это уже второй аукцион. Сколько же ошибок я сделала тогда в 1958 году. Поистине — на ошибках учатся. Я люблю аукционы, вернисажи, выставки. Для меня — это как игра в рулетку. Мне не важен выигрыш, важен сам процесс ожидания «золотой фишки»!

Я пристрастилась к сигаретам, длинным таким, да еще в мундштуке. Приятно во время игры выпить виски — один, второй глоток, и все страхи и волнения отступают. Мир определенно добреет, даже если ты проигралась в пух и прах».

15 октября 1965 года.

«Половину дня просидела напротив телевизора, смотрела демонстрации молодежи, выступления политических лидеров разных направлений. Кто прав, кто виноват — не ясно. Но ясно одно, что правы и те, и другие.

В последнее время я все чаще и все больше смотрю телевизор. Сколько интересного, невероятного открывает миру это голубое окошечко.

В сентябре ездила в Цюрих и Лихтенштейн и поняла, что это была моя последняя поездка. Мое тело такой нагрузки больше не выдержит. В Цюрихе я делала вид, что проверяю каждую накладную, каждый ящик с золотом и коробку с алмазами. Посмотрела на картины. Величие мастерства, да и только.

Я приняла очень важное для себя решение. Я отказываюсь от управления фирмой «Голдин леди», остаюсь только владелицей с правом первой подписи. Все остальное ведение дел фирмы переходит к назначенному мной генеральному директору. Штат сотрудников, зарплата прочее и прочее находится в его ведении. Генеральным директором я назначила Марка Розенберга, выпускника Бернского университета, внука Курта Зегеля. Почему я приняла такое странное решение, учитывая биографию его папаши Рихарда? Я решила, что один плохой пример близкого человека — поучительнее сотни праведных нравоучений чужих людей. Когда Рихард услышал мой старческий прокуренный голос, он долго не мог понять, с кем он говорит. Я ему напомнила давнюю историю, как он и его дружок Филипп решили раздавить меня подъемным краном, получить наследство и счастливо зажить на островах. И только малорослый очкарик Поль придумал всю эту интермедию с переодеванием. Иначе, вы все равно меня прихлопнули бы, не так, так этак.

«А теперь, по существу. Я жду Вас вместе с сыном в гостиной, в 15 часов. У меня к Вам серьезный разговор».

После общения со мной, моего предложения занять пост генерального директора фирмы с практически неограниченными полномочиями, Марк долго молчал. Что бы прервать затянувшееся молчание, я стала рассказывать, как будет оборудован кабинет. «У Вас на столе обязательно два телефонных аппарата». «Зачем одному — два?» «Потом поймете. Далее, электрическая пишущая машинка. Имейте в виду, задача машинистки — быстро печатать, а не быстро снимать колготки. Далее: счеты, арифмометр, скоросшиватели, ручки, чернила и еще тысяча всяких мелочей».

Марк спросил: «Вы, разве не боитесь дурной наследственности?»

«Время покажет. Ведь с того света — все видно».

20 декабря 1965 года.

«После возвращения домой из Цюриха я долго болела простудой. В результате — осложнение на обе кисти рук. Мои руки стали похожи на обломленные ветром ветки боярышника. Сразу вокруг меня возникла стая врачей, лекарей, старушек-ведуньий, тибетских и китайских лекарей. Я всем им платила «по-божески», но прекрасно понимала, что писать больше никогда не смогу.

Теперь все, что я говорю, записывает сиделка. Затем, я все внимательно читаю в очках, похожих на линзы в астрономической трубе и ставлю закорючку, похожую на гриб или зонтик.

Я работаю над завещанием. Это предварительные наброски, основная работа начнется после Рождества Христова. Сейчас передо мной стоит неразрешимая задача — найти русскоговорящего нотариуса с полным пакетом подтверждающих документов. И, самое главное, мне срочно необходим детектив для работы Ленинграде».

10 января 1966 года.

«Мое почтение, графиня Дарья Силантьевна. Позвольте представиться — Жером Годен. Майор в отставке ВВС Французской Республики. Частный детектив. Пожалуйста, ознакомьтесь с моими рекомендациями». «Спасибо. Мне Вас очень хвалили».

«Итак, в чем моя задача? Я вас внимательно слушаю».

Я начала свое повествование с бурного потока слез, затем, всхлипывая и покашливая, начала рассказывать историю своей семьи. Жером Годен уточнил, знаю ли я последний адрес, где проживала семья.

«Конечно. Набережная канала Грибоедова, дом 12».

«Спасибо. Я думаю, через неделю в это же время мы встретимся. Если произойдут непредвиденные обстоятельства — звоните в любое время. Вот моя визитная карточка. Ваш телефон я знаю».

17 января 1966 года.

«Господин Жером Годен ровно в 12:00 вошел в гостиную, где его ожидала я. Жером царственным жестом сбросил с головы меховой картуз, передал служанке драповую шинель с бобровым воротником и шарф. Я сразу догадалась, что меня ждут хорошие вести.

«Графиня Дарья! Любуйтесь это — ваш внучатый племянник, Олег Борисович Сикорский».

С высококачественной фотографии на меня смотрел молодой человек, не более двадцати пяти лет от роду. Волнистая челка прикрывала высокий лоб, сквозь очки смотрели умные, добрые глаза. Я заплакала. О чем я думала, когда слезы текли по моему морщинистому лицу, никто не узнает.

«Господин Жером, расскажите мне все, что узнали об этой семье!» «Графиня, может быть, вы все узнаете из письма от Олега Сикорского». «Да, конечно, я буду перечитывать эти строки каждый день! Но живой голос, манеры, привычки, это не передашь в письме!»

Бедный Жером Годен отвечал на мои вопросы до позднего вечера. Свой гонорар он получил не зря».

27 марта 1966 года.

«Я заболела пневмонией. К концу лета я немного поправилась, настолько, что смогла обсуждать детали завещания.

В завещании говорилось, что вся нижеперечисленная собственнось и недвижимость принадлежат моему внучатому племяннику Сикорскому Олегу Борисовичу.

В завещании указывалось: «Фирма "Голдин леди" с учетом земель, оборудования, сооружений для добычи хранения драгоценных металлов, драгоценных камней в необработанном виде (сырье) охранной деятельности и системы транспортировки алмазного сырья».

Жилой дом — «2 тысяч квадратных метров, г. Париж.

Предметы искусства, находящиеся в доме, г. Париж, пл. Тюрильи, стр. 7.

Регулярный сад площадью 10 тысяч квадратных метров.

Офисное здание г. Вадуц, Княжество Лихтенштейн со всем имеющимся оборудованием, мебелью».

12 июля 1978 года графиня Дарья Силантьевна Сикорская-Головнина скончалась.

ГОЛДИН ЛЕДИ — ТАНЯ ВИДОВА

Чудесным апрельским утром, с неудержимым сиянием солнечных лучей, звоном капели, криками таджикских дворников, сбивающих метровые сосульки с крыш и водосточных труб, Татьяна Петровна пригласила своих сотрудников на первое рабочее совещание. Совещание проходило в большой гостиной новой арендованной квартиры.

Сотрудники поздравили друг друга с началом рабочего процесса и начали обсуждать новый автомобиль своего шефа. Татьяна Петровна пресекла нерабочие темы в рабочее время. Но машина оказалась удачной, пройдет время и автомобиль докажет свою твердость стали и преданность духа.

— Господа, — обратилась Татьяна Петровна к присутствующим, — у нас временно нет секретаря вести протоколы, будем по очереди. Начнет — Бережнов.

— Господин Загоскин, как обстоят дела с французским особняком?

— Никак. В Министерстве не знают, что делать, ссылаются на необходимость решения Президента.

— Прекрасно! — воскликнула Татьяна Петровна, — это — неоспоримый повод попасть на прием к первому лицу государства. Даниил Юрьевич, готовьте бумаги, буквально не выходите из МИДа, давите на все педали, ничего и никого не жалейте. Цель оправдывает средства.

— Геннадий Степанович, а что за офис на Ленинском проспекте мелькает в документах «Голдин леди»?

— Это, оказывается, и есть центральный офис фирмы. Его открыл Сикорский, когда вступил в права наследования. Видимо, он хотел вести дела через Москву. Все-таки ближе, чем Лихтенштейн. Но даже такой великий человек не учел особенностей экономических законов СССР, махнул на все рукой, реально фирмой последние лет десять руководит некий Миша Розенберг, гражданин Израиля, проживает в государстве Лихтенштейн. Проживает, в прямом смысле, в том особняке, где находится филиал фирмы «Голдин леди». Кстати, этот особняк в мае 1937 года купила графиня Дарья и сдала в аренду господину Курту Зегелю, банкиру, деду Миши. Марк Розенберг, сын Зейгеля и отец Миши, был назначен графиней Дарьей управляющим фирмой, управлял более пятидесяти лет, затем передал «дело» сыну Мише. Олег Сикорский по каким-то причинам одобрил эту «семейную преемственность». Но офисное здание принадлежит Вам, Розенберг его только арендует. Все документы в относительном порядке. Так что, поздравляю еще с одной обновкой! Весьма солидное строение принадлежит Вам.

Татьяна Петровна схватилась за голову:

— Господи, за что мне все это!

— Что представляет из себя московский офис? Нам, вообще-то, любой офис нужен как хлеб — голодающему.

— Но только не этот, — печально возразил Бережнов.

— Не верю! — пафосно, с улыбкой воскликнула Татьяна Петровна. — Если существует конкретный адрес, значит, там будет конкретный офис. Завтра в 10:00 встречаемся недалеко от входа, сидим каждый в своей машине и наблюдаем. Никто не должен знать, кто мы, зачем пришли. По документам офис открывается в 10 часов утра.

Утром 11 марта два совсем скромных автомобиля: старенькие «Жигули» и «КИА» с помятыми боками — аккуратно стояли на газоне недалеко от стеклянной входной двери. Рядом с дверью, на стене, медная табличка на трех шурупах с потемневшей надписью «Голдин леди». И все. Часам к одиннадцати стали подтягиваться сотрудники. Сначала появилась секретарь (видимо). Она оставила новенький «ПЕЖО» прямо под крышей восьмиэтажного дома. С крыши нависала огромная наледь. Территория была обозначена красной пластиковой лентой. Затем подъехал молодой человек, худой, неряшливо, но дорого одетый. Он припарковал свой трехмиллионный немецкий джип рядом со старенькой «КИА» Татьяны Петровны, да так, что она с трудом могла открыть левую дверь. Подъехал еще один господин средних лет на тюнингованной иномарке неопределенного происхождения.

Прошло около часа. У Татьяны Петровны затекла спина, Бережнов сердился на себя, что не взял термос с горячим чаем.

— Ну, что, супруга, пошли! — скомандовал по телефону Геннадий Степанович.

Татьяна Петровна в засаленной куртке со сломанной молнией и пришитыми вместо нее разнокалиберными пуговицами, резиновых сапогах, платке, держа под руку Геннадия Степановича, уверенно вошла в помещение офиса.

— Здравствуйте. Это, что, у нас в районе открыли новый магазинчик, — спросил небритый, в любимой и единственной заячьей шапке, с хорошим запахом перегара от налитой на старую куртку водки, Бережнов.

Комната, в которой они оказались, видимо, была приемной. Только кого, когда и зачем здесь принимали — непонятно. Немытые много сезонов окна, пыль, вчерашние окурки, дешевая, местами сломанная мебель — привлекательная точка для проведения многомиллионных сделок!

Из другой комнаты, в которой стояли, как выяснилось позже, два очень старых, но мощных компьютера, вышел тот, худощавый, который приехал на немецком джипе.

— Что Вам угодно, господа? — лениво спросил он.

Татьяна Петровна залепетала:

— Да мы гуляли с мужем с утра.

Молодой человек понимающе кивнул. Понимаю. Но вы не по адресу. Ваш объект — чуть дальше за углом.

— Да, нет, Вы не так нас поняли, мы думали, может, магазинчик распродаж из дорогих бутиков открылся. Название у вас, вон какое, «голдин леди». Это что значит — золотая леди?

Молодой человек наморщился.

— Это вы, господа, чересчур загнули, где вы тут золото видите?

Из комнаты с компьютерами вышел господин средних лет.

— Что здесь происходит?

Татьяна Петровна залепетала:

— Мы думали, магазин новый открыли…

Господин зарычал:

— Где здесь магазин? Освободите помещение, или полицию вызову!

— Нет, нет, полиции не надо. Мы уходим, — испуганно бормотал Геннадий Степанович.

Неожиданно завизжала Татьяна Петровна:

— Ой, нога, не могу, пальцы давит!

Она запрыгала на одной ноге, оглядываясь по сторонам маленькой приемной в поисках стула. Она увидела в углу табуретку производства знаменитой шведской фирмы, допрыгала до мебельного шедевра, села на табуретку и рухнула на пол. Это было уже серьезно. Таня кричала:

— Гена, помоги мне, наконец, сними этот дурацкий сапог. И, вообще, я всю задницу разбила! Ну и табуретки у них! — она сделала паузу и отвратительно завыла. — Помогите, мне, люди добрые!

Геннадий, не размышляя о последствиях, ринулся в комнату с компьютерами, одной рукой вытолкал большое офисное кресло к ногам Татьяны Петровны.

— Помоги мне сесть, вернее, сначала встать!

Она сидела практически на полу, на маленькой груде досочек, продолжала что-то бормотать и размахивать левой рукой, на которую были натянуты две старые варежки и намотан шарфик, возможно, местами проеденный молью. Геннадий размахивал правой рукой, которая в районе кисти была забинтована грязным бинтом.

Необходимо заметить, что в приемной офиса «Голдин леди» все это время находилась, теперь уже, наверняка, секретарша, по документам Жанна Ивановна Зайцева. Она невозмутимо красила сначала глаза, губы, затем начала делать маникюр. Она уютно сидела за овальным большим столом на новом кожаном офисном кресле.

Обессилевший, вспотевший Геннадий Степанович, со слезами на глазах обратился к мужской части сотрудников фирмы:

— Ребята, помогите, я, того, отблагодарю.

Сотрудники безмолвно удалились в свой кабинет.

Геннадий Степанович кричал в неплотно прикрытую дверь:

— А то, видишь — рука, того, нарыв, никак не проходит, говорят — резать надо!

Татьяна Петровна закричала из своего угла:

— Не дам его резать!

Следуя документам, сотрудники фирмы «Голдин леди» в лице исполнительного директора Михаила Федоровича Розанова (тот, который помоложе, на немецком внедорожнике) и финансового директора Валентина Дмитриевича Задольского (тот, который на тюнингованной иномарке), опять вышли из комнаты, в которой стояли компьютеры.

— Ну и что делать прикажешь? Геннадий Степанович засуетился.

— Вы, господа, того, Таньку на кресло посадите, сапог стяните. Эй, какой у тебя сапог застрял?

— Левый, — простонала Татьяна Петровна.

— Значит, левый сапог, она носок поправит, и мы вас мирно покинем.

Сотрудники фирмы поморщили носы, надели кожаные перчатки, шарфами завязали себе лица. Они долго стягивали резиновый сапог с изящной ноги Татьяны Петровны. Она вертелась в кресле, кричала, ругалась, даже нецензурно изложила свои мысли по поводу мужского бессилия и бестолковости. Жанна закончила маникюр и продолжала смотреть бесплатное шоу. Иногда она смеялась так, что сводило ее нежные щечки. Она заварила себе кофе. Жизнь стала еще веселее.

Начальник службы безопасности фирмы «Голдин леди» Геннадий Бережнов, исключительно из любопытства и еще чтобы отдохнуть от Танькиного воя, зашел в комнату с компьютерами, зашел как-то так, незаметно, да и смотреть там не на что. Старые ящики мониторов, пыль, окурки — отвратительно! Так, между делом (каким делом?) Бережнов установил с десяток мини-видеокамер, сигнальных маячков, современных мини-трансляторов речи, подсоединил компьютеры к трансляторам, передающим всю информацию на компьютеры в другом, временном офисе в Москве, в квартире на Кутузовском.

Танька завизжала:

— Гена, где ты, пойдем отсюда, хоть сигарет купить успеем!

Непрошеные гости ушли.

— Что это было? — тихо прошипел Розанов. — Может быть, позвонить Розенбергу, предупредить?

— О чем ты его собрался предупреждать. Что пьяни в Москве не убывает? Двери железные надо срочно заказать и рамы на окна — железные.

— Давно пора! Я предупреждала вас! И табличку эту дурацкую снять.

— Не имеем права.

— Тогда — повесить внутри, за железными дверьми.

— Жанка, хоть и баба, а мозги-то имеются.

Жанна надула губы и отвернулась в сторону грязного окна. Она долго смеялась, любуясь, как Татьяна Петровна пытается пролезть между Мишкиным джипом и ржавым полуметровым заборчиком. Верного друга и мужа по близости не наблюдалось, впрочем, как и его машины.

Неожиданно резко Жанна повернулась в сторону комнаты с компьютерами.

— Мужики! Это была подстава! Нами, наконец, стали интересоваться.

— Жанка, с чего ты взяла, что подстава?

— А с того, что у меня мозги есть! Возьмем бабу! Варежка на руке — блеф! Я видела, как сквозь старую шерсть просвечивал бриллиант, как голубиное яйцо. На правой руке маникюр — так в Москве делают только в трех салонах: на Кутузовском, в Барвихине и в переулке, забыла название, в «Золотой миле». Затем, колготки «ПУШ-АП» Италия, 40 ДЭН, 1000 рублей и носочки — 500 рублей. У Гены-алкаша ботинки английские ручной работы, сколько стоят, не знаю. Думаю, дороже его машины, которую он уже выкинул.

Коллеги, вернее, начальники Жанны, притихли.

Коллеги Геннадия Степановича по предыдущей работе в ФСБ — специалисты по информационным технологиям в выходные дни с восьми утра до полуночи в большой гостиной на Кутузовском изучали и анализировали информацию, которая поступала со старых серверов офиса на Ленинском проспекте. Во вторник Бережнов доложил Татьяне Петровне и Загоскину интересную информацию.

— Во-первых, в настоящее время, как и 1982 году (год открытия) и все последующие годы, фирма не вела никакой реальной профильной деятельности. Упоминаются как исторический факт лишь две сделки по продаже пяти алмазов общим весом более 500 карат и 20 унций старого золота. Цены, покупатель или заказчик не указаны, платежные документы отсутствуют. Сделки, видимо, имели теневой характер. По некоторым фактам можно предполагать, что алмазы и золото приобретались для Галины Брежневой. Все последующие годы на расчетный счет фирмы приходили средства на постоянно корректируемую зарплату сотрудникам в иностранной валюте, значительно превышающую среднюю зарплату по стране, аренду помещения, большой премиальный фонд и представительские расходы. Ежемесячно по электронной почте приходил один и тот же отчет, только с другой, соответствующей времени года, датой. Это вызвало обоснованное подозрение. Значит, все реальные теневые потоки осуществляются через офис в Лихтенштейне.

Даниил Загоскин сообщил, что, банк, у которого на правах субаренды фирма арендовала помещение, ликвидирован приказом Центробанка России примерно два месяца назад. Здание банка общей площадью 550 квадратных метров с цокольным этажом, оборудованным как хранилище денежных купюр, ячейками и сейфами для хранения золотых слитков. После небольшого косметического ремонта здание банка пригодно для использования как офис фирмы… до лучших времен. Здание принадлежит московскому правительству, что значительно упрощает процесс оформления аренды. Татьяна Петровна была очень довольна, даже похлопала в ладоши и поплевала через левое плечо.

Татьяна Петровна и Даниил Юрьевич обсуждали в большой гостиной проект аренды бывшего банка на Ленинском проспекте. Проблем с московским правительством не возникло. Цена аренды, стоимость ремонта, переоборудование некоторых помещений, современное офисное и технологическое оснащение, и, конечно, качественная офисная мебель — все эти приятные хлопоты новоселов воспринимались легко. Проблема заключалась в другом, как раньше времени «не расшифроваться», как говорит начальник службы безопасности Бережнов.

Татьяна Петровна неожиданно наморщила лоб.

— Какое сегодня число? Осталось меньше месяца — и мы окончательно теряем особняк Головниных! Это — недопустимо! Господин Загоскин, что Вы скажете?

Даниил Юрьевич поклонился, взял телефон и вышел на кухню. Через несколько минут он вернулся в большую гостиную и обратился к главному шефу:

— Татьяна Петровна, завтра в 11:00 Вас ждут на Смоленской в Департаменте управления российской недвижимостью за рубежом. Вы — согласны?

— Конечно.

— Тогда давайте еще раз подготовим документы.

И.о. начальника департамента, молодой специалист, безукоризненной дипломатической внешности и соответствующих манер, излучал дружелюбие и абсолютную заинтересованность. Проблема, о которой он недавно был проинформирован секретарь-референтом Любочкой, представлялась ему чрезвычайно важной. Он понимал, что решает задачу государственной важности. В большом кабинете знаменитой высотки на Смоленской набережной, в глубоких, можно сказать, исторических креслах, уютно устроившись, Татьяна Петровна долго рассказывала историю особняка на площади Тюрильи, в связи с этим пришлось поверхностно коснуться истории возникновения и существования фирмы «Голдин леди», современных проблем бизнеса, который возглавляет госпожа Таня Видова. У присутствующих блестели глаза, пылали щеки…

И.о. начальника департамента недавно защитил кандидатскую диссертацию по истории и архитектуре Франции ХIХ века. Проблема ему была близка и понятна. Он блестяще справился с первым в своей рабочей практике серьезным заданием. Он два дня с утра до позднего вечера работал в своем кабинете над докладной запиской в Администрацию Президента Российской Федерации. Заместитель министра иностранных дел, курирующий данное направление, несколько раз внимательно прочитал текст. Сначала он воспринял прочитаное, как невероятную чепуху, какой-то дворец во Франции! Этих дворцов там — как опят в подмосковном лесу в октябре. Фирма, которая 200 лет «втихаря» добывает, вывозит и торгует южно-африканскими алмазами, золотом, редкоземельными металлами, якобы под российской юрисдикцией — и никто об этом не знает! Быть такого не может. А то, что крупные частные счета и сотни килограммов чистого золота и драгоценных камней хранятся в секретных сейфах швейцарских банков, сейчас это — не редкость. Причем здесь Президент? Зам. министра позвонил в ФСБ РФ. Курирующий данное направление генерал-лейтенант Горбаченков М.С. подтвердил изложенные в «докладной записке» факты, не без гордости и легкой грусти в голосе сообщил, что он «лично» знает госпожу Таню Видову, и вопросы, которые она затронула, на деле намного сложнее, и все очень запутано. Фирма многие годы существует практически бесконтрольно со стороны российских властей, на территории иностранного государства. Но истинные цели госпожи Тани Видовой, ему, опытному генералу, до конца не ясны. Зам. министра долго размышлял, еще раз перечитал «Записку», внес несколько незначительных замечаний стилистического характера и подписал документ.

В начале следующей недели, во вторник, около одиннадцати часов утра Татьяне Петровне позвонили из Администрации Президента и вежливо сообщили, господин Президент примет гражданку Видову Татьяну Петровну в пятницу, в 21–00, по адресу Горки-2, КПП № 3. Время беседы — не более 10 минут.

Татьяна Петровна была в ужасе — разве можно «все это» изложить за 10 минут! За два дня аналитический центр компании «Голдин леди» в составе Видовой Т.П., Загоскина С.Ю., Бережнова Г.С. составил десяток информационных листов размера А-4, где предельно четко и ясно, при помощи схем и таблиц изложена вся, более чем двухсотлетняя история фирмы. Три листа отражали финансовое положение фирмы, возможные теневые или даже криминальные схемы деятельности. На отдельном листе достаточно крупным шрифтом были напечатаны основные намерения и краткосрочная программа действий по возрождению российской фирмы «Голдин леди». Еще один лист освещал проблему «Особняка графа Николая Головнина». Этой теме посвящалось несколько строк информационного характера и фотография строения. Печатная продукция пронумерована и разложена в пластиковые папки.

В пятницу, в первой половине дня в квартиру Татьяны Петровны приехал известный визажист и парикмахер из ближайшего «Салона красоты», одного из тех трех, о которых упоминала секретарь фирмы Жанна. Татьяна Петровна надела скромное, темно-зеленого цвета платье, без воротников, манжет и прочих излишеств. Из украшений — только кольцо, которое невозможно снять с руки.

В 20:00 представительский «АУДИ» госпожи Тани Видовой в сопровождении машины охраны «Гелендваген», соблюдая правила дорожного движения, направился в сторону Рублево-Успенского шоссе.

Сопровождающие лица, охрана, еще какие-то сотрудники Администрации толпились вокруг Татьяны Петровны. Кто-то вежливо взял легкий плащ из ее рук, дамский портфель, предложил пройти через металлоискатель, оставить мобильный телефон. В руках она держала стопочку пластиковых папок. Татьяна Петровна вошла в кабинет, который много раз видела по телевизору. Приставной столик оказался намного солиднее, чем то, что мелькает на телеэкране. Президент встал из-за письменного стола, подошел к приставному столику, поднял глаза и улыбнулся.

— Здравствуйте, Татьяна Петровна, располагайтесь, и — будем работать.

Кто-то из персонала отодвинул стул, Татьяна Петровна села на краешек стула. Из кабинета все вышли.

Президент устало посмотрел на очередную посетительницу.

— Так в чем ваша проблема? Я ознакомился со всеми документам, представленными министерством иностранных дел, ФСБ. Вы — очень богатая женщина, Вам есть, где жить — в Париже, в Швейцарии, в Италии. Наверное — там не хуже, чем в России? Он лукаво посмотрел на гражданку Видову. У Татьяны Петровны пересохло в горле, она не могла вымолвить ни слова. На столе стояли бутылочки с питьевой водой и хрустальные стаканы. Татьяна Петровна кивнула головой в сторону воды, не дожидаясь разрешения, взяла бутылочку и стала отвинчивать крышку. Крышка не отвинчивалась! Президент улыбнулся, взял из рук несчастной бутылочку, отвинтил крышку и налил в стакан воду.

— Татьяна Петровна, Вы не в ту сторону крутили!

Татьяна Петровна допила воду.

— Дело в том, что я могу жить только в России, в Москве. И больше — никак, — она продолжала. — У меня очень мало времени, всего 10 минут.

Президент сочувственно покачал головой.

— Я начну с самого главного, — она достала папку под № 1, вынула листки и положила их перед Президентом. — Это состояние, которым я владею на законных основаниях. Президент внимательно изучил листок бумаги. Все это хранится в швейцарских банках, в Цюрихе. В любой момент, под любым предлогом все могут арестовать, все счета — заморозить на неопределенный срок. Я намерена все указанные средства ценности перевести в Москву, в крупный банк, до времени, пока не открою свой коммерческий банк.

Президент, видимо, хотел что-то сказать, но Татьяна Петровна настойчиво продолжала. Она по пульсированию крови в висках чувствовала, с какой скоростью несется время.

— Далее, — осипшим голосом госпожа Видова продолжала, — и это, пожалуй, самое важное. Вот, смотрите!

Она достала листки из папки № 2. Президент внимательно прочитал два листа текста, включающего таблицы, схемы, колонки цифр.

— Это — примерная схема деятельности филиала фирмы в Лихтенштейне. Более точно можно…

— Мне все ясно, — деликатно перебил ее Президент. — И последнее. Особняк Головниных в Париже — русская реликвия. У меня есть все документы на право собственности. Я обязательно выиграю судебный иск и намереваюсь передать особняк Российскому государству. В рамках Министерства иностранных дел, при моей спонсорской поддержке, учредить Культурный центр «Русский дом в Париже», где можно проводить выставки, встречи и так далее.

Президент поднял голову, внимательно посмотрел на Татьяну Петровну, нахмурился и произнес:

— По всем трем пунктам я дам соответствующие поручения, завтра же, в начале рабочего дня.

Президент встал из-за стола, Татьяна Петровна тоже встала.

— По всем вопросам напрямую обращайтесь к моему пресс-секретарю. Желаю успехов!

Прошел месяц. В Москве бушевала весна. В Париже расцветало начало лета. В муниципальном суде Центрального округа города Парижа гражданка Российской Федерации Видова Т.П. выиграла процесс по поводу права наследования «особняка Головниных». Теперь ее ожидает рутинная чиновничья волокита в коридорах московских ведомств и большие финансовые затраты на превращение старого особняка в истинную жемчужину русской культуры.

В середине июня в Цюрихе приятная летняя погода, без назойливой жары, иногда над Цюрихским озером возможны внезапные проливные дожди. В 8-00 утра по местному времени в зоне посадки частных авиалайнеров приземлился самолет с опознавательными знаками Российской Федерации. Предпринимательница, госпожа Таня Видова и большая группа сопровождающих лиц прошли пограничный контроль и покинули здание аэропорта.

Татьяна Петровна, адвокат Загоскин, ведущие сотрудники подразделения внешних финансовых операций «Банка сбережений России» разместились в представительских автомобилях с российскими дипломатическими номерами и направились в сторону улицы Шиффленде, где располагался старейший коммерческий банк. В настоящее время он принадлежал потомкам господина Курта Зейгеля, одного из швейцарских банкиров, разместивших иностранные деньги и сокровища весной 1936 года. Клиентом Банка выступала русская княгиня Дарья Сикорская.

Госпожа Таня Видова, в сером шелковом брючном костюме с приподнятым воротником, в темных очках, голова повязана шелковым платком в мелкий цветочек на русский манер — узелок сзади на шее, уверенно вошла в зал обслуживания VIP-клиентов. Ее сопровождал личный адвокат Загоскин С.Ю., переводчик, имеющий государственную лицензию МИД России и видеорежиссер с небольшой видеокамерой. В зале посетителей не было. Старший оператор банка любезно поздоровался и спросил на немецком языке:

— Фрау, что Вам угодно?

Переводчик перевел фразу на русский язык. Оператор банка увидел камеру, покраснел, и громко сказал:

— У нас запрещена видеосъемка.

Адвокат Загоскин представился, достал документ, выданный посльством Швейцарии в Москве, разрешающий проводить видеосъемку в частном офисе на территории суверенного государства — Швейцарской конфедерации в исключительных случаях.

Оператор, волнуясь, пробормотал:

— Одну минуту, я приглашу управляющего банком, — и нажал несколько кнопок на панели компьютера.

Через несколько минут из лифта вышел солидный господин средних лет с большой лысиной и роскошными, закрученными вверх, усами.

Он представился:

— Франс Зейгель — управляющий.

Татьяна Петровна улыбнулась, левой рукой смахнула с головы никчемный платок.

Господин Зейгель увидел кольцо. Он не мог не заметить светового взрыва в помещении, отделанном белым мрамором и освещаемым галогеновыми светильниками. Он слышал от деда легенды о желтом бриллианте, принадлежащем роду русских дворян Головниных.

— Госпожа Таня Видова, чем обязан? Давайте присядем.

Татьяна Петровна сделала серьезное лицо.

— Так складываются обстоятельства, что я вынуждена снять свои вклады и перевести их в московский «Банк сбережений».

— Вы имеете в виду часть денежной суммы?

— Нет, я имею в виду все вклады: в валюте, в золоте, в драгоценных камнях. Причем сегодня. Сейчас.

Господин Франс Зейгель побледнел.

— Во-первых, о таких операциях заявляют заранее. Мы должны подготовить активы.

— Увы, так сложились обстоятельства, — печально пролепетала госпожа Таня Видова. — По договору я имею на это право. Господин Загоскин, напомните нам условия договора.

Мощные компьютеры несколько минут урчали и стрекотали как кузнечики в теплую августовскую ночь. Кросс-операция по переводу нескольких десятков миллиардов долларов на счета «Банка сбережений» прошла без сбоев. В это время со служебного входа технические сотрудники выносили из банковских ячеек и сразу же укладывали в инкассаторский джип ящики разного формата, наполненные золотом и алмазами. Затем вынесли несколько пуленепробиваемых металлических плоских коробок и ящиков. Там были картины и скульптуры. Татьяна Петровна подписала бумаги, неоднократно прочитанные адвокатом, и попросила выключить видеосъемку. Она встала, тихо произнесла: «спасибо», спокойно вышла из здания банка и быстро села в автомобиль с сильно затемненными стеклами.

— Что, господа, обратилась она к сопровождающей группе, теперь едем на улицу Обердорштрассе.

В коммерческом банке на Обердорштрассе вся процедура перевода денежных средств и передачи ценностей, принадлежащих госпоже Тане Видовой, прошла по известной уже схеме. В другую инкассаторскую машину, помимо деревянных ящиков, было погружено несколько объемных коробок из очень толстого картона с этикетками «хрупкое», «стекло». В небольших или среднего размера картонных коробках, упакованные по специальной методике, хранились бесценный фарфор, стекло и фаянс. Может быть, что-то из вывезенных художественных ценностей вернется обратно в Париж. Но там, в особняке на площади Тюрильи осталось столько же, если не больше, ценных изделий, картин и прочего. Тогда, в спешке, перед самым началом войны, вывезти и сохранить все, было просто невозможно. Скорее всего, все самое ценное будет передано в музеи России. И, лишь несколько скромных картин и фарфор Татьяна Петровна оставит себе, украсит ими свой новый дом, который существует пока только в ее мечтах.

У Татьяны Петровны есть еще одна мечта, о которой она даже не позволяет себе думать. Иногда она представляет себе, что выкупит у Российской академии наук полуразрушенный санаторий, тот самый санаторий на Профсоюзной улице, в районе метро Коньково, вместе с уникальным, красивейшим ландшафтным парком, каскадом прудов, погибающими лиственничными и ясеневыми аллеями, березовой рощицей и первоцветами, давно внесенными в Красную книгу природы. Здание санатория опять станет подмосковным Путевым дворцом, где останавливались многие известные России люди. Но свершится ли это чудо, или дорогие элитные многоэтажки раздавят неповторимый прекрасный кусочек природы и русской архитектуры, один из последних в Москве!

Госпожа Таня Видова устало облокотилась на широкий подлокотник на заднем сидении просторного автомобиля.

— Татьяна Петровна, может быть, перекусим, время — почти обеденное!

— Никаких перекусов. Едем в Лихтенштейн, а то, не дай Бог, дождь пойдет, смотрите, какая туча над озером!

В город Вадуц, столицу государства Лихтенштейн, прибыли после трех часов дня. По дороге в деревенской таверне быстро и вкусно пообедали.

Миша Розенберг, сорокалетний, довольный жизнью, можно сказать, молодой человек, с десяти утра сидел в офисе, в полном одиночестве, если не считать секретаршу и подругу Миши, гаитянку Леону, и двух или трех рядовых сотрудников фирмы. Лето — все в отпуске. Миша, как всегда, поедет в отпуск значительно позже, когда на родине его предков, в древнем Иерусалиме, станет немного прохладнее.

Фирмой, вернее филиалом российской фирмы «Голдин леди», Миша руководит больше десяти лет, после того, как отошел от дел его отец, Марк Розенберг. Старик постепенно вводил сына в курс дела, точнее, посвящал в тонко и хитро продуманную схему перевода как минимум половины прибыли от добычи золота и алмазов южно-африканских приисков, принадлежащих непонятно кому в далекой дикой России. Деньги переводились на счета фиктивных фирм в Панаме и на Гаити. Видимо, того, что поступало в швейцарские банки на имя какого-то Сикорского, а год назад, на имя вообще непонятно кого — Видовой, хватало им по уши. Они молчали, не подавали признаков жизни. Впрочем, некто Сикорский, кажется, скончался и передал фирму жене. Но это не имеет решительно никакого значения. Многое из того, что рассказывал Мише отец, нерадивый сын пропускал мимо ушей.

Миша попросил Леону покрепче заварить кофе. Оставалось подготовить несколько документов, в частности, отправить очередной отчет о деятельности филиала в Москву, успокоить московских коллег, которых он почти и не знал, напомнить, что жизнь прекрасна. Из Москвы стали поступать странные письма с какими-то опасениями, подозрениями и прочей чепухой. В последнем письме генеральный директор — ха-ха, это Мишка-то Розанов, пьяница и легкий наркоман — директор! Он потребовал сообщить коды его панамских счетов! Он, видите ли, хочет выйти «из дела»! А когда «входил», его предупредили, что выход в этой игре — один!

Неожиданно зазвенела связка китайских колокольчиков на двери. Колокольчики оберегают дом от злых духов, — нежно пролепетала Леона.

Увы, колокольчики не помогли. «Злые духи» быстро заполнили помещение. Мужчины крепкого телосложения в серых костюмах, под пиджаками, очевидно, бронежилеты, окружили Мишу. Рядом с каждым из сотрудников стоял «Злой дух». Леона громко рыдала и молилась каким-то своим Богам.

Бережнов громко сказал:

— Михаил Маркович Розенберг, Вы арестованы. Телефон, оружие и руки — на стол.

Миша инстинктивно открыл ящик письменного стола и достал пистолет. Руки оказались в наручниках, пистолет — на столе. В дальнем углу комнаты стоял кинооператор и снимал все происходящее на камеру. Рядом с Бережновым — переводчик с немецкого и французского языков.

Миша закричал:

— За что? Вы не имеете права, я — гражданин Израиля и нахожусь на территории государства Лихтенштейн, — он немного успокоился, перестал кричать. — Вообще, кто вы такие? Я вызову полицию.

Бережнов слегка поклонился.

— Позвольте представиться: начальник службы безопасности фирмы «Голдин леди», Москва, Российская Федерация. Я нахожусь на своей, российской территории. Если Вам известно — это здание было куплено в мае 1937 года гражданкой Российской Империи графиней Дарьей Сикорской в целях сохранения капитала и культурных ценностей, вывезенных из Парижа и ведения бизнеса. Ваш дед, Курт Зегель, арендовал здание в надежде, что Ваш отец, наконец, встанет на путь праведный. Ваш отец, Марк Розенберг, в том же 1937 году был назначен княгиней Дарьей Сикорской управляющим офисом. В 1992 году наследник княгини, гражданин Российской Федерации Олег Сикорский перерегистрировал фирму, открыл центральный офис в Москве и сделал ваш офис европейским филиалом.

— Вам, все ясно?

— Да.

Бережнов продолжал:

— Вдова и единственная наследница Олега Сикорского, гражданка Российской Федерации госпожа Таня Видова, приняла решение — ликвидировать филиал в Лихтенштейне. Позвольте представить Вам документы Московской регистрационной палаты, подтверждающие юридическую правомерность действий госпожи Видовой.

— Что вы собираетесь делать? — грубо спросил Миша Розенберг.

Бережнов пожал плечами.

— Как обычно, забрать имущество и документы и отвезти их домой, в Москву. А там — разберемся.

— Снимите с меня наручники!

— Ни в коем случае. Российскими правоохранительными органами, Вы, Михаил Маркович Розенберг, подозреваетесь в мошенничестве и хищении чужого имущества на очень крупную сумму. Вы будете переданы швейцарской полиции и через Интерпол — экстрадированы в Россию. Вашими сотрудниками займется швейцарская полиция.

Из офиса молодые крепкие ребята выносили и размещали в микроавтобус тяжелые пыльные мониторы старинного образца, клавиатуры, на тележке вывезли все четыре процессора. В их железных мозгах найдется много интересного, в этом никто не сомневался. В картонные ящики сложили всю бумажную документацию.

В помещение вошла Татьяна Петровна. До сих пор она сидела в машине, так распорядился начальник службы безопасности. Татьяна Петровна чихнула, глаза защипало от пыли, она еще раз чихнула, обвела глазами большую комнату, скорее — зал. В углу, дальнем от окна, в наручниках, низко опустив голову, сидел Миша Розенберг. Рядом, у его ног, на низенькой скамеечке — Леона. Она положила голову на Мишину коленку и тихо плакала. Татьяна Петровна отвела глаза. На пустом уже письменном столе валялась большая фотография в старинной деревянной рамке. На фотографии — красивая женщина средних лет, в изящной шляпке, нарядном платье, сидела в инвалидной коляске. Красивые руки с длинными тонкими пальцами унизаны кольцами. Татьяна Петровна взяла фотографию, рукавом нежно вытерла пыль, достала из сумки очки с сильными диоптриями…

— Госпожа Видова, Вам лучше вернуться обратно в машину, — строго произнес начальник службы безопасности.

Татьяна Петровна покорно кивнула.

— Можно, я возьму эту фотографию. Ведь она не имеет отношения к «делу».

— Да, конечно, возьмите. В машине она долго рассматривала фотографию. Как много она прочитала на лице этой женщины, застывшем в грустной улыбке на куске темно-бежевого картона. Она посмотрела на алмаз на своей руке, ей показалось, что камень — влажный.

В комнату вошел молодой человек в спецодежде с небольшим компьютером в руках.

— Геннадий Степанович, сейфовая дверь в хранилище не открывается, там, видимо, сенсорная клавиша.

Бережнов укоризненно посмотрел на Розенберга.

— Ну, что, друг, пойдем открывать дверь.

Миша истошно закричал:

— Нет, никогда!

— Но-но, пойдешь, как миленький, — и приставил дуло пистолета к плечу Миши.

В хранилище, на сенсорной кнопке перебрали все десять пальцев красивой руки Миши Розенберга. На мизинец левой руки замок сработал. В хранилище находился золотой запас и драгоценные камни стоимостью сравнимые с бюджетом небольшого европейского государства. Приехали полицейские автомобили из Цюриха и из местной полиции. Госпожа Таня Видова под пристальным вниманием адвокатов Загоскина, Милюгина и представителя МИД России в Швейцарии подписала объемную пачку различных документов. Машины постепенно разъезжались. В здании закрыли все окна и проходные двери, отключили электричество, со стены сняли небольшую вывеску, входные двери опечатали. Заработала охранная система.

Автомобиль госпожи Видовой в сопровождении эскорта из четырех полицейских мотоциклистов направился в сторону аэропорта города Цюрих. Когда выехали по горному серпантину из Вадуца, расположенного на древней альпийской скале, вниз, на основную трассу, госпожа Таня Видова, вопреки всем нормам международной безопасности, попросила остановить автомобиль. Она вышла из машины. Перед ней возвышалась огромная скала. На вершине скалы — замок князя Лихтенштейнского. В лучах заходящего солнца замок казался багровым. Казалось, там, с другой стороны, у подножья скалы бушует пожар, и языки пламени отражаются в стеклянных окнах замка. Солнце садилось все ниже, пожар — утихал. Госпожа Видова вернулась в свой автомобиль, и кортеж продолжил путь.

Уже совсем стемнело, когда все пассажиры и груз частного российского авиалайнера были готовы к вылету. Пассажиры явно очень устали. Самолет готовился к взлету. Татьяна Петровна взяла у стюардессы микрофон и усталым голосом поблагодарила всех присутствующих за отличную работу.

Самолет набирал высоту, стюардессы готовили, судя по запахам, отменный ужин. Бизнес-леди, госпожа Таня Видова, откинула спинку кресла, закуталась теплым пледом, незаметно засунула под язык две таблеточки и через несколько минут заснула.

В тот же день, когда госпожа Таня Видова находилась в зарубежной командировке, группа оперативных работников районного отдела по экономической безопасности и противодействию коррупции Юго-Западного административного округа города Москвы на основании ордера, выданного прокурором округа, открыла все так же немытую дверь московской фирмы «Голдин леди». Гражданку Жанну Ивановну Зайцеву попросили оставаться на рабочем месте, гражданина Михаила Федоровича Розанова — положить на стол мобильный телефон, если имеется — оружие, и оставаться на месте. Третий сотрудник фирмы — Валентин Дмитриевич Задольский, сообразив, что нагрянула облава, ловко вспрыгнул на невысокий подоконник открытого по случаю летней жары окна, удачно выпрыгнул и приземлился в жесткие объятия стоявшего около окна оперативного работника. Ему даже не пришлось побегать, ведь он сразу оказался в наручниках и проследовал в полицейский автомобиль. Из помещения послышались крики и непонятная возня. Во время попытки повторить «подвиг» своего коллеги, Жанну стащили с грязного подоконника и также в наручниках проводили в полицейский автомобиль.

Генеральный директор — Розанов, решил не сдаваться. С некоторых пор он догадывался, что именно так все и кончится. У него был боевой пистолет. Жанка своими воплями отвлекла на мгновение оперативника, стоявшего рядом с Розановым, и Розанов успел достать пистолет и приставить его к голове полицейского. Он громко произнес.

— Беспрепятственная посадка на самолет — в Тель-Авив. Мента отпущу в Израиле.

Оперативники посовещались, позвонили своему начальству, получили «добро» на полет в Израиль.

Худой, бледный, истекающий потом Розанов подтолкнул оперативника к выходу. Старший лейтенант Олег Бочкин, или Бочка, — значительно выше Розанова и раза в два крупнее. А как еще должен выглядеть призер Москвы и Московской области по тяжелей атлетике? Бочкин шел медленно. Он вообще не любил беготни. Розанов устал толкать этого тупоголового громилу, от напряжения и неудобной позы рука с пистолетом затекла, Розанов решил поменять руки, подержать пистолет левой рукой. Ведь до Тель-Авива еще так далеко! Но по какой-то причине, пистолет оказался в руке у Бочкина, а Розанов на полу. Ему надели наручники и проводили к друзьям.

На следствии выяснилось, что Розанова в фирму пригласил сам Миша Розенберг. Когда в 90-х Олег Сикорский решил открыть фирму в Москве, а Лихтенштейн сделать филиалом, он обратился к Мише.

— Ты ведь долго жил в Москве, наверняка, есть друзья. Набирай команду сам, тебе с ними работать, а меня не утомляй.

Розанов был соседом Розенберга по лестничной площадке, в доме, где тот снимал квартиру. Внук скромного советского инженера, родители давно в разводе, отчисленный за неуспеваемость из института, Миша Розанов не видел будущего. Предложение Розенберга он принял с восторгом. Несколько лет несложной работы в московском офисе, пока его счет в Панаме, временно засекреченный, не обретет достойное исчисление. И тогда можно все, когда есть деньги, много денег. Зайчиха, точнее Жанна Зайцева, была в восторге. Тем более она теперь тоже работала в крупной международной компании, получала невероятную зарплату. Через несколько месяцев Розанов купил шикарный джип. На следующий день, когда Розанов припарковал своего красавца на придомовой стоянке, к нему подошел Валентин Задольский. Он жил в этом же доме, работал автослесарем, точнее, занимался тюнингом дорогих авто. Заказчику не понравилась работа Задольского, он потребовал деньги на новую машину, стоимостью 10 миллионов рублей, и «испорченную» в счет моральных издержек. Спорить с этим клиентом было бесполезно.

Задольский грубо спросил:

— Откуда тачка?

— Из магазина, — ответил Розанов.

— Вижу, что не с рынка. Где бабло взял?

— Я работаю в крупной инофирме, генеральным директором.

— Это хорошо, тогда я буду работать твоим заместителем. Или. В руках у него был крупный гаечный ключ. Ты не увидишь ни тачки, не своей Зайчихи, а себя в зеркале не узнаешь. Это — на первое время.

Новый сотрудник оправдал все лучшие надежды, особенно, после того, когда большой босс из Швейцарии выдал финансовому директору фирмы Задольскому беспроцентный кредит с неопределенным сроком погашения.

Московский районный суд приговорил банду финансовых мошенников к разным срокам лишения свободы.

Позже выяснилось, что Михаил Маркович Розенберг судом города Цюриха приговорен к одному году лишения свободы условно, с отбыванием срока наказания на родине предков в Израиле.

Госпожа Таня Видова не была в Москве ровно сутки, но ей казалось, целую вечность. В доме все так же, даже вода в цветочных горшках, несмотря на жару, не успела испариться. Другой стала сама Татьяна Петровна. Она победила все свои страхи, сомнения, неуверенность, одиночество — и победила. Сделку по переводу активов, золота и драгоценных камней, разоблачение двух мошеннических финансовых групп и возврат в Россию очень больших денег, даже для бюджета России, многие называли безумием, некоторые — подвигом, большинство — глупостью. Госпожа Видова равнодушно улыбалась. Время покажет!

Радовалась «великая предпринимательница» недолго. На адрес фирмы обрушилась лавина очень серьезной документации: договоры, контракты, фьючерсные обязательства, прочее и прочее. Неисполнение грозило значительными штрафами, потерей и так уже подмоченной репутации, уходом клиентов. Африканское производство требовало особого внимания и личного участия. Специалистов в фирме не было ни по одному направлению.

Начался ремонт помещения бывшего банка. Бригада рабочих выбрана по рекомендации Комитета по строительству московского правительства. У прораба — зарплата, близкая к зарплате зам. министра. Строительные работы идут в три смены, то есть круглосуточно. Жильцы дома возмущены, особенно ночными работами. Формально — они правы. Заявления и жалобы летят во все инстанции. В оставшийся временно нетронутым закуток, где располагался прежний офис — очередь из представителей контролирующих и надзирающих организаций. Сотрудники фирмы — Бережнов и Загоскин — принимают все претензии, оплачивают штрафы, демонстрируют безукоризненно оформленные разрешения на все виды строительно-ремонтных работ. По плану ремонт закончится к 1 сентября. Фирма заинтересована в открытии офиса более, чем кто-либо. Господам предпринимателям контролирующие чиновники упорно намекают, что «так, дело не пойдет. Их забота и внимание требуют благодарности!» Даниил Юрьевич Загоскин интеллигентно произносит:

— Конечно, мы — очень благодарны вам. Большое спасибо за внимание!

Чиновники молчат и про себя думают: «Это возмутительно, беспрецедентно».

Впрочем, стройка хорошо охраняется. Татьяна Петровна и ее коллеги прекрасно понимают, что за ними следят. Любое малейшее нарушение будет иметь крупные последствия.

Лед тронулся! Начались подвижки в преодолении кадрового вакуума.

В большую гостиную, в квартире на Кутузовском проспекте, вошел мужчина, в возрасте, примерно, 45 лет, с явной офицерской выправкой, строгим, маловыразительным лицом. Полковник ФСБ РФ с полной выслугой лет Валентин Павлович Милюгин готов выйти на пенсию и возглавить департамент кадровой службы фирмы «Голдин леди». Во время мероприятий по закрытию филиала фирмы в Лихтенштейне, и позже, до окончания всей операции по транспортировке драгоценностей, Милюгин все время был рядом с Геннадием Бережновым. Госпожа Таня Видова согласна. Рекомендации Бережнова для нее абсолютно убедительны. Полковник громко произнес:

— Разрешите приступить к работе!

— Разрешаю, — командным голосом отрапортовала госпожа Видова.

Знал бы бравый офицер, какая тяжелая, просто невыносимая ноша свалилась с плеч этой немолодой женщины. Кадровый департамент разместился в приемной бывшего офиса. Он будет отремонтирован в последнюю очередь.

Сын Васька уговорил свою одноклассницу, главного бухгалтера крупной государственной корпорации, буквально «спасти» его мамашу. Строгая, не очень красивая, но безукоризненно элегантная Людмила Михайловна Сербина заняла пост начальника департамента финансов с соответствующей зарплатой, комнату для переговоров в закутке и в ближайшем будущем персональную машину.

Общими усилиями через рекламу в Интернете, заявки в рекрутские агентства, штат фирмы начал постепенно формироваться. Официальное начало работы фирмы — 15 сентября.

Со многими претендентами на стратегические должности госпожа Видова за неимением личного кабинета беседовала у себя дома. Часто беседы длились по несколько часов. Стали возмущаться соседи по лестничной клетке.

— Татьяна Видова устроила притон в своей огромной квартире. Других квартир в этом доме просто не было. Приходил участковый полицейский, составил протокол и понимающе посмотрел на «хозяйку притона».

— Так, я забираю протокол или?..

— Да, да, забирайте. Конечно, Вы правы. До свидания.

Пришлось звонить генералу Горбаченкову с просьбой, чтобы его коллеги более доходчиво объяснили доблестным стражам порядка, где притон, а где — временные обстоятельства.

В один из самых жарких дней июля, еще с утра, Татьяна Петровна поняла, что не может больше ничего! Она устала. Приехал дежурный терапевт — давление низкое, кардиограмма — «не очень», ближе к плохой.

— Татьяна Петровна, подумайте! Или мы отвезем Вас в больницу, или срочно уезжайте на курорт, в санаторий, причем в настоящий санаторий.

— Куда, в Кисловодск, в Подмосковье?

— Это все — неплохо, но Вы можете позволить себе другое. Например, санатории во Франции, в городке Виши, или Баден-Баден в Германии. В крайнем случае — Карловы Вары. Я рекомендую — Германию.

Татьяна Петровна, обреченно, произнесла:

— Баден.

На следующий день, в 12–00, в гостиной у Татьяны Петровны собралось руководство фирмы. Госпожа Видова объяснила ситуацию. Нет, она не бросает коллег в самую трудную минуту! Но трудных минут впереди еще очень много, месяцы и годы наберутся, а здоровье — одно. В конце совещания Татьяна Петровна сообщила о первых кадровых перестановках. Господин Загоскин, возглавляющий юридический департамент, временно назначается на должность исполнительного директора фирмы.

Позвонил Васька.

— Мать, вся семья на отдыхе, одна ты пашешь. Я от стыда пиццей подавлюсь, Милочка итальянские песни поет целыми днями! Это надо слышать.

— Вася, в полтора года многие дети еще не разговаривают.

— Она, тоже не разговаривает, она поет.

— Ты перегрелся на итальянском солнце и болтаешь глупости. Ладно, на неделю — прилечу. Потом путевка на лечение в Бадене.

Неделя в Террачино была незабываемой. На вилле Санта Марио собралась вся большая семья. Каждому нашелся свой уголок, все были счастливы. Семьей руководила Валентина Васильевна. В белой шляпе с огромными полями она важно разгуливала по старинному парку, обязательно заглядывала в хозяйственную зону, делала замечания. Кто же, как ни она, с ее жизненным опытом, подскажет этим безответственным итальянцам, как выращивать помидоры!

Геннадий Львович пытался достучаться до интеллекта Лиды. Он взволнованно говорил:

— Ты пойми, заповеди иудейских мудрецов, изложенные в древних книгах, сейчас актуальны как никогда!

Лида понимала, что с Генной Крокодилом начинаются сложности в отношениях.

Василий, Артемка и Семен Иванович целыми днями играли в футбол на пляже.

Анечка расположилась на длинной скамейке в глубине парка под оливковыми деревьями. Она при помощи компьютерного переводчика и старых словарей переводила с итальянского статьи из медицинских журналов по педиатрии. Осенью — вступительные экзамены в ординатуру.

Почти каждый день в гости заходил сосед из ближайшей виллы, Лоренцо. Полноватый итальянский подросток, сын известного всему оперному миру итальянского тенора Марио Кальвани, приходил в гости к русским учить девочку Милу итальянским песням и итальянскому языку. У Лоренцо ломался голос, ему разрешалось говорить очень тихо, категорически запрещалось петь. По утверждениям специалистов, Лоренцо превзойдет своего отца, ибо пресвятая Мадонна озарила его голосовые связки в момент рождения своим сиянием. Внимание 14-летнего подростка к 2-летней девочке удивляло и настораживало окружающих. Но крошка Мила беспрекословно слушалась Лоренцо, смотрела на него влюбленными глазами и распевала «на всю ивановскую» Санта-Лючию. Когда Миле исполнится 18 лет, юная прима театра Ла Скала обвенчается с великим тенором Лоренцо.

За неделю госпожа Таня так и не нашла себе уютный уголок. Ее комната была слишком маленькая, кровать — неудобная, от пиццы началась изжога. Ей было жарко, неуютно и одиноко. Она созвонилась с отелем в Бадене и приехала в Германию на три дня раньше.

Город Баден, что находится в регионе Баден, то есть Баден в Бадене, очаровал ее сразу. Город-лес, расположенный на склонах горы Шварцвальд, совсем небольшой, немногим более 50 тыс. человек. Горячие термальные источники известны еще со времен древней Римской Империи. В лесу стоят четырех-, пятиэтажные дома, строгой, но изящной и гармоничной архитектуры ХIХ века. Перед домами, на полянах, на площадях, вдоль улиц, кругом и везде цветочные клумбы невероятной красоты. Конечно, сад Розеннойхайте, где собраны образцы необыкновенных по своей красоте и редкости видов роз, сразил госпожу Таню Видову наповал. Она потеряла покой.

— Можно ли в Москве вырастить нечто подобное?

Уверенного утвердительного ответа она так и не получила. Весь город чист и ухожен, лесные тропинки переплетаются с велодорожками и дорожками для занятий скандинавской ходьбой на разных уровнях. Конечно, это не весь город. В Бадене строятся высотные отели, деловые центры. Но ощущение тишины, покоя, кристально свежий воздух опьяняют и делают человека из каменных джунглей мегаполиса счастливым и доверчивым.

Татьяна Петровна поселилась в одном из лучших отелей города с обширной бальнеологической программой. Режим дня — как во всех санаториях мира: до обеда — процедуры, после обеда — личная жизнь. Постепенно появлялись новые знакомые. Но одинокая, немолодая, очень скромно одетая женщина с уставшими глазами не привлекала особого внимания у местной отдыхающей публики. Она сама не стремилась к общению. Ее устраивало одиночество, покой, комфорт и безопасность. Она ходила по музеям города. Конечно, музей Карла Фаберже восхищал и наводил грусть. В какой-то момент, когда она вспоминала страницы дневника графини Дарьи, на глазах госпожи Тани Видовой навернулись слезы. Мысль о создании собственного ювелирного салона окончательно поселилась в ее голове. Она уже знала, что с этой мыслью она не расстанется, она не обретет душевного покоя, пока не воплотит в жизнь эту безумную мечту.

До конца отдыха оставалось около двух недель. Татьяна Петровна уже вполне восстановила силы, загорела. Прогулки по набережной реки со смешным названием Ос, явно шли ей на пользу. Загар всегда шел Тане, она выглядела моложе. Плавание в бассейне с термальной водой, горячие термальные ванны особого химического состава просто творили чудеса, они убирали морщины, жировые складки, поднимали настроение. В гардеробе появилась новая одежда. В городе ненавязчиво, почти незаметно, под натянутыми над витринами овальными козырьками располагались бутики практически всех самых известных торговых фирм Европы.

На завтрак госпожа Таня вышла в легком белом спортивном костюме, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Сразу после завтрака — процедуры, бассейн, визит к психологу. Ходить дважды через все, весьма не маленькое здание, не имеет смысла. Таня устроилась за столом и стала дожидаться официантки. Ресторанный зал отеля — очень большой, но он, скорее, похож на сад-лабиринт, разделенный на зоны. В центре зала — небольшой, настоящий фонтан, возле которого назначаются свидания, останавливаются и знакомятся незнакомые еще гости отеля, происходит много других забавных событий. Части площади огромного зала архитектор разделил на независимые пространства, во-первых, для того, чтобы сделать его более уютным. Пришлось даже воздвигнуть несколько колонн, а лабиринт соорудить из различных конструкций для цветов. Конструкции не повторялись, их стоило рассматривать, как экспонаты выставки мебельного дизайна. Вторая причина заключалась в том, что пятизвездный отель существовал не менее двухсот лет, и сделать все номера отвечающими строгим современным правилам оказалось технически невозможным. Примерно одна треть номеров соответствовала «трем звездам». Цены на некоторые услуги, соответственно, корректировались. Владелец отеля, который принимал в своем заведении множество выдающихся и публично известных людей, принял решение разделить ресторанный зал на зоны «для очень богатых» и «не очень богатых». Госпожа Таня Видова, занимающая «Люкс № 2», утоляла свой голод в VIP-зоне ресторана. Она прожила в отеле уже две недели и знала практически все.

Миленькая официантка Герда подкатила изящную тележку с завтраком. На столе появился свежий морковный сок, кусок серого хлеба, маленькая вазочка с черной икрой, которая стояла на блюдце в кусочках льда, овощное пюре, сдобная булочка, старинный серебряный кофейник с натуральным кофе и сливки. Разрешения на последнее блюдо, то есть кофе, Госпожа Видова добилась у врача-диетолога угрозой, что «без кофе по утрам» она сейчас же собирает вещи и уезжает «умирать» в Москву.

Пока Герда сервировала стол, подошла дежурная по залу, строгая средних лет дама, и на очень плохом русском языке стала объяснять, что она приносит тысячу извинений, но знает, как добра госпожа Таня, и просит позволить на два дня пристроить за столик неожиданно приехавшего по уже снятой брони господина. Он тоже из Москвы! Госпожа Таня глубоко вздохнула, пожала плечами и одобрительно кивнула головой. Про себя она подумала: «Хорошо, что только к столу, а не в номер. Там — двуспальная кровать». От последней мысли Таня слегка покраснела. Таня уже начала пить осточертевший морковный сок, когда к столику, в сопровождении дежурной, подошел мужчина. Он слегка поклонился.

— Я, Илья Сергеевич Глинкин, прибыл из Петербурга.

— А мне сказали, что сосед по столику из Москвы?

— Так, для них, вся Россия — Москва!

— Что Вы стоите, вот ваш стул, и завтрак уже «едет».

Илья Сергеевич как-то очень основательно сел за стол. Официантка поставила на стол тарелку с омлетом и двумя баварскими колбасками, небольшую вазочку с салатом, в соломенную корзинку положила кусок серого хлеба и сдобную булочку, пресс-чайник с чаем, на маленькой розетке — сливочное масло в виде розочки. Она улыбнулась и стала разворачивать свою «кукольную» тележку.

Илья Сергеевич, возмущенно заговорил:

— Эй, постойте, это — что, весь завтрак? Я вижу, у дамы — свежий сок! Мне, пожалуйста, апельсиновый и также порцию черной икры, булку белого хлеба и, он задумался, сырную тарелку.

Герда покраснела.

— Это дежурный завтрак, Вы только приехали, во время ужина Вы закажете меню на завтра. Икра — только по рецепту врача-диетолога. У Вас есть лечебный сертификат?

— Нет, — удивленно промычал Илья Сергеевич. — Только бронь на номер. — Какой у Вас номер? — Отвратительный! Второй этаж, окно выходит на крышу вашего ресторана.

Герда вежливо проговорила:

— Извинить, вся вопрос — в главная офис.

Илья Сергеевич обратился к соседке.

— Как Вам это нравится? Я заплатил такие деньги! Такая реклама — лучший в Европе курорт! И вот вам — колбаски с омлетом. Так я и дома сам себе приготовлю.

Татьяна Петровна ничего не ответила. Она сосредоточенно жевала бутерброд с черной икрой и пила кофе маленькими глоточками.

— Приятного аппетита! Мне пора на процедуры.

Госпожа Таня незаметно исчезла.

Госпожа Таня, в широких трикотажных брюках, хлопковой синей футболке и пушистом флисовом кардигане, с пестрой эластичной ленточкой, открывающей лоб, вошла в ресторан. Она сразу увидела нового соседа.

— Добрый день, соседка! Утром Вы убежали и не представились. С Вас — штрафной бокал шампанского.

Татьяна Петровна серьезно посмотрела на новоявленного соседа.

— Добрый день. Я не употребляю алкоголь по пустяковым поводам. Меня зовут Таня.

Сравнивать меню обеда госпожи Тани Видовой и господина Ильи Глинкина, по меньшей мере, бестактно. Супчик из морепродуктов на бульоне из атлантических мидий сложно сопоставить с рагу «по-баварски» из кусочков жирной свинины. И так далее. Илья Сергеевич, после завтрака выяснил в администрации отеля, что он обладатель трехзвездного номера, низшей категории, чему соответствует меню в ресторане. За дополнительную, с его точки зрения, невероятно высокую плату, Илья Сергеевич купил абонемент в термальный бассейн на три часа в день. Перечень остальных услуг отеля представлял собой красиво иллюстрированный журнал. На цены он даже не смотрел.

— Ну, что ж, будем отдыхать по-русски. Пару банок пива, руки в ноги, и в горы или на речку — загорать!

Когда Илья увидел Таню, он, театрально возвел руки к небесам и воскликнул:

— Танюша, что с Вами, вы здоровы?

— Еще как! — весело ответила госпожа Таня. — Маску с лица следует снять через час, а эта кофта — так после горячей ванны — два часа — в теплой одежде, а то, действительно, можно простудиться, даже летом.

— То-то я смотрю, тетки на обед в банных халатах пришли.

Танюш, а Вам здесь нравится?

— Вполне. Давайте обедать.

Илья не проронил ни слова. В его молчании чувствовалась обида.

Татьяна Петровна отдыхала после обеда. В пять часов она оделась и вышла из отеля. На скамейке, недалеко от величественного входного портала, сидел Илья Сергеевич.

— Танюша, я Вас ждал!

— Я догадалась.

— Вы будете моим гидом! Я щедро оплачу Ваши услуги.

Госпожа Таня нахмурилась и пожала плечами.

— Тогда — начнем.

— Прежде всего, расскажите о себе, в общих чертах. Баден — очень многогранный город, с большой историей. Я пока не знаю, что Вам интересно.

— Мне интересно все, что интересно Вам. Не забывайте, я — архитектор и в душе художник.

Илья держал под мышкой большой блокнот, из внешнего кармана твидового пиджака с замшевыми налокотниками торчала целая коробка с разноцветными карандашами. Илья начал говорить. Он немного шепелявил, это придавало некоторый шарм его речи.

— Мне — 55 лет. Трижды разведен. Кажется, двое детей. Подробнее ничего о них не знаю. Как Вы понимаете, я — творческий человек, у меня — грандиозные идеи, мои проекты переживут века.

— А конкретно, что Вы сейчас воздвигаете?

— Конкретно, наше архитектурное бюро «Финский залив» проектирует и строит дачные дома.

— На Финском заливе! Там так красиво. Ветрено, правда. Но если хороший дом с большими окнами, эркерами, зимним садом — сказка.

Илья удивленно посмотрел на Таню.

— У Вас, прямо-таки, буржуйские замашки! Мы живем скромнее, строим в лесной зоне, в районе Луги. Коттеджи экономкласса, но разлетаются, как пирожки. Народ истосковался по своей земле.

— Даже, если это болото с комарами?

— А ему, народу, без разницы.

— Как Вы к народу пренебрежительно, — проворчала госпожа Таня. — У Вас, поди, особняк в Комарово!

Илья промолчал.

Таня продолжала.

— А что, бизнес — доходный?

Илья обрадовался.

— Да, еще какой! Цилиндровку у черных лесорубов в Карелии за гроши берем. На сборке — таджики. Дураки, правда, дерева не чувствуют, портачат, как хотят. Иногда приходится переделывать, но все равно — выгодно. Покупатель — в основном лох, технология сборки его не интересует, ему — внешний вид, перила, заборчики. Лично я разработал систему экономии на утеплителях.

— Это — как? — заинтересованно спросила госпожа Таня.

— А тебе, зачем знать, Танюш?

— Так, может, на старости, тоже избушку слеплю. Так, что ты придумал?

— Все очень просто. Утеплитель надо класть внахлест, сантиметров десять-пятнадцать, а я предложил «елочку». Кладут по диагонали, обрезки — по углам. Экономия — 30 %. Правда, через пять лет все расползется, но это уже — не наша забота. Гарантия — 3 года, а дальше, как хотите!

— Илья, это же обман!

— Танюша, а как ты думаешь, деньги делаются? Вот так, дорогая моя.

Он обнял госпожу Таню за плечи и крепко прижал к себе. Ей было противно слушать его откровения, но когда он обнял ее и прижал к себе, она почувствовала запах мужского тела, мужского, дешевого одеколона, у нее слегка закружилась голова. Эля была права, ей нужен мужик — для здоровья. Госпожа Таня нежно вывернулась из объятий, слегка погладила заросшую щетиной щеку и подбородок Ильи и посмотрела на часы.

— Илья, без десяти семь, мы опаздываем на ужин. Илья увидел часы и испуганно спросил.

— Что это, бриллианты?

Госпожа Таня засмеялась.

— Да, что ты, какие бриллианты! Китайская бижутерия.

— А кольцо? Я, вообще, не пойму, что это значит?

Он слегка дотронулся мизинцем до желтого бриллианта. Госпожа Таня засмеялась:

— Так это — янтарь, а оправа — сплав чего-то, не помню. Я его в Риге, в ларьке, около Домского собора купила, лет сто назад. Мы всей бухгалтерией, по профсоюзу, на бесплатную экскурсию ездили. Ладно, пошли ужинать.

Во время ужина Илья тоном, не терпящим возражений, заявил:

— После ужина — ко мне, пить баварское пиво с чипсами.

Госпожа Таня улыбнулась.

— Обязательно, но не сегодня. Я ведь не провела еще ни одной экскурсии.

Илья и Танюша гуляли по городу, даже зашли в городской Исторический музей. Илья Сергеевич искренне удивлялся очевидным, общеизвестным историческим фактам. Когда рассматривали экспонаты, документы, фотографии, размещенные в зале, посвященном присутствию русской аристократии в Бадене, великим русским писателям — Толстому, Тургеневу, Достоевскому, Чехову и многим другим, Илья Сергеевич неожиданно очень сердито, даже зло, громко сказал:

— Вот буржуи жили, правильно их в семнадцатом — к ногтю!

Госпожа Таня испугалась и решила, что знакомство затянулось, тем более, завтра Илья Сергеевич пересядет за другой обеденный столик.

Прогулка по набережной несколько успокоила госпожу Таню.

— Танюш, а ты где работаешь?

— Раньше, при Советской власти — в бухгалтерии одного КБ. Потом всех разогнали, я с подругой ездила в Турцию, в Польшу, в Чехию за бижутерией. Мы открыли несколько ларьков. Дело шло хорошо, если не считать «крышу», ментов и прочую шваль.

— Ты замужем?

— Какой, там, замужем? Как я стала «челночить», мой, к молодой отвалил. Сын — взрослый, сам по себе живет.

— Чем сейчас промышляешь?

— Обижаешь, начальник, у меня четыре салона бижутерии в крупных торговых центрах. Вещички — красивше настоящих брюликов.

Илья Сергеевич, с восторгом смотрел на госпожу Таню. Пора было спешить к ужину.

После ужина Илья ждал Танюшку в холле, развалившись на большом кожаном кресле. На улице моросил мелкий теплый дождик. Таня с детства обожала такую погоду. В куртке с капюшоном или под зонтом она могла часами гулять в «туманном дожде». Госпожа Таня надела серый в мелкую клетку, довольно длинный плащ, туфли «а-ля галоши», взяла зонт и отправилась «дышать озоном». Присутствие Ильи госпожа Таня стала воспринимать как некую данность, необходимость, от которой нельзя отказаться. Она могла его вежливо прогнать, но ей было неловко делать неприятное и так не очень удачливому человеку. Он не был ей особо приятен, но и не был противен.

Пусть будет! Решила она.

Илья, сразу заявил:

— Погода не для прогулок, идем за пивом и ко мне — в номер.

Госпожа Таня Видова покорно согласилась.

На улице была сказка, ее сказка. Она хотела настоять на недолгой прогулке, но посмотрела на Илью, и пожалела его. В том же, похоже, единственном пиджачке, джинсах, видавших виды, тонких замшевых ботинках, он, как страус, на длинных ногах перепрыгивал через незначительные лужи по направлению к мини-маркету.

— Ты будешь пиво?

— Конечно, нет.

Он взял с полки три алюминиевых банки самого дешевого пива, оплатил наличными, долго выворачивая карманы в поисках мелочи. Кассир-негритянка весело улыбалась. В магазинчике стало душно, госпожа Таня не вытерпела, достала из кошелька купюру, кажется, 10 евро, отдала негритянке, сдачу высыпала в кошелек.

— Танюшка, радость моя!

— Хватит уже. Пошли отсюда!

Госпожа Таня вошла в номер своего нового друга. Она первый раз в жизни заходила одна в жилище, тем более, гостиничный номер, чужого, малознакомого мужчины. Илья был прав: номер был ужасный. Старая, довольно узкая кровать, кресло, столик, маленький телевизор на стене.

— Располагайтесь, мадам! Чем богаты, тем и рады.

Таня положила на пол около кресла зонт и сумку. Илья галантно помог снять влажный плащ. Нашлась вешалка-плечики. Когда Илья развешивал Танин плащ, он неизбежно на внутренней стороне одежды увидел этикетки производителя. Илья, как показалось Тане, побледнел.

— Это, что — настоящее?

— Что, настоящее? — не поняла госпожа Таня.

— Это вот, что, правда «Шанель»?

Он почти сунул ей в нос подкладку ее плаща с этикеткой «CHANEL». Плащ она купила два дня назад в одноименном бутике, недалеко от отеля, когда увидела по местному телевидению прогноз погоды.

— Илюша, что ты! Какая «Шанель», этот плащ я купила на рынке, кажется, в Мытищах, в прошлом году. Они там настрочат, чего хочешь.

Она нежно погладила Илью по щеке, но ей почему-то стало противно от прикосновения к этому мужчине. Захотелось помыть руки.

— Ладно, Танюшка, успокоила.

Он открыл банку пива и, не отрываясь, жадно выпил.

«Даже не налил в стакан, — подумала госпожа Таня.

— Давай посмотрим телек. Правда, здесь нет русского канала, но все равно — интересно.

Таня поняла, что в этот номер не подключена спутниковая антенна, но промолчала. Она сидела на краешке кровати, Илья — в кресле. От неудобной позы у нее заболела спина. Она решила.

— Хватит, закрываем балаган, я ухожу домой.

Илья грустно, с растяжкой, пробормотал:

— Пиво закончилось, а выпить хочется. О-очень хочется.

За окном лил дождь.

— Танюш, у тебя есть зонт, и ботинки не промокают, я все заметил! Сгоняй за пивом. Деньги я завтра отдам.

Госпожа Таня Видова вздрогнула. Ей еще никто в жизни не предлагал «сгонять за пивом».

— Илюш, куда я пойду, посмотри на время, у них магазины — до семи. Это тебе — не Россия.

— А что делать, выпить хочется — погода такая! Танюшка, пойдем к тебе, ты, кажется, на третьем этаже. Там номера — богатые! У тебя в номере должен быть холодильник с бутылочками разными. Пойдем!

Он смотрел такими глазами, что отказать она не смогла. Она жалела его, как любая русская баба жалеет пьяного русского мужика.

— Идем, — резко сказала она. — Но веди себя прилично.

Илья, бодро подпрыгивая, спустился на первый этаж по лестнице, уверенно прошагал через весь холл, улыбнулся портье, и остановился около одного из лифтов.

— Нет, нам не сюда. Это — общие лифты.

— Не понял.

— Сейчас поймешь.

Она взяла его под руку и повела дальше, повернула за угол. За углом оказался небольшой холл, отделанный светлым мрамором. В огромных ящиках росли пальмы почти до потолка, половину стены занимал аквариум. Илья ринулся разглядывать рыбок.

— Мы едем, или как? — строго спросила Таня.

Илья вспомнил о предстоящей выпивке и покорно встал рядом с Танюшкой.

— А как ехать? Здесь на каждом лифте одна кнопка с номером. А эта, вообще — в золотом ободке. Куда ты меня привела?

Госпожа Таня сердито сказала:

— Нам нужен номер 2.

Она нажала кнопку, через секунду бесшумно открылись двери лифта. Илья замер. Внутри зеркальная кабина с цветными витражами, отражающимися в зеркалах, казалась волшебной комнатой.

Госпожа Таня слегка подтолкнула гостя, вошла в кабину, нажала кнопку 5, дверь закрылась, лифт поехал. Через секунду так же бесшумно лифт остановился, двери открылись, госпожа Таня вытолкнула гостя из лифта.

Илья пробормотал:

— Где мы?

— На пятом этаже.

Она уверенно пошла по длинному, со сводчатым потолком, подсвеченным хрустальными светильниками, коридору. Весь пол застелен мягким с почти незаметным орнаментом ковром. Илья навскидку определил, что длина коридора не меньше 50 метров, ширина — метров 6. И всего четыре двери. По одной стене — три, по другой — одна.

Госпожа Таня достала пластиковую карточку, воткнула в отверстие, и дверь бесшумно открылась. Илья вошел. Прихожая отделана ценными породами дерева. Раздвижные шкафы, вешалки, зеркала, подставки для зонтиков, кресло, диванчик. Дальше, видимо, гостиная, метров 50–60. Хрусталь, обои с позолотой, диваны, кресла, на которые страшно присесть, старинные резные комоды, буфет, похожий на игрушечный замок, плазма размером, как в супермаркете. Дальняя стена вся из стекла.

— Илюш, иди сюда, смотри — как здорово.

Танюшка нажала клавишу на пластиковой раме, и стена стала тихо разъезжаться в разные стороны.

Илья с опаской подошел к огромной дыре в стеклянной стене. Таня зажгла свет. За стеклом, обыкновенная, очень большая лоджия с летней плетеной мебелью, парусиновыми занавесками от солнца.

— Сейчас дождь, туман, ничего не видно, а днем — фантастический вид, можно целый день любоваться!

Прищурив глаза от мерцания хрустальных торшеров и настенных бра, Илья, пошатываясь, подошел к светло-серому креслу, но сесть, видимо, не решился.

— Танька, ты обещала выпивку!

— Иду, иду!

Она закрыла лоджию, пультом сдвинула тяжелые занавески, подошла к буфету и открыла обе боковые дверцы.

— Илюш, иди — выбирай.

Илья подошел к буфету. Внутри — легкая подсветка. Справа на толстых деревянных полках расставлены бутылки с самыми изысканными крепкими напитками. Слева в буфет вмонтирована холодильная система. В ячейках из нержавейки или в секциях из тонких досок горизонтально лежат бутылки выдержанных вин, два ряда шампанского.

— И это все можно пить?

— Конечно, если здоровье выдержит и денег хватит.

— Это — как?

— Напитки не включены в стоимость путевки, а цены, с учетом ресторанной надбавки, — немалые. Вот, например, шампанское, простенькое, французское — 250 евро, — она достала хрустальный графин из коробки, похожей на книгу. — Это — французский коньяк. 150 лет выдержки — 5 тысяч евро.

Илья побледнел, руки затряслись.

— Ладно, — добродушно произнесла госпожа Таня, я тебя сюда затащила, мне и угощать. Что ты выбираешь?

— И ты заплатишь?

— Конечно, напитки из моего номера.

Илья протянул руку и взял небольшую, 0,5 литра, бутылку в серебристой коробке.

— Чудесный выбор, отличный виски 12-летней выдержки. Мой второй муж говорил, 12 лет — оптимальное время выдержки, дальше напиток стареет. А он был большой специалист в этом вопросе. Светлая ему память.

— Танька, а ты будешь пить?

— Наверное. Надо поддержать компанию.

Она достала из буфета бутылку шампанского, бокал на тонкой, очень высокой ножке и тяжелый стакан для виски и расставила всю эту роскошь на низкий овальный стол, инкрустированный перламутровыми узорами.

Илья несколько раз обвел глазами все, что его окружало, громко шмыгнул носом, открыл виски, налил почти целый стакан и залпом выпил. На столе стояла резная хрустальная ваза размером с тазик, наполненная разными фруктами. Он съел пару абрикосов, косточки положил в карман и громко обратился к госпоже Тане Видовой.

— Танька, ты, что — миллионерша?

— Я же говорила, я — работаю.

— Что ты фуфло гонишь? Сколько стоит сутки в этом номере прожить?

— Не помню.

— А я знаю, рекламу внизу у портье взял. Твой номер стоит 5600 евро в сутки, твоя медицина тысяч 20–30 евро! Это ты на своих стекляшках заработала? Да?

Илья вдруг стал страшен. Руки тряслись, когда он говорил, вернее, кричал, изо рта брызгали мелкие капельки слюны. Бледно-голубые глаза с желтоватыми белками буквально искрились ненавистью.

— Ты, в музей меня специально водила, чтобы показать, какие они, господа, хорошие и благородные! А кто работает? Скажи. Руками, на морозе бревна класть, без рукавиц — это тебе, не книжки писать!

— Почему без рукавиц? — удивленно спросила госпожа Таня.

— Потому что, эти … партию рукавиц черным лесорубам на водку поменяли! А нам…

Илья налил еще виски, выпил, поел винограда, выплюнул на инкрустированный стол случайные косточки.

— Танька, скажи, откуда у тебя столько денег? Ах, да, забыл, ты — наследство получила! Несчастная вдова! А откуда у твоего покойного муженька-олигарха миллионы? И почему он тебе, а не государству, все отдал? Воровал-то у государства? Что молчишь? Сказать нечего?

— Я работаю, продолжаю его бизнес.

Она пожалела, что сказала. Она жалела, что вообще связалась с этим прорабом. Ее подвели природа еще не старой женщины и одиночество. На архитектора он явно не тянул.

Илья продолжал:

— Ага, значит, теперь ты продолжаешь воровать государственные денежки!

Госпожа Таня крикнула:

— Хватит, сейчас же уходите и больше ко мне не приближайтесь!

Илья уже из горлышка допивал виски, затем пытался запихнуть в рот большую гроздь винограда, потом все выплюнул на стол. Госпожа Таня дрожащим голосом, прошипела:

— Вон отсюда, или я вызову охрану!

— Какую охрану, где здесь охрана, покажись!

— Ты напрасно паясничаешь! Смотри.

Она отодвинула боковую подушку дивана, Илья увидел красную светящуюся кнопку. Таня поднесла палец к кнопке.

— Через пять секунд здесь будет наряд полиции. Нажимать?

Мигающая кнопка смотрела одним глазом на несчастного Илью, как дуло пистолета.

Он, кажется, от испуга протрезвел и тихо заговорил:

— Я думал, ты баба настоящая, а ты — сволочь, как все вы, богатые. Я вас всех ненавижу. Всех — задушил бы. Только жить хочу, с холуями вашими не справлюсь.

— Ладно, идем, провожу тебя, а то заблудишься, — спокойно сказала Таня.

Она взяла из сумки пластиковый ключ и направилась в двери. Илья, после некоторой заминки, вышел в коридор, который показался ему безграничным и направился в сторону окна.

Таня испугалась, что он собирается делать?

— Илюша, лифт здесь, — она взяла его за худое сутулое плечо и потихоньку довела до «своего» лифта, слегка втолкнула в кабинку, нажала кнопку 2. Лифт уехал.

Госпожа Таня вызвала горничную.

— У меня были гости, уберите все, помойте туалет в прихожей и впишите в расчетную ведомость стоимость этого напитка, — она указательным пальцем показала на бутылку от виски.

На следующий день, как всегда, осмотр лечащего врача.

— Госпожа Таня, Вы сегодня — плоховаты. Как настроение?

— Дождь!

— У Вас вчера были гости? Вы не нарушали режим алкоголя?

— Нет, мне незачем.

— Госпожа Таня, я не психолог, но вижу, у вас могут быть проблемы. Вы красивая, очень богатая и совсем не старая женщина. Вам нужен друг, защитник.

— У меня — надежная охрана.

— Это — другое. Вы — умная, Вы меня поняли. Давление — в норме. Можете идти в бассейн, потом погрейтесь в баньке — очищает.

Лечащая врач госпожи Видовой, полька, училась медицине в Москве и в Лондоне. В санатории работает с русскоязычными туристами. Она тонко чувствует русскую душу.

После обеда лил дождь. Татьяна Петровна надела теплый кардиган и устроилась в кабинете. Уже несколько дней она не открывала электронную почту. Оказывается, за время ее отсутствия в фирму принято более тридцати человек, в соответствии со штатным расписанием и с испытательным сроком. Ремонт — на стадии завершения. Далее, вопросы по существу бизнеса: условия сделок, контракты, фьючерсы, возможности скидок, исправления претензий налоговой инспекции и так далее. На ужин она пришла последняя. После ужина позвонила домой, в Барвихино, поговорила, по очереди, со всеми. Милочка исполнила бабушке итальянскую песню и Татьяна Петровна поверила, что ее внучка — гениальная певица.

Наконец, бесконечный отдых закончился, счастливая и отдохнувшая госпожа Таня Видова вернулась к своим профессиональным занятиям. В новом кабинете пахло краской, служащие целыми днями таскали и перетаскивали мебель, делили рабочую площадь, которой, очевидно, уже не хватало. Наступала московская осень.

Поздним ноябрьским вечером на своем пульмановском Ауди госпожа Таня Видова возвращалась из Барвихино, где отмечался день рождения внучки Милы. Она с улыбкой просматривала фотографии, которые она сделала на телефоне. Когда выехали на Рублевское шоссе, она сквозь дремоту увидела мощный светящийся объект. «Мне приснилась летающая тарелка», — решила госпожа Таня. С переднего сидения, повернувшись в пол-оборота, охранник Сережа радостно провозгласил:

— Татьяна Петровна, видели, какой офис отгрохали!

— Где? Какой офис? — она посмотрела в окно.

— Офис, почти проехали.

— Борис, срочно поворачивай назад, и прямо — к офису, — командным голосом распорядилась госпожа Видова.

Водитель Борис сбавил скорость и начал ворчать:

— Татьян Петровн, уже ночь, темно, там никого нет, может, собаки бегают.

— Боря, мы только посмотрим из окна, что это такое, и телефон запишем. Я видела, на баннере написано что-то.

Остановились напротив забора. Офисное здание выросло незаметно. Основание — этажей 7–10, на основании возвышается купол из светло-коричневого стекла, похожий на ограненный классической формой огранки «розочка» гигантский алмаз. Удачная подсветка, которую включили, кажется, вчера, создавала фантастическую иллюзию. Госпожа Таня смотрела на недостроенное здание, представляла себе во всех подробностях конечный результат. Это — ее офис. Это — то, о чем она мечтала, но не знала, как «это» выглядит и где находится. Она вышла из машины, Сережа за ней.

— Татьяна Петровна, Вы куда?

— Туда.

Она указала пальцем на офис. Около забора стояла симпатичная бытовка. Внутри горел свет и сидел человек. Госпожа Видова ворвалась в бытовку и буквально набросилась на молодого менеджера по продажам — Андрея.

— Вы продаете этот офис?

— Да. От ста пятидесяти квадратов и далее сколько угодно.

— Покупатели уже есть?

— Пока нет.

— Прекрасно, и не будет.

— Почему? — испуганно спросил менеджер Андрей.

— Потому что покупаю все здание оптом.

Менеджер Андрей посмотрел на ненормальную, шикарно одетую тетку, явно с телохранителем.

— Это, конечно, можно, но такую сделку надо обсуждать с руководством застройщика, компанией «КРОТ». Известная компания.

— Да, я видела рекламу. Телефоны застройщика, адрес офиса, технические условия, сроки сдачи — у Вас все это есть?

Менеджер Андрей достал несколько визиток.

— Здесь телефоны, адрес электронной почты, юридический адрес.

Госпожа Видова дрожащей от волнения рукой положила визитки в сумочку.

— Спасибо, дорогой!

— А Вы, правда, купите весь офис?

— Конечно!

— Вы — сумасшедшая. Вы даже не спросили, сколько он стоит.

— Мальчик мой, это неважно, когда, наконец, ты находишь то, что так долго искал!

Через два месяца, после серьезной проработки, десятка консультаций специалистов разного уровня, встречи Нового года, офисное здание «Кристалл» было приобретено частной фирмой «Голдин леди» у проектно-строительной компании «КРОТ». Сумма сделки в открытой информации не указана. Окончание строительно-монтажных работ, внутренней отделки здания с учетом новых требований, технического оснащения, запланировано через два года.

Госпожа Таня Видова практически каждый день приезжала в свой офис, общалась с коллегами, проводила «летучки», совещания, в небольшом переговорном зале принимала первых клиентов — речь шла о контрактах на миллионы долларов. Госпожа Видова чувствовала недоверие клиентов, ее слова о масштабности возможных проектов не вызывали интереса. Многие претенденты на рабочие места в фирме с громким названием и высокой зарплатой после посещения офиса либо сразу, либо позже — отказывались. Не сразу, но она поняла причину — плохие условия труда, теснота, простенькая мебель, желтоватые, сероватые, розоватые стены, отсутствие элементарного буфета, автостоянки и все, тому подобное.

Госпожа Видова часто ездила на новый объект. Она уговаривала — ускорить строительство, но при всем желании — строительство — объективный процесс. Пока не затвердеет бетон, новую сваю монтировать никак нельзя. Она это понимала, клиенты и работники фирмы — нет.

Неожиданно позвонил генеральный директор компании-застройщика «КРОТ» Сиважский Арнольд Ефимович и пригласил новую собственницу вместе проинспектировать строительство. Госпожа Видова с радостью согласилась.

На стройке высоким гостям выдали новые резиновые сапоги и пластиковые строительные каски. По сути, Сиважский и Видова впервые напрямую познакомились. Почти ровесники, одной ментальности, с очень близким и очень высоким уровнем личного материального благосостояния, они очень быстро «нашли друг друга». Когда Видова стала сокрушаться, что клиенты фирмы и претенденты на работу, часто, очень нужные специалисты, отказываются, увидев серо-голубые стены, очередь в туалет и тому подобное, Сиважский, улыбаясь широкой обаятельной улыбкой, с новыми, сияюще белыми зубами, обещал если не решить, то изменить ситуацию в лучшую сторону.

— Каким образом? Перекрасить стены, открыть буфет с черствыми булочками? — сердилась госпожа Видова. Ей было совсем не до шуток.

— Для этого мне надо видеть холл или коридор, куда попадают люди, войдя с улицы в помещение. Это — первое условие. Ужин в ресторане, по моему выбору, — второе условие.

Госпожа Таня Видова приняла предложение.

Хуже не будет, потому что хуже — некуда.

Сиважский согласился, что офис на Ленинском скорее похож на помещение районной администрации самого отсталого, забытого Богом и российским правительством городского поселения в дотационном регионе. Госпожа Таня рассмеялась.

— Ну и сравнения у Вас, Арнольд Ефимович. Даже я, с моим управленческим образованием, с трудом поняла весь утонченный, сакральный смысл Вашей аналогии. Оба весело смеялись, изучая меню скромного, закрытого Клуба-ресторана, у которого даже нет вывески.

Через неделю в холле фирмы, напротив входных дверей, размером во всю стену висела интерактивная 3D доска с изображением нового здания фирмы с красивой вывеской «Голдин леди». Любой желающий мог, при помощи несложных манипуляций, найти свой кабинет, пообедать в виртуальном кафе, выпить чашечку кофе в уютном баре, поиграть в настольный теннис, поплавать в бассейне, забежать в салон красоты — сделать маникюр и мало ли что еще. На доске высвечивался календарь с указанием количества дней, оставшихся до открытия нового офиса. Эффект был ошеломительный! Госпожа Таня не знала, как благодарить Сиважского, но догадывалась.

Даже проблема с секретаршами практически утряслась. Девушки со специальным средним образованием и знанием иностранно языка увидели реальную перспективу не только хорошо оплаченной, но и «красивой» работы. Секретарша госпожи Видовой, Евдокия Польская, милая девочка с хорошим английским и приятной внешностью так и сказала своей начальнице:

— Буду сидеть, и ждать новый офис, потом, года через три, выйду замуж.

Приближались новогодние каникулы. Васька с сыном Артемом, женой Анной, гувернером сына, Геннадием Львовичем и его настоящей женой, но бывшей женой Василия Лидой и еще с приглашенными друзьями с подругами и подругами с друзьями планировали все время, от католического Рождества до православного Рождества, провести в швейцарском Санкт-Морице, в шале у замерзшего озера с кристально прозрачным льдом и освещенной трассой для лыжных прогулок на беговых лыжах. И самое важное, дом находился недалеко от главного подъемника. Компания приезжала сюда не первый год, а все больше влюблялась в это удивительное место.

Госпожа Таня решила провести новогоднюю неделю в Барвихине с Милочкой. Бабка она или нет? Неожиданно позвонил Сиважский, пригласил на выходные слетать на его питерскую дачу, на Финском заливе. Увы, госпожа Таня не переносит зимний Петербург, тем более, возле соленой воды. В ресторане, за ужином, обсуждали новогодние каникулы. Нет, на горных лыжах она не катается, на беговых — только в сопровождении МЧС. Так что Куршавель — не для нее. Дети — в Санкт-Морице. Да, у сына симпатичное шале около подъемника. Она будет наслаждаться общением с внучкой в Барвихине.

— Очень жаль! — растягивая слова, проговорил господин Сиважский.

Госпожа Видова оплатила свой ужин, к которому не притронулась, и с улыбкой свободы на лице поехала домой.

В плане работы Совета министров РФ на будущий год стоял вопрос о состоянии и перспективах золотодобывающей промышленности в Российской Федерации. Совещание назначено на вторую декаду февраля. Отдельный пункт в программе совещания — информация предпринимательницы Видовой Т.П. о состоянии и перспективах развития принадлежащей ей фирмы. Она — новый игрок на рынке золота и драгоценных камней, поэтому, бесспорно, привлекает к себе повышенный интерес, учитывая, что основное производство — добыча драгоценного сырья, находится вдалеке от столиц, на расстоянии пятнадцати тысяч километров, в Южно-Африканской Республике.

До Нового года еще две полные рабочие недели. Для подготовки объективной информации для заседания Правительства, а главное, для себя, в интересах своей фирмы, госпожа Видова обратилась в заинтересованные ведомства и научные организации с просьбой выделить специалистов различных направлений для объективной оценки состояния дел на приисках фирмы «Голдин леди». Она полностью финансировала весь проект, включающий высокие командировочные, полную страховку, аренду комфортабельного «Боинга». Желающих встретить русский Новый год под африканскими пальмами оказалось на удивление много. Среди них представители шести министерств, четырех учебных вузов из Москвы и Санкт-Петербурга, трех научно-исследовательских институтов. Остальным желающим просто не хватило места в самолете.

По результатам командировки, которая продолжалась почти месяц, было написано множество отчетов, научных записок, докладов, статей. Недавно сформированный аналитический отдел фирмы подготовил проект выступления госпожи Видовой на заседании Правительства, в котором отмечалось приемлемое состояние золотодобывающего комплекса. Геологические исследования подтвердили перспективность развития комплекса по всем направлениям. Конечно, имела место «гора» предложений по совершенствованию всех направлений производства и жизнедеятельности в ЮАР. В каждое предложение, каждую строчку отчета Татьяна Петровна внимательно вчитывалась, вникала во все тонкости и особенности, на которые указывали узкие специалисты, каждый по своему профилю. Настораживала позиция Правительства Оранжевой Республики, направленная на повышение налогов, ужесточение таможенных правил, создание других административных барьеров.

После выступления на заседании Правительства госпожа Таня Видова ощутила себя героиней. Ее корабль плыл верным курсом! Она становилась «своим человеком» среди российских олигархов и в верхних эшелонах власти. Но именно об этой стороне своей жизни она думала меньше всего. В перерыве она вышла из зала и рассматривала окружающее ее пространство. Госпожа Таня, в строгом, элегантном платье от «CHANEL», уставшая от волнения, выступления, ответов на десятки вопросов, боли в пояснице, выглядела чрезвычайно привлекательно.

К ней подошел один из министров и представился. Конечно, она знала это имя как минимум благодаря телевизору. Она улыбнулась.

— Очень приятно.

— Я — Таня Видова.

Министр внимательно рассмотрел Таню.

— Я поздравляю! Вы — восходящая звезда бизнеса, думаю, не только российского. Я, не отрываясь, слушал Ваш рассказ и ответы на вопросы.

— Я делала доклад, вернее, отчет.

— Не-ет, это был именно рассказ умного, неравнодушного человека. Такое здесь бывает очень редко, на моей памяти — впервые.

— Это, наверное, неправильно, — грустно, констатировала госпожа Таня.

— Это было великолепно. Вам теперь, наверняка, предстоит отчет в профильном комитете Госдумы. Готовьтесь, там сидят такие «акулы»!

— Я справлюсь.

Опять стали подходить какие-то люди, задавать разные вопросы. Внутренний цензор все время бубнил в голове: «Таня, не болтай лишнего».

По дороге домой она думала, что стенограмму доклада, вопросов и ответов, особенно и в первую очередь замечания и вопросы премьер-министра необходимо распечатать и с грифом «Для служебного пользования» раздать руководителям отделов и ведущим сотрудникам фирмы.

Наконец, она приехала домой, в пустую чужую квартиру. Она очень устала. Лиза уговаривала поужинать, наконец, выпить кофе. Она впервые рявкнула на домработницу:

— Лиза, вам пора домой!

Она поняла еще раз, как она одинока. У нее нет даже своего дома, своего угла. По совету Лизы она поужинала, попила кофе с молоком, посмотрела на себя в телевизоре всего 2 секунды и еще один раз мельком и собралась спать. Загудел и замигал телефон.

Это звонил риэлтор.

— Татьяна Петровна, — начал он жалобным и сердитым голосом одновременно. — Это — последнее предложение. Если — нет, я разрываю контракт, я устал от Ваших фантазий. Мы пересмотрели сотню домов. Значит, Ваш дом еще не построен. Начинайте с нуля!

— Вы все высказали? Теперь, куда и когда ехать? Я запишу.

— Не забудьте паспорт.

Встретились завтра же, в 12 часов дня, на посту ГИБДД на выезде с Рублевского шоссе. Поселок Сосновый Бор оказался совсем рядом, в черте города, между районом Золотые ключи на Аминьевском шоссе, Кунцевским лесом и Крылатскими холмами. До нового офиса при желании можно дойти пешком. По дороге риэлтор рассказал:

— Дом начал строиться в середине 90-х. Не, пугайтесь, три года ушло на оформление земли и разработку архитектурного проекта. Дом — уникальный! Это — не только мое мнение. Сразу о главном. Строение — очень дорогое. Он достал листочек с указанной суммой. Торг не уместен, так как есть еще два покупателя, причем очень серьезных. Вы, госпожа Видова, — первая, потому что моя мечта — избавиться от Вас.

Последнюю фразу, она пропустила мимо ушей.

— Кто живет в поселке?

— Уважаемая! Список жителей засекречен. Председатель ТСЖ позвонил мне вчера, после вашего выступления на Совете министров, и разрешил показать дом. Этого поселка даже на московских картах нет. Только через спутник, без названия. Устраивает Вас?

— Посмотрим.

— С соседями — министрами и прочей подобной публикой, как? Такое соседство — не пугает?

— Меня пугает отсутствие соседей, — резко ответила госпожа Видова.

Подъехали к ККП. Охранник, видимо, с автоматом, проверил документы, попросил открыть багажник машин риэлтора и госпожи Видовой. На бронированный «АУДИ» он посмотрел с одобрением и предложил оставить машины на стоянке, так как на участок из-за снега не готов подъезд. Впрочем, прогулка по белоснежной еловой аллее вдоль красивых домов с невысокими ажурными заборами оказалась одним удовольствием. По веткам деревьев прыгали синички, на дорогу с высокой ели спрыгнула белочка и уставилась глазками-бусинками на Татьяну Петровну.

Риэлтор пробурчал:

— Не обращайте внимания, они здесь сытые. Выскочила познакомиться, значит, признала за свою.

Госпожа Видова подняла голову.

В глубине участка, находившегося слева от аллеи, стоял дом. Это было, как в сказке. Она еще ничего не увидела толком, ничего не разглядела, но уже ощутила всеми клетками, всем подсознанием, это — Её дом.

Риэлтор сказал:

— Вот, пришли. Я сразу начну по существу. Проект голландского бюро, строили турки, внутренняя отделка — турки, итальянцы. Общий дизайн — известный английский дизайнер.

— Давайте обойдем дом, я вижу, все расчищено от снега, а потом в помещении Вы мне все расскажете.

Дом оказался небольшим, всего 700 метров на три этажа. Еще два этажа вниз. Минус первый — бассейн, бани. Отдельно прачечная, комнаты для отдыха прислуги и водителей. Минус второй — паркинг. В доме три лифта. Татьяна Петровна подошла к дому, потрогала холодную стену рукой.

— Это — что, керамика?

— Облицовочный кирпич.

Стены были неопределенного цвета: темно-бордового, кирпичного, с вкраплениями серых, темно-синих, даже голубых кирпичей. Чем-то это напоминало фантасмагории великого Гауди. (Испанский архитектор начала ХХ века). Входная лестница в три ступеньки спрятана в глубине дома. Поржавевшая железная дверь.

— Здесь будут дубовые двери с антивандальными гранеными стеклами. Во всем доме — центральные коммуникации, подключенные к городу. Дом уже две зимы протапливается.

Госпожа Таня Видова вошла в дом. Полы везде закрыты оргалитом, белые гипсовые стены готовы под любую отделку. Лестница из африканского темного дерева закрыта пленкой. Но видно, что лестница — очень проста, вернее, сложна по дизайну. Она, несомненно, будет украшением дома. В дверь постучали.

Риэлтор посмотрел на часы.

— Это — дизайнер, он Вам будет более полезен.

В помещение вошел молодой высокий мужчина. Он был одет в черные мягкие сапоги с пряжками, кожаные штаны, пеструю вязаную безрукавку, фланелевую в клетку рубаху навыпуск, безрукавку-пуховик, длинный трикотажный шарф накручен вокруг шеи. У него были совершенно синие глаза, тонкие черты лица и пышные, зачесанные набок светло-русые волосы. Он улыбнулся.

— Й, а, кажется, не опоздал. Я — Микола Швабский, дизайнер этого дома.

Госпожа Таня замерла. Она в жизни не видела такой красоты. Она не могла вымолвить ни слова.

Риэлтор ехидно улыбнулся и процедил сквозь зубы:

— Что, красив? То-то и оно! И ведь — талантлив.

Госпожа Таня выдохнула, улыбнулась и произнесла:

— Конечно, ведь только красивый человек может создать красивый дизайн.

Микола Швабский обратился к госпоже Тане:

— Вы всерьез будете покупать именно этот дом? Он весьма дорог.

— Я весьма богата. Дом мне очень нужен, но окончательное решение зависит от Вас.

— Тогда давайте работать. Дом задуман в голландском стиле, скорее, по голландским мотивам.

— Почему именно Голландия?

— Прихоть художника, не более.

— Вы где-то учились?

— Конечно, — возмущенно воскликнул Микола. — Я родился и вырос в маленьком городке Торунь, в Польше.

— Я была в этом городе-сказке.

— Спасибо. Потом Московский архитектурный, потом два года — свободный студент в Суриковском, в Питере. Я просто изучал архитектуру по городу. Петербург — лучший учебник архитектуры и дизайна. Сейчас живу и работаю в Лондоне. Но дома бываю не часто. С этой стройкой уже год живу в Москве.

Госпожа Таня улыбалась. Глаза светились давно забытым зелено-изумрудным светом.

Микола водил госпожу Таню по дому, объяснял самые новые технологические достоинства, уровень защиты окон, которых в доме было достаточно много. Первый этаж — стандартный, большая прихожая, холл, не очень большой, но огромная столовая с раздвижной стеклянной стеной и выходом в сад с розарием, по образцу розария в Бадене.

— Вы бывали в Бадене? — учтиво спросил Микола.

— В прошлом году — прожила больше месяца в августе.

— Тогда вы видели сад Розеннойхайте.

— Видела и потеряла покой и сон.

— Теперь Вы его вновь обретете.

Кухня, несколько нестандартная, но роскошная. В конструкции мебели, обилии полок и полочек, белых кружевных «подзорах» на окнах, темных деревянных балках на потолке, необычной, под старинную угольную печь, плите класса «люкс» уже витал аромат Голландии.

Осматривая большую столовую, не сдерживая восторга, госпожа Таня, воскликнула:

— Здесь я повешу натюрморты Питера Класа и Вилема Хеда, а в маленькой гостиной — Питера Брегеля — младшего.

Микола удивленно посмотрел на покупательницу.

— Вы имеете в виду принты на клеенке, что продают в магазинах?

— Не-ет, как можно!

— Тогда — копии? Ведь подлинники — бесценны.

Таня слегка покраснела.

— Да, я имела ввиду — очень хорошие копии.

— Это любопытно. Я буду любопытно смотреть. Это важно, что Вы сказали, какие картины, это серьезно меняет дело.

Второй этаж — более спокойный. Выдержан в классическом стиле. Госпожа Видова определилась со спальней и своим кабинетом. В спальне, рядом с кроватью, на небольшом возвышении стоит Египетская кошка.

Микола недовольно пробурчал:

— Раз Вы не можете расстаться с этим безмозглым животным, тогда я знаю, с какими импрессионистами этот наглый кот подружится.

Госпожа Таня хохотала до слез.

Еще осталась гостевая спальня и сдвоенная комната — кабинет со спальней и большим кожаном диваном. Госпожа Видова особое внимание уделяла именно этому объекту. Микола удивился.

— Вы, кажется, живете в одиночестве?

Она почти грубо ответила:

— Ко мне приезжает внук-школьник. Здесь надо разместить портреты, вернее, гравюры, великих ученых-физиков. Смотрите — вот так, именно так!

Все документы — оформлены, деньги заплачены, дом — куплен.

Продолжаются последние отделочные работы. Они продлятся месяца два. Госпожа Таня Видова и дизайнер Микола Швабский бурно обсуждают каждую деталь интерьера. Микола никак не может понять заказчицу. Она уверяет, что будет жить в доме одна, но все, что она предлагает и требует, как будто рассчитывается на присутствие третьего лица, определенно не внука-школьника. Тем более, третий этаж, как правило, рассчитанный именно на молодежь, остается временно нетронутым. Именно там, с точки зрения дизайнера, можно воплотить самые смелые идеи! Госпожа Таня строит свой дом с оглядкой на кого-то или в память о ком-то.

Впрочем, Миколе все равно. Получит деньги, уедет. Останутся рекламные фотографии для будущих проектов. Женщины его не волнуют, даже очень красивые, очень богатые или очень молодые. Никакие. А вот картина Брегеля — младшего! Вернее, деньги, которые предлагает за нее его следующий клиент — владелец скотоводческих ферм из Техаса. Ранчо, которое он возводит практически в поле, сводит с ума своей безвкусицей. Ему, вернее интерьерам его жилища, скорее подойдет гений Энди Уорхла, его консервные банки, но никак не великий Питер Брегель. Но воля заказчика — закон.

Микола все продумал и подготовил. Он легко убедил госпожу Таню в необходимости проверить на подлинность главный шедевр ее уникальной коллекции. В Главных реставрационных мастерских у него друзья. Не зря же он столько лет в Москве. Там прекрасная современная рентгеновская аппаратура, картине — никакого вреда. Новое экспертное заключение не помешает. Процедура — дорогая, особенно документ о подлинности шедевра, или умелой копии. Кстати, такая копия стоит ненамного меньше подлинника.

— Госпожа Таня, мне очень неловко просить, но, если можно, деньги заранее, пятьсот тысяч долларов. Там огромная очередь, но я влез. Очень неловко, но времени мало. Нам скоро пора расставаться!

Конечно, добрая Таня на все согласилась.

В Главных реставрационных мастерских у Николы Швабского, действительно, был старый приятель. Они сдружились еще во время учебы в архитектурном институте. Теперь его дружок возглавлял отдел экспертизы западно-европейской живописи. Картина Брегеля — младшего его не интересовала. Достаточно фотографий нужного размера для таможни и корявой расписки на листочке бумаги, написанной на улице, на морозе, неизвестной художницей Машей Громилиной в том, что она в учебных целях сделала копию малоизвестной картины голландского художника Питера Брегеля — младшего, основываясь на иллюстрации в монографии «Живопись Западной Европы». В расписке указаны все паспортные данные горе-художницы, проживающей в городе Торжок, Тверской губернии и оплаченная лицензия на продажу на «Вернисаже» на Крымском Валу произведений искусства, созданных собственными руками и вдохновением. Расписку, под диктовку, за сто долларов, на автобусной остановке написала пожилая женщина с бутылкой пива, торчащей из кармана старого пальто.

Геннадий Степанович Бережнов довольно часто посещал новый дом своей начальницы. Его интересовала система внутренней охраны дома. Монтаж систем специалисты Бережнова проводили три дня. В помещении никого не должно быть, даже хозяйки дома. Картины были развешены после установки основной сигнализации. Бережнов был очень недоволен, Татьяна Петровна оправдывалась тем, что еще не знала, как, что надо разместить.

— Теперь гоните своего Миколу дня на два из дома куда подальше.

Швабский обрадовался неожиданному отпуску. Ему необходимо срочно слетать в Америку, в Техас, подписать новый контракт!

На картины, шкафы с фарфором, небольшую скульптуру Родена была установлена электронная сигнализация, которая реагировала «на движение». Внешне следы охранной системы непрофессионалу заметить было невозможно.

Довольный и счастливый Микола Швабский вернулся в Сосновый Бор. Еще одно пустяковое дельце, и он снова в Техасе. Заказчик оказался просто «душечкой». Завтра госпожа Таня едет с утра с кухаркой Лизой и охранником Сережей в магазины «за кастрюлями». Ящиками с посудой заставлена почти вся кухня. Билет на самолет — в кармане, дорожный рюкзак с вещами, собран.

Он расстелил на полу несколько слоев мягкой упаковочной бумаги, приготовил круглый кейс для перевозки чертежей, баннеров, картин, острый нож (такими в магазинах разрезают упаковку), натянул медицинские резиновые перчатки, отодвинул кресло, встал на стремянку, выдвинул лезвие ножа, левой рукой сдвинул картину под угол 30 градусов, так удобнее вырезать, меньше угрозы повредить полотно, и рухнул с третьей ступеньки стремянки. Во всем доме раздался страшный, оглушающий вой, замигали ослепляющие лучи лазерных установок. Через минуту или две в дом вошли полицейские с автоматами. Еще через минуту Микола Швабский сидел на том же месте, рядом со стремянкой, только — в наручниках. Позвонили госпоже Видовой. Она ответила, что следует действовать в соответствии с Законом Российской Федерации.

Госпоже Тане Видовой было очень обидно. Нет, она ничего не требовала от него, она просто по-доброму, искренне относилась к нему, не скрывала своей человеческой симпатии, наконец, платила очень большие деньги. Ее опять хотели обворовать, надсмеялись над ее добрыми чувствами. Она даже заплакала.

Следователь прокуратуры Западного округа Москвы Иван Петрович Пронцев позвонил госпоже Видовой уточнить, когда и где она сможет его принять.

— Завтра, в 11 утра, в квартире на Кутузовском.

Госпожа Таня Видова уже одета и причесана к выходу.

— Здравствуйте, давно не виделись. Вы по поводу Швабского?

— Доброе утро, Татьяна Петровна, Вы прекрасно выглядите! Вы — спешите?

— Да, я работаю.

— Я ненадолго, только — несколько вопросов. Со всеми вопросами по поводу этого мерзавца — к моему адвокату. Я не хочу о нем слышать!

— Татьяна Петровна, это в ваших интересах!

Она провела его в большую гостиную. Повсюду стояли коробки, тюки, чемоданы.

— Извините, на днях окончательно переезжаю. Располагайтесь. Она показала на большой круглый стол, наполовину заваленный бумагами.

— Татьяна Петровна, адвокат Швабского утверждает, что Вы с ним — в сговоре.

— Какая чушь! Зачем мне это?

— Поделить деньги и уехать с ним в США.

— Какой бред! Зачем мне в США, тем более, с ним?

— Швабский уверяет, что вы — любовники, что Вы грозили перерезать себе вены, если он Вас бросит.

— Да это вообще немыслимо. Какие любовники, его давно и устойчиво интересуют только мужчины. Замуж ради денег он меня не звал. Ума хватило! Да ему это и не нужно. Ему нужна свобода в мировом масштабе! Что еще?

— Он уверяет, что Вы украли картины.

— Каким образом?

— Обманули больную, в инвалидном кресле старушку-миллионершу в Швейцарии и выманили у нее все картины, фарфор, Родена.

Госпожа Таня рассмеялась.

— Это он в Интернете начитался и ничего не понял! Ловко, ничего не скажешь. Вы же знаете, все документы, все архивные справки имеются у меня, в МИДе, в ФСБ, в Минкульте. Что, еще надо? — раздраженно спросила госпожа Видова.

— Да это все я знаю, копии всех документов — в деле. Но как картины и прочее попали в швейцарские банки?

— Иван Петрович, это история на 200 лет. Готовы слушать?

— Вы на работу опоздаете!

— Начальство — задерживается. Старая истина!

— Я слушаю и записываю на диктофон.

Госпожа Видова в который раз за последнее время рассказывала историю семьи Головниных и графини Дарьи Сикорской.

— Когда Петр Головнин, разжалованный офицер, спасая свою молодую жизнь, сбежал из Российской Империи, после многих мытарств он попал вместе с голландскими беженцами в ЮАР, в колонию буров. Буры везли на новую землю все: топоры, лопаты, домашнюю утварь, мебель, ткани, белье и, конечно, картины. Творения Брегеля — отца и сына, других художников были для простых неграмотных людей чем-то вроде настенных календарей с наставлениями о правилах жизни. Нечто, вроде нашего телевизора, только намного мудрее и скромнее.

Петр Головнин был образован, знал строительное дело, геологию, землеустройство, был инженером, плотником, даже лекарем. Он работал в бурской колонии. Его, видимо, уважали, его работу — ценили. Денег в колонии было мало. Да и что на них купишь в джунглях? Ему дарили самое ценное, что было в семьях — старые картины своих голландских предков. Тем более, они так нравились молодой жене Петра, девушке из бурской колонии — Антонии. Когда Николай Головнин, сын Петра, решил поселиться в Париже, он, видимо, в память об отце и матери привез картины в Париж. Только в начале ХХ века картины были обнародованы, описаны и учтены и признаны частным собранием. На выставках и в музеях эти картины никто никогда не видел.

— А доказательства? — запальчиво спросил следователь.

— Пожалуйста, читайте дневник графини Дарьи Сикорской. Эти сюжеты она записывала со слов своего мужа, графа Петра Головнина. Дневник находится у меня, вернее, в банковской ячейке.

— Хорошо, убедили. Но откуда — импрессионисты, Роден. Одни шедевры!

— Отвечаю со ссылкой на дневник графини. Граф Николай Головнин милостиво просил баронессу Юлию фон Берг, воспитательницу своей жены мадам Лили, большую любительницу живописи и прочей красоты «украсить достойно сей новый дом, как у людей благородных и не бедных». Баронесса обладала отменным художественным вкусом, просто чутьем, была своей на Монмартре, знала всех и про всех. Она скупала картины молодых нищих художников, привозила их в особняк повозками.

В 1936 году, перед войной, графиня Дарья при помощи преданных ей людей, а такие тогда были, вывезла в Швейцарию все, что могла: деньги, золото, алмазы, картины, фарфор. На маленьких грузовичках, без охраны, по горным дорогам. Господь Бог их сберег! В Цюрихе их встретил банкир Курт Зегель и хранил все, оставленное графиней Дарьей, до тех пор, пока я, Таня Видова, не отвезла все в Россию. Я выполнила завещание графа Петра Головнина, написанное им перед смертью в жаркой чужой стране. То, что я имею, принадлежит мне по праву и по совести.

Иван Петрович Пронцев вытер носовым платком влажную лысину и раскланялся с госпожой Видовой.

Через несколько дней Татьяна Петровна переехала в новый дом. Она обустраивала свое гнездо и не собиралась никуда ехать «на отдых». Теперь она считала, что лучшее место в мире — поселок Сосновый Бор на Рублевском шоссе.

СОН

Николай Александрович Большаков стоял на обочине дороги. В обе стороны неслись машины. Напротив деревни Соколики, вдоль дороги, строился новый коттеджный поселок Соколики — Люкс. Поселок занял почти всю березовую рощицу. Раньше они с маленьким Васькой собирали в рощице землянику и чернику. Осенью, если повезет, попадались подберезовики, сыроежки и даже белые грибы. Теперь между берез стояли дома из типовых бетонных блоков, похожие на «домики Барби», с затейливыми одинаковыми крышами. Скорее, это была одна из улиц парижского «Дисней Лэнда», чем подмосковный дачный поселок. Николай Александрович подумал: «Лучше — так, чем кривые сараи!» Но рощицу было жаль.

Он долго не мог перейти дорогу. Раньше, лет десять назад, по этой дороге две — три машины проедут, теперь — нескончаемый поток. Остановилась дешевая небольшая иномарка. Водитель, уроженец Средней Азии, приоткрыл дверь.

— Вам — куда?

На двери машины написано — «Такси Щелыково». Николай Александрович испуганно замахал руками. Таксист, поехал дальше. «В деревне — такси! Да, отстал я от жизни, — печально подумал Николай Александрович. — Почему? Что со мной произошло? Где я был все это время?» Заболела голова. В черном зимнем костюме в июньскую теплую погоду ему было очень жарко. И еще. Ему было очень страшно. Он стоял на обочине почти час и не мог перейти дорогу. Наконец, машина новой незнакомой модели, с очень стильным дизайном, притормозила. Николай Александрович, как испуганный лось, бросился бежать через дорогу. Хорошо, что в левом потоке тоже притормозили. Николай Александрович кубарем скатился с невысокой насыпи дороги и сел на землю. Кругом высокая трава, кустарники, огромный куст репейника. Он так сидел до тех пор, пока не понял, что угодил в муравейник. Маленькие вечные труженики, искусали разрушителя их многолетних трудов. Они были абсолютно правы!

Николай Александрович встал, отряхнулся, изловил, как мог, этих настырных букашек и пошел искать дом № 32.

Деревня почти не изменилась, только стала более ухоженной. Перед домами — цветы, декоративные кустарники. Почти к каждому дому ведет укрепленный гравием подъезд. Недалеко от дороги открылся магазин. Этакий мини-супермаркет. Николай купил хлеб, колбасу, кусок белорусского сала, коробку чайных пакетиков и две бутылки водки. Когда он вышел из магазина, его как «током ударило». Июнь месяц. Сейчас на даче Татьяна, Артемка, может быть Васька или Лида! Ладно, продукты не пропадут, а водка — это его лекарство. Пересохло горло, ему невыносимо захотелось пить. Николай Александрович вернулся в магазин, купил литровую бутылку «Аква минерале» и тут же, в магазине, выпил. Продавщица, кавказская женщина лет сорока, спросила:

— Чего, не здешний, ищешь кого?

Николай Александрович смутился, как-то оробел.

— Да, я, того, в дом 32 иду, это — там, за спортивной площадкой.

— Да, за площадкой, стоит такой дом. Красивый!

Продавщица с любопытством, даже с опаской разглядывала неизвестного. Худой, почти лысый беззубый человек, с беспокойными, бегающими глазами, в черном костюме — среди лета, вызывал у нее подозрение и испуг. Она два года работает здесь, но ни разу не видела этого человека. От выпитой воды, теплого костюма и, прежде всего, от впечатлений, еще непосильных для его психики, у Николая Александровича дрожали руки, по лицу текли струйки пота.

— Тебе, зачем дом 32 нужен? Там давно никто не живет.

Продавщица — первый, совсем посторонний, незнакомый человек, с которым он разговаривал сам, без помощников и защитников. Последние почти три года ужаса и страданий, в беспамятстве, Николай Александрович провел рядом со старой матерью и женщиной из «Социальной службы», в маленькой квартире. Даже район, где он обитал, волею обстоятельств был пуст, безлюден и готовился к сносу.

Заикаясь, он, начал говорить:

— Раньше в этом дом, жил мой друг, ученый. Физику преподавал в институте. Я из другого города приехал, хотел навестить коллегу. Он, что, уехал куда?

Продавщица всплеснула руками.

— Так, ты ничего не знаешь? Ай-яй-яй! Ты, точно, знакомый? А то сейчас много разных людей ходит, все выпытывают, выспрашивают. Кому — работа нужна, кто купить или продать чего хочет! А этот, твой друг — так он жену свою бросил. С молодой женой или любовницей на юг куда-то укатил. Жена, говорят, от горя сильно болела, чуть не умерла! Она сюда ни разу не приезжала. Сынок их, кажется, в первое лето приезжал. Мы еще строились. Садовник, узбек, долго жил. А теперь — два года никто не появляется. Да мы уже магазин открыли, когда узбек уехал.

Николай Александрович, задумался.

— Дайте мне большую бутыль воды, подешевле. И пошел по направлению к дому № 32.

— Тебя, как звать-то? — крикнула вслед продавщица.

— Николай. Колей меня звать!

Дом стоял на прежнем месте. Только древесина немного потемнела. Красный фонарик «Охраны» не мигает, отключен. Калитка закрыта на ключ. Ключа, естественно, нет. Связка ключей от дачи всегда лежала в бардачке машины. Но машины тоже нет. Там, на участке, в укромном уголочке есть запасной комплект. Забор двухметровой высоты, из толстых, плотно подогнанных досок в металлической раме.

Николай Александрович прошелся вдоль заборов. Соседей справа и слева не было. Они всегда приезжали на выходные или в августе. На противоположной стороне участка небольшой «ничейный» тупик, где есть подход к забору. До тупика Николай Александрович шел по жаре с тяжелым пакетом продуктов и бутылью воды очень долго. Встретил несколько жителей деревни. Он открывал рот, чтобы поздороваться, но люди специально отводили глаза. Или они, действительно, не узнавали в нем знакомого человека?

Исследование забора со стороны тупика ничего не дало. Николай Александрович присел на бревно, которое осталось от их стройки. Вокруг росла крапива высотой с забор. Он снял пиджак, ботинки. Достал из пакета колбасу, хлеб. Он долго лазил по кустам крапивы, наконец, нашел баночку от зеленого горошка или от кукурузы. Таня всегда в кругу семьи возмущалась свинству соседей. Втихаря, собирала чужой мусор в мешки и вывозила вместе со своим. Еще Николай Александрович нашел ржавый кривой ножик. Таким ножом Филя зачищал стволы яблонь от старой коры, потом красил «помолодевшие» яблони побелкой. Николай Александрович пошкрябал нож, о металлическую стойку забора и вытер рукавом пиджака. В баночке из-под кукурузы жил паук. Он прогнал паука, вытер баночку краем рубахи, налил водки, мелко нарезал колбасу и сало. Обед вышел на славу! После второй баночки захотелось спать. Николай Александрович расстелил около бревна пиджак, накрыл голову куском бумажного мешка от цемента, найденного там же, в крапиве, и крепко заснул.

Ночью он проснулся. Открыл глаза. Над ним простирался бескрайний, непостижимый Космос. Он видел, скорее, угадывал многие созвездия. Конечно, очки совсем не годятся. Но карту звездного неба он помнил наизусть. Где-то на третьем курсе Училища, Николай вдруг увлекся астрономией, ездил на лекции и «на телескоп» в МГУ им. М.В. Ломоносова. Получил несколько незачетов на сессии, и с астрономией пришлось расстаться.

Теплое июньское небо так до конца не потемнело. Бледная, невыразительная луна одиноко мерцала в ожидании великого солнцестояния. На календаре 20 июня 2011 года. Николай Александрович повернулся на другой бок, хотелось еще поспать. Но утренняя прохладная роса, как легкий душ, перебила весь сон. Он встал, потянулся: «Да, — подумал он. — Жизнь "под забором" — не афоризм, а суровое испытание». Необходимо попасть в дом! Но как? Угораздило же его построить такой крепкий забор! Это была его идея! Таня предлагала что-то легкое, ажурное, что не помешает потокам воздуха разносить по всему участку аромат цветов.

Николай Александрович долго созерцал неприступный забор. Неожиданно он вспомнил забавную историю.

Это было давно. Середина весны, еще прохладно. Николай Александрович, Таня с маленьким Артемкой и Василий решили съездить в Соколики. Детская кроватка, из которой уже вырос Артемка, была хорошим поводом съездить на дачу. Ему купили другую, подростковую кровать. Старая, разобранная и упакованная, лежала на лоджии. Она очень мешала Татьяне Петровне! К тому же, все давно не были на даче и очень соскучились по свежему воздуху. «Вольво» была забита сумками, баулами, коробками — под потолок. Когда приехали, то выяснилось: Василий забыл ключи от дачи у себя в квартире, Таня не брала ключи, чтобы не таскать лишней тяжести. У Николая Александровича ключи всегда — в бардачке. Но вчера он принес тяжелую связку ключей домой, чтобы поменять брелок. Старый сломался. И оставил ключи на столике в прихожей, на самом видном месте. Ехать обратно с маленьким ребенком, по пробкам, в перегруженной машине — невозможно. Васька разорался, Артемка расплакался. Василий пытался перелезть через забор, но не получалось никак! Тогда Василий с разбега двинул плечом по калитке, та даже не качнулась! Васька завыл. Таня заплакала. На шум вышел сосед Леонид. Он буквально на час заскочил в деревню. Леонид долго смеялся, принес алюминиевую лестницу, Василий перелез через забор. Все были дома, в тепле и уюте. Правда, плечо у Василия посинело. Но толстый свитер и куртка-пуховик, смягчили удар и спасли «героя» от более серьзных травм. Чтобы такое не повторилось, Василий взял хорошую крестовидную отвертку, обмотал ее целлофановым пакетом и повесил на веревочке с внутренней стороны забора. С той стороны, где «ничейный» тупичок и толстое бревно под забором. Такой отверткой, на крайний случай, можно открыть замок в калитке.

Николай Александрович встал на бревно. Отвертка — на месте! Он аккуратно тянул подгнившую за много лет веревку. Так работают минеры на минном поле. Ура! Отвертка — в руках. Целлофановый пакет давно порвался, металл заржавел. Николай Александрович смазал крестовину отвертки и головки шурупов остатками сала и начал потихоньку выворачивать шурупы. Не тут-то было! Шурупы вкручены на совесть. За годы дождей и снегов они основательно приржавели к металлической раме. И все же, приблизительно чрез час первый шуруп поддался. Затем — второй. Николай Александрович неимоверно устал. Питьевой воды — меньше баночки. Из последних сил он двинул плечом по доске. Доска хрустнула и упала в сад. Это была, бесспорно, великая победа! Но чтобы пролезть сквозь забор, надо выломать как минимум еще одну доску. Нещадно палило солнце. Из бумаги от цементного мешка он сделал пилотку от солнца. Но сил бороться со второй доской не было. Николай Александрович выпил из горла водку, доел посиневшую на солнце колбасу. Сало, как бесценную смазку для отвертки и шурупов, спрятал в карман пиджака. В тени, около бревна, оставалась вода и немного хлеба.

Николай Александрович проспал не больше часа. Его тревожила и не давала спать мысль о заборе. Все остальное временно исчезло из его сознания. Забор превратился в неприступную крепость. Взять эту крепость, значит, стать Победителем Вселенной. Больше того, дыра в заборе собственного дома означала для него возвращение в цивилизацию, в мир живых, нормальных людей. О близких он пока не думал. Сознание щадило его психику и отодвинуло мысли и воспоминания о семье на более позднее время. Но он неизбежно постоянно натыкался на них, как на осколки разбитой посуды или кривые, ржавые гвозди.

Николай Александрович встал. Послеобеденное солнце палило так, как будто на нем произошел водородный взрыв. Об этом явлении природы Колька читал еще в школе.

Рядом с бревном сидела собака. Средних размеров, кобель. В грязной косматой шерсти угадывались оттенки шоколадного и золотистого окраса. Порода отдаленно напоминала фокстерьера. Собака сидела на задних лапах и внимательно смотрела на Николая Александровича. Он не удивился незваному гостю. Он думал только о том, что достанет бутылку и попьет, пусть теплой, но воды. Пятилитровая бутыль стояла на месте, плотно завернутая синей пробкой. От хлеба, завернутого в бумагу, не осталось ни одной крошки. Пес подошел к Николаю Александровичу слегка царапнул лапой по ноге и ткнул мордой в бутыль с водой. Он тоже хотел пить! Может быть, еще сильнее. Из открытой пасти собаки вываливался сухой, розовый язык, глаза молили лишь об одном — воды. Николай Александрович аккуратно, тупым ножом для очистки яблоневых стволов, срезал две трети бутылки. Он не расплескал ни одной капельки живительной влаги! И поставил миску с водой перед собакой. Вода исчезла. Собака смотрела на «хозяина». Да, теперь этот человек, во веки веков, будет ее хозяином. Он отдал ей свой последний глоток воды.

— Жулик ты! Съел мой хлеб, выпил последнюю воду, — присев на корточки, обратился Николай Александрович к собаке.

Собака встала передними лапами на его колени, посмотрела на хозяина, лизнула своим шершавым языком его лицо в высший знак благодарности. В ее собачьих глазах было все: бесконечная преданность, благодарность, обещание служить верой и правдой и не предать никогда. И главное, что так поразило Николая Александровича, это — собачье сострадание такой силы, на которое люди не способны. Возможно, он сам все это придумал. Но пес был, очевидно, умен. Судя по когтям и зубам, ему — не больше трех лет. Николай Александрович присвоил ему кличку — Жулька, или Жулик. Он же все-таки мальчик.

Вдохновленный поддержкой Жулика и приобретенным опытом по выламыванию первой доски, Николай Александрович довольно быстро справился со второй доской. Он перелез через металлическую раму забора и вошел в сад. Жулька легко перепрыгнул через пустяковое препятствие и радостно, залаял. Как будто он что-то понял!

Сад весь зарос травой. Только огромные цветы пионов важно, с достоинством, выглядывали из травы. Когда-то подстриженные кусты разрослись и превратились в непроходимые заросли. Дорожки, выложенные природным камнем, постепенно затягивались травой-камнеломкой, растрескивались и рассыпались на небольшие треугольники, трапеции и многогранники. Яблони были неухожены. Из зеленых пышных крон деревьев торчали сухие ветки. Одна яблоня, с самыми вкусными яблоками, наполовину засохла. Вишни стали похожи на большие метелки. Видимо, они подмерзли в зимние холода, а весной их никто не подкормил. Кругом кучки свежей земли. Кроты трудились не покладая лапок. Почти около каждого дерева и вдоль дорожек — муравейники. Сад безмолвно и благородно умирал.

Николай Александрович в заветном месте под дровником нашел ключи от дома, калитки, хозяйственного блока и бани. Ключи слегка заржавели, но в кармане пиджака сохранились остатки сала. На кармане образовалось огромное жирное пятно.

Николай Александрович открыл хозблок. Это было большое строение из толстых брусьев «десятка», обшитых вагонкой, в стиле основного строения. Это была мастерская, которой распоряжались умные, хозяйственные, обеспеченные мужчины и женщина — образец женщины. В северном углу помещения — стеллажи для 20-литровых бутылей питьевой воды. Раньше воду доставляла фирма по телефонному или интернет-заказу. Бутыли были пустые. В бане пахло березовыми вениками. Водяной котел был пуст. Николай Александрович пощелкал выключателями, естественно, электричество отключено. Тогда он дошел до главного электрощита на боковом фасаде дома. Дом строился по современным требованиям, которые предполагали свободный доступ к электросчетчикам, контролирующим организациям. Щиток был опломбирован. В почтовом ящике на калитке он нашел пачку квитанций за неуплату электроэнергии и извещение об отключении домовладения от электроснабжения до выполнения следующих условий. Условия, поставленные «Облэлектросбытом» по всем пунктам были невыполнимы для Николая Александровича. Без электричества нельзя включить водонапорную станцию, телевизор, электроплиту, систему газового отопления и многое другое. Кстати, «Облгазсбыт» также прислал уведомление о временной приостановке подачи газа, примерно с теми же условиями.

Николай Александрович открыл дом. В доме, по сравнению с улицей, очень холодно. На улице, на термометре, на солнце — плюс сорок восемь градусов. В тени — плюс двадцать шесть. В доме на первом этаже, сделанном как студия — плюс пятнадцать градусов. Чайники, кувшины для воды, бутыль с насосом — все пусто! Он просто умирал от жажды. В хозблоке стоял любимый Васькин велосипед, ярко-желтый дорожный «Пежо». Николай Александрович выкатил велосипед на дорожку, сел за руль, поставил ногу на педаль, оттолкнулся и проехал три метра. Он упал в куст жасмина, больно стукнул ногу. Встал. Опять сел за руль велосипеда, проехал десять метров и с силой врезался в угол дома. Переднее колесо пошло восьмеркой. Он долго лежал на земле, пока не понял, что он — жив. Рядом жалобно скулил Жулька. Николай Александрович вылез из-под велосипеда и, хромая, с разорванной штаниной брюк, пошел пешком в магазин за водой, едой и водкой.

Магазин уже закрывался. Продавщица опускала жалюзи на витрину. Когда она увидела Николая Александровича, она закричала:

— Уходи, я вызову полицию! Жулька громко, агрессивно залаял. Николай Александрович рухнул на лавочку и прошептал:

— Воды!

Ситуацию спасли местные подростки-дачники. Они приехали на велосипедах за мороженым. Это были выгодные покупатели! Каждый из них брал по две порции дорогого мороженого, чипсы, «Фанту», «Спрайт», шоколадные батончики. Ребята заныли:

— Тетя Карина, ну пожалуйста!

Карина стала открывать замки, зажгла свет. Трое симпатичных мальчишек, лет по двенадцать-тринадцать, набрали по целому пакету всякой дребедени. Николай Александрович мутными глазами смотрел не ребят. Все они казались ему похожими на Ваську.

Ребята хотели сесть на лавочку, но увидели на ней сидящего «страшного человека». Рядом с ним сидела такая же «страшная» собака. Такого «ужаса» они не видели даже в кино. Человек что-то сипел, ему было явно трудно дышать. Один из ребят, который больше всех был похож на Ваську, сказал:

— Он просит пить, дайте ему воды! Все, как один, достали свои бутылки «Фанты» и протянули их Николаю Александровичу.

Жулька одобрительно заворчал и залез под лавочку. Из магазина вышла Карина. Она держала в руках две литровые бутылки чистой питьевой воды и ржавую миску. Карина отвернула крышки с бутылок, одну протянула Коле, из второй налила воду в миску. Жулик тут же слизнул всю воду. Карина еще налила воды. Жулька, утолив первую, нестерпимую жажду, теперь степенно чавкая, наслаждался жизнью. Карина подсела к Коле на край скамеечки.

— Ну, рассказывай, «гость»! Ты откуда такой в наши края забрел? А то, я и вправду полицию вызову. Мне неприятностей своих хватает.

Николай тяжело вздохнул.

— Тебя, Карина, зовут? Вот и познакомились. Я когда-то жил в этом доме. Мы с женой вместе все строили, сад какой был! Потом со мной беда произошла, я три года ничего не помнил. Меня, умирающего, к моей маме ночью подбросили. Кто, зачем, не знаю. Мама умерла недавно. Она говорила, что ей звонили и сказали, что жена меня бросила. У нее другой. Про сына ничего не знаю. Я три года у матери прожил. Нам помогала женщина, Люба, она — из социальной службы, санитарка. Сначала, вообще, ничего не помнил. Это мама и Люба меня от смерти спасли. Неделя прошла, как мама умерла. А я убежал от полиции. Наш дом сносить стали. У меня нет никаких документов, вообще никаких. И денег — нет. Николай Александрович достал кошелек. Высыпал мелочь и несколько сторублевок. Карина сидела, слушала Колю и вся тихонечко тряслась.

— Телефон сына, жены бывшей — не помнишь?

— Нет, — безнадежно ответил Коля. — Я плохо ориентируюсь, всего боюсь, у меня мало сил.

— А полиция? Они помогут и с документами, и родных найдут.

— Да, разве, я кому нужен такой? В полицию — нельзя, меня в тюрьму посадят. Так мама говорила. Она меня от всех прятала.

Карина очень испугалась. Она итак все время боялась за свою семью. Семья Ахметовых приехала в Россию из Чечни. Муж Карины, Исмаил, был «связным» у боевиков во время второй чеченской войны. Но в боевых действиях не участвовал, сдался властям и был реабилитирован. Чтобы спасти пятерых детей, пришлось уехать в Россию. Исмаил всего боится: и полиции, и соотечественников. Карина, она — женщина, всего не знает.

Карина взяла сто рублей из кошелька.

— Посиди, отдохни. Я сейчас быстро вернусь.

Через некоторое время она вынесла из магазина несколько пакетов и четыре бутыли воды.

— Здесь — водка. Здесь — хлеб, сахар, соль, сухари, — она посмотрела на беззубый рот Николая. — Ничего, в чаю размочишь. Там еще кусок мыла и всякое такое. Ко мне больше не приходи. Муж сказал, что убьет, если ты полицию «наведешь»! Что надо, скажи пацанам, они купят и привезут.

Карина, запнулась.

— Денег же у тебя, нет. В этой ситуации она ничем помочь не могла.

— Карина, спасибо Вам за помощь. — Николай Александрович галантно поклонился.

Карина в который раз подумала: «Что-то здесь не так».

— Маленькая просьба. Не найдется у Вас календарика. Знаете, такой, как визитная карточка.

Сравнение было весьма удачное! Николай Александрович улыбнулся своей глупости.

— Да я знаю, нам фирма-закупщик как рекламу дает.

Она быстро сбегала в темноту магазина и принесла насколько календариков.

— Бери, бери. Они теперь никому не нужны, у всех мобильники.

— Карина, можно, я запишу Ваш телефон на самый экстренный случай!

— Когда водка закончится? Я в долг не даю. Исмаил каждый вечер счета проверяет!

Карина закрыла магазин и почти бегом направилась в сторону железной дороги, где стояло несколько новых кирпичных домов, не типичных для Подмосковья.

Николай Александрович озадачился, зачем ему календарики, есть же телефон! Неожиданно завыл Жулька. Он прав. Электричества нет, и не будет. Но это — проблема будущего. Сейчас необходимо дотащить эти бесценные пакеты до дома. Помогли мальчишки. Они ехали на своих «крутых» велосипедах мимо магазина и с удовольствием помогли «дедушке». Водку Николай Александрович нес сам. Жулька бежал рядом и радостно вилял хвостом. Перед домом валялся искореженный велосипед. Николай Александрович поставил пакеты на траву, сказал Жульке:

— Охраняй! Жулька замер на месте. Николай Александрович оттащил велосипед в хозблок. Он обязательно заработает деньги и купит на Васькин велосипед новое колесо.

В доме потеплело. Из открытых окон в комнату шел почти горячий душистый воздух. Николай Александрович разбирал пакеты. Карина была щедра, как многие кавказские женщины! С волнением он подумал: «Как же, она отчитается перед мужем за такую растрату?»

Николая Александрович поставил календарик на обеденный стол. Карандашом отметил число и месяц. Это была дата начала новой жизни. Так он решил! В доме было все. Посуда, ножи, вилки, стаканы и чашки. Холодильник, кофемолка и кофеварка. Кипятильник для воды с регулятором температуры, микроволновая печь, электрическая варочная панель и духовка. Несмотря на газовое отопление и нагрев воды, Таня предпочитала электрическую плиту. Ей не нравился запах газа. Все это было. Не было только газа, электричества, а значит, и воды.

Окно столовой выходило на запад. Заходящее солнце отражалось в большом зеркале над посудными комодами и багровым светом освещало часть студии — столовую. Николай Александрович раньше не замечал такого солнечного эффекта. Ему стало не по себе. Просто раньше приспущенные под углом жалюзи смягчали яркий свет. Он открыл настежь все окна. Солнечный закат багровым пламенем опалил комнату.

Николай Александрович очень устал. День был бесконечным. Как он — вообще выжил? Он порубил кусочек вареной колбасы, потер на терке немытый огурец, отрезал кусок хлеба. Поел и выпил стакан водки.

Ему очень хотелось переодеться. Кажется, на втором этаже есть спальня и шкаф с его летней дачной одеждой. Николай Александрович — боялся идти в спальню. Вдруг там уже заснула Таня. Он, как всегда, разбудит ее. Да нет же ее здесь вообще! Давно уже нет! Где она, с кем она, он не знает! Он вообще ее плохо помнит!

Он все-таки поднялся на второй этаж, взял всю свою одежду «в охапку», нашел какую-то простыню, плед. Бегом спустился вниз. Больше он «туда» никогда не пойдет. В комнате стоял Танин запах, аромат ее летней туалетной воды, крема для рук, лосьона для лица. Наконец, просто запах свежего белья и присутствия женщины. Это было невыносимое потрясение для его слабой психики. Его стало «ломать». Стакан водки, еще стакан. Николай Александрович с трудом дошел до дивана и заснул. Он так и не переоделся.

На следующее утро он встал с больной головой. Выпил водки, стало легче: «Эге, друг, да ты — алкоголик!» Около дивана валялась куча его одежды. Он все разобрал, часть одежды повесил в маленький шкаф, в кабинете. Костюм он решил выбросить. Сало, спрятанное в карман пиджака, окончательно расплавилось. От пиджака шел отвратительный химический запах. Он напоминал такой же запах, как тот, в ванне дома у мамы, когда Николай парился с морской солью. Это было странно и неприятно.

Он надел любимые потертые синие джинсы. Сколько он их износил за свою жизнь! Ремень пришлось застегнуть на последнюю дырочку. Неужели он так похудел? Он стал надевать синюю в клеточку рубашку. Много раз Таня предлагала «сменить гардеробчик», но Николай упорно покупал на лето синие в клеточку рубахи. Когда он надевал рубашку, резко «дернуло» в левом плече. Он подошел к зеркалу. На плече была небольшая круглая ранка. Она гноилась. Это точно — не комары и не муравьи. Тогда, что это? На руках, вокруг вен, тоже воспаленные «дырочки». Следы наркотиков? Но откуда? Чушь, нелепость! Это — от грязи, он давно не мылся, а на улице — жара. Николай Александрович вспомнил, в его бытность ректором в Училище от наркотиков погиб один студент. Ему приносили фотографии следов уколов, вызывали к следователю. Картинка — очень похожая! Откуда-то издалека прозвучал голос покойной, мамы: «Колька, тебе нельзя в милицию, ты — наркоман». Николай Александрович сел на стул, в глазах потемнело: «Нет, это алкогольный бред. Больше — ни капли. Я никогда не пил. Откуда взялась эта тяга к водке?» Он позавтракал. Очень хотелось горячего чая. Николай вспомнил: «У нас есть дровяной гриль для шашлыков. В одно лето молния попала в электроподстанцию. Вся деревня целые сутки жила без электричества. Таня хотела уехать с маленьким ребенком в Москву, но передумала. Если здесь — Африка, что же в Москве, в бетонном доме, на 15 этаже? На гриле варили кашу Артемке, картошку, кипятили чай. Вечером сидели "при свечах", сочиняли ребенку сказки».

Через полчаса чай был готов. Николай сварил кастрюлю гречневой каши из крупы четырехлетней давности. Ничего! Зерно в правильных условиях может храниться столетия. Жулька съел огромную миску, попросил еще. Только сейчас Николай заметил, что Жулька очень худой — кожа, вернее шерсть, да кости. Его кормить, и кормить. А ему самому скоро есть будет нечего.

В куче одежды Николай нашел белую кепку. Он вспомнил. Лето. Такая же жара. Он и Таня поехали в Щелыково на большой рынок. Накупили клубники, черешни, зелени, молодой картошки и крымских помидоров. В «тряпичном ряду» Таня увидела эту кепку. Белый верх, синяя в клеточку подкладка и маленький козырек. Таня нацепила кепку себе на голову. Кепка ей очень шла.

— Берем, не думая! Это — тебе, чтобы волосы не выгорали.

Николай никогда не носил никаких кепок, шапок, кроме зимней. Но Таня была такая веселая, такая счастливая! Куда, куда, все это ушло? Почему? Зачем? Все было так хорошо. Они просто не замечали своего счастья и не ценили его! Николай Александрович отрезал бумажный ценник. Кепка оказалась «что надо». Теперь надо добывать воду. Николай взял в парной два оцинкованных ведра. Они с Васькой обливались из этих ведер холодной водой после парилки.

Он вышел на улицу. Жулька не отходил ни на шаг от хозяина. Из машины, нового «Форда», вышел сосед. Он долго смотрел на Николая.

— Не пойму, это — Вы, Николай Александрович? Так, Вы с молодой женой…

Николай перебил Леонида.

— Это все — сплетни, чепуха.

— Исхудал ты, и зубы все вылетели. Заболел, что ли, от своей физики. Облучился?

Николай Александрович молчал. Он знал этого наглого, бесцеремонного мужика уже много лет. Когда они начали строительство, куда только сосед ни писал, кому ни жаловался! Только, в чем вопрос? Его права и его территория, никаким боком не касались дома № 32. Леонид Александрович Голубев жил в Щелыково. Имел небольшую фабрику по сбору кухонной мебели. Дом в Соколиках остался от родителей. Леонид облагородил старый дом. Обшил старые бревна сайдингом, поменял крышу и поставил железный забор. Таня с издевкой говорила: «Скромненько, но со вкусом».

— Коль, а ты что соседа с пустыми ведрами встречаешь?

— Так, у меня электричество отключено, насос не работает.

— А как же ты без электричества? Хреново, поди?

— Пока обхожусь. Леонид, может временно, пока я все улажу в этих «сбытах», подключишь к себе мой провод? У меня катушка — 50 метров. Мне только телевизор вечером посмотреть и мобильник зарядить. Готовлю я на гриле на улице. И если, какие остатки еды — собачке моей, Жульке, того, не выбрасывай!

Леониду было не больше сорока. Но он разъелся, распустил огромный «пивной» живот. Леонид побагровел, складки толстого дряблого тела заколыхались. Он заорал, срываясь на визг:

— Чево? Тебе, алкаш не мытый, я должен свое электричество подключить? И воду свою качать!

Николай Александрович не ожидал такой реакции. Он всегда по-доброму, относился к этому, если честно, глупому молодому человеку. Он помогал, вернее, делал за него контрольные и курсовые работы, когда Леонид, «учился» в заочном техникуме. Николай Александрович замямлил.

— Так, я заплачу, как только работу найду.

Это была — непоправимая ошибка профессора, талантливого ученого! Нельзя просить в долг, не имея гарантированного дохода! Поэтому у нас в стране так много бомжей. Если ты сорвался, руку помощи никто не протянет! Выживай, как можешь.

Леонид разошелся, он вошел в «раж».

— Тебе электричество задаром подключить, псину твою, вонючую кормить!

Жулька, оскалился и зарычал.

— Да я его из пистолета застрелю. У меня, вот — газовый!

Он похлопал рукой по карману брюк. Он продолжал кричать:

— У меня бизнес, чистый, между прочим! Не то, что у некоторых! Мне с темными личностями, вроде твоего сынка, и с тобой, алкашом, извини, не по пути. А псину твою я пристрелю!

Леонид скрылся за калиткой.

Николай Александрович тоже вернулся к себе, на всякий случай закрыл калитку на ключ. В хозблоке в ящике с веревками, старыми ремнями и прочими, иногда необходимыми вещами, он нашел старый ремень и длинную прочную веревку. Из ремня он соорудил отличный ошейник. Он даже нашел подходящий карабин, чтобы прицеплять веревку к ошейнику во время прогулок.

За водой он пошел без Жульки. Зачем гусей дразнить? Колодец был достаточно далеко. Вода мутная, с запахом болота. Это был пожарный колодец, заливать горевшую каждую весну прошлогоднюю траву. Тяжелые ведра с водой Николай Александрович еле донес до дома. Он растопил баню, нагрел в котле воду. Вода стала еще больше пахнуть болотом и тиной. Конструкция бани была такова, что в котел заливалась вода для русской бани, то есть для образования пара. Для гигиенических целей существовала отдельная душевая, с горячей чистой водой из глубинной скважины. К сожалению, скважина шла через глинистый пласт. Вода была немного желтоватая, но химически чистая. В пищу все равно употребляли покупную питьевую воду.

Николай Александрович долго сидел в парной. Из головы не вылезали слова Леонида «про сынка, темную личность». Что он имел в виду? Он что-то знает. Что мог натворить Васька? Да, что угодно!

Николай Александрович ополоснулся мутной, теплой водой. Это, конечно, не баня. Ему почудилось или он вспомнил такое же ощущение недомытости. Тоже была мутная, с запахом тины вода. Где? Когда?

В понедельник профессор Большаков пошел искать работу. Вернее, поехал. На велосипеде. В садовом домике Николай Александрович обнаружил отличный, устойчивый китайский велосипед. На нем ездил Филя. Николай Александрович два выходных дня учил сам себя ездить на велосипеде. И научил!

Профессор Большаков решил попытать счастья на стройке Соколики Люкс. В 8-00 утра он стоял в душном вагончике перед столом прораба.

— Тебя как зовут?

Николай Александрович напрягся, он решил, что у него требуют документы.

— Зовут как? Оглох, что ли!

— Николай.

— Слушай, Коля, будешь разгружать фуру с мешками цемента. Каждый мешок — 30 рублей. В конце месяца — премия, 10 тысяч рублей. Там, около фуры — Жанка, учетчица. Она все записывает и вечером отдает, что заработал. Обед — 30 минут. Работаем до восьми вечера. Погоду ловить надо! Иди, Коля, работай.

Работа была невыносимо тяжелой. От жары и усталости совсем не хотелось есть. Но была вода. В тени, под березами, стояли упаковки 2-литровых бутылок питьевой воды и пластиковые стаканчики. Застройщик боялся кишечных заболеваний. Недавно на аналогичной стройке от дизентерии умерли три человека. На ответственных лиц завели уголовные дела. Недалеко, в березках, стоял самодельный душ — кабинка с бочкой наверху. Но принимать душ разрешалось один раз в рабочий день. Около фуры с цементом стояла размалеванная девчонка лет шестнадцати. Она в школьной тетрадке отмечала выполненную работу. Тетрадный листок в клетку был разделен на три столбца: Имя, палочка за каждый перенесенный под навес мешок, общий заработок за день. Николай Александрович подумал: «Почти словарик французского языка».

В день Николай Александрович, перетаскивал не больше десяти мешков. Он думал: «От судьбы не уйдешь!» Отец подорвался на стройке. Брат Сашка — на стройке, и он погибнет на стройке. В последнем он абсолютно не сомневался. После работы он на велосипеде заезжал к Карине, покупал буханку самого дешевого хлеба, пакет молока, бутыль воды, пакетик корма для Жулика, бутылку водки — через день. Если деньги оставались, брал дешевую вареную колбасу или плавленый сырок. Карина молчала, высчитывала все, до копеечки.

Так прошел месяц. Это был самый жаркий июль за все время метеонаблюдений. За месяц не упало ни капли дождя. У Николая Александровича стал болеть живот и желудок. Режущая боль нарастала с каждым днем. Он за день мог перетащить пять-семь мешков цемента. Потом темнело в глазах, он прятался в березах до конца рабочего дня. От цементной пыли ранка на плече превратилась в огромный гнойник, размером со столовую ложку. Вечером он лечил рану, как мог. У Тани, конечно, была аптечка с медикаментами первой неотложной помощи. Но лечение не давало результата.

Жулька целый день ждал хозяина. Николай Александрович нашел старый коврик и стелил его в крытом дворике, около дровника, где не бывает прямого солнца, ставил большую миску с водой.

Вечером после работы, подходя к дому, Николай Александрович услышал оглушительную «современную» музыку. Оказалось, приехал его сосед справа — Владислав. Он был ровесник Василия, но они почему-то не дружили, даже не здоровались. Влад жил в Щелыково. Работал в местном отделении «Сбербанка» креативным директором по электронному оборудованию банка. Он сутками не вылезал из Интернета. Владислав сам подошел к Николаю Александровичу.

— Здравствуйте, дядя Коля! Как дела — не спрашиваю, сам вижу! Может, помочь, чем надо?

Николай Александрович наивно обрадовался.

— Влад, перекинь шланг через забор, и с ребятами подкатите бочки к забору — воды нальешь! У меня насос, того.

Влад добавил:

— И электричество — того, и газ — того. И сам ты — того!

Николай Александрович не знал, что сказать. Он ничего не понимал.

— Влад! Ты же сам предложил.

Влад громко, нагло рассмеялся. Он долго смеялся, кривлялся и нецензурно ругался.

— А почему, Вы, уважаемый профессор, у сынка своего помощи не попросите. Или у жены бывшей?

— А что с ними? — обеспокоенно спросил Николай Александрович.

— Ах, да. У Вас телек не работает, и комп давно потеряли. Нехорошо! Водочка, она к добру не приведет.

— Что ты знаешь про Васю? — закричал Николай Александрович.

— Ничего не знаю. Только рожа его почти каждый день в телеке маячит. Он в «Промнефти» — главный. Или при Президенте советником состоит, за границу с ним ездит! А про жену Вашу весь Интернет только и пишет. Самая богатая женщина России! Бизнес-леди № 1. А Вы, профессор, цемент разгружаете!

Владислав пошел к друзьям.

Николай Александрович не поверил ни единому слову Влада. Жестокое кривляние подвыпившего молодого мужика. Но Леонид тоже что-то говорил про Василия. Сил думать больше не было. Николай Александрович лег спать. Завтра — первая зарплата. Гульнем с Жулькой на всю «катушку». Ночью он почти не спал. Болели живот и плечо.

Весь следующий день Коля просидел в березах. От боли он не мог, не то, что грузить цемент, он еле стоял на ногах. Прораб, когда его увидел, велел подойти без очереди. Рабочие молчали, они давно заметили, что мужик «загибается». Прораб спросил:

— Фамилия?

Николай Александрович ответил:

— Коля.

Прораб, строго:

— Давай паспорт.

Коля испуганно:

— У меня нет паспорта!

Прораб заорал:

— Как, нет паспорта? Без документов мы не берем на работу.

Николай Александрович стал серее, чем цемент, который он таскал целый месяц. Прораб сообразил, что неприятности на стройке не нужны. Он сунул в руку Коле тысячерублевую бумажку и попросил ребят проводить Колю до проходной калитки. Больше близко не подпускать к стройке.

Как Николай Александрович заходил в магазин, что он покупал, как он доехал на велосипеде до дома, он не помнил.

В этом прекрасном веселом дачном мире в каждом доме есть вода, электричество, газ, телефон, Интернет и телевизор. Люди приезжают на дачу отдыхать и развлекаться. Николай Александрович Большаков оказался отверженным. Он был никому не нужен, он портил настроение, пугал людей своим внешним видом. Он был лишним на этом празднике жизни.

Дома он покормил Жульку, налил ему целую миску воды. Николай Александрович нашел в шкафу чистую белую рубаху, надел синие потертые джинсы, чистые носки. Из-под дивана в кабинете он достал последнюю бутылку водки, открыл. Налил целый стакан водки, сделал глоток и поставил стакан на стол. Он лег на диван, накрылся пледом и закрыл глаза. Он знал, что сегодня ночью, ближе к утру, он умрет. Жулька сидел рядом, лизал лицо, руки своего хозяина. Жулька тихо-тихо подвывал. Он просил: «Не умирай, мы еще поживем».

Весь последний месяц Татьяна Петровна чувствовала себя плохо. У нее вроде ничего не болело. Давление — в норме. Но ее все раздражало. Даже новый дом, прохладный, уютный, перестал ее волновать и радовать. Сидеть в офисе, в маленьком душном кабинете больше двух часов она физически не могла. Всю работу, которую можно, она брала домой, но многие вопросы оказывались не решенными без ее участия.

Таня проснулась в три часа ночи от телефонного звонка. Слава Богу, что ее кто-то разбудил. Неважно, кто. Телефонные хулиганы, ночные сумасшедшие. Только бы не видеть дальше этот кошмарный сон. Ей снился Николай Александрович. Он снился Татьяне Петровне первый раз после их расставания. Колька лежал на диване, около камина, в белой рубахе и синих джинсах. Рядом сидела рыжая косматая собака. Она лизала Колькино лицо, руки и тихо выла. Конечно, это Соколики, их дом. Колька — умирает. Таня «видит», что у Кольки огромные язвы в желудке и на двенадцатиперстной кишке. Скоро начнется внутреннее кровотечение. На левом плече — обширное гнойное воспаление. Колька очень худой. Она «видит» что у него почти нет зубов и волос на голове.

Она взяла трубку. Звонил Василий. Ведь он сейчас в Омане, на переговорах по ценам на нефть. Вчера в «Новостях» она видела его интервью.

— Вася, что случилось?

— Мама, ты не волнуйся, это только сон. Мне приснилось, что в Соколиках умирает отец. Он лежит на диване, около камина, рядом какая-то собака. Страшная, косматая!

Татьяна Петровна почти кричит в трубку:

— Вася, я вызываю «скорую» из ЦБК, и еду в Соколики. Я видела этот же сон. Госпожа Таня Видова звонит в больницу, все четко, железным голосом объясняет дежурному врачу. Она добавляет, что в доме, возможно, нет электричества и воды. Через пять минут «реанимобиль» с бригадой врачей, аккумуляторными мощными лапами и большим запасом чистой воды, с включенной сиреной несется в Московскую область, в деревню Соколики.

Госпожа Таня через десять минут садится в свой представительский «Ауди». За рулем дежурный водитель. Рядом, как всегда, — Сережа.

При подъезде к Соколикам — поворот. Госпожа Видова по телефону предупреждает водителя «скорой», что за поворотом «скорая» притормозит, пропустит «Ауди». Она лучше знает подъезд к дому.

Полнолуние. Луна такая яркая, что можно читать. Через два дня начнется новая фаза Луны, погода изменится. Похолодает и начнутся проливные дожди. Таня сама чуть не заблудилась, настолько выросли деревья и кустарники на бывшем лугу. Настоящий парк.

Автомобили подъехали. После расставания с Колькой она все время в сумке носила увесистую связку ключей от Соколиков. Когда менялись сумки, а менялись они часто в зависимости от костюма, ситуации, ключи от Соколиков перекладывались в другую сумку. Зачем? Это был ее талисман, ключи в счастливую жизнь, которая временно нарушена.

Калитка была открыта. Дверь в дом тоже открыта. Луна освещала комнату так сильно, что все было видно. На диване лежал Николай Александрович. Таня сначала его не узнала. Но она знала, что этот тощий старик — ее Колька. Собака подошла к госпоже Тане, лизнула ее руку и заскулила, показывая, поворотом головы и глазами, на Кольку. Вошли врачи, зажгли свои лампы.

Началось. Капельница, уколы, обработка гнойной раны. УЗИ, подтвердило диагноз Тани до мелких подробностей. Принесли носилки. Николай Александрович неожиданно открыл глаза.

— Таня! Где ты была? Я так долго тебя ждал! Юшка, прости меня! Я — умираю. Жульку — не выкидывай!

Он опять закрыл глаза.

Таня закричала:

— Нет. Колька, ты не умрешь! Ты будешь очень долго жить! Я люблю тебя!

Носилки с больным погрузили в машину, включили сирену. Николай Александрович Большаков поехал делать операцию, возвращаться к жизни.

Госпожа Таня Видова рыдала в голос. Она в жизни ни разу так не плакала. Сережа принес успокоительные капли, воду, стакан. Она немного успокоилась. Сережа зажег свечку, которая стояла на столе в стакане. Таня увидела Жульку. Все это время, пока были врачи, горели яркие лампы, Жулька сидел за диваном. Он прекрасно понимал, что эти люди приехали и забрали его хозяина, чтобы он потом жил вместе с Жулькой. Он будет ждать столько, сколько понадобится. Эта женщина с таким необычным запахом Жульке тоже понравилась. Он не сомневался — они подружатся. Таня успокоилась, задула свечку и направилась к выходу. У двери сидел Жулька и вопросительно смотрел на госпожу Таню.

Она потрепала его по голове.

— Ну, что, друг, поехали домой!

Жулька все понял. Он так громко завыл, что Луна поменяла свою фазу. Через час, а не через два дня хлынул ливень. Госпожа Видова, полулежа, ехала в ЦБК. В ногах лежал Жулька Она не волновалась. Нет, она, конечно, очень волновалась. Но она знала — все будет хорошо. По дороге она давала распоряжения Сереже по поводу Жульки.

— С утра, на веревке, привязанной к ошейнику, отведешь Жульку в «Зоосалон». Я позвоню Элеоноре, она все проконтролирует. Без нее в салон с таким чудищем блохастым тебя не пустят. Я знаю, что говорю.

— Кто бы сомневался!

— Обязательно весь комплекс прививок. Собака неизвестно откуда. Потом стрижка. Кому стричь, скажет Элеонора. Она подберет ошейник, поводок, посуду собаке, коврик, косметику для шерсти. Кормить строго по указанию врача. Прислуга будет возмущаться, скажи — Татьяна Петровна уволит без характеристики. Я не слона в дом привезу, а собачку.

Сережу и Жулика довезли до дома. Иначе охрана не пустила бы Сергея Мотина, телохранителя, вместе с неизвестной, очень страшной собакой на территорию поселка.

Было почти утро. Лил нескончаемый дождь. Лужи пузырились. С детства Таня считала это хорошей приметой. Госпожа Видова сидела в приемном отделении ЦБК.

Она посмотрела на часы. Половина восьмого утра. «Скорая» уже доставила больного в клинику. Кольку готовят к операции. Она нажала кнопку «Элеонора». Трубку долго никто не брал. Элеонора, конечно, еще спала. Но она все поймет и простит ранний звонок. Наконец, Эля сонным голосом спросила:

— Таня, что, срочная командировка?

— Эля, я нашла Кольку, Николая Александровича!

Было слышно, как дрожит ее голос.

— Он умирает, но его спасут. Я знаю. Я в ЦБК. Он уже у врачей. Эля! Сережа, да, мой охранник, привез ко мне домой, да, в Сосновый Бор, собаку. Очень страшный кобель, но его надо привести в порядок. Ты все поймешь! Сережа объяснит. Это — Жулька, собака Николая Александровича! Поможешь?

Элеонора поняла все, как только услышала имя Колька. Эти две женщины давно стали подругами. Они понимали друг друга почти без слов. Материальный интерес Эли или профессиональные услуги стилиста-профессионала, так необходимые госпоже Тане, ушли на задний план. Элеонора, конечно, все сделает. Она будет молиться за Николая Александровича.

Госпожа Таня Видова сидела в приемной ЦБК, уже 2 часа. К ней подошла дежурная старшая медицинская сестра больницы. Да, пациента готовят к операции. Операция сложная, но типовая, вполне ординарная. Госпожу Видову ожидает в своем кабинете главный врач больницы. Он приехал пораньше.

Ашот Бакеридзе был раздражен и сердит. Позвонили так рано! Вчера он засиделся с зятем, тот, хитрый торгаш, обыграл в нарды «бедного лекаря». Они живут рядом. Особняки на Новой Риге стоят забор в забор. Есть внутренняя калитка, которая никогда не закрывается. Резко поменялось давление. Вчера была невыносимая жара, а сейчас льет дождь и холодно, как осенью. Впрочем, с зятем, мужем сестры, они дружили. У зятя — большой торговый бизнес. Их сыновья, гордость семей, дружат. Сын Ашота Бакеридзе пошел по стопам отца, учится в ординатуре, работает ординатором в ЦБК. Племянник Георгий — аспирант Высшего технического университета. Недавно ездил на стажировку в Швейцарию.

Заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук, профессор один из лучших кардиологов Европы Бакеридзе Ашот Александрович ожидал vip-пациентку, возглавляемой им vip-клиники. Вопрос был очень деликатный, скорее, юридического, нежели медицинского характера. Да, Татьяна Петровна Видова — известная личность, очень богата. Для нее открыты почти все двери. Но она не вызывала личной симпатии у профессора. Он не любил авантюризма, а в женщинах — тем более. Теперь эта авантюристка привезла в больницу, где лечатся первые лица государства, бомжа, наркомана и алкоголика. У больного нет никаких документов. Он почти без сознания, на волосок от смерти. Ему нужна сложнейшая, дорогостоящая операция. Вызваны лучшие врачи клиники. Идет подготовка к операции. Ашот Бакеридзе — не только врач, который давал «Клятву Гиппократа» и всю свою профессиональную жизнь свято ее исполнял, он еще — ответственный высокопоставленный чиновник.

Госпожа Видова вошла в кабинет. Она, конечно, знала профессора Бакеридзе, он лечил ее после покушения, организованнго бандитом Кротовым. В этой больнице не раз лечился Олег Сикорский. Она помнит эти стены, пропахшие хлоркой, йодом и болью. За большим письменным столом в белом халате сидел немолодой человек. Он сосредоточенно листал содержимое «истории болезни», состоящее из десятка листочков бумаги и распечаток анализов. Госпожа Таня Видова была не причесана, в домашних джинсах и тонкой кофточке. Она куталась в мягкий плед из верблюжьей шерсти, который взяла из машины. Профессор поднял голову, посмотрел поверх очков, кивнул на высокое кресло около стола. Она устало села в кресло. Как будто она всю дорогу не ехала в машине, а бежала за ней.

— Татьяна Петровна, здравствуйте!

— Доброе утро! — ответила госпожа Видова.

Профессор спросил:

— Татьяна Петровна, почему Вы не привезли к нам на операцию свою собачку?

Таня мысленно повернулась спиной к этому грузинскому хаму, вспомнила Жульку и радостно ответила:

— Собачку свою я отдала в более добрые руки. За нее не волнуйтесь!

Профессору стало неловко за сказанную бестактность.

— Хорошо, Татьяна Петровна, мы приняли Вашего…

Профессор, запнулся. Кто этот человек?

— Если я всего не пойму, у нас ничего не получится.

— Это — мой первый муж. По сути — единственный. Его зовут Большаков Николай Александрович. Он — член-корреспондент РАН, доктор физико-математических наук, десять лет был ректором Высшего технического университета. Его имя, как ученого, известно во всем мире. Почти тридцать лет мы жили, нет, мы любили… очень!

У Тани задергался подбородок, глаза намокли.

Ашот Александрович встал, налил воды, протянул стакан Тане.

— Мы вырастили хорошего сына. Да, Василий Большаков — сын Николая Александровича. Завтра он будет здесь. Потом что-то случилось. Николай считал, что его несправедливо сняли с должности. Нет, не деньги. Какие у ректора — деньги! Славы ему и так хватало. Как его уговаривали работать в Церне, в Тулузе! Понимаете, он вырос в Училище. Он из простой семьи. Он — самородок. Желтый Бриллиант! А потом он пропал! Я звонила в милицию. Везде. Потом, через три дня он вернулся с какой-то молдавской женщиной и избил меня до полусмерти. Какие-то люди ограбили всю квартиру. Даже мое нижнее белье забрали. Я — неделю одна, в квартире. С сотрясением мозга. Потом приехал сын. Он не мог дозвониться. Потом пришла повестка в суд, на развод. Так получалось, что я должна уехать из Москвы, за 100 километров. Васька и Артемушка, наш внук, остаются нищими. Васька — на улице, я — в бараке. Потом, почему-то Сикорский. Он все устроил. Я была уверена, что Николай счастлив с молодой женой. Ему Сикорский заплатил огромные деньги. Я знаю не больше Вашего. Откуда наркотики? Он вино французское не пьет. Спасите его!

Профессору все стало ясно, как белый день. Ученый в состоянии стресса попал под влияние банды мошенников. Его кололи тяжелыми наркотиками, кто-то профессионально подделывал документы. Забирали недвижимость, машины. Только, почему он жив? Такие банды не оставляют за собой следов. Теперь ясна общая стратегия операции. Она еще более усложнилась.

Татьяна Петровна выпила всю воду.

Профессор Бакеридзе решил сменить тему разговора.

— Татьяна Петровна, надо заявить в полицию. Это — наша обязанность. Доказать его личность, восстановить документы — пара пустяков! Надо искать бандитов.

— Это дело полиции. Ваше дело — лечить!

Татьяна Петровна разозлилась. Диалога не получалось. Бакеридзе никак не мог найти нужный тон, главные слова. Да было ли это возможно? Женщина — на грани нервного срыва. Из больницы он ее не выпустит. Это точно. Позвонили из операционного блока. Старшая сестра доложила:

— Операция у больного… — Бакеридзе продолжил, — членкора Академии наук, профессора Большакова. Работайте. Лично мне — доклад каждые 15 минут!

Татьяна Петровна, я не знаю, как Вы отнесетесь к этому. Мой племянник — физик. Аспирант. Он учился у Вашего мужа, хотел в аспирантуру, только к нему! Он недавно рассказал, что ректора сняли за взятки, хищение государственного имущества. Он новый спорткомплекс «отремонтировал» за 100 миллионов бюджетных рублей. Назначили его по просьбе, знаете «кого». Они вместе в школе в фотокружок ходили!

Татьяна Петровна побледнела. Ее проводили в vip-палату. После уколов она заснула.

Жульку привезли в Сосновый Бор. Сережа по телефону проинструктировал Елизавету Михайловну, обо всех «ужасах», которые ее ожидают в будущем. Мудрая женщина подумала: «Хоть одно живое существо будет в доме!» Татьяну Петровну, она считала «машиной», которая работает ради того, чтобы работать. Она была недалека от истины.

В большой прихожей на паркете — кусок клеенки. На нем пластмассовая миска с водой и пластиковая одноразовая тарелка со вчерашней вермишелью и свежей куриной котлетой, которую Лиза готовила на пару для Татьяны Петровны. Когда Сережа привел Жульку, Елизавета Михайловна разочарованно проговорила:

— Я-то думала — медведя приведешь! Хорошая собачка, только помыть и постричь надо. Кушай, Жулька!

Жулька проглотил все. Миску оставил в знак благодарности. В доме, наверное, прекрасно. Эта женщина тоже прекрасная. Она так вкусно пахнет. Раньше Жулька думал, что вкуснее всех пахнет продавщица из магазина Карина. Она пахла краковской колбасой. Татьяна Петровна колбасой не пахла, но ее запах выражал доброту и любовь. Лиза — еще одна новая знакомая женщина. Она пахнет легко и вкусно, как то, что он проглотил и не понял, что это. Лиза догадалась, о чем думает собака и положила на тарелку еще одну котлету.

— Жулька, запомни — это куриные котлеты. Тебя наверняка будут кормить сухим кормом. Я готовить тебе не буду. Мне без тебя работы хватает. Жулька навсегда запомнил этот запах свежих куриных котлет. Собачий нос — уникальное создание природы, его нельзя обмануть. Собачий нос востребован всеми спецслужбами мира. Ему нет замены и аналога.

Позвонили из больницы. Татьяна Петровна пока побудет у врачей.

Приехала Элеонора. Она оценила Жульку. Она тоже собачница и кое-что понимает в этих делах. Про себя она подумала: «Да, тяжелый случай, крокодил в медвежьей шубе!» Жулька обиженно зарычал. Эля не знала, что Жулька читает чужие мысли. Это вменяется в его породу и, в частности в его родословную.

Жулька родился под заказ в Англии, в Клубе элитного собаководства. Обычно в этом Клубе заказывают собачек для королевских домов Европы. В последние годы все чаще заказы идут из России.

Известный депутат Государственной Думы Российской Федерации Лев Миронович Ковалев совсем запутался и закрутился. От него все постоянно чего-то требовали. Жена — внимания, дети — денег, пресса — интервью, телевидение — участия в «идиотских» ток-шоу, любовница — маленькую модную собачку. Лев Миронович разбирался в породах собак. Он знал такие породы, как дворняжка, овчарка, бульдог, пудель. Пожалуй — все. Ладочка просила йорк-терьера. Она мечтала, как будет наряжать эту живую куклу, закручивать смешной хохолок на голове собачки. Лев Миронович записал на бумажке, «трудную» породу собачки. И не выговоришь! Сунул бумажку в карман. Когда он уехал от Ладочки, сразу позвонил своему референту, дал указание доставить из Англии терьера с родословной, как у английской королевы. Бумажку тут же выбросил в окно, на дорогу. Не дай Бог, жена найдет! Или референт перепутал, или Лев Миронович нечетко назвал породу собачки — неизвестно.

Через полгода из Англии специальный посыльный привез из предместий Лондона в сумке-переноске для собачек прелестного щенка редкой породы — золотистого фокстерьера. Повторяем, не йорк-терьера, а фокстерьера. Это был, действительно, удачный щенок. Первый помет, первый родившийся щенок, кобель. Ладочка получила посылку, расписалась в ведомости. Стоимость посылки и прочих услуг была уже оплачена. Она выражалась в 50 тысячах английских фунтов. Ладочку такие мелочи не интересовали. Ладочка с Левиком собирались за город, на открытие летнего сезона в модном клубе. Ладочка взяла дорожную сумку, переноску со щенком и поехали. Левик сразу испортил настроение. Необходимо по депутатским делам на полчасика заехать в «хрен знает какое» Щелыково. Пока Ладочка ждала Левика в машине на стоянке городской администрации города Щелыково, она вспомнила про щенка. Сердечко ее не затрепыхалось от предвкушения радости встречи с новым другом, живой куколкой. Она равнодушно открыла сумку. В нежном голубом бархате внутренней отделки сумки, на пеленочке, в памперсе для собачек спал смешной чудесный щенок, шоколадного с золотистым оттенком окраса. Но это был НЕ йорк-терьер. Ладочка стала звонить Левику. Депутат Госдумы РФ Лев Миронович Ковалев прервал важный принципиальный разговор с мэром города по непредвиденным, более веским обстоятельствам.

По дороге Ладочка устроила истерику и выбросила щенка вместе сумкой в окно автомобиля, едущего со скоростью под 100 километров в час.

Жульку спасла сумка-переноска, сделанная с английской прочностью. Жульке было уже 4 месяца. Он был привит от всех болезней, хвост и уши купированы. В левое ухо вмонтирован микрочип с полной информацией о животном. Он быстро бегал и хорошо соображал. Сумка упала почти у входа на стройку поселка Соколики — Люкс. Песик быстро сориентировался и нашел небольшую компанию бездомных собак, живших при стройке. За лето он подрос. Перезимовал вместе со сторожем в теплой бытовке. Сторож взял в бытовку только его — за красоту! Весной начались строительные работы. К людям пришли из леса бездомные собаки. Потом приехала комиссия «Санэпидемнадзора» и постановила: убрать собак со стройки. Он все понял, и спрятался в лесу. Ночью он слышал, как отлавливали и сажали в машину его старших друзей. Жулька перешел дорогу, походил по поселку, где уже жили люди. Он устал и заснул на коврике при входе в дом. Утром пришла добрая женщина. Она вкусно пахла жареным мясом. Она поставила в кустах железную миску с водой. Каждый день она приносила собаке обрезки разной колбасы. Потом пришел злой мужчина, громко кричал на женщину, больно пихнул Жульку ногой в тяжелом сапоге. Песик очень хотел пить, но женщина, Карина, почему-то убрала миску. Тогда Жулька убежал. Около большого бревна он встретил своего хозяина, Николая Александровича.

Сережа собирался вздремнуть. Была такая тяжелая ночь. Но Элеонора Леонтьевна торопит Сережу. Она практически сняла весь свой рабочий день ради этого «чудища». Эля оставила свою машину около дома Татьяны Петровны. Все загрузились в большой дежурный джип и поехали в Барвихино. С Элизом Эля уже договорилась.

В Барвихино много собак и собачек. Практически в каждой усадьбе. По просьбе местных жителей в деревне открыли большой «Зооцентр». Он объединял ветеринарную клинику, зоомагазин и салон для стрижки животных. Элиз был лучшим грумером. К нему приезжали стричь болонок, йориков, пуделей и прочую «мелкоту». Элеонора доверяла свою мальтийскую болонку Люлечку только нежным рукам Элиза. С крупными, серьезными собаками работала Мария Степановна. Эта сильная простая женщина выросла в Барвихино. Она помнит те времена, когда деревня была как деревня. В хозяйстве ее родителей были козы редкой пуховой породы, с тонкой теплой шерстью. Маша с детства помогала матери стричь коз. Зимой пряли пряжу. Деревенские старухи вязали из шерсти носки, пуховые платки, безрукавки. Товар расходился мгновенно. Мария Степановна справлялась с любой собакой, делала из нее «человека». Сейчас Мария Степановна загорала в Турции, в отпуске.

Элиз вырос в деревне, в Калужской области, в дружной работящей семье. В большом родительском доме жили три кошки. Мать работала дояркой, отец — зоотехником. Миша Елизаров помогал родителям. Он любил и понимал животных. В доме на стене висел яркий календарь с котятами. На шее у котят были завязаны веселые бантики. Перед новым годом Миша с младшей сестрой повязали своим кошкам цветные бантики. Всем кошки понравились. Новый год был веселый и радостный. Миша учился в зоотехникуме в Калуге, отслужил в армии. Работал вместе с отцом в большом современном Агрокомплексе. Летом организовали экскурсию в Москву. Миша гулял с друзьями по Воробьевым Горам, по набережной Москва-реки. Рядом гуляли москвичи с маленькими собачками, одетыми в смешные костюмчики. Миша потерял покой. Дома в деревне он нашел в Интернете этих собачек. Йорк-терьеры «помутили» его разум. Миша Елизаров бросил хорошую работу, любимую девушку, родителей и уехал в Москву. Сначала он работал в зоомагазине. Собачий бизнес в столице активно развивался. Миша попробовал стричь собачек. Не сразу, но получилось. Потом он попал в Барвихино и стал грумером Элизом. Это была уже другая жизнь.

Элиз пришел в неописуемый ужас при виде косматого чудища. Он долго закатывал глаза, заламывал руки.

— Я просто не представляю, как стричь этого «медведя». Он меня — съест! Этот кошмар я не переживу! Элеоноре надоели кривляния Элиза.

— Слушай, Мишка! Надень на морду тонкий намордник и прощупай собаку. Пойми, какой у нее скелет. Тогда поймешь, как стричь.

Миша решил действовать по научному принципу.

— Эля, пойдем в клинику, сделаем рентген.

В клинику Жулика без документов о прививках не хотели пускать. Эля все уладила. Жулька понимал, что решается его судьба, он ни разу не зарычал и не загавкал. Когда сделали рентген всего скелета собаки, во-первых, обнаружили в левом ухе микрочип. Во — вторых, скелет демонстрировал чистокровного, породистого фокстерьера. Медицинский собачий атлас явно отставал от идеальных пропорций Жульки. Когда «считали» микрочип, все стало ясно. Этот кобель со сложным именем, объединяющим его предков, числился во всех собачьих таблоидах под № 1. Жульке было полтора года от роду. В клинике сделали ежегодную комплексную прививку, выписали «собачью карту», вклеили распечатку микрочипа и вернули Элизу. В придачу вручили рентгеновский снимок скелета Жульки. Элиз и Эля работали с Жулькой три часа. Этого королевского фокстерьера можно и нужно было везти на выставку собак в Лондон. Но у Жульки были другие, более серьезные проблемы.

Когда Жулька, Эленонора и Сережа пришли в зоомагазин, смотреть на чудо-собаку сбежались все продавцы, вышел даже директор магазина. Такой красоты еще никто никогда не видел. Как истинный джентльмен, Жулька скромно стоял рядом с Сережей. Этот добрый, «большой» человек нравился ему больше, чем женщина Эля. Она, конечно, красивая, но пахнет совсем другой, не подходящей Жулику породой. Эти мальтийские болонки всегда вызывали у предков Жулика необъяснимое раздражение. Мелкие льстивые собачонки только и делали, что вертелись в ногах своих хозяек, не вылезали из их постелей. Благородные предки Жулика были охотниками. Они охотились на лисиц. Чтобы поймать лисицу, необходимы ум, сноровка и смелость!

Перед «такой собакой» продавщица разложила несколько подстилок, овальных «гнезд» и диванов. Да-да, настоящих собачьих диванов. Жулька испробовал все, повалялся на каждом коврике и выбрал итальянский диван из «экологической» микрофибры, благородного терракотового цвета. Из магазина Сережа тащил огромные пакеты. Жулька гордился новым мягким ошейником и английской рулеткой-поводком.

Елизавета Михайловна не верила глазам своим!

— Ну, помоют, обстригут дворняжку. Лишь бы блох не было. Такого королевского возвращения в дом она не ожидала. Все стали фотографировать Жульку, снимать видео на телефон. Сережа решил смонтировать видео-ролик для Татьяны Петровны и Николая Александровича, пока те в больнице.

Операция шла уже четыре часа. Состояние пациента — на грани жизни и смерти. Еще через два часа операцию закончили, больного ввели в состояние искусственной комы и отвезли в реанимацию. Теперь все зависело только от Бога. Через три дня должен начаться процесс активного приживления биоматериала, введенного эндоскопами в желудок в области язвенного поражения. Вопрос в том, пойдет ли процесс заживления в данных условиях. Опасность отторжения очень велика. На все раздумья, жить или не жить, организму Николая Александровича отводилось не более четырех суток.

Прошло двое суток. Картина не изменилась. Мониторы диагностических приборов демонстрировали усиление воспалительных процессов в желудке. Имплантированные «кусочки» биоматериала, казалось, отторгаются какой-то неведомой силой. Воспаление на плече приобрело угрожающие размеры. На третьи сутки стало ухудшаться общее состояние больного. Сердце устало бороться за жизнь. Николая Александровича подключили к аппарату искусственного дыхания и стимулирования сердечной деятельности.

Татьяну Петровну информировали о состоянии мужа общими, ничего не значащими фразами. К ней подключили аппарат контроля сердечной деятельности. Рядом постоянно дежурила медицинская сестра.

На четвертый день после операции, на 10 часов утра назначен большой консилиум с участием известных специалистов из Германии и Франции. На консилиуме разрешили присутствовать ординатору, Александру Бакеридзе. Три часа заседания, обсуждения и споров не дали никаких результатов. Статистика отторжения имплантированных тканей достаточно велика. Но в данном случае типичные причины, провоцирующие отторжение, отсутствуют. «Светила медицины» устали, решения не было. Неожиданно попросил слова Александр Бакеридзе. Тема его диссертации и выбранное направление медицинской практики — дерматология и проблемы совместимости тканей человеческого организма. Александр волновался. Он никогда не видел сразу столько известных врачей. А главное, присутствие отца. Александр не мог подвести имя Ашота Бакеридзе!

Александр начал говорить:

— У меня есть друг. Однокурсник, Петька Соловейченко.

Он замолчал. Откровенное признание, но какое отношение к больному имеет Петька Соловейченко? Александр продолжал.

— Петька сейчас ординатор в 17 городской наркологической больнице. Проблема с тканями типична для отравленного наркотиком организма. Больные просто не доживают до этих проблем. Вот, статистика и все данные по таким случаям. Мы с Петькой уже трое суток работаем над этим. Сегодня, нет, сейчас, надо взять анализы крови, тканей, костного мозга у больного и выделить в чистом виде тот, конкретный вид наркотика. Возможно, это «самопал», то есть разовое изготовление «зелья», наобум, по индивидуальной формуле. Возможно, преступник поставил цель манипулировать жертвой. Разные дозы, разные химические соединения дают «заказные» результаты. Например, агрессия, полная пассивность, временная, а потом постоянная амнезия, гиперэротические фантазии. Все зависит от целей преступника-манипулятора. Ашот Александрович вспомнил разговор с Татьяной Петровной. Она отрицала вариант наличия наркотиков. Неясные следы химических соединений присутствуют в тех анализах, которые экстренно сделаны до операции. Все грешили на неумеренное потребление алкоголя. Ашот Александрович обратился к сыну, нет, к коллеге:

— Скажи мне, а что твой Петька, говорит про водку?

Александр продолжал:

— Для некоторых, очень грубых, корявых синтетических наркотических соединений водка, как ни странно, является эффективным антидотом. — Александр добавил. — Формулу водки и синтез ее элементов открыл великий Менделеев. Но это — один случай на миллион.

Консилиум закончен. Принята новая стратегия лечения Большакова Николая Александровича.

Все необходимые анализы у больного взяты. Всю ночь в биохимической лаборатории ЦБК горит яркий свет. Александр, Петька, Катя Синичкина — коллега Петьки, штатные сотрудники лаборатории ведут сложную, кропотливую работу.

Вот она, «формула смерти»! Синтезированы простые, банальные химические элементы. Задачка для первокурсника. Именно простота соединений дает возможность для реализации «социального заказа». Заказ один — ограбить и убить человека! Жестокость и бесчеловечность «изобретателя формулы смерти» невозможно объяснить. Разум бессилен перед насилием.

Антидот — средство, абсорбирующее и разлагающее смертоносные вещества на простые элементы, которые выводятся из организма естественным путем. Действительно, водка, вернее, ее химическая формула, в данном конкретном случае помогла затормозить смертоносные процессы. Николай Александрович интуитивно почувствовал необходимость в водке. Конечно, она не была лекарством, но три года жизни ему подарила. Парадокс!

Антидот изготовляется в любой биохимической лаборатории по стандартной технологии, известной любому фармацевту.

На пятый день после операции, в 11 часов утра, под непосредственным руководством Ашота Бакеридзе врачи начинают осуществлять интенсивную антинаркотическую терапию. Самую сложную процедуру — укол в спинной мозг, делает Ашот Александрович.

Прошло еще три дня. Для больного — это критический срок, после которого наступает положительная динамика, или она не наступит никогда. Вечером дежурному врачу реанимационного блока померещилось, что у больного Большакова слегка порозовели щеки.

28 августа 2011 года. После легкого, но очень питательного завтрака Николая Александровича Большакова на каталке перевезли в отделение общей терапии. Одноместная vip-палата была готова к приему очередного выздоравливающего пациента. Когда Николая Александровича на пневматической каталке санитары везли через всю больницу, опускали и поднимали в лифтах, ему казалось, что он вырвался из преисподней и возвращается на землю. За окнами мелькали чуть пожелтевшие деревья. Начиналась осень.

В большой палате, скорее, маленькой квартире с неудачно подобранной медицинской кроватью, был небольшой обеденный стол, кресла и журнальный стол, на стене телевизор. В кресле сидела Татьяна Петровна.

Николай Александрович долго смотрел по сторонам, он изучил все углы помещения. Пейзаж из окна четвертого этажа великолепный.

— Юшка, ты почему в халате? Душ принимала?

— Нет, я удрала из кардиологии, на укол. У меня — постельный режим. Ты, Колька, меня не выдавай!

Когда-то в послевоенном 1948 году чудесным образом вновь встретились бабушка и дедушка Тани. Они долго не верили своему счастью. Колька и Юшка сидели в больничных кожаных креслах, смотрели друг на друга, они тоже не верили своему счастью. Тогда людей разлучала война! А что сейчас разлучает любящих людей?

— Колька, что у тебя на тумбочке валяется?

У Николая еще оставались прежние, плохие, неправильные очки. Он бесцеремонно забрал их у мамы. Эти очки позволили ему сделать первый шаг навстречу своему спасению.

Через несколько дней у Кольки на тумбочке валялись новые очки известной австрийской фирмы — невесомые, небьющиеся, с профессинально подобранной оптикой, удобными заушниками.

На тумбочке лежали странны» вещи. Российский паспорт на его имя и фамилию, заграничный паспорт с открытой шенгенской визой, пенсионное удостоверение, социальная карта, водительские права, пропуск в Высший технический университет. В пропуске была указана должность «главный консультант».

— Юшка, откуда это все?

На этот вопрос Татьяна Петровна отвечала две недели. У них было очень много вопросов друг к другу. Они не виделись почти три года. Они ничего не знали о том, что происходило с каждым из них. Но у них впереди очень много времени! Почти целая жизнь. Они все успеют.

— Колька, а ты знаешь, у тебя — внучка! Мила. Ей три года скоро исполнится. Она — гениальная оперная певица. Это установленный факт.

— Кем установленный факт?

— Главным концертмейстером Миланского оперного театра. Она целыми днями поет итальянские песни. У меня голова раскалывается.

— Вы вместе живете?

— Нет! Я бы сошла с ума! Скоро, через два месяца, родится внук. Бедная Анечка, она вынашивает огромные животы.

— Артемка?

— Артем совсем взрослый, он с Лидой живет и с Крокодилом Геной.

— Это — как?

— Хорошо! Все постепенно узнаешь! Они помолчали.

— Юшка, а что с Васькой случилось?

— Ничего. Детей Анечке делает.

— Я серьезно!

— Он завтра к тебе придет, сам увидишь.

— Он в порядке, работает?

— Слегка.

— Кем?

— Первым вице-президентом «Промнефти». Он — миллионер, очень богатый человек.

— Почему?

— Ты его хорошо воспитал. Я правду говорю!

Долгая, очень долгая пауза.

— Юшка, ты на пенсии?

— Да. Но я — работаю. В одной частной компании.

— Кем?

— Владею и управляю компанией.

— Что ты делаешь?

Татьяна Петровна молчала. Может, хватит информации для первого раза!

В палату вошла медсестра.

— Татьяна Петровна, разве так можно людей пугать! Вам лежать надо.

— Мне пахать надо!

Сестра взяла непокорную пациентку под руку и повела к двери.

— Извините, Николай Александрович, никакой управы на нее нет.

— Это точно.

Николай Александрович остался один. Он ничего не понимал. Нет, он понял главное, семья выжила. Таня всех спасла и сохранила.

Его кормили, ставили капельницы, делали уколы. Приходили врачи. Потом он долго спал нормальным человеческим сном. У него ничего не болело. Вечером он смотрел телевизор и размышлял. Значит, Васька там, где он должен быть! Внучка — певица. Причем здесь Милан? Ее возили на прослушивание? Девочке только три года.

Татьяна Петровна приходила из своего отделения каждый день после обеда. Они говорили и говорили, до позднего вечера, пока их не разгонит дежурный врач.

В 10 часов утра пришла целая компания во главе с Ашотом Бакеридзе. Николай Александрович встал.

— Доктор, я благодарен Вам!

Он протянул и еще слабо пожал руку профессору.

— Не-ет, Николай Александрович, Вы их благодарите! Молодежь! Детей наших. Синичка, пигалица эта — все разгадала! И мальчишки эти неделю не спали. Пока до всего не докопались. Мы уже старики. Николай Александрович улыбнулся беззубым ртом.

— Так для этого мы их и растили!

Доктора осмотрели больного.

— Вам еще месяц у нас придется провести, не меньше.

Николай Александрович не сопротивлялся.

— Гостей, не больше одного посетителя в день, на пятнадцать минут. Выздоравливайте!

Через неделю Татьяна Петровна уехала из больницы с обещанием принимать лекарства и соблюдать режим дня. К мужу она приезжала почти каждый день.

Профессору Большакову подкорректировали очки. Зрение, конечно, очень ухудшилось. Со временем, в течение года, оно восстановится до физиологической, возрастной нормы. Николай Александрович увидел мир во всей его красе.

Новые зубы — легкие пластиковые челюсти неплохо держались во рту, не вызывали аллергии. Простая удобная гигиена протезов и полости рта. Конечно, флорентийский бифштекс не пожуешь! Так ведь и нельзя. Строгая диета в течение года, ограниченное питание — всегда. Возможно, через год, когда организм полностью восстановится, можно будет сделать голливудский рот, импланты и керамику. Николай Александрович не узнавал себя в зеркале.

Васька звонил каждый день, но приехать сумел только в субботу. Василий вошел в палату. Отец сидел на кресле, за журнальным столом и пил чай.

— Отец, я пришел.

Николай Александрович привстал. Перед ним стоял он сам, только на тридцать лет моложе.

— Вася, сынок! Они не знали о чем надо говорить. Николай Александрович вытер намокшие вдруг очки. Васька, как в детстве, зашмыгал носом, носовым платком вытер нос и, незаметно, глаза.

— Отец, я тебе компьютер новый купил. Интернет в палате есть, я узнавал.

— Сынок, зачем, он, наверное, дорогой!

Николай Александрович говорил глупости.

— Отец, хочешь, я тебе нефтяную платформу подарю? Я теперь могу, запросто.

— Васенька, чай будешь?

— Да. Я по дороге заказал, сейчас принесут.

Официантка из столовой на этаже принесла большой поднос. Василий распоряжался.

— Это тебе нельзя, лимон только мне.

— Вася, покажи компьютер!

— Чай сначала допей!

Васька был все тот же! Вот, еще планшет. Здесь много фотографий.

— Вась, покажи внучку!

Они просидели до вечера. Когда Василий ушел, Николай Александрович рассматривал фотографии. О чем-то ему успела рассказать Таня. Многого он еще не знал. Чего-то он не узнает никогда. Николай Александрович скучал по Жульке. «Конечно, — думал он, — Жулька от сытой жизни, меня забыл!» Он очень ошибался. Если бы он знал, как Жулька ждал своего хозяина! Как Таня ждала и готовилась к встрече мужа в ее новом доме, построенном для него, для Кольки. Николай Александрович боялся выписки из больницы.

Он проснулся очень рано в 6 часов. Он открыл компьютер. От волнения закололо в пальцах. Они вспоминали клавиши. Из Интернета он узнал много нового и интересного. Таня — бизнес-леди. Богатейшая женщина России. Она, конечно, очень изменилась. Это — первое, что он заметил, когда стал выздоравливать. Как они теперь будут жить вместе? Смогут ли они жить вместе? Кто такой этот Сикорский? Таня его любила? Может быть, любит до сих пор?

Все, что она сделала для него, неудивительно. Она по-другому не умеет жить. Спасительница. Мать Тереза! За Василия он искренне рад. Но статус сына, его миллионы — это заслуга другого человека. Сикорский «купил» у него сына. Потому что он, Николай Александрович, предал семью. Он бросил их в самый трудный безнадежный момент! Он во всем виноват! У него нет семьи. Он сам все разрушил. Эти люди очень богаты. Теперь они играют в спасение папочки. Им легко быть добрыми! Как жить ему? Как смотреть в глаза внукам? Артемка до сих пор ни разу не приехал. Его тоже «купил» Сикорский.

Николай Александрович задает себе вопрос, почему именно с ним произошел весь этот кошмар? Что вообще происходило с ним? Он так до конца не восстановил в памяти этот страшный кусок своей жизни. Он смутно помнит имя женщины, с которой он прожил, видимо, около двух месяцев. Он совсем не помнит ее внешность. Где она сейчас? Убивает очередного лоха? Таня говорит обо всем очень сдержанно. Только та информация, которая объясняет конкретный факт. Раньше она была с ним абсолютно открыта, говорила все, что думала. Теперь она — чугунный сейф, из которого достает миллионы и швыряет их, не считая. Зачем она спасла его? Решила вернуть любимую игрушку. Да на свои миллионы она купит десяток мужиков любой расцветки! Она — красива. К ней очередь стоит претендентов в мужья! Надо упросить Василия — восстановить дом в Соколиках. Он будет там жить один. Теперь у него есть пенсия, небольшая. Но ему много не надо. Он вернется в науку. Если, конечно, пустят. Бакеридзе прав, пришло новое поколение. Он отстал за эти годы. Даже в компьютере не мог разобраться, пока молоденькая сестричка не показала очередную новую версию «word».

Так думал Николай Александрович. Он ошибался по многим пунктам. Ему грозила депрессия. Он был несправедлив к Татьяне Петровне. Напрасно она скрывала от него всю правду, все то, что она пережила. Им обоим судьба послала испытание такой невероятной силы! Справятся ли они с ним?

Профессор Ашот Бакеридзе всю жизнь просыпался ни свет, ни заря и начинал работать. Он с детства решил стать врачом. В больницах рабочий день начинается очень рано. Ашот Александрович всегда приезжал в свою клинику до начала рабочего дня. Он изучал, именно изучал, а не знакомился с историями болезней. Он ходил по палатам, разговаривал с ночными дежурными сестрами. Он заглянул к Николаю Александровичу. Профессор уже знал, что Николай Александрович тоже встает очень рано, пьет чай и затем «не вылезает» из компьютера.

— Доброе утро, профессор! Как спали?

— Как младенец!

В голосе Николая Александровича звучало нескрываемое раздражение. Профессор Бакеридзе ожидал такой реакции. Это — начало депрессии, закономерная реакция психики на сильнейшие травмы организма и на саму психику. Пожалуй, за всю многолетнюю практику, ему не встречался такой «сложный» больной. Именно, «сложный». Криминальное насилие над личностью, тяжелая болезнь, теперь трудный путь в семью. Да какую семью! История Татьяны Видовой и Василия Большакова не дает покоя многим, совсем посторонним людям. Как воспримет все произошедшее с его семьей этот главный персонаж криминальной истории? В криминальную драму верить не хотелось. В своем блокнотике профессор Бакеридзе отметил: Большакову — антидепрес. Срочно! Николай Александрович, как завороженный, смотрел на экран компьютера. Бакеридзе вытянув шею, боком незаметно приблизился к больному. Ему было очень важно увидеть, что так внимательно, не отрываясь от экрана, смотрит Николай Александрович. Конечно, это — не любопытство, это — профессионализм талантливого врача. Николай Александрович уже полчаса смотрел один и тот же ролик. «Кино» снимали, видимо, издалека, с небольшой высоты, допустим, с высокого дерева, или из дома напротив. Татьяна Петровна на небольшой лужайке, на фоне очень красивого дома играла с Жулькой. Она бросала «ершистый» резиновый мячик, Жулька рычал, находил мячик и приносил его к ногам хозяйки. Потом открывалась стеклянная входная дверь, в проеме появлялась женщина в пестром, нарядном фартуке и весело кричала:

— Татьяна Петровна, Жулик, обедать подано. Извольте к столу! На протяжении всего минутного ролика высвечивалась крупная надпись: «мне бы так жить, как этой собаке!» Было непонятно, какая «собака» имелась в виду. Профессор Бакеридзе тихо вышел из палаты. Николаю Александровичу назначили мощный комплекс психотерапевтического лечения. Бакеридзе укорял себя, что не назначил антидепрессанты превентивно, в качестве профилактики возможного заболевания. Но он не хотел опять «сажать» больного на «химию». Случилась «неприятность». Временно, по техническим причинам, в отделении перестал работать Интернет!

У каждого из восьмидесяти восьми губернаторов, возглавляющих регионы нашей необъятной России, в шкафу рабочего кабинета «прячется скелет». У губернатора Тверской области в шкафу пряталось два скелета. Одного звали Селигер, другого — Завидово. Уже несколько лет «Селигерские встречи» сводили на нет всю прелесть короткого тверского лета.

Никто не спорит, Завидово — достояние России, уникальный природный заповедник. В Завидово приезжали на отдых и на охоту Никита Сергеевич Хрущев, Фидель Кастро, Леонид Ильич Брежнев и многие, многие известные, выдающиеся личности. Только денег на содержание заповедника из государственного бюджета выделяется, не больше, чем на детскую площадку. А местный бюджет? Ах, эти местные бюджеты! Хочется плакать и танцевать вальс!

Эта история началась лет пять или шесть назад. Известный российский олигарх — заядлый охотник. Он охотился в Сибири, на Алтае. Дважды был на сафари а Африке. В тот год поехать, поохотиться всерьез — не получалось. Олигархи не только считают деньги, но и зарабатывают их. Адреналин охотника мешал известному предпринимателю сосредоточиться. Господин олигарх вместе с такими же дружками-охотниками дней на пять махнули в Завидово. Охота в целом удалась, настроение улучшилось. Но общее состояние заповедника, который он помнил еще со времен комсомольской юности, было удручающим. Уже ставшие историческими охотничьи домики были на грани разрухи. Лесные угодья требовали серьезного ухода и обновления. Олигарха провожал губернатор Тверской области. Очень богатый охотник предложил губернатору план «возрождения Завидово». Центральная идея — это строительство новой гостиницы класса люкс. Строить гостиницу надо по старинным сибирским и карельским технологиям, из бревен лиственницы, без единого гвоздя. «Начинка» гостиницы — самая современная. Это даже не обсуждается. Строить будут аккуратнее, чем у него дома, на Николиной Горе. Проект — исключительно коммерческий. В областной бюджет пойдут деньги от экологического туризма и необходимого местного налога «на охоту». Губернатор дал свое согласие. Больше от него ничего не требовали. Получена «квота» на вырубку ценной лиственницы. В сибирской тайге строится большой деревообрабатывающий цех и, главное, круглогодичная дорога до основной трассы. Вокруг — целый новый поселок и рабочие места. Архитекторы разработали уникальный проект гостиничного комплекса. Олигарх даже забыл про охоту, он занялся стройкой.

Конец сентября 2011 года. По плану гостиничный комплекс должен открыться к Новому году. Уже составлен список «именитых» гостей. Сделано почти все. Дело за малым — собрать на месте изготовленное в сибирской тайге строение. Огромные трейлеры 5 тысяч километров, по «особым» российским дорогам бесперебойно везут детали будущей гостиницы. Упакованные в пленку, пронумерованные и хорошо закрепленные огромные бревна лиственницы превращены в детали гигантского конструктора, который на месте соберут в сказочный дворец. Времени остается очень мало. Доставлен почти весь «дворец». Но неоспоримый факт! Любое строение, от летнего сарайчика до небоскреба, возводится с фундамента и первого этажа. Нельзя построить сначала пятый этаж и только потом — первый! Какая-то глупость. И, тем не менее, эта глупость произошла. Трейлер с прицепом, на которой был укреплен нижний, первый венец всего строения, шел одним из последних. Заменить чем-то другим толстые, диаметром — в 60 сантиметров, специально обработанные бревна лиственницы просто невозможно. Почему так получилось, никто не знает. Видимо, ошибка логистиков.

За рулем «КамАЗа», который тащил трейлер с первым венцом, опытный водитель. Алексей Зотов, родом из здешних мест, знает каждую тропинку. К стройке специально построили обводную дорогу, чтобы минимально травмировать заповедную зону. Важно было сохранить столетиями натоптанные пути передвижения животных, не испугать диких зверей. Алексей Михайлович решил сократить дорогу. Он знал старую, давно заброшенную дорогу через дамбу на Конаковском водохранилище. Дамбу строили в тридцатые годы заключенные ГУЛАГа. Построенная на костях человеческих, она простоит вечно, выдержит любой груз.

Еще утро, погода хорошая. Сухо, дождя не предвидится. К обеду он будет на месте. Вот и дамба. Высокое строение, до воды метров тридцать. Алексей Михайлович остановил машину, надел спасательный жилет с аппаратом пейджинговой связи, которая в экстренном случае через космический спутник передаст сигнал «SOS». Ближайшую Базу МЧС он недавно проезжал. Зачем он надел жилет, если был уверен в том, что все получится? Интуиция, предчувствие, профессионализм — называйте, как хотите! Тяжелый груз дернулся, КамАЗ медленно поехал. Почти на середине дамбы, справа, выломана большая часть бокового ограждения. Раньше он никогда не видел этой дыры в солидном, на первый взгляд, заборе. Видно, кто-то неопытный свалился в водохранилище. Алексей открыл левую дверь кабины, сбавил скорость. Он уверенно держал руль в крепких руках, но какая-то неведомая сила потянула машину вправо. Руль перестал слушаться. «КамАЗ» медленно съехал с дамбы в пролом бокового ограждения. Алексей перед самой водой сумел вылезти из кабины. Тяжелый трейлер быстро ушел под воду. Алексей, как поплавок, болтался в довольно теплой, прогретой за лето воде. Вертолет МЧС через пятнадцать минут поднял бедолагу на сушу. Медицинская помощь ему не потребовалась.

Приехало все начальство со стройки, на частном самолете из Москвы прилетел олигарх. Ждали даже губернатора. Но тот справедливо решил, что «бревна пересчитают и без него». Водолазы обследовали упавший груз. Повреждений не было бревна хорошо укреплены. Достать трейлер из воды — пара пустяков в виде мощных подъемных кранов. Рядом с «КамАЗом» на дне водохранилища водолазы наткнулись на занесенную илом легковую машину, похоже с останками пассажиров. Вызвали полицию. К полуночи при свете прожекторов вытащили из воды трейлер, перецепили на другой «КамАЗ». Венец поехал во дворец.

Достали легковую машину. Когда мощными болгарками срезали заклинившие, покореженные, проржавевшие двери, следователь увидел страшную картину. В машине находилось три почти разложившихся трупа. Утром приехала следственная группа из Твери. Под сидением водителя лежал довольно большой, плотно упакованный в пластик и обклеенный настоящим немецким скотчем сверток. Внутри были или деньги, или наркотики, или взрывное устройство. Машина пробыла в воде около трех лет. Из Твери привезли симпатичного рыжего эрдельтерьера, натасканного на наркотики и спаниеля, работающего с взрывчаткой. Собаки «сказали», что в пакете взрывчатки и наркотиков нет. Значит, деньги. Машину погрузили на эвакуатор, останки — в специальный фургон и отправили в Тверь. Когда в тверском УВД следственная группа вскрыла пакет, в нем оказались пачки новых подлинных долларов. Общая сумма находки составляла 200 тысяч долларов. Пачки денег по 10 тысяч долларов были упакованы в герметичные пакеты. Каждая пачка перетянута банковской бумажной ленточкой со штампом московского «Промнефтьбанка» и датой «25 марта 2009 года». Криминалисты доложили первые результаты исследования найденных останков и осмотра машины. Автомобиль марки «Жигули», произведен в конце 1990-х годов. Номера поддельные, номер двигателя перебит, не определяется. Документы не обнаружены. Если они и были, за три года нахождения в воде исчезли. В машине находилось двое мужчин, приблизительно в возрасте 30–35 лет, и женщина приблизительно в возрасте 25–30 лет. Лицо и волосы женщины сильно выжжены. В биологическом материале всех погибших обнаружено большое содержание неизвестного синтетического наркотика. Анализ ДНК показал, что один из мужчин и женщина — родные брат и сестра. Дело передали в прокуратуру города Москвы.

Следователь прокуратуры подполковник Иван Петрович Пронцев сразу оценил «Тверское дело» как весьма непростое. Он обратился в «Промнефтьбанк». Там документально подтвердили, что деньги в указанной сумме по доверенности были выданы адвокату Загоскину Даниилу Юрьевичу. Доверенность оформлена 20 марта 2009 года ныне покойным президентом «Промнефти» Сикорским Олегом Борисовичем. Указанная сумма была перечислена из одного частного банка в городе Цюрихе, в Швейцарии, на счет Сикорского в «Промнефтьбанке» и снята со счета. Сложная банковская упаковка денег была произведена по личной просьбе господина Сикорского. Подполковника Пронцева принял управляющий банком. Он сообщил интересные детали. Адвокат Загоскин в настоящее время работает исполнительным директором фирмы «Голдин леди», принадлежащей госпоже Тане Видовой, вдове господина Сикорского. Госпожа Видова и ее сын, Василий Большаков, вице-премьер «Промнефти», получили в наследство все огромное состояние Сикорского.

Даниил Юрьевич Загоскин доброжелательно принял в небольшом кабинете следователя Пронцева. Он извинился за тесноту. Новое здание фирмы еще не готово. Данил Юрьевич рассказал, что деньги понадобились для расчета с бывшим мужем Татьяны Петровны. Развод состоялся как раз 25 марта 2009 года, в 15 часов. На суде он представлял интересы Татьяны Петровны, так как она тяжело болела. Интересы Николая Александровича Большакова представлял адвокат Погорельцев Виктор Андреевич. Через месяц Татьяна Петровна и Олег Борисович зарегистрировали брак. Все подтверждающие документы имеются. Загоскин добавил, что во время судебного процесса его смутили многие факты. Он подробно рассказал все, что происходило в тот роковой день. В заключение он добавил:

— Пообщайтесь с сыном Татьяны Петровны, Василием Большаковым. Он был на заседании суда. Татьяну Петровну пока не трогайте. Я — всегда к Вашим услугам.

Василий Александрович принял следователя по первому звонку. Он не только повторил все, что рассказывал Загоскин. Он показал видео, которое снял на телефон. Он даже сумел сфотографировать расписку в получении денег. На видео была четко видна дрожащая рука Николая Александровича и его совершенно безумные глаза. Рядом стоял адвокат Погорельцев. Молодая женщина выхватила пачку денег из дрожащих рук ничего не понимающего Николая Александровича. Флэшку с видео Василий положил обратно в сейф и закрыл на ключ. Он рассказал следователю, что отец нашелся. И все, что было потом. Сможет ли он давать показания, Василий сомневается. Надо консультироваться с врачами. Он просил без него к отцу не ходить. Мать пока тоже не допрашивать, она только вышла из больницы после серьезного сердечного приступа.

Образцы биологического материала «тверских утопленников» были переданы в Экспертно-криминалистический центр МВД РФ. Результаты исследований тверских криминалистов подтвердились.

Иван Петрович Пронцев — в кабинете директора ЦБК Администрации Президента РФ, профессра Бакеридзе Ашота Александровича.

— Пациент Большаков Николай Александрович постепенно поправляется, но еще очень слаб. Особенно профессора тревожит состояние психики больного. Давать показания еще категорически нельзя. В ЭКЦ МВД сегодня обязательно передадут образцы проб биоматериала, взятого у Большакова перед операцией, и всю информацию о наркотиках, обнаруженных в организме. Ординатор Александр Бакеридзе займется этим вопросом.

Наркотик, обнаруженный в организме Большакова, идентичен наркотику «тверских утопленников». Следователю Пронцеву картина преступления почти ясна!

В Интернете Иван Петрович Пронцев находит координаты адвоката Погорельцева. Виктор Петрович Погорельцев работает в небольшом адвокатском бюро, ведет несложные «безобидные» дела. Он ни от кого не прячется, ничего не боится. На все вопросы следователя дает отрицательные ответы. Вообще его с кем-то путают. И все-таки, глаза у Погорельцева бегают, руки беспокойно теребят кончик галстука. Пронцев взял «подписку о невыезде», временно попрощался с очень скромным адвокатом. Конечно, он сразу узнал Погорельцева по кадрам видео.

Подполковник Пронцев оформляет разрешение на обыск и едет к дому, где проживает адвокат. Нельзя терять ни минуты. Погорельцев придет домой, возьмет деньги и оружие и смоется сегодня же ночью. В машине следователя еще два вооруженных офицера прокуратуры. На всякий случай, в кустах — машина с ОМОНом.

Часов в восемь вечера Погорельцев на «своем» «Мерседесе M L», подъезжает к собственному дому. Какие-то люди суют в нос ордер на обыск. Вот и следователь, который днем приходил в «Бюро». Погорельцев пытается убежать. Стрелять нечем, пистолет лежит дома. Ребята из ОМОНа не зря сидели в кустах. От них далеко не убежишь. На Погорельцева надевают наручники. Пока совсем не стемнело, сотрудники следственной группы осматривают машину. Потрясающе! Под ковриком, около заднего сидения, лежат три заполненных шприца. Они предназначались Николаю Александровичу, но Лола спрятала их под коврик в своей машине. Криминалисты в салоне автомобиля найдут множество разных следов. Конечно, следы женщины со сгоревшим лицом, следы Николая Александровича, даже слабые следы Татьяны Петровны.

Погорельцев знал, когда-то его фамилия себя оправдает. Он на первом допросе рассказал всю страшную историю «бизнеса» Валерия Кодряну, его сестры Лолы, убогого Саши Каперкина. Сам он никого не убивал. Он только готовил документы, иногда подделывал подписи. Он показал место, откуда сбросил «Жигули» с тремя трупами в воду. Мерседес оказался «ничейный», вот он на нем и ездит. Хорошая машина!

Погорельцев не стал дожидаться суда. Он повесился в камере предварительного заключения.

Следователь прокуратуры подполковник Пронцев Иван Петрович доложил руководству о проделанной работе. Уголовное дело за отсутствием всех участников преступления закрыто.

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Федор Михайлович Достоевский писал, что красота спасет мир. Неправда! Красота — это застывшая категория, ее легко разрушить.

Мир спасет и спасает — любовь!

Лола своей наивной любовью спасла жизнь Николая Александровича.

Материнская любовь Валентины Ивановны удержала сына от неизбежной гибели.

Татьяна Петровна своей абсолютной любовью вернула Кольку к нормальной жизни.

Сикорский своей нереализованной любовью спас семью Большаковых от краха и нищеты.

Татьяну Петровну спасла любовь. Любовь к мужу, бездонная, безграничная, всепобеждающая. И любовь к сыну и внукам, которая давала ей силы в борьбе за их будущее.

Любовь — это жизнь. Любовь — трепетна, деятельна, созидательна. Только любви подвластно совершать чудеса.

Татьяна Петровна была благодарна несчастной девушке, которая отдала жизнь ради любви. Можно оспаривать этот тезис. Лола изначально, от природы генетически была порочна. Но порок и любовь никак не связаны между собой. Может быть, порок обостряет потребность в любви. Любовь — последняя соломинка, последняя надежда спасти свою грешную душу. Человек, не знающий любви, — мертвец.

Николай Александрович забыл про любовь и оказался на краю пропасти.

Его удержали нежные крылья любви.

Конец сентября 2011 года. Улица Лубянка. Михаил Сергеевич Горбаченков, генерал-лейтенант ФСБ РФ, начальник Главного управления, с утра сидит в кабинете и читает почту. Сегодня в красной кожаной папке особенно много документов, преимущественно с грифом «Секретно». Очередной документ — докладная записка из Прокуратуры Москвы. Сообщается, что раскрыта деятельность банды мошенников, которые методом манипуляции синтетическими наркотиками, вынуждали обеспеченных мужчин разрушать семьи. Методом юридических махинаций бандиты завладевали имуществом, недвижимостью. Жертву убивали уколом большой дозы наркотика. На высокий уровень общей криминогенной обстановки заставляет обратить внимание тот факт, что последней жертвой банды оказался известный ученый-физик, член-корреспондент РАН, профессор Высшего технического университета Большаков Н.А.

Банда самоликвидировалась. Но вопрос об обеспечении безопасности элиты российской науки, тем более, крупного специалиста в области ядерной физики, остается открытым.

Михаил Сергеевич, вздохнул.

— Опять этот Большаков! Теперь я его должен охранять!

Раздался телефонный звонок. Звонила Татьяна Петровна Видова. Генерал долго не брал трубку. Что на этот раз ей надо, этой «даме в бриллиантах»?

Какое счастье, что в прошлом году они разминулись в Италии! Как вовремя она свалила в свой Баден-Баден. Какой черт его дернул наплести Серафиме, что ему необходимо съездить в Рим по делам службы. Во время отпуска! Неужели она поверила? Он полдня ехал на такси от Средиземного моря до Тирренского моря. Как дурак, явился на виллу с букетом цветов. В Санта Марио было полно народу, бегали дети, охала капризная женщина. Сын Татьяны Петровны очень сухо и настороженно принял генерала. Его оставили ночевать в маленькой душной гостевой спальне. Рано утром генерал, отказавшись от завтрака, уехал в Римини, где они с Фимой отдыхали в очень симпатичном и недешевым отеле. Когда он возвратился, Фима загорала на пляже. Она, по обыкновению, ни о чем не спросила. Но Михаилу Сергеевичу показалось, что за сутки Фима еще больше похудела.

Наконец, он взял трубку.

— Татьяна Петровна, рад слышать. Я, кажется, исполнил все Ваши просьбы? Неделю мои сотрудники занимались только Вашими документами.

— Да, извините, но это — ваша работа, а документы — господина Большакова, а не мои.

— Он, надеюсь, доволен?

— Михаил Сергеевич, мне надо с вами посоветоваться, как с другом! Когда Вам удобно?

— По какому вопросу?

— Это — личное!

Генерал сухо продиктовал:

— Сегодня, в 18–00, в дежурном кафе, на втором этаже. Пропуск я закажу. Не забудьте паспорт.

Короткие гудки. Татьяну Петровну, как водой из ведра облили! Зачем она звонила этому человеку? Да, он ей помогал. Но это была его работа! Документы для Кольки восстановил без волокиты, так свои ошибки исправлял! Правильно следователь Пронцев сказал, что не углядели за физиком. А он государственные тайны знает. «Этим» только деньги были нужны. А могло быть и другое, пострашнее! Например, в Иране и атомные станции есть, и ядерное оружие. Там, точно, пропадет человек, следов не найти!

Она хотела посоветоваться с Михаилом Сергеевичем, как вытащить Кольку из депрессии, вернуть в семью. Ей казалось, генерал искренне сочувствовал одинокой, слабой женщине, на которую столько всего навалилось! Она так рассчитывала на его человеческое понимание. Зачем, он в июле прошлого года приезжал в Террачино с цветами? Татьяна Петровна покраснела. Да нет! Чепуха, какая. Влюбился, что ли? Вдруг ее осенило: в кого влюбился: в нее или в ее деньги? Она вдруг поняла Кольку, его отчуждение, презрительно насмешливый тон. Богатая одинокая женщина, это — не женщина для любви. Это — «кошелек». Мужчины на это очень болезненно реагируют. В их сознании, «кошелек» — это всегда мужчина. Женщина пользуется этим «кошельком», это — нормально. Когда наоборот, мужчина злится, он или наглеет, или опускается. Генерал ей, нахамил. Нормально. Спасибо. Она услышала даже больше того, на что рассчитывала.

Теперь она знает, как быть с Колькой! Через месяц он забудет про свою депрессию.

Уголовное дело о банде наркомошенников закрыто. По результатам расследования уголовного дела, за подписью прокурора города Москвы, была подготовлена докладная записка на имя генерального прокурора Российской Федерации. Генеральный прокурор, ознакомившись с «докладной запиской», направил информацию о данном деле председателю Федеральной службы безопасности России. В информации сообщалось, что результаты расследованного и закрытого на данный момент уголовного дела свидетельствуют о том, что сотрудники Главного управления ФСБ России по контролю и охране лиц, допущенных к государственной тайне, потеряли контроль над местом нахождения и состоянием здоровья члена-корреспондента РАН Большакова Николая Александровича. Профессор Большаков Н.А. 26 марта 2009 года уволился по собственному желанию из Высшего технического университета и исчез. По закону «О государственной тайне» сотрудник, имеющий доступ первой категории к документам, содержащим государственную тайну, должен находиться под постоянным контролем Вашего ведомства. Далее сообщалось, что заявление об увольнении Н.А. Большакова, как показала графологическая экспертиза, является грубой подделкой, которую принес в отдел кадров Университета неизвестный человек, представивший поддельную доверенность от Большакова Н.А.

Председатель ФСБ, получив такую информацию, вызвал для отчета по данному делу начальника Главного управления генерал-лейтенанта Михаила Сергеевича Горбаченкова.

Генерал вошел в большой кабинет.

— Садитесь, Михаил Сергеевич.

Генерал вздрогнул. Он продолжал стоять.

— Михаил Сергеевич, Вы ненароком «ядерный чемоданчик» не потеряли?

Генерал не понял «юмора».

— А как же, Вы физика Большакова потеряли? Жена его через три года умирающим нашла. Врачи чудом жизнь спасли. Теперь здоровье пытаются восстановить. Представьте мне подробный отчет по делу физика Большакова. Срок исполнения — три дня.

Через неделю генерал-лейтенант Горбаченков получил представление о предстоящем увольнении из органов ФСБ.

Василий Николаевич Большаков проводил рабочее совещание. Референт срочно вызвал Василия с совещания. В приемной курьер, офицер ФСБ, под личную подпись вручил сыну Большакова Н.А. объемный конверт. Подробный отчет «о деле физика Большакова», составленный аналитическим отделом и подписанный председателем ФСБ, потряс бедного Ваську. Он читал отчет уже третий раз, шмыгал носом, протирал салфеточкой новые очки.

Васька ничего не стал говорить матери. Он поехал в больницу к отцу.

Николай Александрович лежал на кровати и сквозь дремоту смотрел по телевизору какой-то сериал. Он даже не пытался понять содержание сериала. Он вообще ничего не хотел понимать. Зачем его спасли? Как жить дальше?

Василий вошел в палату. Николай Александрович совсем не ожидал такого гостя.

— Папа, привет! Как самочувствие? Выглядишь — на четверочку с плюсом.

Николай Александрович молчал.

— Отец, нам надо поговорить. Можешь в кресло перебраться? Я чай заказал.

Принесли чай. Николай Александрович нехотя вылез из кровати, надел халат.

Василий достал из портфеля конверт.

— Отец, читай! Ты — сильный. Ты — выдержишь.

Николай Александрович очень долго читал, аккуратно складывал прочитанные листы, на каждом из которых стояла знакомая синяя печать «Секретно». Сколько из написанного им «шло» под этой печатью? Не меньше половины его трудов!

— Вась, а мать читала?

— Нет. Я ей ничего не говорил.

— Спасибо, сынок! Не надо ей этого знать. Мы с тобой…

Голос Николая Александровича задрожал. Он — плакал. Профессор Бакеридзе скажет, что слезы этого пациента — лучший психотерапевтический результат.

— Видишь, сынок, я как-то не задумывался о том, какой я «секретный». Правда, всегда исполнял все инструкции. «За бугор» никогда не смотрел. Предложений много было, даже угрозы, шантаж. Я просто не придавал этому значения.

Василий смотрел на отца и улыбался.

— Вася, ведь взяли меня не за физику, им формулы мои хоть задаром не нужны. Им машина моя и галстук понравились, а гипотетически половиной мира могли завладеть. Ладно. Вась, если я выжил, значит, надо жить дальше.

Василий обнял отца.

— А мать у нас — молодец. Вась, я люблю ее!

Васька покраснел. Ему было неловко слышать про любовь родителей. Это как-то само собой, не обсуждается. Васька поужинал у отца. В 21 час дежурная сестра выпроводила Василия Николаевича из палаты.

Николай Александрович долго и много думал, о том, что с ним произошло. Память полностью восстановила всю картину событий. «Химеры» окончательно покинули его душу. Они больше никогда не вернутся.

Татьяна Петровна приезжала к Кольке один-два раза в неделю. Совсем ненадолго. Она чувствовала, что ее присутствие сейчас — лишнее. Колька совсем не интересовался ее делами. Она ничего не рассказывала. Дел у нее было по горло. Скоро должен открыться новый офис «Голдин леди». К Новому году обещают открыть «Голдинбанк». Во всю, идет наладка сложного банковского оборудования. Если Бог даст, к лету откроют небольшой ювелирный цех.

Татьяна Петровна не навещала Кольку почти целую неделю. Правда, они несколько раз перезванивались. У Кольки был веселый деловой голос. Когда Татьяна Петровна вошла в палату, Колька сидел за компьютером.

— Юшка, привет! Как дела на стройке?

Он встал и нежно поцеловал Таню в щечку.

— Представляешь, я открыл сайт «Сорбонны». Там столько нового. А с другой стороны, все, как тридцать лет назад!

У Тани екнуло сердце. «Лед тронулся», — подумала она. Они поговорили о пустяках. Главное, скоро роды у Анечки. Ее уже положили в Медицинский центр, который возглавляет доктор Куцеров. У Ани очень большой живот. Родится мальчик, весом не меньше четырех килограммов. Татьяна Петровна очень волнуется за Аню.

— Юшка, расскажи подробно, про свою стройку. У тебя есть фотографии?

Они просидели вместе до позднего вечера. Обпились чаю.

Доктор медицинских наук, Ашот Александрович Бакеридзе, родился в Тбилиси. Ашот вырос в «старом Тбилиси», в двухэтажном каменном доме, на высоком холме. Семья известного во всем городе врача-уролога, Алексндра Бакеридзе, занимала половину большого старинного дома. В семье было трое детей. Старшая дочка Нино, Александр и маленькая Тина.

Вторую половину дома занимала семья Беридзе. Манана Галактионовна, ее маленькая дочка Лали, бабушка и дедушка, родители трагически погибшего в горах мужа Мананы. Старинный дом, был со всех сторон обстроен террасами, лестницами, балконами.

Старшая сестра Александра сразу после окончания школы уехала в Москву и поступила в Медицинский институт имени Сеченова. Нино с детства была очень полная и совсем некрасивая девочка. Лет в двенадцать над верхней губой у нее появился легкий, черный пушок. Отец, врач, понимал, это — возрастное гормональное явление. Через несколько лет все бесследно исчезнет. Но что значат слова отца, когда все мальчишки в школе смеются над «усатой толстухой» Нино! На выпускном вечере к ней не подошел ни один из парней. Нино решила, она станет врачом-дерматологом и вытравит со своего лица эти ужасные «усы». Нино хорошо училась. Когда она получила диплом врача-дерматолога, «усов» давно уже не было. Но остался резкий замкнутый характер. Нино была полной некрасивой девушкой. Она работала в городском кожно-венерологическом диспансере на двух ставках. Больше ей делать было нечего. Мужчины ее не замечали, она ими не интересовалась. Она жила одна, в маленькой кооперативной квартире.

Когда Ашот с золотой медалью окончил школу, он уехал в Москву, поступил в Сеченовский медицинский институт. Специализировался в области кардиологии. Успешно окончил ординатуру и «с блеском» защитил кандидатскую диссертацию.

Школьник Ашот часто поднимался домой не по правой лестнице, которая вела к двери его дома, а по левой лестнице. Он случайно проходил мимо окон кухни тети Мананы. Она обязательно угощала Ашота сациви, баклажанами с кинзой и грецкими орехами, лобио. Мама, конечно, готовила очень вкусно, но тетя Манана — вкуснее. Мальчик рос и вечно хотел есть! Ашот удивлялся одному. Почему у тети Мананы такая тощая, плаксивая, нескладная дочка? Лали была на семь лет моложе Ашота. Ашот каждое лето приезжал в родной Тбилиси. Он любил этот сказочный старинный город, любил горы, любил грузинскую кухню. Сестренка Тина — просто загляденье, маленькая красавица! Соседка Лали — без слез не взглянешь!

Ашот приехал домой. Старый Тбилиси отмечал защиту диссертации молодого доктора Бакеридзе! За столами, накрытыми на улице в тени виноградной беседки, не менее ста человек гостей. Родители Ашота гордятся сыном. Жалко, что не приехала Нино. Она ни разу не приезжала в Тбилиси.

К сестренке Тине подошла незнакомая девушка и скромно присела на уголочек стула. Ашот давно уже наблюдал за этой незнакомкой. Нет, не девушка подошла к подружке, она не пришла по деревянному настилу летней террасы, она спустилась с облака на невидимых крыльях. Потому что, она — Ангел! Ашот наклонился к маме и шепотом спросил:

— Мама, откуда эта девушка?

— Какая девушка? За столом все свои.

— Мама, я никогда не видел в Тбилиси эту девушку. Она сидит рядом с Тиной.

Мама Ашота прикрыла рот шалью, подарком сына. Она смеялась до слез.

— Ашотик, это — наша соседка Лали. Она с отличием окончила школу. Недавно был выпускной бал. Лали танцевала лучше всех!

— Неправда! Это — Ангел, я сам видел, как она спустилась с облака.

— Ашотик, не надо больше пить «Хванкчквару»!

Через месяц, перед отъездом в Москву, молодой врач-кардиолог скромно отмечал помолвку со вчерашней школьницей Лали Беридзе. Было всего семьдесят человек гостей. По сегодняшний день Ашот Александрович уверен, что Лали — это Ангел, который спустился с облака специально к нему!

Нино Бакеридзе пришла на Даниловский рынок. Скоро из Тбилиси приедет брат Ашот с молодой невестой. Нино должна достойно встретить будущую родственницу. Она приготовит сациви. Чем еще угощать родственницу из Тбилиси? Не жарить же, в самом деле, картошку! Необходима свежая кинза, еще стоит купить тархун. Его любит брат Ашот. Зелени на рынке как-то не очень! Нино подошла еще к одному прилавку. Довольно молодой, но сильно лысеющий и толстый продавец стал уговаривать Нино купить совсем увядшую зелень. Нино разозлилась. Когда она сердилась или волновалась, она начинала говорить с сильным грузинским акцентом.

— Ты что, не видишь, кому ты свою зелень предлагаешь! Твою сушеную солому осел жевать не станет.

Продавец огорчился, что не признал в покупательнице грузинку.

— Красавица, ты откуда родом? Из Тбилиси?

— Да, из Тбилиси, красавец!

— Красавица, я родом из Кутаиси. Я — Автондил Колехидзе.

— Я — Нино.

— Нино, приходи завтра утром, я такую зелень дам! Нино на другом конце рынка купила сносную кинзу и свежий тархун.

На следующее утро Нино пришла на рынок! Автондил стоял за прилавком и улыбался. Улыбка у Автондила была, действительно, неотразимая. Он достал из-под прилавка корзиночку. В корзиночке стояли «букетики» отменной зелени и… огромный букет роз. Нино разрыдалась. Прямо на рынке, у всех на глазах.

Потом они поженились. Автондил заканчивал вечернее отделение торгового факультета Института им. Г.В.Плеханова. Он хотел стать крупным предпринимателем в сфере торговли. Он им стал. Через несколько лет Автондил купил любимой жене косметологическую клинику. Нино целый год стажировалась в Германии, окончила дополнительные курсы для врачей-косметологов в Москве. Нино осталась некрасивой женщиной. Но она профессионально знала, какой должна быть красивая женщина. На косметические операции в «Клинику Нино Колехидзе» богатые пациентки записывались за полгода. Еще Нино делала косметические операции детям с врожденными пороками лица — «заячьей губой», «волчьей пастью», патологически оттопыренными ушами. Как правило, это были дети из очень бедных семей, у матерей-одиночек. Детские операции всегда проводились бесплатно и вне очереди. За это Бог, вопреки мнению врачей-гинекологов, подарил Нино и Автондилу сына, Георгия. С Георгием дома и в школе была только одна проблема. С ним не было проблем. Георгия привозили учиться в физико-математический лицей на дорогой машине, в отглаженном черном костюмчике, белой рубашке и галстучке. На каждый вопрос учителя, по любому предмету Георгий поднимал правую руку, ставил ее на парту как флажок и ждал, когда его спросят. Результат всегда был один и тот же — пятерка.

Георгий поступил в Высший технический университет. Его «кумиром» был член-корреспондент РАН, профессор Большаков. Георгий поступил в аспирантуру. Профессор Большаков был его научным руководителем два года. Потом Николай Александрович уволился из Университета и уехал из Москвы. Георгий продолжал работать с другим научным руководителем, но «звезда» научного озарения померкла без профессора Большакова.

Доктор Бакеридзе не надоедал своим вниманием пациенту Большакову, но получал ежедневную информацию о состоянии его здоровья. Он знал из докладов дежурных медсестер о визите сына, о немыслимом количестве выпитого чая, о том, что Большаков смотрит в Интернете сайты на французском языке. Вчера руководитель ЦБК получил секретную депешу из ФСБ. Содержание «Уведомления» по-человечески потрясло врача. Сколько эти двое пережили! Где они берут силы? Большаков почти здоров, ему осталось вернуться в профессию, а, значит, в социальную жизнь. Но как? Сам, без посторонней помощи, он не преодолеет этот барьер.

Ашот, на удивление легко и быстро, подружился с Автондилом. В компании умного делового земляка, с неотразимой улыбкой и забавным юмором Ашот отдыхал от тяжелой ноши «врачевателя». Он радовался за сестру. Их сыновья, Александр и Георгий, талантливые, воспитанные в грузинских традициях, дружили. Семьи купили два соседних участка, на Новой Риге, недалеко от кольцевой автодороги, и построили дома для постоянного проживания. Между участками, в заборе — калитка без замка.

Лали на ужин приготовила сациви. Такое сациви не готовила даже тетя Манана, теща Ашота Александровича. На ужине, как обычно, когда Лали готовит сациви, семья Колехидзе присутствует в полном составе.

После ужина Ашот Александрович, Георгий и Александр долго беседуют в маленькой гостиной большого дома известного врача-кардиолога.

В конце рабочего дня профессор Бакеридзе зашел осмотреть пациента Большакова.

— Идем на поправку. Скоро, недельки через две, можно домой!

Николай Александрович, вздрогнул. Где его дом? Куда ему идти после больницы. Этот вопрос он как-то обсуждал с сыном.

Василий рассказал, что в Соколиках навели порядок. Все счета — оплачены, коммуникации в порядке. Но Николай Александрович один не справится в деревенском доме. Кто будет чистить дорогу от снега, ездить в магазин, в Щелыково. В деревне магазин закрыли. Там какие-то неприятности с мужем продавщицы. Вообще, дом пригоден для лета, весны-осени, но не для зимы. Васька, строго, заключил:

— Или ко мне — в Барвихино, или к матери — в Сосновый Бор. Квартира в Конькове в стадии капитального ремонта. Это — надолго.

— Николай Александрович, я к Вам за советом. Можно? — профессор Бакеридзе, жалобно, просящим взглядом, посмотрел в глаза профессора Большакова.

Николай Александрович удивился.

— Доктор, какой я Вам советчик?

— Не мне, а моему племяннику, Георгию. Он мне, как сын.

— Да, да. Это — правильно! — закивал головой Николай Александрович. — А что с Вашим племянником?

— Запутался в диссертации! Ведь Вы знаете, как трудно одному в науке.

— Разве Ваш племянник — не медик?

— Нет! Он со школы увлекся физикой. Окончил Высший технический университет.

— Как его фамилия? — взгляд Николая Александровича сосредоточился.

— Георгий Колехидзе. Гера — сын моей сестры.

— Георгий! Он был моим аспирантом, пока я не…

— Не попали в неприятную ситуацию. С кем не бывает!

Доктор Бакеридзе подсказал пациенту Большакову, как называется тот смертельный кошмар, который он пережил.

— Георгий очень способный физик. У него прогрессивное мышление человека двадцать первого века!

— Если он приедет к Вам на консультацию. Ненадолго! Как врач, я проинструктирую Георгия. Он очень дисциплинированный!

Николай Александрович всегда удивлялся, глядя на Георгия, как грузины, армяне, воспитывают в своих детях послушание, уважение к старшим?

— Конечно, я буду очень рад. Пожалуйте — завтра.

Николай Александрович очень волновался, ожидая встречи с учеником. Георгий вошел в больничную палату своего «кумира» ровно в 16–00. Неотразимая улыбка Георгия говорила больше, чем все возможные в такой ситуации слова.

Николай Александрович очень изменился. Да, он — постарел. Он заметно похудел. Вместо роскошных русых волос — лысина, слегка заросшая ежиком седых волос, и трехдневная небритость. Георгий подумал: «Именно так должен выглядеть великий ученый!» Николай Александрович был одет в уютные спортивные брюки и синюю в клеточку рубашку.

Конечно, «мэтр науки» и «зеленый» аспирант просидели за компьютерами допоздна. Георгию, действительно, требовалась помощь. Научный руководитель, которому «навязали» Георгия, был специалистом в близкой, но совсем другой области физики. Если он, вообще, был специалистом. За время руководства новым ректором, назначенным вместо Большакова, профессорско-преподавательский состав Университета измельчал. Многие известные квалифицированные преподаватели покинули вуз. То, что десятилетие создавал ректор Большаков, было разрушено менее чем за один учебный год. Научный руководитель не вникал в работу аспиранта. Но исправно принимал дорогие подарки от богатого грузинского сыночка, которые передавал в знак благодарности за сына Автондил. Николай Александрович стал работать над диссертацией Георгия, как над своей работой. Георгий по первому звонку приезжал к «своему» научному руководителю. За две недели Николай Александрович сделал такой объем работы, на который другому хорошему специалисту потребовался бы год усиленного труда. Научный руководитель в университете был возмущен, зачем такая спешка? Необходимо все перепроверить «на эксперименте». Он не знал, кто помогал Георгию.

После скандала с растратой государственного имущества, увольнением и открытием уголовного дела, должность ректора долго оставалась вакантной. Недавно был назначен новый ректор. Относительно молодой доктор физико-математических наук, выпускник физического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, Игорь Витальевич Стрельницкий, десять лет проработал в Швейцарии, в Церне. И вернулся домой! Такое, оказывается, тоже бывает. Конечно, Игорь Стрельницкий, прекрасно знал «имя» и научный вклад профессора Большакова, встречался с ним на различных научных мероприятиях. Когда Стрельницкий соглашался занять должность ректора, он очень рассчитывал на поддержку Большакова. Но Большакова не оказалось. Никто ничего не знал.

На сегодня, на 16 часов у ректора назначена встреча с Татьяной Петровной Видовой. Это имя мало что говорило человеку, далекому от бизнеса и от светских сплетен. Но звонили из Министерства и просили «позитивно» принять госпожу Видову.

Госпожа Таня вошла в знакомый кабинет. Мебель и интерьеры, конечно, «с иголочки». Наследство от прежнего ректора. Игорь Витальевич не мог не проявить галантность и вежливость перед строго одетой красивой дамой.

— Господин Стрельницкий, поздравляю с почетным назначением. Надеюсь, Вы, не совершите ошибок ваших предшественников!

— Однако, весьма неожиданное начало. Эта дама — не синий чулок. Стрельницкий ожидал увидеть «тетку», просящую за ребенка-двоечника.

— Татьяна Петровна, если я правильно понял, Вы в курсе чужих ошибок?

— Это были и мои ошибки.

— Очень интересно! Вы когда-то работали здесь?

— Господин Стрельницкий, я — деловая женщина, у меня большой высокодоходный бизнес. Я готова оказать значительную спонсорскую помощь Университету.

— Закупить цветочки на подоконники?

— Почему он оскорбил эту красивую женщину?

Он вспомнил. Он видел ее фотографию и большую статью о ней в последнем журнале «Форбс». Купил в аэропорту, в Берне, когда летел в Москву. Там что-то очень захватывающее. Надо дочитать. Журнал, кажется, в машине.

— Извините, неудачная шутка! Всякая помощь имеет свою цель. Что Вы хотите? Зачислить ребенка в Университет? Пожалуйста, у нас есть платный факультет.

— У меня — уже внуки!

— Это — прекрасно! Почему Вы пришли именно сюда?

Он не стал предлагать Татьяне Петровне обратиться в детский садик.

— Игорь Витальевич, я знаю, что экспериментальная база Университета в катастрофическом состоянии, компьютеры и лабораторное оборудование закупал член-корреспондент РАН, профессор Большаков пятнадцать лет назад.

— Вы знаете Николая Александровича? Где он? Что с ним?

— Я полностью оплачиваю все закупки, а Николай Александрович руководит переоснащением. Конечно, при Вашем участии и помощи. Десять лет работы в Церне Вас многому научили.

Стрельницкий терял дар речи. С ним никто никогда так не разговаривал. Татьяна Петровна продолжала:

— Насколько мне известно, профессор Большаков недавно зачислен на должность главного консультанта кафедры теоретической физики. Он скоро выходит из больницы и готов приступить к работе.

— Я не знал, что Николай Александрович работает у нас.

— Это Вы у него работаете! Вы согласны, господин Стрельницкий? Завтра на счет Университета будет переведен первый транш — сто миллионов долларов. И еще. На кафедре теоретической физики числится аспирант — Георгий Колехидзе. До болезни профессор Большаков успешно работал с этим талантливым молодым человеком. Ведь все ученые советы здесь — по четвергам? В ближайший четверг Георгий должен, повторяю и очень прошу, должен обсудить свою диссертацию. Несмотря на возражение его нынешнего, с позволения сказать, «научного руководителя». Профессор Большаков будет присутствовать на обсуждении. Всего доброго!

Татьяна Петровна протянула ректору Стрельницкому свою визитку.

— Надеюсь мы сработаемся. Профессору Большакову наврите, скажите, что деньги выделяет Министерство по особому распоряжению «оттуда».

Татьяна Петровна потыкала левым указательным пальцем воздух в направлении потолка. Кольцо засверкало. Лучи желтого бриллианта рассекали воздух, отражались в хрусталиках люстры, стеклах книжных шкафов, каких-то вазочках, которые не успел убрать новый хозяин кабинета. Лучи бриллианта очищали ауру кабинета. Лучи бриллианта подчиняли его хозяйке Игоря Стельницкого. Татьяна Петровна вышла из кабинета. Игорь Витальевич вытер пот со лба. Конечно, он сделает все так, как сказала обладательница желтого бриллианта.

На следующий день, в 15 часов, главный бухгалтер Университета принесла ректору Стрельницкому копии платежного поручения на невероятную сумму — сто миллионов долларов США, перечисленного на счет Высшего технического университета из «Голдинбанка» — филиала «Банка сбережений России». Игорь Витальевич дрожащей рукой заверил получение платежного поручения.

Стельницкий, вызвал «на ковер» научного руководителя Георгия Кохелидзе, доходчиво объяснил ситуацию. Плохой преподаватель и бездарный ученый, научный руководитель Георгия был, тем не менее, хорошим конъюнктурщиком. Он чувствовал ситуацию. Он заверил ректора, что проблем не возникнет. Он очень рад возвращению в «родные Пенаты» профессора Большакова.

Дело оставалось за пустяком. Купить Николаю Александровичу новый костюм. Татьяна Петровна очень занята. Таня специально «держала паузу». Впереди — самое сложное. Возвращение Кольки домой. Признает ли он новый особняк, который Таня строила и отделывала для него, единственного любимого мужчины. Когда она выбирала обои, мебель, изменяла внутреннюю планировку дома, она не знала, где и с кем ее любимый. Но она была уверена, что он обязательно вернется к ней. Они вместе будут жить в этом доме.

Костюм поручила Элеоноре Леонтьевне. Элеонора уверенно вошла в палату, за руку, как ребенка, дотащила Николая Александровича до машины, и повезла в ЦУМ. Неплохой магазин, который рассчитан в основном на депутатов и сотрудников Государственной думы РФ. Комплексный подход в выборе одежды и абсолютная покорность нового клиента позволили в минимальные сроки решить все вопросы экипировки, от нижнего белья, до «дежурных» бриллиантовых запонок. Николай Александрович даже не успел устать. Ему было приятно внимание такой милой женщины. В костюме «BRIONI» профессор Большаков почувствовал себя очень уверенно. Ступни в шелковых носках чуть скользили внутри английских ботинок. Последний штрих — часы. Элеонора настаивала на «ROLEX», но Николай Александрович неожиданно проявил самостоятельность и выбрал скромные классические часы «TISSOT» в плоском золотом корпусе. Он не стал рассказывать посторонней женщине, что когда-то его первые часы «Полет» были точь-в-точь похожи на эти, швейцарские. Бумажник из тонкой кожи — подарок «от фирмы». Николай Александрович в новом облике был неотразим. Ему понравился магазин. Пожалуй, сюда стоит заезжать!

В четверг, на 15–00, назначено заседание кафедры. Георгий, по совету Ашота Александровича, пригласил на обсуждение Александра. Тот, все-таки врач. Мало ли что! У Александра в портфеле — аптечка первой медицинской помощи. Профессор Большаков спокойно вошел в зал заседаний. Обсуждение работы, рекомендация к защите, единогласное голосование — все быстро, в рабочем порядке. Даже обидно! В Университете — много новых лиц. «Старики» узнают.

— Привет, Николай Александрович! Хорошо, что вернулись. Без Вас — Земля не вертится.

Ректор Стрельницкий встретил Николая Александровича как долгожданного, почетного гостя. Но и озадачил так, что в больнице пришлось укольчик на ночь сделать.

Выписка из больницы в следующую пятницу, 5 ноября 2011 года. Профессор Большаков волновался. Скорее бы! Игорь Витальевич поставил перед ним грандиозные задачи. Как же Стрельницкому удалось выбить столько денег? Впрочем, фамилия оправдывает действия. При желании, можно и здесь, в больнице, начать работать. А желание — вот оно! Просто «руки чешутся». Николай Александрович для начала позвонил в Тулузу.

— Конечно, будем сотрудничать. Перспективы большие. Проект экономически выгодный.

Большакова удивило, что никто из десятка людей, с которыми он за последние дни разговаривал, не спросил Николая Александровича, где тот был, почему не звонил, не писал. Ведь со многими он был знаком, не один десяток лет.

Западная ментальность не позволяет человеку слишком подробно интересоваться частной жизнью другого человека, нарушать его «личное пространство». Такой подход оставляет за человеком личное право выбора — работать или «сидеть на пальме». Человек устал, он может позволить себе на три года отстраниться от дел и заняться чем-то другим. Его не забудут, не «потеряют» и «не вычеркнут» из списков. Конечно, это — на уровне ментальности, внутренних этических установок. Институциональный, ведомственный контроль не позволит известному человеку пропасть, уйти в «никуда».

В контексте новых задач, вопрос о том, где жить, стал малоинтересным. Василий прав, Соколики — не вариант. Далековато от работы. За руль как минимум еще полгода нельзя. Обязательный прием лекарств еще долгое время не позволит самому управлять автомобилем. На электричке и в метро после такой операции — нежелательно. Все жизненные силы уйдут на одну дорогу. Барвихино Николай Александрович плохо представлял. Возможно, в большом доме для него найдется отдельная комната. Но кругом чужие люди, маленькие дети. Василий живет с тещей, Верой Васильевной. Она необходима для семьи, для Анны. Николай Александрович вспомнил свою тещу — Марианну Гавриловну. Теперь, с высоты прожитых лет он понимал всю глубину невероятной преданности Марианны, ее деликатности и жертвенности. Она, действительно, была святая женщина. В Барвихино Николай Александрович будет ездить в гости, к внукам. Остается какой-то Сосновый Бор. Таня уверяет, что Кольке там обязательно найдется «теплый уголок». Она обещает, что в его распоряжении будет машина с водителем. Он согласен даже на старые «Жигули». Как выяснилось позже, его ждали новый «Лексус» и опытный водитель Илья.

В пятницу, в 10–00, Николай Александрович готов к выписке. Все инструкции врачей получены в устном, письменном и электронном виде. Большая дорожная сумка — собрана. За три месяца Таня, как птичка в гнездо, натаскала сюда столько одежды, книг и всего прочего, что теперь не вытащить! Татьяна Петровна опоздала. Пробки — это новая данность, обстоятельство непреодолимой силы! Сереже огромная сумка — что пакет с чипсами. В гардеробе Татьяне Петровне гардеробщик помогает надеть скромную маленькую шубку из сибирского соболя. На шее изумрудного цвета тонкий палантин, в глазах — изумруды. Николаю Александровичу гардеробщик выдает новую дубленку. Немного великовата. Ничего страшного, по прогнозу врачей, пациент Большаков должен поправиться минимум на 10 килограммов.

Татьяна Петровна ездит на «Ауди». Автомобиль представительского класса собран специально, с учетом личных пожеланий покупательницы. В автомобиле самая современная система навигации и связи, Интернет, монитор и клавиатура компьютера, мини-холодильник, верблюжий плед, удобная большая подушка, меховые чуни на ноги. Агрессивная, бульдожья передняя решетка нравится госпоже Тане Видовой. Она защищает машину от внешней агрессии на дорогах. Тяжелый, почти бронированный автомобиль трогается плавно, как пульмановский вагон. До дома езды не более получаса. В салоне автомобиля, как в космическом корабле или как в волшебном ларце. Татьяна Петровна с детства любит машины. Николай Александрович не против. А как еще? В метро газетку почитать можно, а зарабатывать миллиарды не получится.

Николай Александрович вошел в новый, незнакомый ему дом. Нет, это неправда! Он вошел в «свой» дом. Вешалка для верхней одежды, как надо, справа. Тапочки такие, как он любит — мягкие, на войлочной подошве. Диванчик — на месте. Вместительный встроенный шкаф для шуб и курток. Елизавета Михайловна, он видел ее на «оскорбительном» ролике в Интернете, учтивая приятная женщина, помогает Николаю Александровичу снять дубленку. Он садится на диванчик, снимает ботинки. Дом потрясает звонкий, раздирающий ушные перепонки лай. Елизавета Михайловна приоткрывает входную дверь, в прихожую врывается Жулька. Он бросается на Николая Александровича, запрыгивает на колени, лижет лицо, руки. Он скулит, что-то по-собачьи ворчит. Он рассказывает своему хозяину, как долго он его ждал. Ему было так тоскливо. Жулька не забыл своего хозяина! Этого просто не могло произойти. Жулька тащит хозяина в дом. Он должен показать ему, как тут все устроено, какой у него мячик. Плюшевый бесформенный пингвин, это — подарок рыжеволосой девочки Милы, которая поет и умеет «завывать» громче его, Жульки. Да, Жулька — красавец! Разве фото и видео могут показать «собачью» душу. У Николая Александровича полное ощущение того, что он давно живет в этом прекрасном доме. Он просто ненадолго выходил отсюда. В его кабинете, на стене, висят любимые гравюры великих физиков, которые он купил в Париже, в большом книжном магазине. Он истратил тогда почти всю стипендию. Если бы не мадам Жако! Ее, к сожалению, больше нет. Николя казалось, что она будет жить вечно.

В большой гостиной — шкафы с фарфором. Здесь все, что было в Конькове. Отдельная узкая секция шкафа, практически пустая. В шкафу всего одна стеклянная полка. На ней стоит большая статуэтка из лиможского фарфора, изображающая влюбленных юношу и девушку. Но есть новые, вернее, старые, антикварные, бесценные вещи. Таня рассказывала, что позволила себе вывезти из Парижа, из особняка Ивана Головнина, фарфор графини Дарьи. Заочно, читая дневник графини, Татьяна Петровна понимала эту глубоко несчастную и очень сильную женщину. На стенах — картины старых голландцев. Картин немного. Жилой дом — не картинная галерея. Картины тоже из особняка. Когда Татьяна Петровна на частном самолете перевозила в Россию картины Питера Брегеля — младшего, французских импрессионистов и других художников, она не чувствовала себя воровкой. По закону, картины, фарфор — это ее личное имущество. По существу, она возвращала на русскую землю творения русских художников. Основные крупные полотна она передала в Третьяковскую галерею. В доме Татьяны Петровны не было ничего, взятого из особняка Сикорского в Барвихине.

Николай Александрович ходил по дому. Удивительно, как Таня почувствовала то, что ему понравится, что будет для него удобным и приятным. В трехэтажном доме, с цокольными -1-м и -2-м этажами, было три лифта. Неужели, Николай Александрович, Вы еще не поняли? Ведь Юшкой руководила любовь!

После обеда они гуляли по участку. Все-таки это был не парк, как в Барвихине. Но место уникальное. Каким чудом сохранился этот пригорок со столетними соснами, почти в центре Москвы! Земля здесь очень дорогая. Татьяне Петровне просто повезло, что ей предложили этот практически построенный дом в обжитом элитном, очень уютном районе.

В доме была всего одна спальня. Мансарда пока не отделана. Возможно, там будет комната для Артема. Прислуга приезжает в дом как на работу. У Татьяны Петровны был опыт проживания в большом особняке, где на одного хозяина приходилось двадцать человек обслуживающего персонала. Люди — не стиральные машины, метелки или газонокосилки. Они не только работают, но и живут круглые сутки. У каждого своя энергетика, свой характер. Получается, не частная территория жизни, а коммунальная квартира, где ты всегда на виду. Не всем это понравится.

Спальня. В углу, на высокой тумбе, стоит Египетская кошка Она все также смотрит в Вечность. Двое немолодых людей — на одной, огромной кровати. Она повернулась спиной к нему, выпятила попу, изогнула больной позвоночник. Так ей удобнее спать. Он прижался всем телом к ней. Через тонкую шелковую пижаму он чувствует все ее тело. Оно такое же нежное и волнующее, как почти сорок лет назад. Он спрятал голову ей под мышку. Так тепло и надежно. Он боится шевелиться. А если, это — сон? Но ему не снятся сны. Это — любовь. Да, обыкновенная любовь, как у всех. Возраст не играет никакой роли.

Николай Александрович работает в своем кабинете. Со следующей недели он будет ездить в Университет. Его рабочий кабинет в Университете уже готов.

Татьяна Петровна — с утра в офисе. Кабинет — маленький, душный. Связь — отвратительная! Загоскин целый час не может дозвониться до Йоханнесбурга. Звонит домашний мобильник. Вера Васильевна плачет и смеется одновременно. Аня родила мальчика. 4 килограмма 200 граммов, рост 56 сантиметров. Операцию «кесарева сечения» делал сам доктор Куцеров. Но мальчик не «орет» как Мила, а тихо «хрюкает». Что это значит? Татьяна Петровна подумала и ответила дорогой теще.

— Это значит, родился еще один гений.

Откуда хрупкая, миниатюрная Аня берет «таких детей»?

Откуда вообще берутся дети?

Этот вопрос уже на склоне лет часто задавала себе Марианна Гавриловна Видова — очень хороший детский врач. За свою медицинскую практику она лечила и спасла множество детей. Всех своих пациентов она называла «маленькие ангелы». Но всегда удивлялась: такие маленькие, а уже такие разные. Марианна Гавриловна предполагала, что на этот непростой деликатный вопрос существует несколько версий ответа. Иногда она высказывала свои мысли вслух.

Конечно, ребеночка можно найти в капусте. Но в капустных грядках, в сочных листьях зеленых кочанов ползают жирные гусеницы и жадно поедают капустные листья. Что бы сберечь капусту, грядки поливают ядохимикатами. В этой грязной экологической среде можно найти, разве что дураков или отъявленных бандитов и мерзавцев.

Ребеночка может принести аист. Но добрая красивая птица, с длинной шеей и маленькой головкой, с «птичьими мозгами», может ошибиться и принести «не того» ребеночка.

За настоящими детьми мамочки сами летают в Космос. Там они находят своего единственного «маленького ангела». Ошибок здесь — не бывает! Рожать «маленького ангела» тяжело, больно, трудно. Но кто сказал, что полет в Космос — это прогулка по парку?

Федор родился 10 ноября 2011 года. Через день Аню перевели из реанимации в отдельную vip-палату. Федя почти все время находился рядом с мамой. Он никогда не плакал. Когда он хотел кушать, он негромко «похрюкивал». Он мгновенно съедал все «приготовленное» мамой молоко и смотрел ей в глаза своими мудрыми, совсем не детскими карими глазами. Аня понимала, ребенок хочет есть! Когда врачи забирали ребенка на осмотр, взвешивание, он недовольно «хрюкал». Он просил кушать. У Ани было достаточно молока, даже для такого крупного ребенка, но Федя очень быстро набирал вес. Его стали докармливать. Федя съедал все, что ему «давала» мама. Мгновенно уничтожал бутылочки с молочной смесью. Все это было весьма странно.

Через две недели Аню и Федора выписали из больницы. Внука встречали Вера Васильевна, Татьяна Петровна и Николай Александрович. Васька, как всегда — в командировке. Когда Николай Александрович взял на руки меховой конверт на голубой подкладке и посмотрел на внука, он испытал странное чувство. У него сильно забилось сердце. Он крепче прижал к себе ребенка и почувствовал, что их сердца бьются как одно. Это был его ребенок! В сакральном, глубинном смысле.

Николай Александрович изменил график работы. Через день он ездил в Барвихино и по три часа гулял с Федором по парку. Их сопровождал Жулька. На него, непонятно зачем, надевали стеганый флисовый комбинезон темно-рыжего цвета. Впрочем, и на мальчика Федю тоже надевали комбинезон. Жулька не сопротивлялся.

Усадьба, несомненно, производила впечатление, но жить здесь Николай Александрович не смог бы ни дня. Аня сначала очень подозрительно отнеслась к этому человеку, которого она считала злодеем. Она не верила, что он — герой, который победил смерть. Время и обаяние дедушки Коли их, конечно, подружило.

Прошло два года. Состоялось торжественное открытие офисного центра «Голдин леди». Николай Александрович сопровождал Татьяну Петровну в качестве официального мужа. Оно так и было.

Бабушка Таня и дедушка Коля официально зарегистрировали брак в том же загсе на Профсоюзной улице. На фотографии, сделанной во время бракосочетания, Татьяна Петровна и Николай Александрович смотрелись вместе, как на старой, из советских времен, открытке. Эту открытку нечаянно кто-то разорвал вдоль на две части. Потом чьи-то умелые руки ее склеили так аккуратно, что следов «трагедии» не осталось. О ней знает только художник-реставратор и персонажи открытки.

Николай Александрович за заслуги и большой научный вклад в развитие науки и образования единогласно был избран почетным Президентом Высшего технического университета.

Летом они неделю грелись под итальянским солнцем, потом месяц остывали в Санкт-Морице. Оба много работали. Как всегда.

Федору уже два с половиной года. Ребенок крупный, сильный, ловкий. По физическому развитию он значительно опережает сверстников. Прекрасные условия жизни, мама — детский врач, что еще надо ребенку? Федя целыми днями строит из кубиков, пирамидок, деревянных конструкторов невообразимые сооружения. Процессом строительства руководит член-корреспондент РАН Большаков Н.А.

Время идет. Татьяна Петровна озадачена, Аня «сходит с ума». Ребенок молчит! Он еще не сказал ни одного слова! Лучшие специалисты Москвы уже несколько раз обследовали мальчика. Он прекрасно слышит, значит, должен говорить.

Татьяна Петровна берет внука «в охапку» и едет с ним и с Аней во Францию. Недалеко от Парижа — всемирно известный детский медицинский центр по проблемам отставания в развитии детей. Несчастного Федю целую неделю мучают злобные тетки и дядьки! Они «лепят» на голову ребенка всякие присоски, проводки. Подключают к нему иголки и проводят через них ток, «засовывают» ребенка в страшные камеры, где все гудит, ухает, крякает и сверкает. Федя все стоически терпит. Он знает, что у него такой же сильный характер, как у дедушки Коли. Вывод консилиума — ребенок здоров. Но есть некоторые отклонения в работе отдельных центров мозга, которые свидетельствуют о высоком научном потенциале, возможно, в области естественных наук — математики, физики, информатики. Может быть, у ребенка есть родственники, которые проявили себя в этой сфере?

— Да, конечно, дедушка Коля.

Федя, красивый кареглазый шатен, сидит рядом с мамой. У него толстые щеки и стрижка «ежиком». Очень жесткие волосы говорят о твердом характере. Феде все «страшно надоело». Он встает со стула, подходит к бабушке Тане, тянет ее за рукав и говорит:

— Бабушка, когда, наконец, мы поедем домой? Мне необходимо просчитать траекторию полета квадрокоптера, с учетом новых модулей, которые мы уже начали собирать с дедом в Барвихине. Сколько можно мучить ребенка? Мое терпение лопнуло! В зале для проведения консилиумов — тишина. У врачей — шок. Многие доктора специально изучают русский язык. В клинику часто привозят детей из России. К сожалению, бывают очень тяжелые случаи. Такой случай — впервые. Ребенок все прекрасно понимает, он живет в очень хороших условиях, с ним постоянно разговаривают. Его очень любят. Предугадывают все его желания. Ему незачем говорить. Тем более, старшая сестра Мила целыми днями очень громко поет, так громко, что у мамы болит голова. Поэтому Федор решил молчать. Но теперь, когда он заговорил, остановить его будет невозможно! Аня плакала. Два гения — на одну худенькую маму!

Дедушка Коля безмерно счастлив. Теперь ему есть с кем поговорить о проблемах теоретической физики и освоения космоса!

Content

Тамара Перова
ЖЕЛТЫЙ БРИЛЛИАНТ

НАЧАЛО

СЕМЬЯ

ДАЧА

ЛУЖА

СИКОРСКИЙ

ЛОЛА

ГОЛДИН ЛЕДИ — НАЧАЛО ПУТИ

ДНЕВНИК ГРАФИНИ ДАРЬИ

ГОЛДИН ЛЕДИ — ТАНЯ ВИДОВА

СОН

ВОЗРОЖДЕНИЕ