Генералов Александр Павлович

Азаров Алексей

Пронин Виктор Алексеевич

Гагарин Станислав Семенович

Черненок Михаил Яковлевич

Кириллов Юрий

Современный русский детектив. Том 5

Александр Генералов

― КОНЕЦ ВОЛКОДАВА ―

Роман-детектив

Глава первая

Уездный город досыпал до вторых петухов, когда на Зеленой улице раздался истошный крик:

— Караул, помогите!

В ответ прозвучало несколько выстрелов и зашлись лаем дворовые собаки. Где-то хлопнула калитка, однако на улицу никто не вышел.

Когда бригада уголовного розыска прибыла на место, ворота дома-пятистенника были широко распахнуты, двери конюшни взломаны, а на веранде в луже крови лежал труп мужчины лет пятидесяти. Это был хозяин заезжего двора Егор Савичев, у которого останавливались приезжавшие на рынок крестьяне.

В комнатах все было разбросано, стулья и табуреты опрокинуты, из комода выброшено белье. Один из сотрудников заглянул в гардероб — вещи были на месте.

— А где его жена? — поинтересовался кто-то.

Перерыли все, но ни в подполье, ни на сеновале, ни даже в колодце, в котором долго ковырялись длинным багром, тела Екатерины Савичевой не нашли.

— Опросить соседей! — приказал заместитель начальника уголовного розыска Георгий Шатров, высокий молодцеватый мужчина с темными задумчивыми глазами на чуть вытянутом лице.

По одну сторону заезжего двора жил шорник Курилин, тихий скромный человек, по другую — аптекарь Левинсон. Шорник сказал, что накануне он был в гостях, крепко выпил и спал.

— А супруга моя глуха, как тетерев, — пояснил он, показывая жестом на растерянно улыбавшуюся жену.

— Вчера вы видели Савичеву?

— В чужой двор не заглядываем, — неопределенно ответил Курилин.

— Когда в последний раз у них были заезжие?

— Какие сейчас заезжие? — махнул рукой шорник, — Крестьяне сеют…

Ничего толком не добились и от супругов Левинсонов.

— У Израиля Георгиевича был с вечера сердечный приступ, — пояснила жена аптекаря, суетливо усаживая гостей. — Я с ним всю ночь промучалась… Только к утру и заснули оба.

— Савичеву в эти дни видели?

— Позавчера она заходила к нам, уже не помню зачем. Ах да, просила аспирину. А вчера ее что-то не видно было. — И добавила виновато: — Живем обособленно, друг другом мало интересуемся.

Через час труп Савичева увезли в морг. Взяв понятых, Шатров составил опись вещей.

— Никого в дом не пускать, чуть что — ставьте меня в известность, — приказал он двум сотрудникам и отбыл в милицию.

Там его уже ждали.

— Ну, что, Георгий, случилось? — спросил начальник уездной милиции Иван Федорович Боровков.

— Непонятное дело, — начал докладывать Шатров. — Вещи как будто все на месте, деньги, лежавшие в комоде, целы.

— А сколько их там?

— Немного, видимо, выручка с заезжих.

— Может, взяли больше, да хотели показать, что не за тем приходили?

— Возможно. А вот с конюшни трех лошадей свели.

— Так, так. Не цыгане ли хозяйничали?

— Откуда им, — возразил находившийся здесь же начальник угрозыска Парфен Трегубов. — Несколько лет ни одного табора в уезде…

— А золото могло быть у Егора Савичева? — снова поинтересовался начальник милиции.

— Могло, конечно, — ответил Шатров. — Я так думаю: тут дело рук людей Волкодава. Почерк их.

— Так его банду давно разгромили, — возразил Боровков, — а самого на десять лет осудили. В Красноярске отбывает срок.

— Разгромить-то разгромили, а кое-кто мог остаться. Простой уголовник на убийство редко идет. А тут такая пальба была.

— Постой, постой! — остановил Шатрова начальник милиции. — А сколькими пулями убит Егор Савичев?

— Одной, в голову.

— А выстрелов сколько было?

— По утверждению свидетелей — не меньше пяти.

— Закавыка, — почесал затылок Боровков. — И жинка Савичева исчезла. Может, в деревню к кому уехала?

— Выясним, — сказал Парфен Трегубов.

— Да, хлопот нам прибавилось, — вздохнул Боровков. — Ну, что ж, голов вешать не будем, надо действовать.

Шел второй год нэпа. Докатилась его волна до небольшого уездного городка на Урале. Зашевелились частники. Появились владельцы мельниц, крупорушек, кузниц, литейных мастерских, заезжих дворов. Вместе с нэпом ожил уголовный элемент. Участились ограбления. Милиция была завалена жалобами и заявлениями. К ним прибавилось дело об убийстве хозяина заезжего двора Егора Савичева и исчезновение его жены Екатерины. Розыск преступников был поручен Георгию Шатрову.

Выбор на него пал не случайно. Из тридцати лет жизни восемь он провел на войне. В семнадцатом году поручик Шатров добровольно перешел на сторону красных. Отважно сражался против Деникина и Колчака, добивал в Крыму Врангеля, подавлял антоновский мятеж на Тамбовщине. В последний год гражданской войны Георгий Шатров уже командовал полком.

Вернувшись в родной город, Георгий отца с матерью в живых уже не застал, и решил уехать на Урал, где жила его старшая сестра.

Взявшись за дело Савичева, Шатров сразу откинул версию о том, что грабителями могли быть городские уголовники. В самом деле, зачем им лошади? Скорее они воспользуются вещами или драгоценностями. В лошадях остро нуждались крестьяне. Но те, кто останавливался у Савичева постоянно, вряд ли пойдут на убийство. Это хотя и бедный, но степенный народ, дороживший своей хлеборобской репутацией, Посланные Шатровым помощники несколько дней ездили по окружающим селам, но ничего подозрительного не выявили. Выходит, действовал все-таки кто-то из недобитых бандитов. В уезде снова поползли слухи о каких-то вооруженных людях, которых видели то на дальних дорогах, то в лесных урочищах, то на заимках. Но направленные в разные концы оперативные отряды, в которые входили сотрудники уездной милиции, работники партийных и советских органов, возвращались ни с чем. Было похоже, что кто-то стремится слухами вызвать панику среди крестьян. Не всем коммуны по нутру пришлись.

В своей мысли Шатров еще больше укрепился, когда получил по почте записку, в которой каракулями было написано: «Ищите Катерину Савичеву в Кучумовке». Георгий показал ее Трегубову.

— Может, отвести тебя хотят от настоящих следов? — сказал тот.

— Возможно, но я все равно съезжу. Кстати, проверю, как там наш пост поживает.

— Езжай, Георгий, я не возражаю. Только возьми с собой ребят.

Кучумовка прилегала к Сибирскому тракту. Ее единственная улица растянулась на семь верст, спускаясь огородами к большому озеру. Крестьяне только что отсеялись, в домах шла гульба. То и дело попадались пьяные мужики и бабы, заливисто играли гармошки. Шатров с тремя милиционерами подъехал к сельскому совету. Председатель был на месте.

— Ну, даете вы жизни, — засмеялся Георгий, показывая на окно, за которым горланили песни.

Председатель, усатый широкоплечий дядя, равнодушно сказал:

— Дня через два бросят. Зачем приехали?

— Пост проверить. Как он, действует?

— А что ему сделается.

— О бандитах не слышно?

— Вроде бы нет.

Шатров придвинулся к председателю.

— Скажите, вам имя Екатерины Савичевой ни о чем не говорит?

— Савичевой? — переспросил тот. — Нет, ни о чем… У нас в селе такой фамилии не встречается.

— А из посторонних?

— А вот этого я, товарищ, сразу не могу сказать. С этой гулянкой все перемешалось. Если надо, я выясню.

— Только о нашем приезде никому. Где у вас можно перекусить?

— Пойдемте ко мне.

— Ну нет, так не годится.

— Зайдите в потребиловку.

Через четверть часа приезжие входили в столовую потребительского общества, которая размещалась в небольшом бревенчатом доме. Здесь было шумно и накурено. Между столами сновали усталые подавальщицы.

Шатров сел в стороне от своих товарищей. Заказал борщ, жаркое и стопку водки. Водку пока отставил в сторону и принялся за борщ. Ел медленно, обдумывая план своих действий. Нужно было походить по селу, присмотреться к народу, побеседовать с сельскими активистами. Если Савичева в Кучумовке, это станет известно. Село хоть и большое, но здесь все на виду. Вокруг пасеки и заимки: и там надо побывать.

— Можно с вами?

Шатров поднял голову. Перед ним стоял широкоплечий парень лет двадцати семи с выпуклой грудью и крепкой загорелой шеей. Одет в суконную гимнастерку и галифе, сапоги ярко начищены.

— Пожалуйста, — буркнул Георгий и снова углубился в свои мысли.

— Как борщ? — спросил незнакомец.

— Так себе.

— С этим лучше идет? — кивнул он на стопку с водкой. И тут же окликнул одну из подавальщиц. — Ираида, мне борща, второе и водки.

— Сейчас, — испуганно взглянув на посетителя, быстро отозвалась та.

— Не будете возражать, если я закурю? — спросил у Шатрова незнакомец.

— Пожалуйста…

Он вынул кожаный портсигар, закурил папиросу. «Городской, — отметил про себя Шатров, уже заинтересовавшись незнакомцем. — Интересно, кто он?»

— Гуляет деревня, — продолжал тот, оглядываясь, — зажил народ. Отпустили ремень, вот и вздохнули люди. А интересно — нэп надолго?

— Не знаю: я политикой не интересуюсь.

— Вот как? — удивился незнакомец. — А по виду вы интеллигентный человек.

— Так что же? — усмехнулся Шатров. — Вы ведь не будете меня убеждать, что сами из крестьян?

— О, извините за бестактность…

Незнакомцу принесли обед. Он не торопясь налил рюмку, поднял ее и негромко сказал:

— Выпьем за знакомство.

В голосе его Шатрову послышалась ирония, и он резко ответил:

— За случайное — нет.

— Почему вы думаете — случайное? — лицо его стало серьезным. — Наша встреча состоялась отнюдь не по воле случая.

— Шутить изволите? — в тон ему проговорил Шатров.

— Могу сказать больше. Есть надежда, что и в дальнейшем пути наши, возможно, еще не раз скрестятся.

— Даже так?

— А вам бы этого не хотелось, товарищ Шатров?

— Откуда вам известно мое имя? — на мгновение Георгий растерялся.

— Мне грех не знать. У вас такая репутация…

Незнакомец рассмеялся. Но серые, слегка прищуренные глаза его смотрели с нагловатой настороженностью.

— Кто вы? — резко спросил Шатров.

— Я? — незнакомец неопределенно пожал плечами. — Может быть, даже тот, кого вы, к примеру, будете тоже в скором времени разыскивать.

— Странная рекомендация…

— Нет, не подумайте, что я идиот, товарищ Шатров. Мне просто очень хочется вам помочь.

На лице Георгия отразилось неподдельное изумление.

— Помочь? В чем?

— Давайте сначала выпьем, а потом уж продолжим разговор.

— Ну что ж, давайте, — согласился Шатров, украдкой бросая взгляд в сторону сидевших неподалеку милиционеров. По их виду он понял, что те давно заинтересовались происходящим за его столом.

Они выпили, закусили. Отставив в сторону тарелку, незнакомец, понизив голос, проговорил:

— Значит, продолжим беседу?

— Так в чем же вы хотели помочь мне?

— Вы ищете того, кто убил Егора Савичева и похитил его жену Екатерину?

— Допустим.

— Так вот. Зря вы придаете этому делу такое значение. Тут просто житейский конфликт, Егор женился на женщине, которая принадлежала не ему. Попросили вернуть, он отказался. Естественно, понес за это наказание. Вообще, товарищ Шатров, поменьше лезьте в личные дела.

— Вы думаете, можно убивать людей безнаказанно?

— Можно, — будничным тоном и с некоторой брезгливостью в голосе проговорил незнакомец и, вздохнув, добавил: — Если они заслуживают того. Для пользы общества.

— Так это вы прихлопнули старика Савичева?

— Нет, но не буду отрицать, что это сделали мои друзья.

— А Екатерина жива?

— Жива и радуется тому, что избавилась от такого ханыги, как Савичев.

— Н-да, — задумался Шатров, глядя на своего странного собеседника.

— Кстати, — оживился тот, — доброжелатель, который сообщил вам, где искать Екатерину Савичеву… умер.

— Убит?

— Совершенно верно, милейший.

Шатров медленно поднялся.

— Мне придется арестовать вас.

— Вы не сделаете этого, — спокойно проговорил незнакомец и тоже встал. — У вас не хватит на это смелости. Смотрите, я кладу на стол свой пистолет, и ухожу. Вы ж не посмеете выстрелить мне в спину.

И он не спеша направился к выходу. Шатров растерянно смотрел на лежавший перед ним пистолет. Выскочили из-за стола милиционеры, но Георгий жестом остановил их.

У порога незнакомец обернулся и торжествующе произнес:

— О’ревуар, милейший!

Когда они выбежали на улицу, его уже нигде не было.

На вопросы милиционеров, что произошло и почему он отпустил этого подозрительного типа, Шатров не ответил. Георгий и сам не мог понять, почему…

Глава вторая

Парфен Трегубов во время гражданской войны служил в разведке. Под Перекопом был тяжело ранен и около года валялся в госпиталях. Вернулся на родной Урал с костылем. И тут повстречал друга детства Ивана Боровкова. Прямо на улице обнялись и расцеловались.

— Ну и чем же ты думаешь заняться? — спросил Боровков Парфена, когда их воспоминания иссякли.

— Пойду, как прежде, на мельницу работать.

— Слушай, Парфен, — прервал его друг, — жми в милицию. У меня людей не хватает.

— Да как же вот с этим быть? — похлопал Трегубов по раненой ноге.

— Мне твоя нога сейчас ни к чему, мне твой опыт, твоя голова нужны, Парфен. Айда в уездный комитет.

Так Парфен Трегубов оказался в милиции. Работа была ему здесь по душе. Он продолжал жить той беспокойной тревожной жизнью, к какой привык на войне. Тут тоже был фронт, незримый, но с ожесточенными сражениями, жертвами, удалью. А смелости и находчивости Парфену было не занимать. Однако Боровков всячески сдерживал своего друга, посылал его на опасные операции только в самом крайнем случае.

— Ты, как стратег, должен быть всегда в гуще событий, но целым и невредимым, — говорил он Трегубову. — Пусть помоложе бросаются в огонь. У них и реакция лучше, и сноровки больше…

Рассказ Шатрова взволновал Боровкова и Трегубова. Детина, подсевший к его столу в Кучумовке, мог быть самим Волкодавом. За этим прозвищем в 1921 году скрывался матерый уголовник Луковин.

— Неужели сукин сын сбежал из тюрьмы? — взволнованно говорил, вышагивая по тесному кабинету, Боровков. — Надо будет немедленно послать в Красноярск запрос. Следует также оповестить все наши посты и известить о возможном появлении бандитов соседние уезды. А ты, Парфен, вместе с Шатровым продолжай вести следствие по делу Савичева. Эта нитка ведет к разгадке кучумовского происшествия.

— Я что-то сомневаюсь, что это мог быть Волкодав, — заметил Трегубов, скручивая козью ногу. — Тот старше…

— А ведь верно, — хлопнул себя по лбу Боровков. — Мне помнится, что Луковину было за тридцать, когда его судили.

— Вот что, Георгий, — задумчиво проговорил Трегубов, — надо снова перетряхнуть дом Савичева. Это — первое. Второе: разузнай получше, кто такой Савичев и как он попал сюда. И соседей прощупай хорошенько.

— А с Кучумовкой как быть? — спросил Шатров.

— Направим туда товарища, которого ни в городе, ни в деревнях не знают.

— Это кто ж такой?

— Не спеши, узнаешь, — рассмеялся Трегубов.

На этот раз дом Савичева обследовали с особой тщательностью. Потратили три дня, однако никаких следов ограбления, кроме увода коней, снова не обнаружили. Грабители даже не заглянули за иконы. Там у Егора Савичева лежали завернутые в тряпку царские золотые монеты и советские червонцы на сумму более трехсот рублей в пересчете на валюту. Правда, не ахти какое богатство. Даже нэпманы средней руки имели больше. Обстановка в доме также не отличалась изысканной роскошью. В половине для постояльцев стояли железные кровати, простые некрашеные столы, лавки. В хозяйской половине находились гардероб, буфет старинной работы, комод, деревянная кровать с балдахином, настенный ковер. На полу лежали пестрядинные дорожки.

«А может, на самом деле была месть? — размышлял Шатров, столбиком складывая заактированные монеты. — Но это же глупость: мстить пожилому человеку за якобы уведенную чужую жену?»

— Товарищ Шатров, взгляните-ка сюда.

Молодой сотрудник показал рукой в угол. Здесь часть стены была разобрана, за ней открывался довольно широкий лаз. Оттуда на Георгия пахнуло гнилью.

— Что там? — спросил Шатров.

— Яма. Понимаете, все было завалено старой рухлядью. Когда я отгреб ее в сторону, смотрю, вроде кто стенку уже снимал. Потрогал плахи — шатаются. Вынул одну из пазов — темно, ничего не видно. Потом догадался: попал в проем между сараем и баней. Сверху кровля у них сходится. Пощупал руками землю. — вроде свежая. Значит рылись недавно. Стал продвигаться вперед и чуть головой не угодил в эту яму.

— Спускались?

— Да, там сундук стоит, но пустой.

— Давайте его сюда.

— Сейчас. Эй, Фабриченко, помоги! — крикнул молодой милиционер товарищу.

Вдвоем они с трудом подняли через лаз большой, кованный железом сундук. Раньше в таких сундуках зажиточные люди держали ценные вещи. И закрывались они замками с секретом. Когда Шатров потрогал щеколду, замок вдруг заиграл веселую мелодию.

— Ишь ты, — усмехнулся молодой милиционер. — «Барыню» наяривает.

Внутренние стенки сундука были обклеены фривольными картинками. На них явственно виделись свежие царапины.

— Чем-то острым резанули, — сказал Фабриченко, указывая на глубокую борозду у самого верха одной из стенок. — Вроде углом металлической коробки задето.

— А, может, шкатулка с золотом находилась здесь, — вмешался молодой милиционер. — Как думаете, товарищ Шатров?

— Возможно, Петя, — с улыбкой ответил ему Георгий.

О находке Шатров немедленно сообщил Трегубову. Прибыв на место, тот скептически поджал губы.

— Тут, брат, еще думать надо: то ли было золотишко у Егора Савичева, то ли нет. Может, обычное бабье барахлишко лежало — и все. Откуда известно, что Савичеву похитили, а не удрала она заранее со своими манатками?

— Так ее Левинсоны за день до происшествия видели, — возразил Шатров.

— Э, сейчас все наскажут… Ты мне биографию Егора Савичева представь. А поиски в доме прекратить.

Шатров недоуменно посмотрел на него.

— Пока прекратить, — сказал Парфен. И многозначительно добавил: — Но засаду не снимать.

Глава третья

Егор Савичев появился на Зеленой улице незаметно. Приехал в начале 1922 года, на простой телеге с молодой женой, выгрузил два сундука и корзину и смело открыл замок на доме, который пустовал больше двух лет. Через некоторое время в доме появилась мебель, туда стали заезжать крестьяне. К новому домохозяину привыкли и перестали интересоваться им. Да и Егор не особенно распространялся о себе. Слышали люди, что будто бы он с уфимской стороны, где занимался извозом.

Постояльцы рассказали, что Егор был человеком спокойного нрава, веровал в бога, пил в меру, хозяйствен, жену берег, многое по дому делал сам. Знакомых в городе имел мало. Один из них был владельцем крупорушки, чадолюбивым отцом, другой держал мучной лабаз, жил умеренно, третий занимался огородничеством. Все они были ревностными богомольцами и аккуратно ходили во вновь открывшуюся церковь у станции. Вот и все, что удалось Шатрову выяснить.

— Да, брат, не густо, — констатировал Трегубов, когда заместитель доложил ему о результатах поисков, — А все же зацепка в нем, в Савичеве. Слушай, ты хотел с тем, человеком познакомиться, что в Кучумовку поедет?

Трегубов показал на сидевшего в кресле мужчину в очках. Он был одет в светло-серую пиджачную пару и белую в синюю полоску рубашку. На ногах франтоватые ботинки на толстой подошве.

— Петр Лисин, — приподнявшись, отрекомендовался мужчина.

— А это наш главный детектив Георгий Шатров, — с улыбкой проговорил Трегубов. — Ведет дело Савичева. Товарищ Лисин — ученый-пчеловод, окончил специальное заведение. У нас в уезде пасек много, дел, стало быть, ему по горло хватит.

Шатров удивленно смотрел то на Трегубова, то на Лисина.

— Да ты не разевай рот, — засмеялся Парфен. — Он еще кое-что умеет. Веди его к себе, там поговорите.

У себя в кабинете, усадив гостя, Шатров с улыбкой спросил:

— Скажите, товарищ Лисин, вы в самом деле ученый?

Тот развел руками.

— Я закончил сельскохозяйственный институт.

— А опыт милицейской работы у вас есть?

— Имеется. Я из губернского центра…

— Понятно. Что вас конкретно интересует?

— Ваша встреча в Кучумовке.

— Хорошо, — кивнул Шатров и задумался.

По сути дела произошел нелепый случай, в котором он выглядел более чем смешно. Противник, если действительно был таковой, обошелся с ним нагло, уверенный в полной безнаказанности. Почему? Была ли за сероглазым сила, или он действовал на свой страх и риск? А может, он просто сумасшедший? Эти свои сомнения, ничего не утаивая, и выложил Георгий Лисину.

— Скажите, — спросил тот, — а в прошлом базировались в Кучумовке банды?

— Да.

— Тогда еще вопрос: ваш визави действительно похож на Волкодава?

— К сожалению, я того никогда не видел.

— Так. Последнее: вы привезли пистолет с собой?

— Да. Система «браунинг», выпуск 1912 года.

— Спасибо. Я думаю, что мы еще не раз встретимся с вами.

Трегубова, как зубная боль, мучило гостиничное заведение «Париж», владельцем которого был Евстигней Капустин. Там постоянно что-нибудь случалось. Вот и недавно в номерах произошел очередной скандал. Шулера-картежники обыграли приехавшего с Алдана приискателя. Завязалась драка, во время которой приискатель проломил графином голову одному, из шулеров. Вместо того, чтобы немедленно вызвать карету скорой помощи, владелец номеров приказал шулерам увезти раненого. Того под утро нашли мертвым в канаве, а шулеров и след простыл. Евстигней божился, что звонил в больницу, даже называл фамилию дежурного врача. Но горничная Катя утверждала, что Капустин на самом деле никуда не звонил, а велел шулерам и приискателю убираться восвояси.

Следовало бы давно привлечь Евстигнея к ответственности, но веских улик против него у милиции не было. А творилось в заведении черт знает что. Нэпманы устраивали тут попойки, свидания с любовницами, вершили аферы.

Перебирая справки и другие документы по злополучному заведению, Парфен Трегубов в который уж раз тяжело вздохнул. Вот докладная сотрудников розыска о тайном употреблении жильцами гостиничного заведения анаши. А вот письмо инженера-геолога о краже у него чемодана с образцами пород. Видимо, преступники решили, что в нем драгоценные камни. Один постоялец жаловался на то, что ему подселили в номер афериста… Вдруг на глаза Трегубову попало заявление жены владельца местной лесопилки о том, что ее муж устраивает в номерах Капустина встречи с Екатериной Савичевой и прокучивает с ней деньги. Женщина была обеспокоена тем, что, по слухам, Савичева была связана с уголовным миром. Это заявление было написано три месяца назад, и на нем стояла его, Трегубова, резолюция: «Не подтвердилось». Кто же это тогда вел расследование? Ах, да, Сергиенко, совсем молодой, сотрудник, направленный в милицию укомом комсомола. Поторопился, значит, он, Парфен, с резолюцией.

«Надо показать это Георгию», — подумал он.

Войдя к своему заместителю, Парфен положил перед Шатровым заявление жены владельца лесопилки.

— Вот, взгляни.

Георгий сначала бегло прочитал каракули не особенно грамотной женщины, потом еще раз, но уже медленнее. На лбу Шатрова собрались глубокие складки.

— Ну что? — спросил его Трегубов. — Ты обратил внимание на фразу о том, что Савичева связана с преступным миром?

— Обратил… Да попробуй докажи.

— А доказать, Георгий, надо. Тут все в узелок связалось. Я нутром чувствую, что дело Савичева непростое. У тебя есть толковые активисты?

— Найдем…

— У меня имеются некоторые соображения, как подкопаться под Капустина…

Глава четвертая

Петр Лисин приехал в Кучумовку под вечер. По улице гнали коров, щелкали бичи пастухов, слышались крики женщин. Возница, оглянувшись на седока, спросил:

— Дальше куда?

— К Ванюшину.

— Слушаюсь.

Дом Ванюшина стоял на пригорке, обособленно, скрытый густой гривой лесопосадок. Это была зажиточная усадьба, хозяин которой кроме земледельческих дел занимался извозом и содержал постоялый двор. Здесь обычно останавливался разный командированный люд.

Когда подкатили к воротам, во дворе раздался разноголосый лай собак.

— Эй, Евстафьич, открывай! — постучав кнутовищем по раме, окликнул хозяина возница.

К калитке вышел высокий седой старик.

— Кто такие будете? — строго спросил он.

— Из города, по пчелиному делу специалист, — объяснил возница. — Словом, ученый.

— Давай заводи, — распорядился Ванюшин, рассматривая из-под нависших бровей Лисина. — А вы проходьте в дом.

Взяв чемоданчик, Лисин пошел вслед за хозяином. Старик миновал веранду, потом просторные сенцы и остановился в прихожей.

— Раздевайтесь, сейчас самовар поставлю. Старухе неможется, а молодая ушла с сыном в церковь.

Через четверть часа Лисин сидел за столом, застланным узорчатой клеенкой, и пил со стариком крепко заваренный чай. Поставив лошадей, к ним присоединился возница.

— Как вас по батюшке? — прихлебывая из блюдца, спросил Ванюшин.

— Петр Митрофанович.

— Пасеки обследовать, значит, станете? С какой же целью?

— Чтобы установить, почему в последнее время снизился медосбор.

— Так это ясно, охладели люди за войну к хозяйству, ведут его спустя рукава. А пчеле нужно внимание, ох какое внимание!

— Да, пчела — капризное существо. Вы что — имеете пасеку?

— Какое там, — махнул рукой старик. — Пять ульев осталось.

— А было?

— Десятка три.

— Кто же у вас пчеловодством серьезно занимается?

— Да хозяев семь, не больше.

— Мне надо с ними познакомиться. Поможете?

— Чего ж. А что дальше?

— Совет дадим пчеловодам, продуктивных пчел поможем приобрести.

— Это хорошо. Пошлю внучонка, приглашу сюда мужиков.

— Пасеки-то далеко располагаются?

— Да все по заимкам. Самая дальняя у Фрола Антипина — тридцать верст отсюда.

— Дорога туда хорошая?

— Ничего, сухой проселок.

— Не шалят нынче у вас?

Старик как-то по-особому взглянул на Лисина.

— Опасаетесь?

— Известное дело.

— Меня не трогают, за других не скажу. Расскажите, товарищ хороший, какие нынче дела в мире творятся?

— Интересуетесь?

— Без свежих новостей задубеешь в глуши.

— Ладно, пока мужики соберутся, кое-что могу сообщить…

Пришло человек десять. Все это были по обличию зажиточные крестьяне. Свой разговор с Лисиным они сразу начали с жалоб на притеснения различных уполномоченных.

— Ездиют тут всякие, зорят хозяйства. Налоги на пасеки такие определили, что хоть уничтожай пчел.

— Я не представитель власти, — прервал их сетования Лисин. — Меня интересует другая сторона дела. Какие у вас перспективы для развития пчеловодства?

Мужики смекнули, что с ученым плакаться не резон, и быстро заговорили о сокровенных заботах, связанных с пасечным делом. Беседа продолжалась до позднего вечера. Договорились, что Лисин сначала побывает на местах, а потом уж примет нужные решения.

Рано утром Петр Митрофанович выехал на пасеку Фрола Антипина. Вез его туда сам хозяин, кряжистый шестидесятилетний старик, заросший до самых ушей смолевой бородой. Лисин заметил, как Фрол положил в телегу берданку, затрусив ее сеном.

— Ну, Петр Митрофанович, тронемся с богом, — сказал он Лисину, молодо вскакивая на ходок.

Дорогой они разговорились.

— Вот вы, Петр Митрофанович, интересуетесь, почему пасек стало мало. А где пчеле взяток брать? Клевера нынче сеют мало, луга чертополохом заросли. На чемерицу пчелы накинулись. А она ядовита. Болеют с нее пчелы, дохнут. Да и для людей такой мед вреден. Надо наперед природу в порядок привесть.

— Это верно, Фрол Сергеевич, — соглашался Лисин. — А что мешает этому?

— Да ничего, почитай, не мешает, лень наша вековая за спиной стоит. Крестьянству сейчас все права дают, только работай.

— Кто живет у вас на пасеке?

— Сын с женой, батраков не держим.

— Тяжеловато для двоих. Небось, скотина какая есть.

— Как не бывать, имеется. Две коровы, телка да лошадь.

День был жаркий, высоко в воздухе носились жаворонки, в придорожных кустах резвились воробьи, Дорогу то и дело перебегали суслики, заметив подводу, становились на задние лапки. К сердцу Петра подкралась непрошеная радость. Заметив на губах Лисина улыбку, Фрол сказал:

— Ишь как соскучился в своем городу по раздолью, словно дитя малое лыбишься. Вот гору перевалим, а там лошади отдых устроим, и сами вздремнем часок. Там с речки Быстрянки ветерком обдувает.

На привале Фрол снял с ходка мешок, не спеша развязал его. Выложил буханку ржаного хлеба, кусок сала, вяленое мясо, лук.

— Лучшей еды, Митрофаныч, чем на вольном воздухе, нет, — говорил, нарезая хлеб, Антипин. — На нем запросто подошву съешь.

— Берданку-то для чего взял, Фрол Сергеевич?

— Берданку? Для охоты. Вот сейчас в лесок заедем, косачей встретим, куропаток. На ужин дичинка будет.

— А не балуются тут у вас?

Фрол так же, как в прошлый раз старик Ванюшин, испытующе посмотрел на Лисина.

— Да нет, вроде бы не слыхать. Уже года два как спокойно. Разогнали банды и вздохнули легко.

— С Волкодавом приходилось встречаться?

— С ним — нет, а вот с его помощником Сопиным — было дело. Суровый мужик. Вон за тем оврагом десятерых чоновцев порубал шашками. Кровушки крестьянской не жалел. Сам, вишь, под амнистию попал, жизнь свою сберег. Ну, давай потрапезничаем да на боковую. Ехать-то еще верст пятнадцать.

Заимка Антипина располагалась у края большого лесного массива, круто подымавшегося вверх по хребту. Слева от заимки до блестевшего вдали озера шли луга, покрытые пестрым разнотравьем. Почти у самого дома шумел ключ. Кроме дома заимка включала в себя большой, из плах, амбар и баньку. Все это было огорожено жердями.

— Вот и приехали, слава богу, — сказал, перекрестившись, Фрол. — Эй, Иван!

Но ему никто не ответил.

— В лес, верно, ушли, — заключил старик. — Пойдем в дом, Петр Митрофанович, молока холодного выпьем и за дело.

В доме стояла прохладная тишина. Остро пахло конской сбруей. Единственная большая комната чисто прибрана, печь занавешена цветной холстиной.

— Щи настаиваются, — заглянув за нее, сказал старик, — значит, недалеко ушли.

Потом полез в подпол, достал крынку холодного молока.

— Пей помедленнее, — предупредил он Лисина, — а то простудишься.

Взяв со стола глиняную кружку, Лисин вдруг снова ощутил на себе острый взгляд Антипина. Ему даже показалось, что старик недобро усмехнулся.

— Хорошая у вас заимка, крепкая.

— Молодой был, когда строил. Где миром, а где собственными силами. Настоящему крестьянину без заимки нельзя. Тут у него и живность всякая, и сенокос. Дровишки впрок заготавливаем, а потом в город везем. Охота бывает хорошая. В прошлом году с сыном Иваном трех сохатых положили да глухарей набили десятка два. Дальше нас зимовье охотника Капашинова, так он на этом промысле всю жизнь держится. Ну что ж, Митрофаныч, поехали на пасеку.

— Далеко?

— Версты три будет.

Вернулись на заимку поздно вечером. Дома их встречали сын и сноха старика. Поздоровались сдержанно.

— Где пропадали? — спросил Фрол.

— Покос ходили смотреть. Придется нынче косить в Егоршином логу.

— Пошто так?

— Там пырея много.

Иван, высокий широкоплечий парень с сильными крестьянскими руками, хмуро посматривая на Лисина, отвечал отцу сдержанно, как бы нехотя. Молодуха тоже не отличалась словоохотливостью. Разговор явно не клеился. После ужина старик надолго отлучился куда-то с сыном. Лисин ходил по комнате, мельком осматривал двери, окна, лестницу, ведущую изнутри на чердак. В сердце его закрадывалась тревога.

Спать Лисин напросился в сенной сарай, сказав старику, что в доме слишком душно. Тот не возражал.

Забылся Лисин не скоро. Мешала духота, не покидала и мысль об опасности. Вооружен он был пистолетом с четырьмя обоймами и несколькими маленькими гранатами. Этого достаточно, чтобы отбиться от небольшой группы бандитов, но если их будет человек двадцать, тридцать, тогда — пиши пропало.

Лисина разбудили приглушенные голоса и конский храп. Он вскочил на ноги, приник к щели в сарае. Когда глаза привыкли к темноте, Петр стал различать тени всадников, сгрудившихся у ворот заимки.

— Как, говоришь, его фамилия?

— Лисин, — услышал Петр голос своего хозяина.

— Откуда тебе известно, что он ученый-пчеловод?

— Документы показывал.

— Я тебе, Фрол, десятки таких документов представлю.

— Дюже знает про свое дело. Меня не обманешь.

— А, может, это мильтон?

— Нет, не похож. Тех сразу примечаешь, а этот тихий.

— Смотри, Фрол, ошибешься, тебе удавку на шею и в озеро. Понял?

— Понял.

— Чуть что — сообщи нам через Ивана. Он знает, где нас найти.

Послышался цокот копыт, через минуту стихнувший в лесу.

Наступал рассвет. На верхнюю часть хребта легла широкая светлая полоса. Лисин продолжал стоять у стены, размышляя, как ему поступить. Арестовать хозяина и допросить? В этом не было большого смысла, так как Фрол мог начисто все отрицать. В крайнем случае у него есть возможность отговориться нападением банды и призвать в свидетели самого Лисина, Припереть к стене его сына Ивана? А что, если?..

Лисин проверил на двери сарая щеколду и снова лег на сено.

Глава пятая

Жизнь в номерах «Парижа» начиналась рано. Уже в семь часов приходили горничные и официантки, появлялись первые клиенты. Евстигней Капустин сам регистрировал жильцов, доверяя иногда эту операцию только собственной жене Лукерье, высокой дородной женщине, на красивом лице которой предательски поселилась большая бородавка. На кухне уже с рассвета слышалось шипенье жарившегося мяса, оттуда несло запахом лука и лаврового листа. Ресторанчик при гостинице открывался в восемь утра, а закрывался в два часа ночи. Но оживление начиналось где-то часов в шесть вечера, а уж после в «Париже» шел дым коромыслом.

…В этот ранний час к стойке, за которой сидел владелец номеров, подошел невысокого роста кудрявый парень, в поношенном костюме и стоптанных ботинках. На вид лет двадцати с небольшим. Евстигней подозрительно оглядел его, заметил в рыжих вихрах соломинку и усмехнулся.

— Что надо?

— У вас для меня никакой работы не найдется, Евстигней Васильевич? — широко улыбнулся парень.

— Кто ты таков?

— Обыкновенно, человек…

— Проваливай.

— Зачем же так грубо? Я к вам от Сергея Ивановича…

— Не ори, — оглянувшись по сторонам, прошипел Капустин. — Пойдем в конторку.

Скупщика краденого Кошелева, орудовавшего в губернском городе, Евстигней Васильевич знал хорошо. Незадолго перед этим его упекли на десять лет в тюрьму.

Только заперев двери конторы, Евстигней продолжил разговор.

— Где он?

— Далеко, в стране Иркутской, — засмеялся парень, — отдыхает.

— Ты оттуда? — расспрашивал Евстигней веселого парня.

— Оттуда. Не бойсь, дядя, по чистой отпущен.

— Ладно. Кем же тебя пристроить? Вот что, поработаешь вышибалой, а там посмотрим. Давай документ.

Парень подал справку об освобождении.

— Так, Григорий Лебедев, значит. А других свидетельств у тебя нет?

— Почему? Есть, — ответил парень, подавая паспорт на имя Бориса Шубина.

— Вот Шубиным и будешь, — сказал, забирая паспорт, владелец заведения. — Сейчас с дворником пойдешь устраиваться на квартиру, а потом явишься ко мне. Обижен не будешь.

— Хорошо, Евстигней Васильевич. А задаток?

— Какой еще задаток? На трешницу — и катись.

Появление парня встревожило Евстигнея. Он имел с Кошелевым некоторые дела и теперь, после его ареста, боялся разоблачений со стороны «партнера». Ему неясно было, почему именно к нему направил Кошелев Шубина. «Надо приглядеться к молодцу, — размышлял Капустин, провожая глазами кошелевского посланца. — Чуть что — продам его милиции, а то сплавлю куда-нибудь». Капустину было чего опасаться. В «Париже» оседало немало денег, добытых преступным путем. Евстигней знал, что милиции кое-что известно о его деяниях. Он был уверен, что в конце концов там подберут к нему ключи. «От Боровкова не уйдешь, — говорил он жене. — В лучшем случае конфискуют заведение, в худшем — отправят на отсидку». Много уже раз Капустин думал продать свои номера, но все откладывал. Им владела та жадность к деньгам, которая притупляет у преступников всякое чувство осторожности.

Подошла заспанная Лукерья. Зевнув, спросила:

— Кто это?

— Швейцар новый.

— А-а-а. Я схожу к портнихе.

— Валяй. Смотри, на людях больно не шикуй. Невелика барыня. Милиция и так глаза пялит на нас.

— Уезжать надо, Евстигней, в Самару или Москву.

— Знаю. К осени подадимся.

Оставшись один, Евстигней раскрыл амбарную книгу. В нее он заносил свои легальные расходы и доходы. Вел книгу аккуратно, не допуская никаких помарок и исправлений. Каждый месяц в книге появлялась отметка финансового инспектора. Заглядывали в нее не только сотрудники налогового ведомства. Книга интересовала и работников милиции. Но у Капустина были и другие гроссбухи, о которых знали только он да Лукерья. Они хранились в тайнике, оборудованном в буфетной. В них отражались операции по незаконной продаже золота, драгоценностей, дефицитных лекарств, наркотиков. Если бы сотрудники милиции смогли заглянуть в нее и расшифровать внесенные туда записи, то они бы встретились со многими из тех лиц, которых тщетно разыскивали.

Но уездная милиция только набиралась опыта борьбы с уголовщиной. Не до всего доходили руки. Однако преступный мир уже чувствовал ее влияние. Меньше стало появляться в уезде заезжих гастролеров, распадались местные шайки. Евстигней, связанный крепкими узами с уголовными элементами, чувствовал, что не сегодня-завтра наступит его конец. Поэтому стремился любыми средствами увеличить свой капитал, с которым хотел удрать куда-нибудь подальше.

Шубин вернулся в гостиницу под хмельком.

— Ну-с, дядя, я готов к исполнению своих обязанностей.

Капустин посмотрел на него сквозь очки.

— У нас на работе не принято выпивать.

— Так я ж немного.

— Нисколько. На первый раз прощаю, в следующий раз явишься под мухой — выгоню.

— Понятно, — осклабился парень. — Что делать сейчас мне?

— Иди помогай официантам. Потом станешь в дверях.

Насвистывая, парень пошел от Капустина.

— Постой! — крикнул ему Евстигней. — Возьми у кастелянши пиджак и ботинки, потом высчитаю с тебя.

В семь часов, когда в ресторанчик стали собираться завсегдатаи, Капустин появился в зале, считавшемся парадным. Здесь играл оркестр. Сейчас музыканты только рассаживались, настраивали инструменты.

Хлопали пробки, звенели стаканы.

Евстигней любил такие обходы, они льстили его честолюбию. Капустина приветствовали, приглашали к столикам. Но он делал серьезный вид и важно отказывался.

Подозвав старшего по залу, Евстигней сказал ему:

— Шпану сегодня не пускать. Будут почетные гости.

— Кого-с ожидаете, Евстигней Васильевич? — наклонив голову с пробором, почтительно спросил тот.

— Членов губернской железнодорожной комиссии. Из исполкома просили, чтоб все было как следует.

— Будет исполнено.

— И еще. Я нанял нового швейцара, вместо Сидоренко, который лежит в больнице. Проследи, как работает, и доложи.

— Слушаюсь.

Поулыбавшись посетителям, поприветствовав ручкой знакомых, Капустин прошел затем во второй зал, где имелись задрапированные кабины для конфиденциальных и интимных встреч. Здесь между нэпманами велись деловые разговоры, заключались сделки. В зале царил полумрак. За столиками тихо разговаривали. Вдруг хозяина «Парижа» окликнули.

— Пройдите, Евстигней Васильевич, к нам… Вот сюда, сюда.

Из-за портьеры боковой кабины выглядывал усатый толстомордый мужчина. Евстигней вошел. За столом сидели двое. Их Капустин видел у себя впервые.

— Садитесь, хозяин, — пригласил его невысокий, плечистый, могучего телосложения мужчина с маленькими глазками.

— Не могу, дорогие граждане, — Евстигней скрестил на груди руки, — на работе не пью.

— А нам вот можно, — засмеялся сидевший напротив усатый. — Ну, рюмочку, Евстигней Васильевич.

— Ладно, — остановил его плечистый, — тебе, хозяин, привет от Волкодава.

В глазах у Капустина потемнело, сердце куда-то провалилось.

— От Волкодава? — с трудом переспросил он.

— Ну да, — подтвердил усатый. — Будто не знаешь?

— А он что — освободился?

— Как же, освободят. Ушел… Сам.

С Волкодавом Евстигнея судьба свела в начале 1920 года в губернском городе через несколько месяцев после его освобождения от колчаковцев. Капустина задержали за спекуляцию. В то время за нее полагалось суровое наказание, вплоть до расстрела.

В камере Евстигней познакомился с Луковиным. Бывший царский офицер, он после октября 1917 года подался к анархистам. Потом от них сбежал к белым, участвовал в карательных экспедициях, грабил и убивал мирных жителей. А когда наступил крах Колчака, ушел и от него. Организовал банду, совершал налеты. Во время одной из облав в городе Луковина задержали. Однако его не опознали, и он сидел в ожидании допроса.

Лукерья почти каждый день приносила Капустину передачи. Опытный Евстигней охотно делился снедью со своими соседями по камере.

— Добрая у тебя душа, Капустин, — говорил ему Луковин, — да вытряхнут ее из тебя.

— Как вытряхнут?

— А вот так: придет день, когда поведет тебя дядя с винтовкой, поставит к стенке и — бабах.

— Что же делать?

— Бежать надо.

— Как?

— Я придумал. Только никому ни слова, тут все мелкая шпана, продадут сразу. Ты накажи своей Лукерье, чтобы самогону принесла.

— Не пропустят.

— Пусть взятку даст дежурному. Там есть один толстомордый, видно, падок на подачки. Перед самой прогулкой мы угостим шпану, во дворе подымем шум. Только это надо сделать вблизи сарая, где дрова хранятся. Там легко вскочить на стену. А за ней, брат, — улица.

— Убьют, Демьян Прокопьевич, — с сомнением сказал Капустин.

— Конечно, могут, — согласился Луковин. — А как же иначе, Евстигней? Но и здесь тоже голову оторвут.

— Ладно, сделаю, как советуешь…

На прогулке между шпаной возникли счеты, началась драка. К ним бросились милиционеры. Воспользовавшись суматохой, Луковин и Евстигней юркнули за сарай. Через несколько минут они уже были за стеной. Капустин привел Луковина к своему дружку. Там они переоделись, отдохнули.

— Айда со мной, — пригласил Луковин Евстигнея.

— Это куда же?

— Гулять на вольную волюшку, глухарей стрелять.

— Нет, — отрицательно покачал головой Капустин. — Это не по мне. Лучше по зернышку клевать.

— Что ж, ладно, клюй свои зернышки. Но только помни: мы теперь с тобой неразлучные товарищи и обязаны помогать друг другу. Услышишь что о Волкодаве — это буду я. Такая у меня кличка…

С тех пор не видел Евстигней Луковина. Слышал, что тот орудовал в уездах губернии, потом пропал. Евстигней сам был вынужден исчезнуть из губернского города и обосноваться в глуши. И вот теперь снова Волкодав.

Сдержав себя, Капустин спросил усатого:

— Что он еще передавал?

— А это разговор не для лишних ушей. К концу вечера зайду к тебе на квартиру, там поговорим обстоятельно.

— Хорошо, — согласился Евстигней и нетвердой походкой пошел к дверям. «Бежать, бежать надо, — лихорадочно думал он на ходу. — Затянут в петлю, под вышку подведут».

Глава шестая

Утром, принимая от Антипина ведро с водой для умывания, Лисин сказал:

— Что это за шум перед рассветом у вас был?

— Да так, соседи приезжали, лошадь у них где-то заблудилась.

— А где сын?

— На смолокурню ушел, деготь на паях гоним.

— Вот что, старик, ты меня сведешь с этими людьми?

— С какими?

— Что к тебе приезжали, я слышал все. Мне надо поговорить со старшим.

— Господи, да я ничего не знаю, Митрофаныч.

— Не ной, — приказал Лисин. — Вот что, придет сын, прикажи ему запрягать лошадь. Пусть передаст им, что у Фрола Антипина остановился поручик Лисин, двоюродный брат штабс-капитана Лисина. Волкодав знает, о ком идет речь.

— Волкодав? Я не знаю никакого Волкодава, — простонал Фрол.

— А сам оставайся со мной на заимке. Понял?

— Понял.

Сын вернулся к обеду. Выслушав Лисина, Иван недобро усмехнулся.

— Ладно, сделаю.

Ели молча, не глядя друг на друга. Фрол весь как-то съежился, увял в плечах. После обеда запряг лошадь.

— Смотри, осторожнее, сынок, — предупредил Ивана отец.

— Ладно.

Развязки событий Лисин ждал с большой тревогой. Петр шел ва-банк. Два месяца назад в губернском городе был пойман и расстрелян бывший колчаковский офицер штабс-капитан Сергей Лисин. Однофамилец чуть не подпортил Петру его биографию. Следствие всерьез заинтересовалось его родственными связями с белогвардейцем. По счастью, быстро выяснилось, что Петр и Сергей Лисины — совершенно чужие друг другу люди. И вот, когда из уездной милиции поступила просьба направить на помощь человека, которого не знают на месте, в губернском городе вспомнили о Лисине. Появилась идея использовать его «родство» со штабс-капитаном. Она получила развитие во время беседы у Боровкова и Трегубова.

Время тянулось медленно. Фрол Антипин сидел напротив, ремонтируя подносившиеся сапоги. Лисин курил, напряженно всматриваясь в окно. У него было такое ощущение, словно он ожидает судебного приговора. Наконец, на закате солнца, когда терпению Петра подходил конец, во дворе забрехали собаки. Лисин нащупал пистолет, гранаты.

— Где ваш гость? — спросил чей-то голос.

— В избе, — ответил ему сын Антипина.

В дом вошли трое незнакомцев. Позади следовал Иван. Во дворе продолжали раздаваться голоса. «Много их, — подумал Лисин, — пожалуй, с десяток».

— Вы Лисин? — спросил один из вошедших.

— Да я.

— Что вы хотели?

— Мне надо повидать вашего руководителя.

— Ну, я буду. Говорите, что нужно.

Это был долговязый рябой мужик с поперечным шрамом на лбу. Лисин критически оглядел его.

— Что — не похож? — усмехнулся тот.

— Не похож, — ответил Петр.

— Так. А с какими целями вы хотели повидать его?

— Об этом я скажу ему сам.

— Ну хорошо, собирайтесь.

— Далеко?

— Да нет, несколько верст. Оружие есть?

— Есть.

— Придется отдать нам.

— Пожалуйста.

Лисин отдал пистолет, гранаты. К нему подскочили двое, скрутили руки. Размахнувшись, долговязый ударил его в челюсть. В глазах у Петра потемнело.

— Признавайся, лягаш, зачем пожаловал к нам?

— Дрянь, сопля! — крикнул ему Лисин.

Последовал новый удар.

— Говори, что тебе здесь нужно? — допрашивал его долговязый.

— Ты еще ответишь мне за это, — выплевывая кровь, пригрозил Петр. — И твой командир ответит. Все вы ответите!

И от нового удара словно провалился в глубокую яму. Как сквозь сон услышал:

— На телегу его. Гони, Иван, что есть духу.

Очнулся Петр в тесной каморке. Страшно болел затылок, в висках стучало, губы спеклись. Он застонал. Дверь каморки открылась.

— Очнулся, Иван Федосеевич! — крикнул кто-то.

— Давай его сюда.

Лисина втащили в большую горницу. За длинным столом сидели несколько человек и пили вино. Двое спали на широких лавках. Еще один, невысокий, кряжистый, переливал самогон из жбана в бутыль.

— Возьмите, выпейте, — сказал Лисину один из бражников.

Это был высокий стройный мужчина лет под сорок, с рыжеватыми волнистыми волосами и умными голубыми глазами. Он был одет в косоворотку.

Лисин дрожащей рукой взял стакан, с трудом раздвигая разбитые губы, спросил:

— Откупаетесь за глупость? Так-то вы встречаете своих друзей.

— Ну, не стоит обижаться, тут всякие бродят. Мой помощник вон недавно встретил в Кучумовке заместителя начальника угрозыска Шатрова. Тому, видать, тоже что-то надо было. Говорите, вы — Петр Лисин? И что, Сергей Лисин — ваш брат?

— Двоюродный. Он был командиром отдельной роты в армии генерала Ханжина.

— А вы?

— Служил у Каппеля, потом у Пепеляева. Отец мой — заместитель начальника дороги, дядя — инженерный генерал, работал в штабе генерала Брусилова. После Октября эмигрировал в Швецию.

— Так, так. А где сейчас Сергей… забыл по отчеству.

— Денисович.

— Сергей Денисович. Где он теперь?

— Был за границей, в Маньчжурии. Полгода назад прислал с оказией письмо, в котором сообщал, что вернулся на Родину.

— А семья его?

— У Сергея ее не было.

— А где вы с ним в последний раз встречались?

— В Омске. Его полк стоял на переформировании, а я приезжал в краткосрочный отпуск.

— Вы настоящий специалист, или все это липа?

— Нет, почему же, я учился еще до войны. Правда, не успел закончить институт, диплом я выхлопотал уже позже.

— Где работаете?

— В губернском земотделе. Заведующий отделом пчеловодства.

— Интересно. Выпьете еще?

— Наливайте.

— Зачем же вы искали встречи с нами?

Лисин оглянулся.

— Говорите, здесь все свои.

— Ну что ж. Я прибыл к вам вовсе не по личному желанию…

Глава седьмая

Капустин жил со своей женой в двух угловых комнатах на первом этаже. Отсюда можно было попасть через черный ход во двор, причем в глухую его часть, где громоздились хозяйственные постройки. Это давало возможность в случае опасности незаметно скрыться. Ход был загорожен изнутри большим трюмо. Придя к себе, Евстигней сказал Лукерье:

— Принеси что-нибудь получше, на двоих. Захвати бутылку шустовского коньяку.

— Кто будет?

— От Волкодава…

— От Волкодава? — отшатнулась Лукерья. — Что им надо?

— Сам не знаю. Принесешь, скройся с глаз. Но предупреди Андрея, пусть с хлопцами будет наготове.

Андрей считался в заведении Капустина завхозом. На самом деле Евстигней держал его как личного телохранителя. Это был хитрый, изворотливый вор, преданный Капустину за то, что тот помогал ему сбывать краденое, заметать следы. Вместе с дружками он сторожил заведение, знал толк в посетителях, умел вовремя ввязаться в драку. Андрей подбирал себе помощников из подонков, падких на легкие заработки. Евстигней очень ценил его.

Посланец Волкодава пришел, когда кукушка на больших часах прокуковала двенадцать раз. Плотно притворив за собой дверь, сказал:

— Надеюсь, никто нам не помешает?

— Да нет, садитесь.

Стул под незнакомцем жалобно заскрипел. Посверлив Евстигнея своими острыми глазами, он наконец заговорил:

— Вы, Евстигней Васильевич, многим обязаны Демьяну Прокопьевичу. Он вам спас жизнь. Пора сделать ответную услугу.

Исподлобья глядя на собеседника, Евстигней задумчиво постучал пальцами по краю стола.

— Каким образом? — спросил он.

— Отдать золото, которое вы взяли у Савичева. Оно принадлежало Луковину. Вы сами это знаете.

— Но я не брал его.

— Взяли ваши люди, Евстигней Васильевич, ваши.

— А если я не отдам?

— Такого не может быть.

— Ну хорошо, — вздохнул Евстигней. — Когда это нужно сделать?

— Чем скорее, тем лучше.

— Лично в руки Демьяна Прокопьевича?

— Да.

— Где я его увижу?

— Вам сообщат об этом на днях.

— Добро. Выпьем, коньяк шустовский. Да вот закуска.

— Нет, спасибо, — незнакомец поднялся с места. — Значит, договорились?

— Договорились. Эй, Андрей, проводи гостя.

Глава восьмая

Лисин был разочарован: разговора с главарем бандитской шайки не получалось. Тот был слишком осторожен.

— Я не знаю, кто вы и какие политические цели преследуете, — говорил он Петру, — да и знать не хочу. Будем действовать самостоятельно.

Лисину надо было выяснить, с кем имеет дело: с простым уголовником или политическим преступником. Петр пустил в ход приманку, над которой долго думали Боровков и Трегубов. Он заявил главарю, что послан организацией, объединяющей ярых противников Советской власти.

— Нам необходимо собрать воедино все патриотические силы, — убеждал Лисин своего собеседника. — Нэп подтачивает Советскую власть. И мы должны ускорить этот процесс.

— Хватит, — решительно оборвал Петра собеседник. — В двадцатом году вот такие интеллигенты продали нас. Вы отсиживались по углам, а нас бросали в тюрьмы. Мы баланду хлебали, а вы с комиссарскими женами покручивали. Теперь хотите с гепеушниками нас столкнуть? Не выйдет!

Лицо главаря покрылось пятнами. Он не на шутку рассердился. Это встревожило Лисина. Однако, вытерев вспотевший лоб, рыжеватый сказал уже тише:

— Наше дело простое: обарахлимся и долой отсюда. Тем более, что нас уже начинают обкладывать.

— В уезде нет пока сил, которые могли бы справиться с вами.

— Из губернии пришлют.

— Не слышно, чтобы против вас принимались оперативные меры.

— Откуда вам известно? — спросил главарь.

— У нас свои люди в милиции.

— Плохо работают ваши люди, — иронически усмехнулся рыжеватый. — У нас другие сведения.

«Значит, кто-то их информирует, — подумал Лисин. — Но кто передо мной — Волкодав или один из его помощников?»

Машинально закусывая, Петр лихорадочно обдумывал свое положение. Лисина не так страшила смерть, как сознание провала операции. Погорячился на заимке у Фрола, надо было бы выждать немного. Однако отступать уже поздно.

— Выходит, я рисковал зря?

— Выходит, что зря, — подтвердил, опрокидывая стакан самогона, главарь.

— И мы ничем друг другу не поможем?

— Ничем.

— Тогда разрешите распрощаться.

— Нет, подождите, дорогой поручик. Вот побудете у нас недельку гостем, тогда и отпустим.

«Что-то затевают», — мелькнуло в голове у Лисина. Вслух же он сказал:

— Надо так надо. Но как я объясню начальству свое отсутствие?

— Сошлитесь на нас.

— Я боевой командир, мог бы помочь вам.

— Там видно будет… Пока отдыхайте. Здесь… — и рыжеватый обвел рукой просторную, с закопченными стенами, избу.

Глава девятая

Боровков возбужденно шагал по кабинету, не переставая теребить черную с проседью бородку и изредка косясь на начальника уголовного розыска. Боровков только что вернулся с губернского совещания, а тут, на тебе, — происшествие. Течением реки, рассекающей город на две половины, к берегу у скотобойни прибило труп молодого мужчины. Это не был утопленник, о чем свидетельствовали повреждения на голове, нанесенные каким-то тяжелым предметом.

— С ума можно сойти, — говорил Боровков, размахивая руками. — В городе и уезде хозяйничают бандиты, а мы сидим сложа руки, как будто Советской власти нет. Что же — просить помощи у губернии?

До этого молчавший Парфен Трегубов сказал:

— С этим успеется.

— Успеется, успеется. Дождемся, что повыгоняют нас отсюда. И правильно сделают.

— Убитого опознал наш человек, которого мы устроили к Капустину швейцаром. Он вчера видел его в зале с кабинетами. В одном из них сидела компания. Туда заходил и Евстигней. Потом тот, труп которого нашли, был у Евстигнея на квартире.

— М-да, значит это — дело рук Евстигнея… А о Лисине что слышно?

— Ничего.

— Что — пропал? — встрепенулся Боровков.

Парфен не спеша докрутил цигарку, прикурил, потом ответил:

— Не знаю. Уехал к Фролу на заимку и не вернулся.

— Что ты предпринял?

— Поручил розыск милицейскому посту в Кучумовке.

— Может, Лисин все же прорвался к Волкодаву?

— Может.

— А где Шатров?

— С Семеновым беседует. Упустил Семенов одного мужика тут…

— Ох, сгубите вы меня, помощнички!

На самой окраине, у железнодорожного моста, жила знаменитая на весь город Настя Вострухина. Это была типичная базарная торговка, крикливая, напористая. Ее не однажды доставляли в милицию за спекуляцию и торговлю краденым. Но она умела выкручиваться и делала это довольно ловко. Занималась Настя и самогоноварением. Вечерами у нее дым стоял коромыслом. Приходили к ней в дом мужики не только ради мутноватого зелья…

Муж ее был замешан в деле Луковина и отбывал свой срок в красноярской тюрьме. Однажды Настя получила от него переданное верными людьми письмо, в котором он сообщал, что скоро приедет наведать свою любушку. Беспутная бабенка, которая и без мужа не страдала от недостатка мужского внимания, забеспокоилась. Поразмыслив, решила о предстоящем событии известить знакомого ей милиционера Якова Семенова. Тот жил неподалеку. Выслушав Вострухину, он сказал:

— Ладно, как появится Гришка, беги до меня. Да об этом ни гу-гу.

И вот как-то вечером Настя прибежала к нему растрепанная, простоволосая.

— Григорий пожаловал.

— Где он?

— Сидит в избе, ждет, когда я самогонки ему принесу. Я сказала, что сбегаю к Матрене Лучкиной.

— Та что же, тоже гонит?

— Гонит.

— Пошли, — сказал Семенов.

Но Гришка Вострухин был травленый волк. Он ждал жену, затаившись в сенях. Когда Яков Семенов с Настей шагнули через порог, беглец кинулся на улицу. Семенов бросился следом за Вострухиным. Была ночь, стояла чернильная темень. Выстрелив несколько раз наугад, Семенов вернулся в избу.

— Пропала теперь моя головушка, — запричитала Настя. — Убьет меня Гришка.

— Ты скройся пока куда-нибудь, — посоветовал ей Семенов.

— Куда скроешься? Под землей найдет. Он такой.

Наутро Семенов доложил о происшедшем Шатрову. Тот долго ругался, грозился отдать милиционера под суд. Яков стоял с опущенной головой. Когда о конфузе Семенова стало известно Парфену Трегубову, тот коротко резюмировал:

— Ну вот и сошлись концы с концами. Сегодня как раз пришло сообщение из Красноярска.

— Значит, точно бежал? — догадался Шатров.

— Куда уж точнее, — помрачнел Парфен. — Но дело все в том, что Луковин бежал из тюрьмы еще в апреле.

— Ну, оперативно работают мужики, — ругнулся Георгий.

— Ладно. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Теперь я уверен, что Волкодав здесь, в уезде. И бежал он вместе со своими дружками. Надо будет у Насти засаду сделать.

— Но почему Волкодав бежал именно сюда? — вслух размышлял Шатров. — Не пойму…

— Я так смекаю, что к нам в уезд он ненадолго. У него здесь старые кореши. И выходит, нам в первую очередь банк беречь надо.

— В деревнях снять посты?

— Ни в коем случае! У Волкодава в глубинах осталась агентура. Там потребиловки да коммунарские кассы будут привлекать его.

Допрашивая Настю Вострухину, Шатров удивлялся непостоянству ее характера. Торговка то кидалась в слезы, то откровенно кокетничала с заместителем начальника розыска, то замыкалась в себе до того, что из нее нельзя было выжать ни слова.

— Вы имеете, конечно, право на эмоции, Настасья Павловна, но прошу вас ближе к делу, — сказал ей наконец Георгий.

— Так ведь я переживаю, Георгий Иванович.

— Переживать будете дома, а здесь нужны конкретные факты. С кем был знаком в городе ваш муж?

— Не знаю.

— Вспомните, пожалуйста, Настасья Павловна, вспомните.

Настя снова уткнулась в носовой платок. Она уже каялась, что связалась с милицией. Может, все бы обошлось? Ну, побил бы Гришка за неверность. Разве ей впервой терпеть его руку? А тут, на тебе, влезла в петлю. И говорить нельзя, и не говорить тоже.

— С шорником Курилиным.

— Это тот, что возле заезжего двора живет?

— Он самый.

— Еще с кем?

— С Евстигнеем Васильичем…

— Хозяином номеров «Париж»?

— Да. А больше не знаю.

— Ладно, Настасья Павловна, отдохните. Потом побеседуем с вами еще.

Яков Семенов пришел к шорнику поздно вечером. Тот ужинал с семьей.

— Найди бутылку самогона, — сказал ему милиционер.

— Ты что, какой самогон? — удивился Курилин.

— Ладно, не прибедняйся, — остановил его Семенов. — Надо для дела. Для меня устроишь?

Шорник внимательно взглянул на милиционера, отложил в сторону ложку.

— Да грех же на душу беру, Яков Фомич! — взмолился Курилин.

— Бери, у тебя их много.

— Ладно, Андрей, неси уж, — вмешалась жена шорника, худенькая, вся в бородавках бабенка.

— О господи, помоги нам, — перекрестился шорник, открывая подпол. Вернувшись с бутылью, спросил: — С собой возьмешь али как?

— Здесь выпью. Огурцы есть?

— Есть, есть, — засуетилась жена шорника.

— Мне надо с тобой откровенно поговорить, — сказал Семенов шорнику, когда его жена ушла на кухню.

— О чем?

— Узнаешь.

На столе появилась миска с огурцами. После того, как домочадцы удалились в другую комнату, шорник спросил:

— Ну, говори, Семенов, чего тебе надо.

— Дай закурить самосаду.

— Держи.

— Так вот, Андрей, многое я тебе прощал. И ворованным, ты приторговывал, и спекуляцией вместе с Настей Вострухиной занимался. Теперь за тобой дело.

— Что хочешь?

— Уволили меня из милиции…

— Вот это номер! — присвистнул Курилин. — За что же?

— Гришку Вострухина упустил. А у Парфена разговор короткий: выметайся!

— Дела, — протянул шорник.

— Хуже некуда. Хочу, Андрей, отомстить Трегубову с твоей помощью.

— Это ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

Шорник вскинул на Семена белесые глаза.

— Ладно, приходи ко мне завтра, я сведу тебя с нужным человеком.

— Спасибо. Что же ты себе не наливаешь? Давай, теперь одной веревочкой связаны.

Лукерья спустилась вниз, отрывисто бросила Шубину:

— Иди, хозяин зовет.

— А кто здесь останется?

— Я постою. Нужен ты ему.

Капустин сидел за бумагами. Когда Шубин вошел, Евстигней поднял голову, хмуро взглянул на парня.

— Поручение тебе. Зайдешь к аптекарю Левинсону, передашь ему вот это письмо.

Он сунул Шубину запечатанный конверт.

— Ответ ждать? — спросил парень.

— Подожди. Впрочем, не надо, сам пришлет.

Глава десятая

Шатров квартировал во флигельке, который стоял во дворе уездной школы младших агрономов. Жилье состояло из небольшой комнаты и спаленки. У входной двери угол был отгорожен занавеской: там находились умывальник и небольшой столик с примусом. Флигелек, благодаря стараниям сторожихи школы, содержался в образцовом порядке. Да и сам Шатров по старой военной привычке строго следил за чистотой. Гости у него бывали редко. Треть получки Георгий отправлял в губернский центр сыну погибшего друга, который учился в техникуме, поэтому денег оставалось только на самое необходимое.

В этот вечер Шатров вернулся домой очень поздно: в милиции проходило партийное собрание. Сняв суконную гимнастерку, он сел на старенький диван и задумался. Дело Савичева все более усложнялось. На партийном собрании коммунисты серьезно критиковали сотрудников розыска.

— Каждый день промедления — удар по нашему авторитету, — говорил Боровков. — А мы — частица Советской власти. Это надо сердцем понять, товарищи. И тут никаких скидок на трудности.

«Может, уйти из милиции? — размышлял Шатров, обхватив голову руками. — Хуже будет, когда выгонят. Попрошусь на какую-нибудь другую работу. Ну, например, в охрану. Там, по крайней мере, все ясно».

Электрическая лампочка замигала и резко сбавила накал: свет выключали в половине двенадцатого. Шатров зажег тяжелую лампу-десятилинейку. Прикрыв стекло абажуром, взял журнал. Но чтение не шло в голову.

«Поговорю с Боровковым, может, сразу освободит, — решил, наконец, Георгий. — Во всяком случае это будет честно с моей стороны».

На душе стало легче. Он встал, открыл буфет. На глаза попался кусок зачерствевшего хлеба. Шатров черпнул из ведра кружку воды, густо посыпал горбушку солью, вернулся к столу. В это время в окно громко постучали. Переложив в карман револьвер, он подошел к двери:

— Кто?

— Я, Георгий Иванович. — Шатров узнал голос вахтера школы. — Откройте на минуту.

Георгий приоткрыл дверь.

— Что надо, Емельяныч?

— Барышня тут до вас просится. Говорит, по срочному делу.

— Ладно, пропусти.

Через несколько минут в комнату вошла молодая женщина в накинутой на плечи черной паутинке. Она, видимо, бежала, грудь ее высоко вздымалась. Это была артистка варьете из «Парижа» Галина Кузовлева.

— Проходите, — жестом пригласил ее Георгий. — Садитесь.

Она присела на край стула, взволнованно поправила волосы. Шатров сел напротив.

— Я вас слушаю.

— Не знаю даже, с чего начать, — прерывистым голосом сказала Кузовлева. — Все так неожиданно.

— Дать воды?

— Нет, нет, обойдусь. Так вот: я видела сегодня Дмитрия Елизова.

— Елизова? — придвинулся ближе Шатров. — Где? У Капустина?

— Нет. Сегодня я не была занята. Где-то продуло — И голос сел. Меня отпустили на три дня. Днем я отсыпалась. А вечером решила пойти в библиотеку, что в городском саду. Стала выбирать книгу и вдруг слышу сзади знакомый голос. Оглядываюсь: Елизов! Знаете, с кем он разговаривал? С Екатериной Савичевой.

— С Савичевой? О чем?

— Я не вникала в их беседу, но это был банальный разговор.

— А потом?

— Потом пошли вместе по аллее, оба при этом смеялись.

— Н-да, история, — потер подбородок Шатров.

Дмитрий Елизов был первым помощником Ивана Луковина. После ареста главаря шайки ему удалось скрыться. И вот теперь он снова появился в городе. Значит, собираются под одно крылышко.

— А вы не ошиблись, Галя?

— Да нет, не могла. Савичева у нас часто бывала, так я ее хорошо знаю. А Елизова помню еще с времен колчаковщины. Тогда я тоже выступала в варьете, а он был помощником коменданта города. Заходил Елизов к нам часто. Многих он тогда сплавил в колчаковскую контрразведку.

«Савичева, значит, жива, — размышлял Георгий, — это интересно. Выходит, при ее содействии Егора хлопнули. Ну и женщина! На воровской малине Елизова не поймаешь, его надо искать у тех, что затаились после разгрома Колчака».

— А вас они не узнали?

— Не думаю. Елизов и Савичева были увлечены разговором.

— Кто еще был в библиотеке?

— Да человек пять, все молодежь.

— Спасибо… Как же вы теперь доберетесь домой? Извините, но одну вас я просто не имею права отпустить.

— Я живу неподалеку.

— Все равно. Я вас провожу. Только подождите немного. Мне обязательно надо позвонить.

— Пожалуйста.

Телефон находился у вахтера. Набрав номер, Шатров прикрыл трубку ладонью и сказал извиняющимся тоном:

— Иван Емельянович, выйдите на минутку.

— Хорошо, понимаю, — старик кивнул и поднялся.

— Дежурный слушает, — четко и неожиданно громко ответили на другом конце провода.

— Слушай, Сергейчук, — приглушенно заговорил Шатров, — кто из начальства еще у себя?

— Трегубов здесь.

— Ладно, я ему перезвоню, скажи, чтоб подождал, не уходил.

Когда в трубке послышался хрипловатый голос Парфена, у Шатрова вдруг пересохло во рту: «Что если артистка все напутала? Шкуру снимет Трегубов…»

— Кто там? Почему молчите? — сердито загудела трубка.

— Докладывает Шатров. Только что мне сообщили, что в городе видели Елизова и Савичеву.

Трубка молчала.

— Вы меня слышите?

— Да, слышу, — ответил Парфен. — Давай приходи сюда.

Однако Георгий задержался — пришлось провожать Кузовлеву.

Глава одиннадцатая

Жители города уже не помнили, когда возле перевоза обосновались цыгане. Вольные дети степей понастроили себе землянок, в которых жили зиму и лето. Целыми днями здесь стоял шум и гам. Люди с опаской проходили мимо «Копай-городка». И не без основания. Частенько возникали драки с поножовщиной. Во время германской войны цыгане снялись с места и табором ушли в неизвестном направлении. Но землянки долго не пустовали. Разный люд селился здесь. «Копай-городок» был бельмом на глазах уездной милиции. Небольшим числом боялись сюда соваться. Много раз Боровков ставил перед властями вопрос о ликвидации злачного места. Ему отвечали:

— А некуда пока размещать людей, Иван Федорович. Вот построим десяток хороших бараков, прикроем «Копай-городок»…

Вот сюда шорник и повел вечером бывшего милиционера Якова Семенова. Шли задами, по-над берегом. На землю опустился туман, пахло прелью. В поздний час «Копай-городок» выглядел зловеще. Кое-где пробивался слабый свет, слышались приглушенные голоса. Время от времени тишину прорезала грубая брань.

— Да, райский уголок, — сказал шорнику Яков.

— Бывал здесь?

— Бывал. Тут мне чуть ножом в бок не саданули.

Курилин усмехнулся:

— Могли и голову оторвать.

Они подошли к одной из землянок. Курилин постучал в дверь.

— Кто ломится? — послышался густой бас.

— Это я, Курилин.

— А, Тренчик, заходи.

Сгибаясь под притолокой, шорник и Семенов вошли в землянку. Яков не сразу сориентировался в ней. Наконец глаза его привыкли к полумраку. Он стал различать предметы, людей. В помещении было тесно, накурено. За дощатым, грубо сколоченным столом сидели трое. Перед ними стояла семилинейная лампа.

— Привел? — спросил один из находившихся в землянке.

— Вот, — ответил шорник, показывая на Семенова. — Проходи, Яков, садись.

Семенов узнал в говорившем Гошку Сороку, вора, специализировавшегося на поездных кражах. Он жил в Заречье. Другие Якову были незнакомы.

Сорока отрекомендовал гостя:

— Бывший милиционер Яков Семенов. Все охотился за мной, а теперь в друзья набивается.

— Бывает, — усмехнулся широкоплечий с крепкой мускулистой шеей мужчина. Он сидел в углу. — Расскажи-ка, Яков, с чего это ты повздорил с начальником?

Хотя в землянке царил полумрак, Семенов почувствовал на себе его тяжелый цепкий взгляд. Во рту стало сухо.

— С Гришкой Вострухиным история вышла, — стараясь улыбнуться, ответил он. — Без разрешения начальства хотел задержать его, а потом упустил. Ну, и дали пинка.

— Это как — даже без дисциплинарного взыскания?

— Были они у меня…

— И что ты теперь собираешься делать?

— Пойду работать на лесопилку Богачева.

— А от нас что хочешь?

— Трегубову насолить.

— Ишь ты, за дело взгрели, а ты уж и обиделся.

Яков вскинул руку.

— Я им верой-правдой с двадцатого года служил, два раза ранен был.

— Ладно, не горячись, — успокоил его широкоплечий. — Будет по-твоему. Но за добро добром платят. Скажи, многим в городе известно, что тебя из милиции поперли.

— Пока нет.

— И хорошо. Вот что, Яков: завтра пойдешь хозяина номеров «Париж» арестовывать. Тебя он знает, не станет рыпаться.

— Ордер нужен.

— Соорудим. В помощь двух хлопцев дадим. Действовать надо будет смело, решительно. Как, согласен?

Потоптавшись, Яков ответил:

— Продашь душу дьяволу, так с богом не помиришься. Ладно. Только брать Капустина надо тихо, чтобы никто в заведении не видел.

— Садись, обговорим дело подробнее.

Глава двенадцатая

Когда Шатров прибыл в милицию, там царило оживление.

— Новость за новостью, — сказал, встретив его, Парфен. — Из Кучумовки прискакал Фрол Антипин.

— Да ну? И что он говорит?

— Такая, брат, история. Сам Фрол, оказывается, был связан с бандой Луковина. Мокрых дел за ним не числилось, просто оказывал некоторые услуги. Мужик он умный, хозяйственный. И, конечно, его сейчас в банду на веревке не затянешь. И вот дружки Луковина решили напомнить ему о себе. Раз нагрянули к нему на заимку, два, поручения стали давать. В случае отказа грозились спалить заимку, а сына убить. Ну, Фрол поначалу все терпел. А когда Лисин сыграл комедию, не вытерпел, прискакал к нам за помощью. Сейчас у Ивана Федоровича сидит. Тут дело не в одном Антипине. Видимо, и другим зажиточным мужикам Луковин не по нутру, и поддерживать они его не собираются. Вот и послали Фрола к нам.

— Значит, Лисин в банде?

— Видимо, там.

— Поверили ему?

— Кто их знает? Тут, окромя как на удачу, ни на что нельзя надеяться. На большой риск пошел Петр Митрофанович. Сердце кровью обливается за него, а мы должны ждать. Расскажи-ка еще, что тебе там артисточка поведала?

Шатров подробно доложил о визите Галины Кузовлевой. Выслушав, Парфен сказал:

— Елизов — это уже серьезно. Через него мы можем выйти на Волкодава. Вот посмотри-ка эту писульку.

Трегубов подал Шатрову листок желтой бумаги.

— Копия, — пояснил Парфен. — Настоящая пошла к адресату.

В записке говорилось:

«Дорогой Израиль Георгиевич! По нашему уговору я должен тебе полтора фунта кедровых орехов. Завтра мой человек доставит их тебе. Взамен ты пришли мне двести граммов аспирина. Твой друг».

— Ну, что ты думаешь об этом? — нетерпеливо спросил Трегубов.

— Чепуха какая-то, — потер лоб Шатров.

— А может, шифровка?

— Кто написал?

— Капустин. Речь в записке, по всей вероятности, о золоте и наркотиках. Капустин широко снабжает уголовников марафетом. А где он может его взять? Конечно, у аптекарей. Но с другой стороны: по всем данным Левинсон честный скромный человек. Он служил в Красной Армии. У нас, сам знаешь, даже малейших подозрений в отношении его нет.

— Уж не проверяет ли Капустин нашего Корнеева — ну, этого «Шубина»?

— Вот об этом-то и я думал. Если мы всполошимся, начнем трясти Левинсона, тогда Капустину станет ясно, что «Шубин» наш человек. А с другой стороны: вдруг все, что здесь написано, соответствует действительности? Значит, и за Левинсона браться надо.

— Погоди, Парфен, — прервал его Шатров, — воздержись от срочных мер в отношении аптекаря. Он от нас не уйдет. Давай посмотрим, что дальше предпримет Капустин. Кстати, как вел себя Левинсон, когда Корнеев передал записку?

— Да, никак. Прочитал ее и спрятал в карман.

— А что это за суетня у нас такая?

— Усиленный наряд на вокзал направляем: ночью прибывает начальство из губернии. При такой обстановке в городе ухо надо держать востро.

— Мое присутствие требуется?

— Нет. Иди отдыхай, завтра раненько — сюда. Кое-что надо в нашем плане уточнить.

Глава тринадцатая

Лисин терзался неизвестностью. Он чувствовал себя на заимке, как мышь в западне. Охранявшие его бандиты не разрешали ему отлучаться дальше двора. Петр пробовал вызвать их на откровенность, но они только загадочно усмехались. «Значит, подозревают меня, — несколько раз приходило ему в голову. — Один выход — бежать». В то же время, несмотря на нависшую угрозу, побег не устраивал Лисина. Это значило для него вернуться в город с пустыми руками. Поэтому, готовясь к уходу, он медлил, тянул время, пытаясь хоть что-нибудь выяснить.

Заимка располагалась в живописном распадке между двумя грядами невысоких гор. С обеих сторон ее обступал лес. Это был благодатный уголок, ставший для Лисина ловушкой. И он искал выход из нее. Уходить вниз по распадку не было смысла, так как он вел на безлесную равнину, где Лисина могли быстро обнаружить. Оставалось бежать через горы. Но, не зная дороги, Петр мог заблудиться, потерять время. Он долго простаивал у окна, размышлял, как ему быть.

Вожак на заимке больше не появлялся. По отношению бандитов к рыжеватому Петр окончательно понял, что он не первый патрон в обойме. Да и численность банды у него была невелика: человек двенадцать, не больше. «А Трегубов с Шатровым предполагают, что в уезде орудует не меньше полусотни луковинцев, — размышлял Лисин. — Где тогда дислоцируются остальные? И есть ли вообще у Луковина сколько-нибудь крупный контингент?»

Все эти загадки мучили Петра, не давали покоя.

Заимка, на которой держали Лисина, находилась километрах в пятидесяти от уездного центра. Добравшись пешком до ближайшего села, он сможет взять там лошадей и доехать до города за полдня. Петр решил бежать этой ночью.

Стояла духота, с запада надвигалась гроза. Далеко за вершинами гор ворчал гром, почерневшее небо прорезали голубые зигзаги молний. Во дворе несколько бандитов чистили оружие. На дороге, ведущей к заимке, показался всадник. Он изо всех сил гнал лошадь.

— Кто это? — приложив к глазам ладонь, спросил вышедший на крыльцо старший охраны, пожилой, диковатого вида мужик по имени Евдоким. — Никак от Ивана Федосеевича?

Иваном Федосеевичем звали вожака. Однако фамилии его никто не упоминал.

— Да нет, — ответил старшему один из бандитов. — Это, кажись, Ванька Антипин.

Он угадал. Подъехав к воротам прясла, Иван ловко соскочил с коня. На нем была ситцевая рубаха без опояски, холщовые штаны и обутые на босу ногу чирики.

— Чтой-то ты, Ванюша, так скоро прибыл? — спросил его старший. — Мы ждали тебя к вечеру.

— Батя послал, — хмуро ответил тот. — Вы тут в игрушки играете, а нам в хозяйстве дел много. Харчи вам привез.

— А, давай.

Иван снял переметные сумы, стал доставать из них сало, вяленое мясо, свежие огурцы, лук. Напоследок вытащил плоскую бутыль с самогоном. На лицах бандитов появились довольные улыбки.

— Во, это дело! — похвалил его Евдоким. — Заходи в избу.

Проходя мимо Лисина, Иван как-то странно взглянул на него.

— И ты, господин хороший, с нами, — сказал ему старший. — Тяпнем немного, пообедаем, сразу веселее станет.

Он подмигнул товарищам. Те загоготали. В избе Евдоким достал с полки стаканы, нарезал ломтями хлеб. Потом осторожно разлил самогон.

— Ну, с божьей помощью, не последнюю, — и опрокинул стакан в рот. Крякнув, добавил: — Крепкую штуковину гонит твой батя.

— На это дело он мастак, — подтвердил Иван, закусывая куском вяленой сохатины.

Антипин снова внимательно взглянул на Лисина. «Что это он? — удивился Петр. — Сказать, что ли, что хочет?»

— Ивана Федосеича видел? — спросил старший.

— Видел, — ответил Иван. — Обещал завтра быть у вас.

— Это хорошо, а то надоело сидеть без работы. Ну, давайте, братцы, еще по одной. Можа, кому больше и не придется.

Пьянея, бандиты становились оживленнее. За столом пошли разговоры. Не обращая внимания на Лисина, они вспоминали свои прошлые подвиги, хвастались налетами на беззащитных крестьян. Потом стали хвалиться оружием. Улучив момент, Иван наклонился к Лисину, шепнул:

— Тятя был в городу у Боровкова. Он приказал уходить вам. Про вас пронюхали…

— Так, значит, вы не с ними? — Лисин едва заметно кивнул на бандитов.

— Нет. Но об этом потом. Вчера я слышал разговор, что послезавтра будут сделаны налеты на коммуны и потребиловки. Вам надо как-нибудь выйти во двор. Садитесь на моего коня и скачите в город. У ручья будет развилка, так вы влево возьмите.

— Хорошо, Иван, спасибо.

Теперь для Лисина уже было ясно, что у бандитов есть свой осведомитель в милиции. Это грозило провалом всей операции по обнаружению и поимке Луковина. Подождав немного, Петр встал из-за стола, пошатываясь, шагнул к двери.

— Ты куда, господин хороший? — остановил его Евдоким.

— На воздух…

— Пойдем вместе, я провожу тебя.

Они вышли во двор. Громыхало уже рядом, тяжелая черная туча заслонила ярко пылавшее солнце. В распадке стало прохладно. Они остановились у стены сарая.

— От самогон, — улыбнувшись, сказал бандит. — Все нутро гложет.

— А вы крепкий, — похвалил его Лисин.

— Это верно, — подтвердил тот. — Смотри-ка ты, дождь начинается.

Бандит поднял к небу голову. В это время Лисин нанес ему короткий удар под ложечку. Икнув, Евдоким стал оседать. Второй удар опрокинул его на землю. Выхватив у старшего из кармана пистолет, Лисин бросился к воротам. Повод затянулся, никак не хотел сниматься со столба. Развязывая его, Лисин услышал крики. Прыгнув в седло, он помчался вниз по распадку. Сзади раздались выстрелы. Будто кто палкой ударил Петра по плечу. В глазах потемнело.

Глава четырнадцатая

Сообщение Якова Семенова взволновало Шатрова. Они встретились у железнодорожного вокзала.

— Зачем им нужен Евстигней? — недоумевал заместитель начальника угрозыска.

— Может, свести с ним счеты? — предположил Семенов.

Увольнение Якова из милиции было организовано самым серьезным образом. Издали приказ, в котором внимание всех сотрудников обращалось на самовольные действия милиционера Семенова, повлекшие за собой серьезные последствия. Встречаясь со знакомыми, Яков жаловался на проявленную к нему несправедливость. Ему сочувствовали. Зато среди базарных торговок его увольнение вызвало настоящее ликование, для них Яков был бельмом на глазу.

— Счеты? — переспросил Шатров. — Он же отец-благодетель уголовников. Кто, как не Евстигней, в трудную минуту приходит им на выручку: прячет по малинам, кредитует, снабжает наркотиками?

— Но и дерет он с них дай боже, — усмехнулся Яков.

— Да, «услуги» его дороговато стоят, — задумчиво постукивая костяшками пальцев, подтвердил Шатров. — Вот что, Яков, ты побудь здесь, а я живо смотаюсь к Трегубову. На какое время намечена операция?

— В два часа ночи.

— Время у нас еще есть…

Парфена Шатров застал за странным занятием. Трегубов перекладывал с места на место истрепанные фотографии.

— Ты что это, Парфен, колдуешь?

Почесав затылок, тот ответил:

— Да тут Боровков задачу подкинул…

Утром, вызвав Трегубова, начальник милиции показал ему фотографию и спросил:

— Ты с этим человеком никогда не встречался?

С карточки на Парфена смотрел бравый колчаковский офицер в парадной форме.

— Вроде бы лицо знакомое, а кто — не могу вспомнить, — ответил заместитель.

— Н-да, — протянул Боровков. — Ты понимаешь, лицом больно смахивает на нашего начальника секретной части Перфильича.

— Перфильича? — удивился Трегубов. — Вроде что-то есть… Хотя, погоди: Перфильичу-то уже за сорок, а этому — не более тридцати. Притом Перфильич пришел к нам из ЧК…

Эту фотографию Трегубов и показывал сейчас Шатрову. Георгий долго рассматривал бравого колчаковца.

— Нет, Парфен, ничего не могу сказать.

— Ты понимаешь, Боровкову и мне сдается, что этот офицерик похож на нашего начальника секретной части Гришина. Но колчаковцу, судя по карточке, не больше тридцати, а Гришину за сорок.

— Н-да, — протянул Шатров. — А откуда она у вас?

— Вчера умерла старуха в Заречье, одинокая. При описи имущества у нее нашли альбом. Ничего интересного в нем нет, семейные фотографии домочадцев: дедушки, бабушки, внуки. А эта особняком была приклеена. Тюрин, который составлял акт, первый обратил внимание, что офицер похож на нашего Перфильича. Боровков приказал ему держать язык за зубами, а мне вот подсунул для изучения.

— А эти фотографии самого Гришина? — кивнул Шатров на другие снимки.

— Его. Я их из старого личного дела взял, которое нам из ЧК передали.

— Вообще-то похож. Только на этих фотографиях он действительно выглядит старее.

— Может, у него брат колчаковец?

— А что? Помнишь, Боровков рассказывал, как отряд чоновцев погиб, когда гонялись за бандой Мозжухина? Кто-то тогда бандитов предупредил. Не Гришин ли? И за Луковиным сколько бегаем?..

— Круто забираешь, — остановил его Трегубов. — Все это пока догадки. Но если насчет Гришина — правда, тогда он нам здорово повредит при операции против Луковина и Елизова. Надо его изолировать на время. Пошлем в командировку в губернский центр.

— Правильно.

Взглянув на Шатрова, начальник уголовного розыска спросил:

— Так что у тебя?

Георгий коротко рассказал о сообщении Семенова. Трегубов слушал, скосив глаза на окно, выходившее во двор милиции: там двое милиционеров седлали коней.

— И что ты думаешь по этому поводу? — поинтересовался он.

— Здесь может быть две версии…

— Ишь ты, куда загнул, — засмеялся Парфен. — Версии! Ну, давай, валяй.

— Арест Евстигнея задуман, может быть, для того, чтобы проверить самого Семенова. Это во-первых. А во-вторых, возможно, с целью вымогательства.

— Так, так, — поддакнул Трегубов. — А третьей версии у тебя нет?

— Пока нет, — признался Шатров.

— Н-да. И что же ты намерен делать?

— Надо проследить, куда Яков с «помощниками» доставит Капустина, и там арестовать всю головку.

— Думаешь застать Луковина с Елизовым?

— Не исключено, что и они тоже там будут.

— Нет, Георгий, — возразил Парфен. — Ход твоих мыслей не совсем верный. Ну зачем же им для проверки Семенова красть Капустина, куда-то увозить его? Для этого достаточно более рядовой фигуры. Так что твоя первая версия, будем считать, отпала. А вот арест Евстигнея с целью вымогательства… Тут надо крепко подумать. Помнишь, мы говорили с Боровковым и с тобой, для чего стекаются сюда бежавшие бандиты? Тогда в двадцатом-двадцать первом им только зубы повыбили, а корешки остались. Большая часть из того, что награблено, осела в уезде. Может, у того же Савичева или Капустина… Луковину и Елизову нужны деньги, деньги и еще раз деньги. За ними они сюда и явились. Кое-что им, конечно, удастся взять у своих сообщников. Но всего не отдадут, никак не отдадут. Вот тут-то бывшие вожаки и попытаются взять реванш. Ну, а приемы у них остались прежние. Пойдут налеты на кассы, грабежи населения, в том числе и богатых нэпманов. Без убийств не обойдется. Поэтому они будут действовать дерзко, решительно и, главное, — быстро. А там ищи ветра в поле. Вот этот момент нам и надо упредить.

— Если бы только нэпманов трясли, еще полбеды, — заметил Шатров. — Я бы сам с удовольствием помог.

— Ишь, какой у меня, недальновидный помощник, оказывается, — засмеялся, Парфен. — Нэп — это ленинская политика, и мы обязаны неуклонно проводить ее в жизнь. Вот и получается, что сотрудники милиции, то есть мы, обязаны жизнь нэпманов так же охранять.

— Умом я это понимаю, — признался с горечью Шатров, — а сердцем — не могу.

— Ничего. Сердце у тебя хорошее, доброе к людям. А что до нэпманов… Вот покончим с разрухой, понастроим больших заводов и фабрик, тогда им непременно придет конец. Не выдержат конкуренции с социалистическим государством.

— Может, уйти мне из милиции? — уныло произнес Георгий.

— Обиделся? — удивился Трегубов. — Вот чудак! Да разве я сам не переживаю. Представь, мой дружок детства сейчас тысячами ворочает. Думаешь, легко его ухмылки переносить? То-то же! Теперь давай о деле. Подумаем-ка за Луковина, как он намерен осуществить свои планы. Мужик головастый и рисковый…

Глава пятнадцатая

Шубин околачивался на кухне, заигрывал с поварихами, подтрунивал над официантами. В полуденный час для вышибалы никакой работы не было.

Разбитной парень пришелся по нраву женскому персоналу номеров. Не один раз он ловил на себе игривые взгляды горничных и подавальщиц. Особенно симпатизировала ему Клаша из верхних номеров, где останавливался солидный народ. Это была красивая женщина с копной каштановых волос. Болтали про нее всякое, однако она умела держать себя с достоинством.

Как-то, столкнувшись в коридоре с Шубиным, Клаша сказала ему:

— Хорош ты парень, да не ко двору попал.

— Аль не подошел? — дерзко засмеялся он.

— У тебя вид блатной, а душой ты хороший человек.

— Ишь ты! Полюбила, что ль?

— А если б и полюбила?

— Ты ягодка не для моего лукошка.

Она прошла мимо, презрительно улыбаясь.

Вторая встреча у них произошла при необычайных обстоятельствах. В одном из верхних номеров забуянил приезжий нэпман. Унять его позвали Шубина. Когда он поднялся, то увидел бежавшую по коридору Клашу. Лицо ее было в крови.

— Что он с тобой сделал? — крикнул Шубин.

Клаша лишь махнула рукой.

Открыв дверь номера, он нос к носу столкнулся с толстым рыхлым мужчиной. Тот свирепо посмотрел на парня и угрожающе поднял над головой пустую бутылку. Шубин молниеносно обхватил его ниже пояса, бросил на кровать.

— Ты что, псих, ошалел? — крикнул он мужчине.

Тот несколько минут лежал без движения. Потом негромко и спокойно сказал:

— Обчистила она меня, все деньги взяла…

— Потерял, небось, или пропил.

— Еще вчера вечером были.

— Ладно, разберемся. Только женщин нехорошо трогать.

— Воровок можно.

— Да откуда тебе известно, что она воровка? — разозлился Шубин.

— По глазам вижу.

— Ладно, одевайся, дядя. Умыться тебе надо…

Разделавшись с нэпманом, он спустился вниз. В коридоре увидел Клашу, которая, прислонившись к стене, плакала.

— Что с тобой? — спросил Шубин.

— Уйду я отсюда, моченьки моей больше нет.

— Да куда ж ты уйдешь?

— В деревню уеду.

— Вот дура! Успокойся, иди наверх. Евстигней будет ругаться…

Вдруг Клаша резко притянула его к себе и взволнованно зашептала:

— Хочешь, скажу, кто обокрал жильца? Андрей! Они вчера у него пили в номере.

— Вон оно что, — задумчиво протянул Шубин. — За это Евстигнея могут и в милицию…

— Он не видел, как Андрей зашел в номер с дружками.

— Ты, Клаша, помалкивай, а то они тебе житья не дадут.

— Я только тебе сказала, — благодарно взглянув на него, сказала та. — Хочется кому-то пожаловаться…

С того дня Клаша стала все больше привязываться к нему. Она все чаще попадалась на глаза, останавливая то ласковым словом, то многозначительной улыбкой. Тянуло и Шубина к ней. Но однажды старший официант сказал ему с грубой откровенностью:

— Ты это брось. Дойдет до Евстигнея, накостыляет он тебе. Ведь Клашка — его.

— Да ну? — удивился Борис.

— Вот тебе и ну.

После этого Шубин резко изменил свое отношение к горничной. Напрасно она искала с ним встреч: парень был непоколебим…

Вот и сегодня Клаша уже четыре раза забегала на кухню, торопя поваров с обедами для своих жильцов. Она то игриво, то грустно поглядывала на Бориса, но он упорно избегал ее взгляда. Наконец он отправился в зал. В это время мимо метеором пробежала Клаша. На миг она прижалась к нему. Шубин ощутил в руке клочок бумаги. Осторожно оглянувшись, он вышел во двор, где поленницами лежали дрова, грудились пустые ящики, бочки. Прислонившись к каретному сараю, прочитал:

«Мне надо что-то сказать тебе важное. Приходи ровно в два часа на квартиру Евстигнея. Он уйдет с Лукерьей в гости к владельцу лесопилки».

«Вот прилипчивая баба, — вздохнул Шубин. — Все дело испортит. А может, у нее действительно что-нибудь важное?»

Порвав записку, он бросил клочки под ноги, затоптал в навоз. До назначенной встречи осталось полчаса. Послонявшись по залу, он прошел наверх. Клаши не было. Тогда снова спустился вниз, прошел на кухню. Его встретили обычными шутками. Побалагурив с кухонными работницами, Шубин проскользнул на хозяйскую половину. Там царил полумрак.

— Это ты, Борис? — послышался шепот Клаши.

— Я, — и тотчас почувствовал на своих плечах женские руки.

«Ну вот, начинается», — с досадой подумал он.

— Боренька, касатик ты мой ненаглядный, люблю я тебя, — лихорадочно твердила горничная, прижимаясь к парню. — Давай убежим отсюда. Убьют нас здесь или посадят в тюрьму.

Оторвав ее руки, Шубин грубо бросил:

— А куда побежишь, дура? С работой везде трудно, а денег у нас с тобой нет.

— Есть, Боренька, — как в полузабытьи шептала Клаша. — Много денег есть, на всю жизнь хватит, и детям нашим…

— Где? — резко спросил Шубин.

— Пойдем, покажу тебе, где Евстигней золотишко свое прячет. Подсмотрела я за ним.

— Сейчас же день! Увидят нас…

— Евстигней бежать собрался. Может, сегодня уйдет. Он с Лукерьей все подготовил. Идем, никто не обратит на нас внимания. У меня в городе есть знакомая женщина, она нас укроет на время.

— Куда идти? — спросил Борис.

— За баню. Там под деревом зарыто.

— Хорошо, иди вперед. Я за тобой.

Когда горничная скрылась, Шубин решительно подошел к телефону:

— Барышня, десять-пять… Кто? Это — Леонтий. Я нашел, где хозяин прячет сапоги… Немедленно к соляному складу пролетку.

Глава шестнадцатая

Лисина подобрали в трех верстах от Кучумовки. Он лежал без сознания в придорожной канаве. Неподалеку пасся оседланный конь. Когда раненого привезли в сельсовет, он открыл глаза и еле внятно произнес:

— Передайте Боровкову… что послезавтра будет налет… на потребительские общества и коммунарские кассы… Луковина здесь нет… Еще… в милиции работает осведомитель Волкодава…

Потом снова впал в забытье. Председатель сельсовета вызвал начальника поста.

— Гони в город, — приказал он ему. — Надо немедленно оповестить Боровкова.

Прибывший фельдшер осмотрел раненого.

— Нужно везти в больницу. Без операции умрет.

— Будешь сопровождать, — распорядился председатель.

До совещания у Боровкова оставалось полтора часа. Шатров решил немного прогуляться по городу. Проходя мимо дома, где жила Галина Кузовлева, он вдруг повернул к ее воротам. Георгий сам не отдавал себе отчета в своих действиях. Просто ему захотелось еще раз поговорить с милой приятной женщиной. В тот вечер их беседа была сугубо официальной. Тогда он впервые обратил внимание на красоту артистки. Нет, ему и раньше приходилось видеть ее. Однако в заведении, где работала, она выглядела совсем другой. В чем была разница, Шатров понять не мог. Видимо, ее лицо сильно портила косметика. И еще — кафешантанные жесты и движения.

Теперь ему хотелось увидеть артистку в домашней обстановке.

Шатров был холост. На его жизненных перекрестках не так уж много встречалось женщин. Мешала природная застенчивость, да и времени не было для длительных ухаживаний. Провожая в тот вечер Галину Кузовлеву, Шатров робко взял ее под руку, ощутив в сердце предательское покалывание. При сильных волнениях давала себя знать давняя контузия.

— Вы, как гимназист, — засмеялась тогда артистка.

«Будешь тут им, когда ни дня ни ночи покоя», — с горечью подумал Шатров.

И вот ноги снова несли его к ней. Повертев щеколду, Георгий услышал злобный лай собаки. Прошло несколько минут.

— Кто? — спросил знакомый голос.

— Это я, Шатров, — ответил он.

— А, очень рада.

В проеме калитки появилась улыбающаяся Кузовлева. На плечи ее была накинута легкая шаль-паутинка.

— Я к вам… ненадолго, — сказал Шатров.

— Пожалуйста…

Георгию показалось, что в ее глазах мелькнула растерянность. «Стесняется, что ли, меня?» — подумал он, шагая за ней в дом.

— Только у меня, Георгий Иванович, не прибрано. Встала поздно.

В комнате, куда артистка завела Шатрова, все говорило о быте незамужней женщины. На комоде стоял трельяж, возле которого грудились флаконы с духами, коробки с пудрой, шкатулки. Всюду были вышивки, кружева, фотографии. Над кроватью висел гобелен, изображающий охоту на оленя.

— Садитесь, — пригласила Галина, пододвигая венский стул. — Хотите чаю?

— Нет, спасибо, я ненадолго. Вот пришел посмотреть, как вы живете.

— Да как живу? Одиноко, скучно. Работа — не в счет. Там я устаю.

— Хозяйка-то где?

— Уехала к сыну. Он у нее в губернском городе живет.

— А где ваши родные?

Галина вздохнула.

— Потеряла во время гражданской войны. Здесь вот зацепилась и живу.

— Вам бы учиться!

— Да вы что? Еле-еле на жизнь хватает.

— Тогда надо мужа богатого искать, — пошутил Шатров.

— Кто из порядочных мужчин возьмет трактирную певичку? А за плохого не хочется идти.

— Да, — неопределенно протянул Георгий и мысленно выругал себя: «Тянет тебя за язык. Женщине и так горько». Помолчав, спросил: — Когда вы, Галя, с Савичевой познакомились?

— Когда? Уже не помню точно. Как будто зимой прошлого года. Да, да. Она тогда нарядная пришла в «Париж» и сразу бросилась всем в глаза. Потом снова появилась. Как-то пригласила меня к своему столу. Тогда мы и познакомились.

— Она с мужем приходила?

— Все больше одна или с подругой.

— А кто ее подруга?

— Знаю, что зовут Раисой, а больше мне о ней ничего не известно. Да что-то ее уже не видно в «Париже».

— Бывали с Екатериной другие мужчины?

— Как-то неудобно сплетничать.

Галина отвечала немногословно, со слабой улыбкой. «Боится, — подумал он, — или устала. Работа у нее утомительная».

— Ну, а с Елизовым давно знакома Савичева?

— Не знаю…

«Пора идти», — решил наконец Шатров. Однако уходить ему не хотелось. В обществе красивой скромной женщины было хорошо, уютно.

Вставая, он вдруг заметил на подоконнике у края шторы пепельницу с окурком. «Так вот почему она сдержанна, — промелькнуло в голове у Шатрова. — У нее бывают мужчины». Что-то вроде ревности шевельнулось в его груди. Заметив его взгляд, Кузовлева зябко повела плечами, зевнула. Георгий стал прощаться, извиняясь за беспокойство.

Когда он ушел, из соседней комнаты недовольный мужской голос спросил:

— Кто там еще к тебе приходил?

Рассматривая себя в трельяж, Кузовлева лениво ответила:

— Шатров, мой дорогой, Шатров, заместитель начальника угрозыска.

— Что, втрескался?

— Не знаю… Может быть.

Глава семнадцатая

Боровков и Трегубов чувствовали, что обстановка накаляется, но у них еще не было цельного представления о размахе событий. Суммируя отрывистые сведения, они сделали вывод, что Луковин «петляет», старается запутать сотрудников милиции. Это требовалось ему для того, чтобы выиграть время, собрать, сгруппировать свои силы, а потом серией неожиданных ударов ошеломить город и уезд, дезорганизовать общественную жизнь, вызвать панику и скрыться.

По городу ползли самые различные слухи. Уверяли, что ночью на улицах появляются на ходулях люди в саванах. Они пугают запоздавших прохожих до обмороков, а затем грабят. Рассказывали о зарытых кладах, которые разыскивают теперь бывшие их хозяева. Кто-то настойчиво внушал обывателям мысль, что милиция будет арестовывать всех городских коммерсантов. В распространении сплетен чувствовалась опытная рука.

— Нутром чую: спешит Волкодав, — говорил Боровков Парфену. — Догадывается, что мы обкладываем его со всех сторон. Он здесь, в городе, это подтверждает и Лисин. А вот насчет Елизова я стал в последнее время сомневаться.

Они сидели в кабинете Парфена, в который уж раз перебирая все варианты ликвидации банды Луковица.

— Почему, Иван Федорович? — удивился Трегубов. — Его ж видела артистка из варьете.

— Давай, Парфен, рассуждать так. Со дня убийства Савичева прошло без малого две недели. Где находилась в это время его жена Екатерина? В глубоком подполье? Сбежала? Так по крайней мере старались нас уверить. И вдруг она открыто появляется в библиотеке городского сада. Да еще с кем: с Елизовым! Тебе же известно, что после ареста Луковина он благополучно драпанул и до сих пор известий о нем у нас не было. Выходит, находился в уезде? Но Елизов не из тех мужиков, которые любят тихо сидеть, да еще так долго. И вдруг он выплескивается в такой момент, когда мы со всеми фонарями разыскиваем Волкодава. По телеграфу его вызвали, что ли? Поэтому у меня появилась мысль: уж не отводит ли сам Луковин нас от себя за счет своего друга? Дескать, ищите Елизова, а не Волкодава.

— Да-а-а, дела, — сказал Трегубов. — Значит, Елизов — легенда.

— Все возможно, Парфен.

— Выходит, артисточка… того?

— Что «того»? Предположение еще не истина. Я хотя и сомневаюсь в Елизове, но со счетов его не сбрасываю. Теперь, Парфен, насчет осведомителя. Лисин тоже подтверждает, что кто-то у нас работает на Волкодава. Наши с тобой подозрения пали на Гришина. Давай, будем его изолировать.

— Мы с Шатровым решили командировать его дней на десять в губернский город. Якобы для изучения опыта. Я уже звонил по этому поводу заместителю по кадрам.

— А что? Верно. Зови его сюда. Посмотрим, как он себя поведет.

Через несколько минут в кабинет Трегубова вошел седоватый плотный мужчина лет сорока пяти. Вытянув руки по швам, доложил о своем приходе. Это был Гришин.

— Роман Перфильевич, — обратился к нему начальник милиции. — Телефонограмма из губернского города пришла с распоряжением командировать тебя на десять дней для изучения опыта. Как ты смотришь на это?

— Да я только был. В апреле.

— Понимаю, — сказал Боровков. — Но это распоряжение заместителя по кадрам.

— Работы много, — пожал плечами Гришин. — Когда собираться?

— А вот сегодня и поезжай. Пятичасовым поездом.

— Есть, — ответил Гришин.

Четко повернувшись, он вышел из кабинета. Боровков с Трегубовым переглянулись. Покачав головой, начальник милиции сказал:

— Или выдержка у мужика великолепная, или мы ошибаемся. Сколько я ни перебирал в уме, больше никого подозревать, не могу. Впредь о самых секретных сведениях должны знать только я, ты и Шатров. Что-то я тебе еще хотел сказать? Да, вот что! Надо будет проследить за Гришиным. Пошли своего агента. Ну, Рубахина, что ли. Он молодой парень, шустрый. Пусть сопроводит Гришина.

Уже у самого порога, остановившись, Боровков добавил:

— Уездный комитет партии разрешил взять в помощь оперативным группам коммунистов и комсомольцев из железнодорожных мастерских и мебельной фабрики. Надо, Парфен, их собрать и проинструктировать.

Когда Боровков ушел, на столе у Трегубова зазвонил телефон. Парфен снял трубку.

— Трегубов слушает. Да, да. Понятно. Молодец, сейчас еду.

Глава восемнадцатая

Каждый день у городского ломбарда собиралась большая очередь. Сюда приходили те, кто, потеряв надежду найти работу, стремился как-то перебиться, заложив вещи. Несли в ломбард шубы, ковры, тяжелые из панбархата платья, оренбургские платки, старинной работы вазы, настенные часы, статуэтки. Время было трудное, в городах царила безработица.

Два раза в день — утром и после обеда — перед толпой появлялся седой румяный мужчина. Он выкрикивал очередных. Люди молча подходили к окошечкам, отдавали вещи оценщикам, брали деньги и так же молча отходили. Уходили из ломбарда с надеждой снова вернуться сюда, выкупить дорогой сердцу заклад. Но далеко не всем удавалось сделать это.

В ломбарде постоянно дежурили сотрудники милиции. Случалось, что в заклад шли краденые вещи. В этот день народу было особенно много: банк задержал ломбарду выдачу денег и накануне приема закладов не было. Стоявшая в очереди маленькая, вся сморщенная старушка вдруг зашаталась, хватаясь за сердце. Ее поддержали несколько рук. На землю упала старая дамская сумка, из которой высыпались золотые крестики, несколько браслетов, коралловое ожерелье, дамские часики, кулон, серьги. И в этот момент раздался истерический крик:

— Граждане, да это же вещи моей матери! Ее в двадцатом году убили бандиты.

Кричала молодая с исхудавшим лицом женщина. Поднялся шум. Раздвинув столпившихся людей, к старушке подошел дежуривший в тот день милиционер Игнатьев. Та смотрела на него испуганным зверьком.

— Кто кричал? — спросил Игнатьев.

— Я, — протолкалась к нему молодая женщина.

— Хорошо. Пройдите в соседнюю комнату.

В кабинете заведующего ломбардом милиционер принялся за старушку. Та сидела на стуле, быстро перебирая своими худенькими маленькими ручками.

— Откуда у вас эти вещи? — обратился к ней Игнатьев.

— Еще от матери.

— Как ваша фамилия и кто вы по социальному положению?

— Я Георгиева, из дворян. Отец владел поместьем в Саратовской губернии. В семнадцатом, его у нас отобрали. Мой муж умер, дети разъехались. Я пыталась перебраться за границу, но мне не удалось. Хотела уйти к Александру Васильевичу Колчаку, но его разбили. Вот здесь и пришлось застрять. Что было — продала, это все, что у меня осталось.

— Так, так. А где вы проживаете?

— У Ксении Семеновны Ведерниковой, на Лассаля, 12.

— А она чем занимается?

— Портниха на дому.

— Муж у нее есть?

— Нет, она его потеряла в эту войну.

— Ну хорошо. Изложите на бумаге все, о чем мы говорили.

Игнатьев пошел доложить о случившемся Боровкову.

— Немедленно на квартиру к старухе, — приказал тот агенту Ягудину.

Глава девятнадцатая

Когда Парфен приехал в условное место, его встретил бледный, расстроенный Корнеев.

— Ну, что у тебя случилось, Леонтий? — с тревогой спросил он парня.

— Зевнул, Парфен Григорьевич, — уныло ответил Корнеев. — Евстигней захватил все свои ценности и удрал.

— Так… — протянул начальник угрозыска. — Значит, сапоги всмятку получились?

— Всмятку, — мотнул головой Леонтий.

«Сапогами» они договорились тогда называть золото, которое по всем признакам имелось у хозяина «Парижа».

— Эх, шляпа ты, Корнеев, — с досадой сказал Парфен. Но тут же спохватился. — Ладно, не горюй. Говоришь, в гости к лесопильщику ушел? Я — туда. А ты возвращайся в заведение и молчи. Бабенку эту тоже предупреди. Там еще будет карнавал.

Упустить Капустина было, как считал Парфен, верхом его беспечности. В течение длительного времени следить за хитрым, изворотливым дельцом, накапливать факты о его связях с уголовным миром и в последний момент дать ему возможность удрать. Так мог поступить только человек, утративший милицейское чутье. «Это, — думал Трегубов, — Боровков наверняка не простит. И, поделом тебе, раззява!»

Как он и догадывался, Капустина в доме лесопильщика не было.

— И не приходил? — с надеждой спрашивал он хозяина, рябоватого рыхлого мужчину, стоявшего перед ним в подтяжках.

— Нет, и уговору даже не было, — дрожа, отвечал тот.

— Мы осмотрим ваш дом.

— Пожалуйста, пожалуйста, — лепетал владелец лесопилки. — Только я уверяю вас: у меня никого нет. Кроме супруги, конечно. Она сейчас, извините, в постели. Легла отдохнуть.

— Ванюшка, пошли, — приказал Парфен сопровождавшему его молодому милиционеру.

Но в доме, действительно, никого посторонних не было. Тогда Парфен, вежливо выпроводив в другую комнату лесопильщика, обратился к его супруге, дородной женщине со следами былой красоты на располневшем лице.

— Скажите, пожалуйста, вы давно знаете Екатерину Савичеву?

— Я ее видела лично всего два раза, — ответила та. — Это вы по поводу моего заявления?

— Да, — ответил Трегубов. — Мы тогда вам ответили. Но сейчас возникли некоторые обстоятельства.

— Пожалуйста.

— Кто вам сказал, что Екатерина Савичева находится… гм… в связи с вашим мужем?

— Певица из «Парижа» Галина Кузовлева.

— И вы поверили?

— Что делать? Женщины ревнивы, а я уже не молода, чтобы остаться одинокой.

— Откуда вам стало известно, что Савичева связана с уголовным миром?

— И об этом мне говорила Кузовлева.

— Хорошо, позовите сюда вашего мужа.

— Сейчас.

Дряблые щеки лесопильщика тряслись от страха, он нервно перебирал толстыми пальцами концы подтяжек.

— Да вы успокойтесь, — сказал ему Трегубов. — Мы вас не тронем. Откровенно, как мужчина мужчине: вы были близко знакомы с Екатериной Савичевой?

— Ей-богу, нет, — перекрестился лесопильщик. — Это все наговоры.

— С какой целью? Вам кто-нибудь мстит?

— Да нет вроде бы.

— А Кузовлеву вы знаете?

— Бываю в «Париже», слушаю ее.

— И только? Извините, что побеспокоили.

— Пожалуйста, пожалуйста.

К удивлению Трегубова, начальник милиции спокойно встретил весть о бегстве Евстигнея Капустина.

— Черт с ним, — сказал он Парфену. — Далеко не убежит. Дадим телеграмму, по дороге задержат. Тут дело поважнее. Сегодня утром в военизированной охране кто-то с пирамиды снял пять винтовок. Чувствуешь, какая схватка готовится? Луковин — это тебе не Евстигней, хотя и он сволочь порядочная. Завтра выставим возле учреждений усиленную охрану и ударим оперативными группами по «малинам». Медлить больше нельзя, иначе упредят. Будем брать, кто попадется. И по уезду также. А Луковина надо искать сегодня.

— Операцию «Париж» продолжать, Иван Федорович?

— Да, да. Кое-кого мы уже сегодня возьмем, тихонько. Кстати, надо будет задержать завхоза Капустина. Этот многое знает.

Трегубов рассказал начальнику милиции о своем разговоре с владельцем лесопильного завода и его женой. Боровков рассмеялся.

— Это ты насчет Кузовлевой? Понимаешь, обвела она нас вокруг пальца. Только что перед тобой был у меня Шатров. Он тоже высказал в отношении артистки сомнения. Надо брать и ее, а в доме оставлять засаду.

— Где сейчас Шатров?

— Рабочих железнодорожных мастерских инструктирует.

— А Ягудина вы никуда не отсылали?

— Он поехал по одному любопытному делу…

Глава двадцатая

Ягудина и еще двух сотрудников встретила высокая симпатичная женщина лет тридцати пяти. Это была Ксения Семеновна Ведерникова. Узнав о цели их прихода, она охотно распахнула двери своего дома. В комнатах стояла хорошая старинная мебель, всюду были ковры и гобелены. «Удивительно, как это она сумела сберечь такую обстановку», — подумал про себя Ягудин, подходя к прекрасному беккеровскому пианино.

— Играете? — спросила его хозяйка.

— Немного. Я воспитывался в приюте вдовствующей императрицы, там у нас был старенький инструмент. Скажите, Георгиева у вас живет?

— Да. Что с ней случилось?

— Видите ли, ее обвинили в краже вещей.

— Боже мой, этого не может быть!. — всплеснула руками Ведерникова. — Вера Ильинична — и такое? Да она пальцем не тронет чужого добра.

— Все может оказаться наветом, — согласился Ягудин. — Она давно у вас живет?

— С двадцатого. Георгиева — одинокая старая женщина.

— К ней кто-нибудь приходит?

— Разве только затем, чтобы попросить ее об уроках музыки. Она прекрасная пианистка.

— Это ее инструмент?

— Мой, но я ей охотно разрешаю пользоваться им.

— Покажите ее комнату.

В боковушке, выходящей одним окном в угол двора, стояли солдатская койка, прикрытая лоскутным одеялом, старенький с облупившейся краской столик и два обшарпанных венских стула.

— Вот ордер на обыск.

— Пожалуйста, пожалуйста, — замахала руками Ведерникова.

Обыск в комнате старухи ничего не дал. Два старых платья, стоптанные ботинки и съеденная молью шляпка — вот и все, что нашли. Тогда Ягудин позвал хозяйку и предъявил ордер на осмотр ее имущества. Ведерникова возмутилась. Лицо ее покрылось пятнами.

— Это противозаконно, — еле сдерживая себя, процедила она сквозь зубы, — задержали воровку, а обыскиваете честных людей.

— Но зачем же так, Ксения Семеновна? — укоризненно заметил Ягудин. — Вы только что утверждали, что Вера Ильинична — честный человек.

— Кто их знает… пришлых.

Обыск длился полтора часа. Все это время Ведерникова сидела в кресле, презрительно поглядывая на милиционеров. Но, когда Левченко отодвинул комод, хозяйка заволновалась.

— Я только что покрасила пол, — сердито сказала она, — а вы так неосторожно двигаете.

— Виноват, — ответил ей Левченко, заглядывая за комод.

Он попробовал половицы, постучал по стене, потом по комоду.

— Те-те-те, — поцокал языком Левченко. — А комодик-то с секретом, Леонид Егорович.

— Что-что? — переспросил его Ягудин, занятый осмотром печи.

— Двойная, говорю, стенка у комода.

Ведерникова вскочила на ноги.

— Не смейте трогать, хамы!

— Спокойно, гражданка, — предупредил ее Ягудин. — Не портите нервы, они еще вам пригодятся.

Задняя стенка комода крепилась медными гвоздями с большими шляпками. Ягудин стал нажимать на каждый из них. Вдруг часть стенки мягко упала ему на руки. Из проема посыпались бусы, ожерелья, кольца, золотые ложки, крестики, броши, часы, цепочки, портсигары.

— Возмутительно, — зашептались понятые. — Люди в нужде бьются, а тут такое богатство прячут…

— Одевайтесь, гражданка Ведерникова. Пойдете с нами.

— Хамы, хамы, как я вас ненавижу! — закатилась та в истерике.

— Хватит!..

В милиции Ягудин передал Ксению Семеновну следователю Василевскому. Ведерникова долго отпиралась, уверяя, что все обнаруженные ценности ей оставили на сохранение отступавшие белогвардейцы. Потом сказала:

— Это от мужа. Он ушел с колчаковцами.

Пригласили Гущину, молодую женщину, узнавшую свои вещи в ломбарде. Среди драгоценностей, найденных при обыске у Ведерниковой, Гущина опознала брошь, подаренную ей отцом в день окончания гимназии.

— Вот видите, здесь даже инициалы мои выгравированы на обратной стороне: Е. Г. — Елене Гущиной.

— Позовите Георгиеву, — крикнул в коридор Василевский.

Вошла квартирантка Ведерниковой. Увидев хозяйку, побледнела.

— Ксения Семеновна… — удивленно протянула она.

— Ну, что «Ксения Семеновна»? Продала, старая дура! — зашипела на нее та. — Ладно, уведите ее, я все расскажу.

Плача и ругаясь, она поведала следователю о том, как связалась с бандой Луковина.

— Они вместе с моим мужем служили в колчаковской армии. При отступлении муж тяжело заболел и застрял в этом городе. Я приехала к нему. У нас тогда имелись кое-какие деньги, и мы приобрели дом, обстановку. Потом он умер. Я осталась почти без средств, стала зарабатывать шитьем и починкой одежды. Молодость уходила. В это время в уезде появился Луковин. Он нашел меня, стал помогать. Перед арестом Демьян Прокопьевич оставил свои ценности у меня, разрешив часть из них израсходовать для своих нужд.

— Вы знали, что эти вещи награблены?

— Да, знала.

— Как же вы тогда их сбывали?

— Ездила в губернский город, продавала ювелирам, частным зубным врачам, на рынке.

— Ну, на рынке вас бы сразу задержали. А в нашем городе кому их сбывали? Предупреждаю: только чистосердечное признание может смягчить вашу вину.

Подумав, Ведерникова сказала:

— Капустину.

— Владельцу «Парижа»?

— Да.

— Еще кому?

— Савичеву…

— Вы его знали?

— Да.

— И его жену Екатерину?

— Да.

— Что вы можете сказать по поводу убийства Савичева?

— Оно для меня явилось полной неожиданностью.

— А Савичеву после этого не видели?

— Нет.

Помолчав, Василевский неожиданно спросил:

— Почему вы направили Георгиеву в ломбард?

— Капустин в последнее время отказывался принимать ценные вещи, а мне срочно потребовались деньги.

— Для Луковина?

Ведерникова вздрогнула.

— Нет, что вы, я не видела его уже давно.

— Видели, Ксения Семеновна, видели, — глядя ей в глаза, медленно проговорил Василевский. — Я вам сейчас прочитаю свидетельства соседей. Только это будет уже не вашими показаниями. Учтите…

— Не надо, я сама все расскажу.

Но Василевский жестом остановил ее.

— Минуточку…

Выйдя из кабинета, он тут же направился к Боровкову.

— Иван Федорович, хотите Ведерникову послушать?

— Сейчас иду. И предупреди Трегубова. Ему необходимо присутствовать при допросе.

— Разве он уже вернулся?

— Да.

Глава двадцать первая

Все было в порядке. Гришин, взяв билет, прошел к стоящему на первом пути пассажирскому поезду, следовавшему в губернский город. Постояв несколько минут на перроне, начальник секретного отдела вошел в вагон. Рубахин вскочил в следующий. Ударил станционный колокол, и состав тронулся. Пассажиры начали устраиваться. В большинстве это были крестьяне, приезжавшие в уездный город по своим делам. Посидев с полчаса в их компании, Анатолий осторожно вышел в тамбур, У окна увидел мужчину в железнодорожной форме.

— Разрешите прикурить? — обратился к нему Рубахин.

— Пожалуйста, — ответил тот, подавая спички. — Далеко едем?

— До Шалаево.

— А я вот в губернский центр еду, сдавать экзамены на машиниста.

— Это хорошо, — одобрил Анатолий. — Сами теперь будете водить паровоз.

— Еще надо сдать, — застенчиво улыбнулся железнодорожник. — Ну, пойду, а то меня жена ждет.

Он открыл дверь в вагон. Гришина в переднем купе не было. Рубахин осторожно вошел следом за железнодорожником, сел на боковое место, прикрылся газетой. Многие пассажиры по обыкновению уже закусывали, и на парня в темной клетчатой рубахе никто не обращал внимания.

Рубахину был виден весь проход. «В каком же он купе? — размышлял Анатолий. — Если я сейчас встану и пойду, Гришин меня узнает». Поезд шел медленно, часто останавливаясь на полустанках. Пассажиры входили и выходили из вагона, шагая мимо Рубахина. Гришин не появлялся. Но он мог перейти в следующий вагон и выйти оттуда. Тогда Анатолий решился пройти по проходу. «Узнает — скажу ему, что еду по заданию до Бродов».

Рубахин шел не торопясь, слегка опустив голову, как человек занятый собой. В то же время он боковым зрением успевал увидеть всех, кто находился в купе. Промелькнули женщины с узлами, старик с белой корзиной, служащий в толстовке и панаме, парень с повязанной щекой. Наконец, Анатолий увидел Гришина. Тот сидел у самого окна, разговаривая со священником. Гришин не обратил внимания на проходившего мимо пассажира. Рубахин сел в соседнее купе уже по другую сторону от выхода. Отсюда наблюдать за вагоном было еще удобнее.

Поезд миновал станции Кутерьма, Бутакино, Васинцы, Броды. Гришин сидел на месте. «Значит, он и вправду едет в губернский центр, — подумал Анатолий. — Тогда я сойду в Шалаево». Засмотревшись на девчушку у окна, Рубахин скорее почувствовал, чем увидел, что промелькнувший в проходе человек — Гришин.

Тот двигался по вагону не торопясь, держа чемоданчик в правой руке. Поезд подходил к разъезду Завалишино. Здесь он стоял всего одну минуту, Рубахин подождал, пока Гришин скроется за дверью, и тоже встал.

— Покурить? — откуда-то возник рядом давешний железнодорожник. — Я тоже с вами.

— Нет, я в другое место, — быстро нашелся Анатолий.

— Понятно, — засмеялся железнодорожник. — А я все же выкурю трубочку.

«Как бы не помешал», — с досадой подумал Анатолий. Он пропустил железнодорожника вперед себя. Когда тот открывал входную дверь, Рубахин увидел, что Гришин стоит, готовясь к прыжку. Поезд шел на подъем, с каждым метром снижая скорость. Многие пассажиры на этом участке прыгали на ходу, сокращая путь к дому. Рубахин внимательно смотрел в окно. Он видел вытянутую вперед руку с чемоданчиком. Прошла минута, другая, наконец чемоданчик полетел вниз, за ним последовал Гришин.

Рубахин открыл дверь в тамбур. И вдруг увидел фигуру готовившегося к прыжку железнодорожника. Неужели они друг с другом связаны? Но размышлять было некогда. Через сотню метров Рубахин тоже спрыгнул. Пройдя защитную полосу, Анатолий увидел обоих. Гришин и железнодорожник, оживленно жестикулируя, говорили о чем-то. Потом они направились в сторону леса.

Глава двадцать вторая

Луковин получил десять лет тюремного заключения и пять лет высылки с последующим поражением в правах. В тюрьме он не испытывал особенных лишений. На его имя регулярно поступали посылки, доставлялись передачи. Подкупив двух надзирателей, бандит стал получать с воли даже спирт. Ему устраивали свидания с женщинами. Это возвысило его авторитет среди заключенных. Но прошел год, другой, и друзья начали забывать своего вожака. Настал момент, когда он услышал:

— Для вас ничего нет.

Тогда-то и надумал Луковин бежать из тюрьмы. Эта мысль приходила ему в голову и раньше, но он все откладывал. Теперь на побег толкало его взыгравшее самолюбие. О своем замысле Луковин сообщил дружкам по банде, сидевшим в той же тюрьме: Егору Сопину, Ивану Клементьеву, Владиславу Корецкому, Корнею Зубову — самым отпетым. Согласились бежать и другие, среди которых находился и Гришка Вострухин.

Луковин не строил никаких иллюзий. Он знал, что в уезде долго не погуляет. Но бандит и не думал задерживаться там. Ему нужно было собрать оставленные кое-кому ценности, умножить их за счет грабежей, отомстить изменившим ему дружкам и уехать на юг страны. Оттуда Луковин надеялся пробраться за границу.

Побег удался, и семеро беглецов тайно прибыли в уезд. У двоих здесь были семьи. Луковин привел своих дружков на квартиру к Георгию Николаевичу Свиридову, брату своего сослуживца в колчаковской армии. Свиридов еще в конце девятнадцатого года сумел устроиться в ЧК под именем Романа Перфильевича Гришина. Свиридов через связных предупреждал бандитов о готовящихся против них санкциях. Это серьезно затрудняло работу чекистов.

С преобразованием ЧК Свиридов перешел в органы милиции. Здесь он затаился, ожидая лучших времен. О прошлом Свиридова не знал даже Луковин.

Отсидевшись несколько дней, Луковин начал нащупывать старые связи. Восстановить их оказалось нелегко. Одни еще находились в тюрьмах, другие скрылись из уезда, третьи наотрез отказались вернуться к прошлому. А некоторые начали «самостоятельные» дела. Поэтому Луковину пришлось забыть многие задумки. Он начал действовать исподволь, осторожно, решив пока не спешить, осмотреться. Обстановка в уезде уже была не та, что раньше. Отмена продразверстки и два подряд урожайных года улучшили положение крестьян. В магазинах появились товары. Заработали маслобойки, крупорушки, мельницы. В городе открылись государственные и частные предприятия, артели, различные учреждения. Люди стали смотреть на жизнь с большей уверенностью…

Это-то и приводило Луковина в бешенство. Свои жалобы он изливал прежней любовнице Ксении Семеновне Ведерниковой, жене его умершего друга, с которым Луковин не раз участвовал в колчаковских карательных экспедициях. Он жаловался ей на трусость своих прежних сподвижников, грозился отомстить им. Об этом Ведерникова рассказывала сейчас следователю Василевскому.

— Демьян Прокопьевич был в последнее время очень нервным, — говорила она, вытирая платком глаза. — Приходя ко мне, он просил закрывать все двери на запор, всегда держал под подушкой наган.

— Луковин говорил вам, что о его приезде знают в городе?

— Да, он был в курсе этого.

— А не говорил, через кого?

— Однажды Луковин пожаловался, что какой-то Свиридов плохо снабжает его информацией.

— Так. Кузовлева имела с Луковиным какие-либо отношения?

— Она была его любовницей.

— Скажите, а Елизов не появлялся у вас?

— Елизов? — брови Ведерниковой сошлись у переносицы. — Но его ведь нет в уезде?

Боровков с Трегубовым переглянулись.

— Кто еще к вам приходил?

— Егор Сопин. По-моему, он правая рука Демьяна Прокопьевича. Еще Владислав Корецкий, Корней Зубов… Они у меня вместе гуляли раза три.

— Ксения Семеновна, а что общего было у Луковина с Савичевым и Капустиным?

— Про Савичева он мало говорил. Только когда сообщили, что тот убит, перекрестился и сказал: «Царство ему небесное». А Капустина Демьян Прокопьевич грозился сжить со света.

— Почему?

— Я так поняла: он встал в чем-то на пути.

— Когда Луковин обещал прийти к вам?

Ведерникова опять уткнулась в платок.

— Я не знаю, я ничего не знаю.

— Ну, ну, нельзя же так распускаться, — поморщился Василевский. — Вам теперь надо подумать и о себе.

— Я скажу, — вскинулась Ведерникова. — Демьян Прокопьевич должен быть завтра вечером.

Заметив знак Боровкова, следователь сказал:

— Ксения Семеновна, вам надо отдохнуть, успокоиться. Потом продолжим… разговор.

Глава двадцать третья

Корнеев не был избалован жизнью. Пятнадцати лет он ушел в партизанский отряд, действовавший в горнотаежной части Урала. А когда пришла Красная Армия, вступил в нее, проделал боевой путь до Читы. Там в схватке с семеновцами был ранен в грудь и направлен в госпиталь глубоко в тыл. После излечения Леонтий по путевке губернского комитета комсомола пошел работать десятником на каменный карьер. В двадцать первом году Корнеева не раз привлекали в отряды чоновцев для борьбы с бандами. А потом он организовал у себя в поселке группу содействия милиции.

С Шатровым Леонтия связала судьба под Нижнеудинском, где была жестокая схватка с каппелевцами. Батальон, которым командовал Георгий, понес большие потери. Белогвардейцы теснили его к быстрой реке, над которой высилась большая отвесная скала. Положение красноармейцев было тяжелым. Тогда Леонтий, работавший в политотделе дивизии, собрал из тыловых подразделений комсомольцев, ударил по каппелевцам сзади. Не ожидая наступления с тыла, белые дрогнули. За этот бой Леонтий был награжден именными часами, а Шатров — почетным боевым оружием.

И сейчас, после неудачи с Капустиным, который сумел скрыться вместе с награбленным золотом, Корнеев больше всего чувствовал себя виноватым перед Шатровым…

Леонтий вернулся в «Париж» в шестом часу вечера. Там все шло своим чередом. Подойдя к нему, старший официант спросил:

— Ты не видел хозяина?

— Сказал — вернется поздно. А что хотел?

— Спрашивали его.

— Кто?

— Не знаю. Какие-то двое. И Клашка куда-то запропастилась.

Исчезновение горничной встревожило Корнеева После того, как тайник оказался пустым, она, заплакав убежала Куда? День клонился к вечеру. Пришли музыканты. Расположившись на своем «пятачке» они не спеша настраивали инструменты. В залах становилось все оживленнее. Подошел Андрей, сказал:

— В десять входную дверь в ресторан закроешь.

— Сделаю, — осклабившись, ответил Леонтий Что бы это значило? Неужели завхоз тоже участвуете похищении Капустина?

В это время к Корнееву приблизился, шатаясь рыжий парень в рубашке «апаш».

— Здорово, Леошка!

— Ты как сюда попал?

— Какой я тебе Леошка? Ты пьян и вали на свое место.

— Я пьян? — удивленно протянул парень. — Да тебя на каменном карьере каждая собака знает.

Леонтий оглянулся по сторонам. Андрей стоял спиной у стойки. Официанты бегали как угорелые. Схватив парня за воротник, Корнеев поволок его к двери. Тот завопил:

— Братцы, выручайте, бьют!

Из-за крайнего столика, за которым сидел парень в рубашке «апаш», вышли трое. Они окружили Леонтия.

— А ну брось! — угрожающе сказал один из них, с залихватской челкой на низком лбу.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать? — тихо спросил Леонтий.

— Сейчас узнаешь, трактирная крыса, — сквозь зубы процедил тот и схватил его за руку.

Положение было щекотливое. Посмотрев в сторону стойки, Леонтий увидел, что Андрей уже обратил на них внимание. Это придало ему смелости. Он знал, что у капустинского завхоза в зале всегда сидели два-три дружка, готовых немедленно выполнить его команду. Вырвав у парня с челкой свою руку, Корнеев ударил его снизу в подбородок. Тот упал на пол. Взвизгнула какая-то дама. Дружки парня бросились к Леонтию.

Андрей метнулся к ним, схватил нападающих за шиворот, тяжело встряхнул. Тотчас же из-за столиков подскочили его телохранители. Они выбросили бузотеров за дверь.

— Что он к тебе пристал? — спросил Андрей у Леонтия.

— А шут его знает. С пьяных глаз с кем-то спутал.

— Ты сегодня ночуй здесь, а то могут подкараулить.

Заиграл оркестр. В зале воцарилась тишина. Галина Кузовлева запела известный романс на слова Надсона. Кто-то пьяно всхлипнул. Застонала на последнем аккорде скрипка, и столики взорвались аплодисментами. На эстраду полетели деньги. Артистка кланялась, прижимая к своей пышной груди руки и глядя куда-то в сторону? Леонтий перехватил ее взгляд и усмехнулся. За столиком, стоявшим у изразцовой печи, сидел худощавый брюнет. Он не спеша потягивал вино, с любопытством рассматривая публику. Встретившись глазами с Кузовлевой, улыбнулся и три раза хлопнул в ладоши.

«Знакомый ее, наверное», — подумал Корнеев, запоминая на всякий случай лицо мужчины с тонким изогнутым носом и черными кустистыми бровями.

Леонтию артистка нравилась. В заведении она держалась с достоинством, была приветлива с прислугой, ровна с посетителями. Восхищал его и красивый грудной голос певицы.

Еще раз взглянув на Кузовлеву и привлекшего ее внимание брюнета, Корнеев встал на свое место у дверей. Они беспрерывно хлопали, впуская все новых и новых посетителей. Кто-то с улицы поманил Леонтия пальцем. Он выглянул. У порога стоял Шатров. На нем был темно-серый костюм, кепи и кашне.

— Вы сюда, Георгий Иванович? — не показывая удивления, спросил Корнеев.

— Посади меня куда-нибудь в темный угол, — сказал Шатров. — Мне надо будет понаблюдать. Только вот я совершу небольшую маскировочку.

С этими словами Шатров вытащил из кармана и надел на левый глаз черную повязку. Корнеев подвел его к столику, где сидел брюнет. Но тот недовольно буркнул:

— Ко мне придут.

— Ладно, — согласился Шатров и, обратившись к Леонтию, спросил: — У вас еще есть свободное место?

— Напротив, — услужливо ответил Корнеев.

По дороге Шатров тихо спросил:

— К артистке кто-нибудь подходил?

— Нет, — ответил Корнеев.

— Будь готов к неожиданностям, — предупредил тот.

Леонтий усадил Шатрова за столик, где за графином пива сидели два грузчика со скотобойни.

Вошли еще двое посетителей. Осмотрев зал, они тотчас же направились в сторону брюнета. Один из них был среднего роста с вьющимися каштановыми волосами, другой — высокий, широкоплечий. Перебросившись несколькими словами с брюнетом, они сели к нему за столик. Подлетел официант. На столике появился графинчик с коньяком, закуска.

Леонтий посмотрел на Шатрова. Тот уже познакомился с соседями и вел с ними оживленную беседу. Грузчики налили ему в фужер пива. Снова грянула музыка. Между столиками закружилось несколько пар. Голоса потонули в шуме. И тут Корнеев заметил, что Шатров тоже бросает взоры на компанию, разместившуюся у изразцовой печи. Случайно Леонтий заметил, что за ними наблюдает и Андрей, «Что это все значит? — подумал он я еще раз нащупал под мышкой наган. — Почему не предупредили меня?»

Корнеева позвали в коридор, ведущий в номера.

— Вас жилец из седьмого просит, — кокетливо сообщила горничная.

В седьмом на стуле сидел молодой мужчина в косоворотке.

— Иди сюда ближе, Леонтий, — сказал он Корнееву. — Я от Трегубова и Шатрова. Георгий Иванович сейчас в зале.

— Я видел его, — ответил Леонтий.

— Мне приказано передать тебе, что через полчаса сюда придет Яков Семенов с переодетыми в милицейскую форму бандитами. Они хотят разыграть арест Капустина. Как войдут, закроешь за ними черный ход. Ключи у тебя?

— У меня, — ответил Корнеев.

— Добре. Потом поможешь задержать бандитов…

Была половина десятого. Леонтий прошел в зал. Брюнет и его дружки сидели на месте. Корнеев повел взглядом в сторону Шатрова. Тот, как ни в чем не бывало, «трудился» над жареной курицей. Грузчики заметно осовели, клевали носами. Кузовлева спустилась с эстрады и пошла между рядами, одаривая посетителей своей обворожительной улыбкой. Остановившись у столика брюнета, она что-то начала говорить. И в это время случилось непредвиденное. Из-за столика, стоявшего в среднем ряду, поднялась красивая женщина с растрепанными волосами. Это была Настя Вострухина, и направилась она прямо в сторону изразцовой печи. Остановившись возле брюнета, Настя сказала, дурашливо кланяясь:

— А, здрасьте, гражданин Сопин! Так, кажется, вас зовут — я не ошиблась?

Разговор за соседними столиками сразу утих. Брюнет подался назад.

— Аль не узнаете, Егор Иванович, Настю Вострухину? Жену Гришки Вострухина, который в банде был с вами?

— Ты что плетешь, дура! — крикнул брюнет. — Швейцар, вывести ее!

— Ну уж нет, — взвизгнула она. — Я вас знаю хорошо, Егор Иванович. Не одну душу вы загубили. И Гришку в тюрьму засадили вы!

Кузовлева схватила Вострухину за руку, но та, набычившись, пошла на нее.

— Ты меня не трогай, — с тихой угрозой проговорила Настя. — Я и о тебе еще скажу.

— Безобразие! — закричал брюнет. — Посидеть не дадут спокойно! Официант, вот расчет, мы уходим.

Шатров сделал Леонтию знак. Тот подбежал к брюнету.

— Не извольте беспокоиться, — торопливо говорил он, усаживая на место компанию. — Мы сейчас выведем эту женщину.

Скосив глаза, он увидел, как Шатров скрылся за входной дверью.

— Все будет в порядке, — бормотал Корнеев. — Это известная в городе спекулянтка, скандальная особа.

— Мы уходим, — снова попробовал подняться брюнет, но Леонтий крепко держал его за плечи.

— Сейчас все уладим… В нашем первоклассном заведении впервые такое. Не извольте…

— Да отпустите же вы меня! — возмутился брюнет.

В это время в зал ворвался наряд милиции.

— Всем сидеть на местах, — скомандовал Шатров.

Один из дружков брюнета выхватила пистолет, но Настя быстро ударила его по руке. Браунинг упал на пол.

— Оружие — на стол! — приказал подбежавший Ягудин. С ним было еще трое милиционеров.

Брюнет и второй его спутник нехотя повиновались. В это время раздался выстрел. Шатров, схватившись за руку, зашатался. Корнеев недоуменно оглянулся, стараясь выяснить, кто же стрелял. И тут он увидел в руке Кузовлевой пистолет. Он схватил ее за запястье, вывернул руку. Артистка вскрикнула.

В зале появился Трегубов. Он скомандовал:

— Леонтий, к черному ходу. Мы справимся здесь сами.

Корнеев подоспел вовремя. С черного входа в коридор уже входили пятеро мужчин в форме милиционеров.

— Нам нужен гражданин Капустин, — строго сказал один из них. Это был Яков Семенов.

— Евстигней Васильевич у себя, — подобострастно изогнулся Леонтий.

— Веди в его квартиру, — приказал Семенов.

— Не велено, — ответил Корнеев.

— Что!? — возмутился Семенов. — Ты за кого нас принимаешь?

— Виноват, пожалуйста.

«Милиционеры» направились к квартире владельца «Парижа». Когда они скрылись за дверью, Корнеев на два оборота закрыл дверь черного хода и вбежал в зал. Там находились Трегубов и несколько сотрудников милиции.

— Где Георгий Иванович? — спросил Леонтий.

— Ранен он, — ответил Трегубов. — В руку угодила, гадина. Как «твои»?

— Уже в квартире.

— Пошли, ребята! — скомандовал Трегубов.

Глава двадцать четвертая

Рубахин уже почти час незаметно шел за Гришиным и железнодорожником. Извилистой тропой они направились в глубь леса. Стало темнеть. Боясь потерять их из виду, Анатолий вынужден был приблизиться, и теперь от Гришина и железнодорожника его отделяли не более двадцати шагов.

Тропа вывела к поляне, на которой стояла небольшая изба. В таких жили обычно углежоги, смолокуры и сборщики живицы. Залаяли собаки. Из избы вышел высокий мужик в ситцевой рубахе без опояски. Он загнал собак под амбар, запер там. Гришин что-то сказал ему. В ответ Рубахин услышал:

— Проходите, вас ждут.

В избе засветился огонь. Ветер донес до Анатолия запах свежеиспеченного хлеба. Он тихо подкрался к избе, глянул в крайнее окно. Там никого, кроме пожилой женщины, не было. Она накладывала в деревянные чашки картошку, огурцы, грибы. Подполз к среднему окну. Приподнявшись, Рубахин чуть не вскрикнул. На него не мигая смотрел Гришин. Но Анатолий тут же понял, что тот его видеть не мог — на улице было уже темно, а в комнате горел яркий свет. Рубахин пробрался к противоположной стороне дома. Здесь часть окна была забита доской. Анатолий заглянул туда.

В комнате находилось четверо. Хозяина дома он уже видел. Запомнилось ему и лицо железнодорожника. А четвертым был… Анатолий сначала не поверил своим глазам: четвертым был известный в городе адвокат Перфильев, участник многих судебных процессов. Рубахин прислушался к разговору. До него доходили лишь обрывки фраз.

— То, что вас разоблачили… теперь вам надо отсиживаться… — сердито говорил адвокат.

— Я до сих пор не знаю, кто… меня… — оправдывался Гришин.

Он ходил по комнате, заложив за спину руки.

— Демьян Прокопьевич сердит, — вмешался в разговор железнодорожник. — В последний момент…

— Где он сейчас? — спросил Гришин.

— В городе у…

«Какая досада — не расслышал», — ругнул себя Рубахин.

— Мне надо… видеть… — продолжал Гришин.

— Не знаю, что у вас получится… — адвокат близко подошел к окну, за которым стоял Рубахин. — Я советую вам не показываться пока ему на глаза.

— А Сопин где? — скорее понял по движению губ Гришина, чем услышал Анатолий.

— Будет брать сегодня Евстигнея Капустина. У Демьяна Прокопьевича свои счеты с этим куркулем.

Хозяйка пригласила гостей к столу. Разговор удалился. Рисковать дальше было нельзя. Анатолий направился к тропе. Сзади заливисто залаяли собаки. Рубахин упал на землю, притаился. Кто-то вышел на крыльцо, постоял. Потом хлопнула дверь. Анатолий саженей тридцать прополз по мокрой от росы траве и только у кромки леса вскочил на ноги. Обратно он шел ощупью, ориентируясь по паровозным гудкам. Лишь часам к восьми Рубахин выбрался, наконец, к разъезду.

В маленьком помещении сидело несколько человек.

— Когда следующий поезд на восток? — спросил Анатолий у дежурного.

— Через три часа.

— А товарный?

— Будет через двадцать пять минут. Но он здесь не остановится.

Рубахин вышел на деревянный перрон. На небе зажглись звезды.

Погромыхивая на стыках, подходил товарный поезд. Вот он вынырнул из-за поворота и ослепил Рубахина светом прожектора. Состав шел с небольшой скоростью.

Видимо, машинист затормозил его бег для взятия жезла. Вот показалась тормозная площадка. Схватившись за поручни, Рубахин вскочил на подножку. Тотчас же за ним метнулась тень.

— Помоги! — хрипло крикнул кто-то снизу.

Рубахин нагнулся, схватил человека за руку, втащил на площадку.

— Спасибо, — поблагодарил тот. — Чуть под вагон не угодил. Тороплюсь в город, вот и рискнул.

Голос Анатолию показался знакомым. И вдруг молнией мелькнуло в голове: «Да это же адвокат!» Повозившись на площадке, Перфильев вдруг спросил:

— А вы-то что прыгали?

— Я из города, сюда ездил к матери. Завтра на работу.

— Где мать-то живет?

— В Соколовке.

— А-а-а…

В темноте адвокат вряд ли мог узнать Рубахина. Анатолий вынул портсигар, закурил.

— Приедем, ни одного извозчика не найдем, — сказал адвокат. — Они прибывают на станцию только к пассажирским поездам.

— Далеко идти?

— Версты три. Я в центре живу, рядом с прокуратурой и милицией. А вам куда?

— В том же направлении. Я комнату снимаю на улице Третьего Интернационала.

— Не будете возражать, если я вздремну немного? — спросил адвокат. — Понимаете, в последнее время урывками сплю.

«Понятное дело», — подумал Рубахин, а вслух сказал:

— Пожалуйста, ехать еще два часа.

Перфильев присел на корточки, завернулся в плащ. По-уральски быстро холодало. Анатолий облокотился о край тормозной площадки, задумался. Надо ли брать адвоката? Арест его может вспугнуть остальных. Но и упускать человека, который близко связан с Волкодавом, нельзя. Незаметно Рубахин, как и его спутник, погрузился в дрему.

Ему снилась река. Вот он сидит на берегу с удочкой. От воды веяло прохладой, но Анатолий не ощущал ее. Все его внимание было сосредоточено на красном поплавке, который начал помаленьку дергаться…

— Рубахин! — крикнул кто-то сзади.

Анатолий оглянулся и от сильного толчка тут же полетел с обрыва.

…Очнулся он под насыпью. Сильно болела спина, на глаза струйками стекала кровь. «Сбросили меня или я сам упал? — думал он, пытаясь встать на ноги. — Неужели адвокатишка узнал меня?» Все тело ныло, но идти было можно. Выломав в защитной полосе палку, Рубахин медленно побрел вдоль насыпи на восток. Через четверть часа он увидел будку путевого обходчика. Дверь ему открыл старик.

— Не бойся, отец, — сказал Анатолий. — Я из милиции. У тебя телефона здесь нет?

— Нет, сыночек, нету. Вот на двести втором разъезде, там есть.

— Далеко до него?

— Километров пять.

— Не успею, — махнул рукой Рубахин. — Давно прошел товарняк?

— Да с полчаса как.

«Значит, через час он будет в городе, — мелькнуло в голове. — Упустил сукина сына, упустил. Задаст мне теперь жару Трегубов».

— А что — шибко надо? — спросил обходчик.

— Преступник может уйти, понимаешь?

— Пойдем, сбоку сарая стоит дрезина, ее путевые рабочие здесь оставляют. Если сможешь поставить ее на рельсы, валяй.

— Спасибо.

Это была небольшая дрезина-качалка. Однако у Рубахина едва хватило сил, чтобы поставить ее на место. — Со мной не сможешь, отец, поехать?

— Пост нельзя мне, сынок, бросать.

Дрезина с трудом набрала скорость. Через несколько минут у Анатолия взмокла рубашка. Однако за поворотом дорога пошла под уклон. Вскоре дрезину пришлось притормаживать. Рубахин взглянул на часы: было без пяти десять. «Только бы успеть позвонить, только бы успеть», — лихорадочно думал он, с нетерпением всматриваясь в чернильную тьму. Наконец вдали мелькнул огонек, другой. Приближался разъезд. Резко затормозив у служебного здания, Рубахин соскочил с дрезины. И тотчас же со стоном упал на землю. К нему подскочили люди.

— К дежурному, — прохрипел он. — Я сотрудник милиции…

Глава двадцать пятая

Сторож кооперативной лавки в селе Озерном Новицкий отлучился на несколько минут, чтобы сбегать домой за забытой трубкой. Когда он возвращался, то увидел мелькнувшую у крыльца лавки тень. Старик притаился. К первой тени присоединились другая, третья…

«Воры», — мелькнуло в голове у старика Он уже хотел дать предупредительный выстрел, когда услышал знакомый голос:

— Выручка-то, наверно, у Дарьи дома? Может подадимся туда?

— Не надо, — ответил ему грубый бас. — Ломай замок.

— Как бы не услышал кто, Кузьма Трифонович?

«Да это же Петруха, сын мельника, — изумился Новицкий. — Вот паршивец! С кем это он связался?»

— Ты же говоришь, сторож домой ушел. Не трясись ради бога, действуй быстрее.

Кто-то вставил в дужку трехфунтового замка ломик, нажал на него. Раздался треск сломанного металла. Новицкий кинулся к дому, где жил начальник милицейского поста Павел Кочергин.

— Паша, вставай, кооператив грабят! — застучал он в ставень.

— Что, где? — в проем рамы высунулась лохматая голова.

— Дарью Макарову обкрадывают, говорю, лавку ее.

— Значит, прибыли дорогие гости.

Натянув брюки, Кочергин выскочил через окно на улицу.

— Бежи, дед, к Ваньке Степанову и Кешке Глухому, я тех пока укараулю.

Это были добровольные помощники Кочергина из местных комсомольцев.

А тем временем воры уже проникли внутрь лавки. Кочергин вплотную подполз к оставленному на страже грабителю и, прыгнув, ударил его рукояткой нагана по голове. Хрюкнув, тот упал как подкошенный на землю. Павел осторожно прикрыл дверь, навесил пробой. Сзади послышался шорох.

— Ванька, ты? — негромко окликнул Кочергин.

— Я, Павел Иванович.

— А Кешка с тобой?

— Со мной. И Сидора Кувшинова прихватили. Где эти?

— Запер голубчиков в магазине. Надо будет подумать, как их выкурить оттуда.

В дверь постучали.

— Эй, кудлатый, — раздался грубый бас, — ты чево запер нас? Слышь, не шуткуй.

— Сейчас будем брать, — предупредил товарищей Кочергин. — Вставайте по бокам двери.

Сняв пробой, он скомандовал.

— А ну, руки кверху, шпана!

Из лавки, подняв руки, вышел Петруха. Однако другой грабитель бросился в глубь помещения.

— Куда же ты, дружок, ведь не уйдешь же? — крикнул ему Павел. — На окнах решетки.

— Не подходи, стрелять буду! — угрожающе прорычал тот.

— Что будем делать, Павел Иванович? — тронул за рукав Кочергина Кешка.

— Закроем магазин, а этих в сельсовет, — кивнул тот на грабителей. Кудлатый, которого Кочергин ударил наганом, уже очнулся.

— Ты, Ванька, останься здесь. Да смотри в оба.

— Есть смотреть в оба! — по-военному ответил Степанов.

Сельсоветовский дом стоял напротив кооператива. Послав за председателем, Кочергин начал допрос грабителей. Сын мельника не выдержал, заплакал.

— Эх, ты, — с издевкой произнес кудлатый, — раскис, как баба.

Хмурый, заросший щетиной, он злобно взглянул на Кочергина.

— Так ведь судить нас будут, — всхлипывал Петруха.

— Конечно, если ты все расскажешь легавым.

— Давай, Петруха, выкладывай, — поторопил его Павел. — Некогда нам с вами тут засиживаться.

— А к стенке не поставите?

— Это уж суд будет решать.

Кочергин с отвращением смотрел на жалкую фигуру парня. Первый деревенский франт, задира, он месяц назад, избив односельчанина-комсомольца, скрылся из Озерной.

— Ну, что ты молчишь, тварь? Говори, кто вас послал грабить кооператив?

— Клементьев.

— Кто такой?

— Н-не знаю, — вызванивал зубами Петруха. — Слыхал, что это помощник Луковина.

— Молчи, гад, задавлю! — закричал кудлатый, вскакивая со скамейки.

— Спокойно, — тряхнув за плечи бандита, сказал Кочергин. — И до тебя очередь дойдет. Дальше, Петруха.

— Потом мы должны были поджечь сельский совет и лавку.

— Кто с вами третий?

— Фамилию его не знаю, кличка — Рябой.

— Ну, хорошо: ограбили бы лавку, сожгли. А что дальше?

— Так ведь по всему уезду задумано такое.

— Вот оно что! — присвистнул Кочергин. — Значит, Луковин с Клементьевым решили прибарахлиться. А вам-то, дураки, что за дело?

Прибежал запыхавшийся председатель. Увидев вооруженных людей, с тревогой спросил:

— Что случилось, Паша?

— Тут такое, Федор Яковлевич, открывается… В общем, запрягай лошадь, я поскачу в уездный центр. И этих двух прихвачу. Там в лавке еще один сидит, так его потом в холодную отправишь.

Глава двадцать шестая

Расчет Трегубова и Шатрова оправдал себя.

После того, как Яков Семенов сообщил, что «арест» Евстигнея Капустина готовится со всей тщательностью, они резонно предположили, что контролировать ход операции будет кто-то из главарей. Для их разоблачения было решено использовать Настю Вострухину. Вызвав ее, Шатров проинструктировал женщину.

— Ты, Настасья Павловна, видела Луковина и его дружков, — говорил он молодой женщине, — тебе же легче опознать, чем нам.

— А вдруг забыла, Георгий Иванович? — Настя испуганно посмотрела на Шатрова.

— Вспомнишь, обязательно вспомнишь. Ты должна помочь нам задержать их. А то они и тебе не дадут жизни.

— Не дадут, это верно, — горестно вздохнула Вострухина. — Что я должна сделать?

— А вот послушай…

И он изложил ей свой план. Он был довольно прост. В ресторане Настя, по знаку Шатрова, поднимется с места и подойдет к столику, за которым наверняка должен будет сидеть кто-либо из вожаков. И громко обратится к ним, называя каждого по имени. На бандитов, как предполагали Шатров и Трегубов, это подействует ошеломляюще. На какое-то время они будут парализованы. Этим моментом и на то воспользоваться…

— Главное, Настасья Павловна, — убеждал Шатров молодую женщину, — создать, суматоху. А там уж дело за нами. Не скрою, что поручение серьезное, поэтому прошу быть осмотрительней…

— Так меня могут убить?

— Не позволим, — уверенно сказал Георгий.

— Ладно, — согласилась Настя.

…Вострухина отменно справилась со своей ролью.

Допрос выловленных бандитов шел сразу в нескольких кабинетах. Его вели Трегубов, Шатров, Василевский и молодой, только что окончивший юридический техникум, следователь Крюкин.

Адвоката Перфильева, снятого с поезда, допрашивал Ягудин.

— А, вот почему вы так мастерски защищали уголовников в суде, — насмешливо сказал он Перфильеву. — Расскажите, Валим Петрович, как давно вы связаны с Луковиным?

Перфильев сидел обрюзгший, с опущенными плечами.

— Что мне вам рассказывать, дорогой, вы сами все прекрасно знаете.

— Через вас Гришин информировал Волкодава?

— Да, через меня.

И вдруг, сорвавшись, истерично закричал:

— Пишите! Я ненавижу вас, я всегда ненавидел!..

— Выпейте воды, Вадим Петрович, — подал ему стакан Ягудин. — И продолжим. Кто был с вами в доме лесника, кроме Гришина?

— Скажите, а что мне будет?

— Вы же юрист, знаете все законы.

— Но за мной мокрых дел не было.

— Не знаем. А вот Рубахина вы чуть-чуть не отправили на тот свет. Так кто был?

Тяжело засопев, Перфильев наконец ответил:

— Железнодорожник — это связной, он приходил ко мне от Луковина. А другой — Клементьев. Он должен организовать нападения на сельские магазины и кассы.

— Когда?

— Сегодня ночью… Чего же вы сидите спокойно? Принимайте меры. Вы знаете, что будет в уезде? Паника.

— Не беспокойтесь, меры уже приняты. Только, признайтесь, Вадим Петрович, главное у вас задумано не там, а в городе?

Перфильев тяжелым взглядом уперся в Ягудина.

— Дознались?

— Дознались. Где вам назначил свидание Луковин?

— Он мне не давал никаких поручений.

— Бросьте, вы не маленький. Наш агент слышал весь разговор у лесника.

— Мы должны были встретиться у Кузовлевой.

— Проверим. Если крутите, Вадим Петрович, то этим самим вы усугубляете свою вину.

Кузовлева сидела перед Трегубовым, закинув ногу на ногу. Она презрительно кривила губы. Но Парфен видел, что держится артистка на пределе.

— Вот вы молодая красивая женщина, — говорил ей доверительно начальник уголовного розыска, — у вас прекрасный голос. Могли бы пойти работать в театр, стать знаменитостью. А вы связались с бандитами.

— Такие вот обстоятельства, гражданин Трегубов.

— Да бросьте, Галина Дмитриевна. Другие хуже вас живут, но не идут же в уголовники.

— Я не уголовница! — возмутилась Кузовлева.

— А кто же вы? Награбленными ценностями торговали, бандитов укрывали, чуть сотрудника милиции не убили. А сколько на золоте, которое добывал Луковин, человеческой крови и слез! Вы об этом знаете?

— Меня это не интересовало. Я боролась против вас, потому что вы разрушили мою жизнь.

— Любите вы красивые слова, Галина Дмитриевна. Вон Ведерникова говорит, что у вас до замужества даже платья порядочного не было.

— Врет она! — вскочила с места Кузовлева. — Ее саму с панели подобрали.

— Может, и врет, — согласился Парфен. — Но происхождение у вас самое что ни есть рядовое. При обыске мы нашли в вашей комнате вот эти письма.

Трегубов вынул из стола пачку конвертов.

— Не смейте! — сдавленно выкрикнула артистка.

— Ваш отец, Галина Дмитриевна, был простым счетоводом, а мать — портнихой. Вам-то зачем корчить из себя барыню? Родители делали все, чтобы вы стали настоящим человеком. А вы скатились до бандитизма.

— После смерти мужа мне не на что было жить.

— Опять неправду говорите. Вам еще в двадцатом году предлагали работу в Народном доме, хороший паек давали. Но вы отказались, предпочли быть содержанкой у разной сволочи.

Опустив голову на стол, Кузовлева громко зарыдала. Трегубов молча перебирал в руках бумаги. Вдруг артистка смолкла.

— Скажите откровенно, гражданин Трегубов, могу я надеяться хоть на какое-нибудь снисхождение?

— Безусловно, — улыбнулся Парфен. — Если, конечно, поможете нам.

— Помогу, только дайте подумать…

Шатров сидел за столом бледный. Забинтованная рука покоилась на перевязи. Пуля, посланная из браунинга, застряла возле лучевой кости. Вынув ее, старый врач-хирург сказал:

— Не каждому так везет. Стрелять в упор и не попасть в грудь может только женщина.

Ввели арестованного. Это был тот самый сероглазый плечистый мужчина, которого Шатров так свободно отпустил в Кучумовке.

— Садитесь, — сказал Георгий, указывая на табуретку.

— Спасибо, — ответил сероглазый. — Вот видите, гражданин Шатров, наши пути и скрестились. Я же говорил вам тогда.

— Да, это верно, — подтвердил Георгий. — Но игра окончилась не в вашу пользу.

— Что поделаешь! Не всем же везет. А в Кучумовке я мог бы вас запросто ухлопать. Меня же Демьян Прокопьевич специально послал за вами следить.

— Что же вас остановило?

— Допустил просчет. Мне казалось, что вас интересует только Екатерина Савичева. А вы вон куда полезли.

— Ну хватит, гражданин Корецкий, лирики, — остановил его Шатров. — Приступим к прозе.

— Да, времени в обрез — я имею в виду себя — и надо торопиться… Так что вас интересует?

— Все.

— Хорошо. Давайте бумагу, я вам постараюсь подробно изложить суть всех обстоятельств…

Недоучившийся гимназист Владислав Корецкий в шестнадцатом году сбежал на фронт. Смелого подростка взял к себе в ординарцы командир бригады уланов полковник Мотин. Война приняла затяжной позиционный характер. Офицеры пьянствовали, устраивали налеты на еврейские местечки. Потершись среди них, молодой Корецкий сам стал таким, как они. Принялся мародерствовать, пропивая «трофеи» в корчмах и трактирах. За убийство в драке поручика соседнего полка Владислава направили в штрафную роту, откуда он вернулся законченным мерзавцем.

В революцию Корецкий сбежал на Дон, потом участвовал в знаменитом Ледовом походе. Поссорившись с сослуживцами, подался к Колчаку. Его взял в адъютанты военный министр Будберг. Через два месяца Корецкий слетел с места за ограбление офицера из свиты французского генерала Жанена.

Но Корецкому не понравилось в строевых частях. Он подал рапорт, чтобы его направили в карательный отряд. Здесь Владислав встретился со штабс-капитаном Луковиным, поручиком Лисиным и подпоручиком Сопиным. «Усмиряя» уральские и сибирские села, каратели вели самый разнузданный образ жизни.

После разгрома Колчака Владислав Корецкий пробовал сбежать в Маньчжурию, но был ранен и захвачен в плен. Он выдал себя за мобилизованного солдата. Вылечившись, Корецкий подался на Урал. Здесь он снова встретился со старыми друзьями по карательному отряду, участвовал в бандитских налетах на советские учреждения. И снова судьба оказалась милостивой к Корецкому. За бандитизм его приговорили к тюремному заключению…

— И это все? — спросил, пробежав глазами исписанные тетрадные листки, Шатров.

Арестованный молча ухмыльнулся.

— Все это любопытно, гражданин Корецкий, но только писателям и психиатрам, как материал для изучения человеческой души. Нас другое интересует.

— Что? — тихо спросил Корецкий, посмотрев на Шатрова совиным взглядом.

— Что вы намеревались делать, находясь в уезде после побега? Какими силами располагает ваша банда? Где сейчас Луковин?

— Видите ли, — с наглой усмешкой ответил Корецкий, — в свои тайны Демьян Прокопьевич меня не посвящал. Так что в этом деле я вам не помощник.

— Вы же говорили, что будете откровенны?

— А это что? — Корецкий кивнул головой на листки бумаги.

«Надеется, что Луковин выручит его», — подумал Шатров.

— Ладно, Корецкий, идите подумайте.

Глава двадцать седьмая

В четыре часа утра, когда за окнами вставал июньский рассвет, сотрудники милиции собрались у Боровкова. Начальник был озабочен. Он долго ковырялся в мундштуке, потом не спеша закурил. Наконец, после длительной паузы, Иван Федорович заговорил:

— Ну что, молчат луковинские подручные? Тертый народ. Да и терять им нечего. Сейчас у них вся надежда на Волкодава. А он, будьте уверены, постарается выручить своих дружков. Поэтому бдительность и еще раз бдительность. Мы знаем о луковинских замыслах не так уж и много, но кое-что существенное все же известно. Налеты на сельские объекты — отвлекающий маневр Волкодава. Это ясно. Подобную «работу» он поручил Клементьеву, мастеру своего дела. Именно с ним встречался Петр Митрофанович Лисин. Волкодаву надо, чтобы мы разбросали свои силы по уезду, оставили без защиты город. Именно здешние сейфы привлекают его внимание. Поэтому Луковин не уйдет из уездного центра, что бы ему ни угрожало, он прикован к нему. После нынешних арестов Волкодав вряд ли пойдет на наши засады. И все же снимать их нельзя. Надо искать этого зверя и в других логовах… Поэтому, как прежде, задача номер один — поиск Волкодава. Отдых потом, а наградой нам будет благодарность населения. Совещание окончено, прошу остаться Трегубова и Шатрова.

Когда все разошлись, Боровков сказал:

— Только что сообщили: задержан Гришин, скоро доставят сюда. Клементьеву удалось бежать. Но его успели ранить в ногу. Предупредить медпункты. Теперь второе: Евстигней Капустин. Охота за ним была устроена по всем правилам. Значит, было зачем. Эта горничная из «Парижа» в самом деле выследила, где старый уголовник прячет золотишко, но она опоздала. Зевнул и Луковин. Не кажется ли тебе, Георгий, что убийство Савичева — дело рук Евстигнея?

— Догадался, да поздно, — виновато ответил тот.

— Бывает и на старуху проруха, — вздохнул Боровков, — а мы только опыта набираемся. Надо выходить на капустинского завхоза.

— На Андрея?

— Во-во. По-моему, Савичева он решал. Евстигней сам рук марать не станет.

Раздался звонок. Боровков поднял трубку.

— Да, да. Хорошо, сейчас едем.

Положив трубку, тихо сказал:

— Петр Митрофанович Лисин умирает.

В больнице Боровкова и его товарищей встретил главный врач Сухов, пожилой, с редкой седой бородкой человек.

— Сделали ему две операции, но безрезультатно, — извиняющимся тоном сказал он сотрудникам милиции. — Не перенес дороги, слишком тяжелой оказалась она для него.

— Ведите к нему, — сказал Боровков.

Главврач открыл дверь небольшой палаты. На широкой железной кровати лежал Лисин. Шатров едва узнал в исхудавшем, странно вытянувшемся человеке красивого, подтянутого милицейского командира. Глаза его запали, нос заострился.

— Здравствуйте, Петр Митрофанович. — сказал Боровков. — Вот пришли проведать.

— Спасибо, — едва слышно ответил тот. — Умираю я.

— Да что вы, дорогой, — ободряюще улыбнулся начальник милиции. — Профессора вызовем из губернского центра…

— Не надо, я знаю. Как с Волкодавом?

— Дружков его взяли, теперь до него добираемся.

— Неудачно я провел операцию, — виновато прошептал Лисин. — Мало узнал.

— Твое сообщение было очень важным, — возразил Боровков. — Оно помогло нам разобраться в замыслах Волкодава.

— Да? — слабо улыбнулся раненый. — Это очень хорошо. У меня к вам просьба. В Москве живет моя сестра, сообщите ей, пожалуйста, о моей… Она единственный близкий мне человек после смерти отца с матерью.

— Хорошо, сделаем, — сказал Боровков.

— А теперь я хочу побыть один…

Глава двадцать восьмая

Неподалеку от города крестьянин Никита Полозов, ехавший на рынок, догнал молодую женщину, которая устало шагала по обочине дороги.

— Садись, молодка, подвезу! — крикнул он ей.

Улыбнувшись, женщина ответила:

— Спасибо.

Когда она устроилась на телеге, Никита спросил:

— Издалека шагаешь?

— Из Сергиевки.

— В гости?

— В гости.

— А не боишься в такую рань-то?

— Да ведь уже светло.

Никита умолк, вспоминая, где он видел эту красивую бабенку. Положив вожжи на колени, не спеша свернул козью ножку, закурил, искоса посматривая на профиль попутчицы.

— Давно в городе не была, не знаете, как там?

— Что ему поделается? Все на месте.

— Цены-то на базаре какие?

— Дешево все стало, хучь не продавай. Везу сейчас провизию, а не знаю, хватит ли выручки на портки.

«Ладная бабенка», — подумал Никита и вдруг вспомнил: да это же хозяйка заезжего двора, жена Егора Савичева. Когда самого убили, о ней многое болтали. Одни утверждали, что грабители спустили Екатерину в реку, другие говорили о ее причастности к преступлению. И вот сама Савичева сидела теперь перед Никитой, живая и невредимая.

Разговор не вязался, и они ехали молча. Лишь на окраине города женщина вдруг сказала:

— Знаете заведение «Париж»? Довезите меня туда, пожалуйста.

— А что? Можно, — согласился Никита, сворачивая на улицу, ведущую в центр города.

Женщина стала проявлять нетерпение. Она то и дело поправляла волосы, зачем-то развязывала и завязывала небольшой узелок. Когда подъехали к двухэтажному с двумя башенками зданию, вдруг быстро соскочила с телеги.

— Спасибо тебе, дядечка, — торопливо поблагодарила она Полозова и направилась к подъезду.

Никита покачал головой. Отъехав метров триста, он остановился, стал поправлять гужи, чересседельник. Потом, потоптавшись у телеги, неожиданно спросил раннего прохожего:

— Скажи, мил человек, а где здесь милиция?

Тот удивленно посмотрел на него.

— Езжай по этой улице прямо, там увидишь…

Луковин не зря беспокоил Капустина. Большую часть добра, награбленного им во время бандитских рейдов по уезду в двадцатом-двадцать первом годах, он переправил верным людям в уездный город. Значительная часть его попала к Егору Савичеву, который был в банде казначеем. Тут большую роль сыграла любовница Луковина — Екатерина. Это по его настоянию она вышла замуж за Егора. Она убедила Луковина, что лучшего места, чем у Савичева, для хранения золота не найдешь. Однако молодая красивая женщина не мирилась жизнью со стариком. Она стала заводить тайные знакомства. На ее пути встретился Андрей Дубровин, завхоз и доверенное лицо Евстигнея. Это был сильный широкоплечий мужчина с черными, как смоль, усами. Между ними начался роман.

До Капустина как перекупщика краденого доходили сведения, что луковинское добро конфисковано лишь частично, а остальное хранится у верных людей, в число которых входил Егор Савичев. Евстигней начал осторожно выяснять, где оно. К этому времени Екатерина уже крепко привязалась к Дубровину.

Евстигней поручил Андрею выведать у Екатерины о луковинских «припасах». Он обещал ему половину выручки. Савичева помалкивала. Любовник разыграл ссору. Не выдержав, Екатерина указала ему, где хранится золото. Чтобы ввести милицию в заблуждение, Евстигней с Андреем «сработали» под луковинскую банду, переправив лошадей с конюшни Савичева в Башкирию. Волкодав в это время уже появился в уезде.

Однако Екатерина вскоре надоела Андрею. И тогда она решила отомстить Евстигнею, которого считала виновником разлада. Нет, она не пошла в милицию. Слишком много щекотливых дел числилось за нею. Екатерина решила навести на Капустина людей Волкодава. Через старые связи она вошла в контакт с Егором Сопиным. Екатерина рассказала ему о том, что казна Луковина у Евстигнея Капустина. Тот сообщил об этом Луковину. Демьян Прокопьевич хотел сначала уладить дело миром и прислал к Капустину своего человека. Однако посланец пропал без вести. Это разозлило луковинцев.

Было решено выманить Евстигнея из его норы, притом выманить, чтобы об этом никто не догадывался. Так родилась мысль «легального» ареста владельца «Парижа». Но хитрый делец, почуяв опасность, скрылся.

Обо всем этом, плача, рассказала Шатрову сама Екатерина Савичева, которую задержал Леонтий Корнеев в тот момент, когда она стучала в двери заведения «Париж».

— Где вы скрывались в последнее, время?

— На заимке у Федота Кутырева. Туда меня привез Андрей Дубровин. Сказал, на три дня, а потом совсем дорогу забыл. Хотела сама уехать, не пустили. Спасибо Клементьеву, выручил.

— Зачем же вы направились в город?

— Хотела спасти Андрея. По приказу Луковина его хотели убить.

— За что?

— Он будто бы спустил в реку нужного человека.

— Понятно. А теперь, Екатерина Петровна, о главном: кто убил Егора Савичева? Вы или Дубровин?

— Не я, не я, — испуганно отодвинулась от стола Савичева.

— Тогда Дубровин?

Екатерина молчала.

— Значит, будем считать, что это дело ваших рук. Вы знаете, что полагается за преднамеренное убийство?

— Андрей убил, — дрожа всем телом, выдавила из себя Савичева. Страх исказил ее лицо.

— Но в теле вашего мужа оказалась всего одна пуля. Кому остальные достались?

— Стреляли несколько раз, верно, но для того, чтобы люди подумали — действительно банда напала.

— Что ж, Дубровин один был?

— Нет, с ним еще двое, но их я не знаю.

— Хорошо, Екатерина Петровна. Вы все это подтвердите при очной ставке с Дубровиным. Теперь нас интересует, где вы последний раз видели Клементьева?

Савичева ответила не сразу.

— На заимке у Кутырева. Там к нему из города какой-то мужчина приезжал, за колчаковского офицера выдавал себя.

«Это о Лисине», — подумал Шатров и спросил:

— Вы сами видели того офицера?

— Да. В тот вечер я подавала мужчинам на стол.

— Больше с Клементьевым не встречались?

— Нет.

— Ну, добре. Сейчас отдыхайте, а потом продолжим разговор.

Глава двадцать девятая

И на следующий день допросы главарей ничего не дали. Сопин угрюмо отмалчивался, а Корецкий юродствовал, открыто насмехаясь над следователями. Полностью отрицал свою вину в убийстве Егора Савичева и Андрей Дубровин. После очной ставки с Екатериной Савичевой этот красавец-мужчина как-то сник, посерел лицом и совершенно потерял свой бравый вид. Его, по-видимому, удручал подлый побег Евстигнея Капустина.

Привезли Гришина. Трегубов нашел-таки в архивах умершей старухи два письма некоего Коленьки Свиридова, фотография которого так напоминала тихого, всегда уравновешенного начальника секретной части уездной милиции Романа Перфильевича Гришина. В письмах упоминался «дорогой брательник» Жоржик.

Когда Гришина ввели к Трегубову, тот в упор спросил:

— Георгий Свиридов?

Арестованный вздрогнул.

— Откуда вам известно мое имя?

— Где Луковин с Клементьевым?

— Не знаю, — устало ответил Свиридов, — и вообще я вам не намерен отвечать.

— Посмотрим, — усмехнулся Парфен.

Свиридова увели. К Трегубову зашел Ягудин.

— Кузовлева что-то хочет вам сказать…

— Давай ее сюда.

Артистка была бледнее обычного. Шатаясь, она подошла к столу, села на табурет.

— Вам нездоровится? — спросил Парфен.

— Нет, нет, — торопливо ответила Кузовлева. — Меня беспокоит моя собственная судьба. Вы не представляете, какой это ужас — сидеть и ждать смерти. Я просто сойду с ума. Я не хочу умирать…

Она закрыла лицо руками.

— Я же сказал вам, что вы можете надеяться на снисхождение, если окажете содействие в расследовании. Вам понятно?

— Да.

— А теперь слушаю вас. Что вы хотели сообщить мне?

Помяв в руках платочек, Кузовлева заговорила:

— Вы тот раз интересовались, где может быть сейчас Луковин. В городе есть два места, куда он сможет прийти. Записывайте адреса: улица Лассаля, дом двадцать, там живет часовщик Иван Тимофеевич Гурьев, и Вторая Буранная, дом четыре, где снимает квартиру кассир госбанка Григорий Васильевич Игринев.

Трегубов записал названные адреса и, чуть помедлив, спросил:

— Скажите, Галина Дмитриевна, а где вы познакомились с этими людьми?

— Еще в двадцатом году они оба снабжали Луковина информацией для налетов. Тогда он и познакомил меня с ними…

— Спасибо. Больше ничего не добавите?

— Пока нет.

Трегубов приказал привести Ведерникову.

— Вам такие адреса знакомы: Лассаля, двадцать и Вторая Буранная, четыре?

— Знакомы. А что дальше?

— Кто там проживает?

— Часовщик Гурьев и кассир госбанка Игринев.

— Запасные явки Луковина?

— Может, и так.

О своем разговоре с Кузовлевой и Ведерниковой Парфен доложил начальнику милиции.

— Времени у нас в обрез, — вздохнул Трегубов, — надо бы арестовать обоих — и часовщика, и кассира. Это сузит базу Волкодава. Да и поймет, что милиции известны его замыслы.

— А если они в луковинском деле не замешаны?

— Извинимся.

Боровков задумался. Потом решительно сказал:

— Нет, по такому пути идти рано. Установить наблюдение за квартирами часовщика и кассира — вот это будет правильнее. Слушай, Парфен, а если нам осуществить такой план…

Народ в банке схлынул. Игринев собирался пойти покурить, когда его окликнула счетовод Наташа Соболева.

— Григорий Васильевич, вас какая-то старушка спрашивает.

— Где?

— Внизу.

В вестибюле, где стояли дубовые скамейки для посетителей, Игринев увидел худенькую востроносую старушку с баулом в руках.

— Спрашивали меня? — обратился к ней кассир.

— Вы Григорий Васильевич Игринев?

— Да.

— Я к вам от Ксении Семеновны.

Игринев испуганно схватил ее за рукав.

— Тише, пройдемте в сквер.

Усадив там необычную посетительницу, кассир сказал:

— Ведь она арестована.

— Да, — подтвердила старушка. Это была квартирантка Ведерниковой Вера Ильинична Георгиева. — Но она передала записку. Вот почитайте.

На клочке бумаги было написано:

«Я заболела, приходить ко мне не надо, заразитесь. Обязательно передайте папе натуральный кофе, он просил. Еленка».

— Как вам удалось взять у Ксении Семеновны эту записку? — пытливо заглянул в лицо старушки Игринев.

— Меня забрали в милицию.

И Георгиева рассказала кассиру о случае в ломбарде.

— Где кофе?

— Вот, — старушка подала Игриневу баул.

Раскрыв его, тот обмер. В нем лежали драгоценности, конфискованные у Ведерниковой.

— Боже мой, откуда это? — воскликнул кассир, торопливо закрывая баул.

— Хранилось в тайнике. Только, пожалуйста, расписочку…

— Хорошо…

В час дня, когда в банке прозвучал сигнал к обеду, у парадного подъезда появился Игринев. В руках он держал баул. Оглянувшись по сторонам, кассир направился к площади. За ним незаметно последовали два сотрудника розыска. Шел Игринев торопливо, как человек, спешащий рационально использовать перерыв в работе. У часовой мастерской он замедлил шаг. Еще раз оглянувшись, кассир вошел в дверь. Пробыл он там минут пять. Вышел Игринев оттуда уже без баула.

Потом кассир направился в столовую. Здесь он задержался на целых полчаса, а затем возвратился в банк.

Ровно в два часа дня часовщик Иван Тимофеевич Гурьев, степенный, уже в годах человек, закрыл мастерскую и с баулом в руках зашагал в сторону скотобойни. Пройдя с полверсты, часовщик свернул в небольшой переулок, остановился у дома с шатровой крышей и постучал в окно. Калитку открыл молодой парень в плисовых штанах и шелковой рубахе, перепоясанной наборным ремнем. Они вошли во двор вместе. Через четверть часа Гурьев снова показался в воротах. Как ни в чем не бывало, он зашагал обратно.

Глава тридцатая

Шатров заглянул в аптеку под вечер. К нему вышел сам Левинсон.

— Что это с вами, Георгий Иванович? — всплеснул он руками, увидев на Шатрове повязку.

— Работа такая, Израиль Георгиевич, — усмехнулся Шатров. — Но я к вам по другому делу.

— Пройдемте, — пригласил Левинсон.

От запаха лекарств у Георгия закружилась голова: сказывалась потеря крови. Превозмогая себя, он пошел следом за аптекарем. В маленькой комнатушке Левинсон подал ему стул.

— Я вас слушаю, Георгий Иванович.

— Скажите, Израиль Георгиевич, к вам приходили сегодня за перевязочным материалом?

— Кажется — да. Рая, кто у нас сегодня брал бинты и йод?

Вошла жена Левинсона.

— Какой-то паренек. Говорил, что отец пилой руку повредил.

— Вы не знаете, Раиса Иосифовна, кто он?

— Нет, не знаю.

— Подожди, Раиса, — остановил ее Левинсон. — Ты же говорила, что это сын обойщика Кириллова?

Жена бросила на мужа сердитый взгляд.

— Вечно ты влазишь в чужие дела.

— Товарищам надо, Раинька. Так это Родька Кириллов был?

— Он, — нехотя подтвердила супруга.

— Спасибо вам, — поблагодарил Шатров.

В милиции его ждал Трегубов.

— Егоров с Беседкиным проследили за кассиром и часовщиком. Гурьев отнес баул в Сапожный переулок, в дом, где живет обойщик Петр Васильевич Кириллов.

— Интересное совпадение, Парфен, — сказал ему Шатров. — Сегодня утром у Левинсона сын обойщика брал перевязочный материал.

— Пошли быстро к Боровкову…

Обстановка обострилась до предела. По распоряжению Боровкова оперативные группы дежурили у всех учреждений, занимающихся денежными операциями. Не снимались засады с «малин». Были взяты под охрану дома граждан, имеющих ценные вещи, перекрыты дороги на выезде из города. Под видом отъезжающих пассажиров на вокзале дежурил специальный оперативный отряд комсомольцев.

Напряжение нарастало, хотя пока в городе было относительно спокойно. Однако Боровков понимал, что это затишье перед бурей. Отказаться от своих планов на длительное время бандиты не могли. Они просто затаились, рассчитывая на внезапность.

— Где еще может быть Луковин? — спрашивал у своих помощников Иван Федорович.

— Дополнительных сведений о его местонахождении у нас нет, — отвечал ему Трегубов. — Будем бить по выявленным целям.

— Да и времени на поиски дополнительных явок Волкодава у нас нет, — вздохнув, согласился Боровков, — Продолжайте наблюдение за домами Кириллова, Гурьева и Игринева. И чтобы мышь незаметной не проскочила…

В одиннадцатом часу вечера к дому Кириллова подъехала пролетка. Соскочив с козел, кучер, негромко постучал в окно.

— Откройте, к вам гости.

Звякнула щеколда, кто-то вышел на улицу. Послышался негромкий говор. Вернувшись к пролетке, кучер что-то сказал седоку. Тот быстро соскочил на землю и пружинистым шагом направился во двор.

Улица не освещалась, и работникам розыска невозможно было разглядеть лица прибывших людей. Через четверть часа к дому крадучись подошли еще трое. Стук в окно — и через минуту они также исчезли в проеме калитки. Еще пятеро вошли в дом, потом еще двое. Больше никто не появлялся. У ворот на лавочке примостилась парочка влюбленных.

Наблюдавший за всей этой картиной Трегубов шепнул Ягудину:

— Пора!

Покачиваясь, тот подошел к лавочке.

— Милые мои, дорогие, — забормотал Ягудин. — Разрешите у вас папиросочку.

— Нету, проваливай! — ответил парень.

— Нету? — удивился подошедший. — Витька, у них нету закурить!

К Ягудину подошел Егоров.

— Кого нету? — спросил он, хватаясь за забор. — Ах, папирос нету. А ты, парень, вынеси нам, вынеси.

— Да отвяжитесь вы…

— Как же можно отвязаться, когда курить хочется.

Споткнувшись, Ягудин будто ненароком схватился за парня, железной рукой сдавил ему горло. Егоров зажал рот пытавшейся закричать девушке. На помощь им подоспели другие сотрудники милиции. Караульщиков оттащили за угол, дом окружили, Трегубов открыл сенцы, долго щупал в темноте, ища скобу двери, ведущей в жилую часть. Рванул ее.

— Ты что это, Родька? — сердито спросил обойщик. Он сидел в кухне за столом. Оглянувшись, заорал: — Милиция! Спасайся!

В доме поднялась суматоха. Раздался звон разбитого стекла. Кто-то сшиб лампу. Завязалась схватка, послышались выстрелы, чей-то стон. Раздались крики во дворе и в палисаднике.

Трегубов включил фонарик. На полу, катался клубок тел. В углу, оскалившись, стоял высокий, атлетически сложенный мужчина и целился в Парфена. Начальник розыска кошкой прыгнул навстречу, схватил мужчину за ноги, дернул на себя. Оба повалились на пол. Однако противник оказался сильнее, и Парфен почувствовал, как сильные руки сжимают ему горло. Он захрипел, стал терять сознание. В это время в комнате вспыхнул огонь. Это кто-то зажег бумагу. Ягудин бросился на помощь своему начальнику, ударил высокого мужчину наганом по голове.

Парфена привели в чувство. С трудом встав на ноги, он прохрипел:

— Стервец, чуть не задушил. Как дела, Ягудин?

— Повязали их. Один все же удрал.

— Луковин?

— Не знаю. Беседкина убили, наповал. Ихнего тоже одного. А Рубахина и Левченко ранили.

Подъехали две машины, связанных бандитов увели. Стали обыскивать чердак, сеновал, заглянули в огород. Там за колодцем, без сознания, лежал человек с забинтованной ногой.

— Клементьев! — воскликнул Парфен. — Бери его, ребята.

В милиции бандитов усадили на скамью. Вызвав Ведерникову, Трегубов сказал ей:

— Ксения Семеновна, загляните в скважину: который из них Луковин?

Женщина боязливо приблизилась к двери.

— Не бойтесь, вы теперь в безопасности.

— Видите того, спортивного вида мужчину, который сидит в середине. У него еще высокий лоб и светлые волосы. И зуб золотой. Это и есть Луковин. А рядом — Гурьев.

— Игринева нет.

— Не вижу.

— Спасибо.

Прибежал запыхавшийся Боровков. Он докладывал о начале операции в уездном комитете партии.

— Ну, как?..

— Все в порядке, товарищ начальник милиции. Задержаны Луковин и Клементьев.

— Молодцы, вот молодцы, — облегченно вздохнул Боровков, обнимая Парфена. — А ты знаешь: Шатрову тоже крупно повезло. Расставлял засады и вспомнил, что Корнеев как-то говорил ему о Фильке Косякове, который якобы родственник Евстигнеевой Лукерье. Тот иногда появлялся в заведении и просил у нее денег. Был когда-то карманным вором, сидел, в тюрьме подхватил туберкулез. После освобождения торговал овощами. Жил с матерью в Заречье в небольшом домике. Евстигней не очень-то уважал его: об этом Георгий Иванович знал и не особенно обращал внимание на Фильку. А тут на всякий случай решил проверить. Все же уголовник, мог же его Луковин подобрать. Приехал к Косякову, а у того в баньке сам Евстигней с Лукерьей. Отсиживаются, значит, до лучших времен. И сундучишко с ними, а там своего и луковинского добра на много тысяч. Взяли Капустина.

— Завершил-таки Шатров савичевское дело.

— Завершил. Идем знакомиться с Иваном Луковиным, — сказал Боровков, открывая дверь камеры, где сидели преступники.

В ту ночь больше не раздалось ни одного выстрела. Лишенные вожаков, бандиты побоялись выступить с «гастролью», как выразился на докладе начальнику губернской милиции Боровков.

Через месяц в уездном городе состоялась выездная сессия губернского суда. Она привлекла внимание множества людей. Еще на допросах бандиты, стараясь спасти свою жизнь, выкладывали все, что знали о подготавливаемом Волкодавом нападении на банк и различные советские учреждения, выдали всех своих сообщников. Благодаря этому удалось задержать почти всех участников банды.

Суд приговорил Луковина, Сопина, Клементьева, Корецкого, Свиридова и Перфильева к высшей мере наказания — расстрелу. Остальных — к различным срокам тюремного заключения. Суд особо подошел к рассмотрению дел о соучастии в преступлениях Ведерниковой и Кузовлевой. Учитывая их чистосердечные показания, он ограничился довольно мягким приговором — к двум годам тюремного заключения.

Отдельно рассматривалось дело Евстигнея и Лукерьи Капустиных, Андрея Дубровина и Екатерины Савичевой. Капустина и Дубровина суд приговорил к высшей мере наказания. Лукерью Капустину и Екатерину Савичеву — к десяти годам тюремного заключения с последующей высылкой в Сибирь.

В городе воцарилось спокойствие.

_______________

Алексей Азаров

― ИДТИ ПО КРАЮ ―

Шпионский роман

I. ПОПУТЧИК ИЗ РСХА

Ненавижу мелкий дождь. При виде капель, тянущихся по оконному стеклу, у меня возникает озноб. Мир с его серым небом кажется собором, где идет панихида по усопшему. Хочется вынуть платок и промокнуть глаза.

Дождь преследует нас с самой границы. Сначала это была гроза с ударами грома, похожими на бомбежку, потом она перешла в ливень, а сейчас выродилась в мелкую дребедень, которая и не думает сделать передышку. Во всяком случае, до вечера у неба хватит запасов воды — пепельные клочья, плывущие в зените, с каждой минутой все плотнее смыкают строй, сливаются в безнадежную темную тучу.

Отправление затягивается, и я стою на перроне, разглядывая воробьев, прячущихся под навесом. Они мокры и невеселы, и перья у них топорщатся, как иглы. Птицам тоже плохо, и даже крошки булки, брошенные мной на асфальт, не привлекают их внимание. Мне тоже не хочется есть, хотя я еще не завтракал, а ранний вчерашний ужин мой состоял из двух бутербродов с колбасой и чашки жидкого кофе.

Я всегда плохо ем и сплю в дороге.

Усталая итальянка — первое купе, место номер два — прогуливает по перрону сизую от влаги болонку. Болонка брезгливо обходит лужи и нервно зевает, показывая обложенный налетом язык. Судя по налету, у нее должны быть глисты. Я касаюсь пальцами полей шляпы и выдавливаю улыбку.

— Доброе утро, синьора!

— Доброе утро… Почему мы так долго стоим?

— Никто ничего не говорит. Даже радио онемело.

Сначала я думал, что нас держат, чтобы пропустить воинский эшелон. Он грузился у соседней платформы — полтора десятка вагонов третьего класса, один штабной и три открытых с танкетками. Унтер-офицеры со вздыбленными от ваты плечами носились вдоль состава, цукая солдат. Прямо на перроне стояла низкая и длинная зеленая машина с флажком на радиаторе; у водителя, обер-ефрейтора, было лицо профессионального лакея. Стоило только видеть, с какой холуйской миной сорвался он с места, чтобы распахнуть дверцу лимузина перед коротышкой в полковничьих погонах!

Машина, рявкнув, сорвалась с места, унося коротышку в город, а минуту спустя без гудка, почти бесшумно отчалил от платформы эшелон. Унтер-офицеры стояли на площадках, угрюмые, как памятники самим себе.

После этого прошло полчаса, но экспресс Симплон-Восток продолжал ждать чего-то у закрытого семафора. Стоит ли верить проспектам железнодорожной дирекции, рекламирующей «Симплон» как самый лучший из поездов, всегда идущий по расписанию?

Итальянка нежно гладит мокрую болонку.

— Не капризничай, Чина, тебе уже давно пора пи-пи…

Усы у итальянки как у д’Артаньяна, но это не мешает ей кокетничать вовсю. Кажется, она не прочь со мной подружиться — до Милана еще так далеко, а в дороге скучно.

В нашем вагоне пустует половина купе. Война. Сейчас по Европе путешествуют только те, кого гонит в дорогу необходимость. Я тоже, честно говоря, охотнее сидел бы дома или в своей конторе на улице Графа Игнатиева. В такую погоду Мария сварила бы мне крепкого кофе, и я пил бы его из крохотной чашечки — горький, густой, взбадривающий каждый нерв. Кофе с сахаром я не пью.

— Ну же, Чина, делай пи-пи!

Я вздрагиваю и смотрю на итальянку. Она озабочена. Болонка кружится возле моей ноги, прилаживаясь намочить мне на ботинок. Строю милую улыбку и отодвигаюсь. И снова вздрагиваю, ибо черный раструб перронного репродуктора внезапно обретает дар речи. Слова хрустят, как жесть.

— Пассажиров экспресса «Симплон» просят занять места в вагонах! Повторяю: дамы и господа, займите свои места в вагонах! Соблюдайте порядок!

Диктора-немца сменяет итальянец; он говорит то же самое, только мягче, без командных интонаций; третьим объявление читает серб. Д’Артаньян в юбке подхватывает на руки свое мохнатое сокровище и торопится в вагон. Я помогаю одолеть ей ступеньки и удостаиваюсь многообещающей благодарности.

— Грация!

Одно слово, но как оно сказано! Придется, видимо, при случае намекнуть д’Артаньяну на какую-нибудь свою болезнь потяжелее, а до этого постараться как можно реже выходить в коридор и держать дверь на цепочке. И почему это мне всегда так везет? Куда бы я ни ехал и как бы пуст ни был вагон, в нем всегда отыскивается одинокая дама, безошибочно угадывающая во мне холостяка и считающая долгом пустить в ход чары и средства обольщения.

Итальянка наконец скрывается в купе, а я, не теряя времени, почти бегу в другой конец вагона. Мне почему-то кажется, что объявление по радио отнюдь не означает конца затянувшейся остановки и связано с каким-то сюрпризом для пассажиров. Если это так, то лучше будет смирно сидеть на месте, сменив обычную обувь на теплые домашние туфли без задников и погрузившись в чтение детективного романа.

Так я и делаю; заодно достаю с верхней полки верблюжий халат и набрасываю его поверх пиджака. Согревшись, закуриваю и жду.

Тихие шаги в коридоре. Негромко брошенная фраза, в которой мелким и сухим горошком прокатывается «р», и вслед за проводником в коричневой курточке через порог купе перешагивает Вешалка с обвисающим с плечиков костюмом. Костюм черный, в скромную тонкую полоску. Сюрприз, хотя и не тот, о котором я думал.

Вешалка складывается пополам и опускается на диванчик напротив. Загромождая проход, на коврик укладывается желтый кожаный кофр — весь в ремнях, как полицейский на смотре, — а рядом с кофром протягиваются две жерди в брюках, такие длинные, что проводник, выходя, едва не спотыкается о них.

— Мерзкая погода, — говорит Вешалка вместо приветствия. — Э?

Я соглашаюсь.

— Совсем не похоже на лето…

У Вешалки четкий берлинский акцент и серые волосы. Не сразу поймешь, что это естественная окраска или седина. Нахожу необходимым представиться:

— Слави Багрянов. Коммерсант.

— Фон Кольвиц.

И все. Ни имени, ни профессии. Так и должно быть: для немца, да еще обладателя приставки «фон» перед фамилией, болгарский торговец — парвеню, неровня. Тем лучше, путешествие пройдет без утомительной дорожной болтовни, после которой чувствуешь себя обворованным.

Фон Кольвиц, фея, потирает ладони. Пальцы у него сухие, узкие; на мизинце правой руки перстень с квадратным темным камнем. Банковский служащий высокого ранга или промышленник? Не следует ли предложить ему сигарету?

Пока я раздумываю, в коридоре вновь возникает шум — на этот раз громкий, с впечатанным в него характерным бряцаньем оружия. Звонкий молодой голос разносится из конца в конец вагона, обрываясь на высоких нотах:

— Внимание! Проверка документов! Приготовить паспорта!

Стараясь не спешить, достаю из внутреннего кармана паспортную книжку с золотым царским львом и внушаю себе успокоительную мысль, что позади уже три такие проверки: две на границе, при переезде, и одна в Софии. Фон Кольвиц продолжает массировать пальцы, словно втирает в них гигиенический крем. По стеклу ползут, набухая, тусклые длинные капли. И когда он кончится, этот дождь?

Кладу паспорт на столик и снова закуриваю. Теплый дым приятно кружит голову. После проверки надо будет немного поспать.

— Документы!

В дверях — трое. Молча ждут, пока я дотянусь до столика и возьму паспорт. Так же молча разглядывают его все трое. Чувствую, что ладони у меня начинают потеть, и, глубже, чем хотелось бы, затягиваюсь сигаретой.

Короткий разговор, похожий на допрос.

— Куда едете?

— В Рим. По делам фирмы… Вот моя карточка.

Визитная карточка переходит из рук в руки. В ней сказано — на болгарском и немецком: «Слави Николов Багрянов. София. „Трапезонд“ — сельскохозяйственные продукты, экспорт и импорт. Тел. 04–27».

На руках у всех троих черные одинаковые перчатки. Серо-зеленая полевая форма; у старшего погоны обер-лейтенанта. Странно, что нет штатских. Странно и то, что фон Кольвиц, кажется, не собирается предъявлять документов.

Руки в черных перчатках, отчетливо шелестя страницами, перелистывают паспорт. Три пары глаз подолгу вглядываются в каждую запись, и от этого придирчивого внимания мне становится не по себе. Я знаю, что паспорт в полном порядке и все положенные штампы, отметки и визы стоят на своих местах, но тем не менее на какой-то миг сомнение закрадывается в мою душу: а вдруг что-нибудь не так?

— Кем выдана виза?

— Германским посольством в Софии. Лично его превосходительством посланником Адольфом Хайнцем Бекерле.

А вот и штатский — он, словно статист в пантомиме, возникает за спинами троих и забирает у них мой паспорт. Из-под тирольской шляпы с оранжевым перышком на меня устремляется острый, но пока еще равнодушный взгляд. Установив сходство фотографии и оригинала, он принимается прямо-таки ощупывать документ — строчку за строчкой. Это уже не абвер, это гестапо… Может показаться странным, откуда я это знаю, и вообще откуда у коммерсанта такая интуиция на дорожные сюрпризы, но если вспомнить, что я только и делаю, что езжу и в пути держу уши и глаза открытыми, то все станет на свои места. Ну и, кроме того, я с детства отличался догадливостью. Сейчас опыт и прирожденная сообразительность позволяют мне, например, безошибочно определить причину инертности фон Кольвица. Готов держать пари, что он предпочтет объясниться с патрулем в коридоре.

Гестаповец все еще вчитывается в документ.

— Вы говорите, что виза выдана лично Бекерле? Но здесь не его подпись.

— Разумеется. Подписывал первый секретарь. Его превосходительство посланник дал только указания.

— Вы едете в Рим? Почему же виза до Берлина?

— Видите ли… — Я на миг запинаюсь, прикидывая, как бы ответить покороче. — Рим — всего лишь промежуточная остановка. Цель моей поездки — переговоры с имперскими органами.

— С какими именно?

— С министерством экономики.

В подтверждение своих слов я могу продемонстрировать письмо — официальный бланк министерства, где черным по белому написано, что меня рады будут видеть в Берлине, на Беренштрассе, 43, в любой день между 20 июля и 5 августа, однако я предпочитаю не спешить. Этот бланк — последнее звено в моей кольчуге. Поддайся оно — и окажется открытым для удара меча беззащитное, подвластное смерти тело…

Гестаповец с неохотой возвращает мне паспорт.

— В порядке. — Поворачивается к фон Кольвицу: — А вы? Чего вы ждете?

Вопреки моим предположениям фон Кольвиц не делает попыток выйти в коридор. Очевидно, болгарский коммерсант, едущий в рейх по делам, связанным с интересами империи, не представляется ему человеком, от которого следует особенно таиться. Удостоверение в черной кожаной обложке и берлинский акцент… Интересно, в каком он звании и чем занимается в РСХА?

Три руки взлетают под козырек, четвертая протягивает документ владельцу. Ничего не скажешь, Гиммлер выучил немцев быть почтительными с представителями учреждения, расположенного на Принц-Альбрехштрассе!

— Счастливого пути, господа! Приятной поездки, оберфюрер! Поезд сейчас отойдет — задержка из-за проверки.

Вот и все. Можно откинуться на спинку дивана — патруль уже покидает вагон, сопровождаемый сварливым лаем болонки. По опыту знаю, что эта порода собак становится отважной тогда, когда противник показывает тыл.

Сигарета еще не успела догореть, и я курю, вслушиваюсь в истерику, закатываемую Чиной. Болонка заходится в лае, кашляет, визжит и наконец давится — очевидно, собственной слюной. В наступившей тишине возникает и исчезает короткий гудок паровоза.

Вагон вздрагивает и начинает плыть. Точнее, плывет не он, а засыпанный дождем мир за окном: чугунные столбы, рифленый навес над перроном, белые эмалированные таблицы с надписями «Белград» и «Выход в город».

С пестрой обложки детективного романа на меня смотрит черный зрак пистолета. Эту книгу мне предстоит читать до самого Берлина. Дома я бы и не прикоснулся к ней, ибо терпеть не могу сказки о благородных сыщиках. Но так уж мне суждено — делать не то, что хочется, и подчиняться обстоятельствам. Недаром Мария считает меня самым покладистым человеком во всей Софии.

Фон Кольвиц делает вид, что игнорирует бутылку. Еще меньше его интересует роман, и все-таки я, словно бы случайно, заталкиваю книгу под подушку. До самого Берлина у меня не будет другой.

— За счастливую дорогу?

Секундное колебание на лице фон Кольвица и короткий корректный кивок. Молча чокаемся и пьем. Я — за благополучный отъезд из Белграда, а фон Кольвиц — не знаю уж за что, может быть, за здоровье обожаемого фюрера.

Дождь за окном все усиливается. Стекло запотевает и становится совсем мутным; сквозь него почти не проглядываются дома. Симплонский экспресс набирает ход, но так и не может убежать от тучи. Ненавижу дождь!

II. ФОН КОЛЬВИЦ НЕ СПИТ

Меня мутит. Меня ужасно мутит. Синий ночник ускользает от взгляда, из полумрака выплывают оранжевые обручи серсо, и я чувствую себя во власти морской болезни. Не надо было столько пить. Мой желудок чувствителен к алкоголю и сейчас протестует против недавнего испытания. Пять, нет, семь рюмок «Плиски» и еще шнапс из запасов фон Кольвица. Водка после коньяка — это уже варварство.

Никогда бы не подумал, что фон Кольвиц способен набраться, как губка. Под конец он был совершенно пьян и забыл о своем нордическом достоинстве. Проводник, прежде чем унести пустые бутылки и постелить белье, долго трудился, очищая коврик и поливая его сосновым экстрактом.

Фон Кольвиц опьянел столь неприлично быстро, что я вначале подумал, что это блеф, игра. После третьей дозы он сделался высокомерным и подозрительным. Пришлось показать письмо из министерства экономики и предложить тост за торговлю и промышленность. Следующую рюмку мы опрокинули за СС. Письмо лежало на диванчике фон Кольвица, и я боялся, что оно запачкается. Ладони у меня снова стали потеть.

Фон Кольвиц спросил:

— Вы уже бывали в министерстве?

Я ответил «нет» и стал ждать, о чем он еще спросит.

— Чем вы торгуете? Хлебом?

— И табаком, и мясом… Чем придется.

— А станками? Прокатом? Или, может быть, парашютным шелком?

— Это шутка?

— Нет, почему же… Просто хочу понять, что общего между вашим «Трапезондом» и министерством экономики, занимающимся промышленностью.

Он уже и раньше ставил мне ловушки. С самого начала. Зубцы капканов были неважно замаскированы, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как, захлопываясь, они захватывают воздух. Любой мальчишка в Софии мог ответить на вопрос, где находится германское посольство и сколько в доме этажей. Моя контора была в трех шагах от него — каждое утро, сворачивая с улицы Патриарха Евтимия на улицу Графа Игнатиева, я имел счастье любоваться угловым особняком в стиле бельведер. Куда труднее было припомнить внешность его превосходительства посланника, но я припомнил, и капкан опять сработал вхолостую.

После того как мы прикончили «Плиску», я отважился спросить фон Кольвица, едет ли он только до границы или мы окажемся попутчиками до самого Милана. Не то чтобы меня распирало любопытство, но надо же было знать, как долго продлится наша познавательная беседа.

— Я еду домой, — сказал фон Кольвиц. — Маленький отпуск… Где вы остановитесь в Берлине?

— Где удастся.

— Если будут трудности, позвоните мне… позвоните дежурному офицеру — семь-шестнадцать-сорок три, — и он меня разыщет…

— Вы так любезны! Еще вина?

— За болгар! За наших союзников! Прозит!

И вот на тебе: после такого тоста, после номера телефона, явно не числящегося ни в одном берлинском справочнике, вопрос о министерстве, на который я бессилен ответить.

Вид у меня, надо полагать, был достаточно глупый, хотя я изо всех сил старался заинтересоваться этикеткой на бутылке шнапса. На ней был изображен веселенький пастушок, играющий на свирели. Фон Кольвиц взял у меня бутылку и наполнил рюмки.

— Ну-ну, можете не отвечать, если не хотите. Я привык уважать чужие секреты, господин Багрянов.

— Как вы догадались?

— На письме есть пометка моего друга доктора Делиуса — маленький крючок в самом низу листа.

— Доктор Делиус — торговый атташе посольства, и я знакомил его с письмом.

— Это я и имел в виду. Прозит!

Мы выпили еще, и фон Кольвиц совсем расклеился. Его умения держаться хватило ровно настолько, сколько требовалось, чтобы выслушать мой рассказ о встречах с доктором Делиусом — рассказ, расцвеченный подробным описанием внешности доктора и обстановки его кабинета. Выпить за своего друга Отто Делиуса фон Кольвиц не успел — начались неприятности, пришел проводник и, убрав бутылки, стал вычищать коврик. Фон Кольвиц смотрел на него, как на привидение.

Дождь все еще шел. Я долго чистил зубы в туалете и пытался высмотреть в окно, как там обстоит дело по части туч, но стекла окончательно замутнели, и я поплелся спать, утешая себя мыслью, что все кончается на этом свете — в том числе и дождь.

Во сне я продолжал пьянствовать и вел себя чрезвычайно непристойно. Мы с фон Кольвицем — оба в верблюжьих халатах — плясали на столе канкан и сообщали друг другу на ухо государственные секреты. При этом я все время не забывал, что с самой первой рюмки был намерен напоить оберфюрера до положения риз и познакомиться с содержанием его карманов. Фон Кольвиц, идя мне навстречу, безостановочно выбалтывал тайны и, не противясь, дал себя обыскать. У меня был «Менокс», и я, запершись в туалетной комнате, нащелкал множество интересных кадров. Единственное, чего я не сделал во сне, — так и не сумел решить, какую именно разведку я представляю: СИС, «Дезьем бюро» или «Джи-ту».

Проснулся я от толчков и лязга и обнаружил, что у меня раскалывается голова. Надо встать и умыться, но нет ни сил, ни желания.

Я лежу и вслушиваюсь в храп фон Кольвица. Морская болезнь вызывает ни с чем не сравнимые страдания. Кроме того, меня познабливает от мысли, что фон Кольвицу, вполне возможно, снится тот же сон, что и мне.

Самое скверное, если при оберфюрере на самом деле окажутся секретные документы. Один шанс на тысячу, что это так, и дай бог, чтобы он не выпал на мою долю.

«Спокойно, Слави!» — твержу я себе и пытаюсь привести мысли в порядок. Конечно, нельзя исключить печальную возможность, что, проснувшись, фон Кольвиц в приступе полицейской подозрительности ссадит меня в Триесте и сдаст в контрразведку. Он, конечно, не выбалтывал секретов, а я не пытался их выведать, но будет ли он поутру уверен в этом? Или, спаси господь, после попойки у оберфюрера наступил провал памяти и содержание наших невинных разговоров выветрится, уступив место сомнениям: «А не сболтнул ли я чего лишнего?» Если так, то в гестапо мне трудно будет доказать, что в «Плиску» не была подмешана какая-нибудь дрянь, развязывающая языки.

Господи, как он храпит, этот фон Кольвиц! Что за рулады — скрипка, фагот и флейта! «Спокойно, Слави, спокойно…» Вагон мерно колышется, проскакивая стыки. Синяя лампочка освещает голову фон Кольвица, блаженно прильнувшего к подушке. Скоро Триест, а я еще ничего не решил.

Есть ли при оберфюрере служебный пакет? Пожалуй, нет. Его никто не сопровождал, а уважающий себя чиновник РСХА не рискнет везти секретные бумаги без охраны. Тем более в долгую командировку.

Он сказал: «В отпуск, Слави!»

Как бы не так! Хотел бы я найти отпускника, избирающего самую длинную и неудобную дорогу домой. Белград — Триест — Милан — Берн или Женева — добрый кусок Франции, и только потом уже через Страсбург или Париж автострадой до Берлина. Не лучше ли было срезать путь вдвое и ехать в родные пенаты через Вену или Мюнхен? Правда, я и сам не следую истине, гласящей, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, но Слави Николов Багрянов — коммерсант, а не контрразведчик, стосковавшийся по семье к тихим комнатам без крови на обоях.

Я закуриваю и, закинув руки за голову, вытягиваюсь во весь рост на диване. В таком положении меньше качает и легче думать. Светящийся кончик сигареты выхватывает из темноты вершину желтого лысого бугра. Я рассматриваю ее, скосив глаза, и в тысячный раз огорчаюсь: разве это нос?! Толстый, приплюснутый — никакого намека на сходство с классическими образцами.

Моя внешность всегда расстраивает меня. Сказать, что я не красавец — значит ничего не сказать. У меня мясистые щеки, широченный рот и редеющие волосы. Такие лица заполняют страницы юмористических журналов, а в жизни принадлежат, как правило, доверчивым мужьям и добродушным простакам, обкрадываемым своими экономками. Примет ли фон Кольвиц, восстав ото сна, мою внешность в расчет или же его подозрительность окажется безграничной?

Ответа нет, и я покладисто расстаюсь с размышлениями о грядущих последствиях, чтобы перейти к двум деталям, затронутым в разговоре. Обе они не таят опасности, и думать о них — сущее удовольствие.

Прежде всего Делиус. Признаться, я и не догадывался, что он связан с секретными службами империи. Для меня, как, впрочем, и других коммерсантов, он был и оставался торговым атташе, малозаметной спицей в колеснице его превосходительства посланника Бекерле. Теперь я повышаю ему цену и мысленно одеваю в подходящий мундир. Друг оберфюрера не может быть в чине ниже майорского. Так и запишем.

Вторая деталь связана с письмом. Точнее, с визой влевом нижнем углу, играющей, как выяснилось, роль «сезама» при общении с чинами РСХА. Отныне и до самого Берлина письмо будет храниться не менее бережно, чем детективный роман с пистолетом на обложке. Ну-ну, это уже кое-что…

Докуриваю сигарету и ощупью давлю ее в пепельнице. Так не хочется вставать, но храп фон Кольвица нестерпимо режет перепонки, и я должен бежать от него в спасительную тишину коридора. Пойду умоюсь.

В туалетной я долго держу голову под холодной струей. Мало-помалу боль стихает, концентрируясь где-то у затылка. Глотаю на всякий случай таблетку аспирина и делаю несколько приседаний. Сейчас я не отказался бы от чашечки кофе.

Проводник не спит. Хотя после внеочередной уборки он и не чувствует ко мне симпатии, но, будучи рабом железнодорожных правил, не осмеливается протестовать и заваривает кофе на спиртовке. Пять динаров несколько улучшают его настроение, а другие пять — за бутерброд с мармеладом — делают это настроение, на мой взгляд, превосходным. Мы становимся почти друзьями, выкурив по сигарете.

— Еще кофе?

— Лучше утром.

— Одну чашку?

— Две, и покрепче.

Помня об усатом д’Артаньяне, я выскальзываю из служебного купе на цыпочках. Но чему суждено быть, то неминуемо происходит. Первой меня настигает Чина — уже в середине коридора; следом долетает голос хозяйки, окликающей собаку, а заодно и меня. Мысленно подняв руки кверху, оборачиваюсь и капитулирую перед распахнутым халатиком и чарующей улыбкой.

— Это вы? Не спите? Как странно…

— Я, знаете ли, звездочет.

Синьора тихо смеется и запахивает халат. Подносит руку к груди. Чина юркает в купе и рычит на меня, давая синьоре повод продолжать разговор.

— Маленький чертенок! Она совсем отбилась от рук. А я не мужчина и не могу ее наказать.

От меня требуют рыцарства, а я вынужден играть в дон-кихота.

— Поручите это мне.

— А вы можете?

— Вряд ли…

— Я так и думала; вы не похожи на человека, способного обидеть беззащитного.

По-итальянски я говорю хуже, чем по-немецки, но все же Достаточно бойко, чтобы ответить галантностью.

— Вы так благосклонны, синьора…

В результате три минуты спустя я уже сижу в купе попутчицы и любуюсь ее розовыми коленками, нескромно выглядывающими из-под халатика. Синьору зовут Диной. Дина Ферраччи — виконтесса делля Абруццо. Представляясь, я именую ее «эччеленца», но она протестует:

— Просто Дина.

— Тогда — просто Слави.

Поразительно, как быстро сближаются люди, оказавшись в вагоне-люкс симплонского экспресса. И суток не прошло, а я уже на короткой ноге с оберфюрером СС и итальянской аристократкой. Сам факт пребывания в литерном вагоне заменяет для людей известного круга рекомендательные письма и все такое прочее.

Чина примирилась с моим присутствием и спит у меня на коленях. Брюки мокнут от ее слюны. Я воспитанно не замечаю этого и забавляю синьору Ферраччи рассказом о коте, боявшемся мышей. Дина тихо воркует, и бриллианты у нее в ушах горят как радуга.

— Вы едете в Милан?

— В Рим.

— И не остановитесь в Милане?

— У меня нет там знакомых, синьора.

— Мы же условились — Дина… А я? Бог покарает меня, если я откажу вам в гостеприимстве.

Не слишком ли она решительна для нежной аристократки? Впрочем, кто ее знает, быть может, у Дины свое понимание норм приличия. Кольцо на левой руке говорит о том, что она вдова. К тому же ей, если отмыть грим, никак не меньше сорока.

Чина продолжает портить мои парадные брюки.

— Благодарю за честь, — бормочу я и осторожно спускаю на коврик болонку. — Если обстоятельства позволят…

— Но нельзя же не осмотреть Милана! Уверена: вы никогда себе не простите, если проедете мимо. Без Милана нет настоящей Италии.

— Рад буду убедиться.

— Я знала, что вы согласитесь. У вас хороший характер, Слави.

Все хвалят мой характер, но не мое лицо. И эта тоже. Впрочем, я и не очаровывался на ее счет. Дине нравлюсь не я — Слави Багрянов, тридцатипятилетний толстяк, а мое положение состоятельного холостяка. Когда женщине за сорок, трудно рассчитывать на более блестящую партию.

Дина опять тихо смеется — голубица, завидевшая корм.

— Ночь… тишина… Как странно…

Пора уносить ноги.

— Весь мир — великая странность, — изрекаю я и встаю.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать Дине руку, и лоб мой обдает телесное тепло, настоянное на духах. Дина не торопится запахнуть вырез халатика…

В коридоре тихо и светло. Сияют начищенные ручки; в полированном орехе панелей отражается блеск хрустальных бра. Оскальзываясь на ковре, добираюсь до своего купе и вхожу.

Фон Кольвиц не спит. Сидит в полном облачении и читает мой детектив. Словно и не он полчаса назад храпел, перегрузившись спиртным. Окно наполовину опущено, и сырой сквозняк гуляет по полу.

Фон Кольвиц отрывается от моей книги. Губы его сухо поджаты. Он расцепляет их и говорит холодно и трезво:

— Виноват… Книга попалась мне на глаза, и я воспользовался ею без вашего разрешения. Нет лучшего средства от бессонницы, чем уголовный роман.

— Вы так находите? — говорю я и сажусь на свое место. — Меня она не убаюкала.

Я отлично помню: книга лежала под подушкой и никак не могла попасть фон Кольвицу на глаза. Эта ложь лежит на его совести… О том, что ка совести оберфюрера СС лежит и многое другое — отвратительное и страшное, — я стараюсь не думать, ибо догадываюсь, что фон Кольвиц из той породы, которой дано умение читать мысли по выражению лица. До самого Триеста он теперь будет наблюдать за мной, и один черт ведает, чем все это кончится.

III. ЗАДЕРЖАН ПО ПОДОЗРЕНИЮ

Солнце. Здесь его сколько угодно, даже, пожалуй, больше, чем требуется для обогрева и освещения. Симплон — Восток стоит на запасном пути и, накаляясь под лучами, медленно превращается в духовку. За ночь он потерял хвост и голову: в Загребе отцепили вагон «Вена — Прага — Берлин», а утром, на разъезде у самой границы, убрали красовавшуюся перед паровозом платформу с песком. Присутствие ее прозрачно намекало на перспективу вознесения к небесам при встрече с партизанской миной.

Отныне, очевидно, преждевременный полет в рай нам не угрожает: вместе с платформой исчезли пулеметчики, дежурившие на боковых площадках паровоза. Пятнистые маскировочные накидки делали их похожими на впавших в спячку жаб.

Мы стоим уже больше часа, и опять никто ничего не знает. Пассажирам приказано не покидать перрона до особого распоряжения. Мы гуляем и ждем. Ждем и гуляем, каждый сам по себе. Занятие неутомительное, но скучное. Хуже всех себя чувствует оберфюрер. Он возмущен нерасторопностью итальянцев и скверной выправкой карабинеров, занявших посты у выхода с перрона. Магические документы фон Кольвица утратили в Триесте силу, о чем ему дали понять еще в вагоне. Пограничники не посчитались с желанием Вешалки остаться в купе и, игнорируя его командный тон, проводили до двери. Я слышал, как они смеялись, передразнивая акцент фон Кольвица и журавлиную походку, и мимоходом отметил про себя, что итальянцы не жалуют союзников.

Карабинеры смеялись, а я нет. С приближением к границе — бог ведает, какой на моем счету! — у меня, как правило, атрофируется врожденное чувство юмора; в обычное время я готов захохотать по любому приличному поводу; в детстве для этого оказывалось достаточно просто пальца; но сейчас меня не развеселил бы и Фернандель. Я разглядываю рекламный щит с его физиономией и уговариваю себя не волноваться. «Спокойно, Слави, дорогой… Как говорится, еще не вечер».

Фон Кольвицу явно претит прогулка по перрону. Краем глаза наблюдаю, как он ведет переговоры с карабинерами. Похоже, они договорились; во всяком случае, когда я, налюбовавшись Фернанделем, поворачиваюсь к выходу, Вешалка уже миновал турникет и скрывается в вокзале. Его сопровождает малосимпатичная личность в черной форме.

Это совсем не тот случай, по которому веселятся, хотя, с другой стороны, еще не повод для слез. Раскрываю детектив, сдвигаю шляпу на лоб, чтобы не мешало солнце, и начинаю упиваться похождениями благородного сыщика. Толстый роман — отрада путешествующего, его друг и спутник, стоимостью двадцать марок и пятьдесят пфеннингов. Он куплен, судя по пометке, до войны у известного берлинского букиниста — довольно редкое издание «Мании старого Деррика» Эдгара Уоллеса в переводе на немецкий.

Скучно. Одиноко. Жарко. Солнце ведет себя безобразно, превращая крахмальный воротничок в компресс. В детстве я часто страдал ангинами, и с тех пор воспоминания о бесчисленных компрессах, приятных и удобных, как петля на висельнике, возникают в памяти — была бы причина. «Ах, Слави! — выговариваю я себе. — Ты все остришь, старина! Чувство юмора — это прекрасно, но не кажется ли тебе, что применительно к данным обстоятельствам оно являет пример перехода достоинства в недостаток?»

Плиты на перроне излучают жар адского котла. Между ними растет трава, украшенная мусором и конфетными бумажками. Изучаю ее с обстоятельностью человека, не знающего, куда девать свободное время. Кроме оберток чаще всего встречаются горелые спички и окурки. Не попадется ли монетка на счастье?

— Чем вы заняты, Слави?

Синьора Ферраччи с Чиной на руках и в обществе римского патриция в шикарной фашистской форме. У патриция гордый нос и масса золота во рту.

— Мой кузен, — говорит Дина и склоняет голову набок, словно любуясь нами. — Вы что-нибудь потеряли?

— Только терпение, синьора. И надежду увидеть вас.

— Знакомьтесь, пожалуйста.

Обмениваемся с патрицием пожатиями, и я получаю возможность целую минуту любоваться ослепительным рядом золотых коронок. Кузена Дины зовут Альберто Фожолли, и, если верить прононсу, он сицилиец. Перестав улыбаться, он выпячивает нижнюю челюсть — модное для Италии движение, введенное в фашистский обиход синьором дуче. Портрет Муссолини красуется как раз за спиной Фожолли — на фасаде вокзала, повыше часов. Он огромен и служит образцом для сотни других портретов, значительно меньших, которые прибиты везде, куда только можно вколотить гвоздь. Ничего не скажешь, фашисты умеют делать рекламу!

Легким зонтиком из китайского шелка Дина пытается спасти меня от солнца и пронизывающего взора дуче, но зонт слишком мал, и тени хватает только на болонку. Мило улыбаясь, Дина вовлекает меня в разговор.

— Я так люблю тепло… А вы?

— Разумеется.

— Если поезд задержится, Альберто свезет нас на набережную. О мадонна, есть ли что-нибудь изумительнее пальм и моря?

— Придется вызывать машину из квестуры, — говорит Альберто и солидно вздергивает плечи. — К сожалению, я, как и ты, приехал поездом.

— Это так мило — встретить меня здесь. Я не особенно рассчитывала…

— Ты же знаешь…

Дальше разговор скачет, как козлик по горной тропке. Намеки, понятные Дине и Альберто и недоступные мне, сыплются камешками, не задевая моего внимания. Из них я улавливаю только одно: кузен Дины — важная шишка в фашистской партии.

Я не видел Дину с ночи. Фон Кольвиц гипнотизировал меня до утра, и я уснул перед самой границей. Осмотр при переезде был поверхностным и формальным, югославская стража, усиленная пожилым лейтенантом вермахта, откровенно тяготилась своими обязанностями, и проводник, еще с вечера собравший наши анкетки и паспорта, быстро увел ее в свое купе пить кофе. Пробудившись на время осмотра, я тут же вновь принялся досматривать отложенный сон, а фон Кольвиц остался бдеть, как на карауле.

Окончательно я проснулся в Триесте, когда поезд уже стоял и чернорубашечники очищали вагоны от пассажиров. Проходя мимо первого купе, я заглянул в него, но там не было ни Дины, ни ее вещей. Наши чемоданы — в том числе и кофр фон Кольвица — остались на местах: проводник объявил, что досмотр начнется позже.

Об исчезновении синьоры Ферраччи и ее багажа я думал не дольше секунды, поглощенный наблюдением за фон Кольвицем и его маневрами. Но сейчас я искренне рад обществу Дины, и еще больше — приятному знакомству с кузеном.

— Я умираю от жажды, — говорит Дина. — И Чина тоже.

— Альберто делает приглашающий жест.

— Ресторан к твоим услугам.

— Вы с нами, Слави?

— Увы, — отвечаю я и указываю на карабинеров у турникета. — Италия взяла меня в плен.

Альберто пожимает плечами.

— У вас будет повод оценить итальянское гостеприимство. Обещаю вам… А эти — что ж? — они выполняют приказ. Потерпите немного, формальности не длятся долго.

— Бедняжка, — говорит Дина. — Я принесу вам воды. Самой холодной. Что вы предпочитаете — карлсбад или виши?

Мне ровным счетом все равно, но я тяну с выбором, ибо вижу, как из дверей вокзала выходят двое штатских, с очень характерными напряженными лицами. Лавируя в толпе, они идут в нашу сторону. Карабинеры возле турникета подтягиваются и замирают в стойке пойнтеров.

— Нарзан, — говорю я и тут же поправляюсь: — Я имел в виду виши…

«А может быть, ессентуки? — шепчет мне тихий внутренний голос. — Или боржоми из источника? Где и когда ты пил их, Сласи?» Дина удаляется, а я стыну столбом, охваченный дурными предчувствиями.

Предчувствия, как правило, редко обманывают меня. Эти — тоже. Штатские, держа правые руки в карманах, подходят ко мне. Бесполезно делать вид, что беззаботно лорнируешь публику.

— Синьор прибыл с этим поездом?

— Да, конечно…

— Каким вагоном?

— Белград — Триест — Милан.

— Ваше имя?

— Багрянов Слави, коммерсант из Софии.

— Следуйте за нами.

Пересиливая внезапную немоту, задаю положенный вопрос:

— Кто вы такие?

— Там узнаете… Следуйте за нами!

«Там» оказывается тесной комнаткой; единственное окно затемнено решеткой. Письменный стол, закапанный чернилами, расчехленный «ундервуд» и громадный портрет дуче. Два стула. Телефон. Вот и все.

Фон Кольвица в комнате, разумеется, нет, но дух его незримо витает за спинами моих конвоиров. Значит, оберфюрер все-таки донес. Почему? Просто поддался мысли о том, что мог быть излишне откровенен минувшей ночью или же в чем-то усомнился? В чем? Один из штатских садится за стол, извлекает из кармана мой паспорт и погружается в его изучение, давая мне несколько минут, чтобы продолжить размышления. Все-таки я склонен думать, что фон Кольвиц только страхуется. Иначе он пошел бы ва-банк, приказав арестовать меня, не доезжая границы. Скандала с болгарским консульством при наличии улик он мог бы не опасаться… Другое дело — деликатные сомнения. Их лучше разрешать руками ОВРА, предоставив ей, в случае чего, самой выпутываться из истории, связанной с протестами нашего консула. Кроме того, в гестапо я мог бы кое-что рассказать о склонностях оберфюрера и его пристрастии к спиртному — это его, конечно, не опорочит до конца, но все-таки припорошит пылью безупречный мундир.

«Не спеши, Слави!»

Паспорт раскрыт на моей фотографии.

— Куда вы едете?

— В Берлин.

— Почему через Италию?

— У меня дела в Риме.

— С кем?

— С родственными фирмами, торгующими хлебом.

— Ваша виза не дает вам права быть в Риме.

— Я полагал…

— Что вы полагали?

«Действительно, что я полагал? Надеялся, что сумею добиться разрешения миланской квестуры на поездку в столицу? Удовлетворит ли господ такой ответ?»

— Где его багаж?

Ответ доносится из-за моего плеча.

— Его понесли на досмотр.

— Что вы везете?

— Ничего… То есть ничего запрещенного. Одежда, белье, рекламные проспекты… Немного денег.

— Сколько?

— Если пересчитать на лиры…

— Сколько и в какой валюте?

— Это допрос?

— А вы думали — интервью?

— Тогда я отказываюсь отвечать. Я — подданный Болгарии и требую вызвать консула.

— Понадобится — вызовем.

— Вы, кажется, грубите?

Тот, что сидит за столом, возмущенно вскидывает брови, но я не реагирую, так как думаю не о нем, а о своем чемодане — старом фибровом чудовище, оклеенном этикетками отелей. Не покажется ли таможенникам подозрительным его вес, когда они вытряхнут вещи? Впрочем, у него массивные стальные наугольники, которые при всем желании нельзя не заметить.

Следующая серия вопросов посвящена моим анкетным данным и сведениям о «Трапезонде». В соответствии с избранной тактикой я закрываю рот на замок. Кроме того, солидное положение коммерсанта дает мне право не терять головы, даже находясь в самой ОВР А.

Не добившись ответа, контрразведчики, как видно, решают не настаивать. Они явно чего-то ждут. Или кого-то?

Не пора ли рискнуть?

— Мне кажется, господа, что вы перебарщиваете. Наши страны и наши правительства дружески сотрудничают в войне, я приезжаю к вам, чтобы предложить первосортную пшеницу вашим солдатам, а вы учиняете насилие и произвол. Арест без ордера и прокурора! Это уже скандал, господа!

Сидящий за столом отрывается от паспорта.

— Кто вам сказал, что вы арестованы?

— А разве я свободен? Не хватает только наручников!

— Вы бы давно ушли отсюда, но для этого надо сначала ответить…

— Повторяю: только в присутствии консула.

Значит, я прав: у них ничего нет против коммерсанта Багрянова. Только устный донос оберфюрера, оберегающего свою карьеру. Не самая страшная яма, из которой есть шансы выкарабкаться.

— Мой поезд уйдет, — говорю я и демонстрирую часы — золотой «лонжин» на увесистом браслете. При взгляде на него у господина за столом загораются глаза.

— Успеете, — говорит он, и в голосе его проскальзывает колебание.

Чего он все-таки ждет?

Оказывается, телефонного звонка. По тому, с какой поспешностью снимается трубка и как каменеет лицо представителя ОВРА, я понимаю, что в этом телефонном звонке таится моя судьба.

— Здесь Беллини. — Пауза. — Ну и что же? — Еще одна. — Понимаю. Вы пробовали рентген? — Третья пауза — очень длинная и неприятная. — Нет, нет, ни в коем случае. Я говорю: ломать не надо… Сложите все и несите ко мне.

Старый добрый чемодан, милое фибровое чудовище со старомодными металлическими углами. Я проклинал тебя, таща в руках до вокзала в Софии и изнемогая от твоего непомерного веса. Сейчас, если только я что-нибудь смыслю в логике, тебя принесут сюда, и начнется заключительный акт церемонии. Надеюсь, не самый неприятный.

Снимаю шляпу и обмахиваюсь ею, как веером. Мне и в самом деле душно.

— Я могу сесть?

— Да, да, конечно… Пеппо, подвинь стул господину.

С достоинством опускаюсь на сиденье и наваливаюсь на спинку. Стул скрипит. Господи, где они откопали такую рухлядь? Кладу шляпу на колени, прикрыв ею Э. Уоллеса. Кто знает, не захотят ли эти двое напоследок заинтересоваться книгой? В ней ничего нет ни в переплете, ни между страницами, но представители ОВРА могут удовольствоваться поверхностным осмотром и растерзать обложку. «Не люблю растрепанные книги, — думаю я. — Между прочим, мне никто не сказал, что на таможне в Триесте рентген. Надо будет запомнить…»

Коротая время, достаю сигареты. Предлагаю Беллини и Пеппо.

В третий раз я слышу все те же слова о гостеприимстве. Неужели ими встретят меня в Швейцарии и Франции? И кто в итоге окажется самым гостеприимным — швейцарская БЮПО, полиция генерала Дарнана или имперское гестапо?

— Чего мы ждем, синьоры?

— Ваш багаж.

— Он нужен вам?

— Нам? Нет, синьор.

— Тогда почему его несут сюда, а не в вагон?

Беллини тянется к телефону. Прижав трубку к уху и набирая номер, говорит:

— Я думал, вы захотите убедиться, что ничего не пропало.

— А могло пропасть?

— О, что вы! — И в трубку: — Беллини. Закончили паковать? Хорошо. Тогда несите прямо в вагон.

Закончив разговор, Беллини встает. Я слушаю его извинения с видом посла на приеме у Бориса Третьего. Обмен рукопожатиями проходит под аккорды взаимных улыбок, после чего Пеппо устремляется к двери, чтобы коммерсант Багрянов не утруждал себя возней с замком.

Пеппо же сопровождает меня до перрона. Киваем друг другу и расстаемся — дай бог, навсегда. Хотя инцидент и исчерпан, хотя Беллини ничего не записал в процессе разговора, я склонен полагать, что в Милане меня не обойдут вниманием. Все, что требуется, господа из триестского вокзального пункта ОВРА выудят при чтении моей въездной анкеты и сообщат куда надо. Имя, возраст, место рождения, адрес и так далее.

У вагона нахожу Дину и Альберта. В руках у Дины бутылка виши. Кажется, они и не подозревают о причине моего отсутствия; в противном случае Дина не была бы так заботлива. Альберто протягивает мне бумажный стаканчик. Вода теплая, но я пью с удовольствием. Выпиваю всю бутылку и не отказался бы от второй.

Скверные новости: обстоятельства складываются так, что мне, вполне вероятно, не суждено съездить в Рим. А между тем, именно в Риме находится посольство Швейцарии, без визы которого нельзя попасть в Женеву. В Софии визу не удалось раздобыть; остается надеяться на снисходительность консульства в Милане. Если оно там есть.

IV. ЦВЕТЫ ДЛЯ ВИКОНТЕСЫ

Интересно, что испытывает собака, потерявшая хозяина? Я нередко встречал таких, но как-то не задумывался над их ощущениями. Бежит по улице пес с растерянной мордой, тыкается носом в углы — ну и пусть себе бежит… Двухдневные поездки — сначала в Рим, потом в Галларде и Комо, — сопряженные с непрерывными и безуспешными поисками, заставили меня вспомнить об осиротевших собаках и проникнуться к ним сочувствием. Особенно, когда поиски зашли в тупик.

На миланском вокзале я распрощался с Вешалкой. Фон Кольвиц после триестского испытания вновь проникся доверием и подтвердил желание поговорить со мной по телефону в Берлине. Я поблагодарил его, дав себе слово забыть и номер телефона, и сам факт существования оберфюрера СС. И потом — когда и как я попаду в Берлин?

Прежде чем думать о Берлине, следовало добраться до Рима, и здесь мне помог Альберто. Короткого звонка в полицию — прямо из будки на вокзале — оказалось достаточным, чтобы через час я получил разрешение на недельное проживание в Милане и поездку в столицу. Альберто с шиком довез меня до квестуры на своем «фиате», таком огромном и черном, что его можно было принять за катафалк. Я поцеловал руку Дины и удостоился многозначительного пожатия.

— Не забывайте нас, — сказала Дина. — Милан наполнен соблазнами, но лучшее, что в нем есть, это друзья.

Адрес Дины я записал еще в вагоне. Альберто, сопя, протянул мне мягкую вялую лапу.

— Не обижайте малышку…

«Фиат» сверкнул омытым лаком и умчался в сторону центра, а я остался — круглый сирота в огромном городе, о котором знал чуть больше, чем о Сириусе. Улицы закружили меня, запутали, углубив ощущение одиночества роскошной отчужденностью реклам. «Бреда», «Сниа вискоза», «Монтекатини», «Пирелли» — все это было не для меня, не ко мне обращены были отверстые входы в Торговый банк и Итальянский кредит. Прежде чем втиснуться в переполненный трамвай и полуживым выйти из него у вокзала, я до пресыщения налюбовался вывесками концернов в центре, древностями Старого города и проникся сознанием своей незначительности перед величием Миланского собора.

Визит в Рим оказался бесплодным. Выходя из швейцарского посольства, я пожалел, что отпустил такси — весь разговор занял десять минут. Пока я ловил машину, чтобы вернуться на вокзал, подробности, всплывавшие в памяти, отравляли душу, и Вечный город показался мне дурацким скопищем дворцов, ханжески подновленных церковных развалин и рваного белья, сохнувшего на веревках в переулках. Впрочем, настроение мое испортилось несколько раньше, когда завершилась беседа с чиновниками в посольстве Германии. Немецкий дипломат по манерам и обхождению оказался почти двойником швейцарского чиновника и отличался от него только одеждой. Если немец был обряжен в полувоенное и серо-зеленое, то швейцарец прочим покроям предпочел пиджачную пару, а цветам и оттенкам — шоколадный.

— Не думаю, чтобы что-нибудь вышло, — сказал швейцарец и слегка поднял бровь. — Почему вы не обратились в посольство у себя на родине?

— Меня лимитировали сроки.

— Напрасно. Софийские коллеги навели бы справки, не затягивая. Здесь это сделать труднее: кто знает, как скоро будет получен официальный ответ.

— Но…

Бровь опустилась на место. Ах, есть «но»?

— Я не собираюсь задерживаться в Берне или Женеве. Мне нужна транзитная виза. Это меняет дело?

— В известной степени.

— Я могу надеяться?

— На всякий случай заполните эти бумаги и побеспокойтесь о финансовом поручительстве вашего посольства… Не понимаю, почему вы не хотите действовать ординарным путем — через свой консульский отдел?

— Сколько это займет?

— Месяца два, я полагаю.

— Вот видите! Потому я и рискую прийти непосредственно к вам.

— Боюсь, что все-таки напрасно, господин Багрянов. Хотя я и попробую что-нибудь для вас сделать… Для начала запаситесь официальным подтверждением вашей кредитоспособности. Это многое упростит.

— У меня есть чековая книжка.

— Этого недостаточно… Весьма сожалею.

Можно было уходить, но я решил проявить непонятливость.

— Чем плоха чековая книжка?

— Деньги нетрудно одолжить на короткий срок, внести в банк и по миновании надобности закрыть счет. Не обижайтесь, господин Багрянов. Вы сами понудили меня к ненужной прямоте. Если б вы только догадывались, сколько людей стремится укрыться в Швейцарии от войны! И каждый готов предъявить чековую книжку, а, когда приезжает, оказывается, что республика вынуждена кормить его и одевать.

— Не забывайте, я еду транзитом.

— Из каждой сотни транзитных гостей пятьдесят пытаются остаться в Швейцарии, и один бог ведает каких хлопот стоит политическому департаменту уговорить их следовать дальше. Вы не поверите, но многих приходится отправлять до границы под конвоем…

На стенах бюро полыхали сочной альпийской зеленью плакаты с видами Давоса и Сен-Морица. Чиновник проследил мой взгляд.

— Да-да, обязательно побывайте на курортах. Ни с чем не сравнимая красота! Надеюсь, получив визу, вы выберете денек-другой и погостите в горах.

Он распространялся бы еще, но мне не хотелось зря тратить время. После неудачи у немцев и неутешительного итога в посольстве Швейцарии у меня поубавилось терпения. И кротости тоже.

До самого вокзала я обдумывал положение. Пользуясь этим, шофер, очевидно, решил проверить свой драндулет на выносливость в дальних пробегах; допускаю также, что он просто демонстрировал мне Рим. Так или иначе, для начала мы измерили длину Корсо-Умберто 1, развернулись направо на Плаццо-дель-Пополо и, промчавшись по Виа-дель-Бабуино, через туннель вынеслись на Виа-Милано, где мне наконец наскучила роль жертвы.

— Стой, бамбино! — сказал я. — Мне нужна не Виа-Милано, а вокзал, чтобы ехать в Милан! Направляйся туда и отыщи дорогу покороче!

— Синьор опаздывает?

— Нет, но я не миллионер.

После этого диалога мы довольно быстро добрались до вокзала, и я погрузился в недра поезда, следующего в Милан.

Итак, все осложнилось. В германском посольстве ни болгарский паспорт, ни письмо министерства экономики не произвели впечатления. Третий секретарь, принявший меня, был вежлив, и только. Он решительно отказался помочь мне добраться морем до любого из французских портов, чтобы оттуда ехать в империю.

— Германские суда используются для войск, и распоряжаются ими военные власти. Советую сноситься с ними не самому, а через посредство болгарских официальных лиц. Что же касается итальянских пакетботов, то чем я могу быть полезен? Поверьте, нам приходится предельно считаться с местной администрацией. Ее амбиция так болезненна, что в корне меняет представление о нормах такта… Сомневаюсь, что итальянцы пойдут вам навстречу, и рекомендую ехать через Швейцарию. Все-таки проще с визой и формальностями: Швейцария не воюет…

Стена, но есть же где-то дверь?

За последние сутки лишь однажды передо мной забрезжила надежда. Это было в конце переговоров со швейцарцем, и я навострил уши, соображая, нельзя ли заменить посольское поручительство банковским. Однако лучик угас ровно через миг.

Я, конечно, могу явиться в болгарское посольство, заполнить ворох анкет и настроиться на ожидание. Но что из этого выйдет — вот вопрос. Помимо письма в банк политический отдел, как водится, затребует из Болгарии свидетельство о благонадежности. Ограничься сыскной интерес одним софийским периодом, я бы спал спокойно и, подобно прочим туристам, бегал бы по Риму, скупая поддельные древности и сомнительную чеканку Бенвенуто Челлини, но где гарантия, что почта рано или поздно не донесет казенную бумагу с орлом до села Бредова, означенного в моем паспорте в качестве места рождения? И как будет реагировать директория полиции на ответ, что я, Слави Николов Багрянов, в данный момент благополучно нахожусь в селе, занятый своим полем с пшеницей и тютюном?

В Софии триста левов помогли мне избежать раздвоения личности. Квартальный надзиратель был любезен и не утруждал себя посылкой запросов. Мы скрепили отношения ракией и «Плиской», поданными Марией в мой кабинет, а белый конверт с банкнотами довершил дело. Свидетельство было составлено и тем же вечером заверено гербовой печатью и автографом господина директора.

Я расцеловал Марию в обе щеки и поспешил на экспресс, оставив свое второе «я» пребывать в заботах об урожае. Две тысячи левов — в обмен на паспорт — здорово помогли ему зимой выпутаться из затруднений. Я, в свою очередь, тоже был доволен: иначе как бы мне удалось стать главой такой славной фирмы, как «Трапезонд», проданной прежним владельцем со всеми потрохами с торгов за сущий бесценок?

«Трапезонд» был моей удачей. Вместе с подержанной мебелью и общественным положением я получил уборщицу Марию, возведенную мною в ранг домоправительницы. Преклонный возраст и сварливый нрав не мешали Марии заботиться о моих рубашках и готовить крепкий кофе. Большего я и не требовал.

Мне и сейчас не много надо. Я неприхотлив. От судьбы я прошу самую малость: помочь мне найти в стене крохотную дверцу, можно — щель, скользнув в которую одно из «я» Слави Николова Багрянова сумело бы проникнуть в Швейцарию. Готов поручиться чем угодно, что Слави Багрянов ни на один лишний час не задержится на территории республики и даже глазом не поведет в сторону Давоса и Сен-Морица. Что же касается вопроса о средствах, то господин чиновник зря сомневался: они у Слави есть. И вполне достаточные.

Путь до Милана я проспал как убитый, прижавшись к толстому плечу немолодой ломбардки. Плечо пахло чесноком и навевало мысли о борще.

Следующие сутки поставили меня перед катастрофой. Галларде и Комо никак не походили на двери в стене. Близость к границе и полное отсутствие возможностей ее пересечь только усугубили мое разочарование. К тому же Комо оказался битком набитым берсальерами в походной форме, и я, сократив до предела осмотр города и пограничного озера, расстался с ним без грусти.

Теперь я опять возвращаюсь в Милан. Треугольник Галларде — Комо — столица Ломбардии замкнулся.

Поезд идет медленно; его качает из стороны в сторону на виражах, и внутренности мои подскакивают к горлу. Измученный поездками и неудачами, я с осторожностью альпиниста, покидающего Монблан, бочком спускаюсь с вагонной лесенки на перрон в Милане.

В туалетной комнате привожу себя в порядок. Чищу брюки и обувь, скребу щеки «жиллетом». Из зеркала на меня глядят усталые глаза пожилого неудачника. Неужели я так постарел за какие-нибудь два дня?

Бульон, ножка цыпленка, салат и большая чашка кофе придают мне сил. Обед стоит дорого, но я не экономлю. Перед встречей с Диной я должен быть в форме.

Дина — одна из последних моих надежд. По крайней мере, сейчас лучшего я не в состоянии придумать… Что я знаю о ней? Почти ничего. Вдова, имеет брата фашиста, живет в собственном особняке. Скорее симпатична, чем неприятна; во всяком случае, достаточно женственна. И главное — в ее паспорте есть швейцарская виза. Я заметил это, когда проводник симплонского экспресса возвращал пассажирам документы в Триесте; Дина развлекала меня и Альберто, заставляя Чину ловить свой хвост.

Поскольку рассчитывать на швейцарское посольство неразумно, а на поиски контрабандистов в Комо или Галларде, если таковых не пересажали полиция и пограничная стража, уйдут недели, остается одно: выдать себе въездную визу самому. Для этого надо знать, какая она из себя, чем выполнена — штемпельной краской или специальными чернилами, какими защитными атрибутами снабжена, кем подписана, отмечается ли в полиции и так далее и тому подобное. Остальное — дело техники. Кисточки, краски, рейсфедер и прочие мелочи, по-моему, нетрудно приобрести в любом писчебумажном магазине. Не в одном, так в нескольких.

Труднее заполучить паспорт синьоры Дины Ферраччи, виконтессы делля Абруццо, в свое распоряжение на два-три часа. И все же я должен попытаться это сделать.

Телефон на столике метрдотеля соблазняет меня позвонить Дине немедленно. Удерживаюсь от искушения, допиваю кофе и прошу официанта принести телефонный справочник. Нахожу в нем адрес маленького банка и, расплатившись, покидаю ресторан. По дороге мимоходом сворачиваю в камеру хранения, чтобы убедиться в сохранности своего фибрового чудовища. Не распотрошили ли его за эти сорок восемь длинных часов?

Убедившись, что все в порядке, я выхожу на площадь и, поймав такси, еду на Виа-Прато, где прошу шофера подождать.

Банк не производит впечатления процветающего, но мне нужен именно такой. В больших служащие избегают взяток, разве что их дает добрый знакомый и счет идет на тысячи лир. Здесь же я надеюсь обойтись двумя-тремя сотнями.

Первую бумажку сую швейцару — самому осведомленному человеку в любой конторе. Совет, произнесенный на ухо, стоит мне всего пятьдесят лир. Недурное начало. Швейцар настолько любезен, что провожает меня вглубь зала и приподнимает деревянный барьер, разделяющий закуток счетовода и посетительскую. В закутке происходит короткий обмен словами и едва заметный — жестами, после чего я возвращаюсь в такси без двухсот пятидесяти монет, но со вторым бесценным советом.

— Контора адвоката Карлини. Район Большого госпиталя.

Шофер вымогательски щурится:

— Не хватит бензина.

— Тогда впряжетесь сами.

— За двадцать лир!

— По рукам…

Сколько с меня сдерет адвокат?

Синьор Карлини быстр и деловит. И все понимает с полуслова. Чувствуется опыт в части подпольных махинаций, а возможно, и сводничества.

— Я от синьора Модесто Терри. Из банка.

— Вот как? Присаживайтесь.

— Вы не могли бы?..

Карлин оседлывает нос очками.

— Синьор Терри — такой маленький и лысый?

— Мне он показался моложавым и очень худым. У него бледные странные уши — настоящий лопух.

— Да-да, конечно. Я перепутал. Так что, вы говорите, привело вас?

— Я коммерсант. Иностранец. Мое имя…

— Это излишне.

— Благодарю… Меня интересует синьора Дина Ферраччи.

— Синьора или ее текущий счет?

— И то и другое.

— Соблаговолите подождать.

У адвоката, несомненно, недурная картотека. Возможно, он сотрудничает с полицией, но это меня не пугает. Наведение справок коммерсантом о партнере — обычная и узаконенная вещь. Вполне безопасная, если, разумеется, у партнера нет связей с ОВРА.

Собственно, только это меня и интересует. Окажись синьора Ферраччи причастна к контрразведке, Карлини под любым предлогом предложил бы мне прийти завтра, чтобы дать полицейским возможность во всех ракурсах запечатлеть мою физиономию на пленке.

Полчаса спустя я расширяю круг познаний о Дине. И частично об Альберто. Узнаю даже адрес последнего любовника синьоры Ферраччи, которого она бросила год назад… Ничего неожиданного.

Теперь можно звонить.

Телефон-автомат принадлежит церкви. Об этом свидетельствует эмблема на будке. Будем считать, что само провидение на моей стороне и мои шаги осенены святостью. Опускаю монету в прорезь телефона и кредитку в кружку; набираю номер. Как это выразился Альберто: «Не обижайте малышку»?

Дина узнает меня сразу. Лжет, что в полном восторге, и предлагает приехать. Когда? Лучше прямо сейчас. Вечером она ждет нескольких дам — маленький бридж. Чем еще развлекаться свободной женщине? Если я не прочь остаться и на вечер, меня познакомят с очень приятными людьми.

— Грация, — говорю я как можно нежнее и устремляюсь к такси.

Шофер выразительно потирает пальцы.

— Получишь, — обещаю я. — Но сначала помоги мне купить цветы. Большой букет. Или нет — лучше маленький, но дорогой. Где тут у вас торгуют орхидеями?

Все-таки как-никак Дина виконтесса!

V. ПОЦЕЛУЙ В КОМПЕНСАЦИЮ

Дина — само сочувствие; она обещает что-нибудь придумать. У Альберто такие связи! Слушая ее, я пытаюсь затолкать орхидеи в вазу с узким горлышком — пятый букет за эти дни. Предыдущие четыре тихо увядают в углах гостиной. Цветы, пятнистые, как ситец, пахнут парфюмерным магазином.

Дина в курсе моих затруднений. С ловкостью, сделавшей бы честь комиссару полиции, она мало-помалу выудила из меня все подробности. Формализм швейцарцев и инертность немцев ее возмущают. Чуть-чуть больше, чем следовало бы.

— Альберто все уладит. Наберитесь терпения, Слави.

Синьор Фожолли звонил из Рима и обещал приехать. Дина, кажется, рассказала ему все.

Я молча расправляюсь с орхидеями и осторожно отталкиваю Чину, пробующую мои брюки на крепость. Альберто приезжает дневным курьерским, и я готов ко встрече с ним.

Мои отношения с Диной балансируют на грани дружбы и постели. Итогом может быть и то, и другое; право выбора Дина оставляет за собой. Она еще ничего не решила и не торопит события. В вагоне мне показалось, что виконтесса Ферраччи более прямолинейна, но, познакомившись с Альберто, я стал догадываться, что игра будет не так проста.

Завтра истекает срок разрешения квестуры. Если Фожолли не вмешается, мне останется одно — убраться из Италии и поискать другой путь в Берлин. Я почти жалею, что не воспользовался вариантом Белград — Вена — Прага. Что из того, что я восемь месяцев работал в Вене и был связан делами с ПКСВ — правлением компании спальных вагонов? Разве судьба так уж и обязана сыграть со мной фатальную шутку, нос к носу столкнув на вокзале с кем-нибудь из старых друзей Ганса Петера Канцельбаума, поразительно напоминающего собой Слави Николова Багрянова — коммерсанта из Софии?

Пожалуй, я все-таки плюну на все и поеду через Вену.

— Будете завтракать, Слави?

Медленно и тихо целую руку Дины.

— Благодарю… Я перекусил в отеле.

— Мы же условились…

— Голод — превосходный корректор.

— Тогда кофе?

Одна из горничных — их у Дины три — приносит поднос с китайскими чашками. Запах мокко в момент забивает парфюмерную сладость орхидей. Надкусываю печеньице и делаю глоток — ровно полчашки. Терпеть не могу ореховое печенье.

Дина возвращается к животрепещущей теме.

— Бедный мой Слави! Вот увидите, все отлично устроится. Стоит только Альберто захотеть — и вы отплывете, как Цезарь.

— Захочет ли он?

— Это зависит от вас.

— Если сделка в Берлине сорвется, мне придется туго. Не уверен, сумею ли я выпутаться без потерь.

— Все так скверно?

— Если бы вы видели мои склады, вы бы не спрашивали. Еще немного — и пшеница начнет гореть.

Дина доливает мне кофе. Рука у нее полная; оспинки у плеча едва заметны, но не настолько, чтоб не навести на мысли о возрасте синьоры Ферраччи. У тридцати — и даже тридцатипятилетних нет на руках этих шрамов — еще до первой мировой войны Европа научилась делать прививки на бедре.

Дина проявляет рассудительность:

— Может быть, стоило продать на месте? В Софии обязательно должны быть представители германской торговли.

В третий или четвертый раз терпеливо объясняю, что скупщиков хлеба в Болгарии — пруд пруди. Но платят они гроши. Вся надежда — самому побывать в Берлине и заключить прямой контракт.

Причины поездки — одна из тем, к которым Дина возвращается при каждом удобном случае. Слушать она умеет, и память у нее отличная. Беру ее руку в свою и опять целую, пытаясь одновременно поймать ее взгляд. Долгая пауза заполнена игрой в гляделки, и Дина начинает медленно краснеть.

— Ах, Слави!..

Словно ничего не случилось, принимаюсь за кофе и печенье. Следующей темой должна быть моя поездка в Рим. Дина все еще не убеждена, что я не был нигде, кроме посольства. Помогая ей, со смехом вспоминаю шофера, устроившего мне экскурсию по Вечному городу. Говорю о выражении его лица, когда он понял, что хитрость разоблачена; при этом как можно точнее описываю приметы водителя, по которым, надеюсь, полиция уже успела его отыскать. Если Дина действительно прочит меня в мужья, то надо отдать ей должное — ее проверка не идет в сравнение с моим визитом к Карлини.

Вспоминая о Карлини, медленно улыбаюсь. Разговор с ним — очко в мою пользу. Если Альберто, разумеется, не профан. Осторожность ценится высоко во все времена и у всех народов. Не так ли, мой бесценный синьор Фожолли?

Остаток дня разбавлен ленивой скукой и пустой болтовней. Слишком жарко, чтобы выезжать на прогулку, да и, признаться, у меня нет настроения осматривать город. Пять суток в Милане — достаточный срок, чтобы исчерпать туристскую любознательность; для настоящего знакомства понадобились бы годы.

Самые жаркие два часа провожу в саду. Полулежу в шезлонге, закрыв лицо «Газетте дель попполо». Сад у Дины отличный, с многолетним газоном и хорошо расчищенными дорожками. Здесь так чисто и тихо, что кажется, будто вилла отделена от центра города сотней километров, а не тремя кварталами. Лишь иногда с площади, отразившись от стен замка Сфорца или собора, вместе с ветром долетают гудки.

Хорошо быть желанным гостем!

Альберто приезжает в три пополудни. С сожалением расстаюсь с газетой и пытаюсь привстать с шезлонга. Мягкая лапа успокаивающе взбалтывает воздух:

— Сидите, Слави… Я так устал, что последую вашему примеру и сяду. Вы не возражаете?

Сегодня Альберто в штатском. Превосходный костюм из тонкой шерсти; галстук завязан широким свободным узлом. Патриций на отдыхе.

— Позвольте представить вам…

Спутника Альберто я разглядел еще минуту назад — нехитрый прием с дырочкой в газете, весьма скомпрометированный кинофильмами, но тем не менее не потерявший ценности.

— Умберто Тропанезе.

— Слави Багрянов.

— Будущий магнат из Софии, — добавляет Альберто, проявляя склонность к юмору.

Скромно пожимаю плечами:

— Скорее нищий на паперти любой из церквей.

Фожолли утешает:

— Не впадайте в пессимизм, синьор Багрянов. Сестра подняла из-за вас на ноги весь Рим. Меня, например, она буквально вырвала с заседания фашистского совета. Хотел бы я знать, кто, кроме нее, оказался бы способным на такое?

— Синьора так добра…

— Она поссорит меня с дуче.

Спутник Фожолли не вмешивается в разговор. У него осиная талия, широкие плечи и тонкое лицо с исключительно правильными чертами. Он мог бы сделать состояние, рекламируя костюмы от Пакэна или кремы Коти́. Черная форма придает ему изящество.

— Завтра мы расстаемся, — говорю я с непритворной грустью. — Увидимся ли? Так жаль…

— Возвращаетесь домой?

— А что мне остается? — Прекрасная шутка, правда? Не надо напрягаться в разговоре, опасаясь сболтнуть что-нибудь не то. — Поеду в Софию, — продолжаю я, умалчивая, разумеется, что решающим обстоятельством оказалась полная невозможность добраться до паспорта Дины. Он — я это выяснил — лежит в сейфе, вне пределов досягаемости.

— Большие потери?

— Еще столько же — и точка.

— Вы откровенны… — Фожолли встает и вяло машет рукой. — Пойду умоюсь с дороги. Тропанезе составит вам компанию. Он занятный собеседник и — что важнее! — отзывчивый человек. — Он, несомненно, думает, что оригинален. Кроме того, шофер такси, само собой, нашелся и подтвердил рассказ о маршруте. Мои поездки в Комо и Галларде служат последним доказательством, что Слави Багрянов загнан в угол и мечется в отчаянии. Можно не церемониться.

До появления Тропанезе я еще допускал, что ошибся и Дина интересуется Слави-холостяком, а не коммерсантом Багряновым, рыскающим по Европе в поисках сделок. Странным казалось только несоответствие титула виконтессы делля Абруццо с попытками привлечь к себе внимание. Как бы не торопил Дину возраст, между торговцем с Балкан и миланской дворянкой лежит пропасть, мостик через которую способны перекинуть одни лишь миллионеры. А я не миллионер; состояние моего текущего счета вряд ли способно очаровать Дину — у людей ее круга сверхъестественное чутьё на все, что связано с деньгами.

Итак, поскольку я не богат, как Крез, не записной красавец и не принадлежу к высшему свету, то что, собственно, привлекает Дину и вынуждает быть настойчивой?.. Две детали дали мне нить: синьора Ферраччи ехала из Югославии и имела швейцарскую визу.

Тропанезе, вздернув брюки, присаживается в покинутый Альберто шезлонг. Доброжелательно улыбается.

— Командор Фожолли просил помочь вам.

— Это возможно?

— Сознаюсь: трудно.

— Тогда не стоит и говорить…

— И вы готовы нести потери?

Пожимаю плечами.

— Вы уже бывали в Берлине?

— Нет… Но если бы сделка удалась, нынешний визит был бы не последним.

Мой паспорт, побывав в квестуре на регистрации, подвергся изучению. Утром я спросил портье, где мои документы, и услышал, что их еще не вернули. Значит, можно не упоминать о недавней поездке в Венгрию — Тропанезе доложили о всех визах и отметках.

— По-моему, путь через Вену короче?

Самое слабое место, но я готов.

— Всегда ищешь максимум пользы для себя. Не секрет, что Виши остро нуждается во многом. В том числе и в хлебе.

— Да, в зоне голодновато.

— Вот я и думал через Женеву и Лион завернуть в Виши или Марсель. На пару дней, не больше. И прогадал…

— Что вам посоветовали немцы?

— Ничего. Я намекнул на любовь к морю, но, как выяснилось, ключи от портов у военных властей и у вас. Пустой номер.

Тропанезе откидывается в шезлонге. Говорит неопределенно:

— Море…

Голос у него мечтательный.

Достаю сигареты и протягиваю их итальянцу. Он отказывается, а я закуриваю и пытаюсь нанизать кольца на тонкую струю дыма. Безуспешно.

— Вы знаете кого-нибудь в Берлине?

— Нет, — говорю я.

— У меня там приятельница. Немка. Пишет, что никак не может выбраться — муж полковник и чертовски ревнив. Я рассчитываю на Дину. Но не у вас одного неудачи, синьор Багрянов… Динина поездка в Берлин отпала из-за болезни.

Выдерживаю паузу.

— А вы и не знали?

— Ни о поездке, ни о болезни.

— Да, Дина скрытна… У нее почки, но это между нами.

— Ах, почки?

— Да. Одним мешают болезни, другим — интриги.

— Не понимаю!

— О, синьор Багрянов! Вы удивительно наивны! Неужели вы думаете, что германские дипломаты так уж бессильны и не в состоянии устроить вас на корабль?

— Что же им помешало?

— Ваша маленькая ссора с соседом по купе. Фон Кольвицем, кажется?

Изображаю изумление:

— Мы не ссорились.

— И тем не менее синьор Кольвиц явился к властям с просьбой обратить на вас внимание.

Превосходно доведенная до моего сведения угроза. Форма изложения почти безупречна. Теперь я обязан немножко испугаться, чтобы не лишить Тропанезе удовольствия. Потрясенно развожу руками.

— Чем я ему не угодил?!

— Слишком много выпивки, синьор Багрянов. Офицеры гестапо не любят тех, кто чокается с ними первым. Вы и этого не знали?

— Откуда? Но, боже мой, как все глупо! Поверьте, я и не предполагал…

Может быть, возмутиться и вскочить с шезлонга? Сижу. Курю. Стараюсь выглядеть раздавленным.

Вербовать он меня не станет. По крайней мере, в этот раз. Для начала предложит привезти из Берлина маленькую посылочку от знакомой. Какой-нибудь милый и безвредный пустячок… Дина у итальянской разведки что-то вроде курьера. Работа с агентурой не входит в ее задачи, и я по чистой случайности подвернулся ей под руку. Болгарин, нейтрал, с хорошими документами. И едет в Берлин. Почему бы не воспользоваться? Фон Кольвиц в известной степени помог итальянцам, дав повод для обыска и словно натолкнув на решение… Видимо, немцы не очень довольны поездками итальянских курьеров, в том числе и дипломатов, в третий рейх. Дружба дружбой, а табачок врозь. Уверен, что были случаи, когда дипкурьеры и охрана крепко засыпали в своих купе, а сумки с почтой подвергались деликатным операциям. Склонен думать также, что синьора Ферраччи примелькалась в Берлине и рада найти себе хотя бы временную замену… «Спокойно, Слави! Держи ушки на макушке».

Тропанезе, дав Багрянову впасть в отчаяние и измерить всю глубину бездны, извлекает его со дна и держит на краю обрыва. В таком положении легче сделать выбор.

— Еще не все потеряно, синьор Багрянов.

— Легко сказать!

— Но это так. В Триесте ведь все обошлось? Вот видите…

— А отказ посольства помочь?

— Формализм. Обычное явление… Да, забыл сказать, что я работаю в отделе, связанном с морскими перевозками. Командор Фожолли позвонил мне, и, как видите, я здесь.

— Вы воскрешаете меня!

— Просто оказываю пустячную услугу и счастлив, что это в моей власти.

— Хотел бы отплатить вам тем же.

Тропанезе слегка улыбается.

— Вы предвосхитили мою мысль. Могу я просить об одолжении?

— Ваш слуга!

Как я и полагал, речь идет о посылке. Приятельница Тропанезе, оказывается, давно мечтает прислать своему итальянскому другу редкое издание Евангелия. Почтой это делать опасно — из сумок исчезают и менее ценные вещи. Тропанезе рассчитывал на Дину, но поездка сорвалась так некстати, лишив влюбленных радости дарить и получать подарки.

Договариваемся о деталях. Жена полковника найдет меня в отеле «Кайзергоф», она позвонит сама и назовется Эрикой. Мне следует помнить, что полковник ревнив; поэтому Тропанезе лишен возможности дать мне адрес или номер телефона своей пассии. Вполне логично и то, что наша встреча с Эрикой должна состояться подальше от посторонних глаз: полковник доставит мне кучу неприятностей, если накроет с супругой.

— Я буду осторожен, можете положиться.

— Хочу надеяться, что так… Да, и не пейте больше с сотрудниками гестапо!

Смеется. Весело, как и подобает людям с чистой совестью, полюбовно завершившим сделку. Намек на попойку должен предостеречь меня от желания передать посылку в РСХА: в этом случае доносу фон Кольвица будет дан ход и даже болгарский МИД не спасет меня от возмездия.

Тени в саду становятся все длиннее и длиннее, воздух свежеет, и с площади приплывает звон колоколов. Тропанезе механически крестится и смотрит на часы.

— Сейчас позовут к обеду.

— Я не приглашен.

— Значит, Дина ввела меня в заблуждение. А мне показалось, что в вашу честь готовится чуть ли не парадный прием!

Тропанезе в упор смотрит на меня.

— Хорошо быть богатым и позволять себе все. Синьора Ферраччи славится на весь Милан своими приемами. Еще бы! С такими средствами! Впрочем, что я говорю: адвокат Карлини уже ввел вас в курс дела?

Отвечаю прямым взглядом.

— Я коммерсант, а следовательно, нуждаюсь в лоцмане. Без надежного кормчего трудно плыть в море экономики.

— Это верно. Пойдемте? — Тропанезе пропускает меня вперед и, дав сделать шаг, добавляет: — Ради всего святого, будьте с моей Эрикой так же благоразумны, как в случае с лоцманом.

В голосе его я слышу одобрение.

…Обед и начало вечера проходят весело и сумбурно. Много вина и шуток. Альберто изощряется в остроумии, а Дина грустна. Отводит меня к окну и спрашивает, когда я вернусь.

— Я еще не уверен, что уеду…

— Альберто не сказал вам?

— Ни слова.

— Завтра утром. Кажется, из Генуи… Вы и вправду не знали?

— Клянусь вам.

— Узнаю Альберто: не может без сюрпризов.

Официально о времени отплытия мне сообщает Тропанезе. После обеда. Все обставляется так, будто он и сам только недавно это выяснил, позвонив в Геную.

— А паспорт? А разрешение?

— Паспорт захватите по дороге; разрешение будет ждать в порту. Если вы не против, поедем машиной. Так удобнее.

Дина ласково держит меня под руку. Ей, по-моему, кажется, что я заслуживаю награды. При желании я мог бы попросить ее показать мне спальню. Вино и волнение усиливают готовность синьоры Ферраччи отплатить добром за добро.

Ровно в восемь Альберто встает из-за стола.

— Ты превзошла себя, дорогая. Суп из черепахи был неподражаем.

— Не я, мой повар.

— За здоровье путешествующих?

Прежде чем выпить, кланяюсь и благодарю:

— Поверьте, Альберто, такое не забывается!

— Пустое, — великодушничает Фожолли и любуется бокалом. — Сохрани вас господь в пути…

Дина провожает нас до самой ограды. Прижимается к моему плечу. Альберто открывает шествие, мы замыкаем, и поэтому Дина смело целует меня в губы.

— Я буду ждать…

Меня или Евангелие? Благоразумно воздержавшись от вопроса, возвращаю Дине поцелуй в качестве маленькой компенсации за несостоявшуюся экскурсию в спальню. Пусть ждет и надеется.

— Чао, Слави!

С этим и отбываю. По пути на несколько минут сворачиваем к отелю, грузим в багажник фибровое чудовище, и «фиат», с места развив сумасшедшую скорость, устремляется из Милана в Геную.

Меня клонит ко сну.

Сквозь полудрему слышу, как Тропанезе приказывает шоферу поторопиться. Тону в мягчайших кожаных подушках и блаженно думаю о причудах удачи. Что там не толкуй, но удача приходит к тем, кто ее ищет. Банальная истина? Пусть так. Но от этого она не становится хуже. Я знаю только один случай, к которому закон об удаче, идущей навстречу идущему, оказывается неприложным. Он касается тех, кто стеснен в деньгах и пытается отыскать бумажник на дороге. Таких счастливчиков я еще не встречал.

VI. ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ УРОК

От второго завтрака до ужина, с перерывом на обед, в кают-компании идет игра в шмен-де-фер. Счастье покинуло меня: получаю или мелочь, или баккара и потихоньку облегчаю бумажник от франков. Кредитки скапливаются у пожилого немца в полувоенной форме, мрачно мечущего банк.

— Еще? Даю!

— Прикупаю… Пять.

— Дамбле!

С нами играют экзальтированный француз неопределенного возраста и смуглый молодой итальянец, утверждающий, что в Париже его ждут не дождутся на Монпарнасе. Он эксперт по живописи новой школы, хотя причисляет Модильяни к художникам конца девятнадцатого века. Эти двое играют осторожно; набрав четыре или пять, не прикупают, а немцу, как назло, идут комбинации, близкие к девятке.

«Вольтерра» — вспомогательное судно итальянского королевского флота — жмется к берегу, к мелкой воде. Так безопаснее. Француз утверждает, что британские подводные лодки торпедируют в среднем каждый третий пароход, если, конечно, его не успевает потопить морская авиация. Месье Каншон работает инженером тулонских доков и говорит с полным знанием дела. После каждого его рассказа о сгинувших в пучине кораблях немец прикупает, не глядя в карты. Я сижу слева от него и вижу, что дважды он брал к восьмерке; но судьба есть судьба: выходит туз, и получалось девять.

Перед ужином выходим на палубу подышать воздухом. Вдоль борта, на крюках, развешены спасательные круги и капковые пояса. На корме у зачехленной пушки хлопочут пожилые солдаты с зелеными от качки лицами. Им поручено мужественно отразить нападение воздушных и морских эскадр врага, но, по-моему, они больше надеются не на свой «эрликон», а на пробковые жилеты и на близость берега. Немец, сутулясь, разглядывает героических защитников «Вольтерры» и хрустит суставами сцепленных пальцев. Качает головой.

— И это солдаты? Инвалидная команда.

В голосе у него горечь и обреченность. Крупный выигрыш доканал его. Судя по форме и кое-каким жаргонным словечкам, он военный строитель; мрачность же и тусклые глаза свидетельствуют, что из Марселя ему предстоит ускоренный марш на фронт.

Осторожно зондирую почву.

— В Берлин?

— Почему вы спрашиваете?

— Я еду туда и был бы рад иметь вас попутчиком.

Немец, как подхлестнутый, распрямляет плечи. В глазах такого штафирки, как я, носитель арийского духа должен при любых обстоятельствах выглядеть Зигфридом. Даже если предвкушение фронта вызывает сердечный спазм, а фатальное везение в картах согласно безошибочной офицерской примете предвещает досрочное прощание с жизнью.

Эксперт по живописи болтается возле рубки, нисколько не интересуясь нашим разговором. В зубах у него зажата сигарета в длинном дамском мундштуке. Мизинец изящно отставлен.

Некоторое время слушаю немца, объясняющего мне, что место каждого, кто предан фюреру, там, где решается судьба империи, — на Востоке, но вскоре отвлекаюсь. Мне очень не нравится подвижная черная букашка, возникшая у горизонта и обнаруживающая намерение сблизиться с нами. С тех пор как сторожевые катера, сопровождавшие «Вольтерру» до Сан-Ремо, отвернули, предоставив судну самому выпутываться в случае чего, я уже не раз прикидывал шансы добраться до берега. Их не так уж много.

Букашка довольно долго маячит в открытом море, то приближаясь, то удаляясь, и наконец исчезает. Продрогнув, спускаюсь в кают-компанию. Эксперт предлагает продолжить игру, но не встречает поддержки: немец окончательно ушел в себя, месье Каншон решает отправиться спать.

Мы уже обогнули мыс Де-Солен и плетемся со скоростью десять узлов в виду берегов Франции. Завтра в полдень будем в Марселе. Хочется думать, что будем.

Когда-то мне уже представлялся случай тонуть, и я прекрасно помню, что ощущение было не из приятных. Особенно противной показалась мне зеленая гидра водорослей, обвивших ногу и словно бы приглашавших погостить на дне подольше. Даже через месяц я вспоминал о них с содроганием и старался избегать разговоров о морских ваннах.

— Покер? — предлагает эксперт.

— Вдвоем?

— Почему бы и нет — надо же убить время.

Он или очень неопытен, или чрезмерно нагл. Я, конечно, не надеялся, что Тропанезе оставит меня без призора, но все-таки можно действовать деликатнее! Мало того что мы с экспертом соседи по каюте, он буквально из кожи вон лезет, стремясь заполучить меня в партнеры или собеседники. И главное, «Вольтерра» так мала, что от него не скроешься.

Эксперта зовут Ланца. Марио Ланца — полный тезка прославленного певца. Марио утверждает, что тоже поет, и неплохо, и в доказательство попытался исполнить что-то неаполитанское. Какими только талантами не располагает итальянская разведка!

Марио сдает карты, выбросив мне пару дам. Добираю и блефую с таким видом, словно получил карре. Марио морщит лоб и погружается в расчеты. Предлагает раскрыться, но я набавляю — столько и столько же. Интересно, что он станет делать, проиграв жалованье и проездные?

Два валета Марио подрывают его кредитоспособность на триста с лишним франков. Еще талья — и Ланца побежит к капитану занимать на обратную дорогу. Покер — это прежде всего психология и только потом уже мастерство. И еще чувство меры.

Дав Марио неоспоримое доказательство, что с чувством меры у него не все в порядке, подсчитываю итог и отправляюсь спать. Становится темно, и встреча с британской авиацией откладывается на завтрашнее утро. Что же касается подводных лодок, то им все равно, день или ночь, а посему лучше о них забыть. Так я и делаю.

Сухо раскланиваюсь с немцем и ухожу, оставив его бодрствовать в обществе Ланца. Немец сражен своим выигрышем, а Марио проигрышем, и они, надо думать, найдут общий язык.

Сплю без снов.

Утром выясняется, что мы опаздываем и попадем в Марсель не раньше вечера. О картах никто не заикается, и, позавтракав, слоняемся по «Вольтерре» с носа на корму и с кормы на нос, мешая матросам. Прислуга у «пушки» тренируется в отражении воздушного нападения. Тонкий ствол описывает круги, зарождая у Ланца желание поделиться своими военными познаниями. По его словам, снаряд делает в «харрикейнах» дыру величиной со спасательный круг. Даже побольше. Каншон в восторге. О-ля-ля! Так им и надо, этим воздушным пиратам!

Немец, выждав паузу, выливает на Каншона ушат ледяной воды.

— Фугасная бомба, самая маленькая, способна разорвать «Вольтерру» пополам…

И Каншон сникает.

Обедаем в гробовой тишине, подчеркнутой громким сопением Каншона, очищающего косточку отбивной. Страх не лишил его аппетита; зато немец ест лениво, оставляя на тарелке почти не тронутые куски. За десертом возникает ссора. Поводом служит панорама Тулона, открывшаяся в иллюминаторе и заставившая Каншона вскочить с места.

— Смотрите, флот! Французский флот, господа!

В глазах Каншона вызов.

Военные корабли, укрывшиеся в бухте, мертвы, как на кладбище. Обреченный флот поверженной страны. Против кого он повернет свои огромные пушки?

Немец брезгливо подбирает губы.

— Отличная цель для авиации. Из каких соображений англичане ее щадят, господин Каншон?

— Из тех же, что и Берлин! — парирует француз.

— Что вы сказали?!

Ланца всплескивает руками. Я придвигаюсь к Каншону, но больше ничего не происходит. Немец медленно складывает салфетку и, вдев ее в кольцо, лишает нас своего общества. Каншон с ненавистью смотрит ему вслед.

В молчании доканчиваем обед. Расходимся. Француз бледен и суетлив, руки у него ходят ходуном. Был ли он на линии Мажино?

«Вольтерра» крадется вдоль берега, вздрагивая на волне.

Спасительный мрак все ниже опускается с небес, и, когда тьма сгущается, оказывается, что мы почти у цели. Браво, «Вольтерра»! Слави Багрянов весьма обязан тебе.

До причала нашу четверку, теперь уже окончательно разобщенную, доставляет портовый катер; «Вольтерра» остается на внешнем рейде в обществе других судов, опоздавших к адмиральскому часу. Катер проскакивает в лазейку меж бонами и, постукивая мотором, долго лавирует среди затемненных пароходов, Каншону не терпится:

— Нельзя ли прибавить ход, капитан?

Его посылают к черту, и я посмеиваюсь, слыша, как он сердито сопит, не решаясь, впрочем, затевать перебранку. В полной темноте выгружаемся на причал, где матросы подхватывают наш багаж и быстро закидывают его в кузов маленького грузовичка.

— Не отставайте, господа! Иначе вещи убегут от вас.

Рассаживаемся и едем. Ланца насвистывает песенку о солнечном Сорренто; Каншон вполголоса проклинает тряску.

До рассвета дремлем в приемной коменданта порта. У нас нет ночных пропусков, и охрана отказывается выпускать в город; исключение делается только для немца, за которым приезжает камуфлированный вездеход. Немец расправляет плечи и прощается со мной и Марио, обойдя рукопожатием взбешенного Каншона. В знак презрения к грубияну француз вызывающе справляется у часового, с каких это пор удобрение возят в вездеходах? Так как дверь за немцем уже закрылась, оба смеются — громко и независимо.

Ланца скромненько помалкивает в кресле.

Утром, нагруженный фибровым чудовищем, еду через весь Марсель на вокзал. Автобус, чихая дымом, взбирается вверх по Каньбьеру, и я высовываюсь в окно, чтобы бросить последний взгляд на порт. Пытаюсь найти «Вольтерру», но она затерялась среди десятков судов.

Ланца без церемоний набился мне в попутчики. Каншон задержался в порту. Я видел, что его документы понесли зачем-то в кабинет коменданта. Уж не донес ли на него часовой? Все может быть…

Формальности с префектурой были улажены молниеносно. Паспорта — мой и Марио — комендант отправил к префекту и вручил их нам, уже снабженные штампами. Тропанезе, оставшийся в Италии, как видно, умудрился простереть свое покровительство через Лигурийское море и половину Лионского залива.

Осталась последняя забота — избавиться от Ланца. У меня нет ни малейшего желания тащить его за собой, тем более что до Парижа я должен сделать в пути краткую остановку.

Автобус все карабкался вверх. Сижу у окна и мусолю роман Уоллеса. Еще грузясь на «Вольтерру», я извлек его со дна фибрового чудовища и переложил в боковой карман пиджака. Судно могло идти ко дну и унести туда же мои пожитки, но «Мания старого Деррика» была слишком большой библиографической редкостью, чтобы такой экономный господин, как я, тратил время и двадцать марок пятьдесят пфеннингов на покупку нового экземпляра…

Ланца, причмокивая, посасывает пустой мундштук. Взгляд его безоблачен. Итальянец прекрасно понимает, что с тяжелым чемоданом я никуда не денусь, и буквально выворачивает шею, стараясь заглянуть в вырез платья соседки слева. Если бы в автобусе было потеснее, он обязательно ущипнул бы девицу за бедро.

Кондуктор громко объявляет остановки. Скоро вокзал, а я так ничего и не придумал, чтобы отделаться от Ланца. Слабая надежда, что он упустит меня в толпе пассажиров.

— Вокзал! — возвещает кондуктор.

Предоставляю Марио возможность помочь мне вынести чемодан и зову носильщика. Объясняю, что мне нужен билет до Парижа, и вопросительно смотрю на итальянца. Он посасывает мундштук, как леденец.

— А вы?

Ланца щурит глаза и весело смеется.

— Я задержусь… Счастливого пути, синьор! Надеюсь, маки́ не убьют вас до Парижа.

Он круто поворачивается и идет прочь, покачивая пухлыми бедрами. Кажется, я не сразу захлопываю рот, потрясенный его великолепной наглостью. Однако не слишком ли самоуверен синьор Тропанезе?

Носильщик возвращает меня на землю:

— Спальное до Парижа, месье? А пропуск?

— Все в порядке, — говорю я.

— Вам надо к коменданту.

— Хорошо, пойдем…

Задумчиво плетусь следом за носильщиком и его тележкой. Чемодан, привязанный ремнями, важно сверкает массивными наугольниками. Трюк, выкинутый Марио, мне пока непонятен, но я искренне надеюсь со временем добраться до разгадки.

До отхода поезда час. Он весь, без остатка, убит на то, чтобы сначала выстоять очередь к коменданту, а потом в кассу. В купе попадаю за несколько секунд до отправления, усталый и расстроенный. Прежде всего тем, что мой поезд скорый и не делает остановки в Монтре, о чем я узнал, уже купив билет. Вторая причина лежит вне связи с предыдущей и намного серьезнее. Она возникла в тот миг, когда я занес ногу на лесенку вагона и, сам не ведая почему, огляделся по сторонам. Именно в это мгновение мне и показалось, что в соседний вагон поднимается месье Каншон — инженер, чей путь лежит в Тулон и чьи документы были задержаны комендатурой порта.

«Хороший урок тебе, Слави!» Сказав это, я мысленно снимаю шляпу и раскланиваюсь с синьором Тропанезе, предусмотрительность и заботливость которого недооценил.

VII. ПРОЩАЙ, ЖОЛИКЕР!

Проводники спальных вагонов — самые лучшие мои друзья… Долгие разлуки с родными пенатами и многообразие дорожных знакомств делают их или мизантропами, или, напротив, душой общества. В моем вагоне царствует мизантроп. Он ненавидит все и вся, но не коньяк. Рюмочка-другая «Плиски» сближают нас настолько, что я удостаиваюсь беседы.

После третьей рюмки, сообщаю, что огорчен отсутствием остановки в Монтре. Проводник высокомерно посасывает коньяк и издает легкий орлиный клекот, заменяющий у него смех.

— Сразу видно, что вы портплед!

— Простите?

— Портплед. Пассажир, который все теряет и ничего не находит.

— Остроумно!

Проводник языком выбирает из рюмки последние капли. Решительно накрывает ладонью, видя мое намерение наполнить ее вновь.

— Баста! День только начинается, и, кроме того, к Парижу я должен быть в порядке.

Разговор на несколько минут уклоняется от главной темы. Выслушиваю суровый приговор пассажирам, таким же, как я, портпледам, которые спят от самого Марселя с перерывами на жратву, а с утра надоедают занятым людям. Робко извиняюсь:

— Право, мне так неловко, мой друг!

— Зачем вам в Монтре? Какая-нибудь юбка?

— Мы познакомились в Марселе…

— Я вижу, вы не теряете времени: с парохода и в постель. Впрочем, это ваше дело. — Легкий клекот. — Так вот, перед Монтре будет мост; мы простоим не меньше минуты. Если хотите, я выпущу вас.

Обдумываю предложение. Мост, наверное, охраняется. Надо решать.

— А как я перейду на другую сторону? Охрана — немцы?

— Полиция. Днем пропускают беспрепятственно… Если вы не запаслись, чем следует, аптека у вокзала.

— Черт возьми, мне повезло, что я познакомился с вами. Ваше здоровье!

— Так как — сойдете?

— А мой багаж? Тащиться через мост с таким чемоданом…

Последняя рюмка «Плиски» была перебором. Проводника начинает развозить. Он оттаивает на глазах, и клекот становится раз от разу все продолжительнее.

— Положитесь на старого Гастона, мой друг. Когда-то и я был парень не промах! Помню, в том же вашем Монтре у меня была одна, жила у собора и наставляла мужу рога… Оставьте мне ваш чемодан. Я сдам его в Париже на ваше имя. Пять франков за хранение — недорого и удобно.

Бедный месье Каншон. Он будет так огорчен, не найдя меня на вокзале. Не кинется ли он в местное гестапо, чтобы ускорить свидание?..

— Меня могут встречать.

— Отдать ваш чемодан?

— Нет, не стоит.

— Тогда я скажу, что вы отстали в Сансе.

Перед Монтре достаю из фибрового вместилища новый костюм и свежую рубашку и, закрывшись в туалете, быстро переодеваюсь. Шляпу заменяю беретом. Все вещи французского производства, хотя и куплены в Софии; в магазинах за каждую метку «Дом Диор» и «Пакэн» с меня содрали по лишней десятке. Проводник одобряет перемену.

— Теперь вы настоящий кавалер! Не то что раньше… О, нигде не шьют так, как во Франции, и на вашей родине тоже… Кстати, где это вы наловчились так болтать по-французски?

— Набрался ума у гувернера.

— Тогда понимаю, почему вы так быстро столковались со своей красоткой. Желаю удачи. И смотрите не подцепите какую-нибудь гадость!

У моста поезд с лязгом и пыхтением тормозит, и проводник выпускает меня из клетки. Спрыгиваю на гравий и, делая вид, что не вижу ориентирующих жестов проводника, быстро иду к хвосту поезда — подальше от вагона, в котором едет месье Каншон. Убежден, что в Париже он все-таки постарается обойтись без услуг немцев. Вряд ли Тропанезе простит ему шаг, способный навлечь на меня подозрения РСХА, поскольку этим самым будет возведена стена между Слави Багряновым и Эрикой, ожидающей его появления в «Кайзергофе».

Поезд, простояв не больше минуты, показывает мне тыл, а я, закурив, ступаю на мост и иду, сопровождаемый равнодушными глазами полицейского наряда. На середине сплевываю с высоты в желтые воды Ивонны и делаю это трижды — на счастье.

Полдела сделано. Ау, месье Каншон! Будете в Милане — кланяйтесь. Дине и Альберто. И скажите, что усики Дине к лицу, хотя связи с ОВРА способны оттолкнуть и более пылкого поклонника, чем я. И еще передайте, что использовать шикарных дам в качестве курьеров — старо и неосторожно. Они так приметны, что полиции просто не остается ничего другого, как зарегистрировать их в картотеке и отечески опекать в поездах… Прощайте, месье Каншон!

Завтракаю я в бистро скудно и невкусно; у меня нет карточек, а без них к кофе подают бриош и кусок острого вонючего сыра. Кофе — смесь желудей и еще каких-то эрзацев. Но зато горячий.

Пью и рассматриваю объявление на стене у окна. Немецкий комендант извещает о запрете демонстраций, сборищ, вечеринок и прогулок в лодках по Ивонне. Наказание — заключение в концентрационный лагерь. Рядом с объявлением физиономия генерала Дарнана. Еще один герой! В Софии это был царь Борис, в Италии — дуче, чьи портреты по размерам всегда превышали картинки с профилем короля; Марсель намозолил мне глаза отечными мешками и склеротическим носом Петена, выставленного, как для продажи, в витринах магазинов и лавок. Оккупированная Франция оригинальнее в выборе символов: портрет начальника полиции отражает суть и дух режима. «Будь осторожен, Слави. Помни: тебя ждут в Берлине».

— Гарсон!

Расспрашиваю официанта, как отыскать собор. Надо, оказывается, вернуться к станции и, взяв влево, идти прямо, никуда не сворачивая.

— Месье хочет послушать мессу?

— Просто помолиться.

— Это можно. А вот службы — они теперь бывают редко. Власти не любят, когда много людей. На каждый случай нужно разрешение.

— Везде одно и то же, — говорю я.

— Месье француз?

«Я же предупреждал: осторожнее, Слави!..»

— Я из Эльзаса.

— У вас такой акцент… Значит, держите прямо и не сворачивайте. Улица Капуцинов, два. И не стремитесь на площадь — там комендатура.

Решительно встаю. Голос мой сух и строг.

— Вам не кажется, мой милый, что кое-кто оценил бы ваш совет как нелояльность? Получите с меня. Без сдачи.

Выходя, слышу свистящий шепот официанта, адресованный буфетчику: «Этот тип из Эльзаса; настоящий коллаборационист!..» На сердце у меня тревожно.

Улица Капуцинов, 2.

Католический собор сер и угрюм. Его башенки и своды заштрихованы сизым голубиным пометом. Самих голубей что-то не видно. Вымерли или сдобрили постные супы горожан. Мраморные ступени, истонченные подошвами, безукоризненно чисты. При входе окунаю палец в чашу со святой водой и останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку. Сквозь цветные витражи с библейскими сценами льется меркнущий где-то на полпути багровый свет. Иисус Христос, распятый на кресте, улыбается кроткой улыбкой мученика. У алебастровых ступеней трепетно колышутся огоньки тоненьких свечек.

Тишина. Такая глубокая, что кружится голова.

Мне нужен священник, отец Данжан, но как отыскать его, не задавая вопросов? Иду вдоль стены, описывая круг, и вспоминаю приметы Данжана. Среднего роста, коренастый, нос с горбинкой, серые глаза… Попробуй разобрать в полумраке цвет глаз! «У него привычка часто и негромко кашлять. Ищи кашляющего, Слави».

Впереди меня дама. Черное платье, черные волосы. Вдова? Надо держаться за ней — вдовы в храмах по большей части не только молятся, но и ищут утешения в беседах со служителями церкви.

Шаг за шагом подходим к кафедре. Священников целых пять! Коленопреклоненные, они шепотом молятся, перебирая четки. Который из них Данжан? И вообще, есть ли он здесь?

Дама замирает, и я следую ее примеру. Неверие в чудеса и догматы не лишает меня обязанности уважать чужие обряды. Один из священников оборачивается и через плечо долго и пристально смотрит на нас. Поднимается с колен. Он сед, аскетически сух и прозрачно бледен.

— Мадам? Месье?

Женщина судорожно протягивает руку.

— Отец Антуан! Помогите мне!

— Но чем, дочь моя?

Короткий придушенный кашель доносится до моих ушей. Отец Антуан успокаивающе гладит даму по плечу.

— Не отчаивайтесь. — И ко мне: — Месье?

— Сначала мадам, — говорю я.

Священник проницательно смотрит на меня.

— Вы не из нашего прихода?

— Я издалека, святой отец.

Еще один — в темных одеждах — поднимается с коленей. Мягко ступая, подходит к нам. Кашляет.

— Вы впервые в нашем храме?

— Да, — говорю я.

— Хотите облегчить душу молитвой?

— Нет, исповедаться.

— Я готов принять вашу исповедь…

Он действительно почти непрерывно кашляет — скорее всего это запущенная нервная болезнь. Идем в исповедальню, куда совсем некстати направляется и отец Антуан в сопровождении дамы.

В кабинке тесно и пахнет свечами. Бархат тяжело обволакивает стены, глуша голос; сквозь окошечко в пологе мне видна часть лба отца Данжана.

— Говорите, сын мой. Мы одни, и только господь и я, его слуга, слышим вас в эту минуту.

— Я впервые в храме — не только в вашем. Как начать и о чем рассказывать? Все, что я помню и знаю, это слова к окончанию службы: «И дите с миром! Месса окончена!»

Молчание. Слышу неразборчивый шепот из соседней кабинки — там исповедуется вдова. Отец Данжан — если это он! — слишком медлит с ответом.

— Это так. «Идите с миром!»

— Где Жоликер?

— Подождите! — быстро говорит священник и мучительно кашляет. — Одну минуту… — И громко: — Неужели у вас нет иных грехов?

— Сколько угодно! — говорю я облегченно. — Во-первых, я чревоугодник и пьянчужка. Во-вторых, волочусь за каждой юбкой. И наконец, я ужасный трусишка. Каков букет?

Шепот по соседству смолкает. Шорохи и тишина.

— Где Жоликер? — повторяю я. — У меня мало времени — несколько часов. Говорите же! Почему он замолчал в мае?

— Он арестован.

Так… Сижу в тесной, как карцер, кабине, лишенной воздуха и света. Мне душно, и я расстегиваю пуговицу у воротника.

— Это случилось в мае?

— Да, в ночь с восьмого на девятое.

— Кто арестовал его?

— Немцы.

— За что?

— Выяснить не удалось.

— А вы пытались?

— Могли бы не спрашивать!..

Прощай, Жоликер! Прощай, товарищ! Из гестапо не возвращаются. Как оно добралось до тебя? С помощью техники или предательства? Вряд ли отец Данжан поможет мне разобраться и установить причины. Он только участник Сопротивления, честный француз, но не специалист по контрразведке. Жоликер для него был, есть и будет Анри Жоликером, хозяином маленькой велосипедной мастерской, приехавшим в город после оккупации и едва вошедшим в контакт с франтирерами и маки́. Его арест — рядовая потеря для организации Сопротивления, а для меня тяжелый удар. Крылья беды простираются над исповедальней…

— После Жоликера что-нибудь осталось?

— Ничего!

— Вы не доверяете мне?

— Я же говорю с вами…

— Это не ответ!

У Данжана новый приступ кашля. Он долго отхаркивается, и я чувствую, что у меня начинает першить в горле.

— Вы знаете больше меня, месье. Даже то, что Жоликер замолчал. Не хочу быть бестактным и спрашивать вас, что это значит.

— Хорошо. Но он не мог ничего не оставить. Он ждал меня.

— Это так. В начале мая Анри пообещал принести чемодан.

— Где он?

— Не торопите меня, месье!.. Я говорю: обещал, но не сказал: принес. Мы должны были встретиться в воскресенье здесь, но не встретились.

— Еще один вопрос, и я ухожу. Можно побывать у хозяйки Жоликера? Она, вероятно, что-нибудь знает.

— Лучше идите прямо в гестапо.

— Понимаю…

— Если вы действительно издалека, то уезжайте с первым же поездом.

— Спасибо. Прощайте.

— Не знаю, грешны вы или нет, но отпускаю вам все грехи. Идите с миром! Прощайте!

Окошко закрыто. Ни звука. Данжан растворился, как дым церковных свечей. Тем лучше — нам больше незачем видеть лица друг друга. Отныне мы не встретимся — разве что на небесах, куда таким неверующим, как я, вход, по всей вероятности, закрыт…

«Что ждет тебя в Париже, Слави?»

VIII. АРЕСТ

Очень неуютно чувствуешь себя, когда в спину между лопаток упирается ствол автомата. Хочется закрыть глаза — раз, два, три! — и перенестись в детство. Маленьким я умел становиться невидимым. Это было просто. Стоило только произнести сказочное «шнип-шнап-шнуре!» — и волшебная шапочка сама собой оказывалась у меня на голове, а враги застывали с разинутыми ртами. В детских играх вообще все удается удивительно просто…

— Эй ты, руки на затылок! И не дергайся, пока не вывел меня из терпения!.. Руки!

Немолодой французский полицейский подталкивает меня к стене.

— Стойте тут. И не шевелитесь!

— Позовите офицера…

— Лечу, месье!

Адская боль в крестце, и звезды перед глазами. Ноги подламываются в коленях. Сосед справа поддерживает меня плечом. Шепчет:

— Ради бога, прикусите язык!

— За что они нас?

— Тише. Говорят, под мостом нашли немца. Убитого.

Полицейский, отошедший было к окну, возвращается и, на этот раз без предупреждения, бьет меня сапогом. Слышу свой крик и валюсь на соседа. На какое-то время возникает чувство покоя и умиротворенности, а потом снова боль и мерзкая вонь захоженного пола. Поднимаю голову и, слабый, как дитя, сажусь, опираясь на руки. Ну и ну, здорово же он натренировался!

— Внимание! Всем повернуться ко мне! А вас это не касается, красавчик?

Схваченный за шиворот, почти взлетаю и оказываюсь нос к носу с приземистым господином в штатском. По бокам его толпятся полицейские. У выхода из комнаты, расставив ноги, пасхальным херувимом улыбается часовой в полевой немецкой форме. На серо-зеленом сукне вермахта петлицы и знаки различия СС. Немца явно забавляет мой полет.

Приземистый господин обводит глазами комнату, и я невольно делаю то же. Задержанных человек пятнадцать. Три женщины. Кое-кого я видел раньше, на перроне вокзала, откуда несколько минут назад меня привели под конвоем в эту комнату, не сказав за что и не слушая протестов.

— Я инспектор Готье, — говорит господин негромко и миролюбиво. — Сейчас вы подойдете к этому столу и положите документы. Без шума и вопросов. Подходите слева.

…Все началось с того, что полиция внезапно оцепила перрон. Я ждал поезда и думал о Жоликере и прозевал момент, когда ажаны закупорили входы и выходы, что в принципе не меняло дела, ибо все равно никто не дал бы мне улизнуть. Если уже привыкшие к облавам и внезапным проверкам французы не успели навострить лыжи, то что можно требовать от зеленого новичка?

Ажаны были настойчивы, но вежливы. Специалист по блуждающим почкам, чьи удары в крестец мешают мне сейчас разогнуться, на перроне держался вполне порядочно. Судя по возрасту и умению понимать обстановку, он профессионал с довоенным стажем, а не энтузиаст из набора Дарнана. Первый подзатыльник я получил от него не раньше чем дверь отгородила нас от зала ожидания и сочувственных взглядов железнодорожников. Дарнановец, по-моему, ни за что не стал бы ждать так долго.

— Я иностранец, — сказал я с наивным возмущением. — Я еду в Берлин!

Полицейский нехотя толкнул меня к стене.

— Руки на затылок. И заткните пасть.

Задержанных вводили по одному и группами и расставляли вдоль стены. Странно, но никто не протестовал и даже, кажется, не был особенно испуган. Моим соседом справа оказался узкоплечий субъект в синей курточке ведомства почт и телеграфа, разительно напоминающий пеликана. Огромный нос Пеликана нервно раздувался.

— Чего от нас хотят? — шепнул я.

— Тсс… Тише…

— Но мы…

— Наберись терпения.

В своем классе Пеликан, наверно, был первым подсказчиком. Шепот его угасает где-то у самых губ, не давая ажану возможности придраться.

Инспектор Готье отходит к столу.

— Начали!

Задержанные по одному отделяются от стен, кладут документы и возвращаются на место. Готье подравнивает стопку, следя, чтобы ни один листок не соскользнул на пол. Херувим у двери мечтательно вперился в юную девушку, почти подростка, ежащуюся как на ветру. Поднятые руки девушки натягивают платье на маленькой груди, открывают выше колен полудетские ноги, и немец со вкусом раздевает ее глазами.

Делаю шаг и, ломая очередь, оказываюсь перед инспектором. Ажан хватает меня за рукав, но Готье делает знак.

— Отпустите его. — И ко мне: — Почему вы нарушаете порядок?

— Инспектор! — говорю я горячо. — Разве полиция и произвол одно и то же? Я иностранец, мои документы в порядке, но никто не выслушал меня, а сержант оскорбил действием! И это Франция?!

— Ваш паспорт?

— Вот он!

— Очень хорошо.

Готье, не раскрывая, кладет мой паспорт поверх остальных.

— Где вас задержали?

— Я ждал поезда.

— Другие тоже.

— Я ничего не совершил.

— Эти же слова скажет любой.

— За что же в таком случае нас задержали?

— Прошу вас, говорите только о себе. Вы лично доставлены сюда для проверки документов.

— Так проверяйте же, черт возьми!

— Вы, кажется, приказываете мне?

— Я подам на вас жалобу, инспектор.

Готье подравнивает стопку документов, добиваясь педантичной прямизны.

— Дайте ему кто-нибудь стул и посадите отдельно… Внимание, все! Сегодня экстремистами убит шарфюрер СС. Труп обнаружили под мостом, и, естественно, в первую голову проверяются лица, стремящиеся покинуть город. Надеюсь, всем понятно? Сейчас придут машины, и вы поедете в комендатуру. Там с вами побеседуют, с каждым в отдельности… При посадке ведите себя смирно — нам приказано применять оружие при попытках к бегству… Где стул для месье?

Поезд, конечно, уйдет без меня. Когда будет следующий? В комендатуре надо требовать немедленного освобождения. В Монтре я приехал, чтобы справиться о местных ценах. Каких и на что, надо додумать по дороге. При осложнении прибегну к защите консула. Кроме него у меня в запасе берлинский телефон фон Кольвица и месье Каншон…

С ноющей спиной, но почти спокойный иду к машине. Нас выводят через пустой зал и быстро заталкивают в кузов крытого «бенца». Не успеваю я глазом моргнуть, как машина, стуча мотором, ныряет влево, и в проеме поверх голов возникают и скрываются башенки собора. У заднего борта на корточках, с автоматами на изготовку, угрожающе безмолвствуют два солдата СС. Сесть не на что, и мы стоим, цепляясь друг за друга, чтобы не упасть на поворотах. От толчка хватаюсь за что-то живое и теплое; тут же выпускаю и вновь хватаюсь, скользя ладонью по мокрой, мягкой коже. Это щека, и принадлежит она девушке, притиснутой ко мне тяжелыми телами.

— Вы плачете? — говорю я. — Не надо, все обойдется… Сейчас достану платок…

— Еще чего!

— Обопритесь на меня.

— Заткнись! — девушка высовывает язык. — Толстая крыса!

На что еще может рассчитывать субъект, толкующий с инспектором как с равным? Иностранец такого сорта, вполне очевидно, союзник бошей и пусть не лезет со своим сопливым платком! Так или примерно так я перевожу ответ девушки и не пытаюсь продолжать разговор.

Машина сворачивает в распахнутые железные ворота и тормозит.

— Всем выйти! Поживее!

Едва успеваю соскочить, как новая команда:

— Руки назад! Не оглядываться!

Секунда — и мы в коридоре, узком и слабо освещенном. Все проделывается быстро, в темпе, противопоказанном для полноты и возраста коммерсанта Слави Багрянова.

— Мужчинам снять пиджаки и обувь, сложить у стены. Вывернуть карманы брюк. Не копаться!

Французских полицейских не видно. Нет и инспектора Готье. Солдаты СС и один унтер-офицер в звании гауптшарфюрера. Свертываю пиджак подкладкой вверх; цепляя носками за задники, стаскиваю туфли. Приготовления вселяют в меня тревогу: что-то не похоже на ритуал, предшествующий проверке документов… Дорого бы дал я, чтобы оказаться сейчас в Париже. Даже в обществе несносного месье Каншона.

— Господин офицер! Разрешите вопрос?

— Кто это сказал? Шаг вперед!

Выхожу из шеренги. Гауптшарфюрер — рука в перчатках — держит стопку документов. Белый чубчик выползает из-под пилотки… Перехожу на немецкий и произношу приготовленную фразу о своем подданстве, непричастности к происшествию и желании быть представленным коменданту.

Гауптшарфюрер мерит меня взглядом.

— Вы с ума сошли! Это не комендатура, гестапо! Почему вы молчали на вокзале? Кто вас задержал? Где документы?

Слишком много вопросов, и отвечаю только на основной:

— У вас. Взгляните, пожалуйста, на мой паспорт. Слави Николов Багрянов…

— Отойдите в сторону! Без вещей! Все по камерам!

Коридор пустеет. Последней выводят девушку и носатого Пеликана. Худенькие руки девушки сложены на спине, как крылья.

— А вы ждите…

— Разрешите одеться?

— Успеете. Я должен доложить. Багрянов? Поляк?

— Болгарский промышленник. Мы союзники, господин офицер.

— Ладно, одевайтесь, но не садитесь. Это запрещено.

Мог бы и не предупреждать: в коридоре нет ни стула, ни скамьи. Стою у стены, словно приговоренный к расстрелу. Не хватает только взвода и повязки на глаза. Подумав об этом, я мысленно сплевываю: тьфу, тьфу, как бы не напророчить…

В коридоре три двери. Войлочная обивка украшена изящными медными кнопками. Пол лоснится, натертый до немыслимого блеска, и густо пахнет мастикой. Сияют бронзовые ручки — львиные морды в оскале. Благопристойная тишина.

Как я очутился в Монтре? Каким поездом? В расписании на вокзале я прочел, что с утра через Монтре должны были пройти почтовый и два местных — до Санса. Но я не уверен, что расписание соблюдается, как закон, а любая ошибка ценится на вес моей головы. Если б только я догадался расспросить железнодорожников! Нет, перекрестного допроса мне не выдержать. Сотни «что» и десятки «почему» и «зачем» камня на камне не оставят от попыток солгать. Что же выбрать? Молчание?

Дверь приоткрывается, и гауптшарфюрер манит меня согнутым пальцем.

— Заходите!

Одергиваю пиджак и вхожу.

Кабинет просторен и прохладен. На столе жужжит вентилятор, он колышет светлые волосы угловатой личности, безмолвно взирающей на меня из глубины кресла. Моя улыбка, надетая еще в коридоре, не производит впечатления. Короткое движение подбородком можно истолковать как приветствие и как приглашение сесть. Чисто выговаривая слова, личность произносит по-французски:

— Криминаль-ассистент и оберштурмфюрер Лейбниц готов выслушать вас. Изложите вашу жалобу. Вы ведь жалуетесь, не так ли?

Отвечаю на немецком и улыбаюсь.

— Теперь нет. Я понимаю, что это значит — выполнять долг.

Лейбниц тянется через стол, выключает вентилятор и снова кивает.

— Вы протестуете или нет?

— О? Сознаюсь, полицейские погорячились.

— Вы сказали им об этом?

— Сразу же, как только имел честь познакомиться с инспектором Готье. Но… мне не хотелось бы, чтобы у инспектора были неприятности.

— Криминаль-ассистент кивает в третий раз.

— Отлично! Но я так и не услышал, зачем вам потребовался комендант. Все это вы могли изложить и гауптшарфюреру.

«Ну и скотина, — думаю я, все еще улыбаясь. — Привыкай, Слави».

Развожу руками.

— Вы совершенно правы. Недоразумение не так значительно, чтобы вмешивать высшие инстанции. Теперь, когда все позади, не смею обременять вас своим присутствием. Как вы полагаете, я успею на дневной поезд?

Кажется, Слави Багрянов, коммерсант и друг империи, выбрал верный тон. Немец поворачивается к гауптшарфюреру.

— Где Готье, Отто?

— Был в канцелярии.

— Позови его, если он не уехал. И пусть захватит свой список.

Лезу за сигаретами. Долго и обстоятельно разминаю «софийку». Лейбниц предостерегающе поднимает палец.

— Я не разрешал вам курить.

— Разве я арестован?

— Все несколько хуже, чем вы представляете.

— Простите!

— Условимся: сейчас говорю я… Так вот, все не то и не так. Вы не задержаны и не арестованы. Вы заложник. Один из пятнадцати. И только.

— Я?!

Сигарета падает на пол.

— Сегодня утром убит шарфюрер СС. Хороший, старый солдат, заработавший право на работу во Франции бессрочной и доблестной службой на Востоке. Убийца не найден. Скверное дело: уберечься от пули русского партизана и пасть здесь, в тылу, под ножом бандита. Согласны? Так вот, повторяю, как видите, все не то и не так. Мне приказано взять пятнадцать заложников, и я взял их. Если в течение суток убийца не отдаст себя в руки германских властей, заложники будут казнены. Все!

— Это неслыханно!

— Не надо слов. Где вы застряли, Отто?

Гауптшарфюрер задыхается от быстрой ходьбы. Кладет на стол папку.

— Готье уехал.

— Обойдемся без него. Он завизировал свой список?

— Конечно.

Из кожаного футляра извлекаются тонкие, без оправы, очки. Две странички, соединенные скрепкой, голубеют на столе. Отмеряя строчки ногтем, Лейбниц бормочет:

— Багрянов? Значит, на «б»… Номер три — Бартолемью Арнольд, портной… Фамилия иудейская. Проверь, Отто!

Гауптшарфюрер кивает.

— Номер девять — Бижу Гастон-Серж-Апполинер, почтовый служащий, пятьдесят два года…

«Пеликан?! Бедный, бедный Пеликан!»

— Одиннадцатый — Багрянов Слави-Николь. Очевидно, вы?.. Итак, посмотрим. Без подданства, без места жительства, без определенных занятий… Тут говорится о каком-то бродяге. Это вы?

— Я не бродяга. Мой паспорт у вас!

Я почти кричу, и Лейбниц хмурит лоб.

— Тихо! Не ссылайтесь на паспорт. Чему я должен верить: списку, составленному чиновником полиции, или фальшивым бумажкам, которые ты купил на «черном рынке»! Ну, отвечай!

— Я гражданин Болгарии и подданный его величества царя Бориса Третьего…

— Здесь нет граждан. Запомни. В этом кабинете бывают мужчины и женщины, но не граждане. Обыщи его, Отто, и отправь в камеру.

Я встаю. Терять мне нечего.

— Это убийство! Грязное убийство! Вы великолепно знаете, что я болгарин, и лицемерите, боясь ответственности. Потом вы свалите мою смерть на Готье, а тот — на какого-нибудь сержанта. Это заговор: вам безразлично, кого убить, лишь бы было пятнадцать и счет сошелся!

Гауптшарфюрер тащит меня к двери. Я сильнее и вырываюсь.

— Меня знают в Берлине. В министерстве экономики и самом РСХА! Позвоните оберфюреру фон Кольвицу, семь-шестнадцать-сорок три…

Рука в перчатке зажимает мне рот, но я и так сказал уже все, что требовалось. Даю гауптшарфюреру возможность дотащить меня до двери.

— Минутку, Отто.

«Неужели передумал?»

Остановка.

— Что у него в кармане? Ну-ка, обыщи его!

Не сопротивляюсь. Бесполезно. Носовой платок, деньги, бумажник, ключ от фибрового чудовища и роман Уоллеса перекочевывают на стол. Лейбниц заинтересованно перелистывает книгу.

— Эдгар Уоллес… Англичанин или янки? Послушайте, Багрянов, вы не очень огорчитесь, если я позаимствую ваш роман? Я дежурю до следующего утра. Не беспокойтесь, его потом уложат в ваши вещи. Отто подтвердит, какой я аккуратный читатель. Никогда не загибаю страницы и не слюнявлю пальцев.

— О да! Лейбниц исключительно аккуратен, — говорит Отто.

IX. СКЛАД БУДЕТ ВЗОРВАН

В бледный квадрат зарешеченного окна заглядывает желтый серп. Он торчит перед глазами, холодный и неживой, связанный с живыми непрочными нитями отраженного света. В виде почетного исключения Отто поместил меня в одиночку и распорядился выдать одеяло. Я попросил сигареты, и гауптшарфюрер вернул мне «софийки», сказав, что о спичках я должен позаботиться сам. Первый же надзиратель, услышав просьбу дать огня, пообещал переломать мне кости, если я вздумаю стучать еще раз и отвлекать его от дела. Это были не пустые слова — всю ночь из камер справа и слева доносились стоны, а под утро кто-то кричал так страшно и дико, что я вскочил с койки и замер, придавленный чужим непереносимым страданием. Мужчина — судя по голосу, молодой и сильный — звал мать, и этот крик «мама», перешедший в вопль, заставил меня содрогнуться. Что нужно делать с человеком, чтобы он так кричал?

С полуночи часов до трех я зябко спал, исчерпав весь запас надежд. Бродяга Багрянов, стоявший вне закона, не мог прибегнуть к защите извне, а логика и аргументы, вполне очевидно, были отброшены Лейбницем как философская шелуха.

Так бездарно дать арестовать себя! Без улик, даже без подозрений, а единственно в силу случайности, одной из тех, которых до недавнего времени Слави Багрянов ухитрялся избегать. Отвлекаясь от этих рассуждений, я вспоминал Софию, «Трапезонд» и Марию с ее восхитительным кофе. Утром в конторе я всегда выпивал две большие чашки и целый день чувствовал себя богатырем… Дальше «Трапезонда» я запретил себе путешествовать в прошлое. До него было мертвое царство, пустыня в биографии Багрянова, поскольку Слави Николов Багрянов в моем облике возник в этом мире уже вполне взрослым человеком, каким-то образом миновавшим стадии детства, отрочества и юности. Вполне естественно, что такой странный индивид не имел ни семьи, ни друзей, ни определенных привычек… Ничего не имел.

Но это не значило, что Слави готов бесстрастно покинуть жизнь. Отсутствие прошлого не мешало ему быть во всем остальном вполне обычным человеком, крепко связанным с реальным бытием всякими там ниточками и веревочками. И он не хотел умирать.

Сидя на койке с ногами и завернувшись в одеяло, я перебирал мысли, как четки, постепенно приходя к выводу, что ни болгарский консул, ни магическое «шнип-шнап-шнуре» мне не помогут. До консула Слави не докричаться, а заветные слова теряют силу за пределами детства. Все мы — девочка, назвавшая меня крысой, почтовый Пеликан, остальные двенадцать и я — были обречены.

Мне не раз задавали вопрос: боюсь ли я смерти? Чаще я отшучивался, иногда злился, но никогда не отвечал «нет». Лгу я только по необходимости, а не из желания пофанфаронить и набить себе цену. И бывает, наживаю неприятности из-за своего языка. Или правильнее будет при данных обстоятельствах говорить «бывало»?

Утром нас повесят или расстреляют. Как выразился Лейбниц, жизнь «старого солдата» оценена в пятнадцать других. Насильник и бандит, «старый солдат», отдавая богу душу, не удовольствовался кровью, лежащей на его совести. Ему понадобилось прихватить с собой тех, кто вдесятеро, нет, в тысячу раз достойнее его и в этом мире не подали бы ему руки. Воистину мертвый хватает живого! Сколько миллионов людей отправит в могилы, рвы и печи крематориев нацизм, прежде чем засмердит сам, уничтоженный человечеством?

Нет, Слави Багрянов должен выйти из гестапо! Должен! Иначе «старые солдаты» на час или на минуту дольше будут разгуливать по земле и, подыхая, тащить за собой целые народы и нации.

Лицо Лейбница, покачиваясь, формируется из мрака — лицо калькулятора смерти, аккуратного читателя книг. Невыразительное лицо. Кем он был в прошлом? Чиновником? Полицейским? Служащим фирмы? Вопросы не праздные, ибо каждая профессия накладывает отпечаток на человека и его психологию, а мне необходимо безошибочно и точно провести с криминал-ассистентом еще один, последний, разговор… К сожалению, Лейбниц так безлик, что я ничего не могу угадать. Четкий, прилежный механизм, не загибающий углов и не слюнявящий пальцы. Это единственное, что я знаю достоверно. Остальное не дает зацепок.

Итак, аккуратность и прилежность, сочетаемые с идеальной дисциплинированностью. Приказано пятнадцать — будет пятнадцать, даже если один представляет дружественное государство.

Аккуратность… Оказывается, я все время помню о ней, и не только потому, что Отто выделил это слово интонацией. Просто как качество, само по себе незначительное, оно обязательно должно стоять в ряду других, родственных, среди которых найдется место и исполнительности. Хотел бы я знать, есть ли в инструкциях гестапо пункт о том, что заявления заключенных должны регистрироваться и подвергаться проверке? И если есть, то хватит ли у Лейбница исполнительности, чтобы последовать ему? До, а не после моей смерти, разумеется!

«Пора, Слави!»

Сбрасываю одеяло и, подойдя к двери, решительно стучу. «Кормушка» отваливается, и в квадрате возникает форменная бляха на поясе надзирателя. Говорю быстро и отчетливо:

— Чрезвычайное заявление! Я хочу сделать признание господину Лейбницу! Немедленно!

Бляха не трогается с места.

— Заявишь утром!

— Я заложник. Утром меня казнят. Скажите господину Лейбницу, что мне известно такое… Он будет в восторге!

Ответа нет. «Кормушка» захлопывается, и я, приникнув к двери ухом, тщетно пытаюсь уловить звуки удаляющихся шагов. Похоже, надзиратель и не трогается с места. Стучу еще раз, кричу:

— Слушайте, в пять тридцать склад будет взорван! Ровно в пять тридцать!

Свет. Оглушительная затрещина. Вопрос:

— Что ты сказал?

Губы у меня разбиты, но я стараюсь, чтобы каждое слово колом засело в ушах надзирателя. Получаю еще одну затрещину и молниеносно преодолеваю довольно длинный коридор — надзиратель здоров, как бык, и справляется с моим весом почти шутя…

Знакомая дверь с медными пуговицами. Костяшки пальцев скребут ее, становясь учтивыми и мягкими. Лейбниц отрывается от книжки и смотрит на нас, заложив страницу пальцем.

— В чем дело, эсэсман?

Грохот каблуков. Рапорт:

— Этот тип заявил, что в пять тридцать взорвут склад! Сейчас три с минутами, оберштурмфюрер.

Лейбниц механически отворачивает манжету и, бегло глянув на часы, прикусывает губу. Смотрит на меня.

— Признаться… вы меня удивляете, Багрянов.

— Обещайте мне жизнь…

— Хорошо, хорошо… Вот что — пришлите сюда Отто и протоколиста. И живо!

Выйдя из-за стола, Лейбниц подталкивает меня к стулу.

— Садитесь. О каком складе речь? В Монтре полным-полно складов. Вы что — язык прикусили?

Он прав. Я действительно прикусываю язык. В прямом и переносном смысле. Монтре для меня — белое пятно на карте: где какая улица, площадь, переулок? Где склады?

— Я все скажу, — бормочу я и облегченно вздыхаю: в комнату входят Отто и ефрейтор с заспанным лицом — протоколист. — Вы не опоздаете…

Протоколист бесшумно пристраивается у стола. Зевает, показывая острые куничьи зубки.

— Я записываю, оберштурмфюрер?

Лейбниц раздраженно кивает.

— Конечно.

— Тогда спросите его, пожалуйста, об анкетных данных. Для протокола. Я пока отмечу время — три семнадцать, второе августа тысяча девятьсот сорок второго. Допрос ведет криминаль-ассистент Лейбниц при участии гауптшарфюрера Мастерса. Так?

Лейбниц присаживается на край стола.

— Имя, фамилия, место и время рождения, адрес?

Отвечайте точно и без задержки. Вы поняли?

— Да… Я Багрянов Слави Николов, родившийся в Бредово, Болгария, шестого января тысяча девятьсот седьмого года от состоявших в церковном браке Николы Багрянова Петрова и Анны Стойновой Георгиевой. Проживаю в Софии по улице Графа Игнатиева, пятнадцать. Подданный его величества царя Бориса Третьего. Холост. По профессии — торговец, владелец фирмы «Трапезонд» — София, Болгария.

Протоколист скрипит пером. Спрашивает:

— «Трапезонд» — через «е» или «и»?

— Через «е».

Лейбниц щелкает пальцами.

— Записал? Отметь: признание принято криминаль-ассистентом Лейбницем. Ну, рассказывайте.

Дело идет на лад. Но теперь мне не нужны свидетели. Изображаю крайний страх и говорю, запинаясь:

— Умоляю… выслушайте меня наедине… Я скажу все и быстро. Вы же обещали мне жизнь!.. Маки́, если дознаются о нашем разговоре, убьют меня… Протокол — улика!..

Лейбниц морщится:

— Чепуха! Поторопи свой язык!

— Не могу, — настаиваю я. И напоминаю: — Через двадцать минут будет поздно. Вы не успеете…

Сообразив, очевидно, что так оно и есть, Лейбниц сдается.

— Отто! Жди в канцелярии и приготовь дежурный взвод. Пусть строится во дворе у машин.

Протоколист зевает.

— А что делать с этим?

— Зарегистрируй и впиши в журнал, что арестованный дал показания лично мне. Понял: лично!

О жажда лавров! Скольких она погубила и скольких погубит еще, прежде чем исчезнуть в числе отмирающих качеств! Лейбницу предстоит поплатиться разом за чрезмерное желание отличиться и врожденную аккуратность. Надо только потянуть минуты две-три, пока протоколист зарегистрирует документы положенным образом и увековечит факт пребывания болгарского подданного в отделении гестапо Монтре. Болгарского подданного, а не бродяги…

А теперь — по существу… Я достаю сигареты и вопросительно смотрю на Лейбница.

— Ну, что еще?

— Огня, — кротко говорю я. — Я так волнуюсь…

Лейбниц щелкает зажигалкой.

— Начинайте. Что вы там болтали о складе и связях с маки́?

— О связях? Пока ничего. Но могу начать с них.

Делаю паузу и говорю намеренно безразлично, словно в пространство:

— Пожалуй, пора… Как вы считаете, протоколист уже сделал записи? Наверно, нет… Подождем? — Наслаждаюсь бешенством в глазах Лейбница и продолжаю: — Итак, о связях… Наберитесь терпения, я начну издалека… И не тянитесь, пожалуйста, к кнопке — звонок кончится для вас печально, Лейбниц… Ну, оставьте звонок в покое!

— Ты!..

Лейбниц спрыгивает со стола и… соображает.

— Поздно, — говорю я и глубоко затягиваюсь сигаретой. — Поздно, Лейбниц. Протоколист ни за какие блага на свете не порвет документ. За это его отправят так далеко, откуда редко кто возвращается. Надо было думать раньше, есть ли разница между безвестным бродягой и гражданином союзного государства. Вряд ли теперь вам удастся спихнуть дело на Готье, а это пахнет для вас не штрафной ротой, а кое-чем похуже. Не верите? — Встаю и подхожу к Лейбницу вплотную. — За такую неловкость, как расстрел богатого болгарина, едущего в Берлин, чтобы предложить германскому солдату хлеб в его рацион, — за эту маленькую глупость рейхсфюрер СС вздернет тебя здесь же на самом надежном пеньковом галстуке. Понял, Лейбниц?

Чистенькие щечки вызывают у меня непреодолимое желание вернуть Лейбницу все пощечины, полученные от гестапо в кредит. Ах, как не хочется быть вежливым! Делаю пару глубоких затяжек и, любуясь дымом, говорю:

— Впрочем, готов допустить, что болгарский посол не пользуется в Берлине достаточным авторитетом. Не берусь также гарантировать, что оберфюрер фон Кольвиц ринется разыскивать Багрянова — одним славянином больше, одним меньше, какая в принципе разница? Допускаю, наконец, крамольную мысль, что даже МИД Болгарии не пошевельнет пальцем, чтобы защитить меня. Меняет дело? О нет…

Старое мудрое правило: выдай сомнения оппонента за свои собственные и опровергни их. В любом приличном учебнике логики есть куча примеров — от древних времен до наших дней. Мой мог бы стать не самым худшим.

Лейбниц, белый от ненависти, тихо качает головой.

— Ты… Знаешь, что я с тобой сделаю за это?.. Не знаешь?..

«А он не трус, — говорю я себе. — И, по-моему, садист. Какие выцветшие глаза! Но не осел же!»

Стряхиваю пепел на пол и продолжаю:

— Остается одна мелочь, не взятая вами в расчет. Итальянский консул в Париже. Позвоните ему и убедитесь, что он ждал меня вчера и, если я не появлюсь завтра, затрезвонит во все колокола. Вы ведь, естественно, не знали, что в Риме я подписал кучу контрактов, очень выгодных для итальянской стороны?

Надо во что бы то ни стало втянуть Лейбница в разговор. Иначе все осложнится. Ненависть заглушит страх, а мелочное чиновничье упрямство станет преградой на пути к жизни и свободе.

— Знаете что, — говорю я просто, — я не мастер угрожать. В последнее время страх в разной форме и пропорциях стал господствующим чувством в Европе… Я сказал вам правду и о консуле и о контрактах. Попробуйте сообразить, что это так. Допустите также, что кроме министерства экономики и болгарского МИДа о моей поездке знают по меньшей мере трое влиятельных лиц. Один из них — доктор Отто Делиус, атташе в Софии, выполняющий специальные обязанности; другой — Альберто Фожолли, мой друг и член Высшего фашистского совета; третья — женщина, чье имя вам ничего не скажет. Она моя любовница… Вот так, господин Лейбниц. У вас больше нет вопросов?

Лейбниц дотрагивается до виска.

— Только один: вы сумасшедший?

— Позвоните в Париж. Итальянский консул будет отличным экспертом… Или фон Кольвицу, телефон — Берлин, семь-шестнадцать-сорок три… Сейчас вы слушаете меня и говорите себе: этот человек борется за жизнь и все лжет. Но попробуйте взглянуть на дело иначе, и тогда вы скажете: этот болгарский торговец хочет жить, страх смерти обострил его ум и память; надо прислушаться к его доводам и, если он прав, потушить пожар в самом начале. Пока не поздно!

Щеки Лейбница розовеют. Кажется, он понял.

— Взвод ждет, — говорю я.

Лейбниц трет лоб.

— Ну и шутку сыграли вы со мной… А мина, а маки́?

— Чистейшая ложь. Поймите: у меня не было иного способа быть выслушанным до конца. Вы позвоните в Париж итальянскому консулу?

Лейбниц колеблется — мгновение, не дольше. Тянется к трубке.

— Отто? Распустите людей… Да! И заготовьте пропуск Багрянову — он едет на вокзал.

Сердце у меня останавливается, а комната тает, расползаясь и становясь безграничным полем… Снег… Белая, туманная пелена… Слави Багрянов всегда жаловался на слабое сердце, но то, что нервы у него как у институтки, это для меня, признаюсь, настоящее открытие.

X. ГРАНИЦУ ПЕРЕХОДЯТ ВЕЧЕРОМ

— Приближаемся к границе. Приготовьте документы, господа!

Проводник — бригада немецкая — не торопясь шествует от купе к купе. На секунду задерживается в дверях и весело притрагивается к козырьку фуражки.

— Господа могут полюбоваться бывшей границей.

Лейтенант люфтваффе восторженно прилипает к оконному стеклу.

— Господин майор, господа, смотрите!

— Сядьте, Гюнтер.

— Но, господин майор…

Папаша и сынок. Едут домой в отпуск, но ведут себя как в строю. Господин майор считает долгом одергивать и воспитывать господина лейтенанта, подавая пример корректного поведения. Оба донельзя приличны: поужинав на салфеточке, убирают остатки в вощеные бумажки, не оставляя после себя ни крошки на столе. Лейтенант, перед тем как закурить, испрашивает разрешения и обращается к отцу в третьем лице. Он юн и переполнен впечатлениями. В Париже спал со всеми уличными девками подряд, нажил «гусарский насморк», вылечился и теперь горит желанием дополнить список побед соотечественницами. Обо всем этом я узнал, когда господин майор пребывал в туалете: дорога и манящие перспективы делают лейтенанта общительным.

— Осмелюсь заметить, — вмешиваюсь я, угадывая желание лейтенанта. — Зрелище границ поверженного противника…

— Может дурно повлиять на дух офицера!

— То есть?

— Думают не о прошлом, а о будущем.

Глубокая мысль. Но как ее понимать? Майор не уверен в победе или, напротив, убежден, что немцам предстоит стереть с карт немало других границ?.. Глаза майора полуприкрыты тяжелыми веками; жесткая щеточка усов тщательно выровнена; два ряда ленточек над клапаном кармана. Старый отставник, призванный фюрером под знамена. Хотя мы сидим друг против друга, нас разделяет пропасть, точнее, то, что французы именуют «дистенгэ». Словечко емкое и труднопереводимое. В нем — разница в социальном положении, намек на личное превосходство одного и недостатки другого и капелька вежливого презрения. Короче, «дистенгэ»!

Границы нет, но кордоны сохранились. Солдаты в боевых шлемах стоят у шлагбаума. На полуразрушенных укреплениях растет трава — длинная и сочная. Такая обычно бывает на кладбищах, на заброшенных могилах; тлеющие останки питают ее, доказывая, что жизнь неистребима. В тридцать девятом здесь около недели шли бои.

Солдаты не утруждают себя досмотром багажа. Мои отпускники везут в родной фатерланд столько барахла, что на перетряхивание ушла бы целая неделя. Естественно, что и фибровое чудовище (его я забрал в Париже из камеры хранения) не удостаивается внимания. Тонкие перчатки взлетают к козырькам: «Можете пока погулять. Но не отходите далеко…» Майор принимает предложение сына выйти и размяться. Наблюдаю в окно, как они размахивают руками и приседают по системе Мюллера. Нет, эти не сомневаются ни в чем. Для лейтенанта война — короткий марш во Францию и сладкие победы над бульварными шлюхами; для папаши — хорошее белье, фарфор, двойное жалованье и ценности, захваченные у побежденных.

Редкий случай: когда Слави Багрянов, пользуясь отсутствием посторонних, позволяет себе думать о том, о чем хочет. Мысли человека и его лицо слишком тесно связаны, а физиономия Слави — незамутненное зеркало его простодушной и преданной интересам коммерции души. Война и политика существуют для таких, как он, только в одном аспекте — деловом… К приходу немцев у меня беспечный вид и огромный бутерброд в руках. Ветчина смазанная пфальцской горчицей, на пышном ломте хлеба — что может быть более изумительным?

От границы идем по расписанию, часто и ненадолго останавливаясь у беленьких вокзальчиков. Они однолики, словно яйца от одной курицы, и различаются надписями на вывесках. Не сразу привыкаю к готическому шрифту и солдатским шеренгам кустарника по краям платформ. Порядок и аккуратность. Аккуратность и порядок.

Майор и лейтенант спят, расстегнув воротнички и приспустив форменные галстуки. У майора даже во сне значительное и важное лицо. Как ему это удается?

Спать сидя я не умею. Приваливаюсь к жестковатой коленкоровой спинке и пытаюсь дремать. Пасмурно. Собирается дождь. Ненавижу мелкий дождь.

В Париже я пробыл не дольше трех часов. На вокзальной почте получил конверт до востребования, оставленный обязательным Гастоном, достал из него квитанцию на чемодан, купил билет — и оревуар, Пари! При этом меня все время сопровождало противное ощущение, что месье Каншон вертится где-то рядом на перроне, надзирая за моим отбытием. Это была, разумеется, игра воображения; я точно знал, что Каншон не посмеет показаться на глаза, но тем не менее чувствовал я себя прескверно. После Монтре и одиночки мне изменяет выдержка.

Лейбниц тогда сам отвез меня на вокзал в дежурной машине. Сознание вины делало его неловким; к обычной угловатости прибавилась резкость жестов.

— Надеюсь, вы не опоздаете в Берлин…

— Как вам мой Уоллес?

— В Париже побывайте в пассаже…

— Ночь, а тепло…

Совершенно необязательные фразы, лишенные настоящего смысла. Мы обменивались ими до прихода поезда. Испытывая облегчение, я поднялся на подножку.

— Счастливого пути!

— Прощайте. Не подаю руки — занята.

— Я понимаю.

Представляю, с каким наслаждением он поставил бы меня к стенке!

В Париже я накупил газет; холодными руками раскрывал их, ища сообщения из Монтре. Ни слова. Длинные статьи военных обозревателей. Объявления магазинов. Колонки пустой чепухи… Гадалка мадам Паскье извещает, что изменила часы приема… Четырнадцать человек ждут казни — и ни строчки нонпарели. Руки девочки, сложенные за спиной, как крылья; я не забуду этого до конца дней…

В голове — каша из событий, слов и воспоминаний. В Монтре, уже на вокзале, меня прошиб озноб. Что было бы, если бы Лейбниц связался с итальянским консульством о моем исчезновении? Звонил ли в Париж Тропанезе? Потом возникла Дина и протянула мне руку для поцелуя. Я успокоился: ОВРА — не самая незначительная шестерня в государственном механизме Италии, а Дина, помимо служебного интереса, кажется, испытывает ко мне и обычное человеческое расположение.

…Начинается дождь, углубляя сон моих попутчиков. У лейтенанта лицо спящего младенца. Этот еще не убийца, но станет им. «Гитлерюгенд», школа и истинно нацистское семейное воспитание сделали из него надежного солдата фюрера. Поменяйся с ним Лейбниц местами — и девочка с руками-крыльями не обрела бы надежды на спасение. Он придет домой и будет хвастать перед родными своей формой и своей силой; через год горничная и служанка из соседней лавки родят «детей фюрера», а лейтенант, научившись убивать, без содрогания сбросит бомбу на головы негерманских младенцев и напишет сентиментальное письмо невесте с клятвами в любви. «Германия, Германия, ты превыше всего!..»

Во Франкфурт въезжаем ночью. Город затемнен; стекла в окнах вокзала заклеены бинтами. Высокий чин майора охраняет наше купе от вторжения солдат, ищущих свободного местечка. С грохотом рванув дверь и галдя, они цепенеют на пороге, захлопывают рты и на цыпочках пятятся в коридор. Лейтенант причмокивает во сне и складывает губы колечком.

Дождь испещряет окно потеками и разводами. Говорят, дождь — отличная примета, сулящая легкую дорогу. Я лично этому не верю: после фон Кольвица и допроса в триестском отделении ОВРА приметы отнесены мной в разряд вредных предрассудков. Кроме того, перед Берлином не стоит настраиваться на благодушный лад.

Так уже было однажды — я расслабился, поверил в везение и поплатился за это. Паспорт Багрянова и «Трапезонд», приобретенные без затруднений, сделали меня неосмотрительным. Не проведя разведки, я ринулся за визой в швейцарское посольство в Софии и нарвался на Генри.

О, какой убийственно долгой была пауза после того, как Генри сообразил, что Багрянов и я, очевидно, одно лицо!.. Два года назад он работал в швейцарском отделении Бюро путешествий Кука и несколько раз оформлял мне билеты. Он был расторопен, пунктуален, и я предпочитал его другом агентам и посредникам этого бюро.

Медлить было нельзя, и я быстренько свалил вину на служителя, проводившего меня в кабинет и отрекомендовавшего «господином Багряновым».

— Какая встреча, Генри!.. Глазам не верю!.. Вот будет огорчен Слави — я бы познакомил вас и, уверен, сдружил бы!

— Слави? Это кто? Твой приятель?

— Не совсем. Я представляю персону Багрянова в качестве частного поверенного…

Объяснение было не из лучших, но другого у меня не нашлось. Слава богу, в анкете еще отсутствовала фотография, и Генри, кисло улыбаясь, уделил несколько минут мне и воспоминаниям о Женеве. Я сидел на иголках, пил кюммель и прикидывал, сообщит ли Генри в полицию после того, как я уберусь, или удовольствуется полученным разъяснением.

Неделю спустя, убедившись, что полиция не крутится вокруг конторы, я позвонил Генри и огорчил его известием о внезапной болезни Багрянова. В эту минуту в моем кармане лежал билет на Симплон — Восток… Опасная вещь благодушие.

…Под утро будим гудком носильщиков на нюрнбергском вокзале, полчаса стоим, меняя паровоз, и, сопровождаемые безостановочным дождем, начинаем отмерять километры колеи, идущей через Лейпциг к Берлину.

Лейпциг — последняя крупная станция на перегоне. Майор и лейтенант, суетясь, собирают многочисленные чемоданы, баулы, кофры, портпледы, несессоры, сумки и шляпные картонки. Из всех углублений и со всех сеток извлекается и снимается тяжелое, наделено перевязанное и зачехленное добро. На каждой вещи ярлычок с четкой надписью: имя, звание, адрес. Носильщики едва справляются с этой грудой и завистливо поглядывают на господ. Лейтенант счастлив: на вокзале его встретила тощая белобрысая Гретхен в юбке выше коленей. Кроме нее на перроне переминаются с ноги на ногу в нетерпении толстая седая дама, еще две — помоложе, хорошенький сорванец в форме «Гитлерюгенда» и толстяк в визитке. Семейство майора приветствует своего главу поднятием рук и «Хайль!» — сплоченная ячейка немецкого общества, единодушная и единомыслящая.

Лейтенант на прощание искренне вздыхает:

— Счастливец, едете в Берлин.

— Лейпциг тоже неплохо, — говорю я. — Тем более, когда встречает невеста…

— Да, но Берлин есть Берлин!

Поля. Дома. Поля. Дома… Чередование пятен, заштрихованных дождем. Черные мокрые шоссе, серые дороги. Опять ноля. Опять дома. Монотонный дождь и монотонные картины… Слави едет по Германии и, не поручусь, что радуется своему путешествию. Жаль, что занимательный детектив уложен в чемодан, и глаза поневоле прикованы к окну. Поля… Дома… Шоссе…

Поезд, размеренно бренча железом, минует переезд. У барьера, открытая дождю, ждет забрызганная машина. В ее кузове женщины. Стоят, свесив руки вдоль бедер. Темные платья, промокшие до нитки, обтягивают угловатые тела. На головах серые платки и такого же цвета большие нашивки на груди. Провожают поезд взглядами и ежатся. Скорость мала, и я успеваю прочесть черные надписи на нашивках: «ОСТ»…

XI. БРИЛЛИАНТЫ НА ЛАДОНИ

Из всех своих галстуков выбираю самый скромный. Коричневый с красной ниткой — намек на партийные цвета. Прикусив губу, пытаюсь завязать его нужным узлом, не слишком свободным, но и не маленьким. Все должно быть в меру, солидно и скромно. Волосы согласно моде зализываю щеткой на косой пробор; в манжеты рубашки вдеваю темные запонки. В последний раз рассматриваю себя в зеркало и, почти удовлетворенный, добавляю к аксессуарам туалета толстый перстень из дутого золота. Он ужасающе вульгарен и тем хорош. Любой мало-мальски сообразительный гестаповец, только глянув на него, определит, что Слави Багрянов неумен, тщеславен и лезет из кожи вон, чтобы выглядеть богачом. Я же достаточно учтив и не хочу лишать господ из службы безопасности оснований лишний раз почувствовать себя людьми, для которых нет тайн.

В двенадцать пятнадцать меня ждут в министерстве. Мой звонок туда немало удивил министериальдиригента доктора Гольдберга, до которого я вчера добрался не без труда, потревожив половину номеров министерского коммутатора… Слави Багрянов из Софии? По какому делу?.. Поставки пшеницы и табака? Это какая-то ошибка. Попробуйте обратиться в аппарат рейхслейтера Дарре, возможно, там что-нибудь знают… Ах, письмо? Кем подписано?.. Увы, советник, давший вам ответ, переменил место службы…

И так далее и тому подобное. Словом, получается довольно удачно. Советник убыл на фронт и, надеюсь, убит, в министерстве никто толком не может ответить, и министериальдиригент Гольдберг должен в корректной форме послать меня ко всем чертям. Тем более что поставки табака и хлеба действительно относятся к Дарре и его штабу, посланцы которого наводняют Балканы.

Товарищ, организовавший письмо, знал, что делал. Дня два-три обескураженный Слави Багрянов еще потолкается в приемных, вырвет из своих редеющих волос небольшую прядь и, подсчитав убытки от поездки, двинется назад через всю Европу не солоно хлебавши.

Не без труда настраиваюсь на скорбный лад. Одно за другим примеряю выражения. Разочарование. Последняя надежда. Отчаяние. Не рано ли? Останавливаюсь на озабоченности и, вздохнув, украшаю ею лик. Звоню горничной.

— Я ухожу и буду вечером. Где и чем можно развлечься в Берлине?

Меня нисколько не интересуют развлечения, но горничная должна знать, что Багрянов проотсутствует целый день. В «хитром» отеле «Кайзергоф» действует правило проверять багаж постояльцев. Не по подозрению, а так, на всякий случай. Вчера я слишком быстро завершил обед, и знакомство с моим чемоданом было прервано на самом интересном месте. Вещи оказались сдвинутыми с мест, но пыль из карманов брюк, уложенных в самом низу, не перешла на брючины.

Горничная кокетничает.

— Развлечения? Это зависит от вкуса.

— Я серый провинциал. И у меня нет дамы.

— Ни за что не поверю…

— А вы не согласитесь?

Пошленький спектакль, разыгрываемый большинством постояльцев. Девушка должна устать от него и возненавидеть постель. Отдаваться по обязанности, лгать, изображая внезапно вспыхнувшую непреодолимую страсть, а потом идти в гестапо и, боясь что-нибудь забыть или перепутать, писать подробное донесение — для этого нужно быть или стервой по призванию, или идейной нацисткой. Ей лет двадцать, не больше. В меру хороша собой, в меру глупа — с виду, конечно. Свежая шейка и подтянутая лифчиком грудь должны действовать на мужчин неотразимо; горничные в «Кайзергофе» подобраны тщательно и, согласно инструкции, обязаны разбирать кровати на ночь…

Девушку зовут Марика. Она не ломака.

— Я работаю до завтрашнего утра.

— Жаль. Признаться, я рассчитывал, что составите мне компанию. Выпьем вечером по чашке кофе?

— После одиннадцати. Раньше я не смогу.

— Идет… А пока принесите мне чистой и холодной воды. Вам кто-нибудь говорил, что вы прелестны, Марика?

Как ни испорчена женщина, она умеет быть благодарной за искреннюю похвалу себе. Приватные обязанности скорее всего превратили Марику в бесполое существо, но тем не менее она отвечает мне улыбкой признательности. Роясь в моих вещах, она будет помнить комплимент.

Марика меняет в графине воду и выскальзывает в коридор Присаживаюсь в кресло и осматриваю комнату. Номер не из дорогих, мебели в нем немного. Спартанская обстановка, в которой тумбочка для телефона выглядит предметом роскоши. Тем лучше. Если я не профан, то все места, пригодные для тайников, Марика и ее коллеги по гестапо давным-давно взяли на учет. Чтобы лишний раз убедиться в этом, подхожу к панцирной кровати и, приподняв ее, снимаю с ножки резиновую галошку. Под галошкой — углубление… Хорошее хранилище. Слишком хорошее, чтобы им пользоваться.

Приятно соревноваться с неглупыми людьми. Думая об этом, я осторожно выдвигаю из-под кровати фибровое чудовище и монеткой отвинчиваю крепления наугольников. В пространстве под ними, в ватках, нахожу четыре камня. Четыре довольно крупных бриллианта, прекрасно ограненных и сверкающих всеми цветами радуги. Держу их на ладони, понимая, что передо мной — выдающийся образец ювелирного искусства.

Война. Она меняет значение ценностей. Для кого-то золото и камни становятся предметом безумного ажиотажа. Для других — оружием, приближающим победу. Я довез его до места назначения и должен передать в руки тех, кто ведет свой бой здесь, на самом переднем крае…

Завтра оружие будет передано… Завтра…

Бриллианты лежат на моей ладони — холодные камни с живой и теплой игрой. Осторожно ссыпаю их в графин и теряю из виду. У чистой воды и алмаза почти одинаковый коэффициент преломления — фокус, известный любому кристаллографу, но навряд ли знакомый прелестной Марике? Весь вопрос в том, не захочет ли она поменять воду? Нет, не должна. Уважающая себя горничная не станет дважды делать одну и ту же работу. Отливаю в раковину немного воды и прислушиваюсь, нет ли стука. Камни, невидимые взору, бесшумно скользят по дну. Все в порядке.

Возвращаю наугольники на место и, достав со дна потрепавшегося в дороге Уоллеса, небрежно бросаю его рядом с телефоном. Завтра вместе с камнями недочитанный мною роман отправится к тем, кто его ждет, и превратится в шифровальную книгу. После всего, что случилось, она им так нужна! Слово-ключ отмечено карандашной точкой.

Три вещи никогда не доставляли мне удовольствия: дождь, выпивка и детективные романы. Не люблю благородных сыщиков. Однако Марике совсем ни к чему знать это. Вспомнив о ней, перекладываю «Манию старого Деррика» под подушку и сую между страниц, поближе к концу, использованный билет на поезд Париж — Берлин. Вот теперь хорошо: гестапо моими заботами избавлено от трудов по наведению справок о точном времени прибытия Багрянова в столицу фатерланда. Почему бы и не оказать занятым людям маленькую услугу, тем более что тебе она ничего не стоит?

До свидания с доктором Гольдбергом еще больше двух часов, а меня не тянет гулять по улице, таща за собой две тени — собственную и филера. Не лучше ли пока позвонить фон Кольвицу и обрадовать его перспективой встречи? Телефонные разговоры должны прослушиваться, и я бы на месте сотрудников реферата — отделения по наблюдению за иностранцами — обязательно взял на заметку многозначительный факт знакомства славянина с оберфюрером СС. Если к тому же сегодня или завтра позвонит Эрика и назначит мне рандеву, то у гестапо прибавится забот по распутыванию узелков, и их как раз хватит на тот срок, который нужен мне, чтобы доехать до Рима.

Телефон занят. С небольшими перерывами звоню снова и достигаю цели.

— Дежурный по реферату штурмфюрер Траксель.

— Мне нужен оберфюрер фон Кольвиц.

— Кто говорит?

Называю себя. Пауза, за которой угадывается удивление.

— Оберфюрер дома. Позвоните ему туда.

— Я не знаю номера.

— К сожалению, не могу помочь. Что передать?

— Скажите, что я приехал вчера и буду польщен, если оберфюрер навестит меня в отеле «Кайзергоф». — Любуюсь собственным нахальством и добавляю совсем уже нагло: — Боюсь, что дневные часы будут заняты делами. Оберфюреру лучше рассчитывать на вечер.

Пока суд да дело, пока изучение связей Багрянова с фон Кольвицем и Отто Делиусом, завизировавшим письмо министерства, поглотит время и внимание чиновников реферата и внесет некоторую путаницу в их представление о болгарских коммерсантах, я могу быть относительно спокоен за свою безопасность. Эрика и Евангелие довершат остальное. Если даже в гестапо пока и не догадываются о ее контактах с ОВРА, то после нашей встречи обязательно попытаются логически установить, какие обстоятельства мешают жене полковника пользоваться почтой при сношениях с Римом. Отсюда рукой подать до вывода, что Багрянов — курьер разведки союзника, проверяющий надежность канала «Милан — Берлин». Запросы в Париж и Марсель выявят любопытный факт существования синьора Ланца и месье Каншона, обеспечивающих страховку, и дадут почву для второго непреложного вывода: Багрянов еще не раз и не два посетит столицу рейха со своими деликатными делишками… Фон Кольвиц — РСХА, Делиус — скорее всего абвер, Эрика — ОВРА; клубок, в котором не сразу найдешь концы. Третий и окончательный вывод: пусть Багрянов спокойно едет в Рим и думает, что перехитрил всех. Когда он объявится в Берлине еще раз, мы возьмем его в оборот и вытряхнем из него все…

Еще раз… Увы, господа, должен вас разочаровать: другого раза не будет, поскольку у меня чертовски много обязанностей в качестве владельца «Трапезонда». События складываются так, что София скорее надолго прикует к себе мои интересы. Об этом уже предупредил меня Центр. Двойная игра царя Бориса, пропустившего германские войска по болгарским дорогам на территорию Румынии и открывшего порты для стоянок подлодок гросс-адмирала Деница, не оставляет сомнений, куда и как повернут руль болгарской политики. Если бы не трагедия в Монтре и не провал берлинского радиста, Центр ни за что не передвинул бы меня из Софии в эти трудные месяцы. Но Москве нужно было знать точно, что же случилось с Жоликером, а берлинская группа без средств и нового шифра как без рук — и вот я здесь… Охраняйте меня получше, господа!

Я бросаю взгляд в зеркало и огорчаюсь. Куда подевалось лицо, над которым Багрянов трудился целое утро? Это не легкая озабоченность, а усталость, раздумья, тревога — совсем не то, что необходимо при визите в имперское министерство экономики. Улыбнись-ка, Слави! Нет, не так — чуть-чуть, самую малость, чтобы чувствовалась искорка надежды и просвечивала подобострастность. Ты ведь будешь говорить с министериальдиригентом Гольдбергом — ответственным чиновником министерства. Вот так, совсем хорошо. А теперь поклонись. И поправь галстук. Удачи тебе, Слави!

Дверь номера не закрываю, словно по рассеянности. С портфелем под мышкой прохожу мимо комнаты горничной и, заглянув, нахожу в ней Марику.

— До вечера, Марика. Помните: вы обещали мне разделить мой кофе.

— После одиннадцати.

— Я вернусь в семь.

— Переключить телефон на портье?

— Да, так будет правильно… А завтра пойдете со мной в кино?

— Если вы обещаете себя вести прилично вечером…

— О, Марика, разве я похож на дон-жуана? — Говоря так, я легонько поглаживаю бедро Марики. Последний штрих, без которого она просто не поверит в праведность Багрянова.

XII. МАНЕВР В МУЗЕЕ

Все кончилось плохо — все кончилось прекрасно. Смотря как к этому относиться. Министериальдиригент доктор Гольдберг был прохладно официален. Возвращайтесь домой, господин Багрянов, и договаривайтесь в самой Софии. Штаб райхслейтера Дарре? Что же, рискните, хотя надежд питать не стоит… Не произвело впечатление и письмо бывшего советника. Гольдберг равнодушно вернул его мне: господин советник часто действовал непродуманно, за это и переведен в другое ведомство… Позвольте предложить вам кофе? Мы выпили по чашечке и расстались довольные: доктор Гольдберг моей податливостью, а я его ответами. Словом, мы славно отделались друг от друга.

С Марикой вышло не так просто. Я заснул под утро с головой, гудящей не только от кофе… Расставаясь, мы условились о встрече, чтобы провести денек вне стен «Кайзергофа». Мои печали так глубоко тронули Марику, что я чуть было не поверил в ее прекраснодушие, но вспомнил о втором обыске в чемодане и принялся соревноваться с ней в фарисействе. Да, фибровое мое драгоценное чудовище, несомненно, подвергалось обследованию с пристрастием. Обыск был произведен опытной рукой профессионала — все вещи я нашел на своих местах, кроме одной: микроскопический кусочек сиреневой промокашки соскользнул с белья и бесследно исчез. Ну и бог с ним!

Эрика и фон Кольвиц все еще не подают вестей о себе. Я справился у портье, не было ли звонка или пакета, и, услышав, что нет, наказал в случае чего передать, что Багрянов покидает Берлин послезавтра. Немота фон Кольвица не так уж и волнует меня, но где Эрика? Где Евангелие, без которого сеньор Тропанезе почувствует себя отвергнутым любовником? И кто она — миленькая блондиночка или гладко выбритый господин с незаметной внешностью? Увлекательное дело — решать головоломки.

Еще одну — пожалуй, последнюю — мне надо решить сейчас, не покидая угла Зейдлицштрассе и Альте-Якобштрассе, куда с минуты на минуту придет долгожданная Марика. Она живет неподалеку, и, будучи кавалером галантным, я предложил встретиться поближе к дому. Для меня это было вдвойне неудобно: плохое знание Берлина заставило сделать ненужный крюк, и «тень» — если она есть — могла упустить меня в толпе и осложнить пребывание Слави в столице тревожным рапортом. Впрочем, я, кажется, неплохо справился с задачей, добираясь до угла самым медленным шагом и по наименее людным улицам. Остальное было уже вне моей воли.

Теперь мне необходимо заставить Марику пригласить меня в музей. Штука скользкая, как лимонная корка. Присутствие Марики избавит меня от соглядатая и даст надежного и беспристрастного свидетеля кристальной чистоты моих мыслей, слов и поступков. Поэтому разговор о музее должен начать не я — сегодня во всем инициатива принадлежит прелестной представительнице слабого пола.

Марика точна. Угол Зейдлицштрассе и Альте-Якобштрассе украшается ее присутствием ровно в одиннадцать тридцать. Наглухо закрытое платье и отсутствие грима предупреждают меня, что на людях она не потерпит изъявления чувств. Марика-гид и Марика-горничная с вызывающими манерами — два разных лица, и оба на работе… А дома?

Решая попутно и эту задачу, предоставляю Марике возможность определить маршрут. Куда мы идем? Парк, ресторан, кино, музей?.. Есть такой простенький, но безотказный карточный фокус. Запоминаете нижнюю карту и кладете колоду в карман. Напустив на чело тумана, спрашиваете: каким двум мастям отдать предпочтение? При этом все время помните, что в вашем кармане, первая внизу, лежит, ну, скажем дама треф… Итак? Ах, пики и черви? Следовательно, остались бубны и трефы? А из них? Туман, сплошной туман… Выбраны бубны, трефы остались. Если случится наоборот — не беда: так проще. Вы уже не вы, а факир, гипнотизер и уполномоченный духов по сношениям с миром… Верхняя часть колоды или нижняя; картинки или простые? И так далее. В результате вас просят достать даму треф, не глядя, конечно, и такой-то по счету… Шнип-шнап-шнуре!.. Внимание — и дама в ваших руках, все хлопают глазами, а вы рассуждаете о преимуществах черной магии перед белой. Все так просто!

Минуты три Марика с серьезным видом обсуждает варианты, не подозревая, что в итоге обязательно достанет из колоды карту с надписью «Музей». Четвертая минута посвящена маленьким дебатам — какому отдать предпочтение? Быстро уточняем, что Марика не любит этнографии, а я не перевариваю античную живопись, и в конце концов прелестная Марика — сама! — предлагает Музей кайзера Фридриха… Кайзер Фридрих — это звучит величественно. Браво, Марика! Я согласен. А потом в ресторан? Ну скажите: да! Боже мой! Марика, дорогая, не подозревал, что вы так упрямы! Ну скажите, разве я плохо вел себя вчера? Последний аргумент — я-то согласился на музей! — и дело улажено. Наверно, ей подсказали, что основные события — всякие там случайные встречи и обмены паролями — происходят в ресторанах. Боится что-нибудь проглядеть и пытается отложить поход на завтра, чтобы запастись инструкциями и подкреплением… Все-таки здорово ее вышколили: не верит никому и ничему!

Я подхватываю Марику под локоть, и мы идем, не сворачивая, по Зейдлицштрассе до оживленного перекрестка, от которого пятью лучами разлетаются улицы, в том числе и широченная Лейпцигерштрассе. Болтая о том о сем, минуем перекресток, по Линденштрассе добираемся до моста через канал и попадаем на знаменитый Остров музеев. Их здесь пруд пруди: Новый и Старый, Национальная галерея, Пергамон-музеум, еще какие-то и в дальнем конце, в омываемом водами канала и Шпрее квартале, Музей кайзера Фридриха — древне-христианское искусство, европейская скульптура, нумизматика, Персия и Византия.

В прохладных залах народу немного, и Марика успокаивается. На Линденштрассе ее случайно оттерли от меня, заставив поволноваться. Сказывается отсутствие навыков наружного наблюдения. Ну и сидела бы себе в отеле! В конце концов, Слави вовсе не обязан создавать для гестапо максимум удобств.

Ах, если бы не алиби!

Делать нечего, я подождал Марику при входе на мост и даже привстал на цыпочки, чтобы ей было легче меня увидеть. При этом пиджак на груди у меня некрасиво оттопырился — утром я запихнул в карман Эдгара Уоллеса. Если не будет аварийного сигнала, через час я избавлюсь от него и спичечного коробка, на дне которого в фольге от шоколадки лежат бриллианты. Марика должна присутствовать при этом, но ничего не увидеть. От ловкости моих рук зависит полдела; другая половина связана с Марикой и сигналом… А если не удастся? Музей открыт лично для Слави каждый вторник с двенадцати до трех. Только по вторникам и только в эти часы… Тогда через неделю?

…Утром я долго рассматривал бриллианты. Они ослепительно сверкали и, будучи неодушевленными, не догадывались о своей судьбе. Берлинские ювелиры отвалят за них кучу марок, которые, в свой черед, превратятся в лампы и детали передатчиков, загородную конспиративную квартиру, запасной костюм или паспорт для товарища, если ему придется скрываться.

Нет, я не имею права выжидать неделю. Все будет сделано сегодня.

С проспектами в руках путешествуем по залам. Пользуясь отсутствием свидетелей, Марика изредка прижимается ко мне теплым бедром — намек на вчерашнее и невинная признательность за предстоящий обед в ресторане. Обещаю себе, что покорю ее щедростью.

Зал нумизматики. Всякие там драхмы, сестерции и дукаты. Вид золотых монет захватывает Марику. Ноздри ее трепещут. Она, точно гончая, втягивает воздух, любуясь древним полновесным золотом, покоящимся на атласных подушечках. Слава богу, кроме нас, никого, и я, отметив упадок интереса к музеям со стороны практичных берлинцев, мысленно соглашаюсь с выбором товарищей: да, лучшего места для нашего дела, пожалуй, не сыскать.

Монет так много, что на осмотр нумизматического кабинета можно потратить целую жизнь. Ящички, плоские витрины, стенные шкафы с длиннейшими полками, и на атласе — десятки тысяч драгоценностей, эквивалентных человеческому труду.

Краткий стенной шкаф слева. Левая панель. Царапины нет, и с души у меня падает гранитная скала. Нет аварийного сигнала — нет и провала. Все в порядке.

Марика держится рядом, не отставая ни на шаг. Бедро ее так и норовит прижаться к моему. Спрашивается, к чему тогда было надевать глухое платье? Поведение и костюм — одно целое, а не случайные детали, отделенные от сути.

— Нравится?

— О да!

— Хотели бы их иметь?

У Марики задумчивые глаза.

— Я и так многое имею! А скоро каждый немец станет богачом!

— Да, — говорю я. — Гений фюрера обеспечит это. Не так ли?

Говоря так, я выпускаю из рук проспекты, и они разлетаются по полу. Едва не стукнувшись лбами, бросаемся их поднимать и смеемся над моей неловкостью. Марика сидит на корточках; коленки округло высовываются из-под юбки. Я целую ее крепко, еще крепче, со страстью, и, когда она закрывает глаза, отвечая, быстро заталкиваю в щель между шкафами и стеной сначала Уоллеса, а следом и коробок. Марика тяжело дышит…

— Вы… Ты… О, ты!

Помогаю ей встать и, все еще прижимая к себе, оглядываюсь: никого. Только монеты видели все; они же были свидетелями того, как я минуту назад за спиной Марики вынул Уоллеса и положил под проспекты. Это было трудно: слишком много стекла, отражающего каждое движение. Не легче оказалось и уронить бумагу так, чтобы один из проспектов и книга остались в руках, но теперь все позади.

Марика приводит волосы в порядок. Сердится.

— Нельзя же так! Не знала, что в вас столько страсти, мой дорогой… Это — и в музее?

Она, наверно, слегка презирает меня: еще бы, недочеловек! Совершенно не умеет держаться в рамках приличия…

Каюсь, как умею, заглаживаю вину. Сейчас меня трудно обидеть. Все сделано! Все! Кто-то, кого я никогда не увижу, придет сюда и возьмет вещи. Завершен еще один маневр в войне, безжалостной и кровавой, которую ведем все мы, солдаты разных родов оружия, лицом к лицу сошедшиеся в бою с чудовищной машиной смерти третьего рейха…

— Что с вами? — говорит Марика.

— Так, ничего. Пойдем?

Остальное неинтересно. Бродим по залам, замедляя шаги. Картины, скульптуры, вазы — такое обилие всего, что утомляется взор и наступает пресыщение красотой. Марика и так уж, видимо, раскаивается, что выбрала музей, а не кино, интимный полумрак зала создал бы отличный переход к посещению ресторана. А так — после ослепительных красавиц на полотнах — не потускнеет ли банальная миловидность горничной в глазах Слави Багрянова?

Отметаю возможные опасения Марики и говорю:

— Я проголодался. Помните, вы обещали…

В отеле я запасся сведениями о ресторанах, где можно прилично пообедать без карточек и найти у обер-кельнера настоящее вино на ценителя…

…После ресторана настает черед Марики доказывать свою щедрость. Она слегка пьяна и смело предлагает проводить меня до отеля. У порога «Кайзергофа» немая сцена, следующая за ритуалом целования руки и вопросом, сумеет ли прелестная Марика найти такси.

— Мы оба устали, — говорю я. — До завтра, дорогая.

Марика не так глупа, чтобы настаивать. Целует меня в щеку.

— Все было так хорошо… Как в сказке… Жаль, что вы не немец, Слави. Все было так хорошо…

Это точно. Присутствие Марики в музее обеспечило мне исчезновение возможной «тени» и стопроцентное алиби у гестапо.

— Спасибо, Марика, — говорю я серьезно. — До завтра…

Турникет отщелкивает повороты за моей спиной. Подхожу к портье — такому недоступному, словно он переодетый раджа.

— Нет ли известий для меня?

Мы виделись утром, но портье не изволит меня узнавать.

— Ваш номер?

— Сто шесть.

— Момент… — Портье сверяется с записями. — Да, вам звонили. Оберфюрер фон Кольвиц и госпожа Ритберг.

— Что-нибудь важное?

— Госпожа Ритберг будет звонить еще раз, а господин фон Кольвиц просили передать, что постараются обязательно навестить вас до отъезда.

Ну вот и Эрика. И Евангелие. От Луки или от Матфея? В бронзе или в коже? Там сказано: «Идите с миром!» И я пойду. Мой путь далек и не скоро приведет меня домой. Не раньше, чем окончится война.

Второй раз за один вечер теряю контроль над собой. Ловлю на лице портье отражение своих чувств и прихожу в себя. Слави Багрянов и я сливаемся в одно целое, чтобы продолжать жить.

— Да-да… И пусть мне пришлют счет. За все. Завтра уезжаю. Поездом до Парижа — закажите мне билет!

— Слушаюсь.

— Если придет дама, проводите ее ко мне. И без вопросов!

В номере включаю все лампы. Когда Эрика будет здесь, я запомню ее лицо с первого раза и навсегда. Лицо одного из врагов…

Сажусь в кресло и жду. Ждать я умею. Спешить мне некуда.

Тишина. И кажется мне, что иду я полем — я, а не Слави, или мы оба, ибо он тоже пока еще я.

Завтра в дорогу…

_______________

Виктор Пронин

― ГОЛОСА ВЕЩЕЙ ―

Иронический детектив

СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ

Ксенофонтов любил начало осени — первые холода при еще зеленых деревьях, свежее, зябкое небо, бодрящий легкий ветерок. Осень приносила обновление после жаркого лета и, если уж не побояться красивых слов, свежесть мыслей и чувств. Именно в эту пору Ксенофонтову удалось блестяще решить довольно трудную загадку из тех, которые ему иногда подбрасывал Зайцев.

Да, небо было пронзительно-синим, облака — пронзительно-белыми, слегка пожелтевшие листья, казалось, легонько звенели, рождая в душе приятную ноющую грусть от предчувствия скорой зимы, когда деревья станут голыми и черными, небо затянется на целые месяцы серой мглой, наполненной слякотью, снегом, туманом…

Но до этого еще далеко, вернемся в солнечную осень, когда в кабинет Ксенофонтова вошел озабоченный и осунувшийся Зайцев и, не говоря ни единого слова, упал в кресло с таким опустошенными вздохом, что у Ксекофонтова перехватило дыхание — что-то произошло!

— Он от тебя ушел? — спросил Ксенофонтов.

— Ушел, — кивнул следователь. — И унес пятьдесят тысяч.

— Неужели поднял столько?

— Ксенофонтов! Это всего пять сторублевых пачек. Если бы ты рассовал их по карманам, это даже не отразилось бы на твоей стройной фигуре. Правда, он взял деньги не сторублевыми бумажками, а пятерками, десятками… Но для него это даже лучше — легче будет тратить, труднее поймать…

— И у нас есть такие места, где можно вот так запросто прийти и взять пятьдесят тысяч?

Зайцева всегда раздражали невинно-глуповатые вопросы Ксенофонтова, хотя потом он много раз убеждался, что не такие уж они невинные, не такие уж и глуповатые — они сразу обнажали суть события. В самом деле, разве есть такие места? Оказывается, есть. Их находят время от времени люди, которые приходят и берут…

— Ты прав, — согласился Зайцев, не столько с вопросом Ксенофонтова согласился, сколько с собственными мыслями. — Ограбили сберегательную кассу. Средь бела дня. Кассу! — громко повторил он, заметив, что Ксенофонтов опять собирается что-то спросить. — На окраине города. Подъехали на машине. Один остался за рулем, не выключая мотора. Второй с оружием…

— Огнестрельным, — успел вставить Ксенофонтов.

— Да. Пистолет. Вошел в кассу и потребовал деньга. Бабахнул в потолок для острастки. Посыпалась штукатурка, девчушки, конечно, перепугались, дрогнули.

— Я бы тоже дрогнул.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Зайцев. — Так вот, он сунул деньги в сумку и был таков.

— И никаких следов?

— Знаешь, что я тебе скажу, Ксенофонтов… Не готовы мы еще к встрече грабителей подобного рода. Если преступник берет пистолет и идет «на дело», готовый стрелять, убивать, готовый к тому, что сам будет убит… Понимаешь? Система оповещения, сигнализации и прочее… Оставляет желать лучшего.

Ксенофонтов некоторое время соболезнующе смотрел на друга, потом окинул взглядом стол, заваленный исписанными листками бумаги, и, когда снова взглянул на Зайцева, сочувствия в его глазах уже не было.

— Ты напрасно, старик, думаешь, что только тебе живется тяжело. Если хочешь знать, мне приходится работать с гораздо меньшими зацепками, нежели тебе. Попробуй написать очерк о человеке, о котором только и известно, что он выполняет производственный план на сто семь процентов, и что родился он тридцать лет назад. Да, и, конечно, пол его тоже известен. Попробуй! А однажды я написал целую новеллу, трогательную такую, душевную заметку, имея лишь фотографию, портрет моего героя, снятый далеко не самым лучшим образом.

— А кто тебе мешает узнать о человеке больше?

— А кто мне даст на это время? Двести строк каждый день вынь да положь! Причем не просто двести строк — в этот же день ты должен найти своего героя, убедиться в его добропорядочности, трудовой активности и воспеть! И воспеть, старик! — повторил Ксенофонтов.

— И даже по фотке приходилось писать? — переспросил Зайцев задумчиво. — Это интересно… — Он раскрыл потрепанную свою папку, вынул большую фотографию размером со стандартный лист писчей бумаги. Снимок был неплохо отпечатан, но камера, судя по всему, дрогнула в руках неумелого фотографа. Содержание тоже оказалось весьма невнятным — улица города, прохожие, машины, светофоры, дома. В снимке ничего не было главного, все получилось дробным, слегка расплывчатым, необязательным.

Ксенофонтов, повертев снимок перед глазами, разочарованно вернул его следователю.

— Момент ограбления, — невозмутимо произнес Зайцев. — Понял? На этом снимке запечатлен момент ограбления сберегательной кассы. Видишь бегущего через дорогу человека? Это он. С сумкой. Он торопится к этой машине. Светлые «Жигули». Номер не видно. Да это и ни к чему, он наверняка поддельный. На такие дела с настоящими номерами не ездят. Лица бегущего человека тоже не видно, оно оказалось закрытым длинными волосами. Видишь, во время бега волосы всколыхнулись и закрыли лицо.

— Откуда снимок?

— Снял случайный прохожий. Он фотографировал свою дочку, а тут выстрел, из кассы выбегает человек, несется через дорогу к машине… Он, не будь дурак, и щелкнул. Сам понимаешь, у него не было времени наводить на резкость. Потом он отпечатал снимок и принес его нам…

Ксенофонтов взял снимок, отставил его от себя на вытянутых руках и углубился в изучение невнятных изображений. Он знал эту небольшую улицу на окраине города. Вот газетный киоск, табачный, будка мороженщицы… И касса. Человек, застывший над асфальтом в широком прыжке, как раз над проезжей частью дороги. Одна нога перекрыта чей-то сумкой, вторая получилась почти резко, можно было различить высокий каблук. Из-за волос бегущего видно темное пятнышко, возможно, это часть бородки. Светлый воротник рубашки поверх темного пиджака. В руке сумка с длинным ремнем, но человек держит эту сумку накоротке, так что ремень болтается свободно. Модная сумка, отметил про себя Ксенофонтов. Даже на таком снимке и с такого расстояния видны многочисленные «молнии», пряжки, карабинчики. Правда, форма ее слишком кругла для мужской сумки… В машине можно было различить только руку сидящего человека — он придерживал раскрытую дверцу, ожидая соучастника. Судя по этой подробности на снимке, водитель был одет в темную рубашку и светлый пиджак. Солнечный блик на ветровом стекле не позволял рассмотреть его лицо.

— Что скажешь? — Зайцев решился наконец нарушить молчание.

— Хороший глянец, — серьезно проговорил Ксенофонтов. — На металлической пластине такого не получишь. Явно на стекле глянцевал. Поэтому и снимок получился мягкий, приятный на ощупь. Электроглянцеватель дает снимок жесткий, ломкий, глянец получается в пузырях…

— Я не разыскиваю фотографа! — резко сказал Зайцев. — Я разыскиваю человека с сумкой. И спрашиваю о нем. И только о нем. Ты можешь что-нибудь сказать?

— Вот так сразу? — Ксенофонтов, склонив голову к плечу, продолжал всматриваться в фотографию. — Я должен с ним пообщаться… С этим типом на высоких каблуках и с женской сумкой, набитой деньгами.

— Почему ты решил, что сумка женская?

— Мне так кажется.

— Сейчас с такими сумками ходят все, кому не лень. Они не делятся на мужские и женские.

— Возможно, — уклончиво ответил Ксенофонтов. — Ну что ж, если ты так меня торопишь, могу сказать… Тебе не следует искать человека с бородой. Она приклеена. Преступник наверняка снял ее еще в машине.

— Вообще-то, свидетели в самом деле говорят, что он был с бородой… Но что она приклеена… Ты не ошибаешься?

— Нет, старик, нет.

— Может быть и усы приклеены?

— А вот усы настоящие! — уверенно заявил Ксенофонтов.

Зайцев с сомнением и тревогой посмотрел на друга. Потом взял снимок, повертел его перед глазами, пожал плечами и вернул фотографию Ксенофонтову.

— Может ты того… Рост назовешь? Возраст? Национальность? — Зайцев проговорил это с усмешкой, но улыбка получилась растерянной, беспомощной.

— Могу. Записывай. По росту этот парень примерно с тебя, не вышел он ростом и очень об этом сожалеет. У него этот собственный небогатый рост стал вроде пунктика в мозгах, он никогда не забывает о своем росте, понимаешь? Теперь возраст… Двадцать пять — двадцать семь, в этих пределах. Впрочем, могу уточнить: двадцать три — двадцать семь, вот так. Что еще? Национальность. Скорее всего он откуда-то с Кавказа. Как и его приятель, который сидит в машине.

— Это что же, ты по рукаву определил?

— Да, старик, по рукаву, — безмятежно ответил Ксенофонтов. — Даю словесный портрет… Бороду убери, усы оставь, у него хорошие, ухоженные усы. Черные. Думаю, что некрашеные, настоящие черные усы. Лицо смуглое, худощавое. Волосы, сам видишь, длинные.

— Если бы я тебя не знал, — сказал Зайцев, — я бы вышел, хлопнув дверью.

— Я не сказал тебе главного, — усмехнулся Ксенофонтов. — Я не сказал, где его искать.

— И… это… где?

— Для начала закрой рот. Вот так. А искать… Походи со своими ребятами по ресторанам. По хорошим ресторанам. У нас, слава богу, их немного. Оперативникам, твое задание даже понравится. Второе… пусть потолкаются на базаре, у овощных рядов. Но пусть обращают внимание не на тех, которые продают, и не на тех, которые покупают.

— Ты что, издеваешься? — не выдержал Зайцев. — На кого же им тогда смотреть?

— На тех, кто мило беседует с продавцами и кто не собирается ничего покупать. Понял? Я на твоем месте вообще закупил бы в магазине каких-нибудь овощей побольше и поставил своего человека за прилавок. Не забудь предупредить его, чтобы он не вздумал бриться. Небритый человек вызывает больше доверия. Дальше. Радиоотделы в комиссионных. Вот и все. Действуй. А мне надо очерк писать.

А Ксенофонтов, порывшись в столе, нашел две кнопки и приколол снимок к стене, как раз напротив своего стола. И теперь, стоило ему поднять глаза от рукописи, перед ними опять разворачивалась вся картина ограбления.

И снова мчался через дорогу грабитель с деньгами под мышкой, и его напарник в белом пиджаке все еще придерживал дверцу «Жигулей», и прохожие стояли, оцепенев от неожиданности. Ксенофонтов всматривался в парня, который легко, почти летяще перебегал через дорогу. Была, правда, в его фигуре какая-то едва уловимая нескладность, но Ксенофонтова это только порадовало.

— Все правильно, старик, — проговорил он вслух. — Все правильно.

Нет, не написал он в этот день очерка о передовике производства. Не пошел у него очерк, так тоже бывает. Другие мысли, более увлекательные и дерзкие, охватили Ксенофонтова в этот день, и он отдался им с радостью. Возможно, кто-то сочтет его слишком легкомысленным и самонадеянным, кто-то решит, что его и на пушечный выстрел нельзя подпускать к газете, но как бы там ни было, шальное настроение вытолкнуло Ксенофонтова из редакции, и он пошел вдоль улиц, иногда пришептывая что-то про себя, иногда ухмыляясь чему-то в рыжеватые усы…

Уже возвращаясь домой, он по дороге зашел в телефонную будку и набрал номер Зайцева.

— Привет, — сказал он. — Есть успехи?

— Будут, — хмуро ответил следователь.

— Это хорошо. Дело в том, что я забыл сказать тебе некоторые подробности словесного портрета и…

— Ну?!

— Тот, который в машине, носит темные очки в тонкой металлической оправе, возможно, даже с фирменной нашлепкой на стекле. А тот, что бежит через дорогу, в парике. На самом деле его волосы гораздо короче.

— А во что обут тот, который сидит в машине и от которого на снимке виден кусок рукава? — спросил Зайцев, уже не скрывая насмешки.

— Черные модельные туфли.

— У тебя все? — спросил Зайцев таким тоном, словно его отвлекали пустяками от важного дела.

— Да, старик, теперь все. Будь здоров.

— Подожди! — начал было следователь, но Ксенофонтов уже повесил трубку…

Прошла неделя, и за все это время друзья ни разу не встретились, ни разу не поговорили по телефону. Несколько попыток Ксенофонтова связаться с Зайцевым оказались тщетными — того не было ни в кабинете, ни дома. Да и своих хлопот хватало.

Однажды в конце рабочего дня некстати зазвонил телефон. Ксенофонтов поднял трубку, даже не подозревая, что наконец-то объявился Зайцев.

— Ксенофонтов? Рад слышать твой голос.

— Старик! — вскричал Ксенофонтов. — Неужели ты жив?

— Похоже на то, хотя я крепко в этом сомневаюсь.

— Я рад за тебя, старик! Чует мое сердце, что ты мог и того… Что с тобой могло случиться всякое, а?

— Случилось, Ксенофонтов! Успел он все-таки из своей пушки бабахнуть в мою сторону, успел.

— Ты небось в кровище весь? — спросил Ксенофонтов.

— И это было. Но сейчас я в норме. Могу позвонить, в гости пригласить…

— И подаришь что-нибудь?

— Приходи. Подарю все, что понравится. Я сейчас на больничном, слегка хвораю… Рука болит, но уже легче.

— А, между прочим, схватки с преступниками в твои обязанности не входят. По должности тебе положено общаться с ними в кабинете, когда им уже нечем бабахать.

— Виноват, — вздохнул Зайцев. — Проявил неуместное рвение. Как говорится, усердие оказалось не по разуму. За что и страдаю. А почему ты не спросишь о…

— Словесном портрете? Я и так знаю — с ним все в порядке. Где ты их взял?

— На базаре. Возле овощных рядов. Но видел их в ресторане, и в комиссионке.

— Меня волнует одно — у водителя были очки в тонкой металлической оправе?

— Были! И у второго тоже. В очках и взяли. Но почему ты решил…

— О! — воскликнул Ксенофонтов. — Это не телефонный разговор. О таких вещах нужно говорить с глазу на глаз. В общем — еду. Жди!

Ксенофонтов одним махом сгреб со стола все исписанные листки, отнес машинистке и, прыгая через три ступеньки, на длинных ногах понесся вниз, прочь из редакции.

— Прежде всего, — обеспокоенно произнес Ксенофонтов, — ты вернул государству пятьдесят тысяч?

— Сорок девять. Тыщу они успели спустить.

— За неделю?! — ужаснулся Ксенофонтов.

— За два дня.

— Как же это можно?..

— Завтра будут с ними беседовать. А пока мне интереснее твои показания.

— Наконец-то ты, Зайцев, стал понимать, где навоз, где жемчужные зерна.

— Итак? Я слушаю.

— Если тебе скажут, что нынешним сезоном неимоверно модны ярко-желтые галстуки с фиолетовой булавкой, ты наденешь такой галстук? Нет. Даже если тебя понизят в должности и обяжут ловить карманных воров. Стоит за этим ограниченность, ложные или истинные представления о прекрасном и уродливом… Что-то за этим стоит, я мог бы порассуждать на эту тему, но тебя волнует другое, не будем отвлекаться. Ты одеваешься в полном соответствии с некими собственными представлениями о своей персоне. Независимо от того, что тебе удастся раздобыть в наших лавках, а чего ты начисто лишен. Смотри, вон идет мужик в зеленом костюме. Он его купил, надел и вышел в город, ощущая себя нарядным и красивым, способным поразить чье-то воображение, может быть, даже женское. А я, я никогда не надену зеленого. Может быть, в этом проявляется мое невежество, мое скудоумие, но! Все это проявляется! Мы все, Зайцев, находимся в жестоком плену представлений о дурном, достойном, возвышенном и подчиняемся этим своим представлениям с рабской покорностью, не пытаясь даже воспротивиться, усомниться…

— Усвоил, — перебил Зайцев. — Дальше.

— Это даже не мода, это нечто другое, значительное и незыблемое. Я, например, могу совершенно твердо сказать, какой галстук ты наденешь охотно, при каком будешь чувствовать себя совершенно счастливым, какой затянешь на своей тощей шее, скрепя сердце, а какой не возьмешь ни при каких обстоятельствах.

— Хотел бы я и это знать, — усмехнулся Зайцев.

— Эти мои знания не о галстуках, Зайцев! Они о тебе. За твоими носками, и трусиками, за твоим заросшим затылком и штанишками, которые явно нуждаются в утюге, за вот этой твоей папкой, за шариковой тридцатикопеечной ручкой стоишь ты, Зайцев, со своими надеждами и заблуждениями, со своим представлением о мире, в котором ты живешь, и о себе самом. Твой пиджак, твой обиженный взгляд, твоя продырявленная бандитской пулей рука рассказывает о тебе куда больше, чем тебе бы хотелось. И твое счастье, Зайцев, что на свете так мало людей, способных читать все эти иероглифы.

— Неужели прочитываешь?

— Запросто! Но это не всегда доставляет мне радость…

— Постой, постой! Но ведь мы далеко не всегда надеваем те вещи, которые хотим надеть, о которых мечтаем… Покупаем то, что подворачивается!

— Сколько раз тебе подворачивался коричневый костюм? Сколько раз ты мог купить себе широкополую фетровую шляпу? Ты этого не сделал. Ты ходишь в сером мохнатом пиджаке, а на голове у тебя кепочка, правда кожаная. Но и это очень многозначительный иероглиф. Ответь мне, Зайцев, на такой вопрос… Почему ты, несмотря на свой довольно незначительный рост, не носишь туфли с высокими каблуками, чтобы хоть немного поправить эту досадную ошибку природы, почему?

— Меня устраивает мой рост, — холодно ответил Зайцев.

— Во-первых, ты врешь. Во-вторых, это не ответ. Ты можешь сказать так, лишь обидевшись на меня. А я спрашиваю не для того, чтобы тебя обидеть. Я задаю вопрос просто и прямо: почему ты не носишь высокие каблуки, хотя многие это делают?

— Мне кажется, что… понимаешь, в этом есть что-то недостойное.

— Во! — Ксенофонтов поднял длинный указательный палец. — Ты не в силах справиться с собственным предубеждением. Впрочем, можешь назвать это убеждением. Тебе кажется? Тебе только кажется, а ты уже пленен.

— Это почему же?

— Твое опоздание, нераскрытое дело, твоя грубость или любезность, твой рост, вес, твоя заячья фамилия — все будет выпячено и усилено костюмом. Ты станешь уязвим. Опоздание на работу, которое тебе раньше прощали, уже не простят. Твоя грубость будет увеличена во сто крат цветом, качеством, необычностью твоего наряда. Твоя любезность, вполне естественная любезность станет смешной и навязчивой. Все вдруг вспомнят, что твоя фамилия происходит от слова «заяц». Что нераскрытое преступление — десятое на твоем счету. Да, Зайцев, да. Одеждой мы не только срам прикрываем, мы маскируемся. Мы надеваем свои одежки точно так же, как это делают актеры перед спектаклем. Вот ты, например, каждый день с утра до вечера играешь или пытаешься играть дельного, смекалистого, неутомимого следователя. Поэтому твой костюм таков.

— А кого играешь ты?

— Играю, — кивнул Ксенофонтов. — Моя роль — способный, но несколько разболтанный журналист, который не прочь посмеяться над кем угодно, включая самого себя.

Некоторое время друзья молчали. Ксенофонтов сидел в низком кресле, вытянув ноги далеко вперед, а Зайцев в таком же кресле, поставив локти на колени и уставившись прямо перед собой.

— Ну хорошо, — наконец произнес он и распрямился, откинул голову на спинку кресла. — Он был на высоких каблуках.

— Да! — подхватил Ксенофонтов. — Высокие каблуки, отложной воротник поверх пиджака, борода и длинные волосы. Все это нужно видеть одновременно, как одну картину. С бородой тебе, наверное, все ясно. Идти на ограбление кассы с таким опознавательным знаком, как борода… На это может решиться совершенный дурак.

— А может быть, он решил сбрить ее после ограбления? — предположил Зайцев.

— Глупый вопрос. Что значит сбрить бороду сразу после такого преступления?! Все приятели, знакомые, вся родня тут же всколыхнутся — что случилось?!

— Вообще-то да… — помолчав, согласился Зайцев.

— Теперь о каблуках. Ты заметил, что они по высоте почти не уступают женским? Это не просто увеличенный каблук, он высокий, старик! У преступника явно небольшой рост, да и чувство собственного достоинства тоже невелико. Но болезненно обострено, выражусь так. Он ходит почти на ходулях, стремясь выглядеть высоким и стройным, этаким красавцем мужчиной. А отложной воротник рубашки поверх пиджака выдает в нем провинциала. В нашем городе не принято вот так выпускать воротник. Это мода маленьких городков. А вместе с каблуками, этой вот женской сумкой, прошитой «молниями» вдоль и поперек… Что-то в нем явно петушиное, старик, тебе не кажется? Заподозрив в нем человека кавказской национальности, я уверился в этом, когда обратил внимание на белый пиджак и черную рубашку его соучастника. У тебя есть белый пиджак и черная рубашка?

— Ты что, обалдел!

— И у меня нет. Хотя иногда и жалею об этом. И у моих друзей, знакомых, приятелей — нет. Белый пиджак и черная рубашка — это уже нечто из ряда вон, это стремление подчеркнуть опять же некие мужские достоинства, мужские прелести. Тоже признак южных людей. У нас одеваются скромнее, незаметнее, и нравы у нас проще, и застолье безалабернее. Мы боимся выделяться, Зайцев.

— Парик! — напомнил следователь.

— У ребят с Кавказа волосы часто жесткие, густые, темные. Носить их длинными тяжело, хлопотно. И потом длинные волосы — женский признак, они разрушают образ мужественного и значительного мужчины. Кстати, и бороды они не носят, вот усы — да, усы носят с удовольствием и тщательно за ними ухаживают.

— Очки!

— Очки, Зайцев, вещь обязательная для каждого уважающего себя пижона. Большие, не очень темные, с меняющимся затемнением, в тонкой металлической оправе — это крик моды. Крик! Ты вот об этом даже не знаешь, а многие люди без таких вот очков стесняются показаться на улице, они просто чувствуют себя неполноценными. А человек, разъезжающий на последней модели «Жигулей», в белом пиджаке и черной рубашке, с антенной над машиной… Чтобы он не имел очков в тонкой оправе?! Да это просто невозможно. Кроме того, он идет на ограбление, и очки ему нужны, чтобы хоть как-то замаскироваться, скрыть свое лицо…

— А почему рестораны, комиссионки, базар?

— В понятие красивой жизни таких людей неизбежно входит ресторан. А ради чего идут на ограбление? Ради красивой жизни. Радиоотделы комиссионок? Самые престижные, самые дорогие ныне вещи — импортные магнитофоны, транзисторы, усилители и прочая звуковоспроизводящая дребедень. А если учесть, что люди они приезжие, то на базаре у них вполне могут оказаться соотечественники, которые помогут, передадут, спрячут… У них обычно налажена вполне надежная связь через проводников, стюардесс и так далее.

— А возраст?

— Посмотри, как он бежит! Летит над дорогой! В тридцать так не побежишь, учитывая, что его образ жизни отнюдь не способствует легкости бега. Рестораны, выпивки, шашлыки… Дать ему меньше двадцати я не решился, поскольку для подобного ограбления требуется достаточная озлобленность, достаточное пренебрежение ко всем нашим моральным ценностям.

— А почему бы тебе не допустить, что они немедленно уедут после ограбления?

— Это не вопрос настоящего профессионала! Опасно! Дороги перекрыты, аэропорт, вокзалы, автостанции под наблюдением. На автодорогах посты, которые уже предупреждены о преступлении… они же не могли знать, насколько им удалось остаться неузнанными… Гораздо разумнее уйти в подполье здесь, в городе. Чтобы для всех знакомых не произошло никаких перемен в их жизни.

— Фу ты! — разочарованно протянул Зайцев. — Я уже подумал было, что ты в самом деле увидел в той фотографии нечто непостижимое, недоступное другим… А тут все так просто!

— Эх, Зайцев! Что может быть проще спичек? А человечеству понадобился не один миллион лет, чтобы изобрести их. Мало, Зайцев, смотреть, надо видеть. Видеть! А ты вон даже задержать преступника без стрельбы не сумел.

— Понимаешь, не думали, что они даже на базар к своим приятелям придут вооруженными.

— Позвонил бы мне, спросил бы… Они в шоке находились, им повсюду опасности мерещились, засады, задержания. Все эти несколько дней они жили как бы в мушке прицела. Вот и не решались показаться без оружия. Хотя, конечно, грамотнее было бы поскорее избавиться и от денег, и от пистолетов. Но тогда тебе пришлось бы повозиться, чтобы доказать их вину.

— Мне и без этого возни хватает, — сказал Зайцев сокрушенно.

ПЕЧАЛЬ ПРЕДАТЕЛЯ

Зайцев озадаченно ходил по разгромленной квартире — он не понимал той злости, с которой тут поработали грабители. Чтобы унести вещи, вовсе не обязательно выкалывать глаз портрету хозяина, ломать модель парусника или бить об пол хрустальную вазу. Тем не менее ее осколками был усыпан весь пол, а парусник не просто изломали, его, видимо, топтали ногами, пытались отодрать от снастей черные паруса с вышитым черепом. Зайцев повертел его в руках, подивился тщательности изготовления каждой детали и осторожно положил на стол.

— Хулиганье! — сипловато возмущался толстый рыжий хозяин, который неотступно ходил за Зайцевым, опасаясь, что тот без него не сможет по достоинству оценить злодейство. — Сажать! Без суда и следствия! На хлеб и воду! Пожизненно!

— Посадим, — отвечал Зайцев и шел дальше. Звуки его шагов были гулки и печальны, эхо от них билось о стены обесчещенной квартиры, усиливая ощущение беды. Оперативники снимали отпечатки пальцев с полированных стенок шкафа, высматривали что-то на подоконнике, ощупывали входную дверь, обменивались непонятным словами, иногда даже усмехались чему-то, и тогда хозяин оскорбленно отворачивался, будто они над ним смеялись, над его несчастьем.

— Самое настоящее безобразие! — сокрушался он. — Понравилась вещь — возьми ее, черт с тобой! Но зачем уничтожать?!

— Скажите, Фиалкин, — обратился к нему Зайцев, — вы кого-нибудь подозреваете?

— Я?! — Хозяин обиженно заморгал белесыми ресницами. — Я не вожусь с людьми, которых можно в чем-то заподозрить.

— Это хорошо, — одобрил Зайцев. — Так и надо. Ну что, ребята, — обратился он к оперативникам, — есть следы?

— Сколько угодно. Даже странно…

— Полная уверенность в безнаказанности, — осуждающе заметил Фиалкин. — Видно, опытные грабители, не первую квартиру берут.

— Да, сработали грамотно, — согласился Зайцев: — Никаких следов взлома. И дверь и замок в полном порядке… Или отмычка хорошая, или ключ у них был, а? — Зайцев вопросительно посмотрел на Фиалкина. — У кого-нибудь еще есть ключ от вашей квартиры?

— Что значит у кого-нибудь? У жены, у меня… И все.

— Это хорошо, — повторил Зайцев. И снова, в который раз, обошел квартиру, остановился у телефона в прихожей, постоял над ним в раздумье, набрал знакомый номер. — Ксенофонтов? Привет. Звоню с места происшествия. Квартирная кража. Ничего особенного, — добавил Зайцев, не замечая укоризненного взгляда хозяина, которому такое отношение к его несчастью явно не понравилось. — Ты как-то просился поприсутствовать… Считай, что твоя мечта исполнилась. Прокурор не возражает, тем более что и случай заурядный. Если хочешь, подъезжай, посмотришь, как работают наши ребята. Тут тебе и отпечатки пальцев, и собака след взяла, и проникновение в квартиру, и исчезновение из нее… В общем, полный комплект. Едешь? Записывай адрес…

Положив трубку, Зайцев вышел на площадку — оттуда доносились оживленные голоса. Оказалось, вернулся проводник с собакой. Высунув язык, она улеглась здесь же, в прихожей, поглядывая на всех снисходительно и улыбчиво.

— Ну что? — спросил Зайцев.

— От окна собака провела нас через двор, соседний сквер и потеряла след у трамвайной остановки.

— Трамвай? — переспросил Зайцев удивленно. — Несолидно. Так серьезные люди не поступают. Такси уж заказали бы, что ли…

Зайцев осмотрел подоконник, карниз с четким отпечатком подошвы, еще раз окинул взглядом двор, заросший кустами, березами, рябинами. Но были и свободные от зарослей места — детская площадка, пустырь у гаражей, тылы продуктового магазина. Очень возможно, что преступника видели из какого-либо окна — они с четырех сторон выходили во двор. Тем более что время предвечернее, пенсионеры, приготовив ужин, уже выглядывали своих домочадцев.

— Ну что ж, предстоит большая оперативная работа.

— Простите, не расслышал? — тут же отозвался Фиалкин.

— Как, по-вашему, он попал в квартиру? — спросил Зайцев.

— Так преступник же! Вот совсем недавно на кухне тараканы объявились… Как они проникли?

— Тараканы уголовно ненаказуемы, — без улыбки сказал Зайцев. — Не буду я заниматься вашими тараканами. Боритесь с ними сами. А вот грабитель наверняка проник через дверь. Два часа на улице идет дождь, два часа, слышите? И если бы он забрался бы сюда через окно, на карнизе наверняка остались бы мокрые следы.

— А вот след! — Фиалкин ткнул толстым пальцем в отпечаток на ржавой жести карниза.

— Над вашим окном балкон второго этажа, поэтому карниз сухой. И отпечаток следа тоже сухой. Грабитель оставил этот след, когда бежал из квартиры. Замок на двери в порядке… Ни царапины, ни взлома, ни отжима — ничего. Как вы это объясняете?

— Опытный ворюга работал — вот мое слово! — убежденно сказал хозяин и ударил себя в пухлую грудь кулаком. — Сажать их надо, сажать! Пожизненно!

В это время раскрылась входная дверь, раздались быстрые шаги — приехал Ксенофонтов. В распахнутом коротковатом плаще, с мокрыми волосами, с обвисшими под дождем усами, он был радостно возбужден, нетерпелив, порывист, — наконец ему удастся побывать на самом настоящем месте происшествия.

— Старик! — воскликнул Ксенофонтов. — Тебе обязательно нужно выписать на складе лупу! Да, большую лупу, в черном футляре. Через нее любые следы становятся более заметными. И не поверишь — неопровержимыми.

— Ты думаешь? — рассеянно спросил Зайцев, прислушиваясь к чему-то. Да, он опять услышал, как на кухне хлопнула дверца холодильника и тут же раздалось еле слышное бульканье — хозяин переживал свое горе. — Значит, так, Ксенофонтов, давай договоримся. Я не возражаю против твоего присутствия. Можешь смотреть, слушать, можешь даже принюхаться. Но ты не должен ни во что вмешиваться. Понял? Лицо ты постороннее, и только хорошее отношение прокурора к газете дало тебе возможность быть здесь.

— Я тебе не подведу, Зайцев! — Ксенофонтов покорно склонил голову набок. — И твой прокурор тоже останется доволен мною.

— Докладываю обстановку. Примерно час назад в эту квартиру проник вор…

— Простите, но уже прошло полтора часа, — раздался голос хозяина. Глаза Фиалкина масляно блестели.

— Скажите, — обратился к нему Ксенофонтов, — вы пьете от радости или от горя?

— Какая же здесь радость? Вор в доме — это счастье?

— При чем здесь вор? — воскликнул Ксенофонтов. — В доме полно прекрасных людей, отличных знатоков своего дела, честных и порядочных, готовых поддержать с вами любой разговор… Гости — это действительно радость. Но, похоже, гости в этом доме — не частое явление.

— Это почему же? — помрачнел хозяин. — С чего вы взяли, что у меня не бывают гости?

— О! — Ксенофонтов махнул рукой. — Об этом можно говорить до тех пор, пока у вас не кончатся все запасы спиртного. Вешалка всего на два крючка. Да и те не очень загружены. Нет запасных тапочек для гостей, а судя по ковру, вряд ли вы позволили бы гостям топтаться в сапожищах, а? Пьете в одиночку — тоже нехороший показатель.

— Прошу! — хозяин схватил Ксенофонтова за рукав и потащил на кухню. — Буду рад, если вы согласитесь выпить со мной… Сегодня такой день, такой день…

— Да, день прекрасный! — согласился Ксенофонтов. — Но я продолжу. На кухне две табуретки, а в комнате два кресла… За этим столом едва поместимся мы с вами, даже следователя пригласить не можем, а в комнате лишь журнальный столик… Какие гости?

— Вы правы, — печально согласился Фиалкин. Открыв холодильник, он достал начатую бутылку водки, поставил себе рюмку, а Ксенофонтову маленький граненый стаканчик. — Простите, все рюмки вышли, одна вот осталась…

— А говорите, гости, — усмехнулся Ксенофонтов. — Стоп, стоп! — остановил он Фиалкина, который уже хотел было и ему налить водку. — Я автор всех противоалкогольных статей в нашей газете, читатель меня не поймет. Но в вашем холодильнике, кажется, есть и пиво… Я не ошибся?

— И пиво есть! — радостно воскликнул Фиалкин. — И рыбешка водится!

— Что же это за глупый грабитель такой — сбежал, оставив тараньку? Нет, тут что-то не так. — Ксенофонтов отхлебнул глоток пива, отставил стакан в сторону. — Зайцев, — сказал он, — прости пожалуйста, ты не закончил докладывать обстановку.

И Зайцев четкими, суховатыми словами рассказал о том, что примерно полтора часа назад в квартиру проник вор. Хозяин, вернувшись с работы, застал его на месте преступления. Но вор успел открыть окно в комнате и выпрыгнул наружу. Похоже, взял он совсем немного, во всяком случае, хозяин затрудняется без жены сказать, что именно пропало. Вот только парусник, которым он, видимо, дорожил, осколки хрусталя на полу и прочая мелочь, добавил Зайцев, заканчивая рассказ.

— Хорошая мелочь! — возмущенно воскликнул Фиалкин, у которого щеки заметно порозовели, а голос приобрел напористость и зычность. Несколько рюмок придали его мыслям направление жалостливое и трогательное. — Для вас мелочь, — скорбно продолжал хозяин, — а для меня память души… Что остается нам от прошедших лет, что? Воспоминания…

— Воспоминания не разыскиваем, — сдержанно проговорил Зайцев, стараясь уйти от взгляда хозяина. — А вот вещи… Вы внимательно все осмотрели?

— Кроме того, что я сказал… — Модель парусника сломали, сынишка смастерил… Над моей фотографией глумление устроили, — он кивнул на портрет. — Если бы я их не вспугнул, они такого бы здесь натворили… — В голосе Фиалкина зазвучало что-то трагическое. — Кто знает, не застали бы вы здесь мое бездыханное тело, случилось все немного иначе. — Он вынул большой платок, встряхнул его и промокнул глаза.

— А вы что же, вернулись раньше обычного? — спросил Зайцев.

— Да не так чтобы раньше… Почти в то же время… — Фиалкин не смог продолжать, отошел к окну. — Вынести мое тело с первого этажа было бы нетрудно…

Ксенофонтов поднял парусник, раздавленный безжалостным каблуком, внимательно осмотрел его, потом подержал в руках портрет хозяина с продырявленными глазами. Рядом на снимке была изображена молодая женщина со светлыми волосами и несколько насмешливым взглядом, словно она тихонько про себя посмеивалась не то над фотографом, не то над своей затеей сняться с этим значительным человеком в тесноватом клетчатом пиджаке и с рыжей бородой.

— Дочь? — невинно спросил Ксенофонтов.

— Жена, — ответил Фиалкин, давая понять, что он не одобряет вопросы о личной жизни. Но Ксенофонтов заметил и мелькнувшую искорку в не совсем трезвых глазах хозяина — вот так, мол, жена! Дескать, дай вам бог в мои-то годы…

— Давно? — Ксенофонтов постарался наполнить свой голос восхищенностью.

— Год.

— Красивая женщина… Она моложе вас?

— Да!

— Лет на пять?

— На пятнадцать! — Фиалкин даже голову вскинул словно ему пришлось ответить на оскорбление.

— Красивая женщина, — повторил Ксенофонтов раздумчиво, и Фиалкин посмотрел на него долгим пронизывающим взглядом, в котором человек наблюдательный мог бы заметить и горделивость, и настороженность.

Ксенофонтова почему-то гораздо больше заинтересовал толстый семейный фотоальбом, обтянутый малиновым плюшем.

— Разрешите? — обернулся он к Фиалкину.

— Пожалуйста! — Тот так передернул грузными плечами, что любому более воспитанному человеку сразу стало бы ясно, что лучше не пользоваться разрешением хозяина… Однако Ксенофонтов бесцеремонно взял пухлый альбом и уселся с ним в кресло, начисто забыв обо всех следственно-оперативных мероприятиях, рассказать о которых ему предстояло на страницах газеты. В альбоме больше всего оказалось снимков самого хозяина. На многих он выглядел гораздо моложе, без бороды. Брюшко у него намечалось и тогда, но было оно упругим, не то что сейчас, вышедшим из повиновения. Ксенофонтова заинтересовал снимок, на котором Фиалкин был изображен с несмело улыбающейся женщиной и вихрастым парнишкой лет десяти.

— Прежняя семья? — Ксенофонтов показал хозяину снимок.

— Да! — Тот решительно взял альбом и захлопнул.

— Столько лет вашей новой жене?

— Моей? — резко обернулся Фиалкин. — Тридцать пять.

— А вам, выходит…

— А мне пятьдесят!

— Прекрасный возраст!

— Не жалуюсь, — проворчал Фиалкин. — Какая наглость, какое хамство! Забраться в чужую квартиру, нагадить, изломать вещи… Что он мог здесь взять?

— Да кое-что есть… Магнитофон, транзистор, кассеты — товары повышенного спроса. Но все это, я вижу, осталось на месте.

— Осталось! А задержись я в очереди за кефиром еще на полчаса, вы можете сказать, что здесь могло остаться? Можете?!

Из второй комнаты вышел Зайцев, полистал блокнот, взглянул на Фиалкина.

— У вас есть завистники, враги, недоброжелатели?

— Наверно, мои враги могут желать мне самого страшного, этого я не исключаю, но в квартиру… Нет. В порошок стереть меня они не откажутся, в котле сварят, шкуру снимут, на вечное поселение сошлют к черту на кулички — только дай! Разжаловать из начальника отдела в вахтеры… Для этого они даже не пожалеют по десятке сброситься… Но в дом не полезут. Побоятся. Уж лучше бы они унесли эту вазу! — с сожалением проговорил Фиалкин. — Глядишь, где-нибудь в комиссионке бы и нашлась.

— Видно, в спешке уронили, — заметил Ксенофонтов. — Когда услышали, как в двери ключ заворочался.

— Продолжим, — суховато сказал Зайцев. — Кто-нибудь знал, что у вас есть магнитофон, транзистор, видео?

— На работе знали, соседи… Тайны из этого я не делал.

— Дорогие игрушки, — заметил Ксенофонтов. — По тыще каждая.

— А то и по две, — поправил Фиалкин.

— Тогда все становится понятнее, — проговорил Зайцев. — Первый этаж, окно выходит в заросли… Не исключено, что в кустах его уже поджидали соучастники… Картина преступления в общих чертах ясна. Вопросы есть? — повернулся он к Ксенофонтову.

— Все, что были, я задал, новые еще не созрели.

Вернулись двое оперативников. Зайцев поручил им опросить жильцов — не видели ли они у подъезда кого-нибудь подозрительного за последние два часа. Оказалось, видели. Несколько старушек, для которых сидение у окна заменяло все радости жизни, рассказали, что парень в нейлоновой куртке, вязаной шапочке и тренировочных брюках торчал у подъезда, не то ожидая кого-то, не то не решаясь войти. Вел он себя довольно странно — каждый раз, когда на дорожке к дому появлялся кто-либо, парень тут же поворачивал в обратную сторону. В подъезд он вошел, когда вокруг никого не было.

— Так, — удовлетворенно проговорил Зайцев. — Вязаная шапочка, нейлоновая куртка, тренировочные брюки… Не узнать его просто невозможно. Пойдемте, ребята, кое-что уточним. — Зайцев с оперативниками вышел на кухню.

— Вот видите, все складывается как нельзя лучше, — сказал Ксенофонтов хозяину. — Вам повезло со следователем.

— Мне и с вором повезло, — заметил хозяин. — Так что у меня сегодня сплошные удачи.

— Прекрасный был пират. — Ксенофонтов показал на изломанный парусник.

— Да, — горестно кивнул Фиалкин. — Сынишка подарил как-то…

— У вас хорошие отношения с сыном?

— Были. С тех пор, как они с матерью выехали, он здесь больше не появлялся. Я попытался как-то выйти на него, звонил, во дворе подстерегал — ни в какую. Все происшедшее он воспринял как предательство. Мое предательство. — Фиалкин тяжело сел в охнувшее кресло и, поставив локти на колени, подпер щеки ладонями, отчего весь вид его стал каким-то беспомощным и удрученным.

— В чем-то он, наверно, прав… Вы предложили ему убираться вместе с матерью, и не куда-нибудь, а в квартиру своей нынешней жены. Это можно воспринять как страшное оскорбление. Не надо возмущаться. — Ксенофонтов успокаивающе махнул рукой. — Не надо. Я знаю, что вы хотите сказать… Ну хорошо, вы им предложили не убираться, а выехать, переехать, можно и так выразиться… но суть-то, суть остается прежней. Они свои узлы вывезли, вы внесли узлы чужой тети, пусть молодой и красивой тети, но и это ничего не меняет. Даже усугубляет! — Ксенофонтов поднял указательный палец. — Поскольку вы тем самым дали им понять, что она достойнее их, более заслуживает вашей любви… Мне кажется, сын должен был перенести это довольно тяжело.

— Так оно и было… Он будто в оцепенение впал… Иногда я жалею, что затеял всю эту авантюру. А иногда нет…

— Когда у вас день рождения? — неожиданно спросил Ксенофонтов.

— У меня? — встрепенулся Фиалкин. — Сейчас скажу… Это… Сегодня. Да, сегодня. А что?

— Больше вопросов нет. — Ксенофонтов поднялся.

— Это в каком смысле?

— В том смысле, что преступление перестало быть загадочным. Вас не удивляет, что именно в день рождения вы лишились двух подарков — от жены и от сына?

— Вы хотите сказать… — Фиалкин поднялся и, побледнев, некоторое время смотрел на Ксенофонтова, не видя его. — Вы хотите сказать…

В это время в комнату быстро вошел Зайцев. На лице его играла еле заметная улыбка, движения были уверенными.

— Все в порядке! — сказал он. — Нашлась свидетельница, которая видела, как к парню в вязаной шапочке подошел жилец из седьмой квартиры, они пожали друг другу руки, перебросились несколькими словами и разошлись. Сейчас жилец из седьмой квартиры на работе, будет часа через два. Через два часа я и спрошу у него: с кем это он так мило беседовал у своего подъезда, кто это был в вязаной шапочке, нейлоновой куртке и тренировочных брюках? Вот так надо работать, Ксенофонтов! А что это вы такие молчаливые?

— Видишь ли, Зайцев… — медленно проговорил Ксенофонтов. — Не знаю, право, как и сказать, чтобы не огорчить тебя, не обесценить твою работу, проведенную с таким блеском…

— Ну? Ну?!

— Дело в том, что, как мне кажется… Хозяин квартиры, гражданин пострадавший… Мне кажется, он решил отказаться от своего заявления. Я вас правильно понял? — повернулся Ксенофонтов к Фиалкину.

— Да. — Тот виновато посмотрел на Зайцева, отвернулся к растоптанному паруснику. — Пожалуй, не стоит поднимать шум из-за такого пустяка. Нет-нет, я отказываюсь признать себя потерпевшим. И не просите, и не уговаривайте! — Голос Фиалкина окреп.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Зайцев. — За два часа до задержания преступника вы говорите, что он вас не интересует! Так он меня интересует, черт возьми!

— Я прошу вас, я вас очень прошу! — Фиалкин сложил на груди ладони. — Не задерживайте его, иначе… иначе я пострадаю по-настоящему.

— Но возмещение убытков…

— Если вы его задержите, мне уже никто ничего не возместит! Никогда! Пожизненно!

Уехала оперативная группа, увезла приспособления для обнаружения следов, уехала талантливая собака, обладательница потрясающего нюха, а Зайцев и Ксенофонтов, оставив в квартире несчастного Фиалкина, медленно шли под мелким дождем, не пытаясь скрыться от него или ускорить шаг. Уже стемнело, светофоры отражались в мокром асфальте, и разноцветные зонты девушек тоже отражались в асфальте, в глазах приятелей, отражались в их сознании, но не затрагивали его, нет. Другие образы волновали их сейчас и тревожили.

— Я благодарен своей непутевой судьбе за то, что она подбросила мне прекрасный подарок — посмотреть на работу настоящих сыщиков, — сказал Ксенофонтов уважительно.

— Перестань! — с досадой оборвал его Зайцев. — Дело было несложное, и мы его распутали, не покидая места происшествия.

— Это было великолепно! За два часа…

— Перестань! Что у тебя произошло с этим тронутым Пионовым или, как его… Ромашкиным? Почему он отказался признать себя потерпевшим?

— Совесть заела. Кстати, его фамилия Фиалкин.

— Какая совесть? При чем здесь совесть?!

— Видишь ли, Фиалкин вдруг понял, до него дошло, что он… не очень хороший человек. Фиалкин мог даже решить, что он плохой человек, очень плохой.

— Какая разница — плохой он или хороший? К нему в дом забрался грабитель, вор, если уж точнее…

— Это был его сын.

Зайцев остановился, некоторое время смотрел на Ксенофонтова, и постепенно выражение его лица менялось от насмешливого к растерянному.

— Ты думаешь…

— Слушай, что произошло… Фиалкин за последний год пережил большие семейные потрясения. Он развелся с прежней женой, сошелся с другой женщиной, молодой и красивой, с не угасшими еще желаниями и страстями. И привел ее в ту самую квартиру, в которой жила его семья. А жена с сыном ушли в квартиру новой избранницы. Понимаешь? С точки зрения целесообразности это было хорошо, потому что, разменяй он свою двухкомнатную квартиру, ему вообще пришлось бы довольствоваться комнатой в коммуналке. А так он оставался жить в двухкомнатной, и мать с сыном получали отдельную квартиру. Казалось бы, все прекрасно. Но есть другая точка зрения — нравственная, что ли… Вот с этой стороны Фиалкин допустил вопиющую бестактность… Понимаешь?

— Ты очень хорошо рассказал о его личных делах… Меня же больше интересует ограбление.

— Чего тебе волноваться, ты его раскрыл, начальник отметит тебя в приказе, подарит что-нибудь… Или повысит в должности. Я очень рад за тебя.

— Итак, ограбление, вернее, попытка, — напомнил Зайцев.

— Хорошо, вернемся к нашим баранам. Сопоставь несколько фактов… Дверь была открыта без следов взлома. Ключом. У кого может быть ключ? Только у близкого человека. Ты слышал, как он говорил о сослуживцах? Они отпадают. Остается прежняя семья, которая жила в этой квартире. Естественно, ключи были и у матери, и у сына. Дальше. Время ограбления — самое неудобное, время, когда хозяева возвращаются домой после работы. Вор на такое дело в шестом часу вечера не пойдет.

— Да, в этом что-то есть, — задумчиво проговорил Зайцев.

— Продолжим. Кто может бегать вдоль дома, прячась от жильцов и выжидая, пока никого вокруг не будет? Человек, которого в этом доме знают. Как потом выяснилось, один жилец все-таки его увидел, подошел, поздоровался. Для настоящего вора после подобной встречи самое разумное — смыться. А он?

— И тут ты, наверно, прав.

— Ты тоже, старик, прав. Здесь столько правоты, что нам обоим хватит. Что же оказалось уничтоженным в доме? Парусник с черными пиратскими парусами и хрустальная ваза. Парусник подарил Фиалкину сын, а вазу подарила жена. В прежние времена, когда все было прекрасно в их семейном уголке. Подарили на день рождения. Задаю Фиалкину вроде бы дурацкий вопрос — когда у него день рождения? Оказывается, сегодня. То есть парнишка помнит об этом, помнит старые времена, наверно, еще любит отца. И возникает в его юном горячем мозгу жажда мести. Да, он хочет отомстить отцу. Тот сам мне сказал, что парень все события воспринял как предательство. Он приходит в свой прежний дом, ломает свой подарок, разбивает вазу, которую подарила мать, но скрыться не успевает. Подозреваю, что он подзадержался в квартире больше, чем ему бы хотелось, не смог сразу уйти… Я его понимаю. А ты?

— Его понимаю, а тебя понять не могу… Ты что, с самого начала догадался, кто вор?

— Конечно, нет! И мысли об этом не было. Но когда ты начал подбрасывать мне всякие сведения… Я вылепил из них картину.

— Стоп! — воскликнул Зайцев. — Дальше не надо. А то тебя захлестнет скорбь, ты не сможешь выполнять свои обязанности, и редактор тебя поругает.

— Смотри! — Ксенофонтов показывал длинной своей рукой куда-то вдоль улицы. — Видишь?!

— Что? — не понял Зайцев.

— Светится, — блаженно улыбаясь, проговорил Ксенофонтов. — Кафе светится… Пойдем по пивку, а? За мир в семьях гражданина Фиалкина. Боюсь, что и молодая жена вряд ли сможет его утешить. Сегодня это никому не под силу. Если он, конечно, не прикончит бутылку в холодильнике. Тогда уж наступит полное утешение. До утра.

— Он выглядел совершенно убитым.

— Перебьется! — жестко сказал Ксенофонтов. — Предатели часто печалятся после того, как исполнят задуманное. Таков уж их удел, старик.

ПОХИТИТЕЛЬ БРИЛЛИАНТА

Медленный торжественный снег ложился на ветви деревьев, на крыши машин, шапки прохожих, светофоры мигали величаво, звуки были негромки и, казалось, наполнены каким-то значительным смыслом. А Ксенофонтов чувствовал, как с каждой минутой ему становится все печальнее. Казалось, там, за окном его кабинета, идет жизнь, а ему выпало лишь описывать ее. Оглянувшись на маленький тесноватый стол, усыпанный листками бумаги, он снова прижался лбом к холодному стеклу. Но нет, не мог он отдаться светлой печали до конца, насладиться видом падающего снега, розовыми лицами прохожих и разноцветными вспышками светофора на перекрестке, поскольку сегодня, как и всегда, ему предстояло сдать двести строк в номер.

Именно этим состоянием можно объяснить то, что телефонный звонок он услышал не сразу, не бросился к трубке, а лишь с недоумением посмотрел на нее, словно бы не совсем понимал, чего она от него хочет. И наконец, осознав происходящее, подошел к телефону.

— Ты что это, как вареная вермишелина на веревке? — требовательно спросил Зайцев.

— Снег идет, старик, — безнадежно проговорил Ксенофонтов. — Такой идет снег… Я вот смотрю на него и думаю, не назначить ли мне кому-нибудь свидание… В сквере… У заснеженной скамейки… Средь бела дня… В рабочее время… Чтобы уже в этом была опасность разоблачения, чтобы уже в этом был вызов высшим силам в лице нашего редактора…

— Так, — проговорил Зайцев тоном врача, собирающегося поставить безжалостный диагноз. — Все понятно. Тебе Рая привет передает.

— Какая Рая? — живо спросил Ксенофонтов.

— За которую ты вчера придумал столько дурацких тостов, и все гости были так благодарны, так благодарны, что сегодня тебе лучше не показываться им на глаза.

— Да, кажется, я был в ударе, — скромно заметил Ксенофонтов. — Надеюсь, Рая прекрасно себя чувствует?

— Рыдает. С вечера.

— С той минуты, когда я ушел?

— Почти. Колечко у нее пропало, цена ему — три тыщи. Созвала гостей на день рождения, а гости, видишь ли как с ней обошлись… Пить за ее здоровье не отказывались, а колечко сперли.

— Я не брал, — твердо сказал Ксенофонтов. — И потом… Разве есть такие колечки? За три тыщи?

— Бриллиант в нем, в кольце, понял? Старинная работа. Бабушка подарила на день рождения. Ты вот что подарил вчера? Сумку с портретом Пугачевой, а бабка колечко заветное не пожалела.

— А ты попробуй достань эту сумку, — обиженно сказал Ксенофонтов. — Мне ее по блату раздобыли, и заплатил я за нее вдвое больше, почти десятку. Вот так, старик. Если бы на сумке твой портрет был, ее в уцененке и за пятак никто бы не взял, а поскольку Пугачева… Сам понимаешь. А что, Рае не понравился мой подарок?

— Ксенофонтов! Заткнись. Колечко у нее пропало. Понял? Звоню от нее, с утра я здесь.

— Похмеляешься?

— Провожу следственно-оперативные мероприятия, так это называется. Тебе не понять.

— Нашел злодея?

— Как тебе сказать, — замялся Зайцев. — Отпечатки, конечно, есть, но дело в том… Гости, похоже, перещупали все, что нашли в доме.

— Включая хозяйку?

— Какой ты пошляк, Ксенофонтов! Газета действует на тебя плохо. Приезжай немедленно. Пользы от тебя немного, но хоть слово душевное скажешь, вчера ты был горазд говорить. Приезжай.

Ксенофонтов сгреб разбросанные по столу листки бумаги, оделся, осторожно выглянул в коридор — там никого не было. Тогда он быстро проскользнул на лестничную площадку, сбежал по ступенькам вниз и выскочил на улицу.

Дверь открыл Зайцев. Был без пиджака, озабоченный и деловитый. В глубине комнаты Ксенофонтов увидел хозяйку дома Раю, которая еще вчера вечером блистала свежестью. Сейчас она была заплаканная и какая-то потухшая. Рая улыбнулась Ксенофонтову, но он понял, чего ей это стоило.

— Ксенофонтов, — сказала она, — это ужасно.

— Да, — согласился он, — три тыщи коту под хвост!

— Да черт с ними, с этими тысячами, жила до сих пор без них и… Вчера был полный дом друзей, да? А сегодня нет ни одного… Не считая, конечно, тебя и Зайцева. Понимаешь, ночью начала прикидывать, кто мог взять, а кто не мог… И знаешь, до чего я додумалась? Кошмар… Мог взять каждый. Сволочная память подбрасывает, то одно воспоминание, то другое… Тот на машину собирает, у того жена — красавица, наряды требует, у того долгов на три года вперед… Понимаешь, Ксенофонтов, я не могу относиться к ним, как прежде, я лишилась друзей. — Не договорив, Рая вышла на кухню.

— Докладываю обстановку. — Зайцев взял Ксенофонтова под локоть, провел в комнату. — Садись в кресло и слушай внимательно. Рая, как женщина…

— Молодая и красивая, — кивнул Ксенофонтов.

— Это я и без тебя знаю, — несколько ревниво сказал Зайцев. — Я о другом. Она ведет довольно замкнутый образ жизни, для ее лет, разумеется. Работает в технической библиотеке. Заведует залом периодики. Так что можешь иногда заглянуть к ней, почитать газеты. С моего разрешения, конечно. Живет с бабушкой. Родители в длительной командировке. Бабка вчера ушла к подруге, чтобы не мешать молодежи веселиться. Перед уходом подарила Рае кольцо. Это Рая для собственного утешения сказала, что цена ему три тысячи, оно стоит все пять…

Вошла Рая и принесла на подносе чашечки с кофе. Поставив поднос на журнальный столик, она присела на подлокотник кресла. В брюках и тонком свитере она казалась и меньше, и моложе, нежели вчера, когда была в платье.

— Мальчики, — сказала она, — верните мне друзей… Кольцо уж ладно, как получится, но только скажите, кого я могу не подозревать? Представьте, сама себя начинаю уже ненавидеть… Ну что ты молчишь, Ксенофонтов?!

— Думаю. Хотя некоторые считают, что думать вовсе не обязательно, что достаточно провести следственные мероприятия. Скажи, Рая, если я правильно помню, торжества вчера проходили в той комнате, верно?

— Все уже записано, опрошено, установлено! — нетерпеливо бросил Зайцев. — Зачем начинать все сначала!

— Да? — Ксенофонтов с недоумением осмотрел следователя с головы до ног. — В таком случае верни человеку друзей, да и колечко не забудь.

— Видишь ли…

— Помолчи, старик, пей кофе и молчи. У нас очень приятные голоса. Особенно у Раи, верно, Рая? Продолжим. Стол был накрыт там?

— Да. А здесь отдыхали, курили, танцевали… А колечко лежало вот на этой полке. — Рая легко спрыгнула с кресла и, подойдя к книжному шкафу у окна, показала полку. — Вечером, когда все ушли, я убрала квартиру и решила еще разок взглянуть на кольцо… Коробочка осталась, а кольца нет.

— Кто-нибудь знал об этом кольце, о том, что оно у тебя есть, что оно с бриллиантом?

— Нет, никто… Не успела похвастать.

— Прекрасно! — Ксенофонтов подошел к шкафу.

— Там отпечатков на три следствия хватит, — заметил Зайцев. — Наши ребята уже все сделали, перед тобой ушли.

И снова Ксенофонтов остановился у окна, глядя, как идет снег. На балконе стояли занесенные снегом пустые бутылки, видно, Рая еще с вечера вынесла их из комнаты.

— Прекрасная погода, не правда ли? — заметил Ксенофонтов, но никто ему не ответил. — Где у тебя телефон? — спросил он обернувшись.

— На кухне, — ответила Рая. — Хочешь позвонить в редакцию?

— Нет, приглашу похитителя бриллианта.

И Ксенофонтов вышел из комнаты. Когда он вернулся через пять минут, Рая и Зайцев сидели в тех же позах. Они смотрели на него так, будто он только что на их глазах прошелся по потолку и снова сел в кресло. А Ксенофонтов невозмутимо выплеснул в рот чашечку кофе, отставил ее и лишь тогда вроде бы заметил: в комнате еще есть люди.

— Сейчас придет, — сказал он успокаивающе.

— Кто… придет? — спросил Зайцев, запинаясь.

— Похититель.

— А кто же он?! — не выдержала Рая.

— Еще не знаю, — беззаботно ответил Ксенофонтов и снова наполнил чашечку из кофейника. — Послушай, Рая… Мы вот вчера с Зайцевым вместе пришли, а как остальные собирались?

— По одному, по двое…

— Стол уже был готов или девушки помогали?

— Конечно, помогали, а как же!

— А мужчины судачили в этой комнате?

— Да, я их сразу сюда выпроваживала, чтоб под ногами не путались.

— Какая погода! — Ксенофонтов снова подошел к окну. — Снег идет… Хочу на свидание. Хочу говорить глупости, бросаться снежками и это… Целовать заснеженные ресницы.

— Знаешь, Ксенофонтов, я, кажется, готова пойти тебе навстречу, — улыбнулась, наконец, Рая.

— Может быть, сначала колечко найдем? — резковато спросил Зайцев. — А то вы что-то заторопились.

— Найдем! Знаешь, Рая, друзей я тебе верну, а что касается колечка, им займется Зайцев. У тебя еще остался кофе?

Рая вышла на кухню, а Ксенофонтов, зябко пожав плечами, передвинул свое кресло от балконной двери поближе к книжному шкафу.

— Дует, — пояснил он. — Значит так, я пригласил троих. Кроме нас, вчера было три мужика, верно?

— А женщин ты сразу отмел? — спросил Зайцев с усмешкой.

— Да. Сразу.

— Почему?

— Думай, Зайцев. Думай, почему я отмел женщин. Итак, придут трое. Инженер из стройуправления, этот как его… Лошкарев, я с ним только вчера познакомился. Потом фотограф Сваричевский и… Да, Цыпин, преподаватель какой-то очень важной науки в ПТУ. Лошкарев, Сваричевский и Цыпин. Идти им недалеко, сейчас обеденный перерыв, кроме того, они наверняка надеются опрокинуть рюмку-другую из оставшихся запасов Раи.

— Ты сказал им о пропаже?

— Конечно! Даже сказал, что у нее есть мысль подключить к этому делу следственную группу. Я не скрывал, что наша общая любимица очень огорчена, плачет и рыдает, что ее необходимо утешить. Они придут ее утешать. Впрочем, кто-то, возможно, и не придет, но похититель придет обязательно.

— О, мальчики! — воскликнула Рая, входя с подносом кофе. — Как здорово вы тут устроились… А я и не сообразила, что кресло можно от окна отодвинуть… Так гораздо лучше.

— Свежий взгляд, — заметил Ксенофонтов. — Присаживайся к нам. У тебя есть еще несколько минут, чтобы выпить чашечку кофе. — Он потянул носом воздух. — Идет.

— Кто? — насторожилась Рая.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Это был Сваричевский. Верткий, оживленный, несмотря на, казалось бы, печальный повод, он быстро сбросил на пол дубленку, пригладил темные волосы, заглянул в комнату.

— Ребята! Вы уже здесь… — На ходу поцеловав Раю в щечку, он прошел в комнату, быстро пожал всем руки, принес из коридора стул и тут же пристроился к столику. — Пьете… Это хорошо. Плохо, раньше не позвали. Ну, ничего, наверстаем… Так что тут у вас произошло?

— Колечко вот у хозяйки пропало, — сказал Ксенофонтов. — И не может найти… Со вчерашнего вечера.

— Немудрено! Вечером тут такое творилось, что я сам мог закатиться куда угодно.

— А колечку цена три тыщи, — заметил Зайцев.

— Три?! — фотограф изобразил крайнее удивление, отставив чашку, посмотрел на каждого. — Надо искать… Может, в самом деле закатилось… А какое оно из себя?

— С виду невзрачное колечко такое, платина, бриллиант… Вон там на полке лежало. — Ксенофонтов ткнул большим пальцем за спину. — В коробочке.

— Ну, Рая, никогда не думал, что ты такая состоятельная баба! — воскликнул Сваричевский. — Давно бы на тебе женился!

— Со вчерашнего дня у нее колечко, — проговорил Ксенофонтов. — Но ты, конечно, не знал, что оно столько стоит, а?

— Ты напрасно так со мной. — Сваричевский осуждающе покачал головой. — У меня японская камера стоит не меньше. И, между прочим, она того стоит.

— А что бы ты сделал, если бы нашел такое кольцо? — спросил Ксенофонтов.

— Купил бы еще одну камеру. Шведскую. «Хассельблад»! Ребята, вы не знаете, что такое «Хассельблад»! О! Конечно, чтобы купить «Хассельблад» со всеми приспособлениями, мне пришлось бы найти три таких колечка… «Хассельблад», между прочим…

Звонок в дверь заставил Сваричевского прервать гимн во славу шведской фотокамеры.

— Входи, Коля. — Рая пропустила в прихожую Лошкарева. Тот вошел спокойно, кивнул всем, начал обстоятельно раздеваться. Причесал перед зеркалом редкие светлые волосенки.

— Как же это могло случиться, а, ребята? — скорбно спросил Лошкарев. Он оказался более способным проникнуться чужим горем.

— Да вот, — Ксенофонтов беспомощно развел длинные руки, — было, да сплыло.

— Хватит вам с этим кольцом! — воскликнула Рая. — Я так рада, что вы снова все собрались!

— Где оно хоть лежало-то? — спросил Лошкарев.

— Да вот, на полочке, за стеклом… Видишь пластмассовую коробочку? В ней и лежало.

Лошкарев протиснулся между коленками Ксенофонтова и краем стола, отодвинул стекло и, взяв коробочку, заглянул в нее.

— Да, — сказал он, — действительно, пуста.

— Три тыщи колечко стоит, — сказал Зайцев, прихлебывая кофе.

— Неужели есть еще такие кольца? — Лошкарев поставил коробочку на место.

— Но ты не знал, что оно столько стоит? — спросил Ксенофонтов.

— Ты о чем?

— О кольце. А что бы ты сделал, окажись у тебя такое кольцо?

— Да ну тебя! — отмахнулся Лошкарев.

И прозвенел третий звонок, и вошел полный, неповоротливый Цыпин в громадной мохнатой шапке, в каком-то плаще с толстой меховой подстежкой. Был он румян, свеж и изо всех сил старался выглядеть опечаленным.

— Что же вы не сказали, что сегодня все продолжается? Я бы отменил занятия в ПТУ и уже с утра был бы здесь! — Он с силой потер розовые ладони. Потом, хлопнув себя по лбу, вернулся в прихожую и из глубин своего зипуна вынул бутылку водки. — Вдруг, думаю, не лишняя окажется, а? Как вы?

— Некстати, — заметил Зайцев. — Обеденный перерыв кончается, да и это… Повод сегодня не очень веселый… Оказывается, пропавшее колечко-то три тыщи с гаком стоит.

— Мать моя женщина! — воскликнул Цыпин. — Откуда же, Рая, у тебя такие сокровища?

— Бабка вчера подарила, — ответил Ксенофонтов. — Вон там оно лежало, на полочке… Лежало, лежало и, похоже, в чей-то карман забежало.

— Да… — Цыпин осуждающе покачал головой и, отвинтив крышку с бутылки, задумчиво налил в кофейную чашечку. Не обращая внимания на мутный цвет получившейся смеси, задумчиво выпил.

— Но ты не знал, что оно столько стоит? — спросил, скучая, Ксенофонтов.

— Да я и о кольце ничего не знал! Рая не похвасталась, хотя и могла бы, учитывая нашу давнишнюю дружбу. Я, например, всегда делюсь, если какая радость заведется, а вот она — нет… Горько это сознавать, но что делать…

— А что бы ты сделал, если бы нашел такое кольцо? — прервал Ксенофонтов.

— Немедленно отдал бы владельцу! — выпучив от усердия глаза, ответил Цыпин. — Хотя, конечно, пару бутылок коньяка содрал бы с ротозея.

Получив такой ответ, Ксенофонтов потерял к разговору всякий интерес и отправился на кухню помогать Рае варить кофе. Потом все наспех выпили по чашечке и начали собираться — обеденный перерыв заканчивался. Цыпин хотел было задержаться, ни за что не желая уходить вместе со всеми, к тому же в бутылке еще кое-что оставалось, но Ксенофонтов проявил решительность и, набросил на Цыпина плащ с подстежкой, вытолкал вслед за Сваричевским и Лошкаревым. Он даже вышел на площадку, провожая гостей. А вернувшись через пять минут, прошествовал к шкафу, отодвинул стекло в сторону и положил в пластмассовую коробочку серванта кольцо, сверкнувшее сильной белой искрой.

— Оно?

— Да… Кажется, оно… Кто же его взял?

— Не будем об этом. — Ксенофонтов небрежно махнул рукой. — Человек действительно не знал его цены. А может, и знал. Будем считать, что это была очень глупая шутка. Как только он понял, что шутка не удалась, он тут же принес кольцо. Но поскольку события накалились, просто так вернуть он не решился… Вот и все.

— Видите, как хорошо кончилось. — Рая была счастлива такому объяснению. Оно снимало с нее тяжелые раздумья, и мир ее снова становился спокойным и ясным.

Провалившись глубоко в кресло, Зайцев, исподлобья молча наблюдал за Ксенофонтовым, а на улице, когда они уже шагали по мягкому снегу, следователь не выдержал.

— Ну, говори уже наконец, как ты его вычислил?

— Кого?

— Слушай, перестань издеваться. Я не догадался. Не смог. Или чего-то не заметил…

— Все происходило на твоих глазах. Ты все заметил, но далеко не все понял, — рассудительно сказал Ксенофонтов. — Давай так договоримся… Даю тебе неделю на раздумья. Попробуй пошевели мозгами. Не получится — жду в любое удобное для тебя время. Приходи сам, пригласи меня… Всегда к твоим услугам.

Через две недели вечером Зайцев зашел в редакцию. Коридоры и кабинеты были уже пусты, только из-под двери ответственного секретаря пробивался свет, да Ксенофонтов был на месте — вычитывал завтрашний номер газеты.

— Что пишут? — спросил Зайцев, садясь в кресло.

— А, это ты… О трудовой дисциплине в основном. Знаешь, старик, что я тебе скажу… Добросовестно относиться к своим обязанностям — это не только твое личное дело, это влияет на положение во всем народном хозяйстве, отражается на международном авторитете государства.

— Надо же, — озадаченно проговорил Зайцев. — Никогда бы не подумал.

— Я заметил, что у тебя вообще с думанием не все в порядке.

— Я насчет кольца, — сказал Зайцев.

— Что, опять пропало?

— Как ты его нашел?

— По дороге постараюсь растолковать, хотя и не уверен, что ты поймешь. Это, старик, тонкая вещь, психология называется, наука такая. Не слыхал? Напрасно. Она изучает внутреннее состояние человека, его чувства, мысли, ощущения, ты, может быть, не поверишь — даже предчувствия.

На улице была ночь, прохожие исчезли с проспекта, и только парочки еще маячили кое-где среди заснеженных деревьев. Фонари казались ярче обычного, холодный воздух освежал.

— Прекрасная погода, не правда ли? — спросил Ксенофонтов.

— Согласен целиком и полностью, — ответствовал Зайцев. — Но я это… насчет кольца.

— Хорошо. Слушай. Прежде всего тебе надо ясно осознать, что мы живем в мире дешевых, бездарных вещей. У тебя есть ручка? Дай мне ее… Вот видишь… Грязно-серая пластмасса, треснувший колпачок, подтекающая паста, обломленный рожок… Цена ей тридцать копеек, верно? И это инструмент профессионала? Не обижайся, у меня такая же. Я попрошу тебя показать блокнот, галстук, перчатки… И все это, Зайцев, окажется паршиво сделанным из плохого материала пьяными халтурщиками. А наши души рвутся к прекрасному, как лебедь в облака… Но нам не суждено окунуться в мир хороших вещей.

— Никогда?

— Не суждено, Зайцев. Одни это переносят мужественно, с пониманием законов общественного и производственного развития, другие теряют самообладание и посвящают жизнь тому, чтобы устранить эту несправедливость. Самые нетерпеливые попадают в твой кабинет, становятся твоими клиентами. Если хочешь, могу назвать их пациентами, но те иногда выздоравливают, а ты своих не излечиваешь, нет, ты тычешь их мордой в грязь поступков, но морды от этого не становятся чище…

— Я насчет кольца, — напомнил Зайцев.

— И я о том же! Встречая на жизненном пути добротную, красивую вещь, мы теряем самообладание, даже если по простоте и невежеству не понимаем, в чем ее достоинство. Мы готовы отвалить месячную зарплату за брезентовые штаны, если они прилично сделаны.

— Это ты о себе?

— О себе, о тебе, о похитителе бриллианта. Кольцо Рая получила в подарок. Никогда раньше у нее не было столь дорогого кольца, поэтому похищение не могло быть продуманным, заранее подготовленным. Похищение было случайным. Я бы назвал его сорочьим. Влетела сорока в форточку, увидела блестящую вещь, хвать ее — и назад. Похититель скучал в ожидании застолья и беспорядочно хватался за различные предметы — книги, статуэтки, картинки… Попалась и коробочка. Открыл — кольцо. Не совладал с собой, сунул в карман, отошел к другому шкафу. Вопросы есть?

— Нет, пока все железно. Но почему ты решил, что похититель обязательно мужчина? Сорочьи привычки присущи и женщинам.

— Женщины помогали Рае готовить стол. Они не маялись в ожидании. А мужчин Рая сразу выпроваживала в эту комнату, чтобы не видели таинство приготовления пищи.

— Да, возможно, ты прав…

— Я прав, без всяких оговорок, потому что кольцо уже две недели лежит в коробочке, там, где ему положено лежать. Мужчин на торжестве было пятеро. Мы с тобой и те трое. Я позвонил всем троим и пригласил их к Рае. Я сказал им, что у нее пропало колечко, очень ценное для нее колечко, что она вся в слезах и собирается даже обратиться к следователю, чтобы он по отпечаткам пальцев нашел злодея.

— Там все было захватано пальцами!

— Это знаешь ты, но он-то не знает. Забываешь, Зайцев, самое важное и помнишь какие-то пустяки. Похититель полез в книжный шкаф без какой-то цели, не знал он о существовании кольца и потому не предпринял никаких мер, чтобы не оставить следов. Понимаешь? Мои слова об отпечатках пальцев его встревожили. Он понял, что у него почти нет времени, что нужно торопиться, пока не приехал следователь. Он оказался в сложном положении — признаваться поздно, просто вернуть кольцо, подбросить — нельзя…

— Что же ему остается?

— Попытаться обесценить отпечатки. Для этого есть единственный способ — снова у всех на глазах потрогать коробочку, стекло, полку. Чтобы потом можно было сказать — простите, но отпечатки я оставил на следующий день, когда меня пригласили, когда… И так далее.

— Значит, это был…

— Совершенно верно. Помнишь передвинутое кресло? Я отгородил угол комнаты, так что пройти к шкафу легко и непосредственно стало невозможно. А похититель, едва войдя в квартиру, устремился к шкафу. Невинный человек, увидев, что пройти к нему трудно, не станет этого делать.

— А может, это будет человек, который любопытнее других, или человек менее других деликатный, хуже воспитанный… Да мало ли какие причины можно придумать!

— Придумать можно. А зачем? Человек отодвигает столик с кофе, чуть не падая мне на колени, протискивается к шкафу и тут же начинает хватать стекло, коробочку, полку — смотрите, дескать, когда возникли эти отпечатки — сейчас, а уж никак не вчера, когда пропало кольцо.

— Как-то жидковато это, неубедительно…

— Как бы там ни было, хозяйка счастлива, а слабонервные подруги ее любимые теряют самообладание при виде кольца! Но! — Ксенофонтов поднял длинный указательный палец, — в отличие от некоторых работников правосудия, я не спешу с выводами, я продолжаю поиск — задаю вопрос. Какой?

— Не помню…

— Вопрос совершенно невинный: «Ты ведь не знал, что оно такое дорогое?» Пустой, казалось бы, вопрос, но сколько в нем коварства! О! — Ксенофонтов покачал головой, словно бы в восторге перед собственной проницательностью.

— Не вижу никакого коварства!

— Что мне отвечает на этот вопрос Сваричевский? Он не увидел в нем подвоха, понял только, что намекаю — дескать, у него таких вещей никогда не было и не будет. И понес чушь про японскую фотокамеру. Тон и вопроса и ответа несерьезный. Игра! Мы не вытираем слезы с красивых щек Раи, не промокаем носовыми платками ее глаза, мы искренне ей сочувствуем, но делаем это не слезливо. Понимаешь? На шутливый вопрос я получаю шутливый ответ. Все правильно. Я бросаю мяч, Сваричевский принимает подачу. Я снова бросаю мяч, задаю второй вопрос: «Что бы ты сделал, найдя такое кольцо?» И опять Сваричевский не уклоняется. «Купил бы еще одну камеру! — отвечает он. — „Хассельблад“». Я задаю те же вопросы Цыбину, и он отбивает мои мячи. Он беззаботен — вот что следует из его ответов.

— А Лошкарев?

— О! — воскликнул Ксенофонтов. — Лошкарев мои подачи не принимает. Я бросаю ему мяч, а он не знает, действительно ли это мяч или, может быть, чугунное ядро?! И вместо того чтобы отбить мяч, он шарахается от него в сторону. Спрашиваю у Лошкарева: «Ты ведь не знал, что оно такое дорогое?» Что он отвечает? «Ты о чем?» Мы все собрались из-за кольца, это злосчастное кольцо у всех в мозгах, в печенке, на языке, а он у меня спрашивает — ты о чем? Не знает, что ответить, и боится попасть впросак. Невинный мяч принимает за бомбу с дымящимся фитилем. И хотя мне уже все ясно, я спрашиваю — что бы он делал, найди такое кольцо? Но Лошкарев насторожен, обеспокоен, он раздраженно отмахивается от моего милого вопроса! «Да ну тебя!» — говорит он. Другими словами — я ему мяч, а он — прыжок в сторону.

— И ты уверен…

— Зайцев! За пятнадцать минут он прокололся трижды. Этого мало? Мне оставалось выйти вслед за ним на площадку, объяснить суть его поступков и попросить колечко. Кажется, он расстался с ним без сожаления.

ВЕСЕННЕЕ ЗАДЕРЖАНИЕ

Зайцев и Ксенофонтов сидели под навесом у трамвайной остановки и молча наблюдали, как весенний дождь старательно освежал и без того свежую листву. Оба пребывали в том редком состоянии, когда не нужно было спешить, и никакие дела, ни газетные, ни следственные, не тревожили их и не заставляли куда-то мчаться, хватать такси, втискиваться в телефонные будки и бросать в щели автоматов гривенники, поскольку некогда их разменивать на двушки…

Друзей нисколько не раздражало затянувшееся отсутствие трамвая. Они могли прекрасно обойтись и без него, могли отправиться на набережную, но дождь продолжался, и оба сидели, наслаждаясь видом разноцветных прохожих, которым наконец-то представилась возможность обновить зимние покупки — зонтики, плащи, туфельки. Да, все это было куплено в суровые снежные холода. А сейчас, когда отошла земля и птицы восторженно разгребали вскопанные клумбы сухонькими своими лапками, магазины, конечно же, были завалены шапками, пальто с меховыми воротниками и резиновыми сапогами, совершенно незаменимыми в осеннюю распутицу.

И вдруг до них донесся возбужденный шепот. Чуть повернув голову, Ксенофонтов увидел двух женщин с хозяйственными сумками. Опасливо озираясь, одна из них делилась с подружкой какой-то ужасной тайной. Вторая безутешно качала головой, не замечая, как с навеса ей на плечо льется тонкая струйка дождя.

— Ай-яй-яй! — причитала она. — Подумать только! Это же надо!

— Говорят, две машины телевизоров вывезли — и как корова языком. Никто ничего не видел, не слышал!

— Господи боже ты мой! Царица небесная!

— Во как! Милиция с ног сбилась, а собаку вызвали — она только понюхала — и тут же сдохла.

— Батюшки-светы! — вскрикнула женщина.

— Еще чего скажу — одних радиоприемников, этих маленьких, которые на батарейках работают, больше сотни увезли. И — как в воду! Как в воду!

— Это же сколько тыщ! — от ужаса женщина закрыла рот рукой.

— А ты говоришь: белье с веревки унесли, — рассказчица махнула рукой.

— Так универмаг-то государственный, а бельишко мое! — резонно заметила слушательница.

Зайцев улыбался снисходительно и всепрощающе — чего, дескать, с них возьмешь, слухами питаются. Взглянув на него, Ксенофонтов догадался, что друг знает об этой истории куда больше женщин. Дождь неожиданно кончился, и теперь с неба падали последние подзадержавшиеся капли.

— Так что там, с универмагом-то? — спросил Ксенофонтов, перешагивая длинными ногами через лужи на асфальте. — Неужто подчистую?

— С универмагом все в порядке. — Зайцев придирчиво осмотрел свое отражение в витрине гастронома. — Магазин радиотоваров обчистили. Ничего сработали, довольно грамотно.

— Много взяли?

— Прилично. Десятка полтора хороших транзисторов уволокли. Ну ничего, далеко не унесут.

— Надо же, — с сожалением проговорил Ксенофонтов. — А тут никак один не купишь. Только соберешься — туфли приказали долго жить, а там костюм…

— Да, для тебя костюм дело непростое, больно ты долговяз… До чего обнаглели — телевизор в магазине включили. Грабили и передачу смотрели, представляешь! Продавцы приходят, а там уж утренние последние известия передают.

— И никаких следов?!

— Разве что пара окурков… Это, сам понимаешь, те еще следы… Да и они ли оставили их… Но есть и просветы. — Однако о просветах Зайцев распространяться не стал, вспомнив, видимо, что работает все-таки следователем, а не газетчиком, чтобы вот так запросто выбалтывать важные сведения. — Слушай, а не отправиться ли нам с тобой как-нибудь на острова, а? Смотри, там все уже зеленое… Возьмем с собой пивка, пару рыбешек, а?

Ксенофонтов, занятый своими мыслями, не отвечал. Выпятив губы так, что усы его уперлись в ноздри, он мерно вышагивал по мокрому асфальту, сунув руки в карманы брюк.

— Слушай, — сказал он, — а в котором часу это было?

— Ты о чем? А, ограбление… Между десятью и одиннадцатью вечера. Примерно в половине одиннадцатого.

— А как удалось установить с такой точностью?

— Свидетельница нашлась. А как же! Думаешь совсем ничего не умеем делать? Провели громадную оперативную работу и нашли голубушку. Девушка шла после кино домой и в окне увидела грабителя. Там, понимаешь, окна закрашены масляной краской…

— Дело привычное, — обронил Ксенофонтов. — Закрашиваем окна, заколачиваем парадные, огораживаем скверы, будто к татарскому нашествию готовимся.

— Ты слушай и не перебивай. Окна закрашены, а свет в магазине горел и девушка на стекле увидела профиль одного из ночных посетителей. Говорит, вроде запомнила его — кепка, поднятый воротник, курносый, толстогубый. Она подумала, что в магазине какие-то работы ведутся, а утром, когда узнала, сообразила, что за работы… — Зайцев облокотился о холодные после зимы гранитные блоки набережной. — А еще мне хочется сесть на какой-нибудь корабль и поплыть, поплыть… Чтобы мимо города, баржи, берега…

— Устал ты, старик, — сочувственно произнес Ксенофонтов. — Устал. Пойду газетку куплю. — Он перебежал через улицу, подошел к киоску. Возвращаясь, Ксенофонтов на ходу развернул газету, быстро окинул взглядом, и к Зайцеву подошел, уже свернув ее в трубку.

Потом друзья сидели на скамейке, смотрели в голубовато-белесую гладь реки, словно впитывая в себя весенний свет, тепло, словно отходя после затяжной слякотной зимы.

— Представляешь, старик, — заговорил Ксенофонтов, — так привыкаешь к голым промерзшим ветвям, что весной, когда видишь зеленые листочки, охватывает удивление. Казалось, этим ветвям никогда уже не ожить, никогда не выбросить побеги, не покрыться листвой.

— Да, это плохо, — равнодушно кивнул Зайцев, не желая, видимо, проникнуться грустью друга.

— А я ведь не о деревьях говорю, я о себе… Да, старик, каждой весной не могу удержаться от какой-то ошарашенности, когда чувствую, что оживаю, что начинаю замечать цвет неба, форму облаков, когда запах духов ощущаю, когда до меня доходит, что девичьи коленки — не такая уж безобидная вещь, как может показаться какому-нибудь… марсианину. В коленках, если ты хочешь знать, таится нечто необъяснимое…

— Жениться тебе надо, Ксенофонтов. И вся необъяснимость кончится.

— Послушай, ты что-то говорил сегодня о девушке… Помнишь?

— Я?! О девушке?! — Зайцев встревоженно посмотрел на Ксенофонтова. — Нет, так дальше продолжаться не может. Я должен тебя с кем-нибудь познакомить.

— Вот и познакомь с той девушкой, о которой ты сегодня так интересно рассказал. У нее какая-то история с грабителями вышла — не то она за ними подсматривала, не то они за ней… А в результате магазин радиотоваров опустошили.

— Послушай, но это же злоупотребление служебным положением! Ты хоть представляешь, на что меня толкаешь? Звонить девушке только потому, что я, как следователь, узнал ее телефон, а моего друга взволновали показавшиеся после долгой зимы чьи-то там коленки… Ты ошалел.

— Сам дурак, — сказал Ксенофонтов миролюбиво. — Звони. А то будет поздно. — Он посмотрел на свои старенькие, с помутневшими стеклами часы.

— Поздно? — Зайцев озадаченно склонил голову набок. — Для чего поздно? Для кого поздно?

— Скажи ей, что мы идем на опознание.

— Какое еще опознание?! Сегодня воскресенье!

— Пойдем злодея опознавать, который магазин радиотоваров потревожил. Наступит понедельник, а преступление уже раскрыто, представляешь? Твой начальник расцелует тебя в обе щеки и чем-нибудь наградит.

— Куда же мы пойдем?

— Звони, — холодно сказал Ксенофонтов. — Так и скажи — идем на опознание.

— Какое, к черту, опознание?! Ты хочешь, чтобы она на меня прокурору телегу накатала?!

— Но мы в самом деле идем на опознание, — смиренно сказал Ксенофонтов. — И если нам немного повезет, сегодня же возьмем твоего толстогубого клиента.

— Хочешь ей предложить шататься по городу и присматриваться к прохожим? Ну, знаешь, подобного я от тебя никак не ожидал! — Зайцев отступил от Ксенофонтова на шаг, чтобы видеть его всего и всего окинуть насмешливым взглядом.

— Может быть, лучше у входа в парк? — предложил Ксенофонтов. — Пока мы туда доберемся, и она подойдет, а?

Не отвечая, Зайцев оскорбленной походкой направился к будке телефонного автомата. Ксенофонтов соболезнующе смотрел, как следователь нервно набирает номер, как он пытается улыбнуться, видимо, услышав голос девушки, что-то говорит. Потом повернулся к холодной глади реки. У противоположного берега уже оживали причалы, сновало несколько катеров, и матросы в фуфайках озабоченно перетаскивали канаты, ведра, ящики. Скоро они снимут с себя эти ватники, выкрасят катера свежей краской и заблаженствуют на ярком летнем солнце. А он, Ксенофонтов, будет стоять здесь же, прислонившись к горячим гранитным блокам, и завидовать этим загорелым ребятам на катерах…

— Пошли! — бросил Зайцев. — Через десять минут она подойдет к парку.

— А знаешь, старик, вот так и складывается человеческая судьба — увижу я ее в весеннем плаще с сумкой на ремне через плечо, увижу ее глаза, улыбку, и священный огонь вспыхнет в моей груди, пропитанной типографским воздухом, бумажной пылью и пивными испарениями.

— У нее есть парень. — Зайцев безжалостно оборвал мечты Ксенофонтова.

— Глупости! Нет у нее никакого парня. Иначе не возвращалась бы ночью одна и были бы у тебя два свидетеля. А может, и ни одного бы не оказалось — разве заметила бы она тень на окне, если бы шла с любимым человеком, от одного прикосновения к которому сжималось бы ее девичье сердце и счастьем туманились бы ее девичьи очи?

— Думаешь, они затуманятся, когда увидят тебя?

— Как знать, старик, как знать, — безмятежно ответил Ксенофонтов.

— Куда идем? — сухо спросил Зайцев, не желая проникнуться весенним настроением друга.

— В парк, конечно, в парк! Мы будем дышать чистым воздухом, общаться с прекрасной свидетельницей и опознавать ночного грабителя. Ты, конечно, уверен, что грабителям чужды нежные чувства, да? Ошибаешься, старик. Они тоже подвержены человеческим слабостям, у некоторых есть и достоинства, ничуть не уступающие твоим, хотя о твоих достоинствах мне ничего не известно. Но что подводит грабителей, так это нетерпение. Они, бедняги, не могут дождаться, пока им повысят зарплату, и стремятся скромными усилиями самостоятельно провернуть это, не дожидаясь, пока государство достаточно разбогатеет. Они не могут дождаться, пока девушка полюбит их чистой и возвышенной любовью, и начинают в ночной темноте хватать ее за всякие части тела. Им не терпится попасть на потрясающий футбольный матч, и они утешаются тем…

— Вот и она. — Зайцев показал на высокую девушку в светлом плаще и со сложенным зонтиком в руке. — У колонны, видишь?

— Старик, да она гораздо выше тебя! — радостно воскликнул Ксенофонтов. — Теперь я понимаю, почему ты так не хотел звонить. Нет, ты ей не пара, а вот я — пара. И она мне пара.

— Я смотрю, в тебе слишком много пара, — усмехнулся Зайцев.

Увидев Зайцева, девушка направилась навстречу. Лицо ее было встревоженным, хотя она и пыталась улыбаться.

— Здравствуйте, Валя, — сказал Зайцев. Приветствие получилось несколько суховатым, то ли от того, что он не знал затеи Ксенофонтова и злился, то ли потому, что встреча все-таки была деловой. — Знакомьтесь, это Ксенофонтов. Он работает в газете.

— Вы будете писать об этом ограблении? — Валя посмотрела на Ксенофонтова настороженно, но все-таки промелькнула в ее глазах заинтересованность.

— Как скажете, — ответил Ксенофонтов. — Думаете, стоит?

— Не знаю… — Валя растерянно посмотрела на Зайцева.

— Не смотрите на него, он ничего дельного не подскажет, вы на меня смотрите. — Ксенофонтов взял девушку под руку и направился к выходу. — Вы давно были в парке? Вы никогда не были в парке. Молчите! Я все знаю. Думаете, что если вы сходили на танцы, то уже побывали в парке? Ничего подобного. Парк — это совсем другое. Это лодочная станция. Это пивной ларек вон за теми деревьями, но он пока заколочен, его откроют к маю. Это бильярдная вон в том павильончике… Но она тоже не работает. Парк — это толпа футбольных болельщиков, которые толкутся вон за тем поворотом у бассейна. Всю зиму напролет треплются о прошлогодних матчах и никак не могут решить, кого им все-таки отправить на мыло! Не оглядывайтесь, Валя. Следователь идет за нами, он все видит и за все несет ответственность. Личную. Но поскольку парк — это все-таки не следственный кабинет, вам нет надобности все время делать ему глазки. Парк — это мой кабинет, и здесь вы должны слушать меня, мои вопросы, мои глупости и даже мои комплименты — за этим тоже дело не станет. Кстати, у вас потрясающее выражение глаз.

— Какое? — от неожиданности Валя остановилась.

— Весеннее. В вашем взгляде чувствуется тревога, взволнованность и даже счастье от того, что вы познакомились с прекрасным молодым человеком. Теперь вы можете смело ходить на вечерние сеансы в кино, потому что всегда найдется крепкая рука, — Ксенофонтов сжал Валин локоть, — на которую можно опереться в случае неожиданной встречи с ночным грабителем.

— Ну и болтать здоров! — Зайцев озадаченно покрутил головой. — Неужели в газете за это деньги платят?

— Деньги! — хмыкнул Ксенофонтов. — Мне за это платят искренней привязанностью, не говоря уже о более сильных чувствах. Валя, мы приближаемся к цели. Посмотрите вперед, что вы видите? Вы видите толпу странных личностей, которые, разбившись на группки, о чем-то шепчутся. Не бойтесь их, это самые безобидные люди, но они могут впасть в неистовство, если вы скажете, что «Спартак» — хорошая команда, что Лобановского пора на мыло, что в Испании мы проиграли, потому что вместо футболистов послали больничных клиентов, актеров и жен тренеров. Впрочем, их может охватить необузданный гнев и от более невинных замечаний. Поэтому мой совет: не отвечайте на их вопросы о форме мяча, о количестве ворот, о цвете поля, потому что необдуманный ответ, как знать, заставит некоторых сжать кулаки. Сейчас они, конечно, растревожены вчерашним матчем — «Днепр» разгромил «Баварию»… А где это наш общий друг? — Ксенофонтов оглянулся и увидел, что Зайцев разговаривает с двумя крепкими мужичками. — Видите, его уже на подходе остановили. Но Зайцев опытный человек, он знает, что тут лучше всего прикинуться любителем городков.

Девушка рассмеялась, и Ксенофонтов, столкнувшись с ее взглядом, понял, что шутки кончились.

— Валя, слушайте меня внимательно. Мы сейчас войдем в эту толпу. Все они хорошие ребята, они увлечены, ждут не дождутся первых матчей… Но! — Ксенофонтов предостерегающе поднял длинный указательный палец. — Среди них вчерашний грабитель. Вы помните его профиль? Очень хорошо. Не бойтесь, не напрягайтесь, хотя я не возражаю, если для большей безопасности вы слегка приникните ко мне…

Зайцев догнал их, когда первые группки болельщиков остались позади. Казалось, все одновременно спорили со всеми, общий гул над толпой напоминал гул роя пчел. Прошло, наверно, не меньше часа, и все это время Зайцев, Ксенофонтов и Валя бродили в толпе болельщиков. Ксенофонтов иногда вступал в спор, спрашивал о чем-то футбольном, что-то доказывал, смеялся, потом они шли дальше, к следующей группке, и вдруг он почувствовал, как Валя сжала его локоть. Ксенофонтов обернулся и увидел, что девушка напряженно смотрит на невзрачного парня в кепке и нейлоновой куртке с поднятым воротником.

— Он? — тихо спросил Ксенофонтов.

— Кажется, да… Тот тоже был в кепке, и воротник поднят, и профиль… Ведь он толстогубый, верно?

— Да, губки у него еще те! Слышишь, старик? Валя говорит, что нашли твоего клиента.

— Слышу, слышу, — тихо ответил Зайцев. — Оставайтесь на месте, я зайду с другой стороны.

Ксенофонтов подошел поближе к парню. Тот оживленно говорил о матче, глаза его блестели, чувствовалось, что он сильно взволнован вчерашним событием и ему очень хочется доказать что-то свое.

— Отойдем, Валя, он нехорошие слова произносит. Вам это может не понравиться, потому что… — Ксенофонтов замолчал, опять увидев Зайцева с теми же двумя парнями. Но на этот раз следователь показывал им глазами на болельщика в кепке. Те кивнули, и с двух сторон, вклинившись в толпу, начали постепенно сходиться к группе, в которой все еще взахлеб доказывал что-то толстогубый.

— Как это понимать? — спросил Ксенофонтов, подходя к Зайцеву.

— А вот так и понимай. Сейчас они тихонько оттеснят его, зададут несколько вопросов и, если он покажется им интересным, доставят в мой кабинет. И мы продолжим знакомство.

— Хитер, — одобрительно протянул Ксенофонтов. — Когда же ты своих ребят успел предупредить?

— А когда Вале звонил, заодно и им брякнул… Чем, думаю, черт не шутит, вдруг этот болтун долговязый прав. Послушай, но с чего ты взял, что он может здесь оказаться?

— А! — Ксенофонтов пренебрежительно махнул рукой. — Вале все это неинтересно слушать, да и тебе надо торопиться. Позвони как-нибудь… А сейчас, если ты не возражаешь, мы сходим к реке, а, Валя?

— Можно, — кивнула девушка, ей, видно, хотелось побыстрее уйти из этой гудящей толпы.

А поздно вечером, когда Ксенофонтов уже собирался спать, в дверь неожиданно позвонили. Оказалось, Зайцев. Он не торопясь повесил плащ и прошел в комнату. Сбросив кота с кресла, он уселся на теплое еще сиденье, скрестил руки на животе.

— Познакомился с толстогубым? — спросил Ксенофонтов.

— Только что закончил обыск. Почти все транзисторы целы, в гардеробе лежали. Правда, пару уже успел продать.

— Быстро ты управился, — одобрительно сказал Ксенофонтов. — Мне так никогда не суметь.

— Я слушаю, — напомнил Зайцев.

— А, Валя… Все в порядке. Оказывается, она постоянно читает мои материалы в газете… Ты не представляешь, как ей понравился очерк о слесаре Жижирине! Она говорит, что даже слезы навернулись на глаза, когда читала о его детских годах. Представляешь, в таких глазах слезы!

— Издеваешься?

— Ладно-ладно, успокойся. Все понял. Но что бы это мне с тебя взять? — Ксенофонтов в задумчивости охватил ладонью подбородок. — Пиджачишко твой мал, да и не нравится он мне, срамиться только… Галстук? Нет, это поводок какой-то замусоленный. Пиво? Все уже закрыто, нигде не достанешь… Послушай, а если я попрошу тебя спеть? Спой, старик! Знаешь какую? Эту… «Лучше нету того цвету», а? «Вся душа моя пылает, вся душа моя горит…» Спой, а? А то, понимаешь, в душе никакого подъема! Ведь надо чем-то заинтересовать человека, поощрить… Начинай, старик, а я подпою. Давай!

Зайцев, вначале слушавший Ксенофонтова с недоумением, потом с возмущением, в конце концов все-таки сдался. Видно, удачная операция по задержанию ночного грабителя привела его в хорошее настроение, и он со смущенной ухмылкой, ужасным скрипучим голосом пропел один куплет.

— Старик! У тебя настоящий лирический тенор! Таким голосом петь и петь! Ты не за свое дело взялся, нет… Бросай, старик, злодеев ловить, начинай петь. Сначала в самодеятельности прокурорской, потом, глядишь, на смотр попадешь, я о тебе напишу как о молодом даровании, а главное, пошлю на радио заявку: хочу, дескать, послушать арию тореадора в исполнении следователя Зайцева. Вот смеху-то будет!

— Я слушаю! — в который раз повторил Зайцев.

— Хорошо. Прежде всего ты должен знать, что мы с тобой живем в разных городах. И каждый живет в своем городе. Ты вот где живешь, где дни и ночи проводишь? Прокуратура, милиция, камера, носишься в машине с зарешеченными окнами, общаешься с толстогубыми грабителями. У меня свой город — типография, редакция, передовики производства, обязательства, красный флажок на станке, красивая девушка Валя, которая сегодня очень куда-то торопилась…

— Парень у нее, — обронил Зайцев. — А вчера у него было ночное дежурство, вот она и пошла в кино одна. Жаль мне тебя, Ксенофонтов, жаль.

— А что касается этого радиолюбителя, то все настолько просто, настолько… Помнишь, ты сказал, что он в магазине телевизор включил?

— Ну и что? — насторожился Зайцев.

— А время ограбления?

— После двадцати двух…

— А помнишь, как на набережной я газету купил?

— Помню. Но ты ее и не читал… Свернул в трубку, и все.

— Как ты думаешь: зачем я ее купил? Ведь редакция газеты получает, зачем мне покупать?

— Черт тебя знает… Купил и купил. Делов-то!

— Эх, старик… Ничего в жизни не бывает просто так… Даже газету человек покупает с какой-то мыслью. А тебя эта моя глупая покупка никак не насторожила, не озадачила… Равнодушный ты человек, Зайцев, безразличен к людям. А может, и ничего, работай… Газету я не читал, но заглянуть в нее заглянул. Прямо у киоска. Газета-то вчерашняя!

— Ну и что с того, что она вчерашняя?! — закричал Зайцев, уже не сдерживаясь.

— Меня интересовала программа телевидения. Вчерашняя.

— Ну? Ну?!

— Я хотел узнать, что же показывали после десяти вечера. А показывали, оказывается, футбольный матч… «Днепр» — «Бавария». Вопросы есть?

— Ну, показали матч… А дальше?

— Что же это за грабитель такой, который, забравшись в магазин и нагрузившись транзисторами, не может удержаться от того, чтобы телевизор включить? Что за человек такой? Или, думаю, дело в передаче? Может, показывали нечто необыкновенное? Да, показывали игру сильнейших команд континента. Понял? Кто же не может удержаться, чтобы не взглянуть на матч хоть одним глазком, даже рискуя свободой и независимостью? Болельщик. Отчаянный, безрассудный, безумный болельщик. Где водятся такие болельщики? В парке водятся. Ты вот живешь в своем криминальном городе, а в города других людей не наведываешься. А я наведываясь. Поэтому я сижу в кресле и слушаю, как ты тут козлом заливаешься. Тоже еще! Душа у него, видишь ли, пылает, душа у него горит! — Ксенофонтов взбрыкнул ногами и захохотал в полном восторге от своей выдумки.

ВОПРОС ДЛЯ УБИЙЦЫ

Ксенофонтов еще раз окинул взглядом свой очерк, напечатанный на второй полосе, оценив его расположение, название, полюбовался размером. И откинулся на спинку стула, чтобы солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев, упали ему на лицо. Усы Ксенофонтова на солнце отливали медью, в комнате пахло типографской краской от свежего вороха газет, и в каждой был его очерк о таксисте Апыхтине, который не только доставляет пассажиров по адресу, но и сдачу, случается, отсчитывает, и может даже помочь выставить чемоданы из багажника. Да, хороший человек этот Апыхтин, и слава им вполне заслужена. Глядишь, подбросит как-нибудь в неурочный час, чего не бывает, подумал Ксенофонтов, и рука его привычно потянулась к телефону.

— Следователя Зайцева, пожалуйста!

— Он на задании. Позвоните попозже.

Положив трубку, Ксенофонтов так и остался сидеть, не снимая руки с телефона. И хотя за последнюю минуту в мире ничего не изменилось, Ксенофонтов, как и прежде, сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, нарядно осыпанной солнечными зайчиками, благодушное настроение уходило из него, как воздух из проколотого мяча. Ксенофонтов остро ощутил уязвленность. Где-то рядом происходят события, решается чья-то непутевая судьба, а он ничего не знает, ничто от него не зависит, никому он не нужен…

Он вспомнил, что и вчера не разговаривал с Зайцевым, а несколько дней назад, когда удалось поймать друга по телефону, голос у того был какой-то нетерпеливый, Зайцев отвечал невпопад, если не сказать — с раздражением. Пожалуй, все-таки с раздражением, подумал Ксенофонтов, чтобы ощутить обиду сильнее.

Почему-то вспомнилась девушка, которая не пришла к нему на свидание в позапрошлом году, более того, вышла замуж за алкоголика, любит его поныне, а на Ксенофонтова при встрече смотрит без всякого сожаления. Обидно. Вспомнилась двойка, которую с непонятным наслаждением влепила ему учительница математики лет пятнадцать назад. Теперь-то он понимает, что поступила она в полном противоречии с учением замечательного педагога Сухомлинского.

— Так, — протянул вслух Ксенофонтов, складывая газету. — Вот, оказывается, какие мы… Лучшие друзья таятся и не могут сказать душевное слово. Да, мы готовы признаться в суевериях и невежестве, дескать, дурного глаза боимся, нечистой силы остерегаемся и потому молчим. На сама-то деле своих же друзей опасаемся. Не брякнуть бы лишнего, чтобы не выдали тайну твою заветную, надежду трепетную, не пустили бы по миру твои сомнения, мысли твои крамольные, страхи ночные. А то, глядишь, выводы кто нехорошие сделает, вопрос задаст строгим голосом. И нечего тебе будет ответить, нечем оправдаться, поскольку вопрос-то задается не для того, чтобы ты отвечал на него, а чтоб осознал свою зловредность и приготовился к испытаниям. Наши страхи сделались настолько привычными, что не видим мы в них безнравственности, а свою осторожность называем мужественной сдержанностью и даже готовы восхититься собой. А вот обменяться с другом услышанным, понятым, тем, что озарило тебя, кажется противоправным, будто не друг перед тобой сидит, которого знаешь с детского сада, а матерый шпионище с ампулой цианистого калия, вшитой в воротник, враг с бесшумным пистолетом за поясом и тайным номером, выколотым под мышкой… — продолжал расковыривать в себе обиду Ксенофонтов. — А если и появляются друзья, то только для того, чтобы убить время, убить здоровье, посмеяться над анекдотом о несчастном муже, вернувшемся из командировки совершенно некстати, да похлопать друг друга по оплывающим плечам…

Обида все глубже просачивалась в душу Ксенофонтова, и он даже вздрогнул, когда неожиданно зазвенел телефон.

— Да! — сказал он недовольно, поскольку ценил свои обиды и расставался с ними неохотно.

— Привет. Ты меня искал?

— Зайцев?! — счастливо воскликнул Ксенофонтов и мгновенно забыл о том, как горько ему живется. — Ну, старик, я уже начал беспокоиться! Может, думаю, тебя насквозь прострелили, может, думаю, в жизненно важных местах…

— Пока не продырявили, но до полного отощания довели.

— Все понял! Встречаемся через десять минут.

— Не возражаю! — сказал Зайцев и бросил трубку. Это Ксенофонтов увидел — следователь не положил, а именно бросил трубку, кому-то на ходу махнул рукой, посмотрел на часы и выскочил в дверь. Иначе он не поспел бы за десять минут в вареничную.

А все-таки друзья остаются, несмотря па жестокие жизненные неурядицы, обиды и недоразумения, успокоенно подумал Ксенофонтов. И ни слава их не может разлучить — он взглянул на свой очерк, — ни самые опасные преступления.

В вареничной стоял влажный и горячий запах вареного теста. Озабоченные посетители шарили глазами в поисках свободного места, бегали в моечную за вилками и ложками, ополаскивали стаканы у рукомойника. Распаренные женщины недовольно покрикивали на них из кухни, поддавали ногами какие-то тряпки, а оробевшие посетители отворачивались, стараясь не видеть ни самих женщин, ни масляного пола, ни сумрачных внутренностей вареничной.

Ксенофонтову до прихода Зайцева не без труда удалось взять две порции вареников, четыре компота и занять места у наглухо заколоченного и задернутого сероватыми гардинами окна. Маленький худощавый Зайцев быстро протиснулся между столиками, сел перед Ксенофонтовым, шумно вздохнул.

— Кажется, впервые за трое суток поем горячего!

— Это хорошо, — кивнул Ксенофонтов, — Горячее полезно для здоровья. Только это… Не заглатывай пищу как кондор. Ты вот не читаешь нашу газету, а напрасно. Недавно мы напечатали заметку о том, что кондоров на земле осталось совсем немного. Вымирают. Полагаю, оттого, что пищу заглатывают, не пережевывая.

— Обязательно учту, — проговорил Зайцев с набитым ртом. — А газету твою я иногда просматриваю. Сегодня вот про хорошего человека Апыхтина прочитал… Очень трогательно. Не скажу, чтобы прослезился, но прочел с большим интересом. Этот твой машинист…

— Таксист, — поправил Ксенофонтов.

— Ах да! Извини. Я со своими хлопотами… Но ничего нового, поверь. Старо как мир. Кровавая история. Это не для разговора за варениками.

— Преступника задержал?

— Даже двух, — сокрушенно ответил Зайцев. — Убивал один, а задержаны два.

— С перевыполнением идешь, — одобрил Ксенофонтов. — На двести процентов. В ударники выбьешься, квартиру получишь, женишься, на свадьбу пригласишь, я надену свой новый костюм, познакомлюсь с подругой твоей жены… Значит, один из задержанных не виновен?

— Совершенно верно.

— Это ты зря. Невиновного нужно отпустить. Слышишь? А то могут быть неприятности.

— Эх! Ксенофонтов! Всего два дня я потратил на то, чтобы раскрыть преступление, провести экспертизы, очные ставки, собрать доказательства и, наконец, выйти на двоих. Убил один из них, это я выяснил, да они и сами не отрицают. И все за два дня. Но вот уже три дня я пытаюсь узнать — кто же из них убийца?

— А знаешь, — Ксенофонтов вымакал последним вареником остатки сметаны и отправил его в рот, — где-то я читал, что преступника можно установить по внешнему виду. Да, да, не удивляйся. Слушай внимательно… Прежде всего у них свирепый взгляд. Кроме того, низкий лоб, длинные, почти до колен руки. И чтобы не забыть — волосатость. Старик, у них потрясающая волосатость. Опять же выражаются они того… Сам понимаешь, не очень культурно. Словарный запас у них своеобразный, страдает словарный запас…

— Спасибо. — Зайцев пожал руку Ксенофонтову. — Спасибо, дорогой друг. Теперь я знаю, что мне делать. Считай, что ты оказал правосудию большую услугу. Привет Апыхтину. Пока.

— Как?! И ты даже не хочешь, чтобы я тебя проводил? Я могу еще кое-чего вспомнить о внешности преступников. Например, тяжелая нижняя челюсть, надбровные дуги, как у питекантропов, узко поставленные глаза…

— Ксенофонтов! За последние пять дней мне пришлось допросить человек пятьдесят, не меньше. И не просто потолковать с ними о приятных вещах, а вывернуть их наизнанку, до сути добраться… А ты одного своего Апыхтина недели две пытал, не меньше, по городу с ним катался, впечатлений набирался.

— Виноват.

— Вот то-то! Вечером дома? Жди. Буду.

Вечер был тих и зноен, женские каблучки тонули в мягком асфальте, у автоматов с газированной водой стояли понурые очереди, а Зайцев, придя к приятелю, прежде всего направился на кухню. Открыв кран, он с минуту ждал, пока стечет теплая вода, и только потом, наклонившись к струе, напился.

— Значит, так, — Зайцев откинулся в кресле, до деревянного каркаса изодранном котом Ксенофонтова. — Значит, так… Представь себе. Трое решают провести приятный вечерок. Двое мужчин и одна женщина. Собираются на квартире у женщины.

— Возраст? — уточнил Ксенофонтов.

— Вполне дееспособный возраст, все в районе тридцати пяти. Шофер, слесарь, а она — продавец универмага.

— Отдел? — проницательно спросил Ксенофонтов.

— Хороший вопрос, — одобрил Зайцев. — Обувной отдел. Установлено, что между ними существовали деловые и, как говорится, взаимовыгодные отношения. Она имела возможность брать кое-какие товары в количестве, превышающем ее потребности, скажем так. Слесарь, хорошо зная жильцов своего дома, эти товары сбывал. Шофер тоже не оставался без дела. Кстати, он и обслуживал этот универмаг.

— Итак, они собрались у нее дома. — Ксенофонтов, кажется, первый раз проявил нетерпение.

— Да. И, судя по всему, ребята крепко выпили. Очевидно, был повод, были деньги. Затем возникла ссора.

— Всеобщая?

— Ксенофонтов, я тебя не узнаю, — возмутился Зайцев. — Ты ведешь себя, как девочка на танцах, — прямо весь горишь нетерпением, прерываешь плавное течение моей мысли!

— Больше не буду.

— Понимаешь, никак не выберусь из этой истории, — виновато улыбнулся Зайцев. — Вот сижу здесь, с тобой беседую, а в ушах до сих пор их голоса звучат, крики, вопросы, которые им задал, задать которые не сообразил… Такое ощущение, будто все они, включая убитую женщину, галдят сейчас в этой твоей комнате, и разобраться в их обвинениях, оправдываниях… Сложно, Ксенофонтов. Тебе этого не понять.

— Можно, я все-таки попытаюсь?

— Хорошо, продолжу. Итак, поссорились. Женщина, Зозулина ее фамилия, была довольно ничего… И одеться умела, и себя подать. Стол накрыт на троих — всякие там вилочки, ложечки, ножички… Не исключено, что ссора возникла из-за деловых расчетов. Опять же все прилично выпили в тот вечер. И вот в какой-то момент один из мужчин хватает с подоконника кухонный нож…

— А пили на кухне?

— Да, нынче модно на кухне праздновать, встречаться, объясняться… В результате и общение получается какое-то кухонное, и воспитание, и вообще жизнь складывается кухонная, не замечал? Под бульканье варева, скрежет сковородки, шум воды из крана, жизнь, пропитанная запахом жареной картошки и оттаивающей рыбы…

— Оглянись! — вскричал Ксенофонтов, разведя руки в стороны, так что почти уперся ладонями в противоположные стены. — Ты сидишь в моей лучшей, самой любимой комнате!

— Ты мог бы добавить — и единственной. Продолжим. Один из мужчин хватает нож и в пылу ссоры наносит удар. Рана оказалась серьезнее, чем ему бы хотелось. Оба растерялись, поволокли свою подружку на диван, стали тампоны прикладывать, перемазались сами, все в доме перемазали… А когда увидели, что женщина умерла, разбежались по домам. Время было позднее, им удалось уйти незамеченными. Дверь захлопнули и удрали.

— А нож?

— Прихватили с собой. Кто именно — не знаю. Думаю, что убийца. Невиновному он зачем? Ну что? Соседи заподозрили неладное — дверь заперта, в почтовом ящике полно газет, в квартире кот орет… Пригласили участкового, взломали дверь и увидели… В общем, можешь себе представить, что они увидели. Через два дня я установил всех участников этой пьянки. Хотя, честно признаюсь, было непросто, Зозулина скрывала свои деловые привязанности.

— Знаешь, — с подъемом воскликнул Ксенофонтов, — я напишу о тебе не меньше ста строк! Во всяком случае, пятьдесят строк обязательно, — добавил он, несколько умерив свой восторг.

— Спасибо, — сказал Зайцев. — Но до победы еще далеко. Слушай… Рана одна. Других повреждений нет. Ни синяков, ни ушибов, ничего. То есть виноват один. И оба приятеля дают показания, которые полностью совпадают с обстоятельствами дела, со всей картиной преступления. Но при этом каждый говорит, что убил другой. Совпадают все детали — ссора, удар, нож, попытка привести ее в чувство… У обоих обнаружены следы крови, на одежде, обуви… Оба позорно бежали с места происшествия. И объясняют одинаково — убил другой, а я, дескать, испугался, не знал, как быть… Ну и так далее. Мы перепробовали и перекрестный допрос, и очные ставки, составили поминутную хронологию происшествия, провели следственный эксперимент и восстановили, кто где сидел, где лежал нож, каждый из них рассказал мне всю историю от начала до конца по десятку раз. Я все надеялся, что убийца начнет путаться. Ничуть. Никто не путается. Так и должно быть — ведь им не нужно ничего придумывать, оба рассказывают правду, но один — о себе, а второй — о своем приятеле.

— А если покопаться в их прошлом, в личных качествах, сопоставить характеристики…

— Во-первых, оба промышляли на перепродаже туфелек, сапожек… Это их уже как-то уравнивает. Но, допустим, я установлю, что один из них ударник труда, а второй — горький пьяница, что у одного дети, а у другого алименты, что один носит галстук в тон костюму, а второй пользуется капроновым поводком на шее… И что? Скажу больше — все это я уже проделал, я знаю о них больше, чем они сами о себе. Ну и что? Кто же ударил?

— И все-таки следы остаются, — вздохнул Ксенофонтов.

— Но они однозначны, понимаешь? Нет следов, которые говорили бы в пользу одного или другого.

— В души бы им заглянуть…

— Очень ценная мысль, — сказал Зайцев, поднимаясь. — Пойду. Последнюю неделю я спал по три-четыре часа в сутки. Для меня это маловато. Хочу отоспаться.

— Ну что ж, — Ксенофонтов сбросил с колен кота, — спи спокойно, дорогой друг. Да, а какой нож был у твоих приятелей?

— Сосед Зозулиной сделал. Работает на заводе… Нашел я этого умельца. Частное определение писать буду.

— А какая ручка на этом ноже?

Зайцев с сожалением посмотрел на друга и, не ответив, направился в прихожую.

— Это важно? — спросил он, обернувшись. — Не видел я ножа, нет его… Сосед говорит, что ручку он сделал из пластмассы. У него дома точно такой же, можешь пойти посмотреть. Зозулина что-то достала ему в универмаге, вот он и отблагодарил ее ножом.

— Сколько в нем, сантиметров двадцать?

— Тридцать один, — улыбнулся Зайцев настырности Ксенофонтова.

— Откуда такая точность?

— От соседа. У него, кстати, еще заготовки остались, как он говорит — поковки. Берется хорошая рессорная сталь и в раскаленном состоянии проковывается. Получается почти булат. Нашему ширпотребу такое и не приснится.

— А как он крепил ручку к ножу?

Зайцев, уже направившийся было к лифту, обернулся.

— На заклепках, понял?! Две белые алюминиевые заклепки! Понял?!

— Как же он такую сталь продырявил?

— Умелец потому что, — сказал Зайцев и шагнул в лифт. — Хочу спать! — успел выкрикнуть он до того, как двери захлопнулись и кабина провалилась вниз.

Ксенофонтов вздохнул и вернулся в квартиру. С балкона он долго смотрел на городские огни, легонько покусывая правый ус, который в этот вечер показался ему длиннее левого. А утром, едва проснувшись, позвонил Зайцеву домой.

— Старик, если не разоблачишь убийцу, дай знать. Помогу.

И положил трубку.

Звонок от Зайцева раздался после обеда, когда Ксенофонтов сидел в редакции за своим столом и в мучительных раздумьях составлял план выступлений на ближайший месяц.

— Скажи честно — ты шутил? — голос Зайцева был нетерпелив.

— Ничуть. Дело в том, что…

— Приходи. Пропуск заказан.

Остановившись на противоположной стороне улицы, Ксенофонтов некоторое время рассматривал здание, в которое ему предстояло войти, наблюдал суету машин на перекрестке, пульсирующий в такт светофору поток пешеходов, и, наконец, направился к подъезду. Он уже знал, где кабинет Зайцева, но едва открыл дверь, увидел, что там полно людей, что его друг озабочен.

— Подождите в коридоре, граждане, — сухо сказал Зайцев. — Не видите — у нас очная ставка, — добавил он уже для Ксенофонтова.

Ксенофонтов прошел по коридору, остановился у стенда со всевозможными плакатами. На одном из них был изображен человек с прекрасным мужественным лицом — он выносил ребенка из горящего дома. Рядом был изображен милиционер, мчащийся на ступеньке грузовика, а в кабине, судя по низкому лбу и повышенной волосатости, сидел особо опасный преступник и очень недовольно смотрел на милиционера. Были тут плакаты, изображавшие перестрелки, рукопашные схватки, но на нескольких протекала спокойная и достойная жизнь: по залитой вечерними огнями улице, неестественно выпрямив спины, шли мужчины и женщины с красными повязками на рукавах. Ксенофонтов с уважением посмотрел в лица дружинников, озабоченные свалившейся на них ответственностью за покой граждан. «Вот так подежурят, подежурят, глядишь, и три дня к отпуску получат», — не без зависти подумал Ксенофонтов.

Дверь за его спиной открылась, и из кабинета Зайцева в сопровождении конвоя вышел невысокий плотный человек с большой влажной лысиной. Светлые волосенки сохранились у него лишь за ушами. Он, видимо, уже знал, как следует ходить по этим коридорам, знал, как держать руки, — крупные тяжелые ладони заложил за спину. Когда мужчина проходил мимо, Ксенофонтов явственно уловил запах бензина. «Шофер, — догадался он. — Значит, следующим выйдет слесарь».

Через несколько минут из кабинета, тоже с конвоем, вышел длинный смуглый парень. Ксенофонтов успел заметить его маленький нервный рот, длинные ресницы, скошенный подбородок.

— Уныло у тебя здесь, — сказал Ксенофонтов, входя в кабинет и оглядывая стол, стулья, пустую вешалку, сейф, выкрашенный коричневой краской. — Повесил бы что-нибудь… У меня есть хорошая картинка — японка на фоне морских волн, вся в брызгах воды, зубы — жемчуг, а в глазах такой призыв, такой призыв… Хочешь подарю? Одета, правда, японка неважно, можно сказать, вовсе не одета, но это ей и ни к чему. Твои стены она наверняка оживит. Подарить?

Зайцев вздохнул так тяжело, будто расставался с живой японкой, подошел к окну и ударом кулака распахнул створки. Но прохладней в комнате не стало, зато сам вид распахнутого окна как бы освежил воздух.

— Из-за этих убивцев и окна не откроешь, — проворчал Зайцев.

— Лысый — это шофер?

— Угадал. Лавриков его фамилия. А второй — слесарь. Песецкий. Красавец, каких свет не видел. Ладно, что скажешь? Кто из них? Кого под суд?

— О! Нет ничего проще! — Ксенофонтов беззаботно махнул суховатой ладонью. — Но сначала хочу задать несколько вопросов… Если в этом нет служебной тайны, скажи, будь добр, что они говорят друг о друге?

— Только успевай слушать, — проворчал Зайцев. — Зачитать дословно?

— Да, лучше дословно. — Ксенофонтов сел на подоконник и скрестил руки на груди, приготовившись слушать.

— Так… Шофер о своем бывшем приятеле выражается так… «Песецкого знаю несколько лет. За это время убедился, что он крайне низкий человек, способный на любую подлость ради „десятки“». Ну и так далее.

Слушай… «С Лавриковым нас познакомила Зозулина. Когда мы предложили ему подзаработать, он согласился, спросил, сколько составит его доля…»

Ксенофонтов прошелся по комнате, постоял у открытого окна, присел на подоконник. У Зайцева было выражение, с которым смотрят на заезжего фокусника — и посмеиваясь над ним, и в то же время ожидая чего-то необыкновенного.

— Скажи, а ты спрашивал у них о той женщине… Как ее… Зозулина? Что о ней сказал шофер?

— Есть его показания. Вот они… «Отношения у нас были деловые, до личных не дошло, хотя я об этом и жалею. Красавицей ее не назовешь, но гостя принять умела, бутылочка всегда в запасе была, за собой следила…» Так выражается шофер. А вот слова Песецкого «… Любила Зозулина красиво пожить, потому и муж от нее ушел. Приторговывала левым товаром, в универмаге об этом знали, но отделывались общественным порицанием. В квартире у нее всегда было что выпить, было чем торгануть…» Ты что, заснул?! — возмутился Зайцев, увидев, что Ксенофонтов сидит с закрытыми глазами.

— Что? — встрепенулся тот. — А… Нет. Скажи, а о ноже ты спрашивал?

— Зачитать? — Зайцев полистал дело. — Вот что говорит Лавриков: «…Нож был довольно большой, с черной блестящей ручкой». Все. Красавец слесарь говорит то же самое. «…Нож самодельный, ручка из темно-зеленой пластмассы на заклепках, общая длина — сантиметров тридцать…»

— Шофера можешь выпускать, — безмятежно сказал Ксенофонтов, и слова его прозвучали с вызывающей самоуверенностью.

— Как? Прямо сейчас? — опешил Зайцев.

— Не знаю, как у вас принято. Можешь, сейчас, можешь, завтра. Наверно, положено какие-то документы оформить.

— Ха! — развеселился Зайцев. — Я бы так и поступил, дорогой друг, если бы не одна подробность, сейчас ее покажу. — Зайцев был явно распотешен. Он легко поднялся, вынул из-под сейфа продолговатый предмет, завернутый в газету. Это был нож. Сантиметров тридцать длиной, с пластмассовой ручкой, прикрепленной к стальной пластине двумя алюминиевыми заклепками. — Понял? Нож, тот самый. Наши ребята нашли его сегодня утром. Знаешь у кого? У шофера. Оба кандидата в убийцы подтвердили, что это тот самый нож. Тогда я вызвал соседа Зозулиной. Он тоже признал свою продукцию. Такие дела, Ксенофонтов. Согласись, что невиновному незачем уносить с собой орудие преступления.

— А зачем преступнику хранить нож у себя?

— Он был хорошо спрятан. Его нашли миноискателем. Все вокруг знали о преступлении, и выбросить нож было не так-то просто.

— Даже для шофера? — усмехнулся Ксенофонтов.

— О! — воскликнул Зайцев. — Если бы все преступники так рассуждали… Этого не бывает, Ксенофонтов. Что-то им всегда мешает поступать разумно и толково. Они постоянно совершают глупости. Иногда эти глупости им мешают, иногда помогают, создают некую непредсказуемость поступков… А разве вся та пьянка не глупость? Вот так-то. — Зайцев завернул нож в газету и снова сунул его под сейф.

— Слушай, старик, меня внимательно, — со значением проговорил Ксенофонтов. — Ты можешь совершить грубейшую юридическую ошибку. Сейчас я расскажу тебе о ходе моих рассуждений…

— А зачем? — спросил Зайцев. — Зачем, если они ложные?

— Как знаешь, — обиделся Ксенофонтов. — Но не торопись. Истинно говорю тебе — отпусти шофера, не бери грех на душу.

На следующий день друзья опять встретились в вареничной. Зайцев выглядел не столь самоуверенно, как накануне, а Ксенофонтов с аппетитом уминал творожные вареники, окуная их в жидковатую полупрозрачную сметану.

— Ну как? — спросил он. — Ты уже отпустил убийцу?

— Знаешь, — промямлил Зайцев, — вчера твои слова произвели на меня… мм… некоторое впечатление. Да, и я решил отдать на исследование и нож, и газету, в которую он был завернут.

— Смелое решение.

— Эксперты утверждают, что эта газета… Ее получает слесарь Песецкий. На ней нашли номер его квартиры… И почтальон подтвердил. Видишь ли, самого номера там нет, эта часть газеты оторвана, но на следующей странице остался след, вдавленный карандашом. Его-то и удалось обнаружить. Перед первой экспертизой была другая задача — доказать, что бурые пятна есть не что иное, как кровь, установить группу…

— Надо же, — без всякого интереса проговорил Ксенофонтов. — Чего не бывает на белом свете.

— Очевидно, Песецкий не только оговорил Лаврикова, но и подбросил ему нож. Ведь у него было несколько дней… Верно?

— Слушай, а не взять ли нам еще по компоту, а? — скучающе спросил Ксенофонтов.

— Но как ты его все-таки вычислил? Почему ты решил, что шофер невиновен?

— А! Как-нибудь я расскажу тебе об этом. Посмотри на девушку за соседним столиком… Тебе нравится?

— Ну, виноват! — вдруг закричал Зайцев. — Виноват. Каюсь. Больше не буду.

— Вы слышите? — обернулся Ксенофонтов к девушке. — Слышали, что он сказал? Зайцев, повтори.

— Девушка, — он повернулся к ней со стулом, — я очень виноват перед этим молодым человеком с разновеликими усами. Я грубо и бесцеремонно оскорбил его, усомнился в его способностях и прошу вас засвидетельствовать мое искреннее раскаяние.

— Девушка, простим его? — спросил Ксенофонтов.

Она кивнула, не зная, как себя вести.

— Значит, так… Четыре тараньки. Согласен на такой штраф?

— Что?! Да мне самому придется вступить в преступный сговор, чтобы достать их!

— Как знаешь. Девушка, скажите…

— Хорошо! — с отчаянием проговорил Зайцев, словно преодолевая в себе что-то. — Но если меня посадят…

— Тебе не мешает пройти и через это, а то слишком легко ты относишься к судьбам людским, — жестко сказал Ксенофонтов. — Но ты не трусь. Мы будем свидетелями защиты, верно, девушка? Кстати, как вас зовут?

Вечером приятели сидели в жестковатых изодранных креслах. Перед ними на низком столике стояли две бутылки пива. Оба молча и сосредоточенно колотили окаменевшими тараньками о край стола, мяли их, теребили, так что с рыбешек сыпалась мелкая сухая чешуя. Ксенофонтову первому удалось подцепить ногтем кожицу и очистить часть спинки. Он отодрал покрытое кристалликами соли волоконце и, налив пиво в граненый стакан, полюбовавшись высокой уплотняющейся пеной, с наслаждением погрузил в нее свои обкусанные усы. Переведя дух, он облизал пену с усов, отковырнул от спинки еще один ломтик и бережно положил его у стакана.

— Когда-нибудь, Зайцев, ты станешь хорошим следователем, тонким и проницательным, настоящим мастером своего дела. Но пока тебе нужно только стремиться к этому, — начал Ксенофонтов.

— Согласен, — покорно кивнул Зайцев.

— Тогда слушай. Все очень просто. Я в своих рассуждениях исходил из того, что один из этих двух — убийца.

— И я исходил из того же!

— Не понимаю я твоего нетерпения, Зайцев, не здесь его надо проявлять и не сейчас. О чем это я говорил… Да, о твоем деле… Так вот, ты не учел, что второй — не просто невиновный, он еще и оговоренный, оклеветанный. А убийца не только совершил преступление, но еще и подсунул нож невинному, свалив на него то, что совершил сам. Поэтому их отношение друг к другу не может быть одинаковым. Если убийца, возможно, жалеет жертву своего оговора, сочувствует ему, то оклеветанный ненавидит убийцу всеми силами своей души. Ведь тот не только убил женщину, но и его пытается посадить на скамью подсудимых. Вместо себя. Поэтому достаточно спросить у них друг о друге, чтобы сразу определить, кто убийца. Из их ответов совершенно бесспорно следует, что преступник — Песецкий.

— Да, Лавриков выразился о нем довольно резко.

— Заметь, — Ксенофонтов поднял длинный указательный палец, — ожидаемо резко, объяснимо резко. Его взвинченность и вялость ответа убийцы не случайны.

— Дальше! — бросил Зайцев.

— А дальше я задаю проверочный вопрос: как они относятся к убитой? И здесь их ответы должны отличаться. Пусть еле уловимо, но они не могут быть одинаковы. Для оговоренного — Зозулина такая же жертва, как и он сам, причем жертва того же человека. И он невольно, сам того не замечая, будет искать в ней, в ее характере, поступках нечто оправдывающее. Убийца, наоборот, ищет в ней отрицательное, что уменьшает его вину, он стремится заранее преуменьшить тяжесть своего преступления.

— В общем-то, допустимо, — с сомнением проговорил Зайцев.

— Что значит допустимо?! — возмутился Ксенофонтов. — Расхождения в показаниях могут оказаться большими или малыми, заметными тебе или заметными мне, но они обязательно будут. И суть расхождений жестко определена: убийца женщину осуждает, невиновный ее оправдывает.

— Ладно, ладно, не суетись. А что дал тебе вопрос о ноже?

— Разберемся и с ножом. Он лежал на подоконнике. Им не пользовались во время застолья, не было надобности — стол накрыт на троих, все обеспечены приборами. Поэтому убийца, который схватил нож и нанес им удар, а потом, удрав с этим ножом, неизбежно знает о нем больше. И действительно, слесарь сказал, что нож самодельный, а шофер смог вспомнить только его размер. Слесарь знал, что ручка пластмассовая, на заклепках, а шофер сказал лишь, что она блестящая. То есть знания о ноже у слесаря и шофера при всей похожести резко отличаются качественно. Качественно, Зайцев! А характер различий полностью совпадает с расхождениями в ответах на другие вопросы. Преступление оставило следы, иначе не бывает.

— Какие следы? — спросил Зайцев. — Где?

— В душе. Преступник даже допустить не мог, что эти следы читаемы. Он не учел, что этим делом могу заняться я, это его и погубило. — Ксенофонтов солидно покашлял в кулак, но не выдержав значительной гримасы, рассмеялся. — Вот так, старик! — Подняв рыбий бочок, он долго рассматривал на свет его тонкие, как изогнутые иголки, ребрышки. Потом, склонившись над столом, перебрал рыбью шелуху, надеясь найти в ней что-нибудь съедобное. Но нет, ничего не нашел и с огорчением отодвинул сухой ворох из чешуи, плавников и жабер.

— Ксенофонтов! — торжественно сказал Зайцев. — Мы с прокурором обязательно напишем письмо твоему редактору, чтобы он поощрил тебя.

— Спасибо! — с чувством произнес Ксенофонтов. — А я напишу о тебе не менее ста строк. Все-таки ты быстро и грамотно распутал это преступление и не дал свершиться несправедливости. Только вот смотрю я на тебя и думаю…

— Ну? — настороженно спросил Зайцев. — Что ты думаешь на этот раз?

— Уж коли я вызвал твой восторг, почему бы тебе не сбегать вон в тот гастроном? Бутылочку пивка, а? У меня сегодня был Апыхтин… — Ксенофонтов вынул из внутреннего кармана плоский сверток. Развернув его, он показал Зайцеву сушеную тарань размером с детскую ладошку.

— И ты молчишь?! — возмущенно воскликнул следователь уже в прихожей. — Да за это судить надо!

ВОКРУГ ПАЛЬЦА

С высоты девятого этажа город поблескивал умытыми витринами, свежеполитыми улицами, а торопящиеся далеко внизу люди, казалось, были преисполнены радостного нетерпения. Залитый солнцем Ксенофонтов стоял на своем балконе, испытывая возвышенное желание воспеть свой город, написать что-то сугубо положительное о мороженщице из киоска возле редакции, о водителе поливальной машины, которая пересекала сейчас площадь, распустив роскошные водяные усы, ему хотелось написать о своем друге Зайцеве, тем более что он обещал это сделать уже не один раз…

Да, утро было такое, что никакие осуждающие и клеймящие мысли не приходили ему в голову, а если и приходили, он с отвращением отбрасывал их, как нашкодившего кота.

Потом Ксенофонтов удачно побрился, не затронув усов, а единственный порез возле уха был почти незаметен. И кофе получился вполне пристойным, и свежая рубашка нашлась, и по радио пели про удачу, которая может стать неплохой наградой за смелость.

Короче, утро было замечательное и не предвещало никаких тревожных, а уж тем более опасных событий. Поэтому, когда Ксенофонтов, потолкавшись у газетных витрин в сквере, неожиданно увидел под ногами новенькую, зелененькую пятидесятирублевку, сложенную пополам и покачивающуюся на утреннем ветерке, как диковинная бабочка, сердце его радостно дрогнуло и сбилось с привычного такта. Подняв деньги, Ксенофонтов счастливо рассмеялся в душе. Зайдя с другой стороны витрины, чтобы увидеть разиню, он беспомощно оглянулся — вокруг никого не было. Только он, Ксенофонтов, интересовался в это утро газетами.

Вот тебе, старик, и награда за преданность производственным и сельскохозяйственным новостям, подумал Ксенофонтов и, сунув деньги в карман, расположился на влажной после ночного дождя скамейке — не прибежит ли кто запыхавшись, с круглыми глазами, нервный и несчастный. Но нет, никто не прибегал. Ксенофонтов пощипывал ус и смотрел на часы. Нельзя сказать, что он очень хотел вернуть деньги, нет, ничто человеческое ему не было чуждо, но в то же время надо заметить, что он отдал бы находку, не колеблясь, даже немного гордясь собой.

Как бы там ни было, перед обедом Ксенофонтов позвонил Зайцеву.

— Старик, — сказал он, — а не пообедать ли нам?

— Договорились. Встречаемся, как обычно, в вареничной.

— Где?! — переспросил Ксенофонтов, стараясь наполнить свой вопрос брезгливостью и пренебрежением.

— В вареничной. А что?

— Чтобы я пошел в эту вонючую забегаловку? Да никогда! Старик, мы обедаем в ресторане. Вот так. В «Астории». Я позвоню туда и закажу столик. Не опаздывай, — и Ксенофонтов положил трубку.

Придя в ресторан и расположившись в углу под фикусом, Ксенофонтов удовлетворенно поглядывал в зеркало, находя в себе все новые достоинства, которых не замечал вчера. Зайцев вошел быстро и деловито, будто не в ресторан, а в служебный кабинет. Посмотрел озадаченно на Ксенофонтова, присел.

— Внимательно тебя слушаю, — сказал он с некоторой скорбью в голосе. — Что случилось?

— Ничего не случилось… Я вот подумал: а почему бы мне не пригласить в ресторан лучшего друга, почему бы мне не посидеть с ним в этом приятном месте?

— В этом? — Зайцев потер лист фикуса, вытер салфеткой пальцы. — Ну ладно… Некоторые сидят в местах и похуже.

— Обижаешь, старик, обижаешь, — проворковал Ксенофонтов, вчитываясь в меню. — Вот у них тут есть заливная говядина…

— Нет заливной говядины, — бросила официантка, проходя мимо со стопкой грязных тарелок. — Дежурный обед, молодые люди. Суп с яйцом, гуляш с макаронами и компот из сухофруктов.

— Ничего, — утешил Зайцев погрустневшего друга. — Ты же сам сказал, что главное — посидеть. Хорошо сидим. Ну, выкладывай уже наконец.

— Полсотни нашел, старик, — Ксенофонтов без радости вынул из кармана и положил на стол хрустящую бумажку.

— Спер, наверно? — подозрительно спросил Зайцев. — Признавайся, чистосердечное раскаяние облегчит твою участь.

— Да нет, все проще… У газетных витрин в сквере, знаешь? Кто-то так зачитался, что не заметил, как деньги потерял.

— Совсем новенькая, — проговорил Зайцев, рассматривая водяные знаки на купюре. — Надо же так увлечься… Не иначе как твою статью прорабатывал.

— Да скорее всего, — согласился Ксенофонтов. — Когда меня читаешь, можно забыть о чем угодно.

— Ты имеешь в виду хвалебный гимн во славу пекаря Фундуклеева?

— А хотя бы! — запальчиво воскликнул Ксенофонтов.

— Да, конечно, — милостиво согласился Зайцев. — Я прочитал этот очерк с… большим интересом. Тебе никогда еще не удавалось, никогда еще…

— Ну? Ну?!

— Я хотел сказать, что никогда тебе еще не выделяли столько места на газетной полосе.

— Мне выделяют столько, сколько я заслуживаю! — отчеканил Ксенофонтов.

Через полчаса, когда друзья съели суп с яйцом, проглотили гуляш с макаронами и заели все это вываренными сухофруктами, они расположились на нагретой солнцем скамейке в сквере и сидели без слов и движений в ожидании того момента, когда кончится обеденный перерыв и им придется разойтись по своим рабочим местам.

— Пойду-ка позвоню в одно место, — сказал Зайцев и направился к телефонной будке.

— Позвони, старик, позвони, — сонно проговорил Ксенофонтов, не открывая глаз. Зайцеву, видимо, удалось сразу дозвониться — из будки доносились напористые слова, он кого-то настойчиво приглашал зайти к нему в кабинет. Мимо проходили люди, и Ксенофонтов слышал поскрипывание горячего ракушечника, которым были посыпаны дорожки, вспоминал прошлогодний отпуск, шум моря, девушку, которая…

— Молодой человек, — кто-то похлопал его по плечу. — Нехорошо деньгами разбрасываться. Так и по миру пойти недолго…

Ксенофонтов открыл глаза, откинулся от спинки, осмотрелся. Как раз между его вытянутыми ногами, на разогретом солнцем ракушечнике, лежал зелененький комочек. Не успев еще расстаться с морским побережьем и загорелой девушкой, Ксенофонтов с недоумением смотрел на пятидесятирублевку.

Вернувшийся Зайцев не заметил состояния друга и спокойно уселся рядом.

— Старик, — слабым голосом проговорил Ксенофонтов. — Старик… Я это… Деньги нашел.

— Ты что, обалдел от счастья? Мы их уже компотом обмыли.

— Да нет… Я опять нашел…

Зайцев взял бумажку, повертел ее, посмотрел на Ксенофонтова, на то место, где она только что лежала…

— Поздравляю, — сказал он серьезно. — Завидую. За один день найти две такие штучки… Невероятно. Разменять?

— Как?! У тебя в кармане найдется сотня?

— Отпускные получил, — признался Зайцев. — С понедельника я — свободный человек. На держи… Беру две бумажки, а даю десять. Понимаешь, дорога все-таки, легче везти. Каждый грамм на учете. Ладно, мне пора. Если не возражаешь, загляну вечером, а?

— Старик! Я могу только приветствовать подобные инициативы!

— Какой-то слог у тебя казенный, — поморщился Зайцев. — Не можешь просто сказать — буду рад. Заела тебя газета, ох, заела. Много работы?

— Знаешь, много. Каждый день двести строк вынь да положь. А где их взять, эти двести строк, где?!

— Все хороших людей воспеваешь? — беззаботно спросил Зайцев.

— Не только, не только…

— Плохих тоже? — Зайцев шел, сунув руки в карманы, щурясь на солнце и не испытывая ни малейшего интереса к разговору.

— А как же, и о них нельзя забывать.

— Что-то не припомню я твоих трудов о плохих людях… Похоже, ты их мне передоверил, а себе оставил голубеньких, розовеньких, сереньких… Как их… Эти… Апыхтин, Жижирин, Фундуклеев…

— Старик! — оскорбленно воскликнул Ксенофонтов. — Я скоро потрясу тебя таким фельетоном, что все твои убийцы померкнут.

— Неужели кто-то опять общественную клумбу оборвал? Нет? А может, дружинники задержали пешехода, который перешел улицу на красный свет?

— Мимо бьешь, старик, мимо. Твои ядовитые стрелы только тешат меня и смешат. Представь себе — сговариваются два директора магазинов. Один руководит обычным гастрономом, а второй — коопторговским. И что злодеи делают? Товары, которые поступают в гастроном, перевозят и продают в коопторговской лавке. А цены там почти вдвое выше. Усек? Все просто, средь бела дня, даже обвешивать несчастного покупателя нет никакой надобности.

— Сам догадался? — скучая, спросил Зайцев.

— Грузчик из магазина письмо в редакцию прислал.

— Что же он, с директором поссорился?

— Точно! Тот его за пьянку выгнал, а грузчик в отместку — письмо.

— Так это, — Зайцев проводил взглядом девушку, которая шла им навстречу, — это… Ведь маловато письма-то, документы нужны. Смотри, а то грузчик возьмет да помирится с директором, грузчики нынче в цене. А от письма отречется. История знает такие случаи. Документы нужны, — повторил Зайцев.

— Да есть кое-что… Не только ты, старик, воюешь, мы тоже не в сторонке стоим.

— Ну, будь здоров. — Зайцев пожал крупную ладонь Ксенофонтова. — Не забудь вечерком-то пивка купить. Какой-никакой, а все же гость придет. Денег у тебя полные карманы, скупиться негоже.

Зайцев, не торопясь, пересек улицу, прошел мимо больших витрин, изредка поглядывая на себя придирчиво и удовлетворенно. Чего уж там, собственная внешность нравилась Зайцеву. Правда, он не стал бы возражать, если бы у Ксенофонтова кто-то взял пять сантиметров роста и дал их ему. Войдя в тень, Зайцев вдруг заторопился, словно вспомнил об оставленных делах. В подъезд он почти вбежал, оставив за спиной залитую солнцем улицу и разомлевших от жары прохожих.

А Ксенофонтов, войдя в свой кабинет, сбросил пиджак на спинку стула, со вздохом окинул взглядом свой стол, заваленный письмами. Да, вести оживленную переписку, чтобы знать запросы, боли и радости читателя, — это входит в обязанности журналиста.

Где-то через час пришла старушка и, усевшись на предложенный стул, долго рассказывала, как тяжело ей жить в коммунальной квартире среди чужих людей, которые относятся к ней пренебрежительно, надеясь в конце концов занять ее комнату, рассказала, как часто она болеет и что нет даже человека, который бы подал ей стакан воды. Старушка всплакнула, рассказывая о своих горестях, и Ксенофонтов вынужден был сбегать за водой.

Потом пришел начинающий автор и принес стихи, потом пришел автор совсем не молодой, но тоже начинающий, и принес басню про лисицу, которая очень плохо относилась к окружающей среде и за это была наказана зайцем. Потом редактор всех собрал на летучку. Когда Ксенофонтов вернулся в свой кабинет, то застал там двух милиционеров, старушку из коммунальной квартиры и еще двух типов, которые смотрели на него с нескрываемым отвращением.

— Это он? — спросил милиционер у старушки.

— Он, батюшка, он!

— И куда положил?

— В карман, куда же еще… В пиджаке сидел, вот и сунул в карман.

— Что происходит? — спросил Ксенофонтов, чувствуя, что назревает что-то неприятное.

— Эта гражданка утверждает, что вы потребовали у нее сто рублей.

— Ложь! — закричал Ксенофонтов.

— Спокойно, гражданин, — холодно сказал милиционер. — Она была у вас на приеме?

— Была. Ну и что?

— Вы обещали ей помочь с жильем?

— Обещал. Ну и что?

— В таком случае позвольте заглянуть в карман вашего пиджака. Понятые, — милиционер обернулся к двум парням с отвратительными взглядами, — прошу быть внимательными. — Милиционер оттеснил Ксенофонтова в угол и извлек из его кармана сотню.

— У меня и номерок записан, — проговорила старушка, протягивая милиционеру замусоленную бумажку. — Вдруг, думаю, сгодится.

— Сгодится, мамаша, все сгодится, — заверил ее милиционер. — Ну что ж, будем составлять протокол. Факт взятки установлен.

— Ить, что, подлец, делает, — снова заговорила старушка, — вчера полсотни взял, позавчера полсотни, а сегодня уж, говорит, всю сотню давай. Во как! Но я все номерки записала…

Обернувшись к раскрытым дверям, Ксенофонтов увидел, что в коридоре столпилась едва ли не вся редакция, на него смотрели скорбно, будто прощались навсегда, а Ирочка-машинистка смотрела на него так грустно, будто в этот миг рушились все ее возвышенные представления о мире, и ответственный секретарь смотрел, и художник, и даже завхоз редакции смотрел, но спокойно, поскольку все его возвышенные представления были давно разрушены.

А милиционер за его столом, его шариковой ручкой, на бумаге, выданной завхозом, составлял протокол. Старушка сидела у стены, и лицо ее было огорченным, — вот, дескать, какие люди на белом свете попадаются, но что делать, в меру сил будем с ними бороться…

— Я могу позвонить? — спросил Ксенофонтов.

— Никаких звонков! — ответил милиционер.

— Но я хочу позвонить в прокуратуру!

— Уж и в прокуратуру проникли! — запричитала старушка. — Видать, делился, нешто можно одному за такое браться! Неплохо бы и у его прокурорского знакомого по карманам пошастать.

— Пошастаем, мамаша, — заверил ее милиционер. — Будьте спокойны. У всех пошастаем.

Ксенофонтов ужаснулся, вспомнив, что у Зайцева остались две пятидесятирублевки.

— Я вам больше не нужен? — спросил Ксенофонтов у милиционера.

— Ишь шустряк! — непочтительно воскликнула бабуля. — На свободу захотел. Его только выпусти, он такого натворит, такого натворит…

— Должен вас задержать, — заявил милиционер, — чтобы предотвратить дальнейшие преступления. В таких случаях обычно конфискуется имущество, нажитое незаконным путем. А ловкачи успевают все по приятелям разнести… Бывает, что, кроме раскладушек, и конфисковать нечего.

— Вы и так, кроме раскладушки, ничего не конфискуете, — горько рассмеялся Ксенофонтов.

— Прошу! — милиционер показал на дверь. — Машина подана, гражданин взяточник!

— Только суд может признать меня виновным! — вдруг закричал Ксенофонтов, но тут же устыдился своего неприлично тонкого голоса.

— И за этим делом не станет, — успокоил его милиционер. — Граждане, прошу освободить проход. К задержанному не подходить, с ним не разговаривать, ничего не передавать. Все необходимое он получит на месте.

Выйдя на улицу, Ксенофонтов оглянулся на окна родной редакции и нескладно полез в машину с зарешеченными окнами.

А вечером друзья, как обычно, сидели в ободранных креслах Ксенофонтова, перед ними на журнальном столике стояла бутылка пива, а в блюдце были насыпаны брусочки соленых сухариков. Пил, правда, один Зайцев. Сославшись на плохое самочувствие, Ксенофонтов отказался. Он выглядел каким-то встрепанным, хотя уже принял душ, сменил рубашку, побрился и причесался, пытаясь соскоблить с себя гнусные впечатления от служебных помещений правосудия.

Зайцев же, наоборот, был оживлен, рассматривал стакан на свет и вообще давал понять, что весьма доволен собой и окружающей действительностью.

— Вот смотрю я на тебя, Ксенофонтов, и думаю, — произнес он, но тут что-то снова отвлекло его. — Так вот, смотрю я на тебя и думаю… Ты ведь можешь стать неплохим газетчиком, Ксенофонтов. У тебя и рост приличный, и голос обладает необходимой зычностью, и весь ты из себя довольно мм… представительный. — Зайцев почесал кота за ухом. — На демонстрации ты можешь поднимать щиты с итогами выполнения обязательств гораздо выше других контор. Но это все, что я могу сказать хорошего о твоих способностях, это все, Ксенофонтов.

— Спасибо, не так уж мало.

— Тебе нужно работать над повышением образования, читать художественную литературу, классиков. И это… — Зайцев вышел на кухню, взял в холодильнике бутылку пива, принес ее, не торопясь, открыл, наполнил стакан. — Хорошее пиво, — сказал он, дождавшись, пока осядет и уплотнится пена. — Очень хорошее. В нем чувствуется приятная свежая горечь. А цвет, ты посмотри на цвет! Так о чем это я… А, вспомнил! Слушай, тебе нужно бороться с корыстолюбием. Да, алчность тебя погубит, запомни это.

— Кто жадный? Кто алчный?! — Ксенофонтов вскочил, воздел руки, но, наткнувшись ладонями на потолок, устыдился и снова рухнул в кресло.

— Видишь, как ты воспринимаешь дружескую критику, — рассудительно заметил Зайцев. — С таким отношением к недостаткам тебе трудно будет рассчитывать на какой-то рост… Я имею в виду духовный, нравственный…

— Я эту старуху видел первый раз в жизни!

— Напрасно. Надо изучать своих героев… Вот я, например, до сих пор помню этого… машиниста… Нет, таксиста. Как его… Во! Твой Апыхтин до сих пор стоит у меня перед глазами, как живой. Если мне предложат персональную машину, а я этого не исключаю, и если у меня спросят, кого бы я хотел видеть своим водителем, отвечу не задумываясь — только Апыхтина! А что касается пекаря Фундуклеева…

— Ты что-то хотел сказать об изучении героев.

— А, верно… Вот ты утверждаешь, что видел старуху первый раз в жизни. Верю. Но это плохо. Ведь она — родная тетя того самого директора гастронома, о котором ты собирался писать.

— Так это провокация?! — вскричал Ксенофонтов так, что дети, которые играли во дворе, подняли головы к окнам девятого этажа.

— Конечно, — кивнул Зайцев. — Но до чего же ты беспомощен, Ксенофонтов, если какая-то старуха в два счета обвела тебя вокруг своего немытого пальца! Срам. Какой раз убеждаюсь — деньги до добра не доводят. Чуть зашевелились зелененькие в твоих руках, и все, кончился журналист Ксенофонтов.

— Между прочим, эти зелененькие ты тут же заменил мне на красненькие. Тоже, видно, к ним неравнодушен, а?

— Я спас тебя! — торжественно сказал Зайцев. — А ты на меня бочку катишь. У старухи были записаны номера полусотенных. И останься они у тебя, ты бы сейчас смотрел на свой любимый город не с девятого этажа, а из полуподвального помещения.

— Ты хочешь сказать, что мне эти деньги подбросили?

— Ксенофонтов, ты соображаешь, как… Как твой кот, который изодрал всю мебель и превратил эту комнату в камеру. И по внешнему виду, и по запахам, и по тем истошным воплям, которые слышны по ночам даже на улице.

— Значит, ты хочешь сказать… — Ксенофонтов уставился напряженным взглядом в стену. — Ты хочешь сказать…

— Слушай меня, Ксенофонтов, и не говори потом, что не слышал. Я все понял, как только ты показал мне вторую пятидесятирублевку. Неужели ты такой дурак, что воображаешь, будто судьба гоняется за тобой по пятам, подбрасывая купюры зеленого цвета?! Если бы судьба относилась к тебе именно так, твоя девушка не вышла бы замуж за алкоголика.

— Не трожь мою девушку! — некрасиво завизжал Ксенофонтов. — Она, между прочим, недавно звонила, поздравила с очерком…

— Ей тоже понравился пекарь Фундуклеев?

— Заткнись. Ей нравлюсь я.

— Конечно, — кивнул Зайцев. — Я это понял, когда она пригласила тебя на свадьбу. Она так и сказала своему избраннику… Когда он протрезвел, естественно… Я, говорит, пригласила для потехи одного журналистика, гости скучать не будут. Одна фамилия, говорит, чего стоит — Ксенофунтиков. Будущий муж от хохота про опохмелку забыл.

— А знаешь, Зайцев, ты можешь пожалеть, что сейчас находишься здесь, а не в полуподвальном помещении. С девятого этажа тебе лететь вниз куда дольше.

— И это ты говоришь мне, твоему спасителю?

— Пиво пьешь? Пей. Только иногда стакан все-таки отставляй в сторону. Когда ты все понял?

— После второй твоей находки. Я взял обе бумажки в руки и увидел, что их номера идут рядом, один за другим. Они побывали в одних руках, Ксенофонтов. А потом оказались в твоем кармане. После этого я очень непосредственно поинтересовался твоими творческими планами. А стоит у тебя спросить о творческих планах, ты начинаешь токовать как тетерев, наслаждаясь звуками собственного голоса. Так я узнал о магазинных махинациях. А на что способен зажатый в угол директор магазина, мне хорошо известно. Он провел небольшую операцию, и в результате ты не можешь о нем писать фельетон, ты сам не лучше — ты взяточник.

— До чего ты умный, Зайцев! — искренне восхитился Ксенофонтов. — А я-то первым делом тебя в ресторан потащил… Нет, наверно, я очень глупый человек.

— Не возражаю. Что ты делал, когда мы расстались после обеда? Побежал вприпрыжку осуществлять творческие планы, у бедной старушки начал сотню клянчить…

— Зайцев! — предостерегающе сказал Ксенофонтов и показал рукой на раскрытую дверь балкона.

— Не нравится? А как у тебя сотня в кармане оказалась? Как?

— Понятия не имею… Они полезли в карман пиджака, а она там. И старушка показала, вот в атом кармане, говорит…

— Даже не знаю, стоит ли мне водиться с тобой, — задумчиво проговорил Зайцев. — Даже не знаю… Старушке на приеме у тебя плохо стало? Воды попросила?

— Да… Я принес ей воды… Из соседней комнаты.

— Она в кабинете оставалась одна?

— Зайцев! — Ксенофонтов с грохотом упал на колени. — Мне стыдно!

— Это хорошо. Стыд лечит. От глупости, самовлюбленности, беспечности… Так вот, ты после обеда как кузнечик запрыгал в редакцию, а я написал рапорт начальнику следственной части о готовящейся провокации. И подколол к нему две зеленые бумажки. А когда старушка принесла записанные номера, рапорт уже лежал на столе начальника. Провокация стала очевидной. Нам осталось только поинтересоваться родственными связями старушки и, конечно, вволю посмеяться.

— Как посмеяться? Над кем?

— Ну, ты даешь! — расхохотался Зайцев. — Над тобой, над кем же еще?

— И долго смеялись?

— Даже сейчас не могу остановиться! — Зайцев радостно вскинул ногами. — Но я не сказал тебе самого смешного… Десятки-то верни! Потешился, и хватит. А то мне и в отпуск не съездить.

— Знаешь, Зайцев, боюсь, что мне сейчас этот отпуск куда нужнее, — проговорил Ксенофонтов.

КОРОЛЕВСКИЙ УДАР, ИЛИ О ПОЛЬЗЕ ИГРЫ В ШАШКИ

Был поздний теплый вечер, можно даже сказать, что за окном стояла душная летняя ночь, огней становилось все меньше, только на горизонте, как всегда, неустанно и ненасытно полыхали зарева металлургических гигантов. Зайцев и Ксенофонтов сидели в продавленных креслах перед низким столиком, на котором стояла подсохшая бутылка из-под пива и возвышались две небольшие горки рыбьей шелухи. Из этого можно было заключить, что сидели они давно, что переговорено между ними предостаточно, что пора уже, как говорится, и честь знать. Дверь на балкон они раскрыли и сидели в одних лишь штанах, сбросив рубашки на диван. Вот тут-то Зайцев и произнес слова, которые заставили их просидеть еще около часа.

— Вот сидишь ты, Ксенофонтов, — проговорил Зайцев с деланным равнодушием, — в этом ободранном котом кресле, и мысль у тебя сонная, вялая, и поза у тебя какая-то беспомощная, и взгляд блуждает по комнате в поисках подушки… А вот представь себе — раздается выстрел, пуля пробивает стекло и проносится в одном сантиметре от твоего виска. Что ты делаешь?

— Падаю на пол, ползу в прихожую и выключаю свет.

— Правильно. А потом?

— Запираю входную дверь еще на один замок и ползу к телефону.

— Зачем?

— Звонить тебе. Звать на место происшествия.

— Тоже ничего, — кивнул Зайцев. — Все правильно. А потом? Потом, когда ты бухнешься на свой лежак и уставишься бессонными глазами в темноту, о чем ты будешь думать? Что придет в твою непутевую голову?

— Мне станет любопытно — кто бы это мог выстрелить, чем и у кого я мог вызвать столь сильный гнев?

— И кого ты заподозришь в первую очередь?

— Конечно, тебя, Зайцев. И профессия у тебя безжалостная, и оружие есть, и меня знаешь лучше других. Значит, и оснований для подобного злодейства у тебя больше.

Зайцев взял бутылку, повертел ее перед глазами, посмотрел на свет сквозь зеленоватое стекло и, запрокинув голову, поднес ко рту горлышко, дожидаясь, пока одинокая капля пива преодолеет расстояние от самого дна до горлышка и сорвется ему в рот. Но капелька не торопилась, медленно ползла внутри бутылки, а добравшись до края, повисла, не в силах оторваться. Зайцев слизнул ее языком и поставил бутылку на стол.

— А теперь скажи, Ксенофонтов, как ты думаешь, почему я так поздно засиделся у тебя?

— Любишь меня безмерно, тебе нравится быть со мной, ты счастлив провести здесь вечерок, у тебя…

— Ошибаешься. Я жду звонка. Мне должны позвонить.

— Сюда? И что? Принесут пива?

— Нет, боюсь, до этого не дойдет.

В этот момент раздался телефонный звонок. Зайцев невозмутимо взял трубку и сказал:

— Слушаю.

Ксенофонтов смотрел на друга со смешанным выражением озадаченности и обиды — трубку должен был взять он, в конце концов, он у себя дома, а не в гостях у этого тощего самоуверенного следователя.

— Ну что? — спросил Ксенофонтов, когда Зайцев, положив трубку, уставился невидящим взглядом в темноту ночи, озаряемую искусственными извержениями магмы на металлургическом заводе.

— Умер.

— Кто? — сон отлетел от Ксенофонтова, как вспугнутый воробей.

— Вот и я говорю. — Зайцев, кажется, не услышал вопроса. — Стреляют в твое окно. И ты начинаешь думать — кто? И знаешь, к какому выводу приходишь?

— Да, — ответил Ксенофонтов, поднимаясь из кресла и закрывая своей тенью столик с остатками пиршества. — Я прихожу к выводу, что это мог сделать кто угодно. Каждый человек, которого я знаю, которого когда-то знал или которого когда-либо узнаю. И происходит это не потому, что я испорчен, не потому, что всем успел напакостить, вовсе нет… Это происходит потому, что я не могу представить, как кто поймет самый невинный мой жест, слово, поступок. Я думаю, что это шутка, а она оказывается смертельным оскорблением. Я полагаю, что задаю вопрос, а на самом деле показываю свое болезненное любопытство. Я прошу денег, а он думает, что требую. И так далее. И лишь когда мимо моего уха просвистит пуля, я начинаю оценивать свои деяния иначе. Это страшно, Зайцев, это неприятно и постыдно — обнаружить в своей душе столько подозрительности. Да, мы живем в мире дружеской всеядности, приятельской необязательности, мы прощаем мелкие обиды, срамные намеки, неотданные долги, но, когда происходит нечто серьезное, все это обрастает зловещим смыслом. И мы постигаем истинную свою сущность.

— Или сущность своих друзей, — негромко добавил Зайцев.

— Неважно, — с преувеличенной уверенностью заявил Ксенофонтов. — Хорошо то, что мы начинаем хоть что-то постигать! Значит, говоришь, умер?

— Да, у него почти не было шансов.

— И… Кто же его? — осторожно спросил Ксенофонтов, опасаясь, что Зайцев услышит в его вопросе неуместную назойливость или стремление узнать служебную тайну.

— А! — Зайцев махнул рукой. — Друзья, знакомые, приятели… Все, как обычно. Хорошо это или плохо, но убийства чаще всего совершают близкие люди. Уж коли у нас нынче гласность, скажу больше — почти всегда убийца и его жертва находятся в родственных отношениях, или же у них общие деловые интересы, или приятельские…

— Любовники?

— Да, и любовники. Все рядом, Ксенофонтов, все рядом.

— Но ведь тебя это должно радовать! Сужается круг подозреваемых, сокращаются сроки расследования, облегчается поиск, кривая раскрываемости резко идет вверх! Благодарности, премии, награды! А?

— Так-то оно так, да не совсем… Понимаешь, и самое ближайшее окружение бывает довольно многочисленным, кроме того, возникают свои сложности… Нашел отпечатки пальцев? А они ничего не доказывают, этот человек бывал здесь постоянно. Кого-то видели входящим, выходящим из дома, а он действительно входил, выходил из этой двери, и делал это частенько. Существует много следов, которые в приложении к ближайшему окружению теряют свой смысл. Спрашиваю: ты ругался с покойным? Ругался, отвечает. И грозился, и водку с ним пил, и по морде его бил… Тот же мой клиент, умерший полчаса назад… Мы обшарили его квартиру, как никакую другую, нашли следы пребывания примерно дюжины человек — отпечатки пальцев, письма, записки, телефоны и так далее. Более того, нашли всю эту дюжину людей! Установили, что, кроме них, в доме никто не был! Что, кроме них, в доме никто и не мог быть! Что наверняка убийство совершил один из них!

— И никто не признается?

— Это самый дельный твой вопрос за весь сегодняшний вечер. — Зайцев соболезнующе посмотрел на друга и горько усмехнулся.

— Ну ты даешь! Распустил нюни, причитаешь, и только на основании этого я должен задавать тебе умные вопросы?! — возмутился Ксенофонтов. — Мне, конечно, приятно, что ты столь высокого мнения обо мне, но всему есть пределы.

— И твоей проницательности тоже? — коварно спросил Зайцев.

— Может быть, и есть, — помялся Ксенофонтов. — Хотя мне они неизвестны.

— Ну, пошли, — Зайцев поднялся, взял с дивана свою рубашку. — Предоставляю тебе такую возможность — ощутить пределы собственной проницательности.

— Куда?

— На место происшествия.

— Ты хочешь сказать…

— Пошли, Ксенофонтов. Пошли. Сейчас очень удобное время. В той квартире наши ребята дежурят, заодно проверим их бдительность, посмотрим, как службу несут.

— А зачем они там?

— Вдруг кто-то придет, позвонит, поинтересуется… Есть такая красивая легенда, будто убийцу тянет на место преступления. Мне, правда, не приходилось с подобным сталкиваться, но вдруг за ней не сплошная придумка, вдруг случается… Может, преступник впопыхах забыл какую-то улику и захочет ее устранить… Или вспомнит о чем-то таком, что заставит его вернуться… Вдруг!

Город был тих, пустые ночные улицы казались необычными, редкие машины проносились, будто старались куда-то успеть. Жара спала, и прохожие в этот поздний час попадались достаточно часто — люди, изможденные дневным зноем, не спешили ложиться спать. Зайцев и Ксенофонтов пересекли большую площадь, проводили взглядом пустой грохочущий трамвай и углубились в небольшой переулок. На нагретых за день каменных ступеньках сидели старухи, под деревьями толкались парни с девушками, в освещенных окнах беспокойно маячили фигуры их мам и пап.

Войдя во двор, Зайцев и Ксенофонтов осмотрелись. Не заметив ничего подозрительного, вошли в подъезд. Чтобы не грохотать на весь дом, Зайцев не стал вызывать лифт, а быстро взбежал по ступенькам на третий этаж. Ксенофонтов с трудом поспевал за ним, стараясь оглядеться, увидеть нечто такое, мимо чего следователь прошел с преступной небрежностью.

— Тише, — сказал Зайцев. — Мы на месте.

Он нажал кнопку звонка у обитой коричневой клеенкой двери. Некоторое время стояла тишина, потом дверь резко распахнулась, и на площадку выскочили двое крепких ребят. Увидев Зайцева, оба смутились.

— А если бы нас было побольше? — спросил он.

— Успели бы кого-нибудь затащить в квартиру и запереться.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Зайцев, входя в коридор. Подождав, пока войдут все, он запер дверь. — Никого не было? Звонки? Сантехники? Почтальоны?

— Никого!

— Ладно… Разберемся. Отдыхайте.

Ксенофонтов прошел в комнату. Книжный шкаф, диван, журнальный столик, два кресла. На стене небольшой коврик, чеканка или то, что ныне принято называть чеканкой — выдавленная на медной фольге женщина с мощным бюстом и длинным подолом. На столике Ксенофонтов увидел незаконченную партию в шашки. Он подошел, посмотрел позицию.

— Чей ход? — спросил он у оперативников, усевшихся в кресла.

— Ход черных.

— Тяжелый случай. — Ксенофонтов отошел к книжному шкафу, открыл дверцу, вынул один из альбомов, занимавших всю полку. Оказалось, марки. Они были во втором и в третьем альбоме.

— Да, это одна из версий, — сказал подошедший Зайцев. — Смотри, полтора десятка альбомов, и все марки. Ахнешь!

— А тут что стояло? — спросил Ксенофонтов, показывая на просвет между первым альбомом и боковой стенкой полки.

— Ничего не было.

— А как все произошло?

— Вот так же стояли кресла, на столике вот эти же шашки…

— Я думал, они у вас входят в служебное обеспечение.

— Нет, это шашки хозяина, Мастихин его фамилия, — холодно пояснил Зайцев, почувствовав какое-то смутное беспокойство. Он помолчал с минуту, глядя на игроков, на доску, обернулся к книжному шкафу и лишь потом, словно вспомнив о Ксенофонтове, продолжил — На столе была еще пепельница, окурки и две пустые чашечки с остатками кофе. Хозяин так и сидел в этом кресле. Человек, с которым он играл в шашки, в какой-то момент ахнул его по голове и был таков.

— А зачем он это сделал?

— Черт его знает! Что-то взял, наверно. Если бы у него было желание отомстить, свести счеты, рассчитаться за какую-то обиду, они не сидели бы в этих креслах, как старые добрые друзья.

— Хороший кофе пил Мастихин?

— Не понял? — нахмурился Зайцев.

— Кофе, спрашиваю, был хорошим?

— Откуда мне знать! Меня он не угощал!

— Напрасно. А отпечатки пальцев, говоришь…

— Дюжина разных отпечатков. Мы нашли всех их владельцев. Никто не отрицает, что бывал в этом доме, с хозяином беседовал на разные темы. Мастихин был большим охотником потрепаться за чашкой кофе. И дотрепался. Установили, что в тот вечер здесь побывали несколько человек. Кто-то забежал на минутку, с кем-то он просидел час, два… Соседи, сослуживцы, родственники. Сосед тут один есть, отдохнул в свое время по двести шестой — хулиганство с поножовщиной. Взяли мы его, побеседовали, несколько суток беседовали… Пришлось отпустить. В общем, я вволю наговорился не с одним десятком человек.

— И глухо?

— Глухо.

— Фотографий не сделали?

— Ты что, за дурака меня принимаешь! — Зайцев раскрыл папку и, вынув из нее черный пакет, протянул Ксенофонтову. — Полюбуйся.

Ксенофонтов сел на диван и принялся внимательно рассматривать снимки. Вот хозяин, сидит, откинувшись в кресле. На лице застыли струи крови. Перед ним на столе шашечная доска, кофейные чашечки, окурки — все, как рассказал Зайцев. Вот еще один снимок, крупнее, вот такой же, но с другой стороны. На одном из снимков изображен лишь столик. Видно, фотограф встал на табуретку и сверху снял шашки, пепельницу, окурки, две пустые чашки, небольшой листок бумаги, испещренный цифрами. Все получилось довольно внятным — цифры, цветочки на блюдечках, даже подсохшие остатки кофе в чашечках.

— Вот видишь, — сказал Ксенофонтов, — по кофейной гуще можно погадать, узнать, что говорили жертве высшие силы, за несколько минут до убийства… Подари фотку! — обратился он к Зайцеву.

— Какую?

— Вот эту, с потеками кофе.

— Возьми. — Зайцев недоуменно пожал плечами. — Погадать хочешь?

— Чего не бывает, вдруг удастся… А эти возвращаю. Они могут оказаться чрезвычайно полезными для следствия.

Когда найдешь альбом с марками, обязательно покажи. Интересно все-таки посмотреть на картинки, из-за которых человека убили.

— Какой альбом? — насторожился Зайцев.

— Похищенный убийцей во время… — неожиданно пораженный какой-то догадкой, Ксенофонтов открыл холодильник и тут же разочарованно его захлопнул. — У меня мысль мелькнула, прямо пронзила всего… Я даже на месте усидеть не мог, когда эта мысль…

— Господи! — простонал Зайцев. — Да что за мысль тебя посетила, скажи уж наконец!

— Я подумал — вдруг в холодильнике застоялась бутылка пива! Но там, кроме старого кефира и бумажных свертков…

— Ты говорил о каком-то альбоме, — напомнил Зайцев.

— А! Я и забыл… Ты все терялся в догадках — что пропало у этого гостеприимного хозяина… Альбом пропал. Наверно, с марками.

— У него альбомы пронумерованы, — заметил Зайцев. — И все на месте.

— Был еще один. Без номера. Он и толще других, и ростом пониже. Вот в нем скорее всего и хранились самые ценные марки. Мастихин, похоже, частенько любовался ими. И, чует мое сердце, показывал самым уважаемым гостям.

— А цвет? Ты и цвет альбома можешь назвать? — усмехнулся Зайцев.

— Конечно. Эти все зеленые, а тот был белесый. Скорее сероватый. Когда будешь искать, обрати внимание и на эту подробность.

— Обращу, обращу, — пообещал Зайцев. — У тебя больше нет ко мне вопросов?

— Да у меня их и не было! Была просьба… насчет фотки. Ты ее удовлетворил. Я тебе очень благодарен. Теперь можно по домам, а? Не возражаешь?

Приятели вышли из квартиры, оперативники закрыли за ними дверь. На улице стало еще прохладнее, прохожие исчезли, и город казался совсем вымершим.

— А ты напрасно, старик, так пренебрежительно относишься к народным поверьям, — говорил Ксенофонтов, вышагивая чуть впереди Зайцева. Рубашка его была расстегнута почти до пояса, руки он сунул в карманы, на Зайцева поглядывал с некоторой снисходительностью. — Вот взять то же гадание на кофейной гуще… Я думаю, ваш следственный отдел и вся прокуратура немало преуспела бы в своей деятельности, если бы относились с большим уважением к этому способу добывания доказательств. Уж коли примета держится столетиями, значит, что-то в ней есть?

— Заткнись, — беззлобно ответил Зайцев.

— Хорошо. О кофейной гуще не буду. Но вы хоть шашки-то отдавали на экспертизу? А то я смотрю, ваши ребята так отчаянно режутся… На них могли остаться отпечатки пальцев…

— На них были только пальцы Мастихина.

— Да? — удивился Ксенофонтов. — А как это объяснить? Ведь игроки касаются во время игры и черных и белых шашек… Как могло случиться, что хозяин оставил свои отпечатки, а его противник не оставил?

— Протер, наверно, после того, как ударил по голове… — неуверенно проговорил Зайцев.

— А откуда ему знать, какие шашки протирать, а какие не следует? Ведь если бы он протер их, то убрал бы отпечатки и хозяина…

— Значит, умудрился!

— Я вижу, ты еще слабо разобрался в этом деле, — заметил Ксенофонтов. — На месте твоего начальника я бы к тебе присмотрелся. Приглашаешь журналиста на происшествие, рассчитываешь, что про тебя в газете напишут, прославят твою хватку, смекалку… А выясняется, что ни хватки, ни смекалки…

— Пока! — ответил Зайцев. — Мне сюда. Я бы что-нибудь ответил, но нет сил. Спать хочу, Ксенофонтов. Пока.

— Будь здоров, старик. Когда совсем запутаешься, позвони, может, слово какое скажу… Знаешь, кофейная гуща тоже большое дело.

Прошло две недели. За это время Ксенофонтов съездил в одну командировку, потом в другую, так что у него не было возможности встретиться с другом, поговорить о загадочном преступлении. Зайцев все эти дни тоже не терял времени зря. Он установил, что из двенадцати человек, которые были в квартире Мастихина, семь наверняка в тот вечер там быть не могли. Вряд ли стоит подробно рассказывать о всех версиях, которые пришлось отработать следственной группе, о том, как Зайцев заинтересовался филателистами, посещал городские их сборища, как он подозревал соседа, захаживающего к Мастихину перекинуться в шашки, как его внимание привлек двоюродный брат Мастихина, неожиданно для всех купивший машину. Чтобы не злоупотреблять вниманием читателя, не провоцировать его и не потешаться над его доверчивостью, скажем сразу — версии оказались ложными, и, надо отдать должное Зайцеву, он мужественно отказался от них.

Согласимся — это бывает не всегда. Не так уж редко случается, когда следователь, прекрасно зная, что версия слабовата, жидковата, хиловата, что не подтверждается она ни доказательствами, ни здравым смыслом, тем не менее за нее держится, надеясь лишь на невежество начальства да на его желание во что бы то ни стало видеть перед собой преступника в кратчайшее время. И он поставляет ему такого преступника, не очень-то сожалея о сломанной судьбе невинного человека. Знаем мы такие случаи, начитаны о них, наслышаны и поэтому, не вдаваясь в их обсуждение, скажем сразу — наш Зайцев был другим следователем. Может быть, отчасти этим объясняется его слишком медленное продвижение по службе. Чего уж там, бывали, бывали мы свидетелями, когда добросовестное отношение к своим обязанностям отрицательно влияло на репутацию человека. О нем складывалось мнение, как о неуживчивом, непочтительном, склонном к ссорам и конфликтам работнике. И через все это мы с вами прошли, дорогой читатель, и это можем оценить по шрамам на собственных шкурах.

Возвращаясь из командировки, Ксенофонтов на каком-то полустанке купил несколько бутылок пива, привез их нетронутыми домой, поставил в холодильник и затаенно начал готовиться к встрече с любезным другом Зайцевым. Пиво, конечно, оказалось неважным — мутноватым и с осадком, но, господи! Когда и где нам было привыкнуть к пиву хорошему, к пиву душистому, прозрачному, с ясным золотистым цветом? Не видели мы такого пива, привыкнуть к нему не могли и потому вполне бываем счастливы, достав мутной жидкости, которую перед употреблением лучше не взбалтывать.

— Зайцев? — переспросил Ксенофонтов, услышав в трубке озабоченный голос друга. — Рад тебя слышать, старик! Как поживаешь?

— Да поживаю, — вздохнул Зайцев, настроенный, видимо, не столь восторженно.

— Ты его уже задержал?

— Да нет, тебя дожидался…

— Это хорошо, что он избежал твоих стальных объятий, это просто здорово! Ты не представляешь, какую радостную весть ты мне сообщил!

— Что же это тебя так обрадовало? — В голосе Зайцева явно прозвучала досада.

— Если бы ты его задержал без меня, то мог бы и ошибиться, а за это нынче не хвалят, не то что раньше. А кроме того, я не смог бы показать тебе свои выдающиеся способности по части человеческой психики. Ты не представляешь, старик, как много я думал о нашем посещении квартиры несчастного Мастихина! И знаешь, могу кое-чем поделиться.

— Чем же ты можешь поделиться? — спросил Зайцев с усталым безразличием.

— Во-первых, пивом. В моем холодильнике стоят три бутылки пива. Тебя это потрясло, сознавайся?

— Это самая большая радость, которую ты мог мне сообщить, — искренне сказал Зайцев и посмотрел на часы — он уже мог покинуть свой кабинет.

— Нет, старик, ошибаешься. Главное — то, что я могу тебе рассказать о преступнике. Теперь из дюжины подозреваемых ты его узнаешь наверняка.

— Честно говоря, я рассчитывал на твою помощь, но, когда ты так спешно умотал в свои командировки, я понял, что надеяться на тебя так же бесполезно, как…

— Не надо заканчивать! — вскричал Ксенофонтов. — Не надо, старик. А то тебе будет стыдно. Приходи, старик. Я жду. Мы с тобой побеседуем немного, а потом ты пойдешь задерживать преступника. Предупреди своих ребят, чтоб не уходили, они могут нам понадобиться через часок-другой. Вдруг он вооружен, вдруг он зол и беспощаден, обладает чудовищной силой… Мало ли. Не обижайся на меня за отлучку, у всех у нас своя работа, я, между прочим, собрал прекрасный материал для очерка о передовике кооперативного производства. Представляешь, мужик решил в одиночку…

— Скоро буду! — и Зайцев положил трубку, поскольку в кабинет входил прокурор, и вести безответственный разговор при начальстве он не мог.

Когда Зайцев вошел в квартиру Ксенофонтова, на столике уже стояла бутылка пива, рядом сверкали мокрыми боками два тонких стакана, а сам хозяин стоял у зеркала и громадными, чуть ли не портновскими ножницами подравнивал усы.

— Красиво, красиво, — снисходительно сказал Зайцев, сбрасывая с себя пиджак и, не глядя, бросая его куда-то в сторону стула, на дверь, на крючок, а может, он попросту выронил его на пол, не в силах больше выносить жару. С галстуком он поступил так же — снял и запустил его в кота. Упав в кресло, Зайцев налил в стакан пива, залпом выпил и, застонав от наслаждения, откинулся на спинку.

— Как съездил? — спросил он, не раскрывая глаз.

— Ничего, старик, съездил, ничего… Значит так, слушай внимательно. — Ксенофонтов тоже налил себе пива, пригубил его, опустив усы в пену, помолчал, отдавая должное этому полузапретному, полузабытому зелью. — Когда будешь делать обыск у злодея, который Мастихина порешил, обрати внимание на бутылочку канцелярского клея. У него должен быть клей. Невысокого такого качества клей, неудобная бутылочка, пробка с дырочкой, а в ней кисточка, неприятная кисточка с потеками застывшего силикатного клея. Таким клеем сейчас мало кто пользуется, уж больно он отвратительный. Кроме нашей редакции, я его нигде не встречал. А что касается пива, то взял я его… Нет, ты не поверишь! Поезд на три минуты, всего на три минуты остановился в Синельникове. Я выскочил вдохнуть свежего воздуха, а тут стоит тетенька, а у ее ног ящик пива, представляешь?! И там, в ящике, осталось всего три бутылки. Я их тут же хвать — и бежать. Тетенька за мной! Я в вагон, она за мной! И только в своем купе смог с ней расплатиться. Понимаешь, вышел на перрон, а денег при мне ни копейки. Пришлось пойти на столь противозаконный акт. Как ты думаешь, меня могли привлечь?

— Силикатный говоришь? — Зайцев недоверчиво уставился на Ксенофонтова. — Ты уверен, что клей не казеиновый, не столярный, не бустилат? Именно силикатный?

— Да. Я ведь и бутылочку описал. А пробка пластмассовая, полупрозрачная… Ну? Усек?

— Если бы я тебя не знал, — медленно проговорил Зайцев, — если бы я тебя не знал достаточно хорошо… Я мог бы подумать… Я бы попросту заподозрил, что ты… Но поскольку…

— И все-таки ты не знаешь меня достаточно хорошо! — самоуверенно заявил Ксенофонтов. — Если я опишу преступника, если расскажу о том, что он говорил на допросах…

— Я его не знаю! — закричал Зайцев. — Как ты можешь знать, что он мне говорил на допросах?!

— Ты мог не записать его слова в протокол, потому что к делу они не относились, — тихо проговорил Ксенофонтов, — но если ты припомнишь ваш разговор, тебе сразу откроется, кто убийца. Вот возьми, она мне больше не нужна. — Протянув длинную свою руку, Ксенофонтов взял с письменного стола папку, вынул из нее фотографию и бросил на стол перед Зайцевым. — А то начальник спросит у тебя, где фотка, а тебе и сказать будет нечего. А так ты сразу — вот фотка. И он тебя похвалит.

Зайцев взял фотографию и уставился на нее, будто видел в первый раз. Да, на ней был стол, шашечная доска, окурки в пепельнице, чашки с потеками застывшего кофе, листок с колонками цифр и… И все.

— Может быть, ее увеличить? — предложил Зайцев.

— Фотку? Зачем? Нового ничего не появится. Здесь и так много чего видать…

Ксенофонтов взял пустую бутылку, вышел на кухню и через минуту вернулся с полной, только что вынутой из холодильника. Он щедро налил пива Зайцеву, остальное вылил в свой стакан, отпил, помолчал.

— Слушай меня внимательно, — сказал он серьезно. — Буду говорить о преступнике. Может быть, тебе чего и сгодится. Скажи, из твоих подозреваемых никто не спрашивал разрешения уехать, отлучиться на какое-то время?

— Кто-то говорил… — неуверенно сказал Зайцев.

— Припомни. Кто-то мог пожаловаться на денежные затруднения. Было?

— Да они все жалуются, что денег нет!

— А кто-то жалуется не так, как все. Настойчивее. Невиннее. С какой-то целью. Я сам все время напоминаю тебе, что у меня нет денег, но вовсе не для того, чтобы ты мне трояк одолжил. Я знаю, что нет у тебя трояка, который бы ты мог мне вот так легко и просто дать на несколько дней. Дальше. Пошли своих ребят по химчисткам — нет ли среди их клиентов последнего месяца одного из тех, кого ты подозреваешь.

— Думаешь, в кровь перемазался и понес отмываться?

— Фу, как грубо! Одежду с кровавыми пятнами он ни за что не понесет. Для этого надо быть круглым дураком. Проверь, старик, проверь. Если это добавится к клею, к разговорам о необходимости поехать в отпуск или в гости, к жалобам на безденежье… А если все это упадет на одного человека…

— Понимаешь, Ксенофонтов, твои намеки не убеждают.

— Это, старик, твое личное дело. Сейчас я тебе расскажу о нем самом, о преступнике. А ты уж постарайся узнать его среди прочих. Так вот… Убийство не было совершено неожиданно. Оно тщательно подготовлено, продумано, предусмотрены мельчайшие детали. Совершил убийство человек слабый, трусоватый, подловатый.

— Такое совершить и — слабый?

— Да, старик, да. Он трус. И больше нахал. Он может оскорбить человека, но тут же отступить, извиниться. Сам понимаешь, это будет вынужденное извинение. Он жаден. Поговори с подозреваемыми, пусть каждый припомнит самого скупого — большинство назовет его. Этот человек склонен составлять большие планы, мечтать о свершениях, о собственном процветании, но при первых, даже отдаленных трудностях, опасностях тут же от всего отказывается. Припомни, кто разговаривал с тобой нагло, бесцеремонно, пытался сломать тебя и тут же каялся, пояснял, что его не так поняли, или еще что-то в этом роде. Среди твоих клиентов должен быть такой человек. Есть?

— Кажется, есть… Но у него надежное алиби…

— Перепроверь. Затевая преступление, он в основном думал о путях отступления, о том, как замаскировать следы, отвести подозрение. Живет он подчеркнуто скромно, у него могут быть потертыми штанишки, залатанным воротничок рубашки, но проверь, не стоит ли он в очереди на машину или кооперативную квартиру. Люди обычно скрывают свою бедность, а у него она на виду. У него могут быть заискивающие манеры на работе и хамские — дома. Он суеверен, верит в приметы. Более того, ищет их повсюду и пытается разгадать скрытый смысл этих таинственных знаков.

— Так, — крякнул Зайцев.

— Возраст… Ему за тридцать пять. Скорее всего он худощав, всегда гладко выбрит, разговорчив. Говорит в основном о пустяках. Погода, моды, цены, судебные очерки в газетах, вчерашняя передача по телевидению и так далее. Трамвайная болтовня. На большее он не решается. Его не назовешь любимцем дам, и вообще у него с женщинами отношения сложные. Это пока все, Зайцев.

Ксенофонтов устало поднялся, словно все сказанное потребовало от него больших физических усилий, прошел на кухню.

— Это последняя, — сказал он, вернувшись и поставив бутылку посредине стола.

Зайцев взял фотографию, посмотрел на нее, повернул вверх ногами, поставил на бок, поднял глаза на Ксенофонтова, снова обратил свой взор к кофейным чашкам, шашечной доске, окуркам.

— И все, что ты сказал, — здесь? — Зайцев ткнул пальцем в снимок.

— Там даже больше того, что я сказал.

— Если подтвердится половина… Я уйду со своей работы.

— Ты не сделаешь этого, Зайцев! — воскликнул Ксенофонтов. — Это будет ошибка. Пусть я потряс твое воображение, но разве я смог бы что-нибудь увидеть, узнать, нащупать, не расскажи ты мне об этом преступлении, не покажи квартиру, не подари эту фотку! Да грош мне цена в базарный день!

— Хватит, — Зайцев поморщился. — Не уйду. Но боюсь, па этот раз ты погорячился.

— Не без этого, старик! — расхохотался Ксенофонтов. — Но так хотелось выглядеть в твоих глазах получше! Прости великодушно. Еще пивка?

— Нет. Хватит. Мне пора.

Зайцев поднялся, одернул рубашку, подтянул брюки. И сразу в нем что-то неуловимо изменилось. Перед Ксенофонтовым стоял не просто друг, с которым приятно выпить по стакану пива, перед ним стоял служитель правосудия, который узнал важные сведения и готов выполнить свой долг. Он пожал Ксенофонтову руку и вышел, не проронив больше ни слова.

Прошло какое-то время, друзья почти не виделись, разве что мимоходом останавливались у пивной бочки, но бочки оказались переоборудованными под квас, а квас почему-то варить перестали, так что для встречи не было ни места, ни повода. К тому же у Ксенофонтова появилась личная жизнь — в редакцию на стажировку прислали выпускницу факультета журналистики, и она оказалась настолько толковой, что Ксенофонтов просто не мог оставить ее ни на минуту, особенно после рабочего дня. Его суждения о жизни она воспринимала заинтересованно и, главное, с полным сочувствием. Дело дошло до того, что Ксенофонтов, сам того от себя не ожидая, однажды утром сволок свои кресла в соседний подвал, где сантехник взялся их перетянуть. Но тот сделал это столь халтурно, что Ксенофонтов ободрал новую ткань, сам перетянул ее, лишь после этого решился показать будущей журналистке свое жилье. И надо сказать, его жилье ей очень понравилось, настолько, что она даже не хотела уходить, но уйти пришлось, поскольку наступило утро и пора было опять приниматься за стажировку.

Зайцева тоже не было в городе — умотал куда-то по делам службы. Ксенофонтов, узнав об этом, лишь удовлетворенно кивнул. Следователь явно помешал бы успешной стажировке, а Ксенофонтов не смог бы уделить журналистке столько внимания, сколько она заслуживала. После завершения стажировки она уехала в свой город, и Ксенофонтову ничего не оставалось делать, как взять отпуск и отправиться вслед за ней, против чего она не возражала, более того, даже приветствовала его решение, встретила Ксенофонтова на вокзале, издали увидев его в толпе пассажиров, что было в общем-то нетрудно, учитывая его рост.

Едва, возмужавший и слегка похудевший, Ксенофонтов вошел в свою квартиру, едва успел принести кота от соседей, раздался телефонный звонок, и недовольный голос Зайцева спросил:

— Явился не запылился?

— Старик! — вскричал Ксенофонтов. — Жив?

— Сейчас буду, — сказала Зайцев и положил трубку.

Он вошел, пожал Ксенофонтову руку своей маленькой сухой ладошкой, похлопал по спине чуть пониже лопаток, поскольку до лопаток не дотягивался, внимательно осмотрел обновленные кресла.

— Скоро опять придет?

— Кто? — Ксенофонтов сделал большие глаза.

— Не надо! — Зайцев досадливо махнул рукой. — Мы тоже тут кое-чему научились, кой-чего замечаем… И занавесочки на кухне, и креслица и подсохшие цветочки в вазочке… Не меня же ты ждал с этими цветочками… — Он сел в кресло. В позе его чувствовалось нетерпеливое ожидание. — Неси стаканы, совсем умом тронулся! Раньше, Ксенофонтов, ты лучше соображал, стоило только пиву появиться на столе…

— Что делать, старик, что делать… Ты меня искал, — спросил Ксенофонтов, вернувшись из кухни со стаканами. — Неужели каждый час все эти дни звонил?

— Позвонил в редакцию, и мне сказали, что завтра утром тебе положено быть на службе. Вот и все. Проходил по проспекту и увидел, что окно светится. Я, правда, не был уверен, что услышу из трубки мужской голос… Но обошлось. Услышал.

— Ты, наверно, хочешь узнать про эту девушку? Прекрасная журналистка! Ты не представляешь, как быстро она схватывает…

— Так это она тебя схватила?

— Похоже на то, старик, похоже на то… Да, ты задержал убийцу?

— С ним все в порядке.

— Клей нашел?

— Бутылочку не нашел, но клей в доме был, на стекле письменного стола капельки остались. Бутылочку выбросил, а капельки остались. Так что силикатный, конторский, как его там еще называют, клей обнаружен. Серый альбом, о котором ты беспокоился, он успел уничтожить, а вот марки нашли.

— Химчистка? — напомнил Ксенофонтов.

— Отметился он и в химчистке.

— А тип? Что он за тип? Мне самое важное — просек ли я его характер?

— Процентов на девяносто. — Зайцев вынул из портфеля и положил на стол снимок, над которым месяца два назад колдовал Ксенофонтов. — Я слушаю.

Ксенофонтов помолчал, потом, словно вспомнив, открыл бутылку, но наливать не стал, поставил на стол.

— Зайцев, ты играешь в шашки?

— Шашки? Нет. Я люблю в уголки.

— Напрасно. Надо играть в шашки. Это не просто игра, не просто фишки-шишки, это модель человеческой психологии. Шахматы хороши как игра, но как модель не годятся. Они слишком многозначны сами по себе, многое зависит от класса игрока, а здесь все нагляднее. Не проще, нет, нагляднее. Тебе обязательно надо научиться играть в шашки. И тогда раскрывать преступления ты будешь играючи. Но скажи, как ты его все-таки дожал? Ведь то, что я сказал, это только предчувствия…

— Хорошо, что это ты понимаешь, — солидно кивнул Зайцев. — Он очень настаивал на своем алиби. Ну просто все сводил к тому, что был в другом месте, с другими людьми и так далее. И я начал разматывать алиби.

— Оно лопнуло?

— Да. И он сразу спекся.

— Я ведь предупреждал, что почти вся подготовка к преступлению свелась именно к заметанию следов.

— Помню. Итак, слушаю. Клей. Как ты сообразил про клей?

— Ха! Это самый простой вопрос. — Ксенофонтов пренебрежительно фыркнул. — Ты сам сказал, что на шашках были отпечатки пальцев только Мастихина. Так? Если бы преступник взялся уничтожать отпечатки, он бы стер и пальцы хозяина. А они на месте. Вывод — он не оставлял своих отпечатков. Пришел в дом и ушел из дома, не оставляя отпечатков? Как? Перчатки отпадают — ведь они пили кофе, беседовали, играли в шашки. Он прикидывался своим, да что там прикидывался, он и был своим.

— Да, они были давно знакомы.

— Он не мог провести вечер с хозяином, оставаясь в резиновых перчатках, верно? Может, перебинтовал руки? Тогда какие гости, какие игры — сиди дома и зализывай раны. Преступник мог пользоваться только подручными, бытовыми средствами. Самое простое решение — клей. Мой вывод — он смазал пальцы клеем. Для этого годится только силикатный, или его еще называют конторским. При высыхании этот клей делается прозрачным, на пальцах его не видно. Если бы он знал, бедолага, какие следы оставляет, не оставляя отпечатков! Протри он чашки и шашки, протри дверные ручки и все предметы, которых касался, он бы ушел. Не оставив следов, он наследил.

— Альбом? Почему ты сразу решил, что он взял альбом?

— Надо изучать снимки, которые делаешь на месте преступления, Зайцев, Тогда тебе не придется задавать эти любительские вопросы. В шкафу, где стоят пронумерованные альбомы, у самой стенки остался небольшой, в два-три пальца просвет. А все остальные альбомы стоят вплотную. Я тебе об этом говорил. Ясно, что недавно там стоял еще один альбом. И если присмотреться, то можно увидеть, что на заусенцах полки осталась полоса от частого вынимания этого альбома. Наши мебельщики еще не достигли, слава богу, высших мировых показателей по качеству, их продукция оставляет желать лучшего. Мельчайшие ворсинки на необработанном дереве топорщатся, покрытые лаком, они окаменевают, и получается почти наждак. Там не только клеенка альбома обдерется, там куски твоей кожи останутся. Жалко, что ты ничего по дому не делаешь, не занимаешься полезным трудом, а то бы ты много узнал для своей деятельности. Тебя, старик, сбило с толку то обстоятельство, что все пронумерованные альбомы на месте. А самые ценные марки хранились в том, без номера. Его-то убийца и прихватил.

— Химчистка, — напомнил Зайцев.

— Он трус. Совершив убийство, несколько дней находился в шоке. В шоковое состояние приходят все преступники, и, зная это, и неуверенные в том, что ведут себя нормально, они хотят на какое-то время скрыться, чтобы не выдать себя ненароком. Если бы на его одежде остались следы крови, он бы, не задумываясь, уничтожил свои штанишки, трусишки, подштанники. Но они остались незапятнанными. И он стал бояться следов невидимых — вдруг на нем остался запах кофе, ворсинки кресла, да мало ли что еще! Нам незачем перечислять его страхи. Он заметал следы. Видимые и невидимые. Поэтому он наверняка простирал рубашку, в которой был, продраил туфли, а костюм мог попросту отнести в химчистку.

— Теперь о нем самом, — сказал Зайцев. — Хотя все это кажется мне высосанным из пальца…

— Ты его взял? Взял. Клей, химчистка, желание уехать — подтвердилось? Подтвердилось. Знаешь, в чем твоя слабость, Зайцев? Это не только твоя беда, это наша общая беда. Ты замечаешь лишь что-то очень реальное, вроде отпечатков пальцев, потеков крови, а вещи более тонкие кажутся тебе ненадежными и двусмысленными. Мы вообще привыкли откликаться только на нечто зримое грубое, весомое. Ты никогда не обращал внимания, как наши отечественные люди разговаривают друг с другом на работе? Ругаются. Общение сводится к ругани. Орут в голос, с топанием ног и потрясанием кулаков. Стоит одному усомниться в правоте другого, и он бежит к начальству жаловаться, пишет заявление, донос, анонимку. Как-то спрашиваю у ответственного секретаря — из-за чего вы ругались? Ругались? — удивляется. Ничего подобного. Мы согласовывали, какой материал ставить на газетную полосу. Все очень быстро и мило решили… Вот скажи, что тебе мешает искренне восхититься, похвалить меня, впасть в восторг? Нет, ты сидишь и снисходительно улыбаешься. Давай, давай, дескать, что ты там еще наплетешь… Это при том, что ты убедился в моей правоте.

— Обиделся?

— Упаси боже! — Ксенофонтов замахал руками. — Видишь, как получается… Стоит мне заговорить в другом тоне — доверительно, мягко, с этакой грустинкой… И ты сбит с толку, ты озадачен, спрашиваешь, не обиделся ли я…

Ксенофонтов поднялся, взял с полки маленькую коробочку с шашками и сложенную вдвое картонку с клетками. Расставив шашки, сделал приглашающий жест рукой.

— Твой ход.

— Последний раз я играл лет десять назад в колхозе, куда нас посылали кукурузу собирать. Так что…

— Этого вполне достаточно. Ходи!

Поколебавшись, Зайцев двинул влево крайнюю правую шашку, чтобы в следующий ход прижать ее к краю доски.

— С тобой все ясно! — Ксенофонтов откинулся на спинку кресла. — У тебя здоровое тщеславие, ты обладаешь способностью пренебречь опасностью, переступить через собственное самолюбие, когда вынуждают обстоятельства. В то же время ты достаточно трезв и понимаешь, что неустанная забота о собственном достоинстве — дурь собачья. Тебе не откажешь в чувстве юмора, ты готов посмеяться над самим собой, но не станешь потворствовать этому постоянно. Ты можешь рискнуть, даже зная, что своего не добьешься. Тебе не откажешь в великодушии, ты готов уступить, то есть, твоя гордость в разумных пределах.

— Остановись! — воскликнул ошарашенный Зайцев. — Из чего ты все это взял?!

— Из твоего хода.

— Ты хочешь сказать, что я полностью раскрыл себя, двинув эту несчастную шашку? Что же ты узнаешь, если мы сыграем всю партию?

— Я буду знать о тебе все. Смотри… Ты согласился играть, зная, что проиграешь, но предупредил — давно не играл, да и играть в общем-то не умеешь. Эту шашку ты двинул, стремясь продержаться дольше, вызвать меня на ошибку. От игры не отказался — проигрыша не боишься, понимая, что силен в другом. Но в то же время и не сделал хода открытого, ведущего к схватке, значит, в тебе теплилась надежда на выигрыш. И так далее.

— Ксенофонтов! — торжественно произнес Зайцев. — Ты опасный человек.

— Я знаю, — кивнул Ксенофонтов. — Помнишь эту записку с цифрами, которая осталась на столике рядом с шашечной доской? Ты знаешь, что это за цифры?

— Есть предположение, что…

— Не трудись. Это запись шашечной партии. Знаешь, как они записываются? 17–24, 45–52 и так далее. Все клетки доски пронумерованы, и в записи указывается лишь, с какой на какую передвигается шашка. Я несколько раз просмотрел всю партию, последнюю партию, сыгранную Мастихиным в своей жизни. Мне стали ясны и он, и его убийца. Тот играл плохо. Мастихин с ним не столько играл, сколько игрался.

— И это тоже можно увидеть? — усомнился Зайцев.

— Это самое простое. Сейчас мы сыграем их партию. Вот колонка цифр — это ходы Мастихина. Все уверенные, все окончательные. Кстати, запись партии вел именно он. Вот ходы убийцы. Пошел, записал, тут же следует вычерк, другая запись. То есть Мастихин позволял ему брать ходы назад, позволял поискать, очевидно, подсказывал, предупреждая об опасности. Вот убийца делает отчаянный ход, который можно назвать наглым. Если его замысел удается, то он выигрывает три шашки. Мастихин находит противоядие. — Ксенофонтов быстро сделал несколько ходов. — Смотри… Мастихин делает вроде бы невинный ход дальней шашкой… И как ведет себя убийца? Он настаивает на своем первоначальном замысле? Доказывает свою правоту? Жертвует, признав оплошность? Нет. Он бросается в кусты. Отказывается от своего замысла. Делает перестраховочный ход, когда опасности еще нет, когда она никак еще не проявилась. И тут же этот ход зачеркнут. Мастихин ему говорит — чего ты испугался, у тебя все не так уж и плохо… И тот делает ход чуть активнее, он опять согласен на свой замысел, если его будут поддерживать, убеждать в его же правоте… Мастихин опять находит хороший ход, и убийца в панике начинает серию разменов, заранее зная, что они ему невыгодны, что у него уже не хватает одной шашки… И так далее. Кстати, игра у них прервалась в положении, очень напоминающем позицию, известную под названием «Королевский удар». Смотри! Здесь Мастихин отдает одну шашку, потом еще одну, потом третью, а получая ход, снимает у убийцы семь шашек и вдобавок делает дамку. Королевский удар. Но нанести его он не успел. Ему помешал убийца. Его удар не назовешь королевским, но что делать, в жизни часто последнее слово остается за кочергой, поленом, утюгом… Да, а чем он его ударил?

— Подсвечником.

— Хороший был подсвечник?

— Хороший. Сейчас таких не делают.

— Подари! — попросил Ксенофонтов.

— Пока это вещественное доказательство, потом появятся наследники… Поговорю с ними…

— Если бы ты знал, как мне хочется на память об этом удивительном расследовании оставить у себя какую-нибудь нетленную вещь… А подсвечник — моя давняя мечта. Когда у нас выключают в доме свет, а выключают его частенько, все у них что-то перегорает, я зажгу свечку и буду писать потрясающие очерки о передовиках производства при свече…

— Почему ты решил, что убийца суеверен?

— Посмотри, кофейная гуща не только в чашках, но и в блюдечках. О чем это говорит?

— Наверно… наверно, о том, что кофе был налит с верхом… Вот и пролился… А что, это имеет значение?

— Боже! — Ксенофонтов встал, воздел руки вверх и, коснувшись пальцами потолка, снова рухнул в кресло. — С кем приходится коротать лучшие часы жизни! За что?! Неужели нельзя было послать мне человека хоть мало-мальски… Представь — кофе хозяин приготовил на кухне, разлил в чашечки, принес в комнату, поставил на стол, оба прихлебывают, передвигают шашки, о чем-то говорят… Время идет. И гуща через край политься никак не может, она уже давно осела на дно. А здесь на блюдце черные сгустки кофейной гущи. О чем это говорит? Не отвечай, не расстраивай меня. Он гадал. На кофейной гуще.

— Кто гадал? — спросил Зайцев несколько ошарашено.

— Убийца.

— А почему именно он? Может быть, хозяин гадал?

— Нет. Обе чашки стоят с этого края стола. Когда убийца выпил свой кофе, он тут же поставил чашку вверх дном. Ты хоть знаешь, как гадают на кофейной гуще?

— Полагаешь, я должен это знать? — обиженно спросил Зайцев.

— Не знаешь. Это плохо. Когда на дне остается гуща, чашку переворачиваешь, проходит время, гуща стекает по стенкам вниз. Потом в потеках пытаешься увидеть какие-то осмысленные изображения. Женское тело, например, бутылку пива, орден… И по этим картинкам, придуманным или взаправду появившимся, ты судишь о своем будущем. Но что делает убийца дальше? Он придвигает к себе чашку Мастихина и гадает на него.

Зайцев снова углубился в снимок. Вынул из кармана лупу, он принялся рассматривать увеличенные изображения чашек, кофейной гущи, словно надеялся увидеть скрытые изображения, позволившие Ксенофонтову так много узнать о преступнике. Потом, словно удостоверившись в чем-то, сунул лупу в карман, а снимок положил в папку.

— Нет, — сказал Зайцев, — так работать нельзя. — Это все рассуждения. Вот пойти к человеку в дом, обыскать, задержать… А если он еще и сопротивляется… Без нас тоже не обойтись.

— А, ты все об этом снимке. — Ксенофонтов неохотно отвлекся от каких-то своих дум. — Знаешь, я сейчас увлекаюсь другими фотками. Вот посмотри. — Он взял с полки и протянул Зайцеву несколько фотографий. Заинтересованный Зайцев взял снимки и тут же разочарованно посмотрел на Ксенофонтова.

— Да, старик, да… Это она стажировалась у нас…

— Как прошла стажировка?

— Прекрасно. Она нашла в себе силы произнести слова, на которые никак не решишься ты… Она сказала — я многому у тебя научилась, Ксенофонтов.

— Я многому у тебя научился, Ксенофонтов, — сказал Зайцев без улыбки.

— Всегда рад помочь правосудию, — тоже серьезно проговорил Ксенофонтов. — А теперь дуй за пивом.

— Где же я его сейчас возьму?

— Придется тебе, старик, злоупотребить служебным положением. Конфискуй у кого-нибудь. Ведь это для вашего брата раз плюнуть. С черного хода зайди. Тебя уважат, вот увидишь. Покажи им свое удостоверение — они перед тобой будут ящик тащить прямо сюда, на девятый этаж, и даже денег не возьмут.

— Ты переоцениваешь мои возможности, — скромно заметил Зайцев, поднимаясь. — Да! А почему ты решил, что у него неважные отношения с женщинами?

— Скупой, трусливый, завистливый… Женщины все это чуют на расстоянии. Так же как великодушие, душевную, материальную щедрость… Возьми меня, например…

— Я скоро вернусь! — крикнул Зайцев уже с площадки и захлопнул дверь.

РАЗГОВОРНЫЙ ЖАНР

Как быстро идет время, как ошарашивающе быстро оно уходит… И самое печальное в том, что ход его с каждым годом ускоряется. Если раньше ты не замечал, как исчезает день, неделя, то теперь точно так же не успеваешь считать проносящиеся сквозь тебя годы… Ты, конечно, бодришься, еще без опаски смотришь в зеркало, иногда даже находишь в собственном изображении нечто утешительное, но если раньше твои прелести просто бросались в глаза и ты не знал, на чем остановиться, то теперь их приходится изрядно поискать… Когда-то в глазах встречных девушек ты видел если не восторг, то хоть какое-то к себе отношение — недовольство, интерес, насмешку, а сейчас они просто не видят тебя в упор. О девичьей насмешке ты можешь лишь мечтать, как о чем-то несбыточном, а если кто и смотрит на тебя с загадочным любопытством, так это начальство — прикидывает, не созрел ли ты для той работы, для этого задания, достаточно ли ты уже мудр, чтобы пренебречь собственным мнением, пожертвовать достоинством, достаточно ли уже предан, чтобы он без риска мог накинуть тебе трешку к зарплате, помянуть добрым словом в приказе, похлопать по плечу при опальном сотруднике, для которого подобные начальственные ласки есть предмет сладостных вожделений…

Такие примерно мысли вяло проплывали в голове Ксенофонтова, когда он однажды засиделся в редакции, сочиняя вольнодумную статью о многолетних мытарствах жителей коммунальной квартиры на улице Красной. Он описал утренние очереди в туалет, вечернюю толчею на кухне, мимолетные ссоры, затяжные склоки, описал душные вывариванья белья, пьяные торжества в одной комнате, когда в других болеют, рожают, умирают. Все описал Ксенофонтов, но проникнуться болью и страданиями коммунальщиков, как бывало, не мог, да и не хотел. Может быть, возросшее мастерство позволяло ему добиться читательского сочувствия, самому оставаясь холодным, если не равнодушным, а возможно, дело было в другом — всенародная борьба с пьянством привела к тому, что из продажи напрочь исчезло пиво, а человека, которого видели с бутылкой, сразу определяли в алкоголики и немедля начинала собирать документы для помещения его в лечебно-трудовой профилакторий на предмет излечения от опасного заболевания. Поэтому, встретиться с Зайцевым, как прежде, легко и беззаботно он уже не мог, да и Зайцев не хотел рисковать службой. Пить же пиво таясь, заперев дверь и забравшись под одеяло, а потом жевать мятную жвачку, убивая в себе священный пивной дух…

Нет, это не встреча, это не пиво. А без общения с близким человеком откуда взяться легкости, искреннему сочувствию, беззаботной шалости…

Ксенофонтов вздохнул, сложил исписанные листки, поставил на них графин с водой, чтобы случайный сквозняк не унес его труды в форточку, и уже направился было к выходу… Да зазвенел телефон. Нет, он не бросился к нему, как в юные годы, когда от каждого звонка ждал радостных приключений и прекрасных встреч, он лишь оглянулся и продолжал смотреть на телефон с усталой озадаченностью, а когда наконец решил взять трубку, тот замолчал сам по себе. Ксенофонтов направился к двери, но опять раздался звонок.

— Слушаю, — сказал Ксенофонтов, механически пробегая глазами по только что созданным строкам.

— Это хорошо! — прозвучал в трубке бодрый голос.

— Зайцев? — протянул Ксенофонтов. — Неужели ты?

— А что, тебе еще кто-то звонит?

— Никто, старик! Только ты! Клянусь.

— У тебя как сегодня?

— Ты о чем?

— Время? Силы? Умственные способности?

— Могу поделиться. — Ксенофонтов боялся поверить, что все это кому-то понадобилось.

— Тогда дуй ко мне, машина будет у редакции через десять минут.

Услышав короткие гудки, Ксенофонтов положил трубку. На лице его блуждала неопределенная гримаса, но если присмотреться… Все-таки это была улыбка. Он зашел в туалет, тщательно вымыл руки, хотя при нынешних трудностях с мылом в это трудно поверить, плеснул в лицо холодной водой, подмигнул себе в зеркало мокрым глазом, покрутил головой, вытряхивая из нее бумажную пыль, скопившуюся за день. Теперь, посвежевший, он готов был изучать следы, улики, подлые замыслы и коварные домыслы. Да и движение ксенофонтовские стали строже, походка обрела почти прежнюю легкость, может быть, даже некоторую упругость.

Машина уже стояла у подъезда, и водитель нетерпеливо выглядывал из кабины, выискивая среди прохожих длинного Ксенофонтова. А увидев, тут же включил мотор.

— Привет, старик! — Ксенофонтов упал на сиденье рядом с водителем. — Что там у вас стряслось? Банк взяли? Девушку обидели? Рэкетиры обнаглели?

— Всего понемножку.

— Не скучаете, значит?

— Да все некогда.

— Ну и молодцы. — Потеряв интерес к неразговорчивому водителю, Ксенофонтов откинулся на спинку сиденья. Но долго наслаждаться ездой ему не пришлось, через десять минут машина остановилась.

Зайцев оказался более разговорчивым.

— Начальство знает о тебе, вопрос согласован, поэтому могу выдать некоторые наши тайны.

— Буду очень признателен.

— Для начала взгляни на эти снимки. Место происшествия, пострадавшая, обстановка и так далее. Прошу.

На снимках Ксенофонтов увидел обычную квартиру — полупустая стенка со случайными безделушками, вазочками, картинками, раздвижной диван, журнальный столик, кресла. Среди снимков оказались и несколько портретов молодой девушки, видимо, она снималась в неплохих ателье и чувствовала себя там весьма свободно — открытая улыбка, легкий жест руки, уверенная естественная поза.

— Красивая девушка, — сказал Ксенофонтов.

— Смотри дальше.

Ксенофонтов тасовал снимки все медленнее, каждый очередной снимок сдвигал в сторону уже с некоторой опаской. Так картежники с мистическим ужасом обнажают следующую карту, в которой может таиться и богатство, и разорение. Наконец Ксенофонтов добрался до снимка, которого ждал и боялся. Уже знакомая ему девушка лежала на полу у дивана. Легкие брючки, разорванная блузка, разметавшиеся волосы, полуоткрытые неживые глаза. Неловко подогнутая рука говорила о том, что девушка мертва.

— Что у нее на шее? — спросил Ксенофонтов.

— Чулок. Ее задушили чулком.

— Давно?

— Около месяца назад.

— И весь этот месяц…

— Да! Да! Да! — нетерпеливо перебил Зайцев. — Целый месяц без сна и отдыха мы искали преступников. И не нашли.

— Разумеется, — кивнул Ксенофонтов, возвращая снимки. — Меня вот что озадачивает: зачем убивать красивых девушек? Что бы они ни сотворили, как бы ни провинились, какое бы слово обидное ни сказали… Нет, убивать девушек нельзя. Природа послала их на грешную землю, чтобы хоть как-то нас утешить, чтобы хоть в чем-то образумить и наставить на путь истинный. А мы, словно чувствуя уязвленность от одного их присутствия… Эта девушка могла бы сделать счастливым кого угодно и даже…

— Продолжим, — суховато прервал Зайцев. — Нам позвонили соседи. Почту не вынимает, на звонки не отвечает, на кухне свет горит… И так далее. На работе опять же забеспокоились — она модельером работала, шила модную одежду. И неплохо, между прочим, клиентура у нее еще та… Состоятельная публика. Ну что, приехали наши ребята, взломали дверь… Следов никаких. Ну совершенно никаких. Чтобы все убрать, протереть, предусмотреть… На это потребовалось какое-то нечеловеческое усердие. Похоже, они не торопились.

— Они? — переспросил Ксенофонтов. — А сколько их было.

— Двое. Их было двое. Мужчины. Молодые. Привлекательные.

— И все это удалось установить?

— Это не моя заслуга, — вздохнул Зайцев. — Это ее заслуга. — Он кивнул на фотографии. — Она позаботилась. Дело вот в чем, слушай внимательно. Помимо шитья одежды, она занималась делом куда более надежным и прибыльным — продавала или перепродавала завозную технику. Магнитофоны, видео… И так далее. Были поставщики, а она подбирала покупателей среди своих клиентов. Мы установили все ее связи, работа проделана громадная.

— Но, узнав так много…

— Ты слушай… Общаясь с публикой довольно своеобразной, она решила себя подстраховать. У нее в диване был спрятан магнитофон. Он включался, стоило кому-либо войти в квартиру. Найдено несколько кассет с записями деловых переговоров. Цена, прибыль, сроки, даты и так далее. Но самое интересное — магнитофон оказался включенным в момент убийства. Записано все, включая предсмертный крик. Убийцы не нашли его, когда грабили квартиру. Последний звук на пленке — щелчок замка в двери.

— Так, — ошарашенно протянул Ксенофонтов.

— Один убийца — Саша, второй — Вова. Саша и Вова. Так они друг друга называли. Копию кассеты я тебе дам. Придешь домой и послушаешь. У меня уже нет сил слушать ее крик. Я просыпаюсь от стонов, представляешь! Саша и Вова пришли к ней как друзья. Похоже, недавно познакомились. Может быть, они ей понравились, а может, надеялась что-то продать. Разговор шел дружеский, пока ребята не решили, что пора приниматься за дело. Задушив ее, убрали следы и унесли два видеомагнитофона. Это тысяч десять-двенадцать. Вот запись. — Зайцев вынул из стола кассету и положил перед Ксенофонтовым. Тот осторожно взял пластмассовую коробочку, повертел ее перед глазами и положил в карман.

— Ты предлагаешь мне… Найти убийц по голосам?

— Ну, — смешался Зайцев, — найдешь, не найдешь… Может, слово какое дельное скажешь…

— Так… По своей линии вы все отработали?

— И не один раз. Я знаю ее биографию лучше, чем знала она сама. Я видел ее друзей, о которых она забыла давным-давно, знаю, с кем она спала, кто хотел спать с ней, почему она не вышла замуж, почему развелась, когда вышла… Я не знаю лишь фамилий последних гостей, Саши и Вовы.

— Она вела бурную жизнь?

— Нет, — Зайцев покачал головой. — Я бы не сказал. Если она и была слегка подпорчена, то это выражалось только в желании больше заработать.

— Здесь мы все слегка подпорчены.

— Ее даже можно назвать скромной девушкой. Просто работа позволяла находить покупателей на аппаратуру. Если говорить о слабостях… Любила шампанское, часто ходила в кино, иногда в театр, реже на концерты… Видимо, хотелось выглядеть человеком образованным, быть на одной ноге со своими довольно спесивыми заказчицами. Знаешь, как бывает… Сходит тетенька в театр или на выставку и уже с соседками разговаривать не может — гордость распирает.

— Ее похоронили?

— Да. Смерть наступила от удушения, хотя был и удар по голове.

Ксенофонтов снова взял пачку фотографий, просмотрел их, задержавшись на одной, где девушка была изображена веселой, улыбающейся, вся залитая солнечным светом…

— Как ее звали?

— Таня. Татьяна Лесницкая.

— Богатая была?

— Знаешь, нет. Даже удивительно. При ее работе, увлечениях, внешних данных…

— Разберемся, — сказал Ксенофонтов, поднимаясь.

— Машина тебя ждет.

— Меня? Машина?!

— Начальство распорядилось, — смутился Зайцев. — Видишь ли… Есть еще несколько случаев — очень похожих на этот. Не исключено, что работают все те же Саша и Вова. Они знакомятся с девушкой, иногда вступают с ней в контакт, весьма близкий, случается, с насилием, бывает, и добровольно… Потом убивают, грабят и уходят.

Дома Ксенофонтов, не торопясь, разделся и забрался под душ. Тонкие, звенящие струи воды он делал все холоднее, стараясь смыть с себя дневную усталость, редакционную суету, летний зной. Потом, завернувшись в полотенце, прошел в комнату. Магнитофончик, который он иногда брал в командировки, стоял запыленный в книжном шкафу. Ксенофонтов вынул его, подул во все щели, пытаясь привести в рабочее состояние. Поставив магнитофон на журнальный столик, вложил в нее кассету и нажал кнопку. А сам бухнулся в кресло, вытянув перед собой босые ноги.

Послышался шелест, невнятные голоса. Видимо люди находились в коридоре, а запись шла из комнаты. Иногда голоса становились ближе, опять удалялись. Связного разговора Ксенофонтов не услышал, узнавались лишь отдельные слова, иногда звучал смех. Закончилась пленка страшным предсмертным криком. Он постепенно затихал, превращаясь в стоны, хрип. Раздался грохот, звук упавшего тела и неожиданно четко произнесенное слово «готова».

Перемотав пленку в обратную сторону, Ксенофонтов включил ее снова.

«Вы должны согласиться, Танечка, что наш визит для вас… Вова! Вова, идите же сюда! Саша, скажите ему… У меня, Таня, складывается такое впечатление, что… А не кажется ли вам, Танюша, что наш общий друг слегка захмелел и… Как бы там ни было, но мое состояние… Полней, полней стаканы налей… Так выпьем же за день и час, когда увидели мы вас… Вы сегодня просто очаровательны… Таня, он не лукавит, вы действительно выглядите прекрасно…»

На этом месте запись становилась невнятной. Пленка продолжала идти, но больше ни слова Ксенофонтов различить не смог. Он различил звук захлопывающейся двери, потом пошла музыка. И вдруг крик, команда «Бей, кретин!», грохот, возня. И после долгой паузы еще несколько слов… «Кажется, все… Оттащим в сторону. Посмотри в кладовке… Заверни в газету… Отпечатки… Уходим».

Выключив магнитофон, Ксенофонтов набрал номер своего друга. Зайцев поднял трубку тут же, будто ждал звонка.

— Ну, спасибо, старик, — сказал Ксенофонтов. — Подсунул ты мне задачку. Добавить ничего не хочешь?

— Среди тех, с кем она общалась, нет ни Саши, ни Вовы.

— Разумеется. Работали заезжие гастролеры.

— Ты уверен?

— И это пока все.

— Знаешь, хочу тебе признаться, — Зайцев помялся. — Никого мне так не хотелось найти, как этих Сашу и Вову.

— Как я тебя понимаю, старик, — проговорил Ксенофонтов со вздохом и, положив трубку, включил запись. А когда пленка кончилась, он снова перемотал ее и еще раз прослушал от начала до конца. Зайцев оказался прав — предсмертный крик девушки, кажется, навсегда вошел в его сознание. Ксенофонтов несколько раз просыпался от этого крика, а кончилось тем, что он, на ощупь пройдя в прихожую, закрыл входную дверь еще на один замок, столом подпер дверь на балкон и только тогда смог заснуть.

А дальше Ксенофонтов повел себя столь странным образом, что редактор усомнился в его какой-либо полезности для газеты. Подперев ладонями подбородок, он сидел за своим столом, и взгляд его, отсутствующий и затуманенный, говорил, что обдумывает он вовсе не название статьи о несчастных коммунальщиках. Поначалу редактор решил, что Ксенофонтову нужно встряхнуться, каждому журналисту необходимо время от времени встряхиваться, чтобы освободиться от всех тех глупостей, которыми пропитываешься в газете. И Ксенофонтов охотно уехал в командировку на два дня, потом на три дня, но, когда бухгалтер напомнила ему, что пора отчитываться, выяснилось, что ездил Ксенофонтов совсем не в те места, куда его посылали. Это было уже чрезвычайное происшествие, и незадачливого журналиста наверняка бы вышибли из газеты, если бы редактор увидел в его глазах хоть какое-нибудь раскаяние. Несмотря на крупные неприятности, глаза Ксенофонтова оставались затуманенными все той же неотвязной мыслью, которой он ни с кем не желал делиться.

Первое время Зайцев тревожил его телефонными звонками, напоминая о своих надеждах на него и даже льстил, что уж совсем не было похоже на следователя. Дело дошло до того, что он пригласил Ксенофонтова на пиво, а тот отказался, сославшись на занятость, через минуту свой отказ объяснил недомоганием, а когда Зайцев, забеспокоившись, сам приехал к нему, дома никого не оказалось.

В редакции заметили еще одну особенность — Ксенофонтов, который никогда не интересовался библиотекой, теперь часами просиживал в маленькой полуподвальной комнатке и читал… Что, вы думаете, он читал? Газеты. Дело в том, что в редакцию приходили едва ли не все областные газеты — точь-в-точь такие же, как и ксенофонтовская, и чем там можно было интересоваться… Уму непостижимо. Библиотекарша, сухонькая женщина, бдительная до чрезвычайности, уверенная в том, что в библиотеку приходят для того лишь, чтобы стащить книгу или вырезать из газетной подшивки статьи о пришельцах, народной медицине или экстрасенсах, поначалу к Ксенофонтову отнеслась с привычной настороженностью, но, ни разу не увидев в его руках лезвия, успокоилась. А Ксенофонтов продолжал листать газеты. Что он в них искал, что находил, чем привлекали его безудержно скучные полосы, понять никто не мог.

Однажды редактор не выдержал и, найдя его в каморке за очередной подшивкой, подсел, помолчал и спросил тихим голосом:

— И сколько это будет еще продолжаться?

— Дня два, может быть, три, — ответил Ксенофонтов.

— Хорошо, — кивнул редактор. — Неделю я, пожалуй, потерплю. Но не больше.

— Договорились, — ответил Ксенофонтов, не отрывая взгляда от последней страницы газеты, где публиковались объявления, брачные призывы, телевизионные программы, спортивные и культурные новости.

Как-то он позвонил Зайцеву прямо из библиотеки.

— Слушай, старик… Эти Саша и Вова нигде не наследили?

— Пока нет. Но ждем. Такие не останавливаются.

— Я знаю.

— Да, кстати… Редактор звонил моему начальнику, спрашивал, не мы ли поручили тебе какое дело… Говорил, что из газеты тебя пора гнать.

— Я знаю, — повторил Ксенофонтов и положил трубку.

А когда Зайцев опять пришел к нему вечером, Ксенофонтова дома не оказалось. Не застал его Зайцев и рано утром, из чего сделал вывод, что тот дома не ночевал. Однако в редакции он был вовремя, и взгляд его уже не казался столь отсутствующим. Он даже заметил редактора и поздоровался с ним.

— Зайцев нашел его в редакции, неутомимо листающим какие-то рукописи.

— Порядок! — Ксенофонтов поднялся, набросил пиджак, висевший на спинке стула, и широко шагнул к двери. Оглянулся на Зайцева, оставшегося в кресле. — Так едем?

— Куда?

— На концерт. Скажи честно, ты давно был хоть на каком-нибудь захудалом концерте?

— По-моему, я на них никогда и не был.

— Не переживай, наверстаем! — И было что-то такое в уверенном голосе друга, что смертельно усталый следователь поднялся и послушно побрел к двери.

Черная «Волга» стояла у подъезда. Рядом с водителем сидел действительно крепенький парнишка. Увидев Зайцева, он хотел было перейти на заднее сиденье, но тот его остановил и вместе с Ксенофонтовым расположился сзади.

Через два часа они въехали в соседний город. Ксенофонтов уверенно показывал дорогу, и вскоре машина остановилась на оживленной площади — в филармонии скоро должен был начаться концерт.

— Вперед! — Ксенофонтов решительно направился к служебному входу.

— Послушай, — Зайцев тронул его за локоть, — может быть, в ваших газетных коридорах все иначе, но я не могу на ходу принимать решения. Я должен знать, куда иду, зачем, чего ждать и к чему быть готовым.

— Отвечаю, — легко произнес Ксенофонтов, не замедляя шага. — Никаких решений принимать не придется. Принимать решения будешь завтра в кабинете начальника. Чего ждать… Предстоят приятные неожиданности. А твой помощник, — Ксенофонтов кивнул в сторону машины, — пусть остается пока с водителем. На всякий случай… Чего не бывает в нашей жизни, полной опасности и риска. Да и билетов у нас только два.

Действительно, девушка сдержала слово, и билеты были отложены. Друзья прошли в зал и уселись в третьем ряду как раз напротив сцены. В ближайшие два часа им предстояло наслаждаться искусством победившего пролетариата. Плотненький мужичок подбрасывал гири, ловко ловя их собственным загривком, другой артист не менее ловко подбрасывал девушку, и та взлетала, вертелась, переворачивалась в воздухе, неизменно попадая ступнями в ладошки своему подбрасывателю. Потом полуголая тетенька бесстрашно пропела несколько песенок, стараясь, чтобы ее исполнение ничем, ну совершенно ничем не отличалось от исполнения телевизионных див. Жаловался на свою непутевую судьбу паромщик, перевозя людей с берега на берег, носился между хатами аист, роняя, где надо, детишек, а несчастная женщина безутешно просила Шерлока Холмса разыскать ее первую любовь.

— Кто бы мне нашел мою любовь, — не менее безутешно проговорил Зайцев.

— Твоя любовь нашлась, — ответил Ксенофонтов, не отрывая взгляда от сцены.

— Ты бы хоть спросил, кто есть предмет моих воздыханий.

— Зачем… Я и так знаю. Саша и Вова. Вот в данный момент… в пяти метрах от тебя… освещенный прожекторами… в прекрасно сшитом костюме… на сцене… потешает публику… Саша.

— Ха! — хмыкнул Зайцев, не вполне вникнув в смысл сказанного, но через секунду медленно-медленно повернулся к Ксенофонтову. — Что ты сказал?

На губах Ксенофонтова блуждала счастливая улыбка. Примерно так смотрят родители на своих чад, которые, окончив первый класс музыкальной школы, впервые поднимаются на сцену. Была в его улыбке и родительская умиленность, и гордость, и даже некоторая блаженность.

— Как он тебе? — спросил Ксенофонтов. — По-моему, ничего. И рост, и голос, и манеры… Бедную Таню можно понять.

— Так, — еле слышно проговорил Зайцев, словно боясь вспугнуть пугливую дичь. — Так… Но у него другой голос.

— Ничуть. Ты слышал запись, сделанную из дивана. А здесь голос, усиленный динамиками. И это… Ты не голос слушай, слова…

— При чем тут слова! Он рассказывает старый анекдот про алкоголика, который выдавил в чай канарейку, приняв ее за лимон… Я слышал эту историю лет тридцать назад!

— Старик, я ведь не первый раз его слушаю, не первый концерт отсиживаю. Значит, так… Ты хотел знать фамилию… Она написана на афише у входа. Буквы — по метру каждая. Портрет расклеен по городу на всех щитах. Он там не очень похож, но узнать можно.

— Неужели это он…

— Сегодня скорее всего ты брать его не будешь… Пусть повыступает, денег заработает, публику опять же подводить нельзя — билеты раскуплены на неделю вперед. Да и Вова… Наверняка его телефон в записной книжке этого остряка. Хочешь, и Вову найду, а?

— Не надо, — твердо сказал Зайцев.

На этом разговор закончился, поскольку на друзей зашикали со всех сторон, кто-то даже похлопал их сзади по плечам, и они замолчали. В антракте Зайцев бросился к междугородному телефону, потом рванул в местное управление внутренних дел, дал какое-то очень важное поручение парню, которого привез с собой, и в конце концов остался в городе на ночь. А Ксенофонтова на машине отправил домой. Помня о неразговорчивости водителя, тот устроился на заднем сиденье и всю дорогу проспал.

За две последующие недели Ксенофонтов полностью восстановил свою репутацию и работоспособность. Он сдал ответственному секретарю несколько тысяч строк очерков, репортажей, фельетонов, чем заслужил полное прощение редактора. Нашлась и девушка, которую он совсем было позабыл-позабросил в пылу криминальных своих похождений. Она тоже простила его, поверив на слово, что его столь долгое отсутствие не связано с изменой. Она, как и прежде, звонила Ксенофонтову, делилась немудреными своими секретами, он кивал, думал над названием очередного очерка, и как-то сама по себе назначалась встреча на девятом этаже. Время бежало быстро, и Ксенофонтов почти забыл о недавнем своем приключении, а вспоминая о нем изредка, тут же обращал взор к светловолосой девушке, тем более что в такие моменты она почему-то неизменно оказывалась рядом. Что-то подсказывало ему — вот-вот должен появиться Зайцев, пора ему уже разобраться с этими шалунами Сашей и Вовой. Если произошла ошибка, Зайцев очень быстро убедился бы в этом, а уж коли не звонит, не корит, не насмехается, значит, все правильно, рассуждал Ксенофонтов, и сладостное тщеславие растекалось по его душе.

Зайцев позвонил утром, перед работой.

— Слушай, — сказал он, — который час?

— Где-то… половина девятого.

— А точнее?

— Сейчас… Двадцать семь минут.

— Можешь выбросить свои часы в окно. Они отстают. На три минуты. Тебе наш начальник выписал новые. Именные. Понял?

— А чем они лучше?

— Ты не знаешь? Именные часы могут спешить, отставать, могут вообще не идти, все это неважно, поскольку твои опоздания воспринимаются не как оплошность и разгильдяйство, а как каприз. Простительный каприз, более того — лестный для людей, которые ждали тебя лишних полчаса, час, сутки!

— Старик! — восхищенно закричал Ксенофонтов в трубку. — Ты становишься живым человеком. Вот что значит общаться с…

— Мне приятно выглядеть в твоих глазах живым человеком, но пива в городе нет. Заводские линии разобрали на куски и собираются сделать из них нечто нефтеперегонное.

— Ты искал для меня пиво?

— Искал, заказывал, просил… В одной пивной даже обыск провел. Все напрасно. Говорят, осталось всего несколько стран, где еще не утерян секрет его изготовления.

— Полагаешь, я… заслужил? Ты взял Сашу?

— И Вову тоже.

— Они признались?

— А куда им деваться! Голос оставляет такие же отпечатки, как и пальцы, даже рисунок похож. Осталось взять твои показания.

— О! Обожаю давать чистосердечные показания. А сколько светит Саше и Вове?

— Много. Мы можем и не дожить до времени их освобождения. Если с ними не поступят иначе.

— Как это грустно, старик… Если я правильно понял, ты собираешься вечерком заглянуть в гости?

— Если я правильно понял, — усмехнулся Зайцев, — ты не возражаешь?

— Всегда рад, старик, всегда рад!

На этот раз журнальный столик был накрыт чем-то цветастым, на нем стоял чайник, две чашки и лежали четыре кусочка сахара. Два кусочка возле одной чашки и два кусочка возле другой.

— Извини, с сахаром нынче туго. — Ксенофонтов развел в стороны длинные руки. — Самогонщики проклятые все сладкое расхватали, а ты им позволяешь, не привлекаешь к суровой уголовной ответственности.

— Всех не перевешаешь, — вздохнул Зайцев, опускаясь в кресло.

— Зачем же всех! — Ксенофонтов вскинул руки вверх. — Вовсе не обязательно…

— Остановись. Вот так. Садись. Налей мне чайку, себе налей. Вот. И начинай с богом.

Друзья с удовольствием выпили по чашке отвратительного пойла, отдающего не то сырым веником, не то старой пенькой, добавили еще по полчашки, испытывая все то же неизъяснимое наслаждение, поскольку давно уже стерлось в их памяти воспоминание о настоящем чае, о его цвете, запахе, вкусе, и давно уже любую подкрашенную, подогретую, подслащенную жидкость все называли чаем.

— Скажи мне, кто такой Вова? — спросил Ксенофонтов. — А то у меня подозрение, что он тоже из концертной бригады.

— Тут ты крепко ошибся. Он не из этой бригады, он из соседней. Они колесили по стране примерно параллельными курсами. Да, вот тебе часы от начальника… Он хотел вручить в торжественной обстановке, в красном уголке, но я сказал, что ты будешь стесняться, и он поручил мне. Тут и надпись… «Товарищу Ксенофонтову за выдающиеся успехи в борьбе с преступностью». Как звучит?

— Сам сочинил?

— Конечно.

— Это чувствуется. — Ксенофонтов взял часы, повертел их перед глазами, отложил в сторонку. — Рад служить. Много доволен. Благодарю за доверие. Счастлив. Этого достаточно?

— Вполне. Итак?

— Все очень просто, Зайцев, все очень просто… Как тебе известно, вещи обладают голосами…

— Ты имеешь в виду магнитофонную ленту?

— Нет, — поморщился Ксенофонтов. — Какую ленту… Ты слышишь голос вот этой скатерти? — Он поднял за край цветастую накидку.

— А какой у нее голос… Никакого голоса.

— Господи, да она криком кричит! Дает тебе важные свидетельские показания. Она говорит, что ее хозяин, то есть я, холост, лишен домашнего тепла, женской заботы. Она, эта занавеска, извиняется перед тобой, что вынуждена столь неумело исполнять роль скатерти, что ее призвание висеть у окна и радовать твой глаз, а не желудок. Она доносит тебе, что ее хозяин ленив, никак не соберется простирнуть эту тряпку или хотя бы отнести в прачечную, сообщает, что платят журналистам маловато и купить пристойную скатерку, чтобы порадовать друга любезного, они не могут. Она и о себе рассказывает, о том, что когда-то висела на окне, выгорела местами, обязанности скатерти выполняет не первый раз, что хозяин ее пьет с гостями не только этот прекрасный чай — вот пятно от вина, вот еще какое-то, требующее специального лабораторного анализа. И так далее. Я мог бы тебе весь вечер пересказывать все, что она хочет сообщить о себе, обо мне, об окружающем мире. У нее столько мыслей, столько наблюдений, выводов…

— Пожалуй, не стоит, — с некоторой растерянностью в голосе произнес Зайцев.

— А помнишь историю с анонимкой? Помнишь, как отчаянно визжал знак препинания? А как истошно взывали к моему благоразумию подобранные на дороге полусотенные? Вот только не пожелал я их услышать, не счел. Это горько, Зайцев, но иногда мне кажется, что и ты слышишь только собачий лай, команды начальства да вопли потерпевших.

— Красиво, — кивнул Зайцев. — Дальше.

— Видишь, как получается… Когда я сообщаю тебе о какой-то чепухе, ты прямо весь светишься от внимания, когда же я говорю о главном, ты пропускаешь это мимо ушей, полагая, что я занимаюсь словоблудием. Только что я сказал тебе самое существенное — прислушайся, удели внимание кофейной чашке, расположению шашек на доске, складкам на мятой анонимке, и перед тобой откроется удивительный мир…

— На этот раз я дал тебе настоящие человеческие голоса, — с легкой досадой заметил Зайцев.

— Да, но и они требовали участливого слушателя. Таня Лесницкая кричала с магнитной ленты через японские динамики, надеясь, что ты услышишь ее предсмертные…

— Не кощунствуй!

— Хорошо. Не буду. Прежде чем объяснить ход моих мыслей, я должен сделать небольшое пояснение. Иначе не поймешь.

— Только покороче.

— Постараюсь. Ты когда-нибудь слышал, Зайцев, как выражаются люди вокруг тебя? Не отвечай. Грубость проникла в наши души, бесцеремонность к чувствам ближних. Смысл разговора чаще всего сводится к таким примерно словам… «Кто последний? Я за вами!» Ты можешь себе представить, чтобы парень из твоего двора после окончания школы, техникума, училища, отслужив в армии, сказал девушке: «Настенька, милая, я люблю тебя!» А она бы ответила: «Петя, хороший мой, ты тоже мне очень нравишься».

— Ха! — сказал Зайцев.

— Вот видишь. Он скажет приблизительно так… «Настюха, мать твою за ногу! Давай поженимся!» А она ответит… «А где жить будем, ты подумал, дурака кусок!» Без злобы скажут, даже смягчат свои слова улыбкой, ласковыми касаниями, но произнести нечто нежное… Не смогут. Конечно, я преувеличиваю, но не слишком. Может быть, в нас есть какие-то чувства, не чуждые остальному человечеству, но выразить их мы не только не умеем — не хотим! Более того, стыдимся чувств, и если уж они у нас появились, стараемся так выразиться, чтобы никто и не заподозрил наличие у нас трепетности в душе, преклонения перед особою противуположного пола. Вот видишь, я даже сейчас скатился на небольшую пошлость. И ты ответил мне с этакой панибратской грубоватостью, с дружеской подковыркой, с налетом хамства — «Ха!». Я не обиделся, поскольку ничего другого от тебя не ждал, я отлично понял, что выражает это обезьянье восклицание. Оно означает следующее… «Знаешь, старик, тебе не откажешь в наблюдательности, в самом деле, словарный запас наших юношей и девушек оставляет желать лучшего. Но выносить твою болтовню у меня уже нет сил». Я прав?

— Как всегда.

— Вот видишь. И этим своим ответом ты пытаешься в меру своих скромных возможностей поставить меня на место. Ну да ладно… Выйдем, Зайцев, на улицу, сядем в трамвай, посетим ресторан, отправимся в мою контору, в твою контору, что мы услышим? «Вам кого?» «Уже закрыто!» «Колбасы нет и не будет». «Не вздумай опоздать». «Извините!» — это мне говорят, отодвигая в сторону на целый метр или вдавливая в толпу. Да, Зайцев, это надо признать — в конце второго тысячелетия, на восьмом десятке революции, общение в нашей стране на всех уровнях общества сделалось настороженно-пренебрежительным. Человек покидает свою квартиру, сжимаясь и готовясь к отпору, будто он входит в дикие джунгли, наполненные ядовитыми змеями, кровожадными хищниками, ненасытными людоедами. Я забегаю в магазин, заранее смирившись со всеми унижениями, которые мне предстоит вынести. Вхожу в учреждение, оставив на пороге и достоинство, и образование, и здравость мышления — все это может только повредить. Я замираю от ужаса, поднимая руку, чтобы остановить такси… «Простите, сэр, не кажется ли вам, что сегодняшняя погода может испортиться?» — «Действительно, боюсь, что вы правы… У меня такое ощущение, что ветер усиливается». — «Надеюсь, вы не сочтете меня назойливым, если я предложу вам свой зонтик?» — «Очень благодарен, вы меня просто выручили…» И так далее. Нам такой разговор кажется не просто чужим — чуждым! И самое страшное — он кажется нам глупым. Нам и в голову не приходит, какие пласты культуры, воспитания, сколько уважения к ближнему должен усвоить человек, прежде чем заговорить вот так. Мы уверены в том, что с людьми можно обращаться проще. «Машка, хватит выкобениваться, пошли на сеновал!» — «Вот хитрый, уже и уговорил». Эти слова только потому и стали анекдотом, что попали в точку.

— Продолжай, я внимательно тебя слушаю.

— Подчеркнуто вежливая речь стала чем-то вроде издевки. К ней прибегают смеха ради, куражась и юродствуя. Ее можно услышать только со сцены.

— Ты хочешь сказать…

— Да, Зайцев, да! Вспомни, как выражались убийцы в квартире бедной Тани Лесницкой… «Вы должны согласиться, Танечка…» «А не кажется ли вам…» «У меня складывается впечатление…» Так никто не выражается. Эти слова можно произносить только играя. Убийцы прибегли к этим словам, чтобы не произносить своих. У них не нашлось сил произнести свои.

— Пожалуй, в этом что-то есть…

— Скупишься, Зайцев. — Ксенофонтов встал, прошелся по комнате, остановился перед Зайцевым. — Подобные слова нельзя произнести вот так легко и беззаботно, если к ним не привыкнешь. Но где у нас пользуются подобными церемонными, вычурными, опереточными оборотами? На сцене. Только там они уцелели, выжили, сохранились, но, к великому моему сожалению, стали пародийными. Таким образом, я заподозрил, что убийцы — это люди, для которых слово если и не профессия, то что-то вроде этого. У них неплохо подвешен язык, они наверняка брали уроки дикции. Разве ты не понял, что их разговор не настоящий? Они играли, Зайцев, они играли. Бедная девочка даже не почувствовала фальши, не поняла, что имеет дело с представителями разговорного жанра.

— Но магнитофон включила.

— Скорее по привычке. Она их не ждала. Видно, было какое-то мимолетное знакомство до концерта, после концерта… Но ребята оказались цепкими.

— Почему ты решил, что они нездешние, что они гастролеры?

— Из их разговора. Вначале я сообразил лишь, что в нашем городе так не говорят, и только потом до меня дошло, что так вообще не говорят. И тогда я засел за газеты. Какие гастроли, каких групп, в каких городах и с каким жанровым разнообразием проходили в последнее время. Причем меня интересовали только те группы, которые побывали и в нашем городе.

— И ни разу не ушел в сторону, ни разу не терял след?

— Терял, — сокрушенно признался Ксенофонтов. — Меня сбила с толку простая вещь… Они совершили убийство, когда выступали уже в соседнем городе. А я по невежеству и самонадеянности искал убийц среди тех групп, которые были в городе именно в день убийства. Но все-таки вышел на верную тропу — побывал на нескольких концертах, кое-что записал, прослушал, сопоставил… Я только после этого предложил тебе развлечься. По-моему, неплохой был концерт, как ты думаешь?

_____________

Станислав Гагарин

― УМЕРЕТЬ БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ ―

Милицейский роман

Факты, о которых рассказывает этот роман, не выдуманы. Известный московский писатель Станислав Семенович Гагарин, автор остросюжетных книг «Бремя обвинения», «Три лица Януса», «Под чужим именем» и других, писал по горячим следам событий, анализируя и сопоставляя факты расследования, которое вел уголовный розыск.

Фамилии действующих в романе лиц, естественно, изменены, но суть характеров, поступки людей переданы верно.

Предлагаем вниманию читателей этот роман не потому, что он носит остросюжетный приключенческий характер. «Умереть без свидетелей» — это прежде всего рассказ о сложной, полной опасностей и борьбы работе уголовного розыска, о мужественных и сильных людях, о верности долгу и идейной убежденности работников милиции.

В романе поставлены и важные проблемы воспитания нашей молодежи.

Поиск преступника, совершившего убийство, который ведут герои повести — это борьба за справедливость, за жизнь людей, в обществе которых не должно быть ни одного преступления. И если оно совершается, люди трудной профессии делают все, чтобы правонарушитель предстал перед судом.

1

Чистое, тихое утро плыло над городом, на улицах редко встречались прохожие. Дворники мели тротуары, сгребая листья в большие кучи. Он свернул в переулок, потому что ему нравилось идти по листьям и слышать, как листья шуршат под ногами.

«Хорошо как, — подумал он, — хорошо… А в лесу-то что сейчас, прелесть какая… Побродить бы, собрать грибов, потом к речке выйти, порыбалить…»

Он шел медленно, заложив руки за спину, похожий больше на врача, совершающего обход больных, чем на майора милиции.

Из подъезда вышла молодая женщина, она вела за руку девочку в красном пальтишке. Когда они встретились, девочка посмотрела на него, задрав голову в белой пушистой шапке.

— Дядя, — сказала она.

— Идем быстрее, дочка, а то опоздаем, — сказала ее мама.

Майор оглянулся, подмигнул девочке, потом тоже прибавил шагу.

И вот дом, куда Юрий Алексеевич приходит каждое утро. Козыряет дежурный, майор отвечает на приветствие, поднимается по лестнице в кабинет. Телефоны молчат… Вот так он и работает, бедолага. Какие известия они принесут ему сегодня?

Юрий Алексеевич достает из стола пухлую папку, начинает листать ее. Лицо его становится сосредоточенным, майор просматривает дело стоя, будто боится сесть в кресло.

И тут раздается первый звонок. Секунду Юрий Алексеевич смотрит на черный аппарат, потом снимает трубку.

— Леденев слушает, — говорит он.

2

На кухне громко переговаривались соседи, и голоса их разбудили Лешку. Он повернулся на другой бок, натянул одеяло на голову, но понял, что теперь уже не уснуть.

«Вот идиоты, — выругался он. — Опять спорят, кому в кухне убирать, будь оно проклято, это коммунальное жилье».

Лешка сбросил одеяло, опустил ноги на пол, потянулся. У него была добротно скроенная фигура атлета. Лешка попробовал начать зарядку, но, раздумав, стал одеваться.

«Не поеду в порт, — подумал он. — Ну их к черту. Еще погуляю месяц, а там видно будет».

В ближайшей пивной Лешка быстро и жадно пил пиво. Высокий, в «болонье», в остроносых туфлях, с прической под «битла», он производил сейчас впечатление респектабельного гуляки, у которого карман топорщится от денег.

Но это было не так. Деньги, полученные после рейса, Лешка давно пропил, и жил он вот уже несколько месяцев мелкими грабежами.

— Привет, Леш, — сказал, подходя к нему, пожилой человек в телогрейке.

— Здорово. Хочешь пивка?

— Можно, — человек осмотрелся, не подслушивают ли их. В пивнушке было пусто, только двое парней стояли у стойки в дальнем углу. — Присмотрел я тут один магазинчик, Леш.

— Быстрый ты.

— Я такой… И товар договорился куда деть…

— Куда же?

— Есть у меня один деловой… Хорошо бы сегодня и ковырнуть.

— Ладно, поглядим.

— Смотри, Леш, я не навязываю, другие найдутся…

3

Мелкий грибной дождь не пугал привыкших к ненастной осенней погоде горожан. Они деловито сновали по площади, садились в трамвай, нагружались пакетами в «Универсаме», неторопливо спешили к стоянке такси, где очередь с десяток человек быстро таяла, поглощаемая лихо подлетавшими «Волгами».

Эти двое, видно, никуда не спешили. Плечистый блондин с красивым, слегка опухшим лицом, такое бывает у тех, кто с ночной смены или после крепкого загула, медленно затягивался сигаретой, лениво пытаясь составить ожерелье из колец табачного дыма. Он стоял, подпирая плечом косяк двери подъезда, и, казалось, совсем не слушал неряшливо одетого старика, который при ближайшем рассмотрении был сорокалетним опустившимся мужчиной.

— Верное дело, Слав. Я-то в этом понимаю, — хрипло говорил он. — Я б и сам, да сил нет, там ковырнуть замочек надо. Вдвоем сподручней, да и верней оно, дело-то, будет. Инструмент я принес. Ну что, Слав, давай, а?

Блондин вытащил изо рта сигарету и щелчком отправил ее на мостовую.

— А товар? — равнодушно спросил он.

— Что товар?

— Лапоть ты, Дед. Что, потом здесь, на площади, торговлю откроем? Заметут лягавые и спасибо не скажут.

— Есть, есть у меня человечек. Все возьмут, а нам башли на лапу. Договор с ним у меня, и хата хорошая есть, еще с того дела, не загребли ее…

— Далеко?

— Хата?

— Магазин, дура.

— В Приречном районе, Слав. Ты ничего, ты не думай, мы на машине, вон моторов сколько. И копейки найдутся…

— Никого не сватал еще?

— Что ты, как можно, ты ж лучший мой друг, Ба…

— Цыть, ты! Забыл?

— Прости, Слав.

Блондин достал пачку сигарет, вытащил пистолет-зажигалку, резко сунул Деду под нос и щелкнул. Тот отпрянул в сторону.

— Тоже мне, налетчик, — презрительно усмехнулся Слава. — В штанах сухо? Пошли ко мне, план обдумаем.

4

— Вот я и говорю: плохо мы еще работаем с подростками…

Заместитель начальника уголовного розыска Юрий Алексеевич Леденев стоял в привычной позе, согнувшись над столом. Перебирал бумаги, писал, звонил по телефону и продолжал деловую дискуссию с капитаном милиции Кордой на извечную тему о том, почему «нынешняя молодежь не такая, какими были мы в свое время».

— Не только плохо, совсем не работаем, — горячо говорил Корда.

Когда речь заходила о борьбе с детской преступностью, бывший детдомовец Корда не мог быть равнодушным.

— Начнем со школы. Парню пятнадцать-шестнадцать лет, нужна твердая мужская рука, учитель, подчеркиваю: учитель. А где они? Я, конечно, за эмансипацию, но нельзя же, чтоб все педагоги в школе были женщинами. Это просто… Просто непедагогично!

— Так уж и все? — усомнился Леденев.

— А статистика? Был я в приречном районе на совещании учителей. Так на весь город два мужчины-учителя. Да и твоя Алевтина Петровна, между прочим, тоже женщина… А так называемые «мероприятия»! Скукота! Для «галочки» в плане. Ребятам бы самим инициативу дали проявить, умело направили их энергию. А кто этим займется?

— Вот ты, например.

— Занимаюсь. Только в основном мы работаем с ними, так сказать, «пост фактум». Натворят дел ребята, и те же педагоги звонят в милицию: изолируйте от общества. Кого? Подростков? Бывает, приходится изолировать. А вот Дом пионеров в нашем большом городе один единственный. Моя воля, так я б и при нашем управлении открыл.

— Капитан Корда, отец четверых детей, инспектор угрозыска и руководитель кружка кройки и шитья, — сострил вошедший к кабинет молодой сотрудник Бессонов.

— Это уж ты лучше для своих «питомцев» организуй.

— Ладно, ребята, потом поспорим. А ты, Алексей Николаевич, лучше свои соображения изложи на бумаге. Шеф на совещание аккурат по твоему вопросу едет, — сказал Леденев и поднял трубку.

— Давай, записываю, — сказал он.

Сотрудники поднялись и вышли, продолжая разговор. Леденев закончил писать, поблагодарил невидимого собеседника и положил трубку на рычаг. И сразу вновь поднял ее.

— Девушка, дайте Приречный.

Слышимость была плохая, но майор сумел втолковать начальнику местного угрозыска, что Лешка с Дедом, спившиеся «бичи», старший имел «срок» за кражу, присмотрели магазин, будут брать ночью. «Подготовь ребят, да поаккуратней. Держи меня в курсе. Сейчас оба субчика на квартире. Совещаются. Прикатят на такси. Деньги у Деда есть…»

Потом была масса всяких других дел, и Леденев так и не смог как следует усесться за стол хотя бы на часок. Звонил телефон, приходили сотрудники, «сверху» требовали справки и сводки, и у него не было времени даже подумать о том, как все-таки тяжела его доля. Майор за многолетнюю работу в милиции привык не жаловаться на судьбу, тяжесть нагрузки обходила стороной его сознание, но это было не безразличное отупение, а ритмично действующая система мышц, нервных клеток, нейронов и еще каких-то там штучек, которых навыдумывали современные корифеи.

Здание управления внутренних дел начинало пустеть после восемнадцати часов. Работники управления расходились вполне своевременно, как в нормальной конторе. Отдел кадров, паспортисты, хозяйственники. Не засиживался и следственный отдел. Иной раз пересидят часок-другой, не больше. В ОБХСС — там тоже работа культурная. Преступник вежливый, по ночам не бегает, спать ложится вовремя. Конечно, и там «зубры» бывают. Но ОБХСС идет от преступника к преступлению. Засекли завмага — и не спеша ищут, как и сколько украл он у государства. А завмаг или под наблюдением ходит, или уже в камере сидит. Только в угрозыске посложней, потрудней, наверное, будет. Преступление совершено, но кто его совершил — неизвестно. Тут уж в шесть часов домой не уйдешь, преступление не ждет, когда в угрозыске поужинают, выспятся и к девяти утра на службу придут. Знай поворачивайся, пока правонарушитель не скрылся сам и не скрыл следы преступления. Значит, от преступления к преступнику — вот принцип работы уголовного розыска. Путей много, все они разные и все надо испробовать. И тогда не спишь, не ешь и дома носа не кажешь.

Бывает, жены посмотрят, как коллеги мужей из других отделов после шести домой приходят, и в слезы: «Другие люди, как люди, а тебя дети скоро дядей начнут называть». Иная, есть и такие, уж и не верит, что был на работе: к начальнику, с жалобой… Но что делать? Жен, их тоже надо понять. И мужьям тяжело, и их женам не легче. Только крайне необходимо, надо кому-то делать эту работу.

Я не досплю, пусть тысячи других спят спокойно.

5

Скорее по привычке мать что-то проворчала, потом крикнула вслед: «Приходи пораньше!»

Лена неопределенно хмыкнула, прикрыла дверь обеими руками, поправила волосы, изогнувшись, проверила шов на чулке, крутнулась на каблучках и быстро сбежала по лестнице.

Воскресный день был словно по заказу. Дождливое лето сменила поистине давно невиданная золотая осень, и сегодня весь день ярко светило солнце, выгоняя жителей за город, на рыбалку и по грибы. Лена Косулич никуда не собиралась ехать, сидела дома, рассматривала учебники, полученные в педагогическом училище, куда она поступила неделю назад. Потом пришлось помочь матери по хозяйству, сбегать в магазин и, конечно, забежать к Люсе в соседний подъезд. С ней они полчаса толковали о парне, с которым Лена познакомилась недавно, о том, что Колька показал ей кулак, когда она танцевала с тем, новичком, а Педро подошел, глянул, как зверь, и только зубами скрипнул.

В свои шестнадцать лет Лена отлично осознавала, каким успехом она пользуется у парней на танцплощадке. Ей нравилось водить их за нос, кокетничать то с тем, то с этим. В принципе она была хорошей девушкой, разве что излишне избалована вниманием ребят.

На танцы шли с Люсей. По дороге Люся спросила, нравится ли Лене в училище. Та ответила, что не знает, мало времени прошло, а вообще ничего, ребята есть совсем неплохие.

В этот вечер на танцах ей сразу не понравилось. Люся встретила своего знакомого парня и не отходила от него, а Лене пришлось танцевать с разными недотепами.

Она уже собралась уходить, как к ней подошла разухабистая девица по кличке Волчок.

— Ты что такая скучная, Ленка? — спросила она.

Девушки стояли у самого оркестра, который, надрываясь, швырял в зал музыку.

— Отстань, Волчок, — сказала Лена и, отмахнувшись от очередного кавалера, пошла к выходу.

Но дорогу ей загородила высокая фигура. Это был он. Спортивная выправка, светлые волосы, нос с горбинкой, стальные глаза.

Лена остановилась.

— Потанцуем? — сказал он.

Молча кивнула головой.

Домой она шла одна, опустив голову и медленно, словно с закрытыми глазами, ступала по дороге.

У подъезда своего дома остановилась и стояла так, будто не решаясь войти, несколько минут. На звук шагов Лена не повернула головы. Когда большая тень легла на ее лицо, Лена подняла глаза.

— А, это ты, — тихо сказала она.

6

Выписка из протокола:

«6 сентября 19… года, в 1 час 45 минут, возвращающийся домой Иванюк Сергей Степанович на лестничной клетке первого этажа дома № 18 по улице Северной увидел лежащую на полу жительницу этого дома Косулич Елену Ивановну, 19.. года рождения. Решив, что она пьяна, Иванюк взял сначала ее за волосы, а затем приподнял за туловище и сразу заметил, что испачкал руку в крови. Косулич была без признаков жизни. Иванюк поднял тревогу, вызвал скорую помощь и милицию. Сообщил о случившемся родителям.

При обследовании трупа обнаружено пять ран, нанесенных острорежущим предметом — нож с клинком не менее 12 сантиметров. Рана на передней поверхности грудной клетки — на уровне второго межреберья, проникающая в правый желудочек мышцы сердца на 5 сантиметров в глубину, является смертельной…»

7

Записи в тетради, найденной в комнате Лены Косулич: «Вечная гордость — в любви помеха».

«Детство — пора, когда смотришь на жизнь сквозь увеличительное стекло».

«Любовь пускает корни только в чистом сердце».

«Истинная любовь лучезарна, как заря, и молчалива, как смерть».

«Лучше быть одной, чем с кем попало».

«Самое страшное — тишина, ибо в ней — смерть».

8

— Не знаю, есть ли такая величина в высшей математике, — сказал шеф, — в этом деле мы ее, безусловно, имеем.

Он потряс толстой папкой с материалами. Протоколы, объяснения, донесения, рапорты, планы мероприятий — общие и по каждой версии отдельно.

Да, версий, было много. Десятки людей, именно десятки, были вовлечены в розыск, организованный после зверского убийства шестнадцатилетней Лены Косулич.

Мотивы? Это было самым загадочным. Следов насилия на трупе девушки не обнаружено. Убийство из ревности, из желания убрать свидетеля или еще что-либо? Трудно понять. Чтобы понять, надо знать. Что же было известно?

Установлены подруги Лены, видевшие ее на танцах в роковой вечер. Да, она танцевала, потом ушла домой. С кем, кто ее провожал? Увы, нет ответа на этот вопрос. В двенадцатом часу ее видели у подъезда одну. Между двенадцатью и часом ночи сосед Лены по дому, рабочий завода Короткой, возвращаясь со смены, видел ее с высоким молодым парнем, «светлые волосы, прямой нос с горбинкой, лицо было в тени, но я узнал бы его при встрече». В час ночи Лена была мертва. Кто убил ее? Кто?

Все поставлены на ноги. Уголовный розыск не спит ночами. Еще и еще раз проверяются все знакомые парни Лены, опрашиваются ее подруги.

9

По шоссе на Приречный мчится такси. Где-то от середины пути, ведущего в этот поселок, машина сворачивает на боковую дорогу. На заднем сиденье двое.

— Сейчас будет, скоро уже, — шепчет один.

Второй отворачивается. Наклонившись, закуривает.

— У тебя все готово, Дед? — спрашивает он через минуту.

— Порядок полный, ночью на хате ждать будут.

— Смотри. Надежно там? Не трепанут? А то живо… Я такой.

— Что ты, что ты! Говорю, порядок…

— Скажи таксисту, чтоб сначала мимо прошел. Осмотреться надо. Потом повернем.

На ветровое стекло упали первые капли. Мгновение они расплывались в стороны, потом струйки поползли к капоту. Шофер включил «дворник».

Выхватывая из темноты слепые окна домов поселка, «Волга» пересекла его и вырвалась в асфальтовую ночь. Километра через полтора машина остановилась.

— Выйдем покурим, Дед.

Дождь продолжался. Они стояли, подняв воротники плащей и сдвинув на глаза кепки.

— Нечисто, Дед. Сдается, ждут нас у магазина.

— Брось ты, с чего взял?

— А так, нутром чую, нечисто.

— Нервы, Барыга, нервы. Вертаем в поселок, что ли… Магазинчик тепленький. Возьмем.

Тот не ответил и подошел к машине.

— Если прямо, попадем в город? — спросил шофера.

— Кружок будет, но попадем.

— Давай прямо. Садись, Дед, нехорошо тут. Интуиция у меня, понял?

«Трусит Барыга, — подумал Дед. — Не тот стал фраер. Надо бы лучше Лешку. С Лешкой работать полегче…»

10

Бессонов и Корда первыми были включены в оперативную группу, занимающуюся расследованием убийства Лены Косулич. Корда, ведающий работой среди несовершеннолетних и подростков, по горло был загружен. В таком же положении находился Бессонов. Участок у него тоже не из легких. Но когда совершается преступление подобное тому, что произошло на улице Северной, никто не заикнется о том, что ему нужно и основными делами заниматься. Основное тогда — найти убийцу.

— Алексей Николаевич, посмотри у меня кое-что, — сказал Бессонов, встретив в коридоре капитана Корду, одного из старейших и опытных асов угрозыска, награжденного недавно орденом Знак Почета.

— Допрашивал сегодня одну из своих подопечных, — продолжал Бессонов в кабинете, — и, представь, показывает, что слышала на площади разговор об убийстве. Одна девица, по кличке Выдра, говорила, будто ее парень хвастался: «Мертвое дело, ни черта не дознаются, концы в воде».

— Дай-ка материал, Гаврилыч, — сказал Алексей Николаевич, — посмотрим. Спасибо.

Капитан Корда вошел в кабинет Юрия Алексеевича Леденева.

— Есть идея, Юрий Алексеевич, — сказал он. — Лена-то по сути девочка еще, и знать ее больше могут подростки. Я посмотрел тут свои папки, думаю, что имеет смысл провести вот какую операцию…

В дверь заглянула Нина, секретарь полковника.

— Василий Пименович просит всех в кабинет, — сказала она.

Полковник милиции Бирюков оторвал глаза от вороха бумаг на столе, осмотрел всех и потянулся к пачке «Любительских».

— Все? А Корда?

— Сейчас подойдет, Василий Пименович.

Бирюков закурил. Порылся в бумагах и вытащил листок.

В дверь протиснулся Корда и сел в углу.

— Вот что, товарищи, — Бирюков обвел собравшихся взглядом, — сейчас установлено: до встречи с неизвестным Лена у подъезда была не одна. Она разговаривала со своей знакомой, кличка которой Волчок. Займитесь ею, Юрий Алексеевич.

— Любопытно…

Леденев поджал под стул ноги.

— Девица эта легкого пошиба, завсегдатай на танцах, знаю о такой, — сказал Корда.

— Пошли-ка, ребята, — Леденев встал, обнял за плечи своих товарищей. — Ниточка, кажись, появилась неплохая…

11

«Ниточка неплохая! — передразнил он себя. — Какая тут ниточка, тут клубок настоящий скрутился… Интересно, о чем она думает сейчас?»

Он поднял глаза, внимательно посмотрел на девчонку, которая сидела на стуле, поставленном сбоку. Взбитые волосы выкрашены в ярко-рыжий цвет, губы накрашены, нога на ногу, пальцами барабанит по коленке. Юбчонка узкая, сшитая из дешевенького материала, туфли модные, да старенькие, подбивала их раз десять… Глаза злые, смотрят с вызовом, а где-то в глубине, на самом дне их, настоящая боль.

— Светлана, — сказал Леденев. — Верно? Так зовут тебя?

— Так.

— А что это за Волчок такой?

— Кличка.

— Клички у собак бывают… А ты, по-моему, человек…

— Ты мне, начальник, лекций не читай. Спрашивай, что надо, и баста.

— А зачем глаза-то подводишь?

Она хмыкнула, дернула худым плечом.

Ее уже допрашивали в Октябрьском отделении милиции как знакомую Лены. Волчок дала обычные показания: «Да, Лену знаю, в тот вечер видела на танцах, с кем она ушла, не заметила». Таких показаний в уголовном розыске было уже предостаточно.

И вот поступили данные, что Волчок солгала. Она видела Лену уже после танцев.

— Что же ты не сказала об этом в первый раз? — спросил майор Леденев.

Она не ответила.

— Будем молчать? Да?

— А чего… Можно закурить?

Щуплая фигурка в коричневом плаще, патлатый начес на голове и жирно подведенные глаза.

— Работаешь?

— Нет.

— Учишься?

— Нет.

— Лет-то сколько?

— Семнадцать.

— Да… Ну, хорошо. Рассказывай, что тебе известно. Ты видела Лену на танцах? С кем она танцевала?

— Не помню.

— А кто ушел ее провожать?

— Не знаю.

— Вас видели вместе. О чем вы говорили в тот вечер?

— Не помню.

— После танцев ты видела Лену?

— Видела.

— А почему ты на первом допросе об этом не сказала?

— Я забыла.

«Крутит девчонка», — подумал Леденев.

— Ну, давай дальше, Света. Значит, после танцев ты…

По ее показаниям выходило, что она увидела Лену, когда та шла домой. Они дошли вместе до подъезда, потом прошли немного вперед, к проспекту Мира, и расстались.

Лена повернула домой, а Света вышла на проспект и увидела знакомых парней.

— Кто они, фамилии, имена? — спросил Леденев.

— Мишка, Алик и, кажется, Сенька.

— Почему «кажется»?

— Его больше по кличке зовут — Фрей.

Выясняется, что она села с Аликом на мотоцикл и до часу ночи каталась по ночному городу.

— Спичку можно?

Волчок достает сигареты, нервно разминает, закуривает, несколько раз судорожно затягивается дымом. Курит она, как говорится, «по-страшному». На танцплощадке Волчок шныряет среди ребят, «стреляя» сигарету. Об этом и сейчас говорит без стеснения.

— И пивком балуешься? — спрашивает Юрий Алексеевич.

— Вот еще!

Она с презрением отворачивается.

— А что же ты пьешь? Вино?

— Вино мне нельзя, желудок больной. «Столичную» пью.

— А где же деньги берешь?

Она с неподдельным изумлением смотрит на майора, задавшего вопрос: что, мол, за наивный дядька.

— А ребята… Они угощают.

— Ну… а родители как?

— Что мне родители, я сама, — хихикнула, — могу быть родительницей…

«Вот и поговорили с ней, — думает Леденев. — Семнадцать лет девчонке».

Три часа идет допрос. Точно установлено, что и на этот раз она лжет, многое скрывает, вертится, изворачивается. Волчок. Известно, что они с Леной дошли-таки до проспекта Мира, повернули к кинотеатру «Заря». Здесь Лену отозвал какой-то парень и минут десять говорил с ней. Света стояла в стороне, но парня, естественно, видела. Важно установить, кто этот парень, о чем он говорил, куда потом пошла Лена.

— Не было никакого парня, никуда мы с ней не ходили, ничего я не знаю…

Она твердо стояла на своем, но Леденев чувствовал, что Света явно что-то скрывает, чего-то боится.

И еще час разговоров о смысле жизни, попыток склонить Свету к задушевному разговору. Ох, и труден этот разговор, когда сидит перед тобой вот этакий Волчок, изверившаяся, с опустошенной душой девчонка. Каким тактом, поистине педагогическим талантом надо обладать, чтобы заставить ее поверить в себя и вот в этих людей, искренне старающихся помочь и ей, и другим заблудшим. И по какой статье уголовного кодекса осудить тех, кто сделал ее такой…

— Ну, скажи, Света, может быть, ты боишься кого? Неужели ты думаешь, что мы, вся милиция, не сможем тебя защитить от любой нечисти?! — спросил майор.

Леденев тяжело опускается на стул.

— Видишь ли, Света, — говорит он, — тебе сейчас семнадцать… Ты хороша собой потому, что молода… Парни цепляют тебя — ты никому не откажешь, лишь бы водкой угостили да сигаретами. Ну, хорошо — сегодня один, через месяц десятый, а дальше что? Вот тебе двадцать, потом двадцать пять, ты ничего не умеешь, на лице у тебя морщины, да и каждый за десять метров увидит, что ты за человек, что у тебя за душой ничего, ничего нет, понимаешь? Обходить тебя будут, усмехаться, и только какой-нибудь пьяница дернет за рукав!

Она с силой загасила сигарету.

— Что вам от меня нужно? Что вы в душу ко мне лезете? Не имеете права!

Губы у нее затряслись, черная слеза покатилась по щеке.

— Имеем, — Леденев накрыл широкой ладонью ее пожелтевшие от курения пальцы. — Потому что мы отвечаем за таких, как ты, поняла? Рано или поздно тебе захочется иметь дом, семью. Человек не может один, так уж он создан… Ты думала об этом?

Она всхлипывала, размазывала слезы по щекам.

— Ну, успокойся… Я сказал тебе очень избитые истины, вот и все. Я хочу, чтобы ты поняла их. Не говори сейчас ничего, подумай.

Юрий Алексеевич встал, вышел из кабинета.

«Она боится кого-то, — думал он, идя по коридору. — Надо узнать, кто этот парень, куда потом пошла Лена. Все это она скажет, дело не только в этом… Главное, чтобы в душе девчонки произошел перелом».

Он зашел в кабинет капитана Корды.

— Как? — спросил Алексей Николаевич.

— Сейчас узнаем. Просьба у меня к тебе, Леша. Надо обязательно проследить, как она дальше будет себя вести. Определить на работу. Чтобы друзья появились настоящие, хорошо?

— Понял, Юрий Алексеевич. Нелегко, правда, это.

— Знаю, что нелегко. Легких дел у нас с тобой вообще нет.

Он заговорил о том, что давно пора создать подростковые отряды в городе, поставить это дело на солидную ногу, как это сделали в Туле и в Свердловске, например, тогда легче можно будет решать десятки проблем, выправить судьбы многих парнишек и девчат. Совсем мало у нас отрядов «Юных друзей милиции», а ведь это тоже серьезное дело, но у комсомола почему-то не доходят руки, чтобы создать такие отряды повсеместно. Алексей Николаевич сказал, что недавно был у начальства, говорил как раз об этой проблеме, доказывал, что кустарными методами тут ничего не решить, что если все пойдет, как и раньше, им снова и снова придется вести беседы вот с такими подростками, вроде Волчка. Впрочем, такова диалектика жизни.

— Давай-ка эти мысли изложим на бумаге, а? — сказал Леденев. — Договорились? А теперь я пойду, сейчас она должна сказать, что же это был за парень.

Когда он вошел в свой кабинет, то увидел, что Света сидит ссутулившись, уронив руки на колени. Лицо ее было бледным и утомленным, глаза смотрели устало и спокойно.

— Дайте прикурить, — сказала девушка.

Юрий Алексеевич пододвинул коробок, и когда Света цепко схватила его, задержал ее руку в своей.

Она подняла глаза.

— Глупенькая ты девочка, — тихо сказал он.

Света бросила спички на стол, уронила голову на руки и глухо зарыдала.

— Успокойся, успокойся, — сказал майор. — Тебя никто не тронет, в обиду не дадим. Выложи, что на душе, легче станет.

— Были мы… в субботу… с Аликом, — сквозь слезы сказала Света. — У таксиста знакомого на пьянке. Потом шли домой, и Алик сказал: «Если Сивого посадят, тебе не жить…»

12

Честно говоря, в этот день работа плохо ладилась. Во всех отделах управления только и разговоров было, как о новом доме для работников милиции, который был готов, о том, кому дали и кому не дали в этом доме квартиру. И в общем-то все сходились во мнении, что уголовный розыск обделили зря. Кому-кому, а их ребятам, пожалуй, потрудней, чем другим, приходится. И хотя бы в этом их следовало не ущемлять. А квартирный вопрос — ого-го! — вопрос-таки серьезный… Решала, конечно, комиссия, а все-таки…

Не дали и многосемейному капитану Корде. Квартира-то у него была неплохая, да в двух комнатах с четырьмя девчонками тесно. Они-то ведь подросли… Обещали расширить, но секретарь парткома сказал: потерпи до весны, необходимо жилье под общежитие для молодых милиционеров. Корда согласился, но ходил мрачнее тучи, с горечью думал, что скажет жене, старался отогнать эту мысль, но таково уж человеческое мышление: о чем не хочется думать, обязательно лезет в голову.

Потом звонили из обкома комсомола, приглашали вместе рассмотреть мероприятия по несовершеннолетним, которые там наметили. Приехал новый сотрудник. Его прикрепили к Корде, и Корда знакомил его с объемом и профилем работы, постепенно загораясь, забыв о неприятном, часа полтора говорил о том, что нельзя работать с подростками, имея холодное сердце и ориентируясь только на инструкции. Парень вроде толковый, слушал внимательно и даже стал с ходу излагать свои соображения.

От дежурного позвонили: пришел парнишка. Пропустить?

Белобрысый шестнадцатилетний пацан. Отец у него неродной, сам он бросил школу, попал в колонию, вернулся… Комиссия по делам несовершеннолетних райисполкома направила работать на завод металлоконструкций. Парень пришел в кадры, а там ему от ворот поворот. Вот и явился в милицию, помогите, говорит. Звонит Корда на завод. «У нас уже комплект», — отвечают. В райисполком звонит. «Неправда, мы больше чем по плану туда не посылаем». Вот и разберись, кто прав. А парень сидит, парень ждет. Он пришел в милицию и верит, что здесь ему помогут. А это уже много, если верит. И Корде теперь не до своих неприятностей. Тут дело поважней, государственное дело: что будет думать мальчишка о милиции.

И много таких мальчишек, не хотят их брать на работу хозяйственники. Мороки с ними, хлопот не оберешься: профессии обучи, воспитывай, перед райкомом за них в ответе. Пусть лучше другие берут, у меня предприятие, а не детский сад. И не берут, несмотря на строгие инструкции, решения и звонки. А парень или девчонка дневную школу переросли, с пацанами на одной парте им сидеть стыдно. Школу побоку и во двор, на улицу, там парни постарше, с ними интересней. Сигареты можно курить, там, глядишь, и «полбанки» сообразят. Заманчиво, совсем как взрослые. Но у взрослых деньги, они работают, а у этих нет ничего. Нет? Ладно, достанем. Это уже те, кто с опытом. Палатка на углу стоит. Мотоцикл чужой у подъезда, велосипед или еще что. А может быть, пальто из гардероба, пока родители на работе. Школа от них открестилась, в комсомол они не вступили или выбыли «механически». Ох, и словечко, убивать за него надо.

Участковые инспекторы начинают замечать: поворовывают ребята. Раз поймали — на комиссию. В комиссии — «ах» и «ох» — он совсем маленький, сделать предупреждение. А тот уже обнаглел в своей безнаказанности и безделье, берется за дела посерьезнее, плевал он на предупреждения и катится на дорогу разбоя, а то и убийства. И факты приводить не надо, свежи в памяти факты-то. Или приходите на танцплощадку в парк, куда и покойная Лена ходила. Сколько там вот таких неприкаянных сопляков вертится. Ну хотя бы та же Света-Волчок, к примеру…

Устроил парня Корда. Ругался, спорил, уговаривал — устроил. А новый сотрудник сидел, слушал и говорит:

— Алексей Николаевич, и так все время? Неужели нельзя радикально решить проблему устройства подростков на работу? Может быть, на суда их посылать, в море, юнгами?.. Отличная это школа, море. Вся дурь у них выветрится.

— В этом есть смысл, но одним этим проблему не решить, — сказал Корда. — Надо предприятия создавать специальные, чтоб там только подростки работали. Хороших опытных мастеров им дать, не пропойц каких-нибудь, а педагогов по призванию. Чтобы там не было пошлой традиции «обмывать» первую получку, чтобы ребята не слышали мата, скабрезных анекдотов и сальностей. Понимаешь, образцовое предприятие, ну что-то типа коммуны имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Обидно, что тогда, имея ме́ньшие возможности, мы могли это организовать, а сейчас… Ведь не обязательно для этого общесоюзный закон. Достаточно решение областных организаций…

— А вы говорили об этом?

— Сколько раз… — Корда махнул рукой. — Готовлю статью в газету. Вот давай теперь вместе прошибать.

В седьмом часу Алексей Корда вышел из управления, дошел до площади и остановился в раздумье. Домой идти не хотелось. Расстроенная жена…

Медленно побрел к кинотеатру «Россия». Шла какая-то комедия, и Корда купил два билета. Позвонил жене. Билеты, мол, есть. Та обрадовалась. «Скажу дома, что результаты распределения будут известны завтра». Дома он ни о чем не говорил, а Наташа не спрашивала.

«Спросит про квартиру, скажу сразу», — подумал капитан.

Комедия была смешная. Жена смеялась, чему-то смеялся и он. Когда вернулись, у подъезда стояла оперативная машина.

— Товарищ капитан, вас просят в Октябрьский район, — сказал сержант-шофер.

— Если задержусь, не жди, ложись спать, — сказал Корда жене.

На Калужской улице его встретил дежурный и провел в кабинет заместителя начальника отдела.

— Вот, Алексей Николаевич, кажется, твоего деятеля взяли, — сказал тот. — Некий Борисов, который с крестом на шее ходит. Попался на краже. Пацанов организовывал. Мы всех их и взяли.

Борисов… Старый знакомый. Четверть века прожил парень на свете, а нигде еще не работал. Воровал, мошенничал, обирал ребятишек. Недавно вернулся из трудовой колонии в новом обличье: отпустил бороду, крест повесил на шею и объявил себя «сектантом». Видно, сидел вместе с каким-нибудь жуликом от религии. Работал ночным сторожем, здоровый, под два метра ростом детина, а днем собирал пацанов и рассказывал байки уголовно-религиозного содержания. Редкий тип! Корда давно держал его на примете, товарищей из Октябрьского райотдела предупреждал, чтоб смотрели в оба. И вот попался Борисов, «религиозный человек».

Он сидел перед Кордой, тупо уставившись в угол комнаты. Из-под распахнутой рубахи виднелся большой крест на толстой цепочке.

— Ну, рассказывай, Борисов, в чем суть твоей веры. Признает ли она христианскую заповедь «Не укради»?

— Бог, он все видит, всевышний, он все видит, — монотонно затянул «сектант».

— Э, брат, с богом ты устарел. Это раньше всевышний был всевидящим, — сказал Корда. — Сейчас бога нет, практически доказано космонавтами. А функции его, как всевидящего, с успехом выполняет милиция. Увидела и то, как ты на кражу вышел. Можешь от моего имени внести в священное писание поправку: «Бога нет. Есть милиция. Она все видит».

Вернулся он около одиннадцати. Дочки уже спали, но жена не ложилась. Она приготовила чай и смотрела, как он медленно размешивает сахар в стакане.

— Знаешь, — неуверенно начал он. — Я хотел тебе сказать… В общем… Насчет квартиры.

— Не надо, Леша. Днем Валя звонила, из управления. Я все уже знаю…

Утром Корда стал искать дело Алексея Хрулева, того парня, о котором вспомнил в беседе. Документы напомнили ему, что Хрулев больше полугода не работает, однажды был задержан на танцплощадке за мелкое хулиганство.

«А ведь он вполне мог знать Лену», — подумал Корда.

13

«Да чего я боюсь? — спросил он себя. — Им до меня не добраться, как бы ни крутили. Надо было соглашаться брать с Дедом магазин, а я сопли распустил. Вот и сижу теперь с несчастной десяткой».

Он осмотрелся, нет ли в ресторане знакомых. Было скучно сидеть одному, и Лешка ругал себя, что уехал из города сюда, в Сайду. Пить не хотелось, он курил, поглядывая на тех ребят, что сидели за соседним столиком и смеялись.

Они говорили о чем-то интересном. Лешка слышал лишь отдельные фразы, но понял, что ребята эти — рыбаки.

«После рейса, наверное, — подумал он и выпил. — Чему радуются-то, идиоты?»

Ему вспомнился последний рейс, работа, которую он возненавидел, томительное ожидание того дня, когда судно, наконец, придет в порт.

«Хорошо бы почистить их, — подумал он о рыбаках. — Попробовать, что ли?»

— Ребята, — сказал он, подсаживаясь к соседям, — примите до компании. Чую, свои в доску, рыбаки, а сижу один, как дурак.

Смех умолк. Плечистый парень в кожаной куртке разрядил обстановку:

— Ладно, раз сел уже. Рыбак — значит, свой.

Разговор сначала не клеился, но когда выяснили, кто откуда, когда выпили, ребята как-то забыли о Лешке.

Он захмелел, расслабился и тогда сказал плечистому, что только идиоты ходят гробить себя в море.

Парень потушил сигарету, встал. Потом сказал, чтобы и Лешка поднялся и попросил его выйти из ресторана вместе с ним.

Лешка понял, чем тут запахло, пытался оправдаться, но парень поднял его и довел до двери. Здесь он развернул Лешку и сильно дал ему коленкой под зад. Лешка вылетел на улицу, кинулся было к двери, но тут же сдержался, до крови закусив губу.

14

В субботу решили пойти на танцы: посмотреть обстановку, сориентироваться на месте, прикинуть, что за публика там собирается.

Недавно выстроенный танцпавильон, залитый огнями, виднелся из-за деревьев. Корда и Бессонов встретились на главной аллее. Парк был заполнен молодежью, еще работали аттракционы, хлопали выстрелы в тире, из дверей и окон кафе доносился приглушенный гомон, запах кухни и табачного дыма.

Они свернули налево, перешли речушку и уже явственно услышали «модерновую» музыку. У входа стояли Недбайло и Малков, сотрудники уголовного розыска Октябрьского райотдела милиции.

— Ну что, тряхнем стариной? Потанцуем? — улыбнулся Малков.

— Это можно, — сказал Корда.

Высокий парень с копной волос на лбу под «битлов» потянул Недбайло за рукав: «Слушай, „контра“ есть?» Видно обознался.

У входов стояли подростки шестнадцати-семнадцати лет и ребята постарше. Чтоб не тратить деньги на билет, иной раз и из-за отсутствия такового, они хватали выходящих за рукава, выклянчивая контрамарки, «контры», как здесь говорили.

Подошел майор Леденев.

— Ну, все в сборе, пошли, — сказал он.

С трудом пробившись сквозь блокирующих входы парней, они вошли в танцпавильон. Оркестр отдыхал, играла радиола, но ее игнорировали. Все забились по углам, стояли группами, в буфетах пили пиво и водку, которую приносили с собой: бутылки из-под «Столичной» виднелись у ножек столиков.

— Вот вам и идеальные условия для хулиганства, — сказал кто-то из группы. — Пиво, водка, будоражащая нервы музыка, большое скопление молодежи и никакого контроля…

Ударил оркестр. Все засуетились, зашныряли парни по залу, отыскивая подруг или просто партнершу на танец. В одном из углов образовался круг, в котором пяток ребят лихо отплясывали шейк. А в зале каждый пустился кто во что горазд. Грустное это было зрелище. Чувствовалось, что главным принципом завсегдатаев танцпавильона было повыламываться как можно больше.

К девушкам, стоящим поодаль, вразвалку подошел широкоплечий, коротко остриженный парень. Он бесцеремонно схватил одну из них за руку. Девушка вырывалась, но тщетно. Он вытащил ее в круг танцующих.

— И в темный лес ягненка поволок, — сказал Бессонов.

— Ну и нравы, — покачал головой Леденев. — Займитесь парнем, Бессонов.

Круг танцующих расширялся. Работники уголовного розыска отступили к столикам, стоящим у края, присели за один из них. Компания по соседству, две накрашенные девчонки и желторотые юнцы с развязными манерами, в такт музыки прихлопывала ладонями по кромке стола, неприлично громко смеялась, всем своим видом демонстрируя презрение к окружающим.

— Смена, черт ее побери, — сказал Корда. — Конечно, нам трудно сейчас поставить себя на их место, но мне не верится, что вот только это, — он обвел рукой зал, — может заполнить жизнь и помыслы молодежи.

— Да и подобное развлечение, — вступил в разговор Бессонов, — можно облечь в иные формы. Только никому это, увы, не нужно. Администрация гонит план, тети из гороно дороги сюда не знают, комсомольским вожакам ходить на танцы положение не позволяет, мы… Да и мы вот по случаю «чепе» сюда собрались… Подождите-ка.

Он поднялся и пошел навстречу тому бесцеремонному битюгу, что грубо потащил девушку в круг.

— Постой-ка, парень. Повежливее ты не мог обратиться к девушке? Что ты таскаешь ее по залу, как вещь какую?

Парень оторопело глянул на Бессонова и, видимо, сообразив, кто перед ним, забасил извиняющимся тоном:

— Да я… Ничего такого. Знакомая она…

Подошел лейтенант милиции в форме.

— Знаете парня? — спросил Бессонов.

— С вагонзавода я, Сорокин фамилия, — с готовностью ответил парень.

— Тебе бы в дружинники надо, хулиганов одной фигурой испугаешь.

Леденёв увидел Лилю, одну из подруг Лены:

— Не видела того парня?

— Что-то его нет последнее время, — сказала Лиля.

— Если увидишь, куда сообщить, знаешь. А сейчас пойдем танцевать. Я, кажется, еще не разучился.

И майор пошел танцевать. Ребята проводили его улыбками. Корда потянул Бессонова за рукав.

— Смотри, вот две девушки на тебя своим парням показывают. Популярный ты человек, Веня…

— Эти? Знаю, профилактику с ними проводил. Пока вроде ничего, только на танцульки бегают.

— Послушайте, — сказал Корда, — что можно сделать вот из этого танцпавильона? Ведь в таком виде это просто скотский загон, а не культурное учреждение.

— Знаешь, есть хорошие слова: «Кадры решают все». Вот и здесь все решают кадры, те, что смогут поставить все эти танцы-манцы на новую основу. А пока…

Бессонов безнадежно махнул рукой.

Вечер близился к концу. И был, по всем данным, удачным. Кое-что прояснилось, установлен ряд интересных моментов, вышли на определенные связи, словом, группа поработала неплохо. И потанцевать успели, так, между прочим.

Контролеров у входа уже сняли, ребята не клянчили «контры», оркестр «добивал» последние аккорды. Топтавшаяся толпа начала редеть, когда Корда склонился над ухом майора и прошептал:

— Юрий Алексеевич, посмотрите налево. Туда, где пиво…

У пивного киоска с кружкой, прикрытой шапкой пены, стоял высокий светловолосый парень в черном костюме и белой рубашке без галстука. Он стоял боком к оперативной группе и его профиль отчетливо вырисовывался.

— Быстро найдите Свету, — сказал Толстиков, — и издали покажите ей парня.

Парень спокойно пил пиво, изредка поглядывая по сторонам.

— Сивый? — спросил Корда.

— Да, — кивнула она.

— Он, товарищ майор, — сказал Корда.

— Спасибо, Света. — И товарищам — Ребята, будем брать…

15

С утра полковник Бирюков ездил в район, проводил там совещание. Дорога длинная, вернулся после обеда, как следует не поел, где-то еще продуло в пути, чувствовал себя неважно. И тут Леденев доложил, что вот уже второй день бьются с Сивым и все без толку. То врет, то в молчанку играет.

Бирюков выпил в кабинете стакан крепкого чая, закурил «любительскую», посмотрел те куцые протоколы, которые смогли составить его сотрудники, сказал Леденеву:

— Давайте-ка его мне. Я на свежую голову с ним потолкую.

Итак, Ростислав Лапин, светловолосый, нос прямой, с горбинкой, двадцать лет.

— Место работы?

— Судоремонтный завод.

— Лену знаешь?

— Эту… ту, которую…

— Вот именно, которую убили. Кто убил?

— Н-не знаю…

— Видел ее в тот вечер?

— Да.

— Танцевал с ней?

— Танцевал.

— Домой шел провожать?

— Нет.

— А как твое уменьшительное имя?

— Славка. Или…

— Или Сивый. Известно. Кстати, известно и еще кое-что. Ты видел Лену после танцев? Не торопись с ответом, внимательно выслушай вопрос: ты видел Лену после танцев?

— Н-нет, не видел.

— Хорошо…

Василий Пименович Бирюков положил ручку на чернильный прибор, поправил очки, встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл его и достал увесистую папку с бумагами. Вернулся к столу и стал медленно рассматривать содержимое папки.

Лапин сидел на стуле посреди кабинета, вытянувшись и положив руки на колени.

— Можно закурить?

— Подожди. Не время курить, подожди.

Прошло полчаса. Бирюков не задавал вопросов, казалось, совсем забыл о том, что в комнате не один. «Надо поймать его на лжи, да поэффектнее, — думал полковник. — Это вызовет соответствующий психологический резонанс…»

Было точно установлено, что именно Ростислав Лапин встретил Лену и Свету у кинотеатра «Заря» и о чем-то говорил с Леной минут десять.

— Ты, говорят, радиолюбитель? У тебя приемник есть?

— Есть, «Грюндиг».

— Хорошо берет? Удобная штучка, правда? По грибы там или на рыбалку взял его и наслаждайся? Рыбалку-то любишь?

— Езжу иногда, с ребятами.

— Да… Сейчас техника далеко ушла. Вон какие транзисторы делают: сунул в карман, вышел на улицу, и музыка при тебе. Твой «Грюндиг» только великоват, на улицу его не возьмешь.

— Почему не возьмешь? Я всегда беру.

— Всегда берешь? А когда с Леной у «Зари» говорил, приемник у тебя был?

— Был…

— Ну вот, а ты говорил, что Лену после танцев не видел. Как же так? Видел или нет?

— Видел…

— Вот что, давай все начистоту, Ростислав. Зачем отозвал, что говорил, что отвечала она, все по порядку и подробно.

Лапин долго еще выкручивался, петлял, каждое слово приходилось вытаскивать у него словно клещами. Он утверждал, что встретил Лену случайно, говорил с ней о ее подруге, которая ему понравилась на танцах, хотел, чтобы Лена ее с ним познакомила.

— Как зовут подругу?

— Не знаю.

— Ну, а как же ты мог говорить о ней с Леной, если ты не знаешь имени подруги?

— Ну, Валя…

— Сейчас придумал или на самом деле?

— На самом…

— Проверим. Теперь дальше. Чем окончился разговор?

— Она обещала помочь познакомить.

— Больше ничего?

— Ничего.

— А почему ты сразу не сказал, что видел Лену после танцев?

— Не знаю.

— Посиди в коридоре.

Лапин вышел. Бирюков позвонил Леденеву.

— Юрий Алексеевич, зайдите ко мне.

— Не знаю, не знаю… Двойственное чувство у меня, — сказал полковник. — С одной стороны как будто зелень-парень, а с другой, сдается, хитрую играет роль этакого растерявшегося простачка. Приятелей его допросили?

— Почти всех, — сказал майор. — И вот что интересно. Некий Володя Щекин показывает, что Лапин уже в день убийства Лены рассказывал про это своему другу Толику со всеми подробностями, будучи осведомленным даже о характере нанесенных девушке ран.

— Действительно, интересно. Фамилия Толика установлена?

— Более того, уже допросили. Все отрицает, ни о чем ему Лапин, мол, не рассказывал. Сидит сейчас у меня в кабинете. Есть у меня одно предложение…

— Хорошо, я согласен, — выслушав, сказал Бирюков. — Давайте попробуем. Пусть Лапин войдет.

— …Значит, так: поговорили вы с Леной, а потом?

— Попрощались, она сказала, что идет домой.

— И все?

— Да.

— Но как же ты мог попросить ее познакомить с подругой, когда ты сам дружил с Леной?

— Не дружил я…

— А вот эти письма кто ей писал, угрожал рассчитаться, если она не станет с тобой снова ходить? Кто их писал? Ты? Не отпирайся, заранее говорю, что мы сличили их с образцами твоего почерка.

— Я писал… Мы дружили, потом она не захотела.

— И ты угрозами пытался вернуть ее расположение? Итак, о чем ты беседовал с Леной? Не хочешь говорить?

Лапин низко опустил голову.

— Ну ладно. Ответь на другой вопрос. Куда ты пошел после разговора с Леной?

— Домой.

— И пришел?

— В половине первого.

— Интересно у тебя получается, Лапин. Ты что? Дважды за ночь домой приходил?

— Почему дважды?

— А потому, что вот передо мной показания твоей соседки Мамонтовой, которая в четвертом часу встала кормить ребенка и слышала, как ворчала твоя мать, отпирая входную дверь. А это сообщила твоя мать: «Мой сын пришел в ночь с воскресенья на понедельник минут 10–15 четвертого. Я заметила, что он был выпивши». Где был, Лапин? Куда пошел после разговора с Леной?

Лапин молчал.

— Будешь отвечать?

— Гулял… По улицам.

— Наивно, наивно, парень. Посмотри, как получается. Около двенадцати ты расстался у «Зари» с Леной. Простились вы или договорились встретиться, после того как уйдет Света, неизвестно. Лена мертва, а ты не говоришь правды. В первом часу Лену видели у подъезда с высоким блондином в черном костюме и белой рубашке. У тебя светлые волосы и одет ты так же. Дома в это время тебя не было — факт доказанный. В час ночи Лена была убита. Улавливаешь? Теперь отвечай: где ты был в промежуток времени между тем, как ты расстался с Леной и тремя часами ночи? В то, что ты гулял, позволь мне не поверить, ибо врал ты уже предостаточно. Подумай, подумай, Лапин.

— Я не могу…

— Что не можешь?

— Сказать… Где был, сказать…

— Что ж, тем хуже для тебя.

— У нее был…

— У кого?

— Ну, есть у меня знакомая. Я не хотел, чтоб знали… Муж у нее в море…

— Понятно. Фамилия, имя, отчество, адрес — быстро!..

Бирюков позвонил. Вошел Корда.

— Вот по этому адресу, возьмите машину. Установите: когда, во сколько пришел и ушел от нее Лапин.

— Может, не надо, напугаете там, — сказал Лапин, — поздно уже…

— Во-первых, еще только начало десятого, во-вторых, работники у нас достаточно тактичны, а в-третьих, Лапин, почему тебя не беспокоило, что твоя знакомая может испугаться, когда ты стучишься к ней в час ночи? А? — спросил Бирюков.

Давно погас свет в окнах на этажах управления, и только на третьем, в кабинетах угрозыска, горел свет.

Корда вернулся быстро. Он искоса взглянул на сидевшего посреди кабинета Лапина и положил перед полковником листки бумаги.

— Так, так… Ладно. Что ж, Лапин, вы как будто показали свое алиби. Около часу, показывает Родионова, вы пришли к ней и ушли ровно в три часа ночи. Неофициально тебе скажу: сволочь ты, Лапин. Хорошему парню, который в море ходит, в душу гадишь… Жаль, что в законе нет статьи для таких пакостников…

Он снова перечитал привезенные Кордой показания.

— А ну-ка, разувайся, — неожиданно приказал полковник.

Лапин изумленно глядел на него.

— Живо-живо разувайся, говорю!

Лапин нагнулся, расшнуровал ботинки и подал Бирюкову. Тот молча передал их Корде. Корда вышел, полковник сел за стол и поверх очков пристально глянул на Лапина.

Оба молчали. Через пятнадцать-двадцать минут вошел Корда. Он поставил туфли на стол, подстелив сначала газету, показал пальцем на один ботинок и положил перед полковником стеклышко, на котором виднелось небольшое пятно.

— Спасибо, идите, — сказал Бирюков.

Он долго рассматривал указанный Кордой ботинок, принесенное стеклышко, раскрывал папку, просматривал какие-то схемы, снова вертел, будто к чему-то примеряя ботинок. Лапин со страхом смотрел на все это, словно догадываясь о чем-то, глаза его округлились, рот приоткрылся, руки беспокойно ерзали по коленям.

Полковник отложил в сторону стеклышко, поставил ботинок на газету рядом со вторым и отряхнул руки. Встал из-за стола и подошел к Лапину вплотную.

— Значит, ты доказал свое алиби, Ростислав Лапин. Это хорошо… А теперь объясни, почему у тебя кровь на ботинке и откуда ты знаешь характер ран на трупе Лены?

16

Когда выдавалась свободная минута, это бывало редко, но бывало, шеф собирал сотрудников на чашку чая. Чай, хороший крепкий чай, и сопутствующие ему беседы в отделе любили.

И это не было пустой «травлей» на перекуре. Все знали, что под каждый случай из своей или чужой практики шеф обязательно подведет теоретическую базу, сделает вывод в назидание, так сказать, потомкам. Начальник угрозыска никогда не повторялся, истории были интересны, а молодые, так те слушали с раскрытыми ртами. Шеф пользовался старой терминологией и называл беседы «предметными уроками», а кто-то из управленческих острословов окрестил их попросту притчами. Вот некоторые из них:

— Недавно узнал я, что в школах милиции курс психологии ввели, — начал шеф, прихлебывая чай из стакана. — Это хорошо. Без психологии в нашей работе — никуда. Да только по учебнику одному не научишься в людях разбираться… Такое умение складывается годами.

— А пораньше нельзя? — спросил кто-то. — Или оно только к старости придет?

— Можно и пораньше. Только надо постоянно изучать человеческие поступки, характеры и их взаимозависимость. Знать, чем дышат люди, их помыслы, мечты и планы, слабые и сильные стороны. Сложная это наука. Вам легче ее постичь — материала достаточно и всяких других возможностей тоже. В том числе и времени больше. Кстати сказать, некоторые преступники конкурируют с нами по этой части. Такие есть знатоки психологии, что только удивляешься, прямо на доцента, а то и на профессора тянет.

Возьмите, например, «фармазонов». На чем основан их расчет? На знании слабостей отдельных людей, на алчности, остаточных явлениях частнособственнической психологии…

…У городского рынка стоял средних лет прилично одетый мужчина с хозяйственной сумкой в руках. Он зорко смотрел по сторонам, словно разыскивая кого-то. Поодаль, рассматривая товары на витрине киоска, остановилась молодая женщина. Мужчина взглянул на нее и медленно стал подходить.

— Хозяйка, — сказал он ей тихо, — на минутку можно?

— Понимаешь, — заговорил он с акцентом, — молдаванин я, с Румынии приехал, репатриант. Много вещей есть, с собой привез. Деньги надо, дешево, продам, посмотри, пожалуйста…

Молодая женщина, а это была жена капитана траулера Сизова, заинтересовалась возможностью дешево приобрести ценные вещи. Мужчина стал показывать образцы имеющихся у него отрезов различных тканей.

— Этого мне не надо, — сказала Сизова. — Мне муж тряпок сколько угодно возит…

— Подожди, хозяйка. Смотри, каракулевые шкурки есть.

— Это уже интересно. Сколько вы хотите?

Мужчина, как выяснилось позже фамилия его была Понарей, с заговорщическим видом увлек ее подальше в сторону и вытащил небольшую коробочку.

— Есть настоящий товар, — сказал он. — Смотри!

Сизова тихонько ойкнула. На бархатной подкладке играли огнями брильянты.

— Продаешь, что ли? — послышался голос сзади.

Понарей и Сизова повернулись. Понарей быстро спрятал коробочку в карман.

— Не бойся, дай взглянуть, — сказала подошедшая женщина. — Давно эти штуки ищу…

Посмотрев брильянты, Гринзас, так звали женщину, отвела Сизову в сторону.

— Будете брать, дорогая? Просит он три тысячи, а им верная цена шесть. У меня муж покойный ювелиром был, я-то немного понимаю в этом. Видно, прижало мужика, вот он и спускает камни по дешевке.

Сизова лихорадочно соображает. «Брильянты. Дешевые… Какой случай!»

— Только надо его проверить, — сказала Гринзас. — Есть у меня ювелир знакомый, Вартан Петрович. Пошли к нему сходим. Здесь недалеко.

У подъезда пятиэтажного дома Гринзас и Сизова взяли брильянты у Понарея и стали подниматься по лестнице. Сверху спускался высокий, элегантно одетый мужчина.

— А мы к вам, Вартан Петрович, — сказала Гринзас, — Здравствуйте.

— Тороплюсь, совсем некогда. Посмотреть? Давай сюда, пожалуйста.

Он вытащил из кармана лупу. Внимательно рассматривал брильятны.

— Какой хороший камень, чистой воды камень! Продавать хочешь, покупать буду. Шесть тысяч даю. Через два часа приходи, дома буду, деньги сразу плачу, давно такой камень надо…

И ювелир побежал вниз по лестнице.

— Надо брать камни, дамочка, — сказала Гринзас. — Возьмем у мужика за три, а Вартану за шесть продадим, по полторы тысячи заработаем, а?

Шутка ли, ни с того, ни с сего получить кучу денег. И взыграло алчное сердечко у Сизовой. Побежала она в сберкассу, сняла все сбережения, забрала облигации «золотого» займа, принесла Гринзас полторы тысячи. Та тоже полторы дает и обе три тысячи Понарею вручают у подъезда дома, где живет ювелир.

— С тобой первой разговор имел, тебе камни вручаю, — сказал Понарей Сизовой.

— Идем наверх, — сказала Гринзас.

Они вступили на лестницу.

— Ой, забыла, надо спросить, нет ли у него еще камушков, поднимайся, я сейчас.

И Гринзас повернула назад.

Сизова поднялась на четвертый этаж и позвонила в квартиру, где жил ювелир.

— Нет у нас такого, — ответили ей. — И вообще в этом доме нет никаких ювелиров.

«Ювелир» был, только он сидел в такси за углом дома. Пока Сизова выясняла, где же он все-таки живет, Понарей, Гринзас и «ювелир», настоящая фамилия его Каркумалия, мчались в машине по загородному шоссе.

В ювелирном магазине Сизовой сказали, что купленные ею «брильянты» — шлифованное стекло. И стоят они рубля полтора, не больше.

— Она сейчас же обратилась в милицию, и по ее описанию мошенники были задержаны, — сказал шеф. — Дельцы оказались матерыми преступниками. Они гастролировали по всей стране. Дело с Сизовой потянуло цепочку, которая размотала десять подобных же преступлений, совершенных группой в Ленинграде, Саратове, Баку и на Украине. Дело вел наш начальник следственного отдела майор Зимницкий. У него можно узнать детали. А главное в том, чтобы вы запомнили: знание психологии — великая вещь.

17

— В оперативной работе не может быть мелочей, — сказал шеф. — Это аксиома, но, к сожалению, ее приходится доказывать некоторым работникам. Когда преступник идет на дело, он принимает все меры к тому, чтобы не наследить. Только он не дух бесплотный, а материализованный объект, соприкасающийся так или иначе с предметом, на который направлена его преступная деятельность. И следы он все равно оставит, слабые, незначительные, невидимые, но оставит. А тут уж наша задача: выявить эти следы и по ним разыскать преступника. Следы могут быть и не материальные, они остаются в психике преступника, который не может вычеркнуть из своей памяти преступление, как бы ему этого не хотелось. И этот фактор необходимо учитывать. Противоречия в показаниях, странное поведение, предшествующие отношения подозреваемого с окружающими — все, все, все, каждую мелочь надо учитывать, анализировать, сопоставлять. Особенно это относится к так называемым безмотивным, на первый взгляд, убийствам.

— Обстоятельства этого дела таковы, — шеф медленно раскурил папиросу. — Часов в двенадцать ночи прибежал в милицию парень, назовем его условно Фролов, и поднял тревогу: зарезали его друга. Рассказал следующее: «Стоим мы вечером после танцев с Иваном на улице у забора своего дома. Прошел парень с девушкой мимо нас, споткнулся и упал. Мы рассмеялись. Он поднимается и к нам: „Чего смеетесь?“ Иван говорит: „А тебе чего? Просто так смеемся“. Парень нож выхватывает и Ивану в грудь. Схватил девушку и убежал. Я к Ивану, а он уже не дышит».

Два месяца мы искали того парня, подробные приметы которого дал Фролов, и девушку в белом платье. Снова и снова возвращались к делу, обстоятельствам убийства. И вот однажды я заметил, допрашивая свидетелей, одного из товарищей Фролова, что его приметы соответствуют характерным чертам того, кто был, по словам Фролова, убийцей. «Что за чертовщина, думаю, парень этот был в день убийства за тридевять земель отсюда. Это точно установленный факт. А обличье его точь в точь как у убийцы: Фролов его подробно описал».

Ладно. Насторожились мы. Что-то не так в показаниях Фролова. Изучали их еще и еще раз. Чувствую фальшь в показаниях, маленький, совсем незаметный, но разнобой есть… Посоветовался с прокурором. Снова вызываем Фролова на допрос. Долго он упирался, потом сопоставлением фактов прижали его к стене и выяснилось, что девушки в белом платье не было…

Стояли они с Иваном, говорили о подруге Фролова. Иван и сказал: «Что ты с Танькой-то ходишь, ведь она спит с кем попало». «Не может быть!» — говорит Фролов. «Да я сам с ней спал». «Ты?» «Я!» Выхватывает Фролов нож и прямо в сердце своему другу. А потом поднял тревогу, сочинил, стервец, версию. Дал приметы своего приятеля, которого в это время не было в городе. Девушку в белом платье выдумал для антуражу. Вот ведь как бывает…

18

Заседание бюро горкома партии закончилось в седьмом часу, полковник Бирюков вышел из здания вместе с секретарем парткома механического завода.

— Доволен? — спросил Бирюков. — Рад, небось, что похвалили?

— А чему радоваться, Василий Пименович? — спросил секретарь. — С цифирью у нас порядок, план даем, дружина хорошая — это верно. А вот случается же такое… Я про убийство той девушки говорю.

— Ты уж сразу и на себя вину берешь… Подожди, ищем ведь убийцу, и на твоих, мехзаводских, пока следа не видно.

— Дай-то бог, — сказал секретарь. — Конечно, плохо, если и с другого завода натворят дел ребята, а только…

— Лучше, если с другого, да? — сказал полковник.

Оба рассмеялись.

— Хочу в среду выступить у вас на заводе. Дай-ка спички.

Бирюков потряс пустым коробком и ловко забросил его в урну.

— Молодежь собери, рабочих постарше, коммунистов, комсомол подключи. Мы с капитаном Кордой будем, горячо он выступает, расшевелит наших рабочих. Понимаешь, есть сигнал: ножи ребята делают в цехах, ведь другие видят, а молчат. Ты понимаешь?

Секретарь помрачнел.

— Щенки чертовы. Драть бы их ремешком по одному месту, — сказал он. — Это я так, неофициально…

Бирюков улыбнулся.

— А ты поставь вопрос на бюро парткома. Скажем, «О пользе лозы», а?

Он помолчал.

— Я сам много думаю о подростках. И положение обязывает, и так просто, как отец, как гражданин. Все эти разговоры типа «не та молодежь пошла» — пустые разговоры. Нынешняя молодежь и не может быть такой же, какими были мы. В противном случае это противоречило бы диалектике. А вот подумать о причинах преступности среди несовершеннолетних в наше время — это надо. И крепко подумать. Тут уж одна милиция не справится. Нужна и ваша, партийная, помощь и поддержка, в первую очередь. И школа должна как следует включиться в это дело. Вот тут для общественности непочатый край работы.

— Была интересная форма участия рабочих в воспитании подростков, — сказал секретарь. — Я про вожатых-производственников говорю. Потом заглохло что-то это дело. Правда, у нас на заводе все осталось, даже расширять думаем.

— Кстати, — перебил полковник, — кто у вас командир заводской дружины?

— Да меня утвердили.

— Это хорошо. Нужна ваша помощь. Подожди, сейчас зайду взять папирос, потом поговорим.

19

Высокий голубоглазый парень с косым шрамом на левой щеке слушал полковника, застенчиво улыбаясь.

— Ну, раз ты начальник штаба дружины, тебе и карты в руки. Сам решай, кого отобрать. Согласуйте потом с Василием Ивановичем.

Секретарь парткома кивнул головой.

Они сидели втроем в партийном комитете. Минут пятнадцать назад закончилась встреча начальника управления внутренних дел с молодыми рабочими завода. Корда уехал в управление, а полковник остался, решив довести до конца задуманную им операцию.

— Значит, так. Веселов Игорь Алексеевич, инженер, коммунист, правильно?

Парень со шрамом кивнул головой.

— А это?

Полковник провел ладонью по щеке.

— Боевое крещение, — сказал Веселов. — В институте, когда учился. Помогали милиции двух бандюг брать. Вот один меня и отметил.

— Да… Ну, к делу. Десять человек будет достаточно. Только понадежнее выбирайте. А задача такая…

20

Днем шел дождь, к вечеру просохнуть не успело и, разыскивая в неосвещенном дворе нужный подъезд, они чертыхались, ступив ненароком в лужу.

Корда обернулся и, осветив фонариком землю под их ногами, сказал, чтоб не шумели, так как они уже пришли.

Володя Хмелев шагнул вперед и хотел что-то спросить, но Корда поднял руку, погасил фонарь и осторожно начал спускаться по ступенькам в полуподвал.

Они шли следом, ощупывая стены, с непривычки затаив дыхание, ощущая, как гулко бьется сердце.

Дверь открылась неожиданно. Из прорезавшего тьму прямоугольника упал свет. Олег зажмурился, резко остановился, едва не столкнувшись с идущим за ним Хмелевым. Потом он увидел, как Корда шагнул через порог и двинулся следом.

Они вошли в помещение кочегарки. Его освещала мощная лампа, вся в пыли, в мушиных точках. Котел тихо шипел паром, в углу что-то пощелкивало, а на полатях у стены храпел человек в комбинезоне и кирзовых сапогах. Голова его была закрыта рваной телогрейкой. На полу валялись бутылки из-под пива и пустая «маленькая».

Корда знаком показал Хмелеву, чтоб тот встал у полатей, а сам, не включая фонарь, прошел в дальний угол, где видна была небольшая дверь, рванул ее на себя и включил фонарь.

— Пусто, — через минуту сказал он и вернулся к дружинникам.

Потряс за плечо спящего человека. Тот что-то промычал, и Корда безнадежно махнул рукой.

— Петраков, — сказал он Олегу, — разыщите коменданта, а то этот «специалист» котел заморозит. Пойдемте наверх. Сегодня здесь никого.

— А вообще, товарищ капитан? — спросил Хмелев.

Они стояли на улице, поджидая Олега.

— Вообще здесь старая воровская явка. В той комнатушке, куда я заглядывал. Воров мы выловили, они отбывают положенное наказание, а место их сбора держим под контролем. Возможно, тот, кто бежал из колонии и кого мы разыскиваем сейчас, знает об этой явке… Тем более, имеем сигнал, что в кочегарку заходил подозрительный человек. Нашел? — спросил Корда подошедшего Олега.

— Комендант уже в кочегарке. Ругается.

— Как тут не выругаться. Где он сейчас сменщика ему найдет? Хоть сам к топке становись. Ну, пошли, ребята, у нас еще два места…

21

…— Уже первый час, — сказал секретарь, — а пока никого.

— Рано еще. И потом нагрузочка у них большая. Терпи, — сказал полковник, — посмотришь, как работаем. Да и своих дружинников в деле увидишь.

— Думаешь, от этого толк будет?

— Еще какой. Понимаешь, этого бежавшего из заключения субчика ловим не только мы. Оповещены все сотрудники управления, районных отделов, все милицейские посты. Почему не искали раньше? Да потому, что были, как говорится, «железные» сведения, что он направился во Львов, к бывшей сожительнице. И вдруг выясняется, что на самом деле он где-то здесь, в нашей области. Допускаю, что он мог быть убийцей, хотя фактов никаких. В любом случае надо его поймать. А мы знаем десяток мест, где он может появиться. И накрыть эти места надо одновременно. Вот тут твои парни как раз и нужны. Своими мне никак не справиться.

Загудел телефон.

— Полковник Бирюков. Елин? Ну, как там у тебя? Так, так… Хорошо, сдай их в райотдел, пусть они занимаются. Потом давайте сюда. Ребят? Отпусти домой.

— Вот видишь, — сказал он. — В одной квартире старший лейтенант Елин с твоими дружинниками задержал двоих парней. Мы их знаем: воры-карманники, судимы дважды, но улик по последним делам на них не было. Стал Елин проверять у них документы, и когда один из парней полез в карман, то уронил на пол второй паспорт. Оказалось, что это паспорт женщины, у которой сегодня вытащили сумочку с деньгами и документами. Только зачем он паспорт с собой носил? Обычно они избавляются от таких улик… Ну да выясним.

Снова загудел телефон.

— Сейчас будут звонить. Готовься урожай собирать, — подмигнул полковник секретарю парткома и снял трубку.

22

На площади у стоянки такси быстро вырастала толпа. Закрылись рестораны, из кинотеатра потянулись люди с последнего сеанса, такси брали нарасхват, подходили новые машины, но толпа на площади не редела.

Бессонов с тремя дружинниками сидел в оперативной машине, внешне самой обычной «Волге», стоявшей поодаль. Он внимательно следил за очередью на такси, за подлетавшими машинами.

— Внимание, — негромко сказал он вдруг и положил руку на колено шофера. Тот включил мотор.

Они видели, как сбоку от стоянки подошла машина с шашечками на бортах. Зеленого огонька не было, в машине кто-то сидел. Шофер вылез из такси и подошел к двум подвыпившим парням, карманы плащей у которых топорщились от бутылок, и что-то стал говорить. Потом повернулся и быстро пошел к машине. Парни двинулись следом. Они сели в такси, хлопнула дверца, «Волга» резко рванула с места. Крутой поворот, и красные огоньки едва угадываются в конце улицы.

— Следом, быстро! — сказал Бессонов шоферу.

23

Группа майора Леденева — он сам и три дружинника: парни на подбор, два боксера и штангист — возвращались в управление. Они шли пустынными улицами притихшего города, под ногами шуршали опавшие листья, которые утром уберут дворники, сквозь рваные облака проглядывали звезды, а луны не было, ее время начнется со второй половины ночи.

Леденев с одним из парней шел впереди. Двое — высокий сутуловатый слесарь Иван Кондратенко и приземистый электрик Васюхин — слегка отстали. Первая пара свернула за угол, когда Васюхин сказал Ивану:

— Айда через сквер, раньше их на площадь выйдем.

Кондратенко молча свернул направо.

Шагов через сто они вышли на плохо освещенную аллею и, пройдя еще немного, увидели группу парней у садовой скамейки. Подошли поближе. Парней было трое. Увидев дружинников, они стали у скамейки, стараясь загородить человека, лежащего на ней. Один из них, что стоял слева, держал в руках плащ и пиджак.

— В чем дело, ребята? — спросил Васюхин.

— Да вот, — сказал тот, что стоял посредине, — кореш окосел, думаем, как домой тащить.

— И раздели, чтоб легче тащить было? — сказал Иван.

Он увидел, что ботинки лежащего человека стоят на краю скамейки.

— Ну ты, фраер, вали отсюда, — процедил один.

— Давай-давай, — сказал другой и, отбросив плащ с пиджаком назад, сунул руку в карман.

Иван, пригнувшись, резко выбросил руку, направив ее в живот левого парня. Тот охнул, согнулся, а Иван правой рукой в челюсть мешком свалил его наземь.

Он не видел, как Васюхин схватил правого парня за рубашку на груди и штанину, поднял над головой, крутнулся на месте и бросил в темные кусты. Иван этого не видел, он смотрел на третьего парня, который держал нож в левой руке и шел прямо на него. Иван растерянно смотрел на нож. Драться ему приходилось, а вот так, не доводилось ни разу.

А нож приближался, им хотели ударить снизу, Иван только пятился назад и по-прежнему не знал, что предпринять. Но когда нож пошел на него, он с силой выбросил правую ногу вверх. Удар был неточным, рука поднялась, но нож Иван выбить не смог. Он бросился вперед, схватил руку с ножом и резко пригнул вниз и в сторону. Почувствовал колющую боль в своей руке и в глазах потемнело, корпусом он подался вперед, продолжая сжимать и выворачивать руку с ножом. Оружие выпало и два человека покатились по красному песку аллеи.

Иван вдруг почувствовал, что противник обмяк. Он увидел, как Васюхин поднимает парня за воротник, встал сам и, чувствуя противную дрожь в ногах, подошел к скамейке. Пьяный спал в одной рубашке и носках. Парень, сбитый Иваном с ног, валялся на земле. Васюхин стоял у лежащего ничком противника Ивана, держал в руке нож и свистел в милицейский свисток. С другой стороны сквера бежали Леденев и третий дружинник, Петр из литейного цеха.

Затрещали кусты. Заброшенный туда Васюхиным парень ползком пытался выбраться в другую сторону и улизнуть.

— Возьми его, Петя, — сказал Васюхин. — Пьяного раздевали, а потом с ножом полез, товарищ майор.

В конце аллеи показался дежурный милицейский мотоцикл с двумя постовыми.

— Задели, Кондратенко? — спросил майор, увидев, как Иван зажимает руку.

— Есть немного.

— Тогда так. Старшина, — сказал Леденев водителю мотоцикла, — отвезите парня в «Скорую помощь», сразу же вызовите сюда оперативную машину, пьяного — в вытрезвитель. Мы останемся. Вы тоже, сержант. Ну-ка, голубчик, подымайся. Одевайте своего «клиента», не то простудится. Одевайте, одевайте. Раздеть сумели, займитесь обратным процессом…

24

Машина Бессонова с потушенными фарами остановилась метрах в двухстах от застопорившего «такси». Было видно, как оттуда вышло четверо.

— Кажется, две женщины, — сказал один из сидевших сзади дружинников.

— Вот именно, — ответил Бессонов. — Вперед!

Приехавшие на такси вошли в подъезд.

Оперативная «Волга», набирая ход, пошла прямо к разворачивавшемуся автомобилю. Когда свет фар таксомотора скользнул по их лицам, шофер выключил свет и остановил машину.

Бессонов выскочил и подбежал к такси.

— Уголовный розыск, — сказал он, протягивая удостоверение. — Старший лейтенант Бессонов. Документы!

Шофер полез в карман.

— Кого привезли?

— А я почем знаю? Пассажиры и все.

— Значит, не знаете? Зато мы знаем. Коротков, — обратился он к одному из подошедших дружинников, — останьтесь у машины, а мы зайдем в дом. Никуда не уезжать. Ясно?

Он взглянул на таксиста, положил его документы в карман и, сопровождаемый двумя дружинниками, пошел к дому, черневшему неясной громадой. Дом спал. Только в мансарде, под самой крышей, светились два окна.

Они поднялись на последнюю площадку и Бессонов громко постучал в обитую старым ситцевым одеялом дверь. За дверью слышался звук нескольких голосов. Он постучал снова, голоса стихли и за дверью спросили:

— Кто?

— Милиция. Бессонов. Открывайте.

Минута молчания. Потом лязгнул запор, и дверь отворилась. На пороге стояла худая женщина сорока-пятидесяти лет, в пестром халате поверх шерстяной кофты.

— А, дорогой гость, товарищ Бессонов, — заулыбалась она. — Проходите, проходите. Мы вас ждали, и угощенье приготовили.

— Не паясничай, Шиманская, — сказал Бессонов, проходя в комнату.

Дружинники вошли следом.

Они стояли в большой, запущенной кухне. На кухонном столе стоял таз с грязной посудой. Над плитой висело женское белье. Пахло дымом и чем-то затхлым.

— А там кто? — спросил Бессонов и кивнул на дверь за занавеской.

— Племянница моя с женихом и подруга ее со своим парнем. Да вы проходите, не стесняйтесь.

Бессонов откинул занавеску и шагнул вперед.

— Милиция. Предъявите документы.

За столом сидело четверо. Две густо накрашенные девицы и два молодых, по двадцать, не больше, парня. Они растерянно озирались, хмель, видимо, выветрился, а добавить не успели: бутылки полными стояли на столе.

Девицы, напротив, вели себя как ни в чем не бывало.

— Опять, Валя, за старое, — сказал Бессонов одной из них, рассматривая документы парней.

— А с тобой мы же неделю назад говорили, Нина, и работу ты, говорят, бросила, — продолжал он.

— Ха, — сказала девица, которую он назвал Ниной, — от работы кони дохнут.

— Моряки, значит. А знаете вы, куда попали? — спросил Бессонов ребят.

Один из них хотел что-то сказать, но его перебила Валя.

— Конечно, это же женихи наши.

— А как фамилии их? — Бессонов снова раскрыл оба паспорта.

Девицы молчали.

— Что же, наверное, и имен еще не успели узнать. Ладно, собирайтесь. Ваш «шеф» ждет внизу. Сколько ему переплатили?

В кухне он задержался.

— Смотри, Шиманская, еще раз поймаем с «гостями», буду ставить вопрос о выселении из города.

— Так просят же девочки, ну как откажешь. Вы уж простите, гражданин начальник…

— Ты не в колонии, забудь про «гражданина начальника». Неужели тебе такая жизнь не надоела? Ведь совсем вроде стала на ноги, а все норовишь в сторону… Эх, Шиманская… В среду приходи в управление — разговор будет. Сейчас некогда.

— Что-то я недопонимаю, — сказал один из дружинников. — Кто эта женщина?

Оперативная машина быстро шла по ночному городу.

— Бывшая воровка. Сейчас работает на фабрике. За старое не берется. Только вот принимает пары, подобные тем, что вы видели. Глядишь, и ей стопку нальют, а то и пятерку подбросят. Что-то вроде «бандерши» она, есть такое словечко. Главная тут «гидра», конечно, таксист. Ведь что он делает? Берет вот этаких девиц в машину и возит по городу, предлагает морякам. Определенный процент ему в карман. Ну, тут дело чистое, есть статья в уголовном кодексе, до пяти лет лишения свободы за сводничество. С девушками потруднее: не учатся, работать не хотят. Коллектив бы к их воспитанию привлечь, так они сами по себе, одиночки. Устраиваем их на работу. Большинство берется за ум, но бывают и трудные, вроде сегодняшних.

— А моряки? — спросил кто-то.

— Что моряки? Напились и голову потеряли. Куда едут, с кем едут, хотя бы подумали. Напишем бумагу в их контору, пусть общественность ими займется.

25

Корда знал, что хозяин квартиры с полгода назад вернулся из мест заключения. Работает на мебельной фабрике. Сидел за кражу, по второму разу. Сейчас замечаний за ним никаких. А проверка не повредит, может старого дружка принял.

Только никого не нашли. Капитан сказал дружинникам, что пора идти. Он пожелал спокойной ночи хозяевам, извинился за поздний визит и пошел вперед. В общей кухне Корда увидел белоголового мальчонку, который сунулся было к нему, но капитан не заметил порыва и вышел на площадку. Следом выходил Костя Валецкий. Веселов уже взялся за ручку двери, когда что-то заставило его повернуться.

За спиной стоял парнишка.

— Дядя, а дядя, — прошептал он Веселову, — а к соседу человек какой-то нехороший приходил. Злой, а с ним дедушка. Они втроем пили водку, про магазин все говорили. Говорят, что его зачем-то накрыть надо…

26

Жена звала в лес за грибами. «Машина будет, Юра, от нашей школы, надо съездить, вон Петровы два ведра привезли, и тебе на воздух надо, отдохнуть малость, поедем…» Отказался. «Поезжай одна. Я лучше дома отдохну, высплюсь хоть…»

Она уехала рано утром. Уснуть больше Леденев не смог. Дольше, чем обычно, делал зарядку, приготовил завтрак, читал газеты, накопившиеся за три дня. Попытался начать новый модный роман, которым зачитывалась жена, но сознание отказывалось воспринимать проблемы, занимавшие героев. «Схожу в отдел, пройдусь, подышу воздухом». Потом вспомнил: Бессонов в это воскресенье карманникам профилактину делает. «Пойду, — решил, — как там у него?»

Он шел не торопясь, любуясь чистым осенним небом. У входа в центральный парк свернул вправо и пошел по главной аллее. Пересек парк, задержался у пустынного танцпавильона, прошел другим входом на улицу, где стоял дом Лены Косулич. Поймал себя на том, что идет по той дороге, которой шла Лена после танцев домой.

«Лена, Лена… Кто же тебя так? Все, кажется, сделали… И снова тупик, — в который раз подумал Юрий Алексеевич. — Одна за другой отпадают выдвинутые версии. Искать, надо искать снова!»

Он вновь перебрал в уме те пути, которыми шла оперативная группа, разыскивая убийцу.

С самого начала было выдвинуто шесть версий, по каждой из них составлен отдельный план оперативных мероприятий.

Первая версия… Лена убита из чувства ревности одним из парней, из тех, с кем она дружила. По этой версии отработано двенадцать пунктов, она сохраняет силу по настоящее время.

Версия два. Девушка убита неизвестным ей ранее человеком, с которым она познакомилась впервые на танцах или который встретил ее у подъезда дома. В плане этой версии пятнадцать пунктов. Особенное внимание обращали на развязного нахального блондина, недавно появившегося на танцплощадке.

Версия три… Убийство из мести. Что ж, ее пожалуй, тоже рано отбрасывать. Десять пунктов.

Версия четыре. Лена могла знать о преступной деятельности кого-либо и ее «убрали» как нежелательного свидетеля. Восемь пунктов.

Версия пять… Убийство совершено садистом или наркоманом. Эта возможность проверена досконально и отпала, как нереальная.

Версия шесть. Убийство совершил некий Георгий Петров, по кличке «Джо», который неоднократно угрожал Лене, когда та перестала с ним дружить. Возможная причастность парня отработана и тоже отпала.

Эти версии были выдвинуты, как говорится, по горячим следам. Потом был составлен план дополнительных мероприятий на полсотни с лишним пунктов, выдвигались новые, на первый взгляд, весьма заманчивые версии.

Ну, взять хотя бы Лапина, Сивого, на которого вышли с помощью Волчка. Все сходилось и так же расходилось, когда точно выяснили, что за пять дней до допроса Лапин дрался со спортсменами, они расквасили ему нос, кровь попала на ботинок. Сивый боялся, что привлекут за хулиганство, вот Алик за него и пригрозил девчонке, хотя та о драке-то и не знала. А о ранах Сивому стало известно от соседки из другого подъезда. Она работает медсестрой в «Скорой помощи» и дежурила в ту ночь, когда привезли Лену. Вот как все просто получается…

Были наметки на бывшего рыбака «Лешку», того, что магазин с Дедом «брать» собрался, арестовали их по другому делу: палатку в городе накрыли. Тоже ничего не оказалось. Вот так, в тупике пока. Работа, конечно, идет, вариантов много, трудно сказать, какой из них выведет, трудно, но ясности пока немного.

Корда в Ригу ездил. У Лены нашли письмо от тамошнего парня. Вроде женихом ее считался. Говорили, приезжал недавно. Незадолго до убийства видели его в городе. Думали, может, там что проклюнется. Дохлый номер…

Майор подошел к управлению, зашел к дежурному — «Что нового? Спокойно?» — и стал медленно подниматься на третий этаж. Кабинет Бессонова был закрыт. «Этот сейчас по улицам работает». Леденев пошел было к себе, но услышал голоса за одной из дверей, повернул вниз ручку. Корда и Бессонов здесь.

— А вы чего? — сказал Юрий Алексеевич. — Здравствуйте.

— А вы чего? — в тон ответил Корда. — Добрый день. Вот не сидится дома. Опять мозгуем это дело.

— Еще одного знакомого Лены установили, товарищ майор, — сказал Бессонов. — Матросом работает в тралфлоте.

— Где он сейчас, узнавали?

— В море. Но в день убийства был в городе. Приметы: волосы русые, нос прямой, высокий, метр семьдесят девять. Будет снова в городе через неделю.

— Продумайте, уточните данные о том, где он был и что делал в тот вечер, — сказал майор. — У тебя что, Алексей Николаевич?

— Вот посмотрите, Юрий Алексеевич. Интересное донесение.

— Что ж, — Леденев пробежал глазами бумагу и передал Корде. — Попробуйте еще и так. Нельзя упускать ни одной детали.

Звонил телефон. Корда поднял трубку: «Уголовный розыск».

— Товарищ майор, — обратился он к Леденеву, — звонит участковый из парка. Задержал он одного подозрительного, что-то тот спьяну болтнул про убийство. Просит приехать, посмотреть.

— У вас, же выходной сегодня, капитан…

— А, ерунда, — махнул тот рукой, — у вас тоже выходной. Так я съезжу, товарищ майор?

— Возьмите машину. Я пойду к себе. Ты что-то хотел сказать, Вениамин? Пошли.

— Вот смотрите, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов, когда они вошли в кабинет Леденева.

— Что это? Промокашка?

— Да. Из тетради Лены Косулич. А вот видите ее рукой написано: Педро, Педро, Педро… Несколько раз «Педро». Неспроста это. Писала на лекции, значит, думала не о том, что говорит преподаватель, а об этом Педро…

— А кто бы это мог быть?

— Кое-что о нем проскальзывало в показаниях подруг и друзей Лены, но так слабо, что мы не придали этому значения. Теперь, когда обнаружили эту промокашку, имеет смысл найти этого Педро. Наверное, кличка такая…

— Хорошо, — сказал Леденев, — будем искать парня по кличке Педро.

27

Двор этот просторный, запущенный. В центре были какие-то постройки, от них остались только развалины, заросшие бурьяном и кустарником. На окраине, там, где дом примыкал к пустырю, росли одичавшие яблони и несколько вишневых деревьев. Плоды их никогда не успевали созреть: пацанва обирала.

Живут здесь самые разные люди: рабочие с хлебозавода и целлюлозно-бумажного комбината, служащие контор и учреждений. Ребятишек во дворе много, пожалуй, слишком много. Так, по крайней мере, единодушно утверждают жильцы, вставляя окна, разбитые мячом, или став жертвой какого-либо озорства. Бывало и серьезней: пропадало белье с веревки, обычно вместе с веревкой, жильцы, оставившие дверь не на замке, вдруг обнаруживали отсутствие пальто в прихожей. Словом, участковому инспектору Павлу Федорову хлопот с разбирательством жалоб хватало.

А тут еще неприятная весть. В шестую квартиру вернулся из заключения Иван Гарающенко, по прозвищу Шкет. Невысокий такой, черный, плечи широкие, нос в драке перебит. Прошел месяц, сидит тихо, а взят был на вооруженном грабеже, в подручных тогда ходил у бандитов. Устроился на хлебозавод, все тихо-мирно, вроде бы и водку даже не пьет. Ну, Федоров и успокоился: перековался парень, «завязал», так сказать. А тут пошли кражи, как грибы после дождя. И вроде мелочь: из палатки пять бутылок водки и пятьдесят целковых, пальто из клубного гардероба, велосипеды, целых два, потом мотороллер угнали, белье сняли на чердаке. Кражи непохожие, чувствуется, разные руки работают. Из райотдела людей подключили, а продолжаются кражи. Завтра, наверное, из управления придут.

Фролов идет по участку и ломает голову. Шкет за старое принялся? Что-то непохоже, разный почерк, да и не может он сразу в двух местах брать. А ведь так было с бельем и велосипедом. «Вот напасть на мою голову», — мысленно чертыхался участковый, входя в тот самый двор, где живет Иван Гарающенко и который именовался у пацанов «джунглями».

Он обошел квартиры, поговорил с пострадавшими еще раз. Но ничего нового, кроме жалоб на ребятишек, Федоров не услышал. «Завтра приедут из управления. Парни хваткие. Помогут», — подумал участковый.

Ему стало до слез обидно, что вот кто-то приедет и разберется, а он так ничего и не может сделать, Участковому было двадцать три…

Потом Федоров и сам никак не мог понять, почему его внимание привлек малорослый пацаненок, выскочивший из кустов, скрывавших развалины в центре двора. Может быть, потому, что тот огляделся по сторонам, или Федоров увидел в нем возможного виновника двух последних разбитых окон, или эта, как ее, интуиция подсказала… Это неважно. Главное в том, что Федоров не пошел на улицу, а вернулся во двор и сел на скамейку так, чтобы его не было видно, а ему кусты, как на ладони.

И не зря вернулся. Минут через пятнадцать появился второй парень, лет четырнадцати, его участковый знал: второгодник, хулиган, в воровстве подозреваем. Полухин его зовут. В руках у Витьки был сверток. Он вышел и прямо зашагал к выходу на улицу. Через полчаса во дворе появились двое. Подростки. Не из этого двора, определил Федоров. Он решил, что место у него не самое удобное, и подумал, что лучше понаблюдать из лестничного пролета, окна которого выходили во двор.

Едва Фролов сменил наблюдательный пункт, как из кустов вышел Шкет. Он осторожно, словно невзначай, глянул по сторонам. «Занятно, — подумал участковый. — Что же теперь делать? Пойти туда? Нельзя, спугнешь. И там он не один. Посоветоваться? А как, если там нет никого? На смех поднимут в отделе… Пойти вечером? Опасно. Утром надо, пораньше…»

Федоров спустился по лестнице и через парадную дверь подъезда вышел на улицу.

…Первые трамваи начинали свой путь, когда участковый вошел во двор и решительно свернул вправо, нырнул в заросли кустарника. Вытоптанная тропинка привела его к обрушившимся стенам неизвестного строения. Сохранился лишь небольшой, арочного типа проем в середине да остатки стен по углам. Кусты росли повсюду, и только там, где пыль с кирпичей сбивало дождем, краснела иззубренная временем поверхность.

Федоров зажег фонарь. Потом подумал, что свет будет заметен и потушил его, решив лучше подождать с полчаса. Скоро станет посветлее.

Медленно гасли звезды. Было уже вполне сносно видно, когда Федоров обратил внимание на большую ржавую бочку, вид которой как-то не вязался с окружающей обстановкой. Он подошел и заглянул на дно. Там лежали битые кирпичи, заполнившие бочку на четверть. Он качнул ее, с трудом приподняв край. Потом, перебирая руками, откатил в сторону и отпрянул назад. Под ногами чернел круг открытого люка.

Луч фонаря осветил скобы. Федоров посмотрел по сторонам и осторожно стал спускаться. Колодец был глубокий, метра четыре. На дне было сухо. В сторону уходил узкий проход, по которому можно было идти согнувшись. Посветив под ноги, Федоров увидел тонкий провод, ползущий по проходу. «Мина?!» Холодная испарина покрыла лоб. Стараясь не задеть провод ногой, участковый медленно двинулся вперед. Метров через двадцать луч фонаря уперся в дверь, окованную железом, с заржавевшей скобой сбоку. Федоров потянул за скобу, готовый ко всему на свете. Нервы его напряглись до предела. Стук сердца оглушительным звоном отдавался в ушах. Удивило, что дверь подалась без скрипа. Шагнул вперед, обшаривая лучом пространство. Он был в просторной комнате. Луч выхватил круглый стол, алюминиевую раскладушку с тюфяком, стулья. Проследив лучом путь провода, Федоров увидел, что тот идет к старомодному квадратному звонку. Он сделал шаг и чуть не вскрикнул от неожиданности: луч фонаря уперся в висящий на стене черный флаг с белым черепом и скрещенными костями.

28

— Ну вот, собственно, и все, — сказал Корда. — Федоров быстро сориентировался, нашел в подземелье кое-что из похищенного в последние дни, аккуратно выбрался обратно и дал знать в отдел и управление. Вечером мы всех и накрыли. С одной стороны, история банальная: рецидивист организовал подростков для совершения краж. Сам он, кстати сказать, ни одного дела лично не провел. Только направлял и инструктировал. А с другой стороны…

— С другой стороны, он использовал тягу мальчишек ко всему романтическому, — подхватил Бессонов.

— …Интересный случай, — сотрудник молодежной газеты, частый гость в уголовном розыске, снял очки и старательно протирал их платком. — Значит, вы говорите, этот самый Шкилет…

— Шкет, — поправил Бессонов.

— Да-да, этот самый Шкет организовал «Общество»?

— Да, «Общество вольных пиратов», и ориентировал его на организацию краж… Он объявил ребятам, что деньги нужны на специальную форму для них, обещал летом повезти всех к Черному морю и купить на вырученные деньги яхту. Чуть ли не кругосветное путешествие планировали, — сказал Корда.

— Но это же блеф, — сказал журналист.

— А вы что думали?! Конечно. А ребята верили, воровали, таскали деньги у родителей. Он им такую романтику заделал, что и ваш брат, писатель, не сочинит. На ребячью психологию, подлец, бил, знал, чем их взять можно.

— Но как же так, — разгорячился корреспондент, — ведь уголовник, отброс, так сказать, общества, а как успешно конкурировал и со школой, и с комсомолом… Черт знает, что получается…

— Это легко объяснить, — сказал Корда. — Во-первых, то, что этот тип придумал, весьма романтично. Факт. Черный флаг, система сигнализации, символика и Гавайские острова в перспективе. Дальше, он обращался с ними, как с равными, не обрывал: «маленький еще!», доверял, в известных пределах, конечно, вот пацаны и липли к нему. Воровской науке обучал, да не просто так, а с душой, он был кровно заинтересован в том, чтобы его ученики работали «чисто». Уголовный «педагог», если так можно выразиться, всегда тщательно анализирует психологические особенности подопечных, слабые и сильные стороны личности каждого и, исходя из них, строит свою «методу» воспитания. И потом он подает свою «науку» строго конкретно и целеустремленно, не говоря уже об использовании материальных стимулов: выполнил задание — получи свою долю.

— Так это же целая система! — воскликнул журналист.

— А вы как думали, — сказал Корда. — Именно система, и хорошо продуманная. Разумеется, сейчас таких «педагогов» немного, но и редкие случаи должны быть исключены в наше время. Нельзя терпеть подобных «конкурентов». Они пользуются каждым промахом в нашей воспитательной работе с подростками, а промахов, формализма еще хватает.

— Возьмите хотя бы все те хорошие мероприятия, которые проводит школа и комсомол, — вступил в разговор Бессонов. — Ведь они охватывают, как правило, положительных ребят, активистов, общественников. А те, кого школа считает разгильдяями, «трудными», остаются за бортом.

— Было же так, — сказал Корда, — что в кружки Дома пионеров не записывали тех, у кого есть тройки. Значит, тройку получил — и в объятия Шкета, вступай в «Общество вольных пиратов»…

— О чем спорите? — спросил вошедший в кабинет Леденев.

— О пацанах, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов.

— Ну, ну, Макаренки, митингуйте. А может быть, пора и за дело?

— Беремся и за дело, — сказал Бессонов.

— Алексей Николаевич, — обратился Леденев к Корде, — ты не очень занят, пойдем вместе допросим Педро.

— Это который по счету? — спросил капитан.

29

Найти Педро, человека, кличку которого прочли на промокашке, оказалось нелегким делом. Еще с самого начала следствия проскользнуло сообщение о некоем Гуськове, проживающем по улице Коммунальной. По данным, полученным уголовным розыском, выходило, что у Гуськова две клички Испанец и Педро.

Парень характеризовался отрицательно: прогульщик, хулиган, выпивоха, ловелас. Замечали, что и с ножом иной раз ходит. Решили посмотреть его поближе. Приметы вроде бы и не сходились: цвет волос темно-русый, рост средний, нос, что называется, картошкой. Но, во-первых, свидетели могли ошибиться, а, во-вторых, необязательно, чтобы убийцей оказался именно тот парень, с которым Лену видели у подъезда.

До времени на допрос не вызывали. Если есть возможность, надо устанавливать его причастность так, чтобы ни тени подозрения у Гуськова не вызвать.

Неделю обкладывали Испанца-Педро. Факт его знакомства с Леной был доказан. Некоторые свидетели видели его в тот вечер на танцах. Что ж, теперь можно и допросить самого. И повестку написали, а в последний момент пришел участковый уполномоченный лейтенант милиции Малышкин и принес неопровержимые доказательства того, что Гуськов вечером того дня уехал на рыбалку и вернулся утром.

Так Гуськов и не узнал, что целую неделю он был объектом самого пристального изучения со стороны работников уголовного розыска. Правда, беседу с ним провели у участкового. Говорили по поводу некоторых его «художеств», в частности, о последнем его «фокусе»: в разгар танцев в Доме культуры Гуськов вырубил свет во всем здании…

Параллельно шла работа по выяснению другого Педро, тоже завсегдатая танцплощадки, по фамилии Колчин. Этот отпал быстро, так как скоро уточнили, что на самом деле его называют Пейр.

Был еще Педро-Итальянец, Педро-Чайка, Педро с Северной горы. Их непричастность к убийству была установлена, и оперативная группа продолжала искать еще одного, по всей видимости, хорошо известного Лене, которая неспроста несколько раз написала его имя на промокашке.

30

…В погожие вечера прошедшего лета на берегах городского озера часто можно было видеть двух парней, окруженных толпой молодежи. Один из них блестяще играл на гитаре, и они отлично пели самые что ни на есть модные песенки пополам с цыганскими романсами и песнями Высоцкого. Особенной популярностью парни пользовались у девчонок, которые восхищенными глазами смотрели на современных менестрелей. Бывали певцы и на танцах, были знакомы и с Леной Косулич.

Об этом узнал Бессонов, беседуя — в который раз! — с одной из подруг Лены.

— Надо найти этих парней, Юрий Алексеевич, — сказал он Леденеву.

— Что ж, действуй, — ответил майор.

Известны были только их имена: Эдик и Стасик.

— Эдик черный такой, с баками, а Стасик светлый, высокий, — сказала одна из девушек.

«Вот и все данные. Ничего, бывает и поменьше», — подумал Бессонов, приступая к розыску.

Искать пришлось долго. Он снова и снова перечитывал показания, вновь беседовал с теми, кто, по его мнению, мог пролить свет на личность разыскиваемых «артистов», как их условно окрестил Бессонов, спрашивая участковых инспекторов города, которые хорошо знают людей на своих участках.

Много пришлось поработать, не забывая при этом о проверке других версий, которые отрабатывались одновременно, и, наконец, вышел Бессонов на Эдика. Им оказался шофер таксопарка Амбарцумян.

И вот он в кабинете Бессонова, с заметным акцентом рассказывает со всеми подробностями об импровизированных концертах на городском озере.

— Люблю петь, начальник, очень люблю. Стасик играет душевно, хорошо играет. Большой мастер!

— Ты Лену Косулич знаешь, Эдик? — спросил Бессонов.

— Конечно, знаю. Какая девушка! — Эдик прищелкнул языком. — Очень хорошая девушка. Мне очень нравилась. Только…

— Что «только»?

— Я ей не нравился, начальник. Стасик, он ей нравился.

— Стасик? А ты знаешь, что Лена убита?

— Слышал, начальник, слышал. Неужели правда? Вай-вай, какую девушку убили, какую невесту… Стрелять надо!

— Кого стрелять?

— Кто убивал стрелять надо!

— Ну, за этим дело не станет. Ты скажи, как фамилия Стасика?

— Петров фамилия.

— А где он работает?

— Шофером на автобазе был.

— Почему был?

— Сейчас в Сайду уехал.

— Он дружил с Леной?

— Совсем немного дружил. Я ругался с ним. Друга, говорю, забываешь. Девушка — это хорошо, но друг — самое главное в жизни. Совсем меня забывать стал, все за ней ходил.

— У Стасика не было другого имени, по-другому его не называли? — спросил Бессонов.

— Как не было? Было. Педро имя было, — сказал Эдик.

31

— Ну, присаживайся, Дед, Иван Захарович Теплов, — сказал Бирюков вошедшему. — Давненько не виделись, верно?

— Три года…

Дед сел на стул, исподлобья глянул на полковника.

— А ведь мы с тобой одногодки, — Бирюков вздохнул, поправил очки. — Жизнь-то уже на убыль пошла, пенсия не за горами. Неужели так и не начнешь жить по-человечески?

— Трудно мне работать, — сказал Теплов. — Года́ не те.

— А мне легко? Профессия у тебя неплохая, слесарь ты хороший, мог бы и мастером работать. А все пацанов науськиваешь, жар чужими руками хочешь загребать. Тяжело без старых-то корешей?

— Тяжело…

— А что же с Барыгой не договорился?

— У него свои дела…

— Значит, здесь он, так? Здесь? Отвечай!

Теплов молчал.

— Вот что, Иван Захарович, — сказал Бирюков, — решай, как тебе последнюю часть своего века жить. Честно или так, змеей скользя… Поможешь Барыгу найти, лично буду добиваться, чтобы тебе минимальный срок дали, на работу устрою потом. Не верю, чтобы ты опять за грязные дела взялся… Прямо тебе говорю, но уж и ты отвечай по совести…

32

Возвращаясь из следственной камеры внутренней тюрьмы, где он допрашивал Деда, Бирюков снова подумал об отпуске. Чувствовал: работает на пределе, надо отдохнуть. Летом поехать не смог. В сентябре дел свалилось много — не поехал. «Вот найдем убийцу Лены — тогда отдохну. Там и сезон подойдет: охота, рыбалка…» Он не любил южные курорты со столпотворением на пляжах, шумом, изнуряющим зноем и легкомысленным флиртом, в который ударялись в отпускное время добропорядочные отцы семейств.

Поставить палатку на берегу озера или поселиться у лесника, побродить с ружьишком, посидеть на тяге, зайчишек пострелять по жнивью — вот это отдых. Да только редко удавалось вырваться на природу, бесплановая работа в угрозыске. В смысле, план-то есть, да перспективный: выполнишь его, когда ни одного преступника на земле не будет. Хотелось бы поскорее прийти к этому, да не так-то просто. А потому подожди с отпуском, товарищ Бирюков, вот, может быть, в октябре сумеешь поставить на Вешке-реке свою палатку…

Он подошел к управлению, поздоровался с дежурным, прошел к себе в кабинет. Собрались уже начальники отделов.

— Что нового, Юрий Алексеевич? — спросил он у Леденева.

— Все по-старому, — ответил майор.

После совещания у Бирюкова Леденев поднялся к себе, по дороге заглянул к Бессонову.

— Зайди, Вениамин.

— Что Педро? — спросил Леденев, усаживаясь за стол.

Бессонов пожал плечами.

— Отпал Педро. Действительно, дружил он с Леной, видимо, нравился ей. Увы… Он к убийству непричастен. Снова тупик, Юрий Алексеевич. Пока отрабатываем второстепенные варианты, надеемся через них выйти на след.

— Ну, ладно. Собери ребят у меня. Проведем совещание.

Кабинет заполнялся сотрудниками. Первым пришел вернувшийся из Сайды Корда. Он провел большую работу по проверке того парня, что пришел с промысла и тоже был знаком с Леной.

Вошел и сел в углу Бессонов. Следом вошли другие сотрудники отдела и ребята из уголовного розыска Октябрьского райотдела.

— Ну, кажется, все, — сказал майор Леденев.

Он внимательно осмотрел сотрудников.

— Итак, товарищи, все основные версии, выдвинутые по убийству Лены Косулич, отпали, — сказал майор. — У капитана Корды есть интересное предложение. Доложи, Алексей Николаевич…

33

Редкие блестки жира на поверхности супа потускнели. Алюминиевая миска и кусок хлеба оставались на том же месте, где положил их надзиратель. Солнечный зайчик сполз со стены на массивную железную дверь и стал бледным, расплывчатым. Когда он пересечет дверь, солнце уйдет за выступ здания, и зайчик исчезнет, умрет, чтоб завтра воскреснуть снова.

«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет», — навязчиво билась мысль. Он стиснул руками голову, но мысль не исчезла. Она ширилась, заполняла мозг, все его существо, звенела, словно ударяясь о стенки одинокой камеры и как эхо возвращалась в сознание.

«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет!»

Он встал с узкой койки и зашагал по камере. Три шага вперед, поворот у самой стены, три шага назад, поворот у двери, три шага…

С улицы донесся детский голос: «Петька, смотри, какой я камень нашел!» А может, почудилось? В этот дом не проникают звуки, добротно построен этот дом. Даже шаги за дверью не слышны… Он снова услыхал детский голос.

Остановился. «Ничего не докажут, слабо им… Кроме побега, за мной ничего не идет. Улик нет, свидетелей тоже, надо просто спокойнее вести себя, вот и все… Сволочь ты, Дед, я еще поговорю с тобой».

Он стоял у двери и рассматривал медленно ползущий по ней солнечный зайчик.

Потом подошел к кровати и лег.

Вошел надзиратель. Не глянув на заключенного, забрал миску с остывшим супом и кусок хлеба. Захлопнулась дверь и зайчика на ней больше не было.

34

Формальности заняли минут десять.

— Сейчас приведут, — сказал дежурный Леденеву.

Втроем вышли из тюрьмы, пересекли сквер, словно прогуливаясь, пошли по улице: Леденев, Корда ион между ними. Редкие прохожие обгоняли их, а они шли и шли по улице, не торопясь, не разговаривая, и со стороны походили на трех приятелей, которым некуда спешить, и попросту они перед сном собрались на прогулку.

Было около двенадцати, когда эти трое вошли в парк и направились по главной аллее к танцпавильону. Там никого уже не было, огни погасли, темная громада здания угадывалась среди черных деревьев.

Он стоял, опустив голову. Корда тронул его за рукав. Люди повернули и вышли из парка на улицу Северную. Также молча подошли к подъезду дома, где жила Лена Косулич. Корда взглянул на часы. Без пятнадцати час. Протянул ему сигарету. Закурили, стоя у уличного фонаря. Прошло пять минут.

— Пошли, — тихо сказал майор и шагнул к входной двери подъезда.

Они пропустили его вперед, отстав на полшага.

На площадке первого этажа было светло. Он шагнул вперед, остановился, оглянувшись зачем-то, хотел что-то сказать, Корда тихонько подтолкнул его в спину. Он двинулся вперед, снова остановился.

На лестнице послышались шаги.

Он повернул голову. Лицо его исказилось. Сверху по лестнице шла Лена Косулич…

Он отпрянул к двери, сдавленный крик вырвался из груди.

Пришел в себя только в оперативной машине, которая вывернула из-за угла и куда быстро втащили его Леденев и Корда.

35

Из рапорта майора Леденева начальнику управления внутренних дел:

«…В результате различных оперативных мероприятий в сфере нашего внимания оказался рецидивист Семенов (он же Иваницкий, он же Корольков, кличка Барыга).

О том, что Семенов находится в нашем городе, мы узнали от задержанного Теплова, который ранее был сообщником Барыги. Выяснилось, что, познакомившись с Косулич, Семенов пытался вовлечь ее в преступную деятельность. Считая, что девушка им подготовлена для откровенного разговора — она, как оказалось, воспринимала все это в шутку — Семенов неосторожно рассказал ей о своих планах. Поняв, что это серьезно, Косулич категорически отказалась быть соучастницей и угрожала Семенову разоблачением. Это и послужило мотивом убийства.

Не имея прямых улик против Семенова, мы решили использовать предложение капитана милиции Корды о проведении психологического эксперимента. С этой целью была подобрана девушка, внешне похожая на Косулич. Соответствующая одежда и грим сделали ее идентичной с убитой. Когда Семенов увидел свою жертву в подъезде того дома, где он совершил убийство, живой, психика его не выдержала. На немедленно проведенном после эксперимента допросе он рассказал о всех обстоятельствах совершенного им преступления…»

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал майор, откладывая ручку.

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич. Вы не очень заняты? — спросил вошедший сотрудник газеты.

— Здравствуйте, здравствуйте. Пока не очень. Садитесь. Ну как, наши товарищи все вам рассказали?

— Большое спасибо. Ясность по этому делу полная. Только хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Что ж, давайте ваши вопросы. Извините, — Леденев потянулся к настойчиво загудевшему телефону внутренней связи.

— Товарищ майор, — послышался голос в трубке. — В Даниловском районе совершено ограбление магазина.

— Охрану выставили?

— Конечно, место оцеплено. Ждем ваших…

— Приеду сам. Вышлите машину к подъезду, — сказал майор.

Он положил трубку на рычаг, звонком вызвал секретаря: «Бессонова пригласите», повернулся к корреспонденту.

— Придется отложить ваши вопросы. Как-нибудь в другой раз.

______________

Михаил Черненок

ШАЛЬНАЯ МУЗЫКА И ЖИДКИЙ ДЬЯВОЛ

Глава I

Рабочий день кончался. В пустующем коридоре районного отдела внутренних дел было тихо. Начальник отделения уголовного розыска Антон Бирюков внимательно перечитал розыскные ориентировки, поступившие с утренней почтой из областного управления. «На злобу дня» в ориентировках ничего не было. Антон положил их в сейф и, поднявшись из-за стола, подошел к распахнутому настежь окну, за которым среди освещенных сентябрьским солнцем вековых сосен беззаботно порхали воробьи. Глубоко вдохнув настоянный на хвое воздух, он хотел закрыть окно, но как раз в это время послышался еле уловимый стук, точнее — вроде бы кто-то поцарапал по двери ногтями.

— Не царапайся, входи! — громко сказал Бирюков, подумав, что за дверью находится оперуполномоченный угрозыска Слава Голубев, имевший привычку таким образом «проверять слух» своего начальника.

Дверь тихо скрипнула. Бирюков обернулся и вместо лукаво прищуренного Голубева увидел невысокого старика в тельняшке с закатанными до локтей рукавами и в широченных клешах. Голову позднего посетителя прикрывала запыленная капитанская фуражка с белым верхом и потемневшим от времени «крабом» на черном околыше. За плечами висел полупустой рюкзачок.

— Арешите войти?.. — скороговоркой спросил старик.

— Входите, — Антон улыбнулся. — Прошу извинить, думал, наш сотрудник за дверью шутит.

— Со мной такие промашки часто бывают, — живо поддержал разговор старик. — Думаю одно — получается другое, совсем не шутейное.

Скинув с плеч лямки, он осторожно опустил в угол у порога рюкзачок. После этого нерешительно откашлялся и выпалил:

— Зовут меня Изотом Михеичем, фамилия — Натылько. Бывший шкипер лихтера Минречфлота. Ныне — ветеран труда, находящийся на заслуженной пенсии.

— Что ж, будем знакомы, — ответил Бирюков.

Усаживаясь за письменный стол, Антон предложил сесть старику. Тот расторопно устроился на стуле. Будто снимая паутину, провел ладонью по смуглому морщинистому лицу и забарабанил пальцами по коленям:

— Я, между прочим, по серьезному вопросу…

— Догадываюсь, — со вздохом проговорил Бирюков. — Без вопросов к нам не ходят.

Лицо старика помрачнело. Он тоже вздохнул:

— Мертвого человека, товарищ начальник, я почти случайно отыскал. Иду, значит, от кумы, живущей в деревеньке у железнодорожной платформы, где наши дачники из электрички вылазят…

— Изот Михеич, давайте по порядку, — перебил Антон. — Платформ много, дачников еще больше.

— Что верно, то верно! — подхватил старик — Ныне в кого пальцем ни ткни — каждый дачник. Но кума у меня одна, Зинаида Пайкина. И дачный кооператив «Синий лен» тоже один. Как я туда попал, рассказывать?

— Желательно.

— Тогда, значит, такая история…

Со слов старика, в пятидесятые годы Зинаида Пайкина плавала с Изотом Михеичем на лихтере матросом и, между прочим, по давней традиции стала вроде бы крестной матерью его сына Кольки. Теперь Николаю уже за сорок. Техникум давно закончил, мастером на заводе работает. Мужик неглупый, но супруге своей, Beронике, поддался основательно. Изот Михеич помог им купить двухкомнатную кооперативную квартиру. У самого же Натылько в Новосибирске благоустроенная государственная квартира, где с прошлого года, как жена умерла, остался он один. И тут сын с пробивной супружницей втянули старика в авантюру. Захотелось им собственную автомашину купить, а денег не хватает. Где взять? Решили продать кооперативную квартирку чтобы и денежки заиметь, и со временем казенную жилплощадь получить. А пока суть да дело, перебрались на жительство к старику. Не хотел этого Изот Михеич да сын-то — родная кровь. Куда денешься?..

— Николай у меня покладистый Теленок, словом. И сноха Вероника, когда врозь жили, вроде ничего была. Когда же под одной крышей собрались, оказалась такой шваброй… — Старик словно поперхнулся. — Извините, впопыхах оскорбление вырвалось. Мягче говоря, сноха — женщина вздорная. Да что с бабы взять, если она больше десяти лет в винном магазине торгует… Там общение с покупателем держится на уровне упоминания родственников по материнской линии. Вот и насобачилась хамить. К тому же от постоянного общения с клиентами Вероника все мужское племя, кроме Николая, беспробудными алкашами считает. Николай в этот разряд не попал потому, что даже пиво не уважает. Признаться, я тоже выпивкой не увлекаюсь, но употребить бутылек в домашних условиях под хорошую закусь да с добрым товарищем — смертным грехом не считаю. На этой почве и схлестнулись мы со снохой до такой степени, что она пристращала сплавить меня на два года в Евсино. Это, сами понимаете, в лечебно-трудовой профилакторий, где от запоев лечат. Вот, швабра, извините, до чего додумалась! А что?.. У Вероники не заржавеет! Продавцы винных магазинов теперь уважаемые люди, блат у них сокрушительный. Она ж, к примеру сказать, автомашину «Лада» без всякой очереди купила, а сплавить свекра в ЛТП ей — проще простого. Затосковал я от такой угрозы…

Бирюков слушал с терпеливым вниманием. Он всегда старался не только уловить суть излагаемой посетителем информации, но и определить, насколько посетитель искренен. Изот Михеич Натылько производил впечатление человека, у которого, как говорится, что на уме, то и на языке.

Чуть помолчав, старик принялся рассказывать о том, как он в тоскливом упадке встретил на Центральном рынке куму Зинаиду, приехавшую из деревни в Новосибирск поторговать малосольными огурчиками. Посокрушалась кума вместе с Изотом Михеичем грубым поведением снохи и посоветовала ему на время, пока сын со снохой не уберутся в собственное жилье, устроиться сторожем в дачный кооператив «Синий лен», где обеспечивают небольшим домиком и зарплату хорошую платят. Прямо с рынка Изот Михеич уехал с кумой к тому кооперативу, а через неделю приступил к исполнению обязанностей. Служба оказалась — не бей лежачего. Особенно сейчас, в период сбора урожая, когда в каждой дачке живут хозяева и сами охраняют свое добро. Только ночами надо сторожу присматривать, чтобы кто-нибудь из приблудных не нашкодил. Народ в кооперативе подобрался порядочный, трезвый. И сами по себе люди интересные, есть с кем поговорить.

Натылько опять недолго помолчал:

— Вдобавок кума под боком в деревеньке проживает. Пешим маршрутом от кооператива два километра. Ну, понятно, нет-нет да и проведаю кумушку. Сегодня утром тоже, значит, к Зинаиде лыжи навострил… — Старик встретился с Бирюковым взглядом. — Вам доводилось бывать в «Синем льне»?

— Это в двадцати километрах от райцентра? — уточнил Антон. — Хороший кооператив.

— Очень хороший! Местность мировая. Кругом лес, речка рядом. И добираться из Новосибирска просто. Хоть на электричке, хоть по асфальтовой дороге. А с того асфальта к кооперативу проселок сворачивает. Ну, значит, по этому проселку утречком сегодня топаю, вдруг… Лиса с правой стороны из кустиков передо мною — шмыг! И прыжками, прыжками в лесочке скрылась. Погостил я у Зинаиды. В сельмаге две буханки хлеба да консервов купил и после обеда подался восвояси. Только подхожу к тому самому месту, рыжая огневка опять промелькнула из кустов через проселок! Любопытство обуяло меня до крайности. Думаю, что за приманка тянет Патрикеевну в те кусточки? Свернул с дороги. Вижу, за кустами кучка хвороста. В одном месте свежая земелька, наверно, лисица под хворостом рылась. Подошел ближе — мать моя! Босая человеческая нога под хворостом видна… Меня аж в холодный пот бросило. Бегом вернулся на асфальтовую дорогу. Проголосовал первому же грузовику. Шофер, спасибо, остановился. В считанные минуты подбросил до райцентра. Хотел бежать к прокурору, потом, думаю, может, милиция и без него обойдется…

Антон Бирюков снял телефонную трубку. Набирая прокурорский номер, сказал:

— Нет, Изот Михеич, по всей вероятности, без прокурора в таком деле не обойтись…

Глава II

Теплый солнечный вечер не успел угаснуть, когда «рафик» с участниками следственно-оперативной группы съехал с асфальтированной трассы на узкую проселочную дорогу и, покачиваясь на рытвинах, направился к дачному кооперативу «Синий лен». Едва проехали около сотни метров, сидевший рядом с Бирюковым старик Натылько торопливо сказал шоферу:

— Глуши мотор! — И указал пальцем влево от дороги на небольшую рощицу низких тоненьких березок. — Вон за теми кусточками…

Шофер свернул на обочину и остановился. Первым из машины вылез пожилой районный прокурор. За ним легко спрыгнула стройная эксперт-криминалист Лена Тимохина в форме капитана милиции. Придерживая одной рукой на плече широкий ремень вместительного кофра с фотоаппаратурой, она неловко стала укреплять выпавшей шпилькой уложенную на затылке русую косу. Выбравшийся следом судебно-медицинский эксперт Борис Медников, с глубокими залысинами в редкой шевелюре, флегматично спросил:

— Лен, это правда, будто у женщин волос длинен, а ум короток?

— Если судить по волосам, ты, Боренька, самый умный среди нас, — ответила Тимохина.

Подошедший к ним Антон Бирюков взял у Лены кофр:

— Помочь не догадался, эскулап?

— Я красивым женщинам не помогаю. Они меня не любят, не жалеют, — судмедэксперт глянул на белобрысого следователя прокуратуры Лимакина, сосредоточенно щелкающего внезапно раскрывшимся замком потертого служебного портфеля: — Петя, будь свидетелем, как Бирюков за Тимохиной ухлестывает.

— Не завидуй, совсем облысеешь, — улыбнулся Антон.

Прокурор обратился к шоферу:

— Съезди в «Синий лен» за понятыми.

— Зачем лишних людей собирать? — поправляя за плечами рюкзак, удивился бывший шкипер Натылько. — Пишите меня в понятые.

— Волею судьбы вы в роли свидетеля оказались.

— Я ничего не видал! — испугался старик. — Какой из меня свидетель?..

— Какой уж есть. На безрыбье, говорят, и рак рыба, — сумрачно сказал прокурор.

— Пивка бы сейчас, Семен Трофимович, правда? — вмешался в разговор неугомонный судмедэксперт.

Прокурор недоуменно глянул на него:

— Не понял юмора…

— Рыбка да раки на какую мысль наводят?..

Прокурор не поддержал шутливого разговора. Будто осуждая судмедэксперта, он покачал головой и опять заговорил с Изотом Михеичем Натылько. Старик, возбужденно размахивая руками, стал показывать, как возвращался в дачный кооператив из соседней деревни от кумы и в каком месте перебежавшая дорогу лисица привлекла его внимание.

Вернувшийся из «Синего льна» шофер привез двух мужчин пенсионного возраста, одетых в спортивные костюмы. Когда прокурор объяснил понятым их права и обязанности, следственно-оперативная группа приступила к работе.

Молодой худощавый парень, судя по едва взявшемуся тлением трупу и по неуспевшей завянуть под ним траве, пролежал под хворостом не более двух-трех суток. На потерпевшем были старенькие, основательно потертые джинсы «Монтана» и не первой свежести рубашка кремового цвета с отложным воротником и черным фирменным прямоугольничком «Кордэл» на краю нагрудного кармана. Правая нога — босая, на левой — почти новый темно-синий в красную крапинку носок. По распухшим ступням можно было лишь предположительно определить, что потерпевший носил обувь двадцать пятого — двадцать седьмого размера. Карманы джинсов и рубашки оказались совершенно пустыми. Белесые слежавшиеся волосы были подстрижены коротко.

Понятые, словно окаменев, молча смотрели на труп. Прокурор попросил их опознать парня. «Спортивные» пенсионеры, как по команде, отрицательно крутнули головами. Изот Михеич Натылько тоже удивленно скривил лицо и пожал обтянутыми тельняшкой плечами.

Тимохина, засняв катушку пленки, стала перезаряжать фотоаппарат. Бирюков со следователем и судмедэкспертом по просьбе прокурора повернули труп спиной кверху. Под левой лопаткой возле едва приметной дырочки в рубахе запеклось бурое пятно крови.

— Похоже, входное пулевое отверстие, — тихо проговорил судмедэксперт.

— Ну, надо же!.. — воскликнул стоявший рядом Натылько и, вроде испугавшись, растерянно глянул на прокурора. — Между тем никаких выстрелов я не слышал.

— А ночью?.. — спросил прокурор.

— Тем более! По ночам я не сплю. Шкиперская привычка — на ночной вахте не смыкать глаз.

— Привычки с годами проходят…

— Изот Михеич правду говорит, — заступился за старика один из понятых, а другой тут же поддержал:

— Такого добросовестного сторожа у нас никогда не было.

Натылько гордо сдвинул на затылок капитанскую фуражку:

— Это наверняка где-то на стороне убили паренька и подбросили нам для неприятности…

Разговор умолк. Судмедэксперт, поправив на руках резиновые перчатки, стал прощупывать труп. При этом что-то его насторожило. Оглядев ступни, он обратил внимание на уродливо изогнутую правую ногу потерпевшего. Присев возле Медникова на корточки, Бирюков сказал:

— Вроде бы парализация…

— Похоже, — буркнул судмедэксперт. — При анатомировании разберусь.

Следователь Лимакин стал открывать портфель. Замок никак не поддавался.

— Опять заело? — сочувствующе спросил прокурор.

— Заест, Семен Трофимович, если со времен ОГПУ эта сумка по происшествиям мотается, — обидчиво ответил следователь. — Уже который год жалеете выделить две десятки на современный служебный «дипломат».

— Не горячись, Петро, завтра выделю.

— Спасибо, по горло сыт вашими завтраками…

Портфель внезапно раскрылся. Чуть не уронив его, Лимакин достал бланк протокола осмотра места происшествия и, пристроившись у «рафика», начал заполнять. Бирюков с Тимохиной принялись осматривать местность. Трава вокруг кучки хвороста была примята, но ни одного отпечатка следа, чтобы снять с него гипсовый слепок, обнаружить не удалось. Березовая поросль отгораживала хворостяную кучку от дороги. Некоторые деревца белели свежими надломами, как будто через них волоком протащили труп. Но это можно было лишь предполагать. Ни клочка одежды, ни ворсинок на деревцах не осталось. Хворост для прикрытия трупа был притащен от старого березового пня, торчащего неподалеку на широкой выкошенной поляне. Поблизости желтела примятая полоска глины из сусличьей норы. Бирюков присмотрелся к норе — на глине четко отпечатался след автомобильного колеса. Подошедшая к Бирюкову Тимохина откровенно обрадовалась:

— Надо готовить гипс. Отличный слепок протектора должен получиться.

— Тебе помочь? — спросил Бирюков.

— Спасибо, Антон Игнатьевич, сама управлюсь.

Тимохина пошла к «рафику». Видимо, заметив, что Бирюков остался один, к нему, раздувая клеши, быстро подкатился Изот Михеич Натылько. Чуть помявшись, бывший шкипер осторожно заговорил:

— Вы с доктором, кажется, промеж собой обсуждали, что погибший паренек вроде бы парализованным был…

— Есть такое предположение, — сказал Антон.

— Это, выходит, он хромал, что ли?

— Возможно.

— Ишь ты, якорь его зацепи… — Старик, потянув за козырек, надвинул фуражку почти на самые глаза. — Не этот ли бедолага в наш кооператив наведывался?..

— Когда? — сразу заинтересовался Бирюков.

— На прошлой неделе видал я тут какого-то молодого инвалида. — Старик, сильно припадая на правую ногу и вихляясь, сделал несколько шагов. — Вот таким манером шел. В руке нарядную шарманку тащил. То ли магнитофон, то ли радиоприемник. В общем, какую-то громко играющую музыку.

— Что ж вы, по лицу его не узнали?

— Того, живого, я в лицо не разглядел. Со спины видал, когда он по проселку ковыляя шагал от кооператива.

— К кому из дачников паренек приходил, не знаете?

— Он вроде и не приходил. Наверно, в автомашине сюда с кем-то приехал, а отсюда своим ходом двинул.

— Кто в тот день на машинах приезжал?

— Трудно сказать. У нас чуть не каждый дачник автомашину имеет. Помню, суббота была. А по субботним дням здесь моторы ревут, как в речном порту в разгар навигации.

— Одежду на том парне не запомнили?

— Брюки точно такие, как на погибшем, а рубаха совсем иная… Что-то вроде старого джемпера. На ногах — белые кроссовки…

— Не туфли и не ботинки?..

— Нет, нет — кроссовки.

— На голове что?

— Ничего. Такие же, короткие светлые волосенки, как у мертвого паренька.

Бирюков, раздумывая, помолчал.

— Изот Михеич, а музыкальная «шарманка» у парня как выглядела?

— Продолговатый черный ящичек с никелированным блеском. И орет громко.

— Мелодию или слова песни не запомнили?

— Какая там мелодия! Теперь все музыканты одинаково дудят: чем громче, тем лучше.

— Куда же тот парень шел из кооператива?

— Как вам сказать… — Старик смущенно стал поправлять на плечах рюкзачные лямки. — Суббота, говорю, в тот день была. Сторожу в выходные здесь делать нечего. Ну и, значит, отправился я проведать куму. Надумал в домашней баньке попариться. До самой шоссейной дороги шел следом за пареньком. Он хоть и хромал, но двигался шустро, видать, на автобус торопился. Только на шоссе вышел — «Икарус» из Новосибирска тут как тут. Паренек в него и шмыгнул.

— В райцентр уехал?

— А куда больше?.. Наша остановка перед райцентром последняя.

От дачного кооператива «Синий лен» следственно-оперативная группа уехала поздней ночью. Кроме отпечатка автомобильного колеса на глине у сусличьей норы, ничего существенного, что давало бы зацепку для раскрытия преступления, обнаружить не удалось. Ни один из дачников, находившихся в тот вечер в кооперативе, потерпевшего не опознал.

Глава III

В середине следующего дня Борис Медников закончил экспертизу. По его заключению, потерпевший был убит выстрелом в спину двое суток назад. Обнаруженная в трупе свинцовая пуля от стандартного малокалиберного патрона, войдя в тело под левой лопаткой, пробила сердце и застряла в грудной полости. Судя по тому, что на извлеченной пуле не имелось обычных полосок от нарезного ствола, можно было сделать вывод: стреляли из какого-то самодельного гладкоствольного оружия. Это подтвердила и физико-техническая экспертиза. Исследование рубахи потерпевшего показало, что в районе входного пулевого отверстия нет ни малейших признаков пороховых вкраплений и копоти. Значит, стреляли не в упор.

К концу дня удалось установить личность потерпевшего. Им оказался двадцатичетырехлетний инвалид Лев Борисович Зуев. Месяц назад он переехал из Новосибирска в райцентр на постоянное жительство. Антон Бирюков узнал об этом от следователя Лимакина по телефону. Заканчивая разговор, Лимакин невесело сказал:

— Незаурядное, кажется, преступление на наши головы свалилось. Сейчас к тебе зайдет сестра Зуева. Расскажет довольно загадочное. Отнесись к ее показаниям со всей серьезностью, потому как искать преступника, сам понимаешь, придется угрозыску…

— Понимаю, — вздохнул Антон.

Вскоре в кабинет к Бирюкову вошла заплаканная смуглая девушка в черной шерстяной юбке и в оранжевой легкой кофточке. С правого плеча ее на тонком ремешке свисала небольшая коричневая сумка, похожая на фотоаппарат или на портативный транзистор в футляре. Робко усевшись на предложенный Бирюковым стул, она сразу достала из сумки крохотный носовой платочек и словно промокнула им покрасневшие карие глаза. После этого тихо проговорила:

— Я Люба Зуева. Меня из прокуратуры к вам направили. Позавчера вечером брата вызвали в милицию — и вот…

— В милицию?.. — удивился Антон. — Кто конкретно вызывал?

— Не знаю. Я работаю в Новосибирске швеей на фабрике «Северянка». С прошлой недели — в отпуске. Приехала к брату и почти не успела поговорить с Левой…

— Расскажите о нем подробней.

— Лева на четыре года старше меня. Закончил ГПТУ по специальности настройщик телерадиоаппаратуры. Работал в Новосибирске на заводе «Электросигнал», а в прошлом году ему оформили пенсию по инвалидности.

— Причина?..

— Энцефалитный клещ. Десять с половиной месяцев брат пролежал в больнице. С трудом врачи его вылечили. Только с правой ногой ничего не могли сделать, но говорили, что со временем и нога станет нормальной.

— Почему Лев Борисович сюда переехал жить?

— Он очень торопливо обменял квартиру. Даже со мной не посоветовался.

— Вы не вместе жили?

— Нет. Я живу в фабричном общежитии, а Лева жил в квартире, которая осталась ему после смерти бабушки.

— И вы не спрашивали брата о причине переезда?

— Спрашивала. Сказал, природа здесь очень хорошая и до Новосибирска на электричке — почти рядом. Леве туда на обследование к лечащему врачу надо было появляться. Да и по другим делам он часто в Новосибирск приезжал.

— Какие у него там другие дела были? — сделав ударение на слове «другие», спросил Бирюков.

— Радиотехникой Лева сильно увлекался. Покупал уцененные радиотовары, ремонтировал их, потом в комиссионный магазин сдавал. На одну пенсию по инвалидности ведь не прожить…

— А в дачный кооператив «Синий лен» Лев Борисович не ездил?

— Это где такой?

— В двадцати километрах от райцентра в сторону Новосибирска.

— Первый раз слышу. Не знаю. В общем, я ничего не могу понять. Пятнадцатого сентября у Левы украли японский магнитофон… — Люба нервно раскрыла сумочку, достала из нее сложенный тетрадный листок и протянула Бирюкову. — Вот это заявление лежало у Левы в столе. Я показывала его следователю, а он посоветовал передать вам…

Бирюков развернул листок. Аккуратным почерком было написано:

«В уголовный розыск районной милиции от инвалида второй группы Зуева Льва Борисовича. ЗАЯВЛЕНИЕ. 15 сентября с/г из моей квартиры № 13 по улице Озерной, дом № 7 украден однокассетный японский магнитофон „Националь“, заводской № 5ВАСВ 13676. Кража совершена между 06.30 и 19.00 часами, когда в связи с поездкой в Новосибирск меня не было дома. Убедительно прошу отыскать украденную вещь и вернуть мне. К сему…» — дальше стояла витиевато-длинная подпись, похожая на «Зуешвили».

— Вот по поводу этой кражи брата и вызывали в милицию, — еле слышно сказала Люба.

Бирюков положил заявление перед собою на стол:

— Как же милиция могла вызвать Льва Борисовича, если вы только что принесли эту бумагу?

Тонкие брови Любы недоуменно приподнялись.

— Может, Лева по телефону сообщил в милицию о краже, — неуверенно проговорила она.

— Не было такого сообщения, но на всякий случай сейчас проверим, — Бирюков нажал клавишу селектора: — Голубев!..

— Я здесь, товарищ начальник! — тотчас послышалось из динамика.

— Тебе известно о краже магнитофона у гражданина Зуева из седьмого дома по улице Озерной?

— Никак нет!

— Срочно узнай в дежурной части, не поступало ли туда устное заявление, и сразу зайди ко мне.

— Бегу, товарищ начальник!

Бирюков выключил селектор. Поправив листок перекидного календаря, на котором значилось девятнадцатое сентября, спросил Зуеву:

— Брат рассказывал вам о краже?

Люба утвердительно наклонила голову:

— Да, конечно. Магнитофон стоял на подоконнике, и утащили его через форточку.

— Квартира на первом этаже?

— На первом. Дом трехэтажный, с двумя подъездами. Перед окном у Левы — густой черемуховый куст.

— Знаю этот дом… — Антон, раздумывая, постучал пальцем по календарю. — Почему же Лев Борисович не передал нам заявление, а положил его в стол?

Люба пожала плечами:

— Сама не понимаю. Все как-то странно получилось. Лева собирался в Москву. Пятнадцатого сентября он приезжал в Новосибирск. В авиаагентство, за билетом. Купил на восемнадцатое число и заехал ко мне в общежитие. Мы договорились, что пока брат будет в Москве, я поживу в его квартире здесь, в райцентре. У меня в запасе еще две отпускные недели. Приехала я сюда на следующий день, шестнадцатого, с вечерней электричкой. Лева встретил на вокзале и по дороге к дому рассказал, что, мол, вчера, пока был в Новосибирске, у него украли новенький магнитофон, за который он отдал шестьсот рублей.

— Это государственная цена?

— Нет. Лева говорил, что купил у кого-то с рук, а в «Березке», мол, однокассетный «Националь» стоил триста восемь чеков. Я удивилась: «И не жаль было в два раза переплачивать?» Он в ответ: «Что ты, Люба! Это же первоклассная техника. Фирма „Панасоник“, стерео. За такой отличный маг и семисот не жалко. На любителя, конечно».

— Значит, брат ваш любил музыку?

— Правильнее сказать, не столько музыку, сколько радиотехнику. Став инвалидом, он сутками копался в транзисторах, магнитофонах, телевизорах. Говорила ему: «Не свихнись на этом деле, как Женька Дремезов». Лева засмеялся: «От радиотехники не свихнешься. Женька от водки в психушку залетел». И, правда, один из Левиных соседей по новосибирской квартире от запоев чокнулся. Инженер, а опустился до рядового сантехника…

В кабинет порывисто вошел оперуполномоченный Слава Голубев. Мельком взглянув на примолкшую Зуеву, он по привычке присел на подоконник и сказал Бирюкову:

— Ни устных, ни письменных заявлений гражданина Зуева в дежурной части не зафиксировано.

— И никто из наших сотрудников его не вызывал? — спросил Антон.

— Никак нет.

Бирюков посмотрел на Любу. Та, не дожидаясь вопросов, растерянно заговорила:

— Ну как же это?.. Я сама слышала… Шестнадцатого числа, когда Лева встретил меня на вокзале, мы пришли к нему домой около восьми часов вечера. Поужинали. В девять посмотрели программу «Время», потом какой-то концерт и легли спать. Я — в комнате на кровати, Лева в кухне на полу себе постелил. Не успели заснуть — звонок. Лева подошел к двери, спросил: «Кто?»… Ему ответили: «Милиция». — «Что случилось?» — «Это у вас вчера магнитофон украли?» — «У меня». — «Мы нашли его, надо срочно опознать». Лева поколебался: «Завтра утром приду в милицию». За дверью помолчали, потом говорят: «Преступник пойман. Не можем же мы его держать до утра без оформления протокола. Короче, быстро собирайтесь. Ждем в машине. Там всех делов-то на полчаса». Вот так… Я почти дословно запомнила разговор…

— Какой голос был за дверью? — спросил Антон.

— Молодой… Спокойный, но требовательный.

— Один?

— Один. Только он все время говорил «мы». Ну Лева торопливо оделся, взял ключ от квартиры, чтобы не будить меня, когда вернется, и вышел.

— Время, хотя бы примерно, не скажете?

— На часы я не смотрела, но уже темно было. Наверное, около одиннадцати… — Люба приложила платочек к глазам. — И еще, знаете, не могу понять: то ли мне это почудилось, то ли в самом деле после yxoда Левы, в ту ночь, кто-то пробовал открыть дверной замок. Я страшная трусиха, привыкла жить в общежитии, с девчонками. Когда осталась в Левиной квартире одна, никак не могла заснуть. Наверное, больше часа ждала, а Левы все нет и нет. На меня такой страх навалился — решила захлопнуть замок на защелку, чтобы снаружи не открывался. Думаю, пусть уж лучше Лева меня разбудит, когда вернется. Не представляю, сколько времени прошло. Вроде задремала и сразу очнулась. Прислушалась — будто кто-то пытается открыть дверь. Обрадовалась: наверное, Лева вернулся Подошла к порогу, спрашиваю: «Ты, Лева?» В ответ — молчание. Еще раз спросила — опять молчок. Ну, думаю, причудится же со страху такое. Легла, а заснуть не могу. Вскоре от подъезда вроде бы легковая машина, не включая фары, отъехала. Не странно ли?..

— Все странности имеют свое объяснение, — уклончиво сказал Антон. — Что ж вы почти трое суток молчали об исчезновении брата?

Зуева растерянно моргнула:

— Боялась квартиру открытой оставить. Кое-как сегодня нашла в столе запасной ключ. Там же и заявление о краже магнитофона лежало. Только собралась к вам, участковый инспектор милиции заявился, попросил вместе с ним съездить в морг…

Люба уткнулась лицом в ладони и заплакала. Подождав, пока она немного успокоится, Бирюков опять спросил:

— Брат не высказывал предположений: кто мог украсть магнитофон?

— Лева подозревал, что мальчишки утащили, — сдерживая слезы, ответила Зуева. — Некоторые ведь как шальные гоняются за импортной аппаратурой.

— От шальной музыки и взрослые ошалевают… — Антон помолчал. — Придется, Люба, посмотреть квартиру вашего брата.

— Пожалуйста, хоть сейчас пойдемте.

Бирюков подал Голубеву заявление о краже магнитофона. Когда Слава прочитал его, сказал:

— Пойдешь с нами. Надо будет соседей опросить.

Глава IV

Обстановка малогабаритной однокомнатной квартиры Зуева удивила не только эмоционального Славу Голубева, но даже и всегда сдержанного Бирюкова. Из мебели, кроме старомодной железной кровати с никелированными спинками, простенького стула да небольшого школьного стола с выдвижным ящиком, в комнате ничего не было, однако комната так плотно была заставлена всевозможной телерадиоаппаратурой, что казалось, в ней шагнуть некуда. Вероятно, заметив, как Антон со Славой переглянулись, Люба смущенно сказала:

— Не удивляйтесь, все это Лева купил по дешевке.

— А за сколько продать намеревался? — спросил Бирюков.

— По комиссионной цене. Сейчас покажу документы.

Люба протиснулась между цветным телевизором «Рубин» и музыкальной установкой «Эстония» к школьному столу и достала из ящика пухлую пачку квитанций, сложенных вперемежку с кассовыми чеками. Это были документы из комиссионных новосибирских магазинов: «Юного техника», «Мелодии», «Орбиты», занимающихся торговлей радиотоварами. Бирюков обвел взглядом комнату:

— Выходит, все это уцененное?

— Да, конечно, — ответила Люба.

Антон кинул взгляд на цветной телевизор:

— Сколько же, например, заплатил Лев Борисович за этот «Рубин»?

— Кажется, около трехсот рублей.

— А получил бы за него в комиссионном?..

— Пятьсот, может, пятьсот пятьдесят.

— Неплохая выручка, — вмешался в разговор Слава. — Почти сто процентов дохода.

Люба с упреком посмотрела на него:

— Расходы тоже надо считать. Без них доходов не бывает. Над этим «Рубином» Лева две недели, не разгибая спины, сидел. На целую сотню, как он говорил, пришлось купить новых деталей. Да транспорт в верную пятидесятирублевку обошелся. В электричке такую махину не повезешь. Лева всегда такси нанимал или с частниками договаривался.

— Ясненько. Коммерция — дело тонкое, — будто ставя крест на своей недоверчивости, быстро проговорил Слава. — А с какого окошка украли магнитофон?

Люба показала форточку, через которую утащили японский «Националь». Окно выходило во двор с детской песочной площадкой посередине. Со стороны площадки его плотно загораживал черемуховый куст. Ржавый запорчик форточки оказался чисто символическим, но зато сама форточка была основательно прибита гвоздями к оконной раме.

— Это после кражи Лева заколотил, — сказала Люба.

Голубев посмотрел на Бирюкова:

— Ну, что, Игнатьич, пойду беседовать с народом?..

— Иди.

Когда Слава вышел, Люба села на кровать и робко предложила Бирюкову единственный стул. Стараясь не раздавить старый стул, Антон осторожно присел на краешек и, встретившись взглядом с Любой, спросил:

— Значит, Лев Борисович собирался в столицу?..

— Да, он хотел там попасть на прием к известному профессору, который успешно лечит энцефалит.

— У него была какая-то договоренность?

— Нет, просто лечащий врач посоветовал.

— Каким же образом он рассчитывал встретиться с тем профессором?

— Не знаю. Видимо, через знакомых. В Москве у Левы есть друг, который помогал добывать разные штуковины для ремонта. В новосибирских магазинах сильно не разживешься радиодеталями.

— И часто брат встречался с тем другом?

— Нет. Леве тяжело было по состоянию здоровья из дома отлучаться. Поэтому он отсылал другу деньги, а тот слал почтовые посылки.

— Деньги у брата не переводились?

— У него есть сберкнижка. И наличные всегда при себе были. Рублей по триста и больше.

— А в этот раз, когда ушел из дома, он не взял с собой кругленькую сумму?

— Нет. Пятьсот тридцать рублей для поездки в Москву в столе лежат… — Люба выдвинула ящик стола, достала оттуда пачку десятирублевых купюр и показала Антону. — Вот они… Других денег у Левы не было. Он говорил, ему и этих за глаза хватит.

— Сберкнижка на месте? — спросил Антон.

— Да, конечно.

Люба стала выкладывать на стол содержимое ящика. Чего там только не было; магнитофонные кассеты, радиолампы, конденсаторы, разноцветные сопротивления с короткими медными проводками, электрические батарейки и еще много всякой всячины, о назначении которой Бирюков не имел представления. Осторожно разложив все это богатство по столу, Люба достала из глубины ящика потрепанную общую тетрадь с черными ледериновыми корочками, толстую пачку писем в надорванных конвертах и, наконец, сберегательную книжку. Заглянув в нее, сразу подала Бирюкову:

— Вот Левины сбережения. Всего полторы тысячи.

Бирюков полистал сберкнижку. Она велась около двух лет. Вклады были систематические, но небольшие, в основном по сорок — шестьдесят рублей в месяц. Люба тем временем стала перебирать письма и раскладывать их по столу. Краем глаза Антон видел, что адресованы они Зуеву Льву Борисовичу на новосибирский адрес. Два письма пришли уже сюда, в райцентр, на улицу Озерную. В обратных адресах фигурировали Москва, Рига, Одесса, Владивосток и даже Петропавловск-Камчатский. На одном из конвертов жирно чернела отпечатанная на пишущей машинке короткая строчка: «ул. Озерная, № 7, кв. 13». И все. Видимо, это заинтересовало Любу. Она вытащила из конверта сложенную вдвое половинку тетрадного листка в клеточку, нахмурившись, прочитала и дрогнувшей рукой молча протянула Антону.

«Левчик, ты начинаешь меня раздражать. Занимайся своим ремонтным бизнесом и прекрати писательство. Не забывай, что мы в разных весовых категориях. Если сойдемся, от тебя мокрое пятно останется. И скажи карикатуристке, чтобы прикусила язык. Иначе я сделаю из вас неузнаваемые карикатуры», — прочитал Антон машинописный текст.

— Это же неприкрытая угроза… — тихо проговорила Люба.

Бирюков внимательно оглядел конверт. Никаких знаков почтовой пересылки на конверте, разумеется, не было, а короткая адресная строчка наводила на мысль, что «ультиматум» вручен Зуеву через посредника, приезжавшего в райцентр.

— Брат не говорил вам об этой угрозе? — спросил Антон.

— Ни слова.

— Каким «писательством» он занимался?

Люба задумалась:

— По-моему, это переписывание магнитофонных записей. За деньги, ручаюсь, Лева никогда никому ничего не писал. Он даже возмущался теми, кто на этом деле греет руки.

— Конкретного случая не помните?

— Конкретного… Ну, например, после оформления на пенсию Лева устроился оператором студии звукозаписи. Вскоре он уволился. Я тогда жила у него, сдавала экзамены на заочное отделение. И вот, брат пришел домой очень расстроенный. Спрашиваю: «С начальством не поладил?» Он усмехнулся: «При чем начальство… Думал, там люди работают, оказалось, мафиози собственные карманы набивают». — «Ну, и чего ты скис? Напиши об этом куда следует». Лева махнул рукой: «Ага! Попробуй, напиши… Они, как муху, раздавят».

— И все-таки не написал он?..

— Вряд ли. После того разговора Лева о студии ни разу не вспоминал.

— И никаких дел с этой студией не имел?

Люба вновь задумалась:

— Две недели назад брат приезжал ко мне в общежитие с двухкассетником «Шарпом». Есть такой японский магнитофон. Весь вечер переписывал на нем какие-то ритмы. Потом за этим магнитофоном забежал высокий симпатичный парень в коричневом кожаном пиджаке. Мишей его зовут, фамилии не знаю. Лева говорил, Миша — единственный порядочный человек в студии.

— Сколько лет примерно тому Мише?

— Ну, он постарше Левы… Наверное, где-то около тридцати, но выглядит… В общем, как парень. — Люба смутилась и сразу предложила: — Давайте посмотрим другие письма.

Каждый раз, когда Бирюкову приходилось сталкиваться с личной перепиской незнакомых людей, он чувствовал себя неловко, будто подглядывает в замочную скважину. Хотелось в таких случаях побыстрее перелистать написанное, однако служебный долг, напротив, обязывал не только читать внимательно, но и анализировать содержание, выискивая смысловые тонкости, заключающиеся, как говорится, между строк.

Все письма, адресованные Зуеву, были от любителей музыки. Одни благодарили его за отличный ремонт «Сони»; другие просили совета, стоит ли покупать с рук подержанный «Акай»; третьи спрашивали, нельзя ли чего сделать, чтобы приемник «Шарп-777» ловил радиостанции Европы так же надежно, как ловит азиатские страны. В нескольких письмах содержались благодарности за прекрасные магнитофонные записи. Одно из таких писем заинтересовало Бирюкова. Адресовалось оно некому Ярославцеву Анатолию Ефимовичу, проживающему в Новосибирске по улице Иркутской.

«Здравствуй, дорогой дядя, Анатолий Ефимович! Бандероль твою получил. Записи — люкс! Теперь у меня полностью русский репертуар незабвенной Анны Герман с чистейшим звучанием. Сосед твой — Мастер с большой буквы. Уплати ему, сколько запросит, и телеграфируй мне сумму. Деньги пришлю немедленно. А если он согласится сделать мне с таким же чистым звуком пару кассет Софии Ротару (хотя бы последние песни), то не посчитаюсь ни с какими деньгами. Качество того заслуживает!.. Ты предлагаешь вернуть на студию записи, сделанные халтурщиками. Это длинная песня, и овчинка выделки не стоит. Теперь у меня прекрасный двухкассетник. Недавно купил в Токио. Увлекся я этим делом, как мальчишка. Других увлечений нет. По-прежнему ловлю рыбку, большую и малую. Сейчас ремонтируюсь во Владивостоке. Пробуду здесь полмесяца. Затем уйду в Атлантику за сельдью. По возвращении — полугодовой отпуск. В первую очередь залечу к тебе. Соскучился — жуть! Как себя чувствуешь, старый мушкетер? Не укатали Сивку крутые горки?.. Держись, гвардеец! На таких, как ты, опирается матушка-Русь. Здоровья тебе и успехов, мой двужильный богатырь! Крепко обнимаю и троекратно целую. Безмерно любящий тебя — морской скиталец Сережка».

Ниже размашистой подписи было приписано:

«Одновременно с твоей бандеролью получил пакет от Жени Дремезова. Прислал прожект с „научными“ обоснованиями и чертежами изобретенного им метода лечения алкоголиков. Предлагает желающим морякам ехать к нему и гарантирует стопроцентное выздоровление. В Новосибирске, пишет, медицинские бюрократы не дают ходу новому методу. Ох, насмешил меня Женя „своим изобретением“! Видно, основательно у мужика мозги помутились. Грустно. Славный ведь был парень. Страшно подумать, сколько талантливого люду погублено „зеленым змием“! Спохватиться бы нам лет на 20 раньше…»

В левом верхнем углу письма, похоже, старческим почерком была начертана наискосок шутливая резолюция: «тов. Зуеву — для сведения и принятия мер по обеспечению капитана дальнего плавания С. П. Ярославцева добрыми песнями С. Ротару. Старперпенс А. Ярославцев».

Люба, прочитав письмо после Антона, сказала:

— Анатолий Ефимович — персональный пенсионер, бывший сосед Левы по новосибирской квартире. Ему, наверное, уже под восемьдесят. Высокий интересный дед. Женька Дремезов тоже из бывших соседей. Спившийся алкоголик, я уже говорила. Кстати, здесь и от него письмо есть…

Она быстро перебрала конверты и один из них подала Бирюкову. Антон внимательно стал читать:

«Здорово, Лева! Ты чего, корефан, проходишь не заходишь? Я теперь работаю то строителем, то слесарем, то просто так — на подхвате. Все это называется „ремонтные работы“. Тощища страшная. Где-то прочитал, что чем выше интеллектуальный потенциал, тем тяжелее выполнять примитивную работу. Действительно, столько замыслов в голове. Стучатся не совсем ординарные мысли, а приходится замешивать раствор, носить его или работать со стекловатой, что вдвойне противно. Совесть, чувство собственного достоинства не позволяют мне прятаться за спины товарищей по труду. Берусь первый и за самую тяжелую операцию. А мои „коллеги“ по лопате этими комплексами не страдают. Они прекрасно освоили формулу: будь не так в деле, как при деле. Посмотришь: стоит и держит шланг, из которого течет вода в бочку, хотя его можно вполне положить. Находят повод, чтобы отлучиться. И это те, кто способен только на физическую работу! Противно, что приходится кувыркаться за кусок, словно медведю на манеже. Виноват, конечно, сам: „лето красное пропел…“ Что-то я разнюнился перед тобой. Настроение такое. Но в целом все не так уж хреново. Сейчас ушли в смену — работаем по скользящему графику. Днем могу что-то делать для себя по мелочи. Слава богу или черту, я не пью вот уже, как ты знаешь, полтора года. И чем дальше, тем безумнее мне кажется начать. Отвращение к спиртному — и моральное, и физическое. Раньше, когда после лечения не пил, хотел, но держался. Сейчас — иное. Все-таки мой метод — всем методам метод! Одумайся, Лева, сообрази мне музыкальное сопровождение. Прославимся на весь мир! Без шуток… Недавно в аптеке встретил „Грубияночку“. Побормотали. Не вяжись с ней! По-моему, она наркоманит, зараза. Будешь в Новосибирске, обязательно заходи. Я жду от тебя положительного ответа, как соловей лета. Жму лапу! Кирюха Женька».

Бирюков дал прочитать письмо Любе. Когда она прочла, спросил:

— Какие у Дремезова могут быть дела «по мелочи»?

— Кто его знает.

— А что за «Грубияночка» в письме упоминается?

— Дашка Каретникова, с Левой в ГПТУ училась.

— Наркоманка?

— Нет вроде бы, но… довольно странная. Никогда не угадаешь, какой трюк выкинет.

— Какие дела связывали с ней Льва Борисовича?

— У них сложная история… — Люба опустила глаза и вдруг будто спохватилась: — Минуточку, сейчас покажу эту красавицу…

Она взяла со стола общую тетрадь, быстро полистала ее и подала Бирюкову небольшую фотографию. На цветном снимке молодая миловидная блондиночка с распущенными по плечам густыми волосами, словно рекламируя пышную грудь, едва прикрытую низко расстегнутым нежно-розовым батником, с томными голубыми глазами смотрела прямо в объектив. На обратной стороне снимка кокетливым почерком было написано с каким-то намеком: «Вам отдавая свой портрет, вас о любви я не молю…»

— Хороша самореклама? — с брезгливой усмешкой спросила Люба.

Бирюков улыбнулся:

— Что это она так?..

— Спросите дурочку. Вообще-то Дашка неглупая, но всегда прямо из кожи лезет, чтобы выделиться. Если что-то задумает, своего всегда добьется. Вот, Лева около года за японским магнитофоном охотился, она — в неделю провернула… — Люба опять полистала тетрадь и подала Антону распечатанный почтовый конверт. — Пожалуйста, приглашение явиться за покупкой…

Письмо, адресованное в райцентр Зуеву, было без обратного адреса. Бирюков внимательно посмотрел на новосибирский штемпель с неразборчивым числом отправления и достал из конверта картинку с обнаженной женской ногой, отрезанную от упаковки импортных колготок. На чистой стороне была короткая записка почти чертежными буквами: «Левчик! Нашла милого дядечку. Если не передумал иметь японский однокассетник, срочно вези 600 р.».

— Значит, «Националь» помогла купить Каретникова? — спросил Антон.

— Наверное. Лева мне об этом ничего не говорил. Это я нашла в столе, когда запасной ключ от квартиры искала.

— Где Каретникова живет?

— По-моему, где-то в Железнодорожном районе Новосибирска.

Бирюков взглядом указал на общую тетрадь:

— Там нет ее адреса?

— Нет, Лева сюда только свои стихи записывал.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста, смотрите.

Антон, перелистывая страницы, стал читать рифмованные строчки. Почти все стихотворения Зуева были о любви. В общем-то, как говорят, складные, но откровенно подражательные. Бегло долистав до конца, Бирюков отложил тетрадь и еще раз прочитал отпечатанный на машинке «Ультиматум».

— «Карикатуристка» не Каретникова? — спросил он Любу.

— Не знаю, — тихо ответила Люба. — В общем. расскажу вам всю запутанную историю Левы с Дашкой… Когда учились в ГПТУ, у них любовь была. Брат прямо жить не мог без Дашки, ну и она… глазки ему строила. Когда бабушка наша умерла и Лева квартиру на себя оформил, даже свадьба намечалась. Но тут Леву энцефалитный клещ укусил. С ней же, с Дашкой, ездил в лес — и там… Дашка вроде бы сильно переживала, каждый день в больницу к Леве бегала. А как только его выписали, она вильнула хвостом и за какого-то старика замуж выскочила. Лева чуть с ума не сошел. пытался Дашку образумить. У них какой-то скандал был. Леву в милицию вызывали, даже под суд отдать грозились. Подробностей я не знаю, но когда старик Дашкин умер, все затихло. И преподобная Дашенька опять к Леве зачастила. А у нее бессчетное количество поклонников. Может, они и… убили Леву?..

— Все может быть. Брат ничего на эту тему не рассказывал?

— Лева очень замкнутым был. Я старалась к нему в душу не лезть. Сердцем чувствовала, что Леве и без моих расспросов тошно. А тут еще у самой неприятности начались…

— Какие?

— Парни повадились в общежитие звонить. Почти каждый день приглашают к телефону и загадочными намеками встречу назначают, сальности всякие плетут.

— Не угрожают?

— Нет, просто хамят, подонки, и все.

— С Каретниковой не разговаривали насчет Левы?

— С Дашкой бесполезно говорить. Она из воды сухая выйдет. Как-то встретились, спрашиваю: «Зачем ты над Левой издеваешься? Чего за нос его водишь?» Дашка напрямую, будто в порядке вещей: «Не могу же за инвалида замуж выходить. Так хромает, что стыдно рядом идти». — «А со стариком не стыдилась?» — «Старик коньки отбросил и квартиру в центре города мне оставил. Вот если Левчик поправится, перестанет хроматъ, мы с ним свадебный пир на весь мир устроим». Высказала я от всего сердца, кто она есть на самом деле, на том и расстались. Каждая при своем мнении…

— В какой обуви брат ушел из дома? — внезапно спросил Бирюков.

— В белых кроссовках «Адидас» — Дашка недавно ему подарила на день рождения, — Люба недоуменно глянула на Антона. — А что?..

— Разули его.

— Ой… В морге я даже не заметила этого. Следователь что-то спрашивал насчет обуви, а я, как чумная, только головой крутила…

Бирюков взял со стола фотографию Каретниковой. Рассматривая ее, сказал:

— Придется забрать у вас некоторые письма и портрет этой красавицы. Кстати, она не уроженка Новосибирска?

— Нет, из Ордынского района в ГПТУ приехала.

— А ваши родители где живут?

На глазах Любы в который уже раз навернулись слезы:

— В пригородном совхозе жили. Позапрошлой зимой рано закрыли печную трубу и угорели. Теперь я одна осталась. Не представляю, как Леву похоронить…

— Завтра утром к вам придет участковый инспектор милиции. Поможет организовать похороны.

— Спасибо, — еле слышно проговорила Люба и уткнулась лицом в ладони.

Глава V

Сбор информации о Зуеве Слава Голубев начал с опроса жильцов соседних квартир, однако ничего от них не узнал. Все удивленно пожимали плечами и отговаривались, что почти не знают недавно подселившегося соседа. От бесплодных разговоров оптимизм Голубева несколько увял. Чтобы собраться с мыслями, Слава вышел во двор и сел на скамейку у песочной площадки.

Во дворе мальчишки гоняли большой полосатый мяч. Под ногами у них путался крепенький розовощекий малыш. Изо всех силенок он пытался завладеть мячом, но опережали более взрослые. Основательно запарившись, мальчик подолом рубахи обтер вспотевшее лицо, устало подошел к Голубеву и отчетливо, чуть не по слогам, проговорил:

— Здравствуйте.

Голубев улыбчиво подмигнул:

— Здравствуй, будущий Пеле.

— Меня Димой зовут.

— Извини, пожалуйста, — Слава, подхватив мальчика под мышки, усадил рядом с собой на скамейку. — Как живешь, Дима?

— Хорошо живу, — малыш показал растопыренные пальцы на одной руке и мизинец — на другой. — Мне скоро вот сколько лет будет, полных шесть.

— Ну, молодец! В детский садик ходишь?

— Садик ремонтировают. К нам мамина бабушка из деревни приехала. Говорит, до зимы меня будет каравулить. У меня еще бабушка есть. Только бабе Маше некогда со мной водиться. Она пенсию зарабатывает. А мамина баба Феня давно заработала…

— Ух, какой ты богатый бабушками! Во дворе играешь?

— Да, — малыш показал на песочную площадку, — Вот здесь крепости строю.

Слава повернулся к черемуховому кусту, загораживающему окно Зуева:

— Дим, кто живет в квартире вон за тем деревом?

— Это дерево чуромухой называется, — с трудом выговорил Дима. — Бабушка говорит, на чуромуху нельзя лазить. Упасть можно, и тогда горб на спине вырастет.

— Верно, — поддерживая разговор, сказал Голубев. — Так кто же живет за черемухой, не знаешь?

— Знаю. Хромой музыкант там живет. У него в комнате много-много музыки.

— Ты был у музыканта в гостях?

— Нет, он меня в гости не звал. Мальчишки через окно видели. А я не видел. Бабушка говорит, нельзя в чужие окна заглядывать.

— Почему же мальчишки заглядывали?

— Они большие. Их бабушки уже не каравулят.

— А они из комнаты через окно ничего не вытаскивали?

— Нет, только музыку посмотрели.

— А кто из вашего двора еще любит музыку?

Дима ладонью потер нос:

— Дядя Федя на гармошке играет. Когда с получки надерется, громко поет, как он на почте служил ямщиком.

— Выпивает дядя Федя?

— Не знаю. Это бабушка, как услышит песню, говорит: «Опять Федька с получки надрался».

«Музыкальный» вопрос оказался малышу не по зубам. Слава хотел было попросить Диму, чтобы тот познакомил со своей бабушкой, которая «каравулит» его во дворе и наверняка знает о мальчишках, заглядывавших в окно к хромому музыканту. Но в это время к скамейке подошла энергичная старушка в длинной, будто с чужого плеча, вязаной кофте. Окинув Голубева пристальным взглядом, она строго спросила:

— Почему, гражданин, с ребенком заигрываешь? Умыкнуть хочешь?..

Голубев засмеялся:

— Соображаю, кому бы такого джигита под контроль сплавить.

— Ты мне зубы не заговаривай!

— Честное слово, не ворую. — Слава достал из нагрудного кармана рубашки служебное удостоверение. — Я в милиции, бабуся, работаю. Сам воров ищу.

Старушка, прищурясь, заглянула в развернутые корочки. Будто читая по слогам, шевельнула губами и подобрела:

— Это другой табак, а то — джигит… Тут такие джигиты мельтешат, того и гляди, чего-нибудь стибрят. Да и люди теперь всякое говорят…

— Не слушайте пустые разговоры.

— Здоров живешь! Как не слушать? Из пустого не придумают. Видать, что-то было на самом деле, коль говорят. Сам-то чего, прошлогодний снег здесь ищешь?

— Из тринадцатой квартиры через форточку магнитофон утащили.

— О, батюшки! У хромого музыканта?

— У него.

— Когда?

— Четыре дня назад, пятнадцатого числа.

— Это, стало быть… В понедельник?..

— Так, выходит.

— Жалко инвалида. Очень приветливый, ласковый паренек. — Старушка вдруг подняла со скамейки любопытно притихшего внука и поставила его на землю. — Топай, Димочка, домой. Мама оладушков испекла, тебя поджидает.

Мальчик с неохотой, но беспрекословно пошел к подъезду.

— Хороший малыш, послушный, — глядя ему вслед, сказал Голубев.

Старушка присела на скамейку. Чуть помолчав, вздохнула:

— В таком возрасте все хорошие да послушные, а подрастут — закусывают удила.

— Вас как зовут, бабуся?

— Федосьей Андреевной. — Старушка опять вздохнула. — Своровали, говоришь, у инвалида музыку?

— Своровали.

— Вот несчастье… Это, так и знай, кто-то из подрастающего молодняка набедокурил. Помешались ныне молодые на музыке. Вот, к примеру, возьми мою внучку Татьяну, старшую Димину сестру В восьмом классе учится. Считай, невеста. А прибегает из школы и… загудело все в квартире. Такую оглушительную музыку заводит, хоть из дому убегай. На прошлой неделе подарила ей ко дню рождения десятирублевку. Купи, мол, сама себе подарок. И что, думаешь, купила?.. — Старушка протянула сморщенную ладонь. — Вот такую, меньше моей ладошки, фитюльку с музыкой. «Пленка» — называется. А на той пленке: то ли черти горох молотят, то ли ведьмы с подвывом горшки об пол бьют. Покачала я головой: «Эх, Татьяна, не жаль тебе было спалить десятку за такое дерьмо?» Она от удивления глаза таращит: «Ты что, бабуленька?! Это настоящий американский рок!» Вот и поговори с ней…

— Где Татьяна купила эту музыку? — заинтересовался Слава.

— В магазине, должно быть.

— В магазинах такое не продают.

— Ну, видать, жулик какой-то Татьяну облапошил.

— Федосья Андреевна, — спросил Голубев, — подростки часто в окно к хромому музыканту заглядывают?

— Почти каждый день пялются. Музыкант сам с ними заигрывает.

— Из вашего двора мальчишки?

— Нашенские.

— А чужие здесь бывают?

Старушка задумалась:

— В понедельник… или во вторник, не могу точно вспомнить, два посторонних стригунка, лет по двенадцати, на черемуху за ягодой хотели взобраться. Я прикрикнула, чтоб сучья не обломали. Их как ветром со двора выдуло.

— Не они ли в форточку залезли?

— Кто их знает. Шустрые были мальчуганы. Один конопатый, как сорочье яйцо, у другого личико чистенькое.

— Одеты как?

— Оба в школьной форме.

— Волосы какие?

— Конопатый — светленький, другой — чернявый. Подстрижены коротко. Видать, перед началом школьного года в парикмахерской были.

— Вы в какое время обычно во дворе находитесь?

— Считай, целыми днями тут вот сижу. Только после обеда, когда Дима на часик засыпает, отсутствую… — Старушка вдруг придвинулась к Голубеву и понизила голос: — Слушай-ка, а ведь в понедельник утром появлялся в нашем дворе подозрительный мужчина. Годов ему этак… возле сорока. Роста приличного, белесый и круглолицый. Одет хорошо. Белые наутюженные штаны; рубаха, видать, заграничная — с разными картинками вдоль и поперек; на макушке расписная тюбетейка. Другими словами, если по одежке судить, человек интеллигентный. Но руки рабочие. И улыбка нехорошая, от уха до уха. А во рту, поверь моему слову, сплошь золотые зубы…

— Что этот мужчина здесь делал? — быстро спросил Голубев.

— Музыканта хотел дождаться, но тот поздним вечером домой заявился.

— Долго ждал?

— Во двор он зашел около десяти. Аккурат я с Димой из квартиры вышла. С полчаса посидел со мной на этой вот лавочке. Потом где-то по райцентру часа два мотался. Вернулся уже после обеда. Еще минут двадцать о разных пустяках со мной поговорил. Признаться, я без охоты с ним разговаривала и прямо высказала, мол, чего-то ты, гражданин, не вызываешь у меня доверия. Он не обиделся. «Тебе, — говорит, — мать, прокурором надо работать. Но в данный момент подозрения твои ошибочны». — «А какая нужда приспичила к хромому музыканту?» — спросила. «Дружки мы с ним. Хочу подработку дать». После этих слов закурил папиросу и быстренько испарился. Вечером, когда музыкант домой прибыл, рассказала ему о «дружке». Тот удивился: «Нет у меня, бабушка, такого друга, с золотыми зубами».

— Не испугался?

— А чего пугаться? Только плечами передернул.

— Как он вообще, музыкант?..

— Безотказный, услужливый паренек. По ремонту музыки большой спец. Соседи распознали, ну и зачастили к нему с просьбами насчет неисправных телеков да прочего радио. Наше бытовое обслуживание без радости встречает клиентов. Придешь в бытовку, а там то нахамят, то запчастей нету, то очередь такую создадут, что и до морковкиного заговенья не дождешься починки. А музыкант придет в дом, покумекает возле неисправного телека, смотришь, тот разом и заиграл как новенький… — Старушка помолчала. — И, главное, вроде из чистого интереса неисправности устраняет, денег за починку с соседей не берет. Только материалы просит оплачивать. Ну это и понятно: не станет же мастер из собственного кармана еще и запчасти доставать. Скажи, не так?..

— Так, — согласился Слава.

Разговор со старушкой вдохновил Голубева. Он почувствовал внутренний подъем еще и оттого, что инвалид Зуев был, кажется, порядочным человеком. Вообще-то Слава не делил потерпевших на положительных и отрицательных, но порядочных людей, когда волею случая или злого умысла на них обрушивалось несчастье, жалел больше. Поэтому при раскрытии преступлений, где пострадали невинные люди, Голубев работал вдохновеннее и напористее.

Взяв мысленно на заметку «золотозубого в тюбетейке», как про себя окрестил Слава мужчину, показавшегося Федосье Андреевне подозрительным, он поинтересовался у старушки, в какое время прибыл Зуев домой в понедельник вечером.

— Сразу после ужина со стороны железнодорожного вокзала пришел. Налегке, без багажа, — ответила Федосья Андреевна.

— Бывало, и с багажом появлялся?

— Иногда подкатывает к подъезду на такси. То какие-то коробки привозит, то, видала, телевизор как-то выгружал.

— А клиенты к нему на машинах не приезжают?

— Теперь машин развелось, не сразу поймешь, кто к кому едет.

— Когда вы последний раз видели музыканта?

Старушка, будто считая, принялась загибать пальцы:

— После ужина во вторник Дима тут в песочке копался, а я на лавочке так же сидела. Аккурат в это время музыкант и появился с красивенькой барышней Поздоровался со мной. Я пошутила: «Никак невесту подхватил?» Он сконфузился: «Сестренку, бабушка, на вокзале встретил. Из Новосибирска приехала». Вот и все.

— Больше не видели?

— Нет. Барышню ту сегодня видала. С нашим участковым милиционером куда-то из дому уходила.

— Другие «сестренки» здесь не надоедают?.. — опять намекнул Слава.

— Ни-ни! В этом отношении очень скромный паренек.

С улицы во двор вошла высокая девушка в модной курточке и белых «бананах». Увидев ее, старушка доверительно шепнула Голубеву:

— Глянь, моя Татьяна тут как тут. Во, в какую лосиху вымахала…

— Надо бы узнать, у кого она пленку с американским роком купила, — быстро сказал Слава.

— Сейчас узнаем. Татьяна!.. — окликнула девушку Федосья Андреевна.

— Что, бабуленька?

— Ходи-ка, милка, сюда…

Девушка неторопливо подошла к скамейке. Скосив ироничный взгляд, поздоровалась с Голубевым. Старушка снизу вверх посмотрела на нее:

— Скажи, милая, где продают американскую музыку, которой ты мне всю голову заглушила?

— В магазине.

— В каком?

— Где радиотовары.

— Не винти! В советских магазинах таким безобразием не торгуют, — старушка кивком указала на Голубева. — Между прочим, этот гражданин из милиции.

— Бабулька!.. — Девушка, наигранно испугавшись, расширила чуть подкрашенные глаза. — Нельзя пугать детей милицией. Это запрещено. Наша милиция — лучшая в мире.

Татьяна оказалась не из робкого десятка и с юмором. Разговорившись с ней, Слава узнал, что японскую кассету для портативного магнитофона она действительно купила за девять рублей в районном магазине радиотоваров, а музыку записал на пленку Лева Зуев бесплатно.

Беседу с Федосьей Андреевной Голубев закончил в сумерках. Когда он зашел в квартиру Зуева, чтобы выяснить, не знает ли Люба золотозубого человека в тюбетейке, Бирюков уже собрался уходить. Они остановились в небольшой прихожей, тускло освещенной настенным светильником. По словам Любы, среди знакомых брата не было мужчин с золотыми зубами, и тем более никто из них не носил редкую для Сибири тюбетейку.

На этом Бирюков и Голубев расстались с Любой. Перед тем как разойтись по домам, обменялись информацией.

— Игнатьич, почему Зуев написал заявление о краже магнитофона, а в милицию не передал?.. — спросил Слава. — Тебе не кажется, что он из страха придержал свою бумагу?

— Может, из страха, а может, просто не успел, — ответил Антон и показал цветную фотографию Каретниковой: — Не встречал эту красавицу?

— Нет, — внимательно посмотрев на снимок, сказал Голубев.

— Ты вот что… Завтра утром пригласи участкового Дубкова и вместе с Владимиром Евгеньевичем помогите Любе Зуевой организовать похороны брата.

— Игнатьич, я в похоронных делах — профан. Там ритуалы…

— Без ритуалов, Слава, по-человечески. Кстати, приглядись, кто приедет проститься с Зуевым.

— Сейчас меня больше интересует, кто увез Зуева из дома, — сделав ударение на слово «кто», со вздохом проговорил Голубев.

— Надо искать его связи. Без них ничего не сделать.

Глава VI

Утреннее оперативное совещание у начальника районного отдела внутренних дел подполковника Гладышева, как обычно, началось с доклада дежурного. За прошедшую ночь происшествий в районе не случилось, поэтому доклад носил чисто формальный характер и занял не больше двух минут. По заведенному правилу, после дежурного Гладышев предоставил слово Бирюкову. Когда Антон подробно рассказал о деле Зуева, подполковник нахмурился:

— Надо срочно выяснить в областном управлении…

— Сегодня спозаранку уже выяснил, Николай Сергеевич, — не дал ему договорить Бирюков. — Ни в областном, ни в городском управлениях о Зуеве никаких сведений нет.

— Какие оперативные меры думаешь принять?

— Вначале оглядимся здесь, а потом, видимо, придется ехать в Новосибирск. По-моему, оттуда ниточка тянется…

В разговор вмешался начальник районной госавтоинспекции Филиппенко:

— В какое время и на какой машине увезли Зуева?

Бирюков повернулся к нему:

— По словам сестры, приехавшие за Левой Зуевым отрекомендовались сотрудниками милиции. Сколько их было она не знает. Машину тоже не видела. Время, ориентировочно, около двадцати трех.

Филиппенко полистал записную книжку:

— Красные «Жигули» вас устроят?..

— Меня, Гриша, устроит даже любой намек.

— Тогда слушай. Шестнадцатого сентября, во вторник, в двадцать три десять один из наших общественных инспекторов хотел остановить у железнодорожного вокзала красного «Жигуленка» ноль-третьей модели, чтобы предупредить водителя о превышении скорости. На участке у вокзала, как известно, движение ограничено до тридцати километров. Этот же каскадер мчался за семьдесят. Сигналу общественника не подчинился, и тот хотел взять нарушителя на карандаш, но… задний номерной знак был забрызган грязью. Удалось различить только последние две цифры — восемьдесят восемь и буквенный индекс — НБ, присвоенный Новосибирской области.

— Сколько человек ехало в «Жигулях»?

— Двое в штатской одежде впереди и один на заднем сиденье, вроде бы в военной или в милицейской форме.

— Подробнее общественник их не разглядел?

— Нет, слишком быстро мчались.

— Куда ж они так спешили? — словно самому себе задал вопрос Бирюков.

Филиппенко развел руками:

— Не знаю, куда, но торопились выехать из райцентра. Даже железнодорожный переезд проскочили при закрытом шлагбауме. Об этом, кстати, осталась запись у дежурной по переезду.

— И тоже — только последние две цифры и буквенный индекс?

— К сожалению, да.

Подполковник Гладышев насупленно посмотрел на начальника госавтоинспекции:

— Почему, Григорий Алексеевич, частники гоняют у тебя на повышенной скорости да еще и с замазанными номерами?

— Это не у меня, Николай Сергеевич, — вспыхнул обидчивый Филиппенко. — В нашем районе красных «Жигулей» ноль-третьей модели с госномером, оканчивающимся на восемьдесят восемь, вообще нет. Это из другого района каскадеры к нам заезжали.

— Надо разобраться с ними!

— Естественно, разберемся.

Подполковник обвел взглядом присутствующих:

— Хватит, товарищи, совещаться. Начинайте работать…

Вскоре после обеда к Бирюкову зашел Слава Голубев. По его невеселому лицу Антон догадался, что настроение у оперуполномоченного, несмотря на солнечный день, пасмурное. В подобных случаях Бирюков не любил сгущать краски, поскольку из собственного опыта знал: ничто так отрицательно не действует на сложную розыскную работу, как «руководящие накрутки».

— Что, сыщик, нос повесил? — спросил Антон.

— Не утешай, Игнатьич, — сказал Голубев. — У меня возникает подозрение: не сочинил ли Зуев о краже магнитофона?..

— Зачем?

— Райцентровские ребятишки о японском «Национале» представления не имеют. Удалось отыскать «стригунков» Веньку Жокеева и Стасика Пластунова. Хорошие мальчуганы. Без запирательства признались, что в понедельник днем действительно хотели нарвать черемухи, но сердитая бабка прогнала их со двора. Мальчишки побежали к железнодорожному вокзалу. Там, возле летнего досаафовского тира, видели золотозубого в тюбетейке. Мужчина недолго пострелял из воздушки по мишеням и укатил на электричке в сторону Новосибирска. Никакого магнитофона у него не было. И на подоконнике за черемухой мальчишки «музыки» не видели.

Бирюков достал из сейфа заявление Зуева. Внимательно перечитав его, сказал:

— По-моему, магнитофон украли рано утром. Зуев, вероятно, ушел из дома в шесть утра. Время для форточников самое удобное: соседи еще спят крепким сном, улицы в такую рань обычно пустынные…

Голубев промолчал. Оживился он лишь после того, как Антон рассказал о красных «Жигулях».

— Игнатьич, это хорошая зацепка! — воскликнул Слава. — Не зря я поручил инспектору Дубкову поговорить со сторожами «Химчистки» напротив дома Зуева. Может, из них кто-то видел приезжавших за Львом Борисовичем. Договорились, если будут новости, Дубков сразу зайдет к тебе. Помозгуем втроем, а?..

— Как дела с похоронами? — спросил Бирюков.

— Пока я мальчишек искал, Владимир Евгеньевич всю организационную часть провернул. Прощаться с Левой никто не приехал, кроме Любиных подружек, которым она вчера после нашего визита позвонила.

— Ты все-таки проследи это дело до конца.

— Разумеется, прослежу.

Участковый инспектор Дубков не заставил долго ждать себя. Он неторопливо уселся на стул и посмотрел на Бирюкова:

— Обстановка складывается неопределенная. Я, между прочим, предупреждал Зуева, чтобы не устраивал в окнах выставку радиотоваров. Парень был скромный, неглупый, а вот не внял совету…

— Евгеньич, не тяни, — нетерпеливо обратился к участковому Слава Голубев. — Что узнал у сторожей «Химчистки»?

— По ночам «Химчистку» охраняют поочередно два старика из подрабатывающих пенсионеров. Оба сторожа наблюдательностью и памятью не блещут, однако один из них, дежуривший ночью с воскресенья на понедельник, видел рано утром коричневую или красную — точно он не определил — легковую автомашину, подъезжавшую к седьмому дому на Озерной. Сколько человек было в машине и как они выглядели, сторож сказать не смог. И потом, близко к полуночи со вторника на среду вроде бы эта же легковая быстро промчалась мимо «Химчистки».

— А после полуночи она не подъезжала к дому Зуева? — спросил Бирюков.

Участковый вздохнул:

— Сторож утверждает, что не подъезжала, но, по моим предположениям, он в полночь залег в глубокую спячку и, кроме сновидений, ничего не видел…

Зазвонил телефон. Бирюков ответил, и тотчас в трубке послышался тревожно-торопливый женский голос:

— Это Люба Зуева. Говорю от соседей. Только что в нашем дворе был мужчина, которым вы вчера интересовались. Понимаете, привезли из морга Леву, и тот, в тюбетейке, появился. Как увидел гроб, сразу исчез.

— Не заметили, куда он направился? — спросил Антон.

— Кажется, к железнодорожному вокзалу.

— Хорошо, что позвонили. Все ли нормально с похоронами?

— Спасибо, скоро… на кладбище. Если бы не ваш участковый, не знаю… — Голос Любы сорвался.

— Крепитесь. Слезами в таком деле ничего не поправить.

— Да, конечно…

— Будет что-то нужно — звоните.

— Да, конечно, позвоню.

Положив телефонную трубку, Бирюков встретился с вопросительным взглядом Голубева.

— Золотозубый в тюбетейке объявился, — Антон глянул на часы. — Ближайшая электричка — через два часа. Попробую перехватить его на вокзале.

Голубев вскочил со стула:

— Игнатьич, неспроста он здесь крутится! Тебя подстраховать на патрульной машине?

— Давай, на всякий случай…

Размашистым шагом Бирюков быстро дошел от райотдела до пустующей привокзальной площади. На противоположной от вокзала стороне, под могучим старым тополем, зеленел дощатый павильончик открытого тира. Здесь Антон и увидел плечистого блондина в тюбетейке. Облокотившись на барьер, тот стрелял из воздушной винтовки по движущимся мишеням. Рядом любопытно глазели несколько подростков. Судя по их восхищенным лицам, блондин стрелял неплохо. Бирюков пригляделся к стрелку и вначале не поверил своим глазам. Это был Вася Сипенятин, с которым судьба уже сводила Антона несколько лет назад, когда работал старшим оперуполномоченным уголовного розыска в областном управлении. Задержали тогда Сипенятина по подозрению в убийстве, но, как выяснилось при расследовании, отвечать перед судом Васе пришлось за мошенничество с иконами.

Бирюков подошел к тиру и, словно от нечего делать, стал наблюдать за стрельбой. Вася поочередно сбил все движущиеся мишени. Оставалось поразить только неподвижную ветряную мельницу. При попадании у мельницы должны закрутиться крылья, но попасть для этого надо в круглую пластинку величиной с пятак. Сипенятин спокойно зарядил винтовку, поправил на макушке тюбетейку, облизнул пухлые губы, прицелился и выстрелил. Мельница не шелохнулась. Второй и третий выстрелы тоже прошли мимо. Вася сердито глянул на паренька-кассира, пересчитывающего от безделья свинцовые пульки:

— У тебя, пропагандист военных знаний, есть приличная винтовка или все, как эта кочерга?

— Эта самая точная, — равнодушно ответил кассир.

— Чего ж мельница не вертится?

— Мазать не надо.

— Ну ты, герой!.. Между глаз так вмажу, что сам винтом завертишься.

— Разрешите — попробую, — предупреждая конфликт, сказал Бирюков.

— Одна девочка попробовала да стала мамой-одиночкой, — буркнул Сипенятин.

Антон улыбнулся:

— Мне такое не грозит.

— Ну, раз не грозит, то попытайся. Попытка еще не пытка, — Вася мрачно протянул Антону заряженную винтовку.

Бирюков прицелился в центр кружка и плавно надавил спуск. Одновременно с выстрелом раздался металлический щелчок, и тотчас крылья мельницы зажужжали, словно пропеллер вентилятора.

— Ну, мля, даешь!.. — Сипенятин уставился на Бирюкова изумленными глазами. Лицо его медленно стало хмуриться. — Что-то, гражданин снайпер, вы мне прошлое напоминаете.

Бирюков положил винтовку на барьер:

— Мир тесен, Василий Степанович.

— Вспомнил!.. — будто обрадовался Сипенятин. — Ты ж меня, сермяжного, на последнем деле подловил. Во, встреча, да?! Не в Новосибирск путь держишь?

— Нет, я теперь здесь работаю.

— Наверно, районной милицией заворачиваешь?

— Начальником отделения уголовного розыска.

— Тоже заметная шишка. В Новосибирске, помню, старшим опером крутился.

— Время течет…

— Как дармовые деньги, — Вася сердито глянул на любопытно прислушивающихся мальчишек. — Ну что, пионеры, уши развесили? Брысь отсюда!

Мальчишки, разом сорвавшись с места, наперегонки помчались к вокзалу. Бирюков указал на пустующую под тополем скамейку и предложил Сипенятину:

— Присядем, поговорим?..

— Я по горло насиделся.

— Не в колонию приглашаю.

— Меня туда теперь сладким пряником не заманишь, — Сипенятин шагнул к скамейке. — Завязал я с прошлым, начальник. Хочешь, документы предъявлю?

— Предъяви, если они есть.

— Как не быть… — Вася вытащил из кармана белых брюк бумажник, достал из него блеснувший целлофановой обложкой паспорт и протянул Антону. — Смотри, завидуй!.. Все печатки и штампики законные, без липы.

Подлинность паспорта не вызывала сомнений. Выдан он был и прописан в Ташкентском районе Чиланзар. Бирюков возвратил документ. Вася игриво подмигнул — знай, мол, наших — и достал из бумажника заверенную круглой печатью справку, в которой значилось, что Сипенятин Василий Степанович работает водителем в Ташкентском автотрансагентстве. В настоящее время находится в трудовом отпуске сроком на сорок восемь рабочих дней, учитывая неиспользованные в процессе работы выходные и праздничные дни. Когда Антон ознакомился и с этим документом, Вася усмехнулся:

— Понял, начальник, с кем имеешь дело? Специально справочкой запасся. Без выходных и праздничных баранку кручу, а ты на хвост мне садишься… — Он скосил глаза на остановившуюся у вокзала оперативную машину милиции. — Твои орлы на «воронке» подкатили?..

— Мои, — не стал скрывать Антон.

— Скажи, пусть на работу едут. Нечего им тут дурочку валять, пока мы с тобой молодость вспоминаем.

Бюриков подал Голубеву условный знак. Машина круто развернулась и укатила.

— Так лучше будет, — Сипенятин опять усмехнулся. — Не переношу трутней, которые используют каждый пустяк, чтобы ничего не делать.

— Давно таким трудолюбивым стал?

— Как тебе сказать… В Новосибирске я по молодости геройствовал. А когда насмотрелся в Узбекистане, сам себе приказал: «Кончай, Василек, блатную жизнь! Берись за шоферскую баранку и не взбрыкивай, пока жизни не лишился».

— Каким образом в Узбекистан попал?

— Рассказать — не поверишь. Последний срок свой после многих пересылок завершал в Ташкентской области. Начальником колонии был полковник Тухтабаев Хамид Каримович. Приглянулся, видать, я ему своей удалой биографией. Вызывает однажды с глазу на глаз и как обухом по лбу: «На волю хочешь?» Уставился я на него баран бараном — мне еще полтора года в зоне лямку тянуть, а он уже про волю запел. «Что-то, — говорю, — гражданин полковник, с памятью моей стало. Не могу вспомнить: когда сел, когда на волю выходить». Он будто выстрелом в упор: «Освобожу условно-досрочно, если согласишься охранять моего брата, который в пригороде Ташкента районным сельским хозяйством управляет». У меня вообще мозга за мозгу зацепилась. С моими предыдущими судимостями условно-досрочное даже не светит. Прикинулся чудаком, дескать, мне привычнее воровать, чем охранять. Полковник опять свою линию гнет: «Прошлое твое в личном деле изучил. Потому и уверен, что охранником будешь надежным». При таком раскладе во мне азарт взыграл: «Гражданин полковник! Ежели выпустите на волю, по гроб буду обязан и вам, и вашему братцу, и его деткам». Вот так, запросто, и оказался я личным телохранителем начальника райсельхозуправления Султанбая Каримовича Тухтабаева…

— Впервые слышу, что начальники районных сельхозуправлений имеют телохранителей, — сказал Бирюков.

— Официально такой должности не было. В штатных бумагах той шарашкиной конторы я числился специалистом по выращиванию винограда, а на самом деле — груши околачивал. Там, хочешь знать, у нас даже свой начальник был — мастер спорта по самбо. Как после на суде выяснилось, этот самбист, чтобы выбиться в главари, купил за пять тысяч справку о десятилетней судимости. Липовую, понятно. Во до какой хохмы дело доходило!..

Антон засмеялся:

— Анекдот?..

— Клянусь, не вру! Руководящие ворюги трясутся за собственную шкуру. Поэтому каждый ташкентский пупок из махинаторов имел персональную охрану. Мой шеф тоже басмачом был. Раскатывал я с ним, как фон-барон, на черной «Волге» по совхозам, оброк собирал. Счет деньгам не вел, потому что Султанбай Каримович взятки не пересчитывал. Нахапал — сказать страшно! Одних сотенных банкнот полную алюминиевую флягу, в каких молоко по магазинам развозят, следователи оприходовали. Про двадцатипятирублевки и десятки не говорю. Московский особо важный обэхээсник на электрической счетной машинке полдня эти бабки подбивал. Эх, посмотрел бы ты, что там творилось, когда аресты начались!.. Кто петлю на себя накинул, кто в бега ударился, кто от инфаркта помер, а моего шефа паралич чуть не вдребезги разбил. Короче, такая буря разыгралась — глаза бы не смотрели!..

— Как же ты из этой бури выбрался? — спросил Бирюков.

— Пришлось и мне в следственном изоляторе посидеть. Потом, когда разобрались, выпустили. В телохранители не сам себя устроил. В условно-досрочном освобождении тоже был не виноват. За это служебное злоупотребление полковник Тухтабаев на отсидку пошел. Моему шефу Султанбаю Каримовичу, как только выяснили, что врачи за взятку ему паралич придумали, три пятилетки принудработ с конфискацией отвалили. На следствии я не темнил. Наоборот, откровенно закладывал шефа в его махинациях. Вот и отпустили меня на все четыре стороны, когда судебный процесс пошабашили. Решил больше счастливую рулетку не крутить. Гоняю теперь на междугородных трассах, фрукты в рефрижераторе с ветерком развожу.

— А каким ветром в наш район занесло?

— Второй раз на этой неделе приезжаю к Зуеву за песнями Высоцкого. Собственный магнитофон заимел, чтобы не дремать в дороге на дальних рейсах.

— Давно знаком с Зуевым?

— Прошлым летом он меня выручил одной кассетой. Я каждый год приезжаю в Новосибирск к матери. Хотел в местной студии грамзаписи разжиться любимой музыкой. Сунулся в шарагу, там мне дулю у порога показали. Дескать, из Высоцкого пишем только то, что на пластинках выходило. Обрадовали, называется. Пластинки можно в магазине купить. Мне дозарезу хотелось иметь шоферскую песню: «Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом» или что-нибудь в таком роде: «В тот вечер я не пил, не ел. Я на нее вовсю смотрел»… Приемщица — тощая вобла в очках — сидит, как страдающая несварением желудка, и слушать не хочет. Попробовал сунуться к этим, которые записи переписывают — пустой номер. Все деловые — не подступись!..

— С Зуевым на студии познакомились? — поторопил Антон.

— Нет. Кирюха один по старой дружбе подсказал.

— Какой?

— Женька Дремезов. В Новосибирске на Иркутской живет. Зуев тогда в соседях с Женькой жил. Для куража поломался немного, но одну мировецкую кассетку все-таки сделал.

— Сколько за работу взял?

— Ерунду, всего пятнадцать хрустов. Из них почти десятку сама кассета стоит.

— Цену Зуев назначил или ты сам столько предложил?

— Когда я пришел за кассетой, Зуева дома не было. Какая-то арапистая девка счет мне предъявила.

Бирюков показал Сипенятину цветную фотографию Каретниковой. Глянув на нее, Вася выпятил толстые губы:

— У-у-у, какие сиськи-масиськи!..

— Не она? — спросил Бирюков.

Сипенятин с интересом пригляделся:

— Начальник, кажется, она…

— Кажется или точно?

— Точно эта бичиха! Только в тот раз грудь у нее была не нараспашку.

— Что она делала в квартире Зуева?

— Сигаретой, как паровоз, дымила. Не разобравшись, хотел было с ней трали-вали завести, а когда пригляделся, смикитил, что с такой марухой лучше не связываться.

— Почему?

— Замашки у нее, как у бичихи трассовской. Есть такие наглые туристки, которые обслуживают шоферов на автотрассах. Лично я презираю их.

— По-моему, на трассы она не выходит.

— Но Зуева доит самым наглым образом. Когда я три пятерки ей за кассету выложил, она один пятерик с ходу в свой лопатник сунула, а две бумажки на столе оставила. Выходит, Зуев только кассету окупил, а навару ему за работу — от бублика дырка. На Левином месте этой подельнице я так бы мордашку начистил, что она раз и навсегда запомнила, какую долю себе хапать.

— Может, у них свои счеты.

— Дураку понятно, что за женские услуги бабы сдачи не сдают. Но почему, штучка с ручкой, заработанные Левой деньги без него делит?.. — Сипенятин уставился Бирюкову в глаза. — Начальник, что с Зуевым случилось?..

— А что с ним могло случиться? — словно не понял Антон.

Вася обидчиво надулся:

— Не темни. Ты ведь не для того цветную карточку этой зазнобы при себе таскаешь, чтобы оголенными прелестями любоваться. Да и я давно из пионерских штанишек вырос, кое-что нехорошее приметил…

— Что именно?

— Пришили Зуева, вот что. Заявляюсь сегодня, как фрайер, к нему, вижу, что-то не того… Не успел оглядеться — катафалк подкатывает. «Во, — про себя думаю, — явился, придурок, на поминки!» Мигом сгреб пятки в охапку и утек от греха подальше…

— Чего испугался?

— Условный рефлекс сработал.

— Откуда узнал здешний адрес Зуева?

— Все тот же Женька Дремезов подсказал. Когда-то мы с Женькой по-черному киряли. У меня, хочешь знать, почти все судимости от водки. То денег на похмелку не хватало, то на геройство волокло. Теперь пить бросил — сам себя не узнаю.

— Дремезов тоже «геройствовал»?

— Нет, Женька алкаш с высшим образованием. Он в уголовщину не ввязывался и судимостей не имеет. Интересный был мужик, но от этого дела… — Вася щелкнул себя по горлу, — мозги набекрень съехали.

— Сам-то своей нынешней жизнью доволен?

— С моим прошлым лучшего не придумаешь.

— Не женился?

— Официально — нет. Прописался в пригороде Ташкента у одной узбечки. Геройская вдова, то есть настоящая мать-героиня. Одиннадцать штук нарожала! И все такие шустряки — ухохочешься. Прошлым летом пятилетний Кадыр целую неделю бродяжил. И никто не заметил, что его нету. Милиция в дальнем конце города задержала сорванца. Другой бы нюни распустил, а он, пузырь, в амбицию: «Я потерялся! Почему не искали?» Понял, какой отчаюга растет?..

— Весело живешь.

— В зоне досыта наскучался, хватит. — Сипенятин поправил на голове тюбетейку. — Значит, не хочешь сказать, что с Зуевым случилось?..

— Убили его.

— За что?!

— Об этом нам еще не доложили.

— Извини, начальник, за дебильный вопрос. Ножом?..

— В спину из самоделки выстрелили.

Вася сокрушенно покачал головой:

— Исподтишка, значит?.. Вот сволочи!..

Антон посмотрел в сердитые Васины глаза:

— В понедельник утром у Зуева японский магнитофон через форточку утащили. Не слышал об этом?..

— От кого мне теперь про такие дела слышать?! — удивился Сипенятин. — Клянусь, начисто порвал с уголовкой. Не веришь, спроси у моей матери. Адрес знаешь: у Бугринской рощи, улица Кожевникова. Заезжай в любое время, желанным гостем будешь.

Бирюков посмотрел на часы. За разговором время пролетело незаметно.

— Ладно, Василий, не упусти электричку. До свидания, — сказал Антон, поднимаясь со скамейки.

Сипенятин тоже встал:

— До пока, начальник. Авось и свидимся…

Глава VII

На следующий день рано утром Бирюков поехал в Новосибирск. В электричке было малолюдно, и под перестук колес на свежую голову хорошо думалось. Всю дорогу Антон перебирал в памяти вчерашние события.

Возвращаясь после разговора с Сипенятиным в райотдел, он увидел похоронную процессию и невольно отметил, как много людей собралось проводить Зуева в последний путь. Пришедший с похорон Слава Голубев сказал, что в основном на похоронах были соседи Зуева. Даже за небольшой срок они успели полюбить скромного паренька-инвалида. Из приезжих были только Любины подружки. Перед похоронами Дубков предлагал Любе нанять духовой оркестр, но Люба наотрез отказалась от музыки. На «оркестровые» деньги она накупила алых гвоздик.

В областном управлении внутренних дел Бирюков появился в начале рабочего дня, когда сотрудники УВД еще находились на своих местах. Первым делом Aнтон зашел в информцентр, чтобы навести справку о Зуеве. Никаких данных на Льва Борисовича в картотеке не было. К судебной ответственности он не привлекался. Даша Каретникова тоже в информцентре не числилась. Бирюков на всякий случай запросил на них официальные справки и направился в горуправление милиции, где можно было узнать самые свежие данные, касающиеся непосредственно Новосибирска. Делами по спекуляции и нетрудовым доходам занимались сотрудники ОБХСС. Поэтому Антон решил сразу зайти к ним. На дверях кабинетов по обеим сторонам сумрачного коридора то и дело попадались знакомые фамилии. Прочитав табличку «Старший оперуполномоченный К. Г. Веселкин», Бирюков без стука открыл дверь и громко сказал:

— Прошу прощения, Константин Георгиевич!..

Сосредоточенно писавший за столом спортивного вида парень в очках вскинул кудрявую голову:

— О, деревенский детектив! Физкульт-привет, Антон Игнатьевич. Проходи, садись, рассказывай сельские новости.

Усевшись возле стола, Бирюков посмотрел в увеличенные очками и всегда лукавые глаза Веселкина.

— Нечего, Костя, рассказывать. Спросить хочу.

— Спрашивай — отвечаем, — словно заведенный автомат проговорил Веселкин.

— Фамилия Зуев не попадалась тебе среди музыкальных комбинаторов?

— Музыку, Игнатьевич, у меня отняли. Ныне я специализируюсь на алкоголизме, наркомании, токсикомании исследую блеск и нищету доморощенных куртизанок.

— Ух, на какую увлекательную работу тебя бросили! Просто завидки берут, — принимая ироничный тон, сказал Бирюков. — Раньше, помнится, такой специализации не было.

— Скромничали, чтобы у иностранцев зависть не вызывать. А теперь решили хватит! Теперь у нас не хуже, чем в передовых странах мира. Все свое имеется. Даже наши самодеятельные леди получили официальное признание и стали именоваться профессионалками.

— Недавно читал, что в Брюсселе состоялся второй всемирный съезд представительниц самой древней на земле профессии. От Новосибирской области там делегаток не было?

— Нет, наши еще не успели свой профсоюз сколотить.

— Наверное, вы мешаете?

— Мешаем.

— И как успехи?

— Безропотно милочки платят в казну штраф и прямо от кассы вновь на панель выходят.

— Вот настырные! И денег не жалко?

— Деньги — дело наживное. Приличный клиент за горячую любовь два штрафа оплатить не пожалеет.

— Значит, печальны ваши дела?

— Почему печальны? По сравнению с портовыми городами мы ангельски выглядим. В отличие от ненасытных портовых акул наши лапушки в основном рыбки-ряпушки.

— А «Грубияночку» среди них не знаешь? — Бирюков показал фотографию Каретниковой. — Вот эту…

Веселкин машинально поправил очки, пригляделся:

— О, Дашенька!.. Знаю. Но на панели она ни разу не ловилась.

— Откуда же знаешь?

— Третировали ее, бедненькую, за отвергнутую любовь…

Веселкин порылся в столе и протянул Бирюкову тетрадный листок. На листке, похоже, измененным, но красивым и разборчивым почерком было написано четверостишие:

Женщина в нарядном платье белом,

В туфлях на высоком каблуке,

Ты зачем своим торгуешь телом

От большого дела вдалеке?

— Гениальные стихи, — улыбнулся Антон. — С первого прочтения запоминаются.

— Недавно молодые поэты у нас гастролировали. Вот один из любителей изящной словесности и взял на вооружение злободневный стишок, которым чуть не довел Каретникову до белой горячки. Ведь Дашенька отвергла его пламенную любовь и обвенчалась в загсе с семидесятилетним старцем. А что оставалось девочке делать, если у нее не было собственной крыши над головой?.. — Веселкин вдруг сосредоточенно уставился на Бирюкова. — Как фамилия интересующего тебя музыканта, Зуев?..

— Лев Борисович, — уточнил Бирюков.

— О!.. Это ж он сидел на этом самом стуле, где ты сейчас сидишь, и убеждал меня, что своими ежедневными посланиями в стихотворной форме не желал Дашеньке зла, а хотел перевоспитать ее.

— Будь другом, расскажи подробно эту историю, — сразу ухватился Антон.

— Изволь, если хочешь, но предупреждаю: пикантного в ней ничего нет.

— Меня пикантности не интересуют. Понимаешь, убили Зуева…

Костя удивленно присвистнул:

— Странно… Лично на меня он произвел впечатление непосредственного и, можно сказать, чрезмерно стыдливого человека. Такие обычно на рожон не лезут. Как же это случилось?

Выслушав Бирюкова, Веселкин протер носовым платком очки и стал рассказывать о замужестве Каретниковой.

Замужество оказалось до крайности банальным. Корысть Дашеньки — завладеть квартирой, а заодно и приличным состоянием дышавшего на ладан безродного старика — была не прикрыта даже мало-мальски маскирующей ширмочкой Однако такие свадебные выверты юридически не наказуемы, поскольку существующее законодательство не лимитирует возраст совершеннолетних граждан, вступающих в брак. Поэтому Каретникова рисковала лишь тем, что оказавшийся на редкость ревнивым старик надолго затянет отход в мир иной или слишком быстро выставит ее за дверь и расторгнет брачные отношения. Угроза такого разрыва стала катастрофически назревать, когда посыпались анонимные письма с одним и тем же стихом. Старый ревнивец каждое утро доставал из почтового ящика одинаковые конверты и вечером, когда молодая, годящаяся во внучки, супруга приходила с работы, поднимал пыль до потолка. Ударившись в панику, Дашенька стала ежедневно обивать пороги милиции, требуя немедленно поймать анонимного садиста и жестоко наказать его за третирование порядочных людей. На Зуева оперативники вышли по подсказке самой Каретниковой. Уличенный почерковедческой экспертизой, Зуев без особого запирательства признал свою вину. Каретникова немедленно подала заявление в суд, но, к ее безмерной радости, еще до судебного разбирательства ревнивый старец скоропостижно скончался. Дашенька мгновенно прекратила судебную тяжбу.

— Не помогла она старику уйти на тот свет? — спросил Веселкина Антон.

— Было такое подозрение. После анатомирования отпало. Старик сам ускорил свою смерть употреблением сильнейших допингов.

— Долго Каретникова враждовала с Зуевым?

— Едва старичок преставился, Дашенька прибежала к Леве с просьбой помочь в похоронах.

— И Зуев помог?

— Он ни в чем не отказывал своей возлюбленной.

— Может, к Каретниковой после злость пришла… Не отомстила ли она чужими руками Зуеву за свои прежние переживания?

— Эту версию откинь сразу. Дашенька не мстительная. К тому же Зуев для нее был палочкой-выручалочкой: в трудную минуту — всегда рядом.

— Что она за человек?

— Внешне — куколка, а внутри — потемки. Ты вот «Грубияночкой» ее назвал, а Даше больше подходит «Артисточка». Грубит Каретникова только с хамовитыми людьми, а играет постоянно, со всеми. Имеет много поклонников. Чувствую, охмуряет мужиков, но ни единой жалобы на нее нет.

— На других жалуются?

— Сколько угодно! У одного клиента кошелек увели, у второго — документы ахнули. Третий — нехорошую болезнь… как тут недавно лихой морячок высказался, «на винт намотал». И так далее, и тому подобное. А у Дашеньки все шито-крыто, тихо-мирно. В чем «секрет красоты», пока не могу объяснить. Не знаю. Ты повстречайся с ней, потом обсудим.

— Где Каретникова работает?

— Чертежницей в научно-исследовательском институте.

— Она же вместе с Зуевым в радиотехническом ГПТУ училась.

— Переквалифицировалась. Служебная характеристика отличная. В каждом праздничном приказе — благодарности, подарки, денежные премии. В коллективе — душа общества. В работе — безотказная. Правда, некоторые женщины по ее адресу ехидничают, но это, по-моему, от черной зависти. Слишком Дашенька преуспевает. А всякий успех — медаль с двумя сторонами.

— Не наркоманит?

— Упаси бог! Бензин и другие гадости тоже не нюхает. Спиртное не пьет. Вот дорогие импортные сигаретки постоянно в сумочке носит. Одевается — с иголочки. Зарабатывает в институте немного, но от ревнивого старичка досталось по наследству около двадцати тысяч на сберкнижке. Из них пятнадцать — на срочном вкладе. Остальные постоянно циркулируют в обороте. Попробуй придерись… — Веселкин, глядя на Антона, помолчал. — Обаятельна, плутовка. Может усыпить бдительность и очаровать не хуже профессионального гипнотизера.

— Что ж не загипнотизировала своего старика от ревности?

— Слишком крупную игру с ним вела, волновалась. Да и старик был уже в том перезрелом возрасте, когда супружескому гипнозу не поддаются. Такие ветераны прекрасно понимают, что любви… далеко не все возрасты покорны.

Оба помолчали. Бирюков достал из кармана пиджака конверт с угрожающей Зуеву запиской. Внимательно прочитав ее, Веселкин сказал:

— Судя по шрифту и нажиму, отпечатано это «серьезное предупреждение» на отечественной портативной машинке «Ортех». Таких машинок теперь много в личном пользовании. Особенно у подпольных бизнесменов, которые при деловой переписке стараются автографов не оставлять.

— «Писательство» — это переписывание магнитофонных записей? — спросил Антон.

— Да. Разумеется, не за бесплатно. Тот, кто переписывает, — «писатель».

— И много таких «писателей» в Новосибирске?

— Вагон и маленькая тележка. Даже среди школьников есть бизнесменчики. Но настоящих зубров можно по пальцам перечесть.

— Знакомых Зуева из них никого не знаешь?

— Нет. Он ведь в свое время меня интересовал только стихами.

— Студию звукозаписи, где Зуев работал, знаешь?

— Когда музыкальными дельцами занимался, частым гостем там был. Теперь на той студии новый директор. Начинает наводить порядок, а тогда… типичная контора «Рога и копыта» процветала. Операторы клали в собственные карманы до семидесяти процентов выручки и умудрялись еще производственные планы перевыполнять. — Веселкин вернул Антону конверт с запиской. — Мне кажется, автора этого предупреждения надо искать среди бывших сотрудников студии. Они на поприще бизнеса не терпели «нарушителей конвенции». Зуев, вероятно, тайком занимался переписыванием.

— С кем можно там откровенно поговорить?

— Повстречайся с оператором Мишей Позолотиным. Отличный мужик. Подноготную музыкальных махинаций знает насквозь и даже глубже. Я позвоню ему. Возможно, он и врагов Зуева тебе подскажет.

— Спасибо, — поблагодарил Антон и передал Веселкину конверты с письмами Ярославцева и Дремезова. — Вот еще два любопытных послания Зуеву…

Письмо с резолюцией «старперпенса» Веселкин вернул Антону, разведя руками, мол, об этом ничего не знаю. Потом взял второй конверт, глянул на обратный адрес и, увидев там фамилию отправителя, воскликнул:

— О, Женечка Дремезов! С этим мы знакомы по алкогольной линии. Добровольно принес в милицию изготовленный своими руками самогонный аппарат с электронным управлением.

— Выпивает?

— Теперь нет. Наоборот, всеми правдами и неправдами проталкивает в производство свой метод лечения алкоголиков.

— Что за метод?

— Находка для юмористического журнала. Не стану предвосхищать Дремезова. Хочешь того или нет, а при встрече с Женей тебе придется его выслушать, если надумаешь контакт с ним установить. Главное — не отрицай полностью Женину идею. Обидится и разговаривать не станет. Возражать можешь по мелочам.

— Он не шизофреник?

— Нет, просто умный дурак.

Бирюков улыбнулся:

— Мой дед говорит по-иному: «Умная голова, но дураку досталась».

— То же самое, только другими словами. У Жени банальная для нашего времени история. Был прекрасный инженер, так сказать, изобретатель от природы. Уже в двадцать семь лет стал главным энергетиком одного из заводов. В гору шел, как говорится, не по дням, а по часам, но… водочка сгубила. Кувыркаясь, стремительно скатился вниз. Прошел все стадии лечения — бесполезно. Три года назад, в белой горячке, хотел покончить с собой. Чудом выжил. С тех пор полностью потерял интерес к спиртному и к курению. Вероятно, при попытке самоубийства у Жени случилось нечто схожее с тем, что попытались сделать в лечении алкоголиков американские врачи. Они забрались в мозг больного. Однако, вырезав или умертвив больной центр, не желая того, изменили психику человека. Как-то обеднили ее. Что-то нарушили, чего нарушать было нельзя. В живом организме, как и в обществе, все взаимосвязано. Истреби, скажем, в общественной жизни полностью порок — и исчезнет понятие добродетели. Так и в человеке. Что мы знаем о мозге? А ведь это — целая вселенная…

— Откровенно говоря, меня очень тревожит безысходность хронических алкоголиков, — сказал Антон. — Медицина — бессильна. «Общество трезвости» — беспардонная профанация…

Веселкин вздохнул:

— Профанировать мы можем даже гениальные замыслы. Как те спортсмены, которых спросили: «А проиграть вы можете?» — «Конечно, можем, — бодро ответили парни. — Потому что мы все можем!»

Бирюков посмотрел на часы:

— Ладно, Костя, пойду искать убийцу Зуева. Скажи адрес Каретниковой.

— На Вокзальной магистрали длинный многоэтажный дом, рядом с ЦУМом, знаешь? Вот в нем, на пятом этаже… — Веселкин назвал номер квартиры. — Обычно Дашенька появляется дома после семи вечера.

— Ну что ж… — Антон поднялся. — Скоротаю время с бывшими соседями Левы.

Глава VIII

Старинный, из красного кирпича дом, где до переезда в райцентр жил Зуев, находился недалеко от железнодорожного вокзала. Когда-то это был роскошный особняк, выходящий фасадом на одну из бойких улиц Новосибирска. Он и теперь еще уверенно держался на добротном фундаменте, но коробки современных многоэтажек обступили его со всех сторон, зажав в небольшом тихом дворике с одинокой беседкой под растопыренными кривыми ветвями старого клена. Во дворе не было ни души. Только возле беседки дымчато-серый щенок старательно точил молодые зубы, пытаясь перегрызть то ли кусок палки, то ли завалявшуюся в грязи кость.

Решив вначале встретиться с Ярославцевым, Бирюков отыскал в небольшом коридорчике на втором этаже квартиру пенсионера и надавил на кнопку звонка. За обитой черным дерматином дверью глухо проурчало, но ответа не последовало. Напрасными оказались и последующие звонки. Видимо, в квартире никого не было. Антон спустился со второго этажа, поплутал по коридорным закуткам, уставленным житейским скарбом, и в душноватом с запахом плесени полуподвале нашел квартиру Дремезова. Звонок не работал. На стук никто не отозвался. Пришлось ни с чем выйти во двор.

Под кленом у беседки невесть откуда появившийся мужчина, размахивая красной папкой, увлеченно играл с азартно прыгающим вокруг него щенком. На вид мужчине было около сорока. Одет непритязательно. Дешевые джинсы. Серый, в крупную клетку распахнутый пиджак с выпущенным поверх ворота отложным воротничком белой рубахи. На ногах синие кеды с красной окаемкой. Седеющие волосы с плешью во все темя были коротко подстрижены.

Бирюков подошел к беседке и, поздоровавшись с мужчиной, спросил о Ярославцеве. Сипловатым, как у пропойцы, голосом мужчина ответил:

— Анатолий Ефимович недавно мне встретился. С авоськой, наверно, в булочную потопал. Вы не из народного контроля?

— Нет, не из народного.

— Откуда же?..

Антон без нужды старался не афишировать место своей работы, поэтому сказал уклончиво:

— Я из другой контролирующей фирмы.

— Не хотите говорить — не надо. Перетопчемся, — просипел мужчина и вновь принялся дразнить отчаянно бросающегося на него щенка.

— Ваша фамилия Дремезов? — наугад спросил Бирюков.

Мужчина замедленно повернулся и смерил Антона пристальным взглядом желтоватых глаз:

— Дремезов, ну и что?..

— Привет вам от Левы Зуева.

По лицу мужчины проползло не то удивление, не то радость, но ответил он с равнодушной ухмылкой:

— Привет от старых штиблет. Лучше бы Лева на мое письмо откликнулся. Жду-жду, а он… — Дремезов вдруг наморщил лоб. — Его там, в деревне, энцефалит не доконал?

— Вроде бы нет…

— Ну, слава богу. А то на прошлой неделе я плохой сон видел. Голеньким Лева сидит на телевизоре и руками гимнастику делает. И «Грубияночка» рядом с ним тоже в чем мама родила.

— Каретникова? — на всякий случай уточнил Антон.

— Кто ж еще!.. Знаешь эту великую комбинаторшу?

— Немного знаю.

— Если немного, значит, ничего не знаешь. По-товарищески советую: соблазнять Дашка станет — не вяжись. Обчистит как липку. Три года назад я переночевал у нее за шестьдесят рублей. Рассказать?..

— Любопытно…

— Любопытного мало. Полученный на работе аванс полностью исчез, потом весь день маялся, пока знакомые ребята не подлечили.

Дремезов, прицыкнув, отогнал надсадно лающего щенка и предложил Бирюкову сесть в беседку под кленом. Когда оба уселись, он нахмурился:

— «Грубияночка» тогда у какой-то Бабы Яги, за Каменкой, комнатку с отдельным ходом снимала. Встретила меня еле тепленького после аванса и заманила. Какого черта к ней поплелся, понять не могу. Я бабником никогда не был, я бывший алкоголик…

— Выходит, вы давно с Каретниковой знакомы? — спросил Антон.

— С той поры, как Лева в нашем доме поселился. Родословную Зуева знаешь?

— Нет.

Дремезов одной рукой прижал на коленях красную папку, а другой показал через плечо:

— Этот дом, в котором живу, до революции, говорят, принадлежал известному шорнику Зуеву. Видать, неплохо хозяин шорничал, если такой домище отгрохал для одной семьи. Включая полуподвал, теперь здесь пятнадцать семейств ютится. Одну комнату с кухней на втором этаже, рядом с Ярославцевым, занимала Алевтина Сидоровна, по фамилии тоже Зуева — младшая дочь того шорника. Леве же она доводилась родной бабкой, поэтому он, приехав учиться в ГПТУ, прописался и жил у нее. Когда старушка умерла, «Грубияночка» и закрутилась вокруг Левы, чтобы сюда же прописаться.

— У них, кажется, свадьба намечалась, — сказал Антон.

— Все было на мази! Но Дашке старикан с Вокзальной магистрали подвернулся, и она решила более выгодную партию скомбинировать. Лева как узнал про старика, сразу поглупел. Ему повезло, что в ту пору я с выпивкой уже покончил и однажды, не вру, почти из петли его вытащил.

— Серьезно?

— Спроси Ефимыча. Подтвердит.

— Долго Зуев переживал?

— Несколько месяцев. Потом, как старик умер, Каретникова опять кругами возле Левы пошла. Ей помириться — пара пустяков. В этом отношении она немножко с приветом. За тот случай, когда карманы мне вычистила, я крепко оскорбился. Сцепились так, что чуть избушку на курьих ножках не разнесли. А через неделю встречаемся — она вроде все забыла: «Женечка! Не нашел свои деньги?» Понимаешь, куда загнула? Будто я по пьянке аванс посеял…

— Может, так оно и было… — осторожно сказал Антон.

— А где логика?.. Зачем бы ей меня без денег к себе тянуть? Скажешь, для любви? Куры засмеются. Я на пятнадцать лет старше Дашки, и вот эта плешина… — Дремезов хлопнул себя по лысой макушке, — у меня в ту пору сияла не меньше, чем теперь. Еще прибавь, что в дугу пьяный. Соблазнительный ухажер, а?.. Вообще-то сам наскреб на свой хребет. Дурная привычка у меня, у пьяного, была — рублями трясти. Похвастался, называется…

— Последний раз давно Каретникову видели?

— Перед тем, как Леве письмо отправил. В аптеке столкнулись. Поговорили пару минут. Нос, как всегда, кверху держит, а глаза невеселые. Что-то вроде бы у них с Левой рассыпалось. Не зря он спешно из Новосибирска в деревню на поселение укатил.

— Говорят, врачи ему посоветовали…

— Это отговорка. Больше года после больницы молчали и вдруг советовать начали.

— Что Каретникова в аптеке делала?

— Снотворное по рецепту получала. Меня в психушке из таких коробочек потчевали. Если парочку таблеток заглотить, как от кокаина закейфуешь… — Дремезов, словно спохватившись, глянул на Антона растерянными глазами и вдруг перешел на «вы»: — Не подумайте, что в психбольнице я с головой лежал. Нет! Из белой горячки меня там вытаскивали. Я ведь, не скрываю, спившийся инженер. Слава богу или черту теперь все алкогольные вывихи позади. Теперь у меня одно горе… от ума. — Дремезов побарабанил костистыми пальцами по красной папке. — Помните, Грибоедов сказал: «Всем глупым — счастье от безумья. Всем умным — горе от ума». Очень точно сказано. На своем опыте убедился. К слову, по вашему мнению, алкоголизм — это болезнь или распущенность?…

— Распущенность, переходящая в болезнь, — сказал Антон.

Дремезов, будто соглашаясь, наклонил голову.

— Правильно. Бытовое пьянство — это действительно страстишка, хобби, распущенность. Алкоголизм — болезнь. Течение этой болезни осложняется отношением окружающих. Скрюченного, например, радикулитом все жалеют. Пораженного алкоголизмом — презирают. Но болезнь есть болезнь. Можно сколько угодно взывать к совести заболевшего гриппом — чихать и кашлять от этих воззваний он не перестанет…

Заговорив об алкоголизме, Дремезов неузнаваемо преобразился. Выбритые до синевы щеки зарозовели, чуть раздвоенный подбородок гордо выдвинулся вперед, а сипловатый голос задрожал. Он словно заведенный говорил не умолкая:

— С бедой можно покончить, если внедрить в практику лечения больных алкоголизмом мой метод. Что я изобрел?.. Все гениальное просто… — дрожащими пальцами Дремезов достал из красной папки листок ватмана машинописного формата и показал Бирюкову профессионально выполненный тушью чертеж, где было изображено что-то вроде схемы простейшего радиоприемника. — Мой метод основан на принципе электрошока. Смотрите… Берется алюминиевая кружка с припаянными к ней проводами. В замкнутую электроцепь вмонтированы кнопка выключателя и понижающий трансформатор. Через обычную розетку прибор подсоединяется к бытовой сети напряжением двести двадцать вольт. Каким образом производится лечение?.. В кружку наливаем сто граммов водки. Можно больше, но это совершенно ни к чему. Как нас учили газеты и радио, экономика должна быть экономной. Итак — все готово. Можно начинать. Пациент смело берет кружку и подносит ее ко рту. В этот момент врач включает электроток. Мгновенно происходит короткое замыкание, и кружка что?.. Кружка внезапно бьет пациента по зубам! От неожиданности наступает шок. Один-два подобных сеанса вырабатывают у алкоголика стойкое отвращение к алкоголю. Он никогда больше не выпьет из этой кружки!..

— Но алкоголик может выпить из другой посуды, — сдерживая улыбку, возразил Бирюков.

Лицо Дремезова перекосилось, словно от внезапного приступа зубной боли:

— Это я уже слышал тысячу раз от других оппонентов. Суть метода заключается в том, что электрошок убивает в коре головного мозга аккумулятор памяти об алкоголе. Мое горе заключается в том, что я опередил время. Медицинские рутинеры встретили новинку в штыки. Все признают, что в мировой практике нет аналогов моему методу, что он оригинален, однако никто не хочет взять на себя ответственность за проведение широкого эксперимента. Даже друзья, и те относятся ко мне с недоверием. Много раз уговаривал Зуева полечиться от энцефалита электрошоком. Не соглашается ни в какую!.. Парень умный, но без творческой искорки. Просил его оформить мой метод музыкальным сопровождением. Тоже отказался, дескать, гроб с музыкой получится… Куда я только не писал!..

Дремезов вновь раскрыл папку и, видимо, стараясь что-то отыскать, принялся перекладывать листы с грифами центральных и областных газет, облздравотдела, облисполкома. Министерства здравоохранения, каких-то научно-исследовательских институтов. Это были официальные ответы Дремезову из разных инстанций, и Бирюков поразился тому, какое множество занятых людей втянул в бессмысленную работу вокруг своего «изобретения» одержимый навязчивой идеей человек. Стараясь избавиться от пустого разговора, Антон несколько раз попытался заговорить о Зуеве, но Дремезов упорно возвращался к своему «горю от ума».

Спас Бирюкова вошедший во дворик высокий представительный старик в фетровой зеленой шляпе и в мешковатом, как пижама, коричневом костюме. Опираясь на резную трость, он нес в свободной руке авоську с батоном. Дремезов, едва заметив старика, быстро завязал тесемками папку. Будто сожалея о прервавшемся разговоре, просипел:

— Вот и Ефимыч…

У беседки Ярославцев то ли из любопытства, то ли, чтобы передохнуть, остановился. С лукавым прищуром посмотрел на Дремезова:

— Опять плачешься, Женя?

— Что значит плачусь?.. — обиделся тот. — Сколько можно мариновать мою жалобу?! Великая держава ведь гибнет!..

Старик шутливо пристукнул тростью:

— Не позволим погибнуть! У кого сегодня был на приеме?

— К профессору в мединститут ходил. Не принял, бюрократ! На завтра встречу отфутболил. А меня завтра в колхоз на картошку посылают. Черт знает, когда теперь свободный день выкроится…

— Не переживай. У бога дней много.

— Тебе, Ефимыч, шуточки, а у меня уже нервы на пределе…

Дремезов рассерженно встал и, размахивая папкой, устремился к дому. Проводив его сочувственным взглядом, Ярославцев недоуменно посмотрел на Бирюкова, явно спрашивая: «Что у вас нашлось общего с больным человеком?»

Бирюков представился, назвав свою должность. В голубоватых, по-стариковски мудрых глазах Анатолия Ефимовича отразилось нескрываемое удивление. Он устало сел на скамейку и полувопросительно проговорил:

— Чем могу быть полезен…

— Случилась беда, Анатолий Ефимович. Леву Зуева убили, — напрямую сказал Антон.

Кустистые с густой проседью брови Ярославцева вздернулись:

— Что вы говорите?! Вероятно, глупая случайность?..

— Разбираемся. Хотелось бы знать: как Зуев жил в Новосибирске? Не было ли у него здесь каких-то завистников или врагов?..

— У Зуева, враги? Невероятно! Лева мухи не обидел. Что касается зависти, то… вряд ли можно завидовать парню, ставшему инвалидом в самом начале жизни.

Ярославцев покачал головой и медленно, будто припоминая, начал рассказывать о своем недавнем соседе. По словам Анатолия Ефимовича, Зуев был очень застенчив и ни с кем близко не дружил. Оформившись на инвалидность, он вообще целыми днями возился в своей квартире с разной аппаратурой. Что-то паял, клепал, монтировал, клеил.

— А любовь у Зуева была?.. — намекнул Бирюков.

— Имеете в виду Дашу Каретникову? — спросил Ярославцев. — В такую энергичную натуру трудно не влюбиться. Не знаю, как она общается со сверстниками, но с пожилыми людьми — сплошное обаяние.

— За что же Дремезов окрестил ее «Грубияночкой»?

— Однажды отхлестала Женю по щекам за хамство. Женя интеллигентен только тогда, когда дело касается пропаганды собственного «изобретения». В других случаях — опустившийся человек. Да и с психикой у Дремезова не все ладно.

— И все-таки я слышал о Каретниковой не совсем приятное, — опять сказал Антон.

— Видимо, вам рассказывали, каким безнравственным способом она завоевала себе квартиру? Способ разумеется, из рук вон выходящий, только если задуматься, все имеет свое объяснение. Объясним и поступок Даши.

— Вы оправдываете ее?

— Ни в коей мере!.. — Ярославцев нахмурился. — Просто обращаюсь к здравому смыслу. С годами у нас накопилось множество противоречий! Говорим о бережливости — сами допускаем вопиющее расточительство. Ратуем за принципиальность — миримся с беспринципностью. Провозглашаем социальную справедливость, а на деле живет лучше не тот, кто хорошо работает, кто честен, а тот, кто научился ловчить и приспосабливаться. Учтите, все это происходит в открытую, на глазах молодых людей, которые рано усваивают обывательскую мудрость: «Хочешь жить — умей вертеться». Не так ли?..

— В принципе — так, — согласился Антон.

— Давайте рассуждать дальше. Дурное воспитание у нас начинается со школы, где искусственно повышают уровень успеваемости. Ставя удовлетворительную оценку за плохие знания, ребенка буквально с первого класса приучают иметь больше, нежели он заслуживает… — Ярославцев на секунду задумался. — Каретникова — одна из тех, на ком с детства отпечатались школьные грехи и частнособственнические пороки взрослых. Будучи от природы неглупой, имея неплохие внешние данные, она с первых самостоятельных шагов сообразила, что честным путем жить значительно труднее, и пошла по жизни напролом. Правда, завоевав квартиру, Даша вроде бы растерялась, притихла, но заложенная в ней природой энергия так и клокочет.

— Что ее притягивало к Зуеву? — спросил Антон.

— То, чего у самой не хватает. Зуев был в высшей степени порядочным, сдержанным и очень отзывчивым. Потом, по-моему, она чисто по-женски сочувствовала ему. Ведь когда между ними случился разрыв, Лева чуть не покончил с собой. Узнав об этом, Даша тут же примчалась на такси и долго утешала Леву.

— После этого у них конфликтов не было?

— Не замечал.

Из дальнейшего разговора Бирюков узнал, что Каретникова наведывалась к Зуеву часто, однако никогда не оставалась у него на ночь Вела себя непринужденно, много шутила. Если видела в квартире беспорядок, немедленно бралась за приборку. Была чистоплотна и не ленива. Умела приготовить вкусный обед. О своей работе в НИИ рассказывала с веселым юморком, словно все сотрудники там целыми днями бездельничают. Оригинально изображала в лицах наиболее смешных и недобросовестных из своих коллег. Старика, оставившего ей наследство, называла «Агрессором» и всегда при упоминании о нем брезгливо морщилась. Иногда у нее срывалась с языка грубость. Узнав, что Ярославцеву не нравятся курящие женщины, ни разу при нем не закурила.

Выяснил Антон и историю письма «морского скитальца Сережки», капитана рыбопромыслового траулера Сергея Петровича Ярославцева — племянника Анатолия Ефимовича. В прошлом году, направляясь из Ленинграда во Владивосток к новому месту работы, капитан останавливался у дяди в Новосибирске и на студии заказал несколько кассет с магнитофонными записями. Оплатил через кассу все расходы, в том числе пересылку по почте, и оставил свой дальневосточный адрес. Через какое-то время ему прислали выполненный заказ, но качество записи оказалось отвратительным: вместо песен — один хрип. Узнав из письма племянника о безобразной халтуре, Анатолий Ефимович хотел «навести на студии порядок», однако Лева Зуев отговорил затевать тяжбу с бракоделами и сам сделал прекрасную запись. Ярославцев предлагал деньги за работу, тот отказался. После, когда уже уехал в район, записал для племянника Ярославцева две кассеты с песнями Софии Ротару.

На вопрос Бирюкова — «Почему Зуев уволился со студни?» — Анатолий Ефимович уверенно заявил, что Леву оттуда выжили. Не ко двору он там пришелся, мешая своей добросовестностью студийным халтурщикам. Фамилии тех халтурщиков Ярославцев не знал. Со слов Зуева, ему смутно помнился всего один: то ли Калачов, то ли Бузгачов, фамилию которого Зуев произносил с ударением на последнем слоге. Ярославцев не мог объяснить, почему Лева так срочно переехал на жительство в райцентр.

— По-моему, с неохотой он туда уезжал, — сказал Анатолий Ефимович. — В последние дни даже появление Даши не радовало его, как всегда. Несколько раз пытался ей грубить, чего раньше не замечалось. Даша, правда, эти выпады переводила в шутку.

— Не сама ли Каретникова явилась причиной переезда? — спросил Бирюков.

— Каким образом?

— Скажем, ревность не давала Зуеву покоя…

Анатолий Ефимович задумался:

— Не стану ни утверждать, ни отрицать. Ревнивые чувства в Леве, конечно, клокотали, однако вида он не показывал.

— Поводы были?..

— Для ревности? Как им не быть. Женщина в озорном возрасте, внешностью не обижена, темперамент плещет через край. Лева, разумеется, прекрасно понимал, что его возлюбленная, завладев отдельной квартирой, ведет отнюдь не девственный образ жизни.

— Поскольку у Каретниковой наверняка были увлечения… — размышляя, начал Антон. — Не мог ли кто из ее поклонников — опять же на почве ревности — убрать со своего пути Зуева?

— Ревность к инвалиду?.. — с удивлением спросил Ярославцев и, подумав, сказал: — Впрочем, это чувство не всегда поддается логическому объяснению.

Бирюков показал фотографию Каретниковой:

— На этом снимке Даша выглядит, как она есть на самом деле, или легкомысленно позирует?

— Ну, батеньки мои… — Анатолий Ефимович, глядя на фото, осуждающе покачал головой. — Впервые вижу Дашу в столь пикантном виде. Разумеется, здесь она вызывающе хулиганит.

— Для чего?

— Трудно сказать. У Даши много противоречий. Женщина она незаурядная, взрывная. Порою делает такое, что потом сама искренне осуждает. Но это… своеобразное неглиже, извините, с моей точки зрения необъяснимо.

Глава IX

Студия звукозаписи находилась на втором этаже городского комбината бытового обслуживания. Узнав у ярко накрашенной приемщицы заказов, что оператор Миша Позолотин сегодня работает, Бирюков поднялся по широкой лестнице в просторный холл с декоративной пальмой посередине. Дверь студии оказалась на замке. Глянув на часы, Антон решил ждать и сел возле пальмы в одно из кресел. В трех других креслах, небрежно развалясь, сидели подростки лет по четырнадцати-пятнадцати. Видимо, или школьники, или учащиеся ПТУ. Самый старший был одет во все черное. На запястьях рук поблескивали цепочки-браслеты. Джинсовые костюмчики остальных двух пареньков вместо воротников имели странные черные ошейники. Волосы у всех были всклокочены.

Мальчишки лениво перебрасывались фразами. Один рассматривал цветные иллюстрации в каком-то журнале. Весь в черном равнодушно обратился к нему:

— Боб, на дискотеку сегодня пойдем?

— А чего там делать… Критики говорят: если любить и рок и диско — это безвкусица.

— Болтуны они, критики.

Помолчали. «Черный» опять спросил:

— Что там интересного, на картинках?

— Костюмы смотрю. Мне «Битлз» нравится, потому что у них пиджаки и галстуки. А «Кисс» не нравится. Размалевались…

В разговор вступил третий:

— Лично я придерживаюсь мнения Ричи Блекмора. Он уважает рок, а я уважаю его.

— Майкл Джексон тоже ничего… — закрывая журнал проговорил Боб. — Вчера кое-как осилил перевод его композиции «Триллер». Полмесяца гонял пленку и английский словарь листал.

— Что получилось, о чем поет?

— Дословно на русском такой смысл: «Шелушащееся снаружи и сгнившее внутри чудовище вместе с седым старым вурдалаком вылезают из могилы и хватают тебя холодными руками за горло. Смерть проникает в тебя, и ты не в силах сопротивляться».

— Во, мировая жуть! Не зря, выходит, от «Триллера» во мне что-то буйное просыпается.

— А я, если честно, люблю итальянцев, — сказал Боб. — Но «хэви металл» буду слушать назло всем, кто ругает рок.

Тот, в котором просыпалось что-то буйное, вздохнул:

— Впустую мы здесь сидим. С Мишкой ни за какие деньги не договоришься. Был бы Лузгач, с тем бы столковались.

— С Лузгачом и толковать не надо было, — мрачно обронил «Черный». — Тот писал, чего захочешь, только монету гони…

По лестнице в холл поднялся молодой мужчина в светло-коричневом кожаном пиджаке. Легкой походкой он подошел к студийной двери и, достав из кармана ключ, стал открывать ее. Подростки нерешительно переглянулись.

— Позолотин? — указав взглядом на мужчину, спросил их Бирюков.

«Черный» наклонил голову. Антон быстро поднялся и вошел в студию следом за Позолотиным. Видимо, вдохновленные ею примером, туда сразу же ввалились все три «металлиста». Позолотин недовольно посмотрел на подростков:

— Что опять, «железники»?..

— Миша, ну, может, все-таки передумаешь насчет нашей просьбы? — заискивающе спросил «Черный».

— Никогда!

— Ну, может, договоримся, а?.. Никто ничего не поймет. Запись ведь не на русском языке…

— Парни, я вам еще раз популярно объясняю: такую программу ни на каких языках пропагандировать не буду.

— Ну, может…

— Все! Гудбай, беби! Не понятно?.. Перевожу на русский: закройте дверь с той стороны, мальчики!

«Металлисты», насупившись как провинившиеся дети, вышли из студии. Глянув на захлопнувшуюся за ними дверь, Позолотин усмехнулся:

— Ходят тут всякие, охломоны…

— Что они хотели? — спросил Бирюков.

— Мадонну, видите ли, им подай.

— Кто это такая?

— Звезда американского рока Мадонна Луиза Beроника Чикконе.

— Ух как длинно! — улыбнулся Антон.

— Зато песенки у нее короткие: «Я нравлюсь мужикам, у которых есть монета. С ними можно оплатить и меха, и хату. Это лучше, чем страсть». — Позолотин предложил Антону сесть. — Вы из уголовного розыска, Бирюков?

— Да.

— Я догадался. Костя Веселкин звонил, просил «просветить» вас в музыкальном вопросе. Видите, сразу с клиентуры начинаю популярно объяснять.

— Много клиентов?

— Хватает. И всем подавай записи «с изюминкой» или «с душком». Чтобы ни у кого таких не было.

— Говорят, спрос рождает предложение.

— Если на поводу у спроса пойти…

Зазвонил телефон. Позолотин снял трубку. Пока он разговаривал, Бирюков оглядел студию, загроможденную стационарными и портативными магнитофонами разных марок, видеоприставками и радиоаппаратурой.

Закончив разговор, Позолотин спросил Бирюкова:

— Ну и что ж вам рассказать о музыке?

— Меня не столько музыка интересует, сколько музыканты, — ответил Антон.

— Например, кто?..

— Например, Лева Зуев.

— Зуев?.. — удивился Позолотин. — Хороший парень. Работал у нас звукооператором, но занимался в основном ремонтом аппаратуры. Мастер — золотые руки. В сложнейшей японской радиотехнике разбирается не хуже, чем в отечественных ящиках. Уволился по собственному желанию.

— Причина?..

— В то время кооперативов еще не было и наши операторы безбожно калымили с выходом на всю страну. А Зуев ни копейки «навара» себе не брал. Естественно, его порядочность мешала рвачам. Балом правил на студии тогда оператор Лузгачов…

«Вот, оказывается, какого „Лузгача“ с сожалением вспоминали сидевшие в холле подростки», — подумал Бирюков и спросил:

— Где он теперь?

— В колонии усиленного режима. Нынче весной ОБХСС остановил его частнопредпринимательскую деятельность. Мало, бизнесмену, было доходов от записей, так он еще порноролики крутил по десятке со зрителя.

— Где такой «товар» доставал?

— В столице, в Риге или Таллинне. В прибалтийских городах у новосибирских бизнесменов от музыки есть надежные дружки, которые каждую неделю сообщают по телефону о поступлении свежих фирмовых записей и о сроках их получения. Самолетом в оба конца — примерно сто шестьдесят рублей. Обернуться можно за сутки. Главное — оперативность, иначе конкуренты на вираже обойдут. Кто первым достал запись — тот на белом коне. Пустит большой тираж и прилично заработает. Обогнали другие — значит, пролетел.

— И сколько эти «бизнесмены» берут за кассету?

— За девяностоминутную — семнадцать-восемнадцать рублей, в зависимости от популярности записи. Девять рублей — магазинная стоимость кассеты. Плюс по четыре рубля за каждые сорок пять минут звучания, плюс рубль за оперативность, свежесть и качество. Цена, в общем-то, студийная. Дельцам нужен клиент. Поэтому берут, как правило, по госцене.

— Зуев «писательством» не занимался? — опять спросил Антон.

— Нет, Лева за деньги никогда не писал. А бесплатно многим знакомым отличные записи сделал, за что «короли» музыкального бизнеса косо на него смотрели.

— Кто конкретно?..

— Да тот же Лузгачов за каждую кассету готов был в глотку конкуренту вцепиться.

— Еще кто?

Позолотин задумался:

— Еще Владик Труфанов на сторону писал, но, когда ОБХСС взял в оборот Лузгачова, притих и сменил профессию. Хозяином видеокафе стал. Под вывеской кооператива вместе с женой оборудовали подвальчик старого дома на тихой улочке, где цирк когда-то находился. Установили там цветной «Панасоник» с видеоприставкой, магнитофон «Шарп» со стереоколонками и по вечерам завлекают клиентов модными ритмами. Недавно заглядывал к нему. Цветет и пахнет! Хвалится, что живет, как никогда.

— Какую программу крутит?

— В основном все прилично. Популярные выступления наших «звезд», рокеров — своих и зарубежных. Есть эстрадные шоу болгарской фирмы «Балкантон» и чехословацкой «Супрафон», выступление кубинского варьете «Тропикано». Однако, по просьбе публики, можно посмотреть и почти раздетую Мадонну.

— В какую сумму обходится посещение этого кафе?

— Вход свободный. — Позолотин улыбнулся. — Каждый входящий должен непременно съесть на два рубля мороженого или оплатить стоимость двух коктейлей, по рублю фужер. Кофе можно заказать по желанию.

Бирюков передал Позолотину отпечатанную на машинке записку с угрозой Зуеву и попросил его высказать предположение, кто бы мог ее сочинить. Сосредоточенно прочитав текст, Позолотин неопределенно пожал плечами. Затем еще раз прочитал и наконец сказал:

— Лузгачов давно в колонии, а Труфанову, по-моему, теперь не до записей. Он в прибыльное дело с головой окунулся… Хотя одна фраза здесь вроде бы труфановская: «Не забывай, что мы в разных весовых категориях». Владик — бывший штангист и частенько спортивными терминами в разговоре играет…

— А что за «Карикатуристка» здесь упоминается?

Позолотин задумался.

— Не представляю… Перед увольнением Зуева со студии был какой-то юморной случай. То ли Лева карикатуру на Труфанова нарисовал, то ли какие-то смешные стихи про него сочинил. Я тогда в отпуск уезжал и подробностей не знаю.

— С уголовниками Труфанов не общается?

— Среди любителей музыки всякие есть. Взять хотя бы его кафе. Кто только туда не заглядывает на огонек. А Владик — величина. Хозяин! Могут, конечно, и побывавшие в местах не столь отдаленных под хозяйским крылышком пригреться… — Позолотин чуть-чуть улыбнулся. — Вы не на шутку меня заинтриговали. С Левой что-то серьезное случилось?

Бирюков решил не скрывать правды и рассказал о краже у Зуева японского «Националя» и о том, как обнаружили труп Левы недалеко от дачного кооператива «Синий лен». Позолотин, подумав, сказал:

— По-моему, не Труфанова это дело. Владик — азартный добытчик денег, но не форточный вор. Что касается убийства, тем более… Вы бы заглянули вечером к Труфанову в кафе. Не пожалейте два рубля за навязчивый сервис, приглядитесь со стороны к Владику. Уверяю, он совсем не похож на убийцу.

— Придется заглянуть, — сказал Антон.

О том, у кого и на каких условиях Зуев купил «Националь», а также о его увлечении Дашей Каретниковой Позолотин не знал. Лева не любил хвастаться покупками и ни с кем не делился своими сердечными тайнами.

День уже клонился к вечеру, когда Бирюков ушел из студии звукозаписи. Рабочее время на предприятиях закончилось, и город оживленно засуетился. Люди толпились на транспортных остановках, потоком шли к станциям метро, заполняли торговые залы магазинов.

Чтобы обдумать предстоящую встречу с Каретниковой, Антон решил пройтись пешком. Дом, где жила Даша, вытянулся вдоль Вокзальной магистрали от сияющего стеклом здания ЦУМа чуть не до самого железнодорожного вокзала.

Отыскав нужный подъезд, Антон вошел в тесную кабинку старенького лифта и нажал кнопку пятого этажа. Кабинка скрипуче поползла вверх. Стенки ее были изрисованы вдоль и поперек банально-пошлыми надписями. Лифт протяжно крякнул, остановился и с облегченным шипением распахнул двери.

На двери квартиры Каретниковой белел прикрепленный кнопками лист ватмана. Крупными буквами на нем было написано ярко-зеленым жирным фломастером: «Любимые! Я в отпуске. Ждите и надейтесь! Предупреждение для воров: квартира оборудована охранной сигнализацией. Не рыпайтесь, мурзилки!»

Под текстом зеленела дата «18.IX. с/г». Тот самый день, на который Зуевым был куплен авиабилет в Москву и до которого Зуев не дожил…

Глава X

Никто из соседей Каретниковой не знал, где Даша проводит отпуск и когда она вернется домой. Убив на бесполезные разговоры почти полчаса, Бирюков разочарованно спустился в скрипучей кабинке лифта. Через сумрачную арку Антон медленно вышел из двора и, постояв у бойко торгующего киоска «Союзпечати», перешел на другую сторону Вокзальной магистрали. У стоянки такси задумался. Ехать в видеокафе еще рано — без посетителей там делать нечего. Что же остается?.. Внезапно вспомнился золотозубый Вася Сипенятин. Сразу подумалось: не смылся ли старый друг? Бирюков сел в первую подвернувшуюся машину и бросил шоферу:

— К Бугринской роще, на улицу Кожевникова.

Таксист с места газанул вперед. Лихо промчались по длинному мосту на левый берег Оби. Давно Антон не был в этом районе Новосибирска. Многое здесь изменилось, по сама роща оставалась прежней. И невысокий серый дом, в первом этаже которого была квартира Васиной матери, по-прежнему смотрел на мир широкими окнами. Казалось, с той давней поры она даже не сменила тюлевые занавески. Услышав из распахнутого окна хрипловатый магнитофонный голос Высоцкого, Бирюков с облегчением подумал, что Вася никуда не исчез и находится дома.

Дверь открыла сгорбленная старушка в незатейливом темном платье и в клеенчатом, с белыми мучными пятнами, фартуке. Антон сразу узнал ее, даже вспомнил, что зовут Марией Анисимовной, но Мария Анисимовна его не узнала. Тыльной стороной ладони она отвела со лба выбившуюся из-под платка седую прядку волос и, словно загородив своим сухоньким телом прихожую, растерянно уставилась на незваного гостя старческими глазами. Едва Бирюков заикнулся о Васе, старушка торопливо заговорила:

— В Ташкенте Василий живет, в Ташкенте…

«Кто же магнитофон у вас крутит?» — хотел было спросить Антон, удивленный таким ответом, однако из комнаты послышался сипенятинский голос:

— Маманя, ты кому там арапа заправляешь?

Мария Анисимовна, вконец растерявшись, промолчала. В прихожей за ее спиной появилась плечистая фигура Сипенятина. Увидев Бирюкова, Вася прищурился:

— Начальник?.. Соскучился обо мне?.. — И широко блеснул золотыми зубами. — Ну, заходи! Мы тут восточные манты заварили. Не побрезгуешь, ужинать станем…

Мария Анисимовна неохотно посторонилась, пропуская Антона в прихожую. Разминувшись с ней, Бирюков вошел в скромно обставленную комнату с обеденным столом посередине. На столе дымилась большая миска, переполненная только что отваренными мантами. Сказав матери, чтобы несла из кухни еще одну «посудину для гостя», Вася выключил магнитофон, предложил Антону стул и сам уселся напротив.

— Приглашал заходить, а теперь вроде не рад? — спросил Антон.

Сипенятин усмехнулся:

— Имея дело с угрозыском, не сразу сообразишь, когда радоваться, а когда плакать. Вы ведь как телевизионные Знатоки. Не те, которые отгадывают: «Что? Где? Когда», а которые шибко умно следствие ведут. У меня же, прямо скажу, никакого желания нет соревноваться с ними.

В комнате так аппетитно пахло, что у Антона засосало под ложечкой. Мария Анисимовна принесла глубокую тарелку с вилкой и, тревожно косясь на Бирюкова, стала накладывать в нее крупные манты. Сипенятин, заметив тревогу матери, улыбнулся:

— Не секи взором, мать. Это хороший человек. Мы с ним две пятилетки знакомы.

— Не сбили бы опять эти знакомые тебя с пути, — недовольно проговорила старушка.

— Не собьют! Они, наоборот, на путь истинный наставляют. Садись, маманя, с нами..

— Я, сынок, на кухне привыкла. Кушайте без меня.

— Ну, было бы предложено…

Когда остались вдвоем, Сипенятин посерьезнел:

— Начальник, клянусь, про Зуева ничего не знаю. Зря меня пасешь!

Глядя на Сипенятина, Антон сказал:

— Василий, мне нужна твоя помощь в серьезном деле.

Сипенятин увильнул от ответа:

— Давай мантами заправимся, пока не остыли. После про дела толковать начнем.

Бирюков не стал возражать. По вкусу манты почти не отличались от сибирских пельменей, только луку в них было больше. Ели молча, не торопясь. Потом Вася принес из кухни две вместительных пиалы и большой фарфоровый чайник с крепкой до черноты заваркой. Разливая чай, сказал:

— Теперь можно и побазарить. На сытый желудок нервы крепче и кумекается спокойней. Что помогать-то начальник?

— Надо, чтобы ты по старой памяти роль сыграл, — прямо заявил Бирюков.

Большие глаза Сипенятина стали еще больше:

— Я столько нафестивалил в жизни, что совсем не хочется влезать в новый концерт. Извиняй дико, но ни воровать, ни кирять не буду даже ради тебя.

Антон улыбнулся:

— Этого не придется делать. Хочу пригласить тебя за компанию в безалкогольное кафе.

— Я не БХСС. Чего мне там делать?

— Надо посмотреть, не заглядывают ли туда твои знакомые, кто еще не одумался, как ты.

Вася отрицательно крутнул головой:

— Старых корешей закладывать не буду. Пусть они сами одумываются, без моей помощи.

— Василий, мне вот так это надо… — Антон ребром ладони провел по горлу.

— До зарезу?

— До зарезу.

— Думаешь, уголовники пристрелили Зуева?

— Думаю, они.

— Не музыканты?

— Нет… — Бирюков помолчал. — Если и музыканты, то руками уголовников.

Вася насупился.

— Пиявок, которые прячутся за чужой спиной, не терплю. Где находится та безалкогольная контора?

— Где старый цирк был.

— Ну-у-у… — разочарованно протянул Сипенятин — Пустой номер, начальник. От скуки вчера заглядывал в ту богадельню. Там по цветному телеку молодежную чепуху гонят, и за такое, доступное всем кино, хочешь не хочешь, надо или мороженого до посинения нажраться, или два стакана помоев через соломинку выцедить. Хотел бармену шум устроить, но он, хоть и толстый амбал, прижал уши и без всяких-яких вернул мои два целковых. Даже пригласил в другой раз приходить.

— Давай воспользуемся этим приглашением.

— Пошел он на фиг! В гробу я видал толстяка вместе с его цветным телеком.

— А прежних дружков в кафе не видел?

— Там вообще народу не густо было. Тоскливые девочки дымили сигаретами. Если б у меня настроение не испортилось, запросто договорился бы с ними насчет картошки дров поджарить..

После недолгих уговоров Сипенятин согласился поехать в кафе к Труфанову, только с условием «Не корешей закладывать, а просто похохмить». Когда Антон стал излагать свою задумку, Вася насторожился:

— Значит, надо сделать вид, будто я у тебя в шестерках?

— Можешь по свежей памяти изобразить телохранителя, чтобы не унижаться, — улыбнулся Бирюков.

— Мне один черт, какого клоуна изображать.. — Сипенятин почесал затылок. — Только, начальник, ты ведь сам провалишь дело. Ну какой ты мне кореш?.. У тебя на лбу написано, что не блатняк.

— В колониях не только блатняки отбывают наказание.

Вася вроде удивился, как это сам не смог додуматься до такой простой истины.

— Хм… Тут ты правильно усек. Последний раз в зоне долбил со мной землю интеллигентный расхититель соцсобствениости. Большой шишкой старик на воле был. Командовал хлебо-булочной выпечкой целой области. На любовнице, придурок, сгорел. Аж на сто пятьдесят тысяч надарил дорогих цацек, а когда молодая шалава кинула его, хотел через суд содрать с нее те украшения. Во дебильный чудак, а?.. Задумайся: сколько булочек надо расфуговать налево, чтобы такие тысячи урвать у государства? А мы в Канаде муку покупаем, золотом платим. Проблема?..

— Проблема, — согласился Антон и встал из-за стола. — Собирайся, Василий, время поджимает.

Сипенятин провел ладонью по белым, словно мыльная пена, волосам:

— Мне собраться — только тюбетейку накинуть.

В комнату вошла сгорбленная Мария Анисимовна и стала молча убирать со стола посуду.

— Не теряй меня, — сказал ей Сипенятин. — Я на дело ухожу.

Одна из тарелок выскользнула из рук старушки и, ударившись об пол, разлетелась вдребезги.

— Ты что, мать, посуду хлещешь?! — воскликнул Вася. — На счастье?..

Прижав к груди тарелки, Мария Анисимовна умоляюще заговорила:

— Одумайся, сынок, опять в колонию залетишь…

— Не ворожи, маманя! Я давно налетал свою норму. Теперь полезным для государства делом занимаюсь.

Успокоить разволновавшуюся Марию Анисимовну Бирюкову оказалось труднее, чем уговорить ее сына пойти в кафе. В конце концов старушка вроде бы поверила, что на этот раз сын отправляется не в дурную компанию.

В уютном подвальчике Труфанова Бирюков с Сипенятиным появились около восьми часов вечера. На сте| нах тускло светились трехламповые бра, а под потолком сияла большая люстра. Слева от входа, над стойкой, к стене был укреплен матово-черный «Панасоник», на цветном экране которого беззвучно резвились забавные японские мультяшки. Остаток стены под телевизором до уровня стойки занимали комбинированные полочки заставленные кофейными банками, бутылками и бутылочками с яркими иностранными наклейками. Между ними красовались сигаретные пачки разных расцветок.

Посетителей в кафе было мало. Некоторые, склонившись над стеклянными вазочками, неторопливо ели мороженое, другие потягивали через соломинки из высоких фужеров буроватую жидкость. У стойки похожий на студента-первокурсника парень конфликтовал с располневшим, в белоснежном широкоплечем пиджаке барменом. Стоявшая рядом с парнем девушка завороженно смотрела на экран телевизора.

— Значит, кофе не будет? — нервничая, спросил парень.

— Будет, — спокойно ответил бармен, поправляя под сытым подбородком черную бабочку. — Но вы сначала ассортиментный набор оплатите.

— Зачем нам платить четыре рубля за какие-то наборы, если мы зашли выпить кофе?

— Не устраивает — покиньте помещение.

— Да-а-а?!

— Да, да. Давай отсюда по-шустрому.

— А если жалобу напишу куда следует?..

— Пиши куда хочешь. Знаешь, где твои жалобы видал? Здесь кооператив, а не общепитовская забегаловка.

— Ну это еще посмотрим!

— Ка-ва-лер, — уничижительно протянул бармен. — Идешь в кафе с дамой — при деньгах будь…

Смотревшая телевизор девушка мгновенно оторвала взгляд от экрана и чуть не силой потянула парня к выходу. Усмехнувшись вслед привередливому посетителю, бармен учтиво повернулся к Бирюкову с Сипенятиным. Видимо, узнав Васю, расплылся в улыбке:

— Пламенный привет представителю солнечного Узбекистана!

Сипенятин приподнял над головой тюбетейку:

— Салям алейкум! Чего, хозяин, бедному студенту чашку кофе пожалел?

— Если каждый клиент будет одним кофе отделываться, я в трубу вылечу.

— В трубу ты не пролезешь. Ну а если человек не хочет пить твое пойло?..

— Пусть на хлеб мажет.

На скулах Сипенятина заходили желваки. Опасаясь, как бы Васю не занесло, Бирюков окинул взглядом бутылки и спросил:

— Что из этой красоты можно купить?

Бармен развел руками:

— Бутафория.

— Понятно. Сигареты — тоже?

— Из сигарет могу предложить «Мальборо». Два рубля пачка. Кооперативная наценка всего полтинник. Приходится в Кишинев за ними летать.

— Далековато, — словно сочувствуя, сказал Антон и глянул на Васю. — Будешь курить «Мальборо»?

Сипенятин крутнул головой:

— Трава. Я отечественный «Беломор» уважаю.

Антон повернулся к бармену:

— Какой столик можно занять?

— Садитесь ближе к телевизору. Сегодня прокручу выступление кубинского варьете «Тропикано», есть что посмотреть.

— Голые девочки будут? — бесцеремонно спросил Вася.

— В меру обнаженные, — учтиво поправил бармен.

— В меру так в меру. Не едим так поглядим.

Бирюков положил на стойку пять рублей:

— Два «минимума», на остальное — кофе.

— Мороженое или коктейли?

— Мне — мороженое, — сказал Сипенятин. — Да, смотри, для хохмы соли не подсыпь и потеплее сделай, чтобы ангину не подхватить.

— Ну а мне — коктейли, — улыбнулся Антон.

Труфанов равнодушно положил деньги в карман белого пиджака и запустил миксер. Затем достал из холодильника полную вазочку мороженого и поставил на стойку перед Сипенятиным:

— Без соли. Подогреете сами.

Сипенятину явно не хотелось уходить от стойки. Обведя взглядом помещение, он спросил:

— Дорого такая чайхана стоит?

Труфанов, наполняя два фужера коктейлями, улыбнулся:

— Вам не осилить.

— Мы силой еще не мерились, — Вася кивнул в сторону Бирюкова. — Поднатужимся вот с на… с шефом и похлеще твоей богадельню откроем. Четыре японских телека, по углам, чтобы всем было видно, поставим.

— Кофе подам горячим по вашему сигналу, — сказал Антону Труфанов и, принимая шутливый тон, с улыбочкой обратился к Васе: — Вопросик можно?..

— Валяй, — великодушно разрешил Вася.

— Где телевизоры возьмете?

— Один у тебя украдем, другие — в магазине.

Антон одернул:

— Не лезь на рога!

— Молчу, шеф, — Сипенятин сгреб со стойки вазочку с мороженым. — Куда насаживаться будем?..

Бирюков указал столик, откуда просматривался весь зал и достаточно хорошо был виден экран телевизора. Когда уселись, Антон поочередно пригубил соломинки. Первый из коктейлей по вкусу напоминал разбавленный клюквенный сок. Второй походил на пепси-колу. Вася слизнул пару ложечек мороженого. Посмотрев на Антона, вздохнул:

— Ну, мля, чуть не назвал тебя начальником. На «шефа» не в обиде?

— Ничего, годится.

— Удачно, значит, я вывернулся.

— Молодец. Только чересчур не хами и не зарывайся, — сказал Бирюков.

— Усек. Постараюсь культурить.

За стойкой появилась молодая полная женщина, наряженная под Снегурочку. Вероятно, жена Труфанова. Сипенятин немигающими глазами уставился на барменшу.

— Икряная молодка, — шепотом проговорил он и растопыренными пальцами изобразил выпуклую грудь. — Погляди, шеф, какие пухлые литавры…

— Не размахивай руками, — опять одернул Антон.

— Мы что, как пионеры, сюда пришли?

— Не надо привлекать к себе внимание.

Вася помолчал:

— Что-то девочек сегодня нет.

— Наверное, рано еще.

Действительно, через несколько минут кафе быстро стало заполняться посетителями. Девушки прямо от входа бросались занимать столики, а парни направлялись к стойке, и по тому, как они безоговорочно оплачивали ассортиментный набор, можно было догадаться, что это постоянные клиенты Труфанова. Некоторые из них в придачу к коктейлям и мороженому покупали «Мальборо», другие великодушно оставляли оплаченные фужеры с коктейлями в подарок бармену, который тут же продавал их снова. Над стойкой висело вежливое предупреждение «У нас не курят», но помещение быстро затягивалось слоистыми волнами табачного дыма. Курили в открытую и парни, и многие девушки. На экран телевизора, где гремели на электромузыкальных инструментах какие-то развязные волосатики, почти никто не смотрел. Казалось, посетителей вполне устраивает музыкальный шум без видеокартинок.

Труфанов, занимаясь своим делом, посматривал в зал, словно наблюдая, все ли там в порядке. Встретившись с ним глазами, Бирюков показал, что пора, мол, подавать обещанный кофе. В ту же минуту из-за стойки вышла «Снегурочка» с четырьмя фиолетовыми чашечками на деревянном подносе и величаво подплыла к столику. Остановившись рядом с Сипенятиным, она осторожно стала переставлять чашки с подноса на столик. Вася мигом оживился:

— А уф, уф нельзя заказать?..

— У нас кафе безалкогольное, — поняв его намек, очаровательно улыбнулась барменша. — Если принесете с собой бутылочку на двоих, мы не заметим.

— Спасибо, сладенькая, за понимание, — Вася погладил барменшу ниже спины. — В следующий раз как пить дать, притащим поллитровку.

«Снегурочка» ничуть не обиделась на Васину вольность. Лишь кокетливо погрозила холеным наманикюренным пальчиком. Сипенятин, послав ей в ответ воздушный поцелуй, трубочкой вытянул толстые губы:

— Уть-ти-какая хорошая!.. — И, когда барменша удалилась, повернулся к Бирюкову. — Видал, шеф, кооперативную вежливость? В рабочей обжорке за такую ласку наверняка бы по морде от официантки схлопотал, а тут хоть бы хны. Культура!

— Сильно не распускай руки, а то и здесь схлопочешь, — сказал Антон, продолжая исподволь рассматривать посетителей кафе.

В основном это были молодые люди, от шестнадцати и старше. За одним из столиков уже знакомые Бирюкову «металлисты» передавали друг другу красно-белую пачку «Мальборо», словно никак не могли решить: открывать ее или не открывать? У входа, выставив зажатые в пальцах дымящиеся сигареты, две «девочки» неопределенного возраста, пышная блондинка в декольтированном ярком платье и худощавая смуглянка, кокетничали с лысым мужчиной. Похоже, что разговор у них шел, как говорил Сипенятин, «насчет картошки дров поджарить». Рядом с Васей за столик к троим девушкам подсел симпатичный молодой парень с родинкой на левой щеке. В правом дальнем углу хмуро беседовали три пария. Двое были в потертых пиджаках из кожзаменителя, третий — в зеленоватой солдатской рубахе. Он, как показалось Антону, косил взгляд на Сипенятина.

Вася, кое-как одолев мороженое, скучающе хлебал кофе, который на удивление оказался вполне сносным. Вызванный барменшей прилив духа его быстро иссяк. Взглянув на лысого мужчину, он мрачно заговорил:

— Половой гангстер клеит чернявку. Шеф, давай плюнем на кубинское кино и уведем девочек, а?.. Блондинка очень даже ничего…

— Не туда смотришь, — тихо сказал Антон. — В правом углу, по-моему, парни игру затевают, по один из них присматривается к тебе…

Сипенятин выждал несколько секунд и с напускным равнодушием уставился в затемненный угол. Будто случайно увидев парня в солдатской рубахе, приподнял над макушкой тюбетейку. В ответ парень обрадованно вскочил на ноги и, лавируя между столиками, пробился к Васе. Широко раскинув руки, воскликнул:

— Сивый, дай обниму!

— Иди барменшу потискай, она мягче, — отмахнулся от объятий Вася и протянул руку: — Салям алейкум, Прапор.

— Здорово, Васек! Не узнал тебя сразу. Думаю, что за узбек?.. Где так козырно нарядился?

— Где урюк растет.

— В Узбекистане?

— Ну.

— Давно в кафе сидишь?

— Уже надоело.

— Десантник сюда не заглядывал?

— Сегодня не видал. Вчера трусился с похмелюги у стойки.

— Вот, паскуда, опять закирял, а нужен мне как воздух.

— Не надо было на похмелку давать.

— Не давал. Он сам разбогател. Пошли за наш стол.

— Не пойду, — Вася скосил глаза на Бирюкова. — Я не один, с шефом.

Прапор, пристально оглядев Антона, бесцеремонно сказал:

— Первый раз вижу.

Сипенятин показал в улыбке золотые зубы:

— Его портрет в розыске не печатали. С наличными взяли.

— Не темни. Что за шеф?

— Бывший хлопкообрабатывающий министр.

— Перестань. Тому министру стенку припаяли.

— За взятку отпаялся. И меня в придачу выкупил. Теперь вот охраняю спасителя от народных мстителей, — не моргнув глазом, съерничал Вася.

— Заливаешь? Ну, вставай, пошли к нам.

— Не пойду. Из угла телек не видно. Скоро безразмерно обнаженных кубинок станут показывать.

— Баб не видал?

— По цветному телеку — нет. Хочу поглядеть.

— Ну как знаешь… — Прапор прощально помахал пальцами. — Бывай, Васек, не унывай!..

Сипенятин молча приподнял тюбетейку.

— Кто это? — спросил Актон, когда парень отошел от столика.

— Бывший прапорщик. За границей служил, христопродавец. На иконах погорел.

— Значит, твой коллега по прежнему ремеслу?

— Я соотечественникам подделки толкал, а Прапор настоящего Христа хотел за доллары сплавить.

— Чем теперь занимается?

— На каком-то заводе слесарит или токарит, не знаю.

— А какого «Десантника» он упоминал?

— Есть тут хромой алкаш. На бутылку баба не дала. В знак протеста придурок с четвертого этажа из окна прыгнул. Врачи с горем пополам кости собрали.

— Где работает?

— Из него работник, как из попугая соловей.

— На какие же доходы пьет?

— На жинкины. Она в вино-водке торгует, — нехотя ответил Вася.

На экране телевизора внезапно вспыхнули яркие юпитеры и под ударившую во всю мощь темпераментную музыку закружились в калейдоскопическом хороводе танцовщицы кубинского варьете. Посетители кафе задвигав стульями, как по команде, ринулись из дальних углов к телевизору. Устраивались кто как может. Лысый волокита с легкомысленными девочками протиснулся к столику, где сидели Бирюков с Сипенятиным. Вася, приподнявшись со стула, ткнул его в спину:

— Блондин, отвали в сторону! Из-за твоих шансонеток кабаре не видно.

Мужчина возмущенно оглянулся и, встретившись с красноречивым Васиным взглядом, безропотно отодвинулся. Удовлетворенный Сипенятин уставился на экран словно ребенок, которому показали яркую игрушку.

Темпераментные танцы чередовались песенными и музыкальными номерами. От некоторых номеров публика приходила в восторг. Только «Прапор» и парни в пиджаках из кожзаменителя, как приметил Антон, не обращали на телевизионное представление ни малейшего внимания. Дымя сигаретами, они или азартно во что-то играли, или сообща обсуждали какой-то план.

Выступление варьете продолжалось больше часа. Как только оно закончилось, посетители бурно заволновались. Кто-то отчаянно захлопал в ладоши. Его сразу поддержали. Аплодисменты перешли, как говорится, в овацию. Знакомые Бирюкову «металлисты» всем «трио» отрепетированно крикнули:

— Владик, Мадонну!..

Выкрик тут же поддержал сидевший справа от Сипенятина паренек с родинкой на щеке. А через минуту уже весь подвальчик дружно скандировал:

— Вла-дик!.. Ма-дон-ну!.. Вла-дик!.. Ма-дон-ну!..

Находившийся за стойкой Труфанов с показным равнодушием протирал белой салфеткой и без того чистые фужеры. Потухший было экран телевизора вновь засветился. На нем порезвились беззвучные мультипликационные медвежата, и вдруг грянула музыка. Яркий видеоклип, стремительно кувыркаясь, разросся во всю величину экрана и замер. На красочной картинке, прижав к губам микрофон, появилась белокурая молодка, чемто смахивающая на некогда популярную Мэрилин Монро. Через две-три секунды певица взорвалась таким отчаянным криком, что вздрогнувший от неожиданности Сипенятин громко сказал:

— Во, мля, дает Сусанна!..

Сидевший рядом паренек с родинкой поправил:

— Ее зовут Мадонной…

— Заткнись, знаток! — огрызнулся Вася и опять уставился на экран.

Шабаш продолжался минут пятнадцать. Бирюков не столько смотрел, сколько пытался уловить смысл коротких песенок, которые исполняла на английском языке Мадонна Луиза Вероника Чикконе. Когда-то Антон неплохо знал английский, однако теперь ему с трудом удалосъ перевести лишь некоторые фразы. В одной из песенок певица, кокетничая, часто повторяла: «Не пили меня, папа». В другой она вроде бы заигрывала со зрительницами: «Мне нечего сказать, кроме того, что думают тысячи девушек. Именно поэтому я имею столь большой успех».

После взрывного выступления Мадонны начались видеозаписи отечественных рокеров.

Бирюков с Сипенятиным добросовестно отсмотрели всю пpoгpaммy. Когда представление закончилось и в кафе ярко вспыхнул свет, Вася торопливым взглядом стал искать «чернявку», но ее среди посетителей уже не было. Исчез из кафе и лысый блондин. Подосадовав на то, что «гангстер из-под носа увел кадр», Сипенятин добыл у Труфанова для матери большую коробку шоколадных конфет. Эти конфеты выпускались новосибирской фабрикой, но в магазинах города их почему-то никогда не продавали. Выцыганил Вася такую же коробку и Бирюкову.

Глава XI

Расставшись с Сипенятиным, Антон направился было к железнодорожному вокзалу, рассчитывая с последней электричкой уехать домой. Однако после напряженного дня навалилась такая усталость, что предстоящая двухчасовая езда до райцентра в пустом вагоне показалась мучительной пыткой. К тому же завтра рано утром надо было вновь ехать в Новосибирск, чтобы узнать в НИИ, когда вернется из отпуска Даша Каретникова. Предстояло также заняться и хозяином кафе Труфановым, выявить его сомнительные связи. В том, что музыкальный подвальчик с притемненным освещением является притоном для игроков, Антон не сомневался.

Недолго поколебавшись, Бирюков остановил такси и через несколько минут подкатил к гостинице «Обь». У стойки администратора его встретила знакомая табличка «Свободных мест нет». Обычно в таких случаях Антон быстро находил общий язык с молодыми администраторшами, а те так же быстро находили для него свободное местечко. В этот раз на административном стуле сидела дама столь зрелого возраста, что заигрывать с нею было неловко. Оставалось два выбора: сделать попытку прорваться в гостиницу официально или проскользнуть в нее плутовским зигзагом. Из горького опыта Антон знал, что официальный путь не самый короткий и далеко не всегда надежный. Поэтому не стал козырять перед суровой администраторшей служебным удостоверением, отстаивая свое право на ночлег, а, скрепя сердце, решил использовать более мирный и широко распространенный способ обходного маневра, стимулирующего материальную заинтересованность служебного лица. Купленная с помощью Сипенятина коробка конфет пригодилась кстати…

Через несколько минут, поднимаясь в скоростном лифте с разрешением на получение одноместного номера, Бирюков грустно подумал, что новые веяния до «Оби» еще не докатились.

Гостиничный номер оказался — лучше не придумаешь. Время приближалось к полуночи. Антон хотел сразу принять душ, но вместо этого сел к телефону и стал терпеливо набирать по коду длинный ряд цифр. Ответ послышался, едва только телефоны соединились.

— Марина, это я. Не разбудил?

— Нет. Как всегда, тебя жду.

— Ложись. Сегодня не приеду.

— Заработался?

— Очень.

— Успехи?..

— Пока моральное падение по всем статьям.

— Что случилось? — В голосе жены прозвучала тревога.

— Многое… Гостил у бывшего уголовника. С ним же смотрел обнаженных танцовщиц в видеопритоне. В гостиницу вселился за взятку. Сейчас пойду соблазнять горничную, чтобы напоила чаем.

— Какой ужас!.. — Жена повеселела. — Приезжай скорей. Скучно нам с Дениской без тебя. Хорошо, что позвонил. Всю ночь бы не заснула.

— Теперь заснешь?

— Теперь засну.

— Спокойной ночи.

— Тебе — тоже.

Антон положил телефонную трубку и задумчиво уставился в окно. Спать совсем не хотелось. Одолевали мрачные мысли. Было такое состояние, как в неприятном сне, когда надо бежать, а ноги не подчиняются, кричишь, но голоса не слышно. Не хватало какой-то пустяковой зацепочки, чтобы выяснить истинную причину убийства Зуева. Были только предположения: сведение счетов за нарушение музыкальной «конвенции», устранение соперника па почве ревности к Каретниковой, попытка выманить Зуева из квартиры. Наряду с этим мог возникнуть непредсказуемый мотив, на который сейчас нет даже намека. Дело осложнялись еще и тем, что из попавших на сегодняшний день в круг общения Зуева вроде бы и подозревать некого. Вася Сипенятин, кажется, действительно покончил с прежними увлечениями. К тому же убийства никогда не были Васиным амплуа. Хозяин кафе Труфанов, похоже, полностью поглощен кооперативным бизнесом. Зачем ему связываться с нарушителем «конвенции», если он мирным путем собрал с фанатичных меломанов сегодня за один вечер не меньше трех сотен?.. И это, по-видимому, не самый доходный у Труфанова день… Даша Каретникова?.. По мнению старика Ярославцева, она не лишена чувства сострадания. Немедленно примчалась утешать Леву, когда тот хотел покончить с собой. Но в моральном отношении Дашенька… оставляет желать лучшего. Где та грань, через которую не переступит морально нечистоплотный человек?.. Чем мог насолить ей Зуев? Кто ее поклонники?.. Почему Каретникова уехала в отпуск именно в тот день, когда Зуев намеревался лететь в Москву, но не дожил до этого дня?.. Есть ли здесь какая-то связь или это просто совпадение?.. Бывший алкоголик Дремезов озабочен своим «горем от ума». Кто он на самом деле: душевнобольной или притворщик?.. Почему злится на Каретникову? Действительно ли Даша его обобрала?.. В музыкальном притончике Труфанова вольготно себя чувствуют игроки. Труфанов наверняка знает каждого из них, но связан ли толстый Владик с мошенниками?.. Что за человек «Прапор»? Бывший «христопродавец», как сказал Сипенятин. Теперь, похоже, игрок-мошенник. Такие обычно не идут на «мокрые» дела, но при крупном проигрыше от них можно ожидать всего. А его дружки?.. «Прапору» зачем-то понадобился хромой «Десантник», жена которого работает в магазине «Вино — водка». Что еще связано с этим магазином?.. Сноха дачного сторожа Изота Михеича Натылько тоже торгует водкой. Какая в этой цепочке связь?.. Изот Михеич обнаружил прикрытый хворостом труп Зуева. Еще что?.. Ровным счетом — ничего…

Стараясь отвлечься от бесплодных размышлений, Бирюков принял теплый душ, погасил в номере свет и лег в постель. Мысли упорно не хотели настраиваться на сонный лад. Лишь далеко за полночь незаметно окутала вязкая дремота. Неожиданно показалось, будто скрипнула входная дверь. Бирюков чуть-чуть приоткрыл глаза и сквозь ресницы исподтишка покосился в сторону двери. От увиденного пришлось затаить дыхание… Неизвестно как проникший в номер Изот Михеич Натылько присматривался к темноте. Присмотревшись, дачный сторож поправил сползающую с плеча тельняшку, приподнял руками штанины, чтобы не запутаться в широченных клешах, и на цыпочках, словно привидение, стал медленно подкрадываться к кровати. Антон, резко вскочив, щелкнул кнопкой стоящего рядом с кроватью торшера — в осветившемся номере никого не было. Сновидение казалось настолько реальным, что Антон не сразу пришел в себя. Усмехнувшись над своим прыжком, он облегченно вздохнул, потер ладонями гулко стучащие виски и вновь укрылся одеялом. Больше в эту ночь кошмары его не одолевали.

…К девяти часам утра, побрившись в гостиничной парикмахерской и перекусив в буфете, Бирюков был уже в управлении милиции. Встретившийся в коридоре жизнерадостный Костя Веселкин, блеснув очками, огорошил:

— Понравились обнаженные девочки?

— Тебе откуда это известно? — удивился Антон.

— Что касается злачных мест, мне все известно.

— Нет, серьезно…

Веселкин взял Бирюкова под руку и повел в свой кабинет. Там, примостившись у торца стола, сосредоточенно писал молодой паренек с родинкой на левой щеке. Увидев вошедшего с Веселкиным Бирюкова, он вроде бы растерялся. Костя с наигранной серьезностью посмотрел на Антона, потом на паренька и спросил:

— Этот гражданин развращался с узбеком в видеокафе?

Паренек утвердительно кивнул. По родинке Антон узнал его. Именно он сидел вчера рядом с Сипенятиным и увлеченно смотрел на Мадонну, которую Вася окрестил Сусанной. Довольный произведенным впечатлением, Веселкин сначала представил Бирюкова, затем — паренька:

— Леня Долженков — нынешний выпускник милицейской школы. Изучает работу кооперативных скороспелок, в том числе и подвальчиком Труфанова интересуется.

Долженков смущенно покраснел и, обращаясь к Бирюкову, сказал:

— Вчера я посчитал вас настоящим «шефом» того здоровяка в тюбетейке.

Разговорились. Молодой оперуполномоченный ОБХСС уже больше месяца «специализировался» на видеокафе и за это время достаточно хорошо изучил клиентуру Труфанова. В основном подвальчик посещают любители рок-музыки: школьники старших классов, пэтэушники, студенты, молодые рабочие. Некоторые приносят туда магнитофонные записи, обмениваются ими или за приличную плату просят Владика переписать приглянувшиеся мелодии.

«Прапор» к музыке никакого отношения не имеет. Он картежный игрок и за каждый игровой вечер платит Труфанову по пятьдесят рублей. Сколько выигрывает — неизвестно. Вчера игры не было. Сидевшие с «Прапором» парни — его сообщники. Видимо, они отрабатывали новый прием одурачивания. В ловушку игроков попадают чаще всего подвыпившие отпускники-северяне. Хромой «Десантник» тоже частый гость в кафе, но не играет и музыкальным бизнесом не занимается. Его задача — обеспечивать игроков спиртным. За эту услугу «Десантника» тут же «накачивают», и он, если не наткнется на медвытрезвительскую машину, отбывает восвояси.

Знал Долженков наперечет и околомузыкальных куртизанок, которые больше пребывают в нищете, чем в блеске. На цветной фотографии, показанной Бирюковым, Леня узнал Дашу Каретникову. Однако к числу «девочек» она не относится. Раза три за прошедший месяц Каретникова встречалась возле кафе с парнями-рокерами и никогда не заглядывала в подвальчик. Лысый волокита работает то ли снабженцем, то ли завхозом в том самом НИИ, где и Даша. Фамилия его — Зубенин, имя оригинальное — Ричард. Сорокапятилетний мужик имеет четверых детей, а продажные девочки — его безрассудное хобби. С Владиком Труфановым Зубенин на дружеской ноге. Владик даже финансирует любовные похождения стареющего повесы, взимая при возврате долга проценты.

— Где же этот Ричард добывает средства? — спросил Антон.

— По-моему, спекуляцией занимается, — ответил Леня. — Иногда даже девочек сговаривает за импортные тряпки.

Долженков оказался не только наблюдательным по своей специализации, но и отличным знатоком по части «металлической» музыки. Когда разговор зашел о том, какие звукозаписи тиражирует Владик Труфанов, Леня так свободно начал перечислять «металлические» группы, что Бирюков решил узнать его личное мнение о «хэви метал». Леня застенчиво помялся:

— Лично мое мнение — это просто шум в сопровождении ритма. Взрослые обвиняют рокеров в пропаганде насилия, сатанизма и тому подобных грехах. Но, мне кажется, сейчас трудно делать какие-либо прогнозы. Ведь в свое время Паганини обвиняли, что он продал душу дьяволу, и за это его предали анафеме. Однако все чудачество ушло, а осталась прекрасная музыка.

Бирюков не стал дискутировать по тем вопросам, где от столкновения мнений положение дел не менялось. Не стал он углубляться и в музыкальный вопрос. Антона сейчас интересовало, на каких «мелодиях» и с кем могли пересечься интересы Зуева. Но Долженков решил просветить его в «хэви метале». Достав из кармана сложенный тетрадный листок, Леня сказал Бирюкову.

— На всякий случай посмотрите, какие записи сегодня наиболее популярны. Это рекламный список того, что Труфанов предлагает клиентам для продажи.

На машинке были отпечатаны два столбца наименований зарубежных и отечественных рок-групп. Едва увидев машинописный текст, Бирюков протянул листок Косте Веселкину:

— На какой машинке отпечатано?..

— По-моему, «Ортех», — высказал предположение Веселкин.

Антон достал угрожающую Зуеву записку:

— А это?..

Костя положил тексты рядом:

— То же самое. И бумага одинаковая, тетрадная. Надо отдать на экспертизу.

— Будь другом, отдай, — попросил Бирюков. — Мне надо срочно искать Дашу Каретникову. Чувствую, без нее не распутать клубок.

— Только с Труфановым пока не связывайся, не путай наши планы, — ответил Веселкин. — Мы вот-вот прикроем карточный видеопритончик, и после этого можешь брать Владика в оборот.

— Опасаюсь, как бы он не ускользнул от меня, — сказал Антон.

— Каждый шаг Труфанова контролируется. Осталось только накрыть с поличным.

Бирюков посмотрел на часы:

— Ну ладно, мне пора…

Научно-исследовательский институт, где работала Каретникова, занимал пятиэтажное, выкрашенное в салатный цвет здание. С обеих сторон стеклянных входных дверей сияли золотом дублирующие друг друга многословные вывески, извещающие о том, что это филиал столичной фирмы. В просторном светлом вестибюле подслеповатый вахтер, посмотрев развернутые Бирюковым корочки служебного удостоверения, показал, где находится отдел кадров. Начальником этого отдела был статный, гвардейского роста мужчина, назвавшийся при знакомстве коротко — Стародубец. По его выправке, манере держаться и по наградным планкам на левой половине светлого пиджака можно было предположить, что это военный пенсионер, ушедший в отставку не менее как полковником.

О Даше Каретниковой начальник отдела кадров отозвался с военной лаконичностью: «Одинокая. Беспартийная. Нарушений дисциплины не имеет. Исполнительна. В общественной жизни активности не проявляет. От поручений не отказывается. С 18 сентября находится в очередном трудовом отпуске. К работе должна приступить через две недели». О том, где Каретникова проводит отпуск, Стародубец не знал. Он по просьбе Бирюкова стал названивать по внутреннему телефону в разные отделы. Но никто из сослуживцев ничего определенного о Каретниковой сказать не смог, так как Даша вроде бы на отпускное время уезжать из Новосибирска не собиралась, а хотела заняться ремонтом квартиры. Это, похоже, даже заинтриговало Стародубца. Не выпуская из руки телефонную трубку, начальник отдела кадров прижал ее к аппарату и задумался.

— Сейчас побеседуем с человеком, который может что угодно достать и абсолютно все знает, — внезапно проговорил Стародубец. Он быстро накрутил номер и приказным тоном сказал: — Ричард, срочно зайди ко мне.

Буквально через полминуты дверь кабинета широко распахнулась и на пороге вытянулся во фрунт лысый Зубенин. Изображая военную выправку, он щелкнул каблуками:

— По вашему приказанию прибыл, Яков Витальевич!

— Не выкаблучивайся, не на плацу, — Стародубец указал на стул. — Садись.

Зубенин четким шагом подошел к стулу. Стараясь не измять тщательно отутюженные стрелки на брюках, приподнял штанины. Усевшись, машинально поправил на затылке пушистый венчик волос и угодливо замер.

— Где отдыхает Даша Каретникова? — спросил начальник отдела кадров.

— Улетала в Москву, возвращается из Риги, — быстро ответил Зубенин.

— Что она там делала?

— Не могу знать. Пикантных вопросов дамам не задаю, потому что они лгут самым бескорыстным образом.

— Когда возвращается?

— Завтра утром.

— Это точно?..

На лице Зубенина появилось обиженное выражение.

— Ложных сведений я руководству не докладываю. Даша прислала мне срочную телеграмму. Просит встретить в аэропорту Толмачево.

Стародубец нахмурился:

— Послушай, Ричард… Ты, кажется, все-таки окрутил Дарью?

— Помилуйте, Яков Витальевич! — искренне обиделся Зубенин. — Я джентльмен и никогда не отказываю дамам, если они просят…

— Дамы тебя просят?.. Ты сам, братец, всегда перед ними на коленях с протянутой рукой. Сегодня жена опять принесла жалобу. Что будем делать?..

Зубенин испуганно подался вперед:

— Не давайте кляузе хода! Люсенька заберет пасквиль.

— Ты в этом уверен?

— Слово джентльмена!

— Ну, братец… — Стародубец вроде бы удивился. — Не могу понять, как тебе удается мгновенно уговаривать супругу? Поделись опытом.

— Пустяки… — Зубенин пожал плечами. — Просто я никогда не обделяю Люсеньку вниманием и аргументированно убеждаю, что ее ревность — пустое фантазерство.

— Фантазерство?.. Да ведь на тебе, как говорится, пробу негде поставить.

— Яков Витальевич, не слушайте сплетни.

— Какие сплетни!

— Женские, Яков Витальевич.

— Кому ты рассказываешь?.. Я до поры до времени терплю твои любовные похождения на стороне, но в институте не разводи кабак. Оставь Каретникову в покое. Не надо блудить там, где работаешь. Учти это, Ричард…

— Спасибо за подсказку, Яков Витальевич. Непременно учту. Самым серьезным образом учту!

Стародубец махнул рукой:

— Ладно, иди занимайся делом…

— Слушаюсь, Яков Витальевич, — угодливо проговорил Зубенин и неслышно вышмыгнул из кабинета.

— Вот еще Казанова! — повернувшись к Бирюкову, усмехнулся Стародубец. — Если приглянется женщина, не мытьем, так катаньем своего добьется. Больше года обхаживает Каретникову и, видимо, близок к цели, прохвост.

— Кем он работает? — спросил Антон.

— Младшим научным сотрудником числится.

— По-моему, такой человек может только грязью наследить в науке.

— К научным делам Ричард отношения не имеет. Он добытчик незаменимый. Связи — невероятные! Поэтому и держим на ставке научного сотрудника. Трижды собирались уволить за аморальные похождения, но на малую зарплату трудно найти порядочного человека.

— А Даша Каретникова как в моральном плане?

— В институте — безупречна. На стороне — разные слухи ходят. Оно и понятно: женщина одинокая, внешне привлекательная и пококетничать умеет. А злые языки, как известно, меры не знают.

— Может, и на Зубенина лишнее наговаривают? — на всякий случай закинул удочку Бирюков.

— Какое лишнее! Его Люсенька чуть не каждый месяц приносит мне рапорты о любовных похождениях. Такое о муже пишет, что развратника впору к уголовной ответственности привлекать. — Стародубец постучал по кромке стола указательным пальцем. — Ох доберусь я до него! Терпение мое кончается…

После разговора со Стародубцем Бирюков понял, что для него наступил один из неприятных в розыскной работе периодов — период вынужденного ожидания. Если верить Зубенину, Даша Каретникова прилетит в Новосибирск только завтра утром. Заключение экспертов тоже раньше завтрашнего дня не будет готово. С Труфановым пока встречаться нельзя, да и, располагая одними смутными предположениями, вести разговор с подпольным бизнесменом было бы равносильно переливанию из пустого в порожнее. Чтобы не расслабиться от вынужденного безделья, Антон решил съездить в дачный кооператив «Синий лен» и обстоятельно поговорить со сторожем Натылько, так удивительно приснившимся ему в прошлую ночь.

Глава ХII

Заполненная пассажирами электричка бойко отстукивала километры. С обеих сторон железнодорожного пути почти беспрерывно тянулись дачные городки и целые городища с островерхими летними домиками. По мере удаления от Новосибирска вагоны пустели, освобождаясь на каждой остановке от навьюченных рюкзаками дачников. У кооператива «Синий лен» вышли две пожилые женщины и заспешили к дачам. Антон Бирюков пошел следом за ними.

Служебный домик сторожа Натылько оказался сразу за распахнутыми воротами огороженного проволокой дачного городка. Бывший шкипер находился «на вахте» и, похоже, искренне обрадовался неожиданному собеседнику. Первым делом он, конечно, спросил, не нашли ли убийцу? Получив отрицательный ответ, сокрушенно покачал головой:

— Вот, якорь его зацепи…

— Изот Михеич, — обратился к старику Антон, — вы на самом деле видели того паренька с магнитофоном, когда он шел из кооператива к автобусной остановке?

Старик поправил на голове капитанскую фуражку.

— Не стану утверждать, что паренек был именно тот, которого убили, по хромал сильно.

— Почему же, кроме вас, никто из дачников не видал его?

— Видали, да боятся сказать.

— Кто, например?..

— Например, Елена Фоминична больше моего видала. — Сторож показал на соседний небольшой домик в зарослях малинника. — Вот ее дачка. Только в данный момент Фоминичны на даче нет. Она здесь по субботам да воскресеньям бывает. В тот раз аккурат субботний день был. Потому я к куме Зинаиде в баньку и потопал.

— Так что же Елена Фоминична видела? — заинтересовался Антон.

— Паренек, по ее словам, в кооператив не заходил. За воротами на лужайке сидел. А музыку ему вынесла из кооператива молодая девушка. Я, видать, в тот момент бельишко для бани собирал, потому и проворонил эту процедуру.

— А Елена Фоминична не сочиняет?

— Ну, что вы! Она женщина серьезная, инженером на крупном заводе работает. У Фоминичны слово — золото. Ерунду не болтает, как другие сороки.

— Значит, девушка вынесла магнитофон и…

— И, как говорит Фоминична, они немного посидели вместе на лужайке, музыку покрутили. Потом вроде бы поругались. Паренек сразу к автобусу захромал, а девушка бегом вернулась в кооператив.

— Где ее дача?

— Той девушки? Она не нашенская. Фоминична единственный раз ее здесь видала и предполагает, что она гостила у Валентина Александровича.

— Это кто такой?

— С виду мужчина невзрачный, но чувствуется, Птица большого полета. Вежливый, культурный и умом не обижен. Участок вместе с дачным домом купил в нашем кооперативе весной. Денег у него, видать, куры не клюют. Живет на широкую ногу, с размахом. В даче все необходимое есть. И цветной иностранный телевизор установил. Показывает — загляденье! Я к нему на огонек заглядываю. Принимает с великим удовольствием. А про заграничные дела знает больше, чем в газетах пишут. Откуда он такими секретными сведениями располагает, сказать затрудняюсь. И еще мне непонятно: человек уже в хорошем возрасте, но живет бобылем, нелюдимо… — Натылько понизил голос. — Предполагаю, может, он вышедший на пенсию разведчик, а?..

— Кто его знает, — сказал Антон. — Какое отношение имеет та девушка к Валентину Александровичу?

— Фоминична определила, будто по возрасту она в дочки ему годится. Может, дочка и есть.

— А дача его где?

Сторож вывел Бирюкова за угол служебного домика и показал на покрытую оцинкованным железом островерхую крышу мезонина, заметно возвышающегося над соседними строениями:

— Вон, верхотура видна. Шагайте по тропинке вдоль проволочной ограды и прямо в гараж упретесь. Это и есть участок Валентина Александровича. Гаражную пристройку ему в порядке исключения разрешило установить правление кооператива, чтобы новая черная «Волга» под дождем не мокла.

— Он сейчас на даче? — спросил Антон.

— Целыми днями, как сурок, сидит. То газеты читает, то садом занимается, то телевизор смотрит. Иной раз от скуки в Новосибирск на «Волге» сгоняет. Както и я за компанию с ним прокатился. Квартиру свою проведал. Сноха приняла — на удивление. Не поверите, даже четвертинку к обеду не пожалела.

— Что это она так раздобрилась?

— Ордер на собственную жилплощадь получила. Сразу я что-то неладное заподозрил, а вчера внук у меня здесь гостевал. Говорит, на днях будут вселяться в новый дом. Хороший парень…

— Внук, что ли?..

— Ну а кто ж!.. Студент. В водном институте учится. За дедом в кильватер на речфлот подался. Башковитый, капитаном быстро станет. Я тоже по флотскому ремеслу сообразительным был, да грамотешки не хватало для капитанства. Внук, понятно, меня перещеголяет. Главное — парень непьющий и безотказный. Я тут между делом два ведра смородины заготовил. Предложил ему, чтобы домой увез. Другой бы молодец наотрез отказался груз тащить, а Павлушка оба ведра сгреб — и на электричку. Даже музыку свою оставил.

— Какую музыку? — почти машинально спросил Бирюков.

— Магнитофон, похожий на тот музыкальный ящик, с каким хромой паренек наяривал.

— Посмотреть его можно?

— Счас вытащу, покажу… — Натылько, чуть не запутавшись в клешах, нырнул в низкую дверь домика и быстро вынес оттуда черный, с никелированной отделкой «Националь». — Вот какая нарядная шарманка. На батарейках, но орет — хоть уши затыкай…

Разглядев заводской номер магнитофона, Бирюков понял, что расслабляться сегодня не придется.

— Где внук раздобыл такую «шарманку»? — спросил Антон.

— Бог его знает. Раньше у Павлуши плохонький магнитофончик был, часто ломался, — откровенно ответил старик.

— Изот Михеич, этот магнитофон украли у паренька, которого убили…

Сторож удивленно моргнул:

— Чего-то, товарищ, вы путаете. Внук мой со шпаной не дружит.

— Номер магнитофона совпадает.

— Может, Павлуша с рук его купил…

— Придется, Изот Михеич, забрать у вас магнитофон.

— Забрать, конечно, не штука, да вот… — Натылько помялся. — Как я перед внуком отчитаюсь?

— Оформим документально, в присутствии понятых.

— Оей!.. Хотите при свидетелях меня опозорить? Нет уж, лучше без документов забирайте!

— Без документов, Изот Михеич, нельзя.

— Как так нельзя, якорь его зацепи?.. — бывший шкипер потянул ворот тельняшки, словно та внезапно сдавила ему горло. — Надо, дорогой товарищ, придумать какую-то ложь во спасение…

Оформление добровольной выдачи магнитофона заняло немного времени. По умоляющей просьбе старика Бирюков разрешил «придумать» для понятых, будто «музыкальную шарманку» сторож нашел в кустах, когда собирал смородину. Однако эту «ложь во спасение» в протокол не записали.

Закончив формальности, Антон Бирюков направился к даче с мезонином. Вблизи дача была на загляденье. Срубленная из отборных сосновых бревен, с резными оконными наличниками, карнизом и высоким крыльцом, тоже украшенным затейливой резьбой, она походила на сказочный теремок. Прилегающий к даче участок занимали стелющиеся сибирские яблони, усыпанные довольно крупными желтыми плодами.

У крайнего дерева коренастый мужчина с пышной рыжеватой шевелюрой неторопливо обрывал яблоки и складывал их в эмалированное ведро. Спортивный костюм с широкими белыми лампасами на брюках и на рукавах куртки делал сборщика яблок похожим на тренера. Знакомство состоялось непринужденно. Узнав от Бирюкова, что он из уголовного розыска, мужчина нисколько не удивившись, назвался Валентином Александровичем Езерским и вроде из любопытства спросил:

— Наверно, по поводу недавно случившегося здесь убийства?..

— Да, — подтвердил Антон. — Вам что-нибудь известно об этом?

— Только из разговоров дачников.

— И все?..

— К сожалению. Ни выстрелов, ни подозрительного шума лично я, как и другие дачники, не слышал, хотя последнюю неделю с дачи надолго не отлучался. Всего на один час по утрам уезжаю в райцентр за свежими газетами.

Бирюков показал японский магнитофон:

— А вот эту «музыку» вам не доводилось видеть?

Езерский скользнул равнодушным взглядом по «Националю» и спокойно ответил:

— Такая же «музыка» имеется у меня.

— Как бы на нее взглянуть?.

— Пройдемте в дачу.

Следом за хозяином Бирюков поднялся на резное крыльцо и вошел в небольшую кухню с газовой плитой, посудным шкафом на стенке и обеденным столом у окна. Справа от входа, в углу, стоял небольшой импортный холодильник. За кухней, служащей своего рода прихожей, располагалась просторная светлая комната, обставленная скромной мебелью, среди которой выделялся на тумбочке цветной «Панасоник».

— Первый раз вижу такую роскошь на даче, — глядя на телевизор, сказал Антон.

— Единственное мое развлечение. К зиме придется эту роскошь вместе с дачей продать. Опять уезжаю в заграничную командировку, — ответил Езерский. Он достал из тумбочки под телевизором магнитофон «Националь» и протянул его Антону: — Пожалуйста, смотрите.

Номера магнитофонов разнились всего одной единичкой. Изъятый у сторожа Натылько имел номер 13676. На магнитофоне Езерского стоял номер 13677. Когда Бирюков обратил на это внимание Валентина Александровича, тот равнодушно сказал:

— Вероятно, куплен в одно время с моим в новосибирской «Березке».

— Вы когда покупали?

— Месяца три назад.

— А поточнее?..

Езерский достал из тумбочки несколько инструкций по радиотехнике. Полистав одну из них, с фотографией «Национала» на обложке, подал Бирюкову гарантийный талон.

— Здесь указана точная дата продажи, четырнадцатого июня.

Талон номер 000736 был заверен штампом новосибирского магазина «Березка». Возвращая его Езерскому, Антон попросил:

— Валентин Александрович, постарайтесь вспомнить внешность хотя бы одного покупателя, который одновременно с вами оформлял покупку магнитофона.

— Я никого не запомнил, — быстро ответил Езерский и, словно оправдываясь, поспешно добавил: — Когда поступает в продажу японская радиотехника, в «Березках» к прилавку трудно подступиться. Где уж там запоминать.

— По-моему, вы не искренни… — сказал Бирюков.

Езерский усмехнулся:

— Догадываюсь, хотите меня уличить в спекуляции чеками «Внешпосылторга». Поверьте, мне нельзя заниматься запрещенным промыслом. Скомпрометировав себя на Родине, я не получу визу на выезд за границу.

— Ошибаетесь, Валентин Александрович. Меня не чеки интересуют… Из-за этого магнитофона убит человек.

— Из-за такого пустяка?!

— Для вас — пустяк, а для кого-то эта игрушка оказалась дороже человеческой жизни.

— Ну а при чем здесь я?

— Есть предположение, что этот магнитофон попал к тому парню, которого убили, из рук девушки, гостившей у вас.

— Мне уже пятьдесят пять исполнилось, — невесело сказал Езерский. — В моем ли возрасте заигрывать с девушками?..

— Почему непременно заигрывать? Могло быть случайное знакомство… Помогите, Валентин Александрович, разобраться.

— Не представляю, чем могу помочь.

— Искренностью и только искренностью. У вас есть взрослая дочь?

— У меня вообще нет детей.

— Тогда что за девушка была у вас на даче в одну из недавних суббот? Если вас тревожит заграничная виза, то обещаю сохранение тайны. В пределах закона, разумеется.

Езерский долго молчал. Потом, будто пересилив себя, тяжело вздохнул:

— Вы правильно сказали, случайное знакомство и… моя глупость от душевной пустоты. — Он открыто посмотрел Бирюкову в глаза. — Чтобы поверить в это, надо начинать рассказ издалека…

— Я внимательно вас выслушаю, — сказал Антон.

Езерский помолчал:

— Хотите выпить кофе?

— Спасибо. Вот от чая не откажусь.

— Что ж, будем пить чай. Сейчас сделаю прекрасную индийскую заварку.

Валентин Александрович пригласил Бирюкова пройти с ним в кухню. Предложил сесть за стол и, достав из посудного шкафа яркую квадратную жестянку, принялся колдовать у газовой плиты с чайником. Приготовив чай, он стал рассказывать о себе.

По образованию Езерский был инженером гражданского и промышленного строительства. Сразу после окончания Сибстрина он уехал работать за границу и с той поры приезжал на Родину только в отпуск. Строил промышленные объекты во многих странах. Женился поздно, за сорок. Брак оказался неудачным. Нынче весной, приехав в отпуск из заграничной командировки в Новосибирск, Езерский оставил жене кооперативную квартиру, а сам, чтобы иметь пристанище, купил у бывшего сокурсника по институту дачный участок.

— Так я оказался членом кооператива «Синий лен». Вырастил за лето кучу яблок и теперь не знаю, куда их девать, — с усмешкой сказал Валентин Александрович.

Бирюков слушал не перебивая. Исподволь он присматривался к собеседнику, стараясь не пропустить фальшь. Но в спокойном голосе Езерского лживых интонаций не чувствовалось. Это был усталый человек с бледным, почти не загоревшим лицом, усыпанным едва приметными веснушками. Веснушчатые крапинки пестрели и на руках.

— Замечательный напиток, — с удовольствием сделав несколько глотков чая, сказал Антон.

— Последние запасы из столичной «Березки», — ответил Валентин Александрович.

— Во внешторговских магазинах не только промышленные товары продают?

— В Москве были и продуктовые. Сейчас принято решение о ликвидации всех «Березок».

— Почему?

— Из-за нашей неразберихи и дефицита вокруг этих магазинов стали твориться безобразные дела, связанные со спекуляцией чеками и мошенничеством. Вместо того чтобы навести порядок, избрали более легкий путь, не задумываясь над тем, что из этого получится.

— А что может получиться?

— Ну, во-первых, большая часть заработанной советскими людьми валюты будет оставаться за границей. Зачем ее обменивать на рубли, если на них здесь нечего купить?.. Во-вторых, нарушится принцип социальной справедливости. За ликвидацию «Березок» ведь с пеной у рта ратовали обыватели-демагоги. По их мнению, если прикрыть внешпосылторговские магазины, импорт валом повалит на прилавки госторговли. Ничего подобного! Импорт как был дефицитом, так и останется. И вот, к примеру сказать, я, отдав государству заработанную за границей валюту и вернувшись в Союз, буду смотреть на пустые полки магазинов или стоять в очереди, а тот же демагог, не вложивший во внешнюю торговлю ни цента, но имеющий связи с торгашами, будет по блату отовариваться импортом и похохатывать надо мной. Куда как справедливо…

— За границей действительно хорошие заработки? — спросил Бирюков.

— Неплохие, но их надо заработать. В Союзе можно получать приличные деньги ничего не делая. Там, за рубежом, за ничегонеделание не платят… Приплюсуйте высокие цены на продовольствие и жилье, ограничения в быту, не всегда приятные национальные обычаи и так далее и тому подобное. Такова картина райской жизни, которая раздражает наших обывателей и бездельников. У бездельника вообще настолько чувствительное сердце, что ему не пережить, если у соседа все в порядке. По его глубокому убеждению, если он сам бездельничает, то и сосед этим же должен заниматься, а не наживать состояние за границей. Вот такую, с позволения сказать, социальную справедливость он приветствует… — Езерский неожиданно смутился. — Извините, некстати расфилософствовался. А с той девушкой, которую вы назвали моей гостьей, я познакомился в новосибирской «Березке». У Любы не хватало пяти чеков на духи «Шанель»…

— Ее зовут Любой?

— Да, Люба Зуева. Работает швеей, кажется, на «Северянке».

Бирюков чуть не поперхнулся:

— Валентин Александрович, вы ничего не путаете?

Езерский удивленно поднял глаза:

— Что здесь путать? Имя распространенное, фамилия не бог весть какая замысловатая, швея — профессия вполне женская. Может, «Северянку» спутал с фабрикой «Соревнование», а в остальном — путать нечего.

— Значит, у нее не хватало пяти чеков на духи?..

— Да, Люба была готова отдать мне десять рублей, но… В связи с предстоящим закрытием «Березок» в них творилось повальное столпотворение — расхватывали буквально все, что лежало на прилавках. На меня внезапно накатило нечто фатовское. Я выкупил этот флакончик духов и подарил Любе. Радость была неописуемая. Вышли из магазина, разговорились. Люба хотела отказаться от подарка и пыталась вручить мне имеющиеся у нее чеки. Я рассмеялся и показал пачку бумажек, которые просто девать некуда. Она ахнула и робко спросила, не продам ли, пусть по двойной цене, триста чеков на японский магнитофон для ее брата. При этом у Любы было такое умоляющее личико, что я невольно проникся симпатией и пообещал, как только японская радиотехника поступит в «Березку», подарить магнитофон лично ей, а она пусть сама решает: отдать его брату или мужу. Люба сказала, что незамужняя, дала номер телефона и попросила звонить в нерабочее время или по выходным дням.

— Адрес не сказала?

— Нет, только телефон. — Езерский, наморщив лоб, задумался. — Вот склероз… Уже не могу вспомнить номер.

— Телефон домашний? — уточнил Антон.

— По-моему, да.

— А не общежития?..

— Утверждать не берусь. Ну, да бог с ним, с телефоном. Проще говоря, в июне через знакомых продавцов мне удалось вне очереди попасть в «Березку», когда туда поступили японские «Национали». Сразу купил два, один из них себе для забавы. Попробовал дозвониться до Любы — телефон не ответил. После еще несколько раз звонил. Тоже безрезультатно. А полмесяца назад поехал в райцентр за свежими газетами, которые обычно покупаю в киоске «Союзпечати» на железнодорожном вокзале. На глаза попалась кабинка телефона-автомата междугородной связи. Набрал новосибирский номер Любы и услышал ее голос. Сказал, что магнитофон у меня на даче. В ближайшую субботу Люба приехала и забрала «Националь». Вот и все.

— Бесплатно?.. — спросил Антон.

Езерский, опустив глаза, отхлебнул из чашки несколько глотков чая:

— Ох уж эта Люба… С ней, как говорится, не заскучаешь. Схватила магнитофон, сказала «Сейчас вернусь!» — и убежала. Прошло около часа. Я стал подумывать, что больше не увижу ни Любы, ни магнитофона. Нет, она заявилась. Глаза сияют, а сама какая-то вздернутая. Выпили по чашке кофе. Стала успокаиваться. Я предложил еще по чашечке. Она утвердительно кивнула, потом уставилась на меня и говорит: «Валентин Александрович, понимаю, что в благодарность за вашу доброту надо бы остаться у вас на ночь, но я, честное слово, не проститутка». Такая откровенность меня рассмешила: «Вот и хорошо, Любушка! Я прекрасно обхожусь без проституток». Она вновь засияла: «Валентин Александрович, вы необыкновенный мужчина! Дай вам бог огромного счастья!» Раскрывает сумочку и выкладывает на стол пачку денег: «Здесь шестьсот рублей, можете пересчитать и убедиться». Я сказал, мол, магнитофон — это подарок, все равно мне чеки девать некуда. Люба запротестовала, дескать, брат отказался взять бесплатно и велел немедленно oтдать шестьсот рублей, то есть рыночную стоимость «Националя». В конце концов сошлись мы на трехстах рублях. Расплатившись, Люба взяла документы на магнитофон и… Больше я ее не видел.

Внимательно слушая Езерского, Бирюков вспомнил печальное лицо Любы Зуевой и не мог поверить в такое перевоплощение. Вести себя так смело и непосредственно могла, пожалуй, Даша Каретникова, насколько ее заочно представлял Антон, но не Люба Зуева. Стараясь рассеять сомнение, Бирюков показал фотографию Каретниковой:

— Это не Люба?..

Езерский отрицательно повел головой:

— Извините, портреты таких отчаянных девиц печатают на обложках журнала «Секс». Люба выглядит постарше. У нее приятное лицо, аккуратная прическа и скромная одежда.

— При встрече сможете ее узнать?

— Конечно.

Антон посмотрел на часы:

— Через двадцать минут будет электричка. Не согласитесь съездить со мной в райцентр, чтобы встретиться с Зуевой?

— Люба разве не в Новосибирске живет?

— Живет там, но сейчас должна быть в райцентре. Это ее брата убили.

— Да?.. — удивился Езерский — Не надо ждать электричку, у меня «Волга» на ходу.

Глава XIII

Квартира Зуева оказалась на замке От соседей Бирюков узнал, что Люба сразу после похорон уехала с подругами. Обещала вернуться через неделю, чтобы решить вопрос с квартирой и имуществом брата. Когда Антон невесело рассказал об этом Езерскому, тот внезапно предложил:

— Поедемте в Новосибирск, мне все равно делать нечего.

— В таком случае предварительно заедем в отдел милиции, — Бирюков, садясь в машину, поставил к себе на колени магнитофон, изъятый у сторожа Натылько. — Надо оставить эту музыку, чтобы не таскать с собой.

Ни в райотделе, ни в прокуратуре по делу Зуева ничего нового не добавилось. Как сказал Слава Голубев, никаких концов в райцентре не было Бирюков и сам отлично понимал, что концы надо искать в Новосибирске.

Управляемая Езерским «Волга» легко катила по ровной асфальтированной дороге. Изредка с коротким посвистом мимо проносились встречные грузовики и легковые машины. От монотонной езды укачивало, клонило в сон. После длительного молчания Езерский внезапно спросил:

— Можно вам задать несколько щепетильных вопросов?

— Задавайте, — ответил Антон.

— Интересно, следственные работники испытывают удовольствие от своей работы или ими движут иные мотивы?

— Видите ли, Валентин Александрович… — Бирюков задумался. — Следователь, получающий от своей работы удовольствие, — человек не вполне нормальный, более того, опасный. Что касается движущих мотивов, то пожалуй, основной из них — это восстановление попранной справедливости.

— Справедливость легко нарушить, но значительно труднее восстановить.

— Правильно. Зато, когда порок наказан, наступает чувство удовлетворения от того, что зло пресечено и быть может, больше не повторится.

— Извините, но в основном вы срываете вершки. Корни же преступные остаются.

— К сожалению, так. На ликвидацию всех корней у нас не хватает сил. Если они укреплялись десятилетиями, то как же их вырвать одним махом?..

Езерский вздохнул:

— Вам приходилось бывать за границей?

— Нет.

— Почему?

— Во-первых, даже туристические зарубежные поездки оперативным работникам милиции раньше были запрещены, а во-вторых, меня туда никогда не тянуло и теперь не тянет.

— Напрасно. Как ныне модно стало говорить, за бугром есть что посмотреть и чему поучиться. Я побывал в очень многих странах, но нигде не видел такого разгильдяйства, как в родном Отечестве. Приезжая домой в отпуск, каждый раз поражался беспечному благодушию соотечественников и творящимся здесь безобразиям. При полунищенском существовании народа — вызывающая роскошь руководящей элиты!.. Прямо как в Древнем Риме, воровство и взяточничество у нас стали почти узаконенной привилегией знати. Даже милицейские генералы и те заворовались! Отчего это?..

— От упомянутого вами благодушия. Точнее сказать, от беспросветной апатии народа. Мы ведь до самого последнего времени жили не по законам здравого смысла, а по историческим предначертаниям гениальных вождей, ведущих страну от победы к победе.

— Социализма?..

— Разумеется.

— Это при пустых-то полках магазинов?

— Ну тут дело принципа, которым мы никак не можем поступиться.

— Да-а-а… — Езерский опять вздохнул. — Грустно жить в апатичном обществе. Уже не секрет, что, скажем, те же коррумпированные генералы преследовали честных людей, стремившихся сделать государству пользу. Не вредительство ли?..

— Нет, элементарная подлость. Обгадившийся человек как рассуждает?.. Если у меня не вышло остаться честным, то куда ты прешь, зараза?! Принципиальность порядочных людей раздражает преступника, оскорбительна для него даже по личным соображениям.

— В прессе несколько раз мелькало сообщение, будто бы жив бывший следователь-лейтенант, который издевался над академиком Вавиловым. Теперь — полковник в отставке. Имеет роскошную столичную квартиру, получает хорошую пенсию, грудь в орденах. Интересно, как он себя чувствует?

— Думаю, неуютно.

— Почему бы не посадить его за решетку, чтобы осознал на какие адские муки обрекал невинных людей?

— Я совершенно не знаю этого человека.

— А если бы знали, что он негодяй, да будь ваша власть?.. — не отставал Езерский.

— Определил бы ему такую пенсию, чтобы еле-еле сводил концы с концами. Но сажать за решетку не стал бы. Я против лозунга: «Кровь за кровь».

— А как же насчет ответственности?.. Ведь безнаказанность развращает…

— Все в свое время. После драки глупо кулаками махать.

Езерский замолчал, и Антону показалось, что Валентин Александрович с ним не согласился. Впереди замаячили пригородные строения Новосибирска. Сразу возрос поток встречных машин. Большой город словно выдавливал из себя ревущий и фыркающий копотью длинный хвост.

Общежитие «Северянки» отыскали быстро, однако, по словам приветливой старенькой вахтерши, Люба Зуева не так давно куда-то ушла с подружками и сказала, что вернется только к вечеру.

— Горе у нее, брата похоронила, — доверительным шепотом сообщила Бирюкову вахтерша. — Переживает сильно. Да чего теперь поделаешь? Люба крепкая девушка, одолеет беду.

— Как она здесь живет? — спросил Антон.

— Четверо их в комнате. Все скромные подобрались, дружно живут. По содержанию комнаты и по поведению самые лучшие из всего общежития.

— Ваше общежитие полностью женское?

— Полностью, да что толку. Есть такие росомахи, хуже парней. Нервные — слова не скажи, А Люба всегда спокойная. И братец, инвалид, у нее хорошим был. Часто сюда заходил…

Скучающей от безделья старушке очень уж хотелось поговорить, но Антону жалко было тратить время попусту. Предстояло еще срочно выяснить, каким образом магнитофон Зуева попал к внуку дачного сторожа Натылько. Посмотрев на Езерского, Бирюков спросил:

— Что будем делать, Валентин Александрович?

— Ждать Любу, — быстро ответил тот.

— А если мы с вами еще в одно место скатаемся?

— К вашим услугам.

Антон глянул на часы — внук должен был уже прийти из института домой. Когда сели в машину, Езерский спросил:

— Маршрут?..

— Сейчас в Горсправке узнаю домашний адрес Изота Михеича Натылько…

— Нашего сторожа из кооператива? — не дал договорить Валентин Александрович.

— Его.

— Найдем без Горсправки. Недавно мне приходилось подвозить Михеича. Дом рядом с Главпочтамтом.

— В таком случае — прямо туда.

В квартире бывшего шкипера царил переполох. Родственники Изота Михеича все были в сборе и активно готовились к переезду. Лысоватый, похожий на отца Николай, то и дело вытирая тыльной стороной ладони потный лоб, разбирал полированный шифоньер. Внук Павлуша — высокий голубоглазый парень в тельняшке укладывал содержимое книжного шкафа в мешки. А сноха, плотная волевая женщина в служебном синем халате с эмблемой гастронома, ловко, по-мужски затягивала ремнями завернутый в целлофан огромнейший тюк. Бирюкова она встретила агрессивно-настороженно. На вопрос о магнитофоне вспыхнула:

— Еще чего! Какой магнитофон?..

— Японский «Националь», — спокойно ответил Антон.

— А китайский не надо?.. — Сноха широко развела руки, будто показывая комнату. — Можете обыскивать! Иностранных магнитофонов у нас нет и не было.

— Мама!.. — строго сказал Павлуша.

— Что мама? Что мама?!

— Не обманывай. Я тебе говорил, что оставил магнитофон у деда на даче.

— Он уже в милиции, — сказал Антон.

Внук растерялся:

— Кто, дед?..

— Японский «Националь» краденым оказался.

Павлуша насупленно посмотрел на мать:

— Я тебе говорил?..

— Говорил! Говорил! — опять застрекотала та. — Откуда мне было знать, что магнитофон краденый?..

— Где вы его взяли? — спросил Антон.

— У алкаша купила.

— У какого?

— У пьяного! Там их всегда наполеоновская армия толпится, попробуй разгляди.

— У винного магазина?

— Понятно, не у хлебного! — Она резанула сына суровым взглядом. — Ну кто тебя, дурака, просил тащить дорогую вещь на дачу?!

— Вероника… — вытирая лоб, смущенно начал Николай.

— Что Вероника?! Забыл, как зовут?!

— Подбирай выражения.

— Я сейчас так выражусь, что у вас уши в трубочку свернутся! — Она словно подкошенная повалилась на целлофановый тюк и внезапно запричитала: — Посадите вы меня ни за что, изверги, со своей честностью и длинными языками! Ну кто вас просил вмешиваться не в свое дело?!

— Дело-то очень неприглядное, — сухо сказал Бирюков. — За укрывательство преступника вы действительно можете оказаться на скамье подсудимых.

Сноха уставилась на Антона:

— Еще чего! Кого я укрываю?

— Того, кто продал вам магнитофон.

— Алкаши все на одно лицо!

— И все хромают?.. — с намеком спросил Антон.

Агрессивное выражение на лице снохи сменилось растерянностью, Бирюков понял, что она из той воинственной породы торговых работников, которые грудью прут на покупателя, когда чувствуют безнаказанность, но как только запахнет паленым, сразу стихают.

— Всяких полно, — поникшим голосом ответила сноха.

— Неужели «Десантника» не знаете? — уловив перемену, пошел в наступление Антон.

— Какого?

— Хромого, чья жена работает с вами в одном магазине. Вспомните его фамилию.

— Не помню.

— А жены его?.. — спросил Бирюков.

— Полячихина.

— Так что ж вы прикидываетесь незнайкой?

Сноха, почувствовав промашку, совсем поникла:

— Может, они на разных фамилиях…

— В этом мы разберемся. Рассказывайте по порядку, как дело было.

Дело оказалось банальным. Алкоголик без определенных занятий, неоднократно отбывавший наказание за воровство, Юрий Полячихин тайком от жены продал всего за сто рублей Веронике Натылько новенький японский магнитофон с тем условием, что Вероника в любое время будет отпускать ему вне очереди и в нужном количестве спиртные напитки.

— Разве с женой он не мог договориться об этом? — спросил Антон.

— Нинка в хвост и в гриву гонит пропойцу из магазина.

— Выходит, вы подруге подножку подставили?

— Еще чего… Никакие мы с Нинкой не подруги, в разных сменах работаем. А Юрка, если не со мной, так с другой бы продавщицей сговорился. Он, когда надо с кем угодно может блат завести.

— Плохо вы кончите, блатняки… — сказал на прощанье Бирюков, подосадовав в душе на то, что своим визитом испортил радость предстоящего новоселья не только хамовитой Веронике, которая заслуживала этого, но и ее родственникам.

Сидевший в машине Езерский удивился:

— Что-то вы быстро. Видимо, никого нет дома?

— Не все дома только у хозяйки, — постучав себя по лбу, сказал Антон и попросил Валентина Александровича подъехать к горуправлению милиции.

Тот без слов включил зажигание.

Костя Веселкин, внимательно выслушав Бирюкова, вздохнул.

— До завтрашнего вечера можешь потерпеть?

— Опасаюсь, как бы Вероника не предупредила «Десантника», что над ним тучи сгущаются, — ответил Бирюков.

— Вряд ли она побежит его разыскивать. У Вероники сейчас главная задача — не упустить новую квартиру. Понимаешь, завтра в кафе Труфанова намечается крупная игра, и мы планируем взять этих игроков с поличным.

— Не оказаться бы в проигрыше…

— Не окажемся. Группа захвата подобрана из самых надежных парней. — Костя ободряюще посмотрел на Антона. — Кстати, могу порадовать. Угрожающая записка Зуеву и рекламный проспект ходовой музыки Труфанова отпечатаны на одной и той же машинке. И тетрадная бумага по структурному составу схожа.

Бирюков повеселел. Разговор зашел о Любе Зуевой. Пересказав содержание беседы с Езерским, Антон спросил Костю:

— Возможно такое перевоплощение?

Костя пожал плечами:

— Нынешние девочки очень талантливы.

— И все-таки подозреваю, что под Любу сыграла Даша Каретникова. Ведь это она писала Зуеву, чтобы привозил на магнитофон шестьсот рублей. — Бирюков показал фотографию Каретниковой. — Здесь она похожа на себя?

— Не очень, но узнать можно.

— Однако Езерский не узнал…

— Может, сила искусства его с толку сбила. Киноартисты, например, в жизни совсем иначе выглядят, чем на экране и на цветных открытках…

К общежитию «Северянки» Бирюков с Езерским приехали в седьмом часу вечера. Разговорчивая вахтерша сообщила, что Люба Зуева с подружками уже давно вернулась и теперь все четверо должны быть, наверно, у себя, в двести десятой комнате на втором этаже. То, что Зуева не одна, для Бирюкова оказалось выигрышным, поскольку Езерскому предстояло определить: кто же из четверых — Люба.

Когда Антон и Валентин Александрович, постучав, вошли в уютную комнату, девушки сидели за столом с наполненными чаем стаканами и, словно соревнуясь друг с дружкой, намазывали вареньем ломти хлеба. Люба выделялась среди подруг черным свитером. При появлении неожиданных посетителей девчата замерли. Бирюков глянул на Езерского. Валентин Александрович с таким недоумением рассматривал девушек, что Антон без слов понял: ни одной из них Езерский не узнает.

— Ну что, Валентин Александрович?.. — Для порядка спросил Бирюков.

— Что-то совершенно не то, — растерянно ответил Езерский.

— А вы, Люба, не знаете Валентина Александровича?

Зуева хмуро глянула на Езерского, потом на Бирюкова:

— Вас знаю, а этого дядечку… впервые вижу.

— Спасибо. Простите, что оторвали от сладкого занятия…

Уже в машине, вставив ключ в замок зажигания. Езерский сказал Бирюкову:

— Я не совсем понял. Вы ведь хотели, чтобы я узнал Любу Зуеву…

— А вы ее не узнали, — ответил Антон.

— Разве она была среди этих четверых?

— Да, в черном свитере.

— Извините, это не Люба, не Зуева.

— Вот эта, Валентин Александрович, и есть настоящая Люба Зуева.

— А та, выходит, авантюристка?

— Пока не знаю, кто она на самом деле, но только не святая простота, которую разыграла перед вами.

— Удивительно… какая-то детективная история.

— Жизнь часто подбрасывает такие истории. Мы только не всегда их замечаем, и, к нашему счастью, не все они заканчиваются печально.

— Вы окончательно меня заинтриговали. Кто же та девушка?

— Завтра утром из Риги прилетает одна особа. Не хотите на нее взглянуть? Может, узнаете…

— Очень любопытно. Что для этого сделать?

— К прибытию рижского рейса надо быть в аэропорту Толмачево.

— Переночую в гостинице «Обь». Там есть платная автостоянка и для автомобилистов бронируются места.

Бирюков улыбнулся:

— Вот наглядный пример счастливого детективного совпадения. У меня в той же «Оби» до сегодняшней полночи оплачен номер. Остается только продлить оплату.

Через полчаса они уже были в вестибюле гостиницы. За стойкой дежурного администратора на этот раз восседала молодая женщина. Прописку Езерского она оформила быстро, но с таким мрачным видом, будто против воли устраивала на ночлег ненавистного врага. Даже вежливое «спасибо» Валентина Александровича в конце оформления словно не услышала.

После ужина в буфете Бирюков всего за рубль «соблазнил» горничную по этажу, и та принесла в его номер заваренный в кофейнике чай. Почти до двенадцати ночи проговорили с Езерским о житейских делах. Валентин Александрович, познавший заграницу изнутри, не разделял восторгов наших обывателей-туристов о заграничном «рае». По его мнению, даже в высокоразвитых странах не все было гладко и сладко. Но вот наш, отечественный, сервис не годился зарубежному и в подметки.

— Вы обратили внимание, что администратор, оформлявшая мою прописку, ни разу не улыбнулась, — грустно говорил Антону Езерский. — За границей такую буку уволили бы из отеля в первый же день, а здесь, наверное, на гостиничной Доске почета красуется…

Глава XIV

В Толмачево приехали с восходом солнца, за час до прибытия рижского рейса. Ночью прошел мелкий дождь, и просыпающийся аэропорт казался умытым. На взлетном поле прогревали турбины готовящиеся к дальним стартам бело-голубые лайнеры. В зале ожидания пассажиров было немного — массовые перелеты отпускников уже завершились. Узнав в справочном бюро, что рижский прибывает вовремя, Бирюков и Езерский вышли из вокзала.

На привокзальную площадь изредка подкатывали такси. Высадив у входа в вокзал прибывших пассажиров, машины разворачивались к штатной стоянке и замирали в ожидании клиентов, чтобы не гнать впустую в Новосибирск. Таксисты переговаривались между собой, курили. Стали появляться легковые автомашины и на стоянке частников. За пятнадцать минут до прибытия самолета из Риги возле черной «Волги» Езерского припарковались красные «Жигули» ноль-третьей модели с госномером К 61–88 НБ. Из-за руля машины вылез лысый Ричард Зубенин. Взяв с заднего сиденья тощий букетик тюльпанов, он захлопнул дверку, свободной рукой пригладил венчик волос и жизнерадостно устремился в вокзал. Бирюков про себя отметил, что и цвет, и модель, и даже последние две цифры госномера с буквенным индексом «НБ» зубенинских «Жигулей» совпадают с приметами той автомашины, которая мчалась на повышенной скорости по райцентру ночью, когда исчез из дома Лева Зуев.

Ту-134 совершил посадку минута в минуту. Плавно развернувшись в конце полосы, самолет, утробно гудя, подрулил чуть не к самому вокзалу, остановился и, устало рявкнув напоследок, заглушил турбины. Тотчас к его борту подкатил аэрофлотовский трап. Зубенин, гордо держа перед грудью букетик цветов и любезничая на ходу с молодой, в синей форме, дежурной, заторопился к трапу.

Когда из самолета появились первые пассажиры, Бирюков скосил взгляд на Езерского. Валентин Александрович рассматривал спускающихся по трапу людей с таким напряженным вниманием, словно от этого зависела его дальнейшая судьба. Среди прилетевших много было молодежи, и Антон тоже стал пристально присматриваться, стараясь не пропустить Каретникову, лицо которой представлял лишь по сомнительной фотографии. Узнал он Дашу не по внешности, а по тому, как она приветливо махнула ручкой Зубенину, а тот, вроде подпрыгнув от радости, высоко над головой поднял тюльпаны.

— Вот и Люба… — сказал Езерский. — В желтой куртке, с сумкой.

Каретникова действительно была в расстегнутой ярко-желтой курточке, из-под которой виднелась столь же яркая голубая майка с белой надписью на груди. Короткая синяя юбка оголяла до колен полноватые, но стройные ноги в ажурных чулках и черных туфельках на высоком каблуке. С правого плеча на ремне свисала пухлая спортивная сумка с размашистой надписью «Дзинтарс». Уложенные в прическу русые волосы с симметричными завитками на висках делали миловидное лицо Даши моложавым и привлекательным. Опознать ее по фотографии, которая лежала в кармане Антона, было на самом деле нелегко.

— Видимо, опять что-то не то?.. — не получив от Бирюкова ответа, спросил Езерский.

— Теперь, кажется, именно то, что я предполагал, — сказал Антон. — Вот бы посмотреть, узнает ли эта Любашка вас?..

— Давайте подойдем к ней.

— Пока подождем. Посмотрим, что дальше будет.

Каретникова между тем спустилась с трапа. Зубенин галантно вручил ей цветы, хотел поцеловать в щечку, но Даша почти неуловимым движением подсунула к его вытянутым губам свою руку.

Езерский внезапно захохотал:

— Облизнулся товарищ… Нет, честное слово, узнаю Любу!..

Уловка Каретниковой ничуть не расстроила Зубенина. Ричард услужливо перебросил с Дашиного плеча на свое ремень сумки, взял Каретникову под руку и, что-то нашептывая на ухо, повел ее в зал выдачи багажа. Даша в ответ подыгрывала глазами и устало улыбалась. Так они и остановились у транспортера в ожидании вещей.

Когда на транспортерной ленте появились первые чемоданы, Бирюков сказал Езерскому:

— Валентин Александрович, если эта девушка вас признает, как бы нам увезти ее на вашей «Волге»?

— Я сейчас подойду к ней.

— Только не называйте ее при этом пижоне Любой.

— А как?..

— Постарайтесь обойтись без имени, будто запамятовали. Меня можете представить другом, которого встретили предыдущим рейсом.

— Хорошо, попробую сыграть…

Езерский «сыграл» безупречно. Словно бы мимоходом он взглянул на Каретникову и воскликнул:

— Какая встреча! Вы ли это?..

Даша с детским удивлением уставилась подведенными тушью глазами на Езерского:

— Валентин Александрович?.. — И, засияв радостью, протянула руку. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, голубушка. Со счастливым приземлением?..

— Спасибо, кое-как долетела. А вы опять за границу улетаете?

— Нет, — Езерский взглядом показал на Бирюкова. — Товарища вот встречал.

— Вы на своей «Волге»?

— Да.

— Меня подбросите с чемоданами на Вокзальную магистраль?

— Без разговоров.

Каретникова повернулась к ничего не понимающему Зубенину:

— Ричард, уезжай один. Меня дядя довезет до дому.

— Как же это… — начал было Зубенин, но Даша не дала ему договорить:

— Как раз вовремя приедешь на работу, чтобы Стародубец не волновался.

— Конечно, чего вас затруднять, — поддержал Езерский. — Мне некуда спешить, и я увезу племянницу.

Зубенину не хотелось упускать желанную добычу, но Каретникова решительно забрала у него сумку и прощально помахала рукой. Ричард уныло побрел к красным «Жигулям».

Бирюкова не на шутку озадачило поведение Каретниковой, которая будто угадала его желание — избавиться от Зубенина. Он попытался сосредоточиться, чтобы осмыслить происходящее. В этот момент Даша звонко вскрикнула:

— Держите! Мои!..

По транспортеру ползли два пузатых чемодана. Антон ловко подхватил один из них. Второй поймал Езерский. Все трое сразу направились к выходу. У дверей Каретникова вроде бы с сожалением посмотрела на подаренные Зубениным тюльпаны и вдруг сунула их в урну.

— Не любите цветы? — спросил идущий следом за ней Бирюков.

Даша оглянулась:

— Ужасно люблю! Только не от всех принимаю.

Уложив чемоданы в багажник, Езерский открыл дверцы «Волги». Антон вежливо усадил Каретникову на переднее сиденье, а сам устроился на заднем. Едва машина тронулась с места, Даша улыбнулась Езерскому:

— Вы не представляете, как меня выручили! Ричард такой прилипчивый тип, что, если бы занес мои чемоданы в квартиру, вряд ли бы удалось его выставить за дверь.

— Как он догадался, что вы этим рейсом прилетаете? — словно ничего не зная, спросил Бирюков.

— В поездке капитально пролетела с деньгами, возвращаюсь без копейки. Последний рубль истратила на телеграмму этому прилипале. Ричард давно ко мне мылится, только зря время теряет. Не могу терпеть прилипал.

— А меня терпите? — не отрывая взгляда от дороги, улыбнулся Езерский.

— Валентин Александрович, ну что вы говорите… — вроде бы с упреком протянула Даша. — Вы ведь не прилипала. Это я сама к вам липну. Не сердитесь, что в племянницы напросилась?

— Чего сердиться? По возрасту я и впрямь для вас старый дядя.

— Достоинство мужчин определяется не возрастом.

— Чем же?

Даша кокетливо погрозила пальцем:

— Так и скажу… Впрочем, а почему не сказать? Мне — без вранья, — у мужчин нравятся ум, порядочность, красивые волосы и модные туфли.

Езерский засмеялся:

— Ум, порядочность, волосы — понятно. Но туфли разве так уж важны?

— А как же! В человеке все должно быть прекрасным. Это еще Чехов классически сказал.

— Читаете классиков?

— Я вообще люблю читать. У меня от «Агрессора» полная стенка книг осталась. Много скучного, но есть и ничего.

— Что, например?

— Например, восемь томов Жорж Санд. Такая любовь — закачаешься!

— Нравится любовь?

— А как же! На ней жизнь держится.

— Кто такой «Агрессор»?

Даша поморщилась:

— Старый маразматик. В прошлом году умер.

— Родственник?..

— Седьмая вода на киселе.

— Люба, а как вас зовут? — внезапно спросил Езерский.

— Дашей меня… Ой… — Каретникова зажмурилась. — Вот проклятый самолет! До сих пор как у контуженной в ушах звенит.

Езерский коротко глянул на нее:

— Не понял…

— Соврала прошлый раз насчет Любы. Вначале думала, что вы прилипала, и ляпнула имя от фонаря. А потом, когда разобралась в вашей порядочности, что было делать?.. Пришлось врать по инерции. Простите, Валентин Александрович, больше такой глупостью заниматься не буду. Простите, да?..

— Бог вас простит.

— Бог-то бог, да сам, говорят, не будь плох. А я, дурочка, сплоховала. Нет, пожалуйста, не думайте, что перед вами разбойница с большой дороги или… Я, конечно, не святая, но ни грабежом, ни женским промыслом, о котором теперь взахлеб заговорили, не занимаюсь.

— Чем же занимаетесь?

— На работе — чертежами, а дома, большей частью, читаю. Одно время ходила в спортивный клуб на аэробику, пока ее не прикрыли. У меня энергии — девать некуда. После десятилетки хотела даже в физкультурный институт поступить. Приехала, а там конкурентов — пушкой не пробить. И все чемпионы! Пока раздумывала, институты и техникумы уже набрали студентов, остались только ПТУ. Без экзаменов зачислилась в радиотехническое. Закончила учиться, а к работе… ни капельки душа не лежит! Поступила на курсы чертежниц. Отучилась на пятерку. Направили в научно-исследовательский институт.

— И вся биография?

— Вся до копеечки. Как теперь молодые говорят: не была, не состояла, не имею, не жалею, не зову, не плачу.

Езерский улыбнулся:

— А говорили, швеей на «Северянке» работаете…

— Это Люба Зуева там работает. Сестра того парня, которому я магнитофон доставала.

Бирюков в разговор не вмешивался. Он с интересом наблюдал за Каретниковой, стараясь понять, то ли Даша на самом деле столь непосредственная простота, то ли обаятельно изображает простоту.

При въезде на окраину Новосибирска Каретникова стала объяснять Езерскому, как быстрее и короче проехать к Вокзальной магистрали. В связи со строительством метро многие улицы города были перекрыты для движения транспорта. Даша превосходно разбиралась в создавшемся лабиринте. Показывая не огражденные дорожными знаками улочки, она ни разу не ошиблась.

— Часто приходится по городу ездить? — спросил ее Езерский.

— У меня зрительная память хорошая. Поэтому и училась шутя. Прочитаю внимательно учебник или конспект и шпарю, как по писаному. Преподаватели считали, что я умница, а я — зубрилка.

— Вы самокритичны.

— Не всегда. В наше время сильно распахиваться нельзя — мигом в душу наплюют. Это я перед умными людьми не пыжусь.

— Серьезно?

— А как же! Я ведь женщина… — Каретникова, будто спохватившись, показала на длинную серую многоэтажку с квадратными арками для въезда во двор — Вот в какой Великой китайской стене живу! Сворачивайте в первую арку, во дворе — налево, второй подъезд.

Остановившись у подъезда, вылезли из машины. Езерский открыл багажник. Догадываясь, что Бирюкову надо побеседовать с Дашей наедине, спросил:

— Без меня управитесь?

— Конечно, — ответил Антон, прикидывая в руках плотно набитые, но не такие уж тяжелые чемоданы.

— А вы, Валентин Александрович?.. — вроде удивилась Даша. — Не хотите заглянуть ко мне?

— В другой раз, когда отдохнете от самолета, — сказал Езерский.

— Ну, глядите, как хотите, — не стала уговаривать Каретникова и, поблагодарив Езерского, с улыбкой глянула на Бирюкова. — Держитесь за мной. Вперед и выше!..

Глава XV

Первым делом Даша сняла с двери лист ватмана. Свернула его в трубочку и, сунув под мышку, достала из кармана желтой куртки брелок с ключами. Едва вошли в прихожую, в комнате тревожными очередями, словно вызывала междугородная, зазвонил телефон. Каретникова прошла к нему, сняла трубку и шутливо ответилa:

— Ау!.. Ага, миленький, Дарья Викторовна Каретникова собственной персоной вам в ножки кланяется… По голосу узнал… А зачем пароль пытаешь? Так я тебе и скажу, что привезла из Риги два чемодана дефицитных тряпок!.. — Даша обвела взглядом квартиру. — Нет, Коленька, усе в полном ажуре. От имени генерала объявляю благодарность за доблестную службу… Служи, служи, авось до прапорщика дослужишься… Не болтай лишнего, миленький… Ну, ладно… Будь здоров, не кашляй…

Пока хозяйка разговаривала, Бирюков внес чемоданы в комнату и огляделся. Двухкомнатная квартира была скромно обставлена старинной мебелью, видимо, оставшейся от «Агрессора». Самую большую из стен занимал книжный стеллаж, на котором от пола до потолка не было свободного места. На других стенах в симметричном порядке висели небольшие акварели в металлических рамочках. У продолговатого, возле стеллажа, журнального столика, наполовину заваленного журналами мод, стояли два старомодных венских стула с гнутыми ножками. В углу — телевизор «Фотон», рядом — тумбочка с красным телефоном. На подоконнике — простенький портативный магнитофончик. И все.

Положив телефонную трубку, Каретникова глянула на Бирюкова:

— С пульта охранной сигнализации знакомый парень звонил. Бдительно охраняет.

— Даша, мне надо серьезно с вами поговорить, — сказал Антон.

Прямой носик Каретниковой недовольно наморщился:

— Ой, я сейчас как чумная. В самолете ни на минуту не заснула.

— Понимаете, дело не терпит.

— Вы нетерпеливы, как Ричард Зубенин.

— Только у меня дела иные.

Бирюков показал служебное удостоверение. Каретникова внимательно посмотрела в развернутые корочки и с таким откровенным интересом уставилась на Антона, что тот невольно спросил:

— Удивлены?..

— Первый раз вижу настоящего начальника уголовного розыска.

— И как впечатление?

— Ничего, смотритесь. А Валентин Александрович тоже из уголовников… то есть, простите, из угрозыска?

— Нет, он инженер.

— Слава богу. А вы обэхээсника Костю Веселкина из горуправления милиции знаете?

— Знаю.

— А Костя меня хорошо знает. Может, лучше с ним обо мне поговорите? Честно, от самолета голова раскалывается.

— Меня, Дашенька, Лева Зуев интересует. Последний раз давно с ним виделись?

— С Левчиком?.. — будто о чем-то соображая, переспросила Каретникова. — Мы с ним собирались вместе лететь в Москву. Билеты на один самолет купили, но Левчик в аэропорт не приехал. Пришлось путешествовать одной. Все?..

— Нет, Даша, не все. Вопросов много.

— Ну тогда… присаживайтесь. Я хотя бы куртку сниму, — уставшим голосом сказала Каретникова и вышла в прихожую.

Усевшись к журнальному столику, Бирюков краем глаза видел, как она, оставшись в голубой майке с широкими лямками на обнаженных плечах, долго причесывалась у зеркала. Причесавшись, поправила кончиками пальцев завитушки волос на висках, игриво повела глазами и только после этого вернулась в комнату. Села на стул с другой стороны столика, прикрыла ладонями плотно сжатые колени и смиренно посмотрела на Бирюкова. Антона заинтересовала английская надпись на Дашиной майке. Уловив смысл написанного, он с улыбкой спросил:

— Где вы такую маечку отхватили?

— В Риге у фарцовщика за десятку купила.

— Знаете, что на ней написано?

— Не знаю. Я в школе немецкий учила, а тут на каком-то другом… — Даша, тревожно склонив голову, попробовала оттянуть майку, чтобы рассмотреть надпись, но та настолько плотно обтягивала полную грудь, что попытка не увенчалась успехом. — Что-нибудь неприличное?..

— «Хорошие девочки могут попасть только в рай, плохие девочки могут попасть куда угодно», — дословно перевел с английского Бирюков.

— Фу… Это совсем не страшно, — облегченно вздохнула Каретникова. — А я уж испугалась, что какой-то откровенной порнографией щеголяю.

— В таких майках щеголяли делегатки всемирного съезда проституток в Брюсселе.

Даша изумленно уставилась Бирюкову в глаза:

— Разыгрываете?..

— Об этом в газетах писали.

— Да вы что?! Завтра же сплавлю проститутский наряд Златке — секретарше нашего директора. Она в языках — ни бум-бум, а такую умную цыпу из себя строит, смотреть смешно. Пусть перед директором пощеголяет. Тот, по-моему, кроме «Мальборо», тоже иностранных слов не рубит.

— Так что у вас с Зуевым произошло? — возобновляя прерванный разговор, спросил Бирюков.

Каретникова пожала плечами:

— Честно, не знаю, почему он к самолету не приехал. Сам же попросил меня слетать с ним в Москву. Хотел там пробиться на прием к какому-то выдающемуся врачу по энцефалиту, но боялся, что это не получится. Левчик стеснительный как девочка. У меня другой характер. Я, если надо, могу прорваться хоть к самому министру здравоохранения. А что?.. Не при капитализме живем! Наши министры — слуги народа… Ну согласилась помочь Левчику. Когда покупали в предварительной кассе билеты, вроде окончательно помирились…

— До этого конфликт был?

Даша поморщилась:

— Да, так… пустяки. Левчик приревновал меня к Валентину Александровичу. Сам же просил японский маг. А когда я достала «Националь», волну поднял, дескать, опять со стариком спуталась… А где больше чеки добудешь, как не у мужиков?

— Почему улетали в Москву, а вернулись из Риги?

— Без Левчика мне в столице делать было нечего. А в Риге знакомый парень живет. Холостяк, квартира с телефоном. Позвонила. Он говорит: «Садись в „Юрмалу“ — встречу». Ну вечером села в фирменный поезд. К утру уже в Риге была. Я ведь попутно с Левчиком хотела что-нибудь из дефицитных вещей добыть. Зима на носу, а у меня теплые сапоги развалились…

— Когда покупали билеты, Зуев ни на кого не жаловался?

— У него вообще нет привычки жаловаться. Только попросил, чтобы, когда поеду в аэропорт, захватила документы на магнитофон. Прошлый раз засуетилась я с Валентином Александровичем и без документов отдала маг Левчику.

— Где теперь эти документы?

— У меня в сумке.

Каретникова принесла из прихожей сумку «Дзинтарс». Расстегнув молнию, стала выгружать на журнальный столик содержимое: непочатый блок сигарет «Винстон», коробочки и тюбики с косметикой, прозрачные пакеты с колготками. Достала свой паспорт, авиабилет, зажигалку, несколько забавных сувенирчиков. Магнитофонные документы лежали на самом дне. Дорывшись до них, Даша вытащила бумаги из сумки и передала их Антону.

— Интересно, почему у вас не состоялась свадьба с Зуевым? — спросил Антон.

— Ой, да вы что! Левчик же инвалид. Вот если вылечится… Короче, замнем для ясности.

— Замнем, — согласился Бирюков и принялся листать техпаспорт «Националя».

Гарантийный талон номер 000735 был выписан на магнитофон с заводским номером 5ВАСВ 13676, который принадлежал Зуеву.

— Ну что?.. — нетерпеливо спросила Каретникова.

— Все правильно, — ответил Антон.

Даша облегченно вздохнула:

— Наверное, увидели Левчика с импортным магом и заподозрили в воровстве?

— Наоборот, у Зуева украли этот магнитофон.

— Кто?!

— В том и разбираемся. Как, по-вашему, кто из знакомых Левы способен на кражу?

— Кроме меня, Левчик ни с кем не общается… — Даша, болезненно морщась, потерла кончиками пальцев виски. — Нет, вру… С Мишей Позолотиным из студии звукозаписи дружит. Но Позолотин — отличный мужик. В английском рубит. Песни битлов переводит на русский запросто. Да и у Миши — собственный двухкассетный «Шарп». Зачем ему однокассетный «Националь»?

— А как Владик Труфанов?..

— Владька — толстый подонок. И мстительный как баба. Зуев вместе с Труфановым в студии работал, так ведь Владька выжил Левчика оттуда. А Левчик, в отместку, попросил меня перерисовать из «Крокодила» похожую на Владьку карикатуру и сам стишок под рисунком написал: «Эх, жизнь моя! Монета звонкая. Мужчина толстый я, но шельма тонкая». Вся студия от смеха за животики хваталась, пока Труфанов не разорвал рисунок. С той поры год прошел, а он все на нас с Левчиком зуб точит.

— Вы говорили Труфанову, что достали «Националь»?

— Никому об этом не говорила. Зачем говорить? Тут только заикнись, сразу начнутся расспросы, где да что…

— Как Труфанов «зуб точит»?

— Недавно встретил меня возле своего кафе и давай штангистскими плечищами дергать. Дескать, передай Левчику, чтобы прекратил писательство. А чего прекращать? Зуев никогда за деньги не переписывал музыку. Ну я, понятно, сорвалась и тоже Владьке пару ласковых сказала.

— Что именно?

— Если, мол, он и дальше будет на нас с Левчиком бочку катить, заложу в ОБХСС его видеогадюшник.

— Вы там бываете?

— В кафе?.. Никогда!

— Откуда знаете, что там «гадюшник»?

— Знакомый парень рассказывал.

— Какой?

Каретникова нахмурилась:

— Вы прямо как Костя Веселкин. Тот при каждой встрече расцеловать готов, а исподтишка выпытывает: на какие доходы живу, с кем встречаюсь, зачем мужикам улыбаюсь… Я не круглая дурочка, понимаю, куда Костенька роет. Поэтому и ему, и вам открыто говорю: живу не монахиней, но на свои собственные. Встречалась с парнями, которые нравятся, и дальше буду встречаться, только не за деньги. Я не продажная!.. Короче, замнем на эту тему…

— Замнем так замнем, — миролюбиво сказал Бирюков. — Личная жизнь — ваше дело. Но скажите, Дашенька, зачем вы представились Валентину Александровичу Любой Зуевой?

— Что в этом плохого?

— А что хорошего?..

Каретникова опустила глаза:

— Хорошего, конечно, мало… Бабская месть во мне заговорила. Раньше мы с Любой дружили. Потом она на меня обиделась, что я не вышла замуж за Левчика. Стала грязью поливать. А я разве виновата, что ко мне, даже когда не хочу, мужики липнут? Короче, я тоже психанула и самым настырным поклонникам сталa называться Любой Зуевой. Общежитский телефон Любин говорила, чтобы прилипалы понервировали ее.

— И много таких случаев было?

— Больше, чем надо. — Даша устало посмотрела Антону в глаза. — Что-то вы глубже Кости Веселкина роете. Дело, кажется, пахнет не одним украденным магнитофоном. Скажите откровенно: что с Левчиком?..

— Убили его, — сказал Антон.

— Насмерть?!

— Разумеется.

— Не пугайте… — Даша растерянно заморгала, на глазах у нее навернулись слезы. — Такое даже подонок Труфанов не сделает. И вообще… за что Левчика убивать? Головой ручаюсь, не за что!..

Внезапно зазвонил телефон. Каретникова не обратила на это ни малейшего внимания. Звонки раздавались настойчиво, но Даша сидела, прижав ладони к коленям, словно заледеневшая. Только по просьбе Бирюкова она подошла к телефону и сняла трубку:

— Слушаю… Отстань, без тебя тошно… Ничего не случилось. Всю ночь в самолете не спала, потому и не в настроении. Уехали… Почему уверен?.. Ах проконтролировал! Ну, считай, что с двумя мужиками любовь кручу. Устраивает?.. Нет?.. Тогда катись ты, Ричард, на хутор бабочек ловить! Как понял? Перехожу на прием! Конец связи… — Даша резко бросила телефонную трубку на аппарат и кончиками пальцев вытерла на щеках полоски от скатившихся слезинок. — Вот связалась на свою голову с подонком!..

— Зубенин?.. — спросил Антон.

— Кто же еще. Уже проверил, что черная «Волга» стоит у моего подъезда, и переживает, как бы я днем не переночевала. Еще один «Агрессор» нашелся!..

— Ревнует?

— Зациклился на бабах. — А к Зуеву он вас не ревновал?

— С какой стати? Ричард не знает про Левчика. И вообще… на работе я недотрога, как секретарша Златка. Только та напропалую с директором крутит, а я, по правде, ни с кем из сотрудников института не связываюсь. Последнее дело — в родном коллективе с женатиками любовь крутить.

Каретникова, словно не находя себе места, прошлась по комнате. Затем принесла из кухни полстакана воды и торопливо стала рыться в глубине сумки. Видимо, не отыскав то, что надо, вытряхнула содержимое: на журнальный столик. По столику рассыпались упаковки разных лекарств. В основном, как заметил Бирюков, это были препараты, успокаивающие нервы. Выдавив сразу две таблетки, Даша мелкими глотками запила их водой, глубоко вздохнула и вяло принялась сбрасывать лекарства назад, в сумку. Антон спросил:

— Снотворное?..

Даша молча кивнула. Уложив лекарства, поставила сумку под столик, села на стул и зябко поежилась:

— В двадцать пять лет бессонницей маюсь, транквилизаторы глотаю Думаете, от хорошей жизни?..

— Я о вас почти ничего не знаю, — сказал Бирюков.

Каретникова усмехнулась:

— И никто ничего толком обо мне не знает. На работе женщины завидуют: вот Дашка живет! Не хнычет, шутит, смеется. И правда, смеюсь много. Но иногда сквозь смех так сердце защемит, что в глазах темнеет. Вот до чего пятилетняя борьба за жизнь меня довела… Когда в ГПТУ училась, жила в общежитии. Никаких забот не было. Закончила учебу — направили в телеателье. Квартиры нет. Сняла в частном домике у старушки за Каменкой комнатку. Получала сто рублей, тридцать за квартиру отдавала. На семьдесят рубликов в месяц и питалась, и одевалась, и обувалась. Можете представить, как сытно и нарядно выглядела. Зуев тогда жил у бабушки. Когда бабушка умерла, Левчик стал к себе звать. Тогда он нормальным был, красивым. Я тоже не уродина. Подали заявление в загс, и надо ж было Левчику на энцефалитного клеща нарваться… Как увидела его после больницы, внутри захолодело. Открутилась под разными предлогами от загса. В ателье вкалывала, не считаясь со временем, а зарплата — все те же сто рублей. Дошла до ручки. Стала пробивать место в общежитии — глухо. Посоветовали сочувствующие люди сходить к председателю райисполкома. Пробилась в приемную. Там — медальный звон. Ветераны собрались по квартирному вопросу. Председатель всех разом к себе впустил Каждому слово предоставил. Ну старички и пошли свои подвиги расписывать! Один — под Сталинградом бился, другой — Москву отстоял, третий — на вражескую амбразуру грудью падал и до сих пор не может понять, почему живым остался, четвертый — чуть в Эльбе не утонул. Короче, как я и поняла, заслуги у ветеранов сомнительные и юбилейных медалей старички наполучали за то, что после войны долго прожили. Предрайисполкома тоже, видать, раскусил ораторов. Слушает внимательно, ласково улыбается, а у самого, вижу, зевота скулы сводит. Докатилась очередь до меня. Удивился: «Тебе, цыпленок, чего? Тоже квартиру? На каком основании?» — «На том, — говорю, — что цыпленок тоже хочет жить». — «Живи, девочка. Кто тебе не дает?» Начала лепетать про сторублевую зарплату, а ветераны всей бригадой, чуть не в рукопашную, на меня: «Бессовестная! Не успела на ноги стать, и уже квартиру ей подавай!» Тут такое началось… В общем, из кабинета выскочила без памяти. Чувствую, ноги подкашиваются. Села на райисполкомовском крыльце, зубы стиснула, а слезы ручьем катятся. В голове пусто, как в турецком барабане. Сколько времени просидела, не помню. Вроде бы ветераны медалями прозвенели. Чиновники из райисполкома после работы выплеснулись. А я все сижу. Смотрю, сам председатель выходит — представительный, гордый дядечка с невыспавшимися глазами. Думаю, сейчас остановится, скажет: «Не реви, цыпленок. Построим вот к двухтысячному году тьму квартир, каждая семья по-человечески жить станет». Не остановился. Будто каменный, прошагал к персональной «Волге», хлопнул дверцей с шиком укатил…

Каретникова вновь открыла сумку с лекарствами. Опять две таблетки запила водой.

— Напрасно злоупотребляете, — сказал Бирюков.

Даша вяло махнула рукой и стала рассказывать дальше:

— В общем, сижу на райисполкомовском крыльце — света белого не вижу. Подсаживается кругломордый дядечка. Рот до ушей, хоть завязочки пришей. Отодвинулась: «Чего ощерился?» Он посерьезнел: «О чем, дева, плачешь?»

В другое время послала бы прилипалу далеко-далеко, а тут слезы так задушили, что говорить не могу… Короче, улыбчивый весельчак оказался инженером из жилтреста. Привел он меня в только что заселенную девятиэтажку, вручил ключ от двухкомнатной квартиры и говорит: «Здесь отопление не работает, но к зиме наладим». Обрадовалась — словами не рассказать! Не помню, как перетащила от старухи свои вещички. А к ночи благодетель мой с бутылкой заявился — обмыть, дескать, новоселье надо. Ушел утром. Пообещал прописку и ордер на законном основании. Через неделю опять бутылка с ночевкой. Через месяц, чтобы легче жилье узаконить, переселил меня в этом же доме в однокомнатную квартиру, в которой туалет не работал. Господи, я и без туалета рада была жить всю жизнь под собственной крышей. Ушла из телеателье, поступила на курсы чертежниц. Живу бесплатно. В кухне уже пустые бутылки девать некуда, а с пропиской заминка. Переселились в другой дом, где в трехкомнатной квартире электроплита не работала. Ничего, керогаз купила. Живу опять же бесплатно, но с пропиской и ордером все не получается. В общем, за год сменила пять квартир. Даже четырехкомнатную заняла, в которой на полу линолеум забыли настелить. А мне и без линолеума — рай. Вдруг пропал мой благодетель. Позвонила в жилтрест. Оказывается, за взятки арестовали. Я обалдела. Мама милая, что делать?! Возвращаться к родителям в деревню — гордость не позволяет. Односельчане засмеют. Да и чем в колхозе заняться? Коров доить? Это ж беспросветность до гроба!.. А, думаю, буду жить, пока не выгонят или не посадят. Закончила курсы, в НИИ устроилась. Стала хлопотать законную квартиру — не светит. Попробовала через секретаршу Златку к директору подмазаться, а Златка сама на птичьих правах живет. Правда, директор скоренько пробил ей квартирку. На новоселье я подарила Златке записанную Левчиком кассету с песнями Валерия Леонтьева. Златка расчувствовалась и говорит: «Знаешь, Даша, в нашем доме старичок один немощный живет, вот-вот коньки откинет. Ты устройся к нему в сиделки, пропишись. Когда загнется, квартира твоей станет». На следующий день я заглянула к этому старичку. Он таким симпатичным показался, как божий одуванчик. Заегозил ласково: «Хоть сегодня, девочка, переезжай!» Может, плюнула бы на авантюру, да… Приезжаю с работы домой — мои вещички на лестнице стоят. Строители вспомнили, что надо линолеум в квартире настелить. Куда деваться?.. Перевязала куском проволоки матрасик, зажала его под мышкой, в другую руку — чемодан и покатила к божьему одуванчику. Прожила неделю, другую. Манную кашу хозяину варю, обстирываю его, квартиру ежедневно прибираю. Старичок в восторге, но с пропиской тянет, вроде того жилтрестовского взяточника. Смотрю, женьшень начал попивать. Будто между делом о загсе заговорил. Я чуть в обморок не брякнулась. Думаю, у меня глаза от стыда лопнут, когда с таким неандертальцем регистрироваться приду. А старичок начинает спираль закручивать, мол, без загса о прописке и не мечтай. Завертелась я как кошка с прижатым хвостом. И так и сяк подмазываюсь, дескать, можно и без загса, только пропишите. Старик на дыбы: «Как без загса?! Это безнравственно!» Вот, думаю, нравственник нашелся — внучку в жены вербовать. В общем, не отвертелась… Хлопнула для храбрости, чтобы море было по колено, и поплелась в загс. На регистрацию — тоже под допингом. В белом платье, с золотым кольцом. Одуванчик финансировал венчальный маскарад. Только получили свидетельство о браке, я прямо в невестином наряде — к домоуправу, на прописку. Успокоилась лишь, когда увидела в паспорте прописной штампик…

Вдруг Левчик Зуев с ума сходить начал — завалил стихами: «Девушка, в нарядном платье белом, ты зачем своим торгуешь телом?» Какое там тело! Я в джинсах, как в турпоходе, спала. Ой что тут началось! Кошмар… Одуванчик в жуткого агрессора превратился. Орет козлетоном: «Это твои любовники издеваются! Не позволю над собой смеяться!» Начал заявление о разводе сочинять. Категорическое условие поставил: «Если стихотворца не посадишь в тюрьму, наследства лишу! Из квартиры выгоню!» Думаю, провались ты со своим наследством, мне бы только под крышей удержаться… Вот в этой жуткой заварухе и познакомилась я в горуправлении милиции с Костей Веселкиным. Левчика быстро уличили в подметных письмах. Но «Агрессор» по-прежнему дуреет. Днем выспится, а всю ночь напролет мораль читает. А мне ж на работе чертежи чертить надо. Смотрю на белый лист ватмана — он черным кажется. Прикинулась неопытной, к ребятам-чертежникам подмазываться стала. Спасибо парням, выручили. Почти всю работу за меня делали. Чтобы полностью не свихнуться, начала тайком старику снотворное подсовывать. Как захрапит, я тоже проглочу таблеточку и тихонько на раскладушку в кухню. Утром, пока «Агрессор» не проснулся, завтрак приготовлю, чашку крепкого кофе выпью и бегом на работу. Молила бога об одном: только бы старик от снотворного не загнулся. Не знаю, бог помог или женьшень доканал, но скончался одуванчик от сердечной и легочной недостаточности. Похоронила с помощью Левчика старика, и такая апатия навалилась, что ни наследство, ни квартира уже не радовали… Со временем, конечно, оклемалась, но даже и теперь, как вспомню те кошмарные дни и ночи, мурашки по спине пробегают…

Чем больше Каретникова рассказывала о себе, тем сильнее Бирюков убеждался в том, что так может играть лишь талантливая профессиональная актриса и только тогда, когда роль отрепетирована до малейших подробностей. Разумеется, чего-то Даша недоговаривала, что-то преподносила в выгодном для себя свете, однако основа ее повествования была реальной, не выдуманной. Жизнь Каретниковой, похоже, на самом деле складывалась нелегко, путано. Нервишки заметно расшатались, и надо было иметь определенную силу воли, чтобы окончательно не опуститься. Рассказывая, Даша часто хваталась за сигарету и каждый раз, сделав две-три жадных затяжки, брезгливо раздавливала окурок в пепельнице.

— Вам совсем не к лицу курить, — сказал Антон.

— А кому из женщин эта гадость к лицу?.. Начала, дурочка, еще в школе с подражательства. Теперь не знаю, как бросить. Хорошо, хоть в пьянку не втянулась.

Беседуя с подозреваемыми, Бирюков никогда не стремился к тому, чтобы немедленно уличить человека в преступлении. В первую очередь он старался понять, с кем имеет дело. Каретникова выглядела небезупречно. В стремлении любой ценой и как можно скорее пробить собственную квартиру она наломала дров. Не вызывало симпатии и ее быстрое охлаждение к Зуеву, когда тог стал инвалидом. Но для Антона сейчас важным было то, что смерть Зуева для Даши оказалась неожиданной и она переживала эту трагедию искренне. Отвечая на вопросы, Каретникова не скрывала своих «завихрений», безжалостно осуждала себя. Память у нее была хорошей. Когда Бирюков спросил о конфликте с алкоголиком Дремезовым, Даша тяжело вздохнула:

— Помню тот глупый случай. Я тогда еще у старухи за Каменкой жила. На автобусной остановке Женька мертвецки пьяным лежал. Со знакомым парнем мы поздно вечером с работы возвращались. Вышли из автобуса и чуть на Женьку не наступили Жалко его, дурака, стало. Соврала парню, что это мой двоюродный брат. Тот помог притащить алкаша ко мне в комнатенку. Чтобы потом не возникало разговоров, вместе проверили у Женьки карманы. Там ни копейки не было. Где и кто его обчистил, не знаю. Утром Женька начал сразу клянчить три рубля на похмелье. А у меня у самой до получки рубль оставался. Ну мы и сцепились, как кошка с собакой. После того сабантуя, когда я отшлепала Женьку по щекам, он стал называть меня «Грубияночкой».

Вспомнила Каретникова и золотозубого узбека, приходившего в прошлом году к Зуеву за кассетой с песнями Высоцкого. Как понял Антон, Вася Сипенятин в обычной манере стал бесцеремонно договариваться с Дашей «насчет картошки дров поджарить». Даша, как всегда, не стерпела хамства. Психанув, она сорвала с нахала за магнитофонную запись лишнюю пятерку и такую «удаль» разыграла, что узбек мигом за дверь выскочил.

Подвернулся удобный случай, чтобы выяснить происхождение разухабистой Дашиной фотографии. Бирюков достал цветной снимок и показал его Даше:

— Так вы перед узбеком выглядели?

Каретникова расширенными глазами уставилась на свой портрет и ахнула:

— Позорная лохмотница!..

— Здесь трудно вас узнать, — сказал Антон.

Даша, щелкнув зажигалкой, прикурила сигарету и тут же раздавила ее в пепельнице:

— Это когда Левчик еще здоровым был, я дурачилась. Не знаю, зачем Зуев сохранил… Можно уничтожу позор?..

Бирюков положил фотографию на журнальный столик:

— Уничтожайте.

Каретникова взяла двумя пальчиками снимок, щелкнула зажигалкой и подожгла нижние уголки. Желатиновый слой фотоснимка горел плохо: то вспыхивал голубым огоньком, то затухал. Даша, безостановочно щелкая зажигалкой, исступленно жгла его со всех сторон до тех пор, пока цветное изображение полностью не превратилось в кусочки черного пепла. Подув на кончики прижженных пальцев, вроде бы с намеком тихо проговорила:

— Вот и сгорела без Левчика его Дашка…

Глава XVI

Езерский, сидя в «Волге», читал газету. Когда Бирюков подошел к машине, Валентин Александрович с нескрываемым недоумением сказал:

— Знаете, сюда приезжал на красных «Жигулях» лысый кавалер, который с цветами встречал в аэропорту Любу, то есть Дашу.

— Он видел вас? — спросил Антон.

— Нет. Я на улице стоял в очереди у киоска за газетами. «Жигули» въехали во двор, очень оперативно здесь развернулись и укатили к центру города.

— «Кавалер» один был в машине?

— Один. Я хорошо его разглядел. Не пойму, чего он испугался?..

— Целеустремленный товарищ. Увидел у подъезда «Волгу» и понял, что мы гостим у Даши, а ему там делать нечего.

Езерский смущенно улыбнулся:

— Выходит, мне померещилось нечто криминальное. Это, видимо, от общения с вами.

— Не зря в народе говорят, с кем поведешься, от того и наберешься, — тоже с улыбкой ответил Бирюков — Извините, Валентин Александрович, что так долго задержал вас. Не мог в присутствии Даши сказать, чтобы не ждали.

— Пустяки. На даче я изнываю от безделья. Как Дашенька, не вплела меня в неприглядную историю?

— Если не считать выступления под псевдонимом Любы, с вами она была искренна.

— А с другими?

— В этом надо еще разбираться.

— Куда вас подвезти?

— К горуправлению милиции, и можете быть свободны.

— Если нужно, готов дальше служить угрозыску.

— Спасибо. Дальше начинается сложная работа, привлекать к которой общественников рискованно.

— Почему?

— Предстоит трудный вечер, и неизвестно, удачей или провалом для нас он закончится…

В коридорах городского управления милиции было тихо. Только за дверями некоторых кабинетов слышался приглушенный стук пишущих машинок. Костя Веселкин, когда Антон Бирюков вошел к нему в кабинет, разговаривал по телефону. Положив трубку, он уставился на Антона стеклами очков:

— Вероника Натылько чуть всю операцию нам не испортила.

— Все-таки предупредила «Десантника»! — с досадой сказал Антон.

— Напротив, по случаю новоселья взяла на работе отгул. А где же без нее «Десантник» водки для игроков достанет?..

— Без этого не играют?

— Какая игра на трезвую голову. Пришлось попросить заведующую винным магазином, чтобы лично обслужила алкоголика. По нашим предположениям, скоро он там должен появиться. Результат заведующая сразу доложит мне по телефону.

— Не подведет?

— Гарантия стопроцентная. Ну как Дашенька Каретникова? Милая девочка, а?..

— Да…

— Не загипнотизировала?

— На меня плохо дамский гипноз действует.

— Это от твоего неправильного развития, — с наигранной серьезностью сказал Веселкин.

Антон усмехнулся:

— Может быть. Я в деревне развивался. А Даша показалась мне очень энергичной и решительной особой. Если ее энергию направить в мирных целях, интересная женщина состоится.

— Чуточку загипнотизировала, а?.. — Веселкин иронично подмигнул и сразу посерьезнел: — Правильно определил. Даша — натура сильная, но взрывоопасная, как гремучая ртуть. И еще Дашеньку здорово губит стремление достичь намеченной цели любой ценой. От природы же она жалостливая, оптимистка и до мужского полу не падкая.

— Однако сама не скрывает, что с парнями встречается…

— Это у Даши не от распущенности. Жалко мне одиноких женщин. Прошлый раз специально не стал навязывать тебе свое мнение, чтобы ты посмотрел на Дашу не с чужой подачи, а, так сказать, свежим глазом. Теперь же слушай: в смерти Зуева зря Каретникову подозреваешь.

Бирюков помолчал:

— А по-моему, Костя, как ни прискорбно, но судьбу Зуева решила именно Даша. Точнее — вспыльчивость ее.

Веселкин навалился грудью на стол:

— Ну-ка, ну-ка объясни…

— Каретникова опрометчиво припугнула Труфанова, что «заложит видеогадюшник в ОБХСС». Труфанов, судя по угрожающей записке, хотел надавить на Зуева, чтобы он усмирил свою подругу-карикатуристку, но тут что-то не сработало…

— Владик Труфанов — делец. Пригрозить, повторяю, он мог — и не больше. Такие деятели обычно загребают жар чужими руками.

— Давай прикинем: чьи руки мог использовать Владик? Возле квартиры Зуева дважды мелькали красные «Жигули», по моим предположениям, Ричарда Зубенина. Как он, на твой взгляд?..

— Великолепный образец общительного животного. Частый посетитель видеокафе и завсегдатай кожно-венерологического диспансера. Коршуном кидается на любую девочку от восемнадцати и старше. Несовершеннолетних не трогает. Парней сторонится, опасаясь, как бы не побили.

— Девочки требуют расходов. Семья у Зубенина — большая, заработок — маленький. Откуда у него собственная автомашина?

— От тестя, который недавно умер.

— Значит, Зубенин отпадает?

Веселкин, раздумывая, протер носовым платком очки:

— Сразу не ответишь. От развратника всего можно ожидать. Ричард у Труфанова в долгах, как в шелках. Может, сговорились «отработать» какой-то должок…

— Ладно, как говорит Даша Каретникова, замнем для ясности с Зубениным… — Бирюков помолчал. — Украденный у Зуева магнитофон Веронике Натылько продал «Десантник». Что собой представляет этот мастер беспарашютного спорта?

— Юрик Полячихин был азартным домушником. Последнее время, в связи с частыми запоями, заметно растерял квалификацию, но утащить магнитофон через форточку — для него, конечно, дело плевое.

— А насчет стрельбы из самодельного пистолета?..

— Только в упор. С пяти метров уже промажет — руки, как у паралитика, ходуном ходят. Особенно с похмелья.

— А если опохмелится?..

— У Юры каждое похмелье превращается в самостоятельную пьянку. Промежуточных состояний не бывает. Или — в дугу, или — колотится.

— Нигде не работает?

— Какой из него работник. Несколько раз устраивался в разные организации слесарить. Через неделю выгоняют за пьянку.

— Смастерить пистолет может?

— Сомневаюсь… — Костя опять начал протирать очки. — Кто же стрелял?.. Если операция с игроками сегодня не провалится, надо завтра же пощупать «Прапора».

— Кроме игры и прошлой спекуляции иконами, на его совести что-нибудь есть? — спросил Антон.

— После судимости за иконы отбывал еще два года за незаконное хранение оружия. С армейской службы прятал в подполе дома макаровский пистолет и четыре обоймы патронов к нему.

— Как зовут-величают?

— Никита Филиппович Чуносов — от роду тридцати пяти годков. Башка смышленая. Картежная игра — хобби. А работает токарем-универсалом. При желании может смастерить любой самопал. Руки ловкие, умелые и не трясутся.

— Этот с пяти метров не промажет?

— Может и на пятьдесят прицельно пульнуть. В армии увлекался спортивной стрельбой. Но на пятаки, как Зубенин, «Прапор» не разменивается. В проигрыше бывает редко. Только в тех случаях, когда нарвется на щулера-гастролера более высокого класса.

— Сюда и «гастролеры» залетают?

— А что, разве Новосибирск богом обижен?

— Смотри, какой живучий способ извлечения нетрудовых доходов! О картежной игре знали на Руси, кажется, еще при Иване Грозном…

— Казнокрадство и взяточничество тоже уходит корнями в глубокую историю. Правда, такого всплеска этих преступлений, как теперь, Русь, по-моему, никогда не знала.

Бирюков побарабанил пальцами по столу:

— Почему «Прапор» подвальчик Труфанова облюбовал?

— С бригадой шабашников Чуносов по вечерам отделывал Владику увеселительное заведение, и, видимо, нашли общий язык. Пройдоха Зубенин помогал Труфанову доставать строительные материалы. Словом, рыбак рыбака видит издалека. Но к игрокам Ричард отношения не имеет. У него главная слабость — девочки.

— Не поставил ли кто из игроков на карту жизнь Зуева? Такие случаи ведь бывают.

— Бывают. Однако «Прапор» играет только на деньги.

— Но он не один там..

— Остальные у него в шестерках ходят. Вообще-то, черт их знает…

Зазвонил телефон. Разговаривал Костя недолго. Поблагодарив какую-то Алевтину Моисеевну, он положил телефонную трубку на аппарат и удовлетворенно потер ладони:

— Итак, «Десантник» отоварился. Взял четыре бутылки коньяка. Значит, игра предстоит крупная. Пока все движется по плану. Надо докладывать начальству. Пошли со мной…

Операцией под кодовым названием «Игра» руководил пожилой подполковник — заместитель начальника горуправления по оперативной работе. В его кабинете Веселкин с Бирюковым застали всех участников группы захвата, которым предстояло задержать картежных мошенников, что называется, с поличным. Парни были одеты по-молодежному и внешне походили на обычных посетителей кафе Труфанова. Словно репетируя предстоящие роли, они даже с подполковником разговаривали на молодежном жаргоне, во многом смахивающем на условный язык уголовников. Застенчивый Леня Долженков обстоятельно консультировал ребят о заведенных в кафе порядках. По вопросам, которые задавали Долженкову парни, Бирюков понял, что те не новички в увеселительном заведении Владика. Сейчас для успешного завершения операции им надо было лишь предусмотреть как можно больше непредвиденных ситуаций и согласовать свои действия на тот случай, если по каким-либо причинам обстоятельства примут экстремальный характер.

После сообщения Веселкина о том, что «Десантник» выполнил миссию по приобретению спиртного, все оживились. Подполковник напомнил участникам группы захвата о повышенной осторожности и отпустил парней. Леня Долженков остался в кабинете вместе с Веселкиным и Бирюковым. Подполковник внимательно посмотрел на Бирюкова:

— Выкладывай, Антон Игнатьевич, свои заботы.

Бирюков сжато изложил суть дела. Подполковник задумался, полистал лежащий на столе толстый блокнот-еженедельник с записями. Глянув на Веселкина, спросил:

— «Десантник» сегодня вряд ли из кафе трезвым выйдет?..

— В этом можно не сомневаться, — ответил Костя.

— Его быстро подберет машина медвытрезвителя. При необходимости задержание оформим утром, когда войдет в трезвый разум.

Веселкин взглянул на часы.

— Указание медвытрезвителю надо дать немедленно. Через полчаса этот винный посредник будет готов для транспортировки. Он у Труфанова долго не задерживается.

Подполковник, нажав клавишу селектора, передал распоряжение дежурному по управлению и обратился к Долженкову:

— Леня, проконтролируй, чтобы медвытрезвитель вместо «Десантника» другого пьяницу не подобрал. Кстати, загляни в кафе, прикинь наметанным глазом: все ли там нормально… — Когда Долженков вышел из кабинета, будто сам себя спросил: — Ну а что с Зубениным делать? Не понадобится этот ловелас нам в «Игре»?..

— Раньше Ричард с игроками не связывался, но кто угадает, какой финт он выкинет сегодня, — заговорил Веселкин. — По-моему, лучше перестраховаться и прежде времени не вмешиваться в естественный ход событий. Обычно Зубенин уходит из подвальчика с завербованной девочкой, если у той есть квартира. Когда квартиры нет, пользуется своей машиной. Выезжает, так сказать, на природу. Маршруты постоянно меняет. Последний раз гонял в Кудряши. В следующий помчит или в Заельцовку, или по Гусино-Бродскому шоссе, не дальше села Плотникова.

— Мне Зубенин нужен вместе с его «Жигулями», — сказал Антон. — На месте обнаружения трупа Зуева удалось сделать гипсовый отпечаток протектора. Надо сравнить с зубенинскими колесами.

Подполковник посмотрел на Веселкина:

— Придется тебе поработать с Бирюковым. Договорись в ГАИ насчет оборудованной рацией машины с надежным инспектором. На всякий случай не трогайте Зубенина близко от кафе. Отпустите его подальше. Присмотритесь, не выполняет ли он какое-либо поручение Труфанова или игроков, и действуйте в зависимости от обстановки. При этом обязательно информируйте меня. Буду постоянно у рации в дежурной части.

— Понятно, товарищ подполковник, — сказал Веселкин.

— Только не впутывайтесь в нашу операцию.

— Постараемся быть умными…

С машиной в Госавтоинспекции договорились быстро. Чтобы не привлекать внимание, выбрали «Жигули» белого цвета, без опознавательной гаишной раскраски. Инспектор дорожно-патрульной службы хотел тут же садиться за руль, но было еще рано. Рабочий день только-только завершился, и до наступления увеселительных мероприятий предстояло выждать, по крайней мере, полтора часа. Чтобы не сидеть сложа руки, Бирюков из кабинета Веселкина позвонил в райцентр следователю Петру Лимакину и попросил его оформить для идентификации слепок протектора автомобильного колеса, отпечатавшегося у сусличьей норы возле кооператива «Синий лен».

— Вышел на машину? — заинтересованно спросил следователь.

— Пока утверждать не берусь, но что-то намечается, — ответил Бирюков. — Знаешь, Петя, выезжай со всеми материалами сюда.

— На ночь глядя?..

— До ночи здесь будет много интересных дел.

— Прокурорские санкции понадобятся?

— В Новосибирске прокуроров хватает. Вот криминалиста Тимохину захвати с собой. По всей вероятности, ей придется в научно-техническом отделе с экспертизами поработать. Чтобы не зависеть от транспорта, возьмите в райотделе оперативную машину.

— Понял. Через полтора часа будем с Тимохиной в Новосибирске.

Переговорив со следователем, Бирюков подошел к окну. Вечер был тихим и спокойным. Но не спокойно было на душе у Антона. Костя Веселкин тоже не шутил, как обычно. Стараясь отвлечься от бесполезных размышлений, заговорили на отвлеченную тему. Неожиданно в кабинет вошел сосредоточенный Леня Долженков. От порога сразу сказал:

— «Десантник» в медвытрезвителе. Взяли на остановке Маяковского, пытался уехать домой.

— Сильно пьян? — спросил Веселкин.

— До положения «таищ майор».

— Не икает?

— Пока нет.

— Что у Труфанова?

— Сегодня вечер брейк-данса.

— Значит, будут плясать на ушах и на макушке?

— Шуму и суеты будет много, но для картежников это не помеха. Их угол неприкасаем для танцев. Народу уже порядком набралось. Зубенин почему-то раньше времени появился. Приехал на «Жигулях» и сейчас в подвальчике, похоже, договаривается с Путаной.

— Все ясно. Покатит с ней на природу. У Путаны квартиры нет, — Веселкин поднялся из-за стола и глянул на Бирюкова. — Надо ехать. Ричард, когда на своей машине, длинных переговоров в кафе не ведет.

— Как увидеть «Десантника»? — спросил Антон.

— Можно заглянуть в медвытрезвитель, но допрашивать сейчас Полячихина — пустой номер. После «таищ майор» Юра быстро раскисает до икоты и укладывается баиньки.

— Мне только представить его внешность.

— Ради этого заедем… — Веселкин обратился к Долженкову: — А ты, Ленечка, немедленно направляйся к Труфанову и смотри там в оба. В случае чего-то необычного сразу информируй ребят.

— Не беспокойтесь, Константин Георгиевич, все будет нормально, — ответил Долженков и вышел из кабинета.

Глава XVII

Инспектор дорожно-патрульной службы довез Веселкина с Бирюковым от горуправления до медвытрезвителя буквально за одну минуту. «Десантник» оказался худым сгорбленным парнем. Лицо серое, кое-как выбритое, глаза мутные. Одежда замызганная: неопределенного цвета ветхая куртка на «молнии», заношенные чуть не до дыр дешевые джинсы и основательно разбитые туфли без шнурков. Голова лохматая, волосы грязные. Сидя перед стойкой, за которой тихо разговаривали два сержанта и хмуро писал дежурный в погонах младшего лейтенанта, Полячихин, будто сдерживая икоту, то и дело вытягивал длинную кадыкастую шею и простуженным голосом канючил:

— Таищ майор, ну отпустите… Ну что я вам плохого сделал?.. Ну перебрал… Ну что я, таищ майор?.. Ну больше не буду, таищ майор…

Младший лейтенант, никак не реагируя на значительное повышение в звании, молча закончил протокол и равнодушно приказал сержантам, чтобы водворили клиента в «палату для отдыха».

— Таищи, таищи, спокойно!.. Спокойно, таищи!.. Таищ майор!.. — заартачился было «Десантник», но тут же впал в безостановочную икоту и, прихрамывая смиренно потащился между сержантами к двери со смотровым оконцем и могучим, как у амбара, наружным запором.

— Надо оформлять рыболова-спортсмена в ЛТП, надоел нам хуже горькой редьки, — обращаясь к Веселкину, сказал дежурный медвытрезвителя и показал намотанную на половинку карандаша толстую капроновую леску с тремя рыболовецкими крючками на конце. — Сегодня вот эту снасть да пятнадцать рублей денег в карманах нашли, а раньше всегда — хоть шаром покати. За чужой счет напивается, что ли?..

Бирюков живо заинтересовался «снастью». Осмотрев острые, словно иголки, крючки, глянул на Веселкина:

— Вот, оказывается, чем зацепили магнитофон Зуева через форточку…

Веселкин кивнул и сказал дежурному:

— Завтра утром доставьте этого рыболова к нам в управление. Там разберемся, куда его оформлять: в ЛТП или в следственный изолятор.

На этом первая встреча Бирюкова с «Десантником» закончилась. Из медвытрезвителя, не тратя ни минуты, направились к кафе Труфанова. Улица, где находилось заведение Владика, оказалась в этот вечерний час тихой и малолюдной. Красные «Жигули» Бирюков увидел еще издали. Автомашина Зубенина стояла напротив гостеприимно распахнутых дверей кафе. Остановились метрах в десяти от нее, за зеленым «Москвичом», из которого только что шумно выбралась молодежная компания и чуть не наперегонки устремилась к музыкальному подвальчику.

Из подвальчика слышалась музыка. Под усиленный стереоколонками оркестровый аккомпанемент четкий голос Лаймы Вайкуле интригующе выводил:

Еще не вечер, еще не вечер,

Ошибок прошлых мы уже не повторим…

— Мы тоже сработаем безошибочно, — словно в ответ певице проговорил Веселкин.

— Что за Путана, с которой Зубенин роман заводит? — спросил его Бирюков.

— Двадцатилетняя Раечка Бжезовская. Ездила в Сочи на валютный заработок, да быстро попалась там. В гостинице «Жемчужина» стянула у пьяного иностранца бумажник с долларами. Иностранец поднял шум. Вмешалась милиция. За воровство Рая отбыла два года, теперь промышляет в родном городе.

— Путана — прозвище, что ли?

— Да. На жаргоне — это валютная проститутка.

— Живуча древнейшая профессия…

— Еще как живуча! — быстро вставил Веселкин. — Сами расплодили этот порок. Слишком долго его стыдились. Даже в милицейских протоколах обходились эвфемизмами: «Женщина легкого поведения», «Женщина с пониженной социальной ответственностью». Культурно и ухо не режет, правда?..

— Ох много у нас бед от ложной стыдливости, — вздохнул Антон. — Прошлый раз Ричард Зубенин увел отсюда черненькую девицу.

— Черненькая — алкоголичка. У нее красная цена — бутылка. Путана же работает только за деньги. Не пойму, или Зубенин внезапно разбогател, или что-то здесь темное, если он начал свататься к Бжезовской.

Из кафе на тихую улицу рвался зазывающий голос девицы:

Пусть говорят, ничто не вечно под луной,

Пусть говорят, что мы расстанемся с тобой…

Ожидание становилось утомительным, но всему приходит конец. Сначала из кафе вышла уже знакомая Бирюкову по прошлому вечеру пышная блондинка в декольтированном ярком платье. За нею мигом появился Зубенин.

— Это и есть Путана? — спросил Антон.

— Она, — ответил Веселкин и повернулся к инспектору ГАИ. — Вот за ними и помчимся. Старайся только, чтобы не заметили «хвост».

Инспектор кивнул:

— Понятно.

Плутовато оглядевшись, Ричард усадил Путану в машину, быстро втиснулся сам, и красные «Жигули», резко сорвавшись с места, покатили к центру города. Мгновенно вырулив из-за зеленого «Москвича», инспектор нажал на газ. Веселкин вызвал по рации подполковника и доложил о начале преследования.

— Если кавалер надумает выехать из города, впереди пойдет патрульная машина с опознавательными знаками ГАИ, чтобы не вздумал лихачить на трассе, — сказал подполковник. — Все посты предупреждены.

— Вас понял, — подтвердил Веселкин.

Въехав с боковой улицы на площадь перед оперным театром, Зубенин по кольцу пересек Красный проспект и, вырвавшись на магистраль, устремился по широкому мосту за Каменку. Домчавшись до перекрестка возле Октябрьского универмага, чуть притормозил у светофора и развернулся влево на улицу Никитина.

— Порядок… — облегченно проговорил Веселкин. — Сейчас выскочит на Гусино-Бродское шоссе и свернет на какой-нибудь ближайший проселок в укромное местечко.

Вечером поток автомашин из Новосибирска был значительно реже, чем днем. Лавина транспорта теперь возвращалась в город. Зубенин вел машину на предельно допустимой в городских условиях скорости. Чтобы не привлечь его внимание, инспектор пропустил впереди себя такси. На выезде из города Бирюков увидел, как от поста ГАИ развернулась бело-голубая автомашина с фиолетовой мигалкой и, быстро удаляясь, покатила впереди зубенинских «Жигулей». Со стороны все казалось чинным и мирным.

Веселкин не ошибся. Ричард устремился именно по Гусино-Бродскому шоссе. Ехавший следом за ним таксист на городской окраине свернул влево, к коопторговскому магазину, и теперь красные и белые «Жигули» мчались друг за дружкой на расстоянии каких-нибудь полкилометра.

— Не к нам ли в райцентр он направился?.. — будто рассуждая вслух, спросил Бирюков.

— Поживем — увидим, — ответил Веселкин.

Минут через двадцать, у села Гусиный Брод, Зубенин скрылся за поворотом и вдруг исчез с трассы. Впереди на обочине стояла бело-голубая машина с мигалкой. Показавшийся из нее инспектор махнул рукой вправо, дескать, туда свернул. Пришлось сдать назад и тоже повернуть на чуть приметную заросшую травой проселочную дорогу. Проехали по ней не больше трехсот метров, когда в реденьком сосняке увидели стоящие красные «Жигули».

— К великому огорчению, придется испортить мимолетную любовь, — сказал Веселкин.

Все трое вылезли из машины и, не скрываясь, подошли к зубенинским «Жигулям». Инспектор ГАИ осторожно постучал полосатым жезлом по стеклу:

— Бог в помощь, хозяин!..

Зубенин, словно ужаленный, отпрянул от своей пассии и уставился на инспектора ошалело выпученными глазами.

— Предъявите водительские документы, — спокойно сказал инспектор.

Будто просыпаясь, Ричард провел ладонью по вспотевшей лысине. На его лице появилась вымученная заискивающая улыбка. Застегивая распахнутый пиджак, он суетливо вылез из машины и сорвавшимся голосом спросил:

— На каком основании, товарищ, проверка? Я не нарушил никаких правил…

— Ваше водительское удостоверение и техпаспорт автомобиля, — потребовал инспектор.

— Это не проблема, пожалуйста… — Зубенин сунул руку в один из карманов пиджака, затем — в другой. — Сейчас найду, сейчас…

— Кто у вас в машине? — спросил Веселкин.

— Жена, — не моргнув глазом, видимо, по привычке ответил Ричард.

Бжезовская, закинув за голову обнаженные руки, поправляла растрепавшиеся белокурые волосы. Встретившись взглядом с Веселкиным, она как ни в чем не бывало улыбнулась. Костя наклонился к открытой дверце:

— Кого я вижу?! Здравствуй, милочка.

— Здравствуйте, Константин Георгиевич.

— Когда ты успела замуж выскочить?

— Слушайте его, пустозвона… Просто захотелось прокатиться, а он, бармалей лысый, возню затеял…

— Из спортивного интереса, забесплатно, так далеко от города укатила? — недоверчиво спросил Веселкин.

— А разве Ричард кому-то платит?.. — с игривой улыбкой проговорила Бжезовская.

— Да, с валютой у него плоховато, но с каких пор, ты, милочка, стала увлекаться автомобильной ездой? Придется все-таки составить протокольчик.

Лицо Бжезовской встревожилось:

— Креста на вас нет, Константин Георгиевич!

— Я атеист, — улыбнулся Веселкин.

— О каких деньгах можно вести разговор, если с Ричарда даже горсть волос не возьмешь?

— Раечка, я прекрасно знаю финансовую возможность Зубенина, но ты ведь на общественных началах не катаешься в машинах. Поэтому давай начистоту: чем соблазнил тебя Зубенин?..

— Вы во всем видите корысть, Константин Георгиевич.

— Это оттого, что среди девочек твоей профессии мне ни разу не встречались бескорыстные. Не будем тянуть время. Не скажешь откровенно сейчас, привезем в милицию, испишем кучу бумаги, потом опять штраф… Грустная перспектива, Раечка, не так ли?..

Бжезовская капризно насупилась. Помолчав, усмехнулась:

— Путевку в Ялту Ричард пообещал достать.

— Тебе?..

— Мне.

— В интуристскую гостиницу?

— Да.

Веселкин, будто разгадав пустяковый розыгрыш, шутливо погрозил пальцем:

— Ох, обманщица!.. Свежо предание, да верится с трудом, чтобы Зубенин заплатил шестьсот рублей за твой интуристский пансион. У него малолетним деткам не всегда на конфеты хватает.

— За путевку я сама заплачу. Важно ее достать…

— Интересно, у Ричарда такие связи, что он может дефицитнейшую путевку на твое сомнительное имя выписать?

— Спросите у него.

Веселкин повернулся к Зубенину. Тот, отыскивая документы, продолжал растерянно шарить по карманам.

— Неужели правда обещали?.. — спросил Костя.

— Мужчины всегда обещают больше, чем могут. — безмятежно улыбнулся Зубенин.

Бжезовская смерила его презрительным взглядом:

— Трепач…

— Валютчица, — незлобиво бросил стареющий ловелас.

— От любви до ненависти — один шаг, но зачем же оскорблять друг друга? — сказал Веселкин и строго посмотрел на Бжезовскую: — Сегодня, Раечка, отпущу тебя с миром, поскольку ты не успела согрешить. Однако ялтинскую путевку выкинь из головы.

— Что в этом противозаконного? Право на отдых имеет любой советский гражданин, — капризно обиделась Бжезовская.

— Чтобы пользоваться правами, надо выполнять обязанности. А у тебя, милочка, с выполнением обязанностей не все гладко. Поэтому забудь о валютном бизнесе под черноморскими пальмами. И видеокафе не советую больше посещать с целью промысла. Еще раз попадешься — большие неприятности будут.

— Не стращайте, не из пугливых.

— Я знаю, что ты смелая. Потому не стращаю, а предупреждаю. Перебирайся в нашу машину.

— Зачем?..

— Поедешь до Новосибирска с нашим инспектором, а мы прокатимся с твоим кавалером.

Бжезовская, ухмыльнувшись, вылезла из зубенинской машины и пошла к белым «Жигулям». Зубенина такой оборот дела ничуть не встревожил. Он вроде даже обрадовался, что так безобидно все кончилось и ему теперь не придется выкручиваться перед Бжезовской за опрометчиво обещанную путевку, которую не так-то просто раздобыть. Испугался Ричард после того, как инспектор ГАИ строго сказал:

— Гражданин, что-то очень уж долго документы ищете…

— Простите, удостоверение и техпаспорт у меня в полном порядке. Талон предупреждений без единой дырочки, — заискивающе проговорил он. — Вот только впопыхах оставил их дома, в рабочей куртке. Честное слово…

— Под честное слово управлять транспортом запрещается.

Бирюков глянул на инспектора:

— Я доведу машину до УВД, там ее должны обследовать эксперты.

— А у вас, товарищ, права на вождение есть? — растерянно спросил Зубенин.

— Разумеется. — Антон показал водительское удостоверение. — Садитесь рядом со мной и спокойно поедем.

— А какое обследование машины?..

— Следователь вам объяснит.

По лицу Зубенина было видно, что он мучительно соображает и никак не может понять, в какую еще неприглядную историю влип. Бирюков не спешил начинать разговор, стараясь приглядеться к Ричарду. Только когда выехали с проселка на трассу, Антон спросил:

— Вам знакома эта дорога?

— Да, я часто по ней езжу, — быстро ответил Зубенин.

— Далеко?..

— Как когда…

— Точнее не скажете?

Ричард замялся:

— Ну, знаете, по-разному…

Сидевший на заднем сиденье Веселкин подсказал:

— В зависимости от того, сговорчивая или нет девочка попадется.

Зубенин так весело расхохотался, будто услышал сверхостроумный анекдот. Просмеявшись, обернулся к Веселкину.

— Не зря девочки говорят, что вы, Константин Георгиевич, насквозь все знаете.

— Наслышаны обо мне? — спросил Костя.

— Да как же! Сам Владик Труфанов боится вас, как огня.

— Что ж тогда с огнем играет?

— Нет, Труфанов очень уважительно к вам относится.

— А вы из каких соображений хотели Бжезовскую за свою жену мне выдать?

— Извините, без задней мысли ляпнул. Очень уж неожиданно вы меня накрыли.

Бирюков повернул разговор в прежнее русло:

— Так куда же, Ричард, по этой дороге ездите?

— Обычно не дальше Плотникова.

— А в дачный кооператив «Синий лен» не заезжали?

— Нет. Зачем так далеко бензин жечь?

— Но где этот кооператив находится, знаете?

— Слыхал, что где-то перед самым райцентром, однако никогда там не бывал.

— А в райцентре бывали?

Зубенин насторожился:

— Чего мне в районной дыре делать?

— Там тоже интересные девочки есть, — иронично сказал Антон.

— Этого добра в Новосибирске с лихвой хватает.

Тогда Антон решил зайти с другого конца:

— Вы не обратили внимание на то, что вам сегодня катастрофически не везет с девочками?..

— Почему?.. — Зубенин уставился в профиль Бирюкова. Нагловато-заискивающее лицо его нахмурилось. — Послушайте, вы утром не были в аэропорту Толмачево?

— Был. И Дашу Каретникову из-под носа у вас увез на черной «Волге», — сказал Бирюков.

— С Бжезовской меня накрыть тоже ваша идея?

— Моя.

Ричард опять расхохотался:

— А я, дурень, никак не мог в ум взять: чего это с самого утра пустышки тяну? Оказывается, вы стажируетесь под руководством Константина Георгиевича и решили на мне попрактиковаться?

— С Константином Георгиевичем мы лишь объединили силы, — ответил Антон. — Работаю же я самостоятельно. И не в ОБХСС, а в уголовном розыске.

Веселость с лица Зубенина словно ветром сдуло.

— К угрозыску претензий не имею, — попробовал отшутиться он.

— Зато розыск подозревает, что ваши красные «Жигули» появлялись в райцентре и подъезжали к дачному кооперативу «Синий лен».

— Мои «Жигули» — не лунный трактор, чтобы без шофера на такое расстояние бегать. Как они могли появляться там, где я не был?

— Вот это нам и требуется разгадать.

Зубенин заерзал на сиденье:

— Странные вещи говорите…

— В райцентре совершено очень серьезное преступление. Есть подозрение, что вы к нему причастны. Совпадают модель «Жигулей», их окраска и госномер.

— Ну, допустим, на прошлой неделе я заезжал в райцентр. Что из этого?

— С какой целью туда ездили?

— Цель у меня одна. Ездил к даме — пальчики оближешь! Дама замужняя. Занимает руководящую должность. Из джентльменских соображений не могу ее назвать, хоть к стенке ставьте.

— Какого числа были в райцентре?

— Как бы не соврать… — Ричард приложил ладонь ко лбу. — Выехал я из Новосибирска в понедельник вечером. Это было четырнадцатое… Значит, приехал в райцентр пятнадцатого сентября, около шести утра.

— Так долго ехали?

— На полпути почти враз спустили оба передних колеса. Всю ночь провозился с вулканизацией. Только к рассвету удалось заклеить камеры.

Бирюков, вспомнив отпечатанную на машинке угрожающую записку в конверте без почтовых штемпелей, спросил:

— Послание Труфанова к Зуеву возили?

— Какому Зуеву?

— В тринадцатую квартиру седьмого дома по улице Озерной.

Зубенин удивленно уставился на Антона:

— Вы об этом знаете?

— Не из-за ваших же любовных похождений мы встретились, — не отрывая взгляда от дороги, сказал Бирюков. — Рассказывайте все без обмана, чтобы потом не путаться в показаниях при допросе у следователя.

— Разве меня еще и на допрос вызовут?

— Ну а как вы думали? Повторяю, преступление очень серьезное. Человека убили…

— Если это правда, то я здесь ни при чем, — быстро проговорил Зубенин. — Заклеенный конверт от Труфанова действительно увез жильцу тринадцатой квартиры. Кстати, ни имени, ни фамилии этого жильца, ни содержание письма Труфанов мне не сказал. Мол, передашь лично в руки худощавому хромому пареньку. И точка! Я немного задолжал Владику, поэтому не мог отказаться от его поручения.

— А кто из той квартиры украл японский магнитофон, вы или Полячихин?..

Ричард не на шутку перепугался. Прижатый конкретными вопросами, он заговорил пространнее и вроде бы откровенней. Из его рассказа выходило, что Юра Полячихин, по прозвищу «Десантник», оказался попутчиком до райцентра и обратно совсем случайно. Когда Труфанов передавал Зубенину письмо, пьяный Полячихин дремал за столиком в видеокафе, и Владик попросил увезти его, чтобы не мешал клиентам. Зубенин с горем пополам усадил «Десантника» в машину, и тот мгновенно заснул на заднем сиденье. Во время вынужденной остановки в дороге Ричард пытался разбудить навязанного ему пассажира, чтобы помог ремонтировать колеса, но тот поикал-поикал и снова заснул. Очнулся Полячихин только на подъезде к райцентру. Долго не мог понять, куда и зачем его везут.

Отыскав в райцентре седьмой дом на улице Озерной, Зубенин несколько минут звонил в тринадцатую квартиру, однако дверь так и не открыли. Видимо, никого не было дома. К соседям Ричард не стал обращаться и положил труфановское письмо в почтовый ящик на двери. Пока Зубенин пытался дозвониться в квартиру, «Десантник» вроде бы не выходил из машины, а потом, когда уже выехали на трассу при возвращении в Новосибирск, вдруг включил магнитофон. Зубенин удивился: откуда музыка? Полячихин сказал, будто взял маг у знакомого чувака, живущего в соседнем подъезде. К восьми часам утра они приехали в Новосибирск. Высадив «Десантника» с магнитофоном в центре города, Ричард, не заезжая домой, сразу поехал на работу в институт.

В этот же день вечером Зубенин рассказал Труфанову своей неудачной поездке в райцентр. Услышав о магнитофоне, странным образом оказавшемся у Полячихина, Владик встревожился и попросил немедленно привезти «Десантника» в кафе. Ричард быстро сгонял на «Жигулях» к Полячихину. Его не оказалось дома. Уставшая и злая жена, занимавшаяся стиркой, в сердцах ответила, что не знает и знать не хочет, где со вчерашнего утра бродяжит алкаш. На следующий день Полячихин сам пришел в кафе. О чем с ним говорил Труфанов, Ричард не знал, однако предполагал, что от магнитофона «Десантник» отрекся.

— На чем основано такое предположение? — спросил Бирюков.

Зубенин чуть помялся:

— Владик вечером меня спросил: «Ричард, ты не сочинил сказку про магнитофон?» Я ответил, мол, в этом у меня не было никакой необходимости.

— Тогда Труфанов вторично послал вас в райцентр?

— Нет, Владик попросил на вечер автомашину. Отказать не смог — долг на моей шее камнем висит.

— Куда же он ездил на ваших «Жигулях»?

— Слово джентльмена, не поинтересовался этим. Утром, до начала работы, Владик заехал ко мне в институт и отдал ключи от машины.

— Выходит, Труфанов всю ночь катался?

— Не знаю. Мы с вечера договорились, что он утром к институту машину пригонит.

— Сколько на счетчике было накручено?

— Ерунда, около двухсот километров.

— Это примерно до райцентра и обратно…

— Ну почему непременно до райцентра?.. Бывает, когда достаю что-то очень дефицитное для института, я по Новосибирску за день до двухсот пятидесяти накручиваю.

— Машина была исправна?

— Что ей сделается за две сотни пробега. Слабые передние колеса, когда вернулся домой из неудачной поездки, я сразу заменил задними, а на зад поставил две новых запаски.

— Труфанов ездил уже на новых колесах?

— Да, на которых сейчас катимся.

— Таблички госномеров какими были?

— В смысле?..

— Не замазаны грязью?

— Наполовину забрызганы. Пришлось оттирать.

В разговор вмешался Веселкин:

— Между тем пятнадцатого сентября и всю последующую неделю в Новосибирске держалась сухая погода.

— В райцентре — тоже, — добавил Антон. — Где Труфанов в грязь заехал?

Зубенин пожал плечами:

— Затрудняюсь сказать… Владик гоняет по-дурному. Может, в старую лужу на скорости где-то влетел.

— А в салоне машины после Труфанова ничего подозрительного не заметили? — снова спросил Зубенина Бирюков.

— Ни сучка, ни задоринки! — оптимистично ответил тот.

— Осматривали салон?

— А как же! Я по неопытности попадал перед женой впросак. Однажды, расставаясь с приличной дамой, впопыхах нахлобучил ее шляпу вместо своей. В этом маскараде домой, разиня, приперся. Люсенька у порога обнаружила «прокол» и такой джаз-концерт закатила — до сих пор вспоминать неприятно. С автомашиной тоже влип вскоре после того, как по наследству от тестя ее получил. Одна растрепа после пикничка обронила в салоне губную помаду. Люсенька этой акварелью всю физиономию, будто клоуну, мне раскрасила. Еле отмылся. Теперь я ученый — постоянно контролирую, чтобы с дамскими оплошками не погореть.

Бирюков улыбнулся:

— Оригинальный вы человек. Из ошибок делаете своеобразные выводы и упорно продолжаете заниматься все тем же. Неужели самому не тошно от такого занятия?

— Это единственное мое удовольствие в жизни, — Зубенин хихикнул. — Я ведь не пью, не курю, не наркоманю. На работе верчусь волчком, унижаюсь перед начальством, получаю мало. Пробовал остановиться — скучно невмоготу. От беспросветной тоски — хоть в петлю лезь..

— Да-а-а, — со вздохом проговорил Антон и, возвращаясь к прерванной теме, спросил: — Чехлы на сиденьях в машине давно меняли?

— Прошлой зимой. Я один раз в году отдаю их в стирку.

При въезде в город, чтобы не отвлекаться от управления автомашиной, Бирюков прекратил разговор. Да и говорить с Зубениным, собственно, больше было не о чем. Дальнейшее выяснение истины зависело от результатов криминалистической экспертизы, а рассказанное вроде бы с непосредственной искренностью Ричардом предстояло еще основательно проверить и подтвердить показаниями «Десантника» и Труфанова.

Зубенинские «Жигули» Антон Бирюков поставил на служебной автостоянке возле здания УВД, где находились лаборатории научно-технического отдела. Буквально через несколько минут рядом припарковался райотделовский оперативный «уазик», на котором приехали из райцентра следователь Петр Лимакин и эксперт-криминалист Лена Тимохина.

Глава XVIII

Операция «Игра», проведенная горуправлением милиции, завершилась успешно. Взятая с поличным компания картежников во главе с «Прапором» и хозяин музыкального подвальчика Владик Труфанов оказались в изоляторе временного содержания.

К утру Тимохина закончила экспертизу по исследованию протектора колес зубенинских «Жигулей». Отпечаток на глине у сусличьей норы был оставлен правым задним колесом. Значит, если Зубенин на самом деле заменил колеса, то к дачному кооперативу «Синий лен» подъезжал Труфанов. Видимо, он и увез Зуева из дома. Оставалось неизвестным: кто соучастник Труфанова?.. По словам нештатного инспектора ГАИ, пытавшегося остановить красные «Жигули» возле железнодорожного вокзала в райцентре, этот инкогнито был то ли в милицейской, то ли в военной форме. Видимо, он и выманил Левчика из квартиры.

— Не «Прапор» ли нарядился в свою бывшую форму?.. — высказал предположение Антон Бирюков следователю Лимакину.

Лимакин задумался:

— Когда его уволили из армии?

— Лет семь назад.

— Неужели так долго хранит армейскую одежду?

— В армейской рубахе, во всяком случае, я видел его в кафе, — сказал Антон. — Что касается другого обмундирования, то обычно военные оставляют на память китель с регалиями и фуражку. Этого вполне достаточно, чтобы ночью сойти за сотрудника милиции.

— В принципе — да, — согласился следователь. — С чего, думаешь, лучше начать отработку этой версии?

— С раскрытия магнитофонной кражи.

— Давай! Пока я заканчиваю оформление показаний Зубенина, займись, Антон Игнатьич, «Десантником». Потом за остальных сообща возьмемся.

…Допрос Юрия Полячихина Бирюков проводил в кабинете Веселкина, куда «Десантника» доставили прямо из медвытрезвителя. Мающийся похмельной болью алкоголик попытался по привычке отказаться от обнаруженной у него в кармане «снасти» с рыболовецкими крючками и даже от пятнадцати рублей денег. Но, уличенный собственной подписью в протоколе, предусмотрительно оформленном при выдворении из вытрезвителя, вынужден был признать, что и деньги, и «снасть» принадлежат ему. Съежившись, будто от сильного озноба, он подтвердил показания Зубенина о поездке в райцентр, а после недолгого запирательства признался и в краже японского «Националя». Рассказал Полячихин и о том на каких условиях и за сколько продал украденный магнитофон продавщице винного магазина Веронике Натылько.

— Куда дели вырученные деньги? — спросил Антон.

«Десантник» облизнул посиневшие губы:

— Пропил, куда больше… Вон, пятнадцать рублей осталось.

— Всего за неделю почти сотню просадили?

— Чего удивительного? Теперь водочная цена — глаза лоб лезут.

— А с Труфановым не поделились выручкой?

— С какой радости я должен с ним делиться. У него кооперативных денег хватает.

— Магнитофон украли по подсказке Труфанова?

— Чего мне подсказывать… Я не ребенок. Ученого учить — только портить.

— Выходит, вы знали, что хозяина нет дома, а магнитофон стоит на подоконнике…

— Ничего я не знал, — «Десантник» вновь провел языком по синим губам. — Жажда с похмелюги прижала, хоть помирай. Вылез из машины. Хотел с Ричардом зайти в квартиру, воды попросить. Ричард дозвониться в дверь не может… Я подлез под черемуху и заглянул в окно: есть ли кто в квартире?.. Вижу, никого нет. На глаза маг попался… Ну чего было ходовую вещь оставлять?.. Ловкость рук и никакого мошенства.

— Как Труфанов отнесся к вашей «ловкости»?

— Ричард, дешевка, заложил меня Владику. Тот раскомандовался, дескать, я свинью ему заделал… Дескать, немедленно тащи маг сюда! Обрадовался, сейчас разбегусь… Пришлось отмазываться, мол, лысый нагло врет.

— И Труфанов поверил?

— Владик на слово сам себе не верит. Пригрозил, что съездит в райцентр и разберется. Ну я, чтобы концы замести, моментом сплавил маг…

— Чем «разбирательство» закончилось?

— Тем, что я вот перед вами исповедуюсь в краже.

— Труфанов разве не ездил в райцентр?

— Не знаю, куда он ездил, но о магнитофоне больше толковище не заводил. Наверно, просто на пушку хотел меня взять.

— Какой вчера у вас с ним разговор был?

— Матюгнул Владик за то, что я последнюю неделю по-черному загулял. Пришлось каяться. Он всучил шесть червонцев и говорит. «Мигом тащи четыре коньяка!» Даже на такси разрешил потратиться. Я с ходу мотанулся в магазин. Вероники не оказалось на работе. Думал, завалю дело. Ладно, знакомая завмаг выручила, без звука из подсобки обслужила.

— Коньяк Труфанову отдали?

— Кому еще… Владик доволен остался. За оперативную услугу угостил, как всегда.

— Коньяком?

— Нет, у него поллитровка водки в заначке была.

— Труфанов спиртным приторговывает в кафе?

— Не-е, это Владик «Прапора» уважает… — Полячихин мутными глазами уставился на графин с водой. — Можно хлебнуть?..

Бирюков налил полный стакан. «Десантник», расплескивая воду на грудь, жадными глотками осушил содержимое стакана до дна и попросил налить еще. После утоления похмельной жажды он уставился взглядом в пол.

Из дальнейшего допроса Антон понял, что ни Владик Труфанов, ни прозванный «Прапором» Никита Чуносов не посвящали Полячихина в свои тайные дела. В военной форме «Прапора» Полячихин никогда не видел. Обычно тот приходит в кафе или в солдатской рубахе без погон, или в белой водолазке и черном вельветовом костюме. Конечно, о картежной игре в музыкальном подвальчике «Десантник» знал, однако упорно не хотел говорить об этом. Уловив в его голосе неприязнь к «Прапору», Бирюков спросил:

— Что за человек Чуносов?

Полячихин зябко дернул плечами:

— В зависимости от настроения. Когда все гладко — нормальный, а как чуть чего — сразу кулаки в ход пускает.

— Где с ним познакомились?

— Предпоследний срок в одной зоне отбывали.

— Как он там, не верховодил?

— Кишка тонка для верховодства. Пробовал одного новичка в картишки нагреть, тот заметил подтасовку и такой разгон устроил, что если б не Вася Сипенятин, «Прапора» из зоны в деревянном бушлате вынесли бы ногами вперед.

— Сипенятин вместе с вами отбывал наказание?

— Ну. Потом Васю по этапу в Ташкент отправили. Знаете его?

— Знаю.

— Хороший мужик. На днях у Владьки в кафе встретились. Говорит, с прошлым делом завязал намертво. И мне советовал. Если б не водка, я тоже бы крест поставил…

— Значит, надо бросать водку.

— Сам знаю, что надо. А как, скажите, если не могу без нее, заразы?..

— В колонии ведь могли…

— Думаете, я там не пил? Реже, понятно, чем на воле, но все равно прикладывался до икоты.

— Жена «выручала»?

— Ну. Запущу в письме слезу, мол, жизнь на волоске повисла. Нинка разжалобится и нелегально подкинет деньжат. В зоне главное — были бы дензнаки. Можно чего хочешь достать.

— Чуносову тоже нелегально присылали в колонию деньги?

— Не-е, он картишками себя обеспечивал.

— На деньги играл?

— На харчи, на шмотки — тоже.

— А на жизнь?..

— Никогда!

— И теперь на это не играет? — быстро закинул удочку Антон, однако «Десантник» не клюнул.

— Теперь «Прапор» если и кидает от скуки картишки, то на голый интерес.

Бирюков перехватил ускользающий взгляд Полячихинa:

— Так вот, для сведения, вчера Никиту Чуносова вместе с картежными соучастниками взяли в кафе с поличным. Труфанов тоже арестован за содержание игорного притона и организацию мошенничества.

На похмельном, землистого цвета лице Полячихина не отразилось совершенно никаких эмоций. Он только привычно облизнул губы и равнодушно буркнул:

— Ну и что…

— Не жалко друзей?

— Чего пустое жалеть? Мне теперь хоть так, хоть этак долго с ними не видаться.

В конце концов Бирюкову все-таки удалось выудить у «Десантника» сведения, заслуживающие внимания. В тот вечер, когда Труфанов брал у Зубенина «Жигули», напуганный Владиком Полячихин хотя и маялся с похмелья, но проторчал в кафе трезвым до самого конца. Вначале все шло как обычно. И сам Владик, и сидевший с компанией в неприкасаемом углу подвальчика «Прапор», одетый в водолазку и черный костюм, были вполне «нормальными». Однако перед концом музыкального представления оба почему-то занервничали. Труфанов даже на час раньше обычного прикрыл свою «лавочку» и выдворил посетителей. Ричард Зубенин, оставив возле кафе автомашину, еще засветло ушел с какой-то дешевой потаскушкой.

Когда Бирюков заканчивал писать протокол допроса, позвонил следователь Лимакин и спросил:

— Как дела, Антон Игнатьич?

Бирюков глянул на мрачно изучающего половицы «Десантника»:

— С магнитофоном все ясно. Признание полное.

— Значит, Полячихина придется задерживать?

— Да.

— Оформляй от моего имени протокол о направлении его в изолятор и сопроводи туда. Я скоро там появлюсь. Сейчас уезжаю с Зубениным к институту. Ричард обещает показать что-то интересное.

— Что именно?

— Говорит, осматривая салон «Жигулей» после поездки Труфанова, обнаружил под передним сиденьем синий мужской носок и выбросил его в кусты возле институтской автостоянки. Предполагаю, не Зуева ли?..

— Что ж он сразу мне этого не сказал?

— Побоялся.

— Теперь, когда прижали экспертизой осмелел?

— Теперь готов наговорить больше, чем надо.

— А белых кроссовок «Адидас» Ричард не видел?

— О кроссовках, клянется, ничего не знает. — Лимакин вздохнул. — Ладно, скоро встретимся.

В кабинет вошел Костя Веселкин. Посмотрев на трясущегося с похмелья Полячихина, спросил:

— Что, Юрик, опять допрыгался?

Полячихин натянуто изобразил улыбку:

— Надо в колонии поправить здоровье, пока совсем не спился на воле.

— Поправляй, поправляй. Здоровье — дело не личное, а государственное. Предупреждал ведь, что казенным домом пьянка закончится. Не слушаешь старших.

— Близок локоть, да не укусишь. Вообще-то я согласен полечиться в ЛТП, — робко намекнул «Десантник».

— Поздновато хватился, — Веселкин глянул на Бирюкова. — Сколько Юрику колония светит, года три?..

— Не меньше, — ответил Антон.

— Отсюда — прямо в изолятор?

— Конечно.

— Сопроводим с почетом. Я тоже туда направляюсь. Есть возможность пообщаться с Никитой Чуносовым. Труфанов пока у следователя занят. Освободится, и с ним побеседуем.

…В следственной комнате изолятора, дожидаясь, когда конвоир доставит Чуносова, Веселкин прочитал показания Полячихина. Возвращая протокол допроса Бирюкову, сказал:

— Близко к правде «Десантник» говорит, но о том, что в конце вечера «Прапор» ему нос расквасил, утаил. И Труфанова чистеньким оставил.

— Из-за чего Чуносов кулаки в ход пустил? — спросил Бирюков.

— Опростоволосился Полячихин в тот раз. Поздно отправился в винный магазин и не успел купить коньячок. Потому-то на следующий день и продал магнитофон почти за бесценок Веронике, чтобы завести с ней корыстную дружбу.

— Выходит, «Десантник» сорвал игру?

— Еще хуже. «Прапор» решил сыграть на сухую и провалил выгоднейшую партию. Полтысячи труфановских денег словно псу под хвост выкинул.

— Видимо, поэтому Труфанов с Чуносовым и занервничали к концу вечера?

— Другого повода пока не знаю.

— Не за счет ли Зуева они решили компенсировать проигрыш?.. — высказал предположение Антон.

— Возможно. Жадность Владика не укладывается ни в какие разумные рамки. Чуносов к деньгам почти равнодушен. Его увлекает азарт игры, но поскольку Никита фукнул на кон денежки Труфанова, то мог пойти на поводу у кредитора.

— Предполагаю, что в райцентр с Труфановым ездил именно Чуносов, нарядившись в форму прапорщика.

— В военной форме никто из наших сотрудников никогда Чуносова не видел.

— Однако согласись, военный маскарад для преступника хорош тем, что притупляет бдительность окружающих. Когда человек в штатской одежде, трудно с первого взгляда определить, кто это: инженер, рабочий или прилично нарядившийся жулик. А по военному мундиру сразу видно, что человек служивый, стало быть, и опасаться его нечего.

— Конечно, форменная маскировка не новый способ одурачивания доверчивых людей… — Веселкин помолчал. — Только вот что в этой версии не понятно: если Труфанов с Чуносовым совершили убийство, почему они не изменили своего поведения? И даже об украденном у Зуева магнитофоне Владик не возобновил разговора ни с Юрой Полячихиным, ни с Ричардом Зубениным.

— Признаться, меня тоже это с толку сбивает, — сказал Антон.

На этом разговор прервался. Конвоир доставил в следственную комнату Никиту Чуносова. В отличие от разбитого похмельем «Десантника» «Прапор» был совершенно здоров, спокоен, и, как приметил Бирюков, ничуть не опечален. В новеньких импортных туфлях, в белоснежной водолазке и дорогом костюме из черного вельвета, подчеркивающем стройную спортивную фигуру, он выглядел этаким молодцом, который, казалось, прекрасно выспался в отличной гостинице, а не скоротал ночь в изоляторе. С Веселкиным Чуносов поздоровался, как со старым знакомым, с улыбочкой. Костя, ответив на приветствие, тоже улыбнулся:

— Вот, Никита Филиппович, где довелось встретиться. Что ж ты меня убеждал, будто только «на интерес» играешь?..

«Прапор» длинными, словно у пианиста-виртуоза, пальцами стряхнул с пиджака соринку, усмехнулся:

— Как нарочно, в последнее время везет и везет в игре. Решил хоть раз в жизни на деньги кинуть.

— Мы документально зафиксировали, сколько ты за два месяца выиграл, и на ЭВМ провели математическую экспертизу с использованием теории вероятности. Выводы — не в твою пользу. Такие выигрыши, как у тебя, могут повториться из ста тысяч случаев один раз. Между прочим, экспертиза доказала несостоятельность теории постоянного везения при игре в карты вообще.

— Ну если прижмете экспертизой, подниму руки.

— Прижмем, — Веселкин встретился с насмешливым взглядом Чуносова. — Честно говоря, сейчас мы пригласили тебя не по картежной игре. Хотя один вопросик есть и по картам. Скажи, Никита, ты никого из проигравших не понуждал идти на какие-нибудь услуги для того, чтобы рассчитаться за образовавшийся долг?

— Константин Георгиевич… — «Прапор» с упреком покачал головой. — Какой смысл дурью заниматься?..

— Спросил для порядка. А куда с Труфановым в ночь с шестнадцатого на семнадцатое сентября катались в «Жигулях» Ричарда Зубенина?

И опять Чуносов ответил с упреком:

— По ночам, Константин Георгиевич, я обычно сплю крепким сном. А Ричард может вам наплести таких анекдотов о «приличных дамах», что, когда разберетесь, будете хохотать до коликов.

— К сожалению, Никита, дело не смешное…

— Ричард на серьезное не способен. Зачем Владику брать у Зубенина старый драндулет, если у него собственная новая «Лада» имеется? Уж если прокатиться, то с ветерком.

— За вами и на «драндулете» ветер не поспевал. Даже при закрытом шлагбауме железнодорожный переезд проскочили…

Чуносов снисходительно улыбнулся:

— Вы так уверенно убеждаете, что мне остается только алкашом прикинуться, дескать, ничего не помню.

— Нет, в тот вечер ты был трезвым и все должен помнить. За что Полячихина тогда избил?

— Чтобы расплачивался, алик, за похмелье, — «Прапор» скрестил на груди руки. — В этом каюсь. Что было, то было… Кстати, устроили бы его лечиться. Позорит ведь, беспробудная пьянь, славный город…

— Полячихин уже устроился в соседней с тобой камере. Пойдет в «госпиталь» года на три за кражу японского магнитофона.

— Вот безмозглый крохобор! Зачем «Десантнику» музыкальная техника, если ему медведь на ухо наступил?

— Труфанов разве не рассказывал тебе об этом?

— Ни слова…

Разговаривая с Веселкиным, «Прапор» не обращал на Бирюкова ни малейшего внимания, словно того здесь и не было. Вел он себя настолько уверенно, что можно было подумать, будто на его совести нет ни малейшего пятна и водворили его в изолятор по недоразумению или по нелепой случайности.

Веселкин задал еще несколько вопросов. Получив в ответ как и прежде, полное отрицание, Костя посмотрел на Антона. Бирюков понял, что пора подключаться к разговору, и спросил:

— Чуносов, у вас сохранилась от службы в армии военная форма?

«Прапор» глянул на Бирюкова так, вроде его удивил не сам вопрос, а присутствие в следственной комнате постороннего человека. Ответил с усмешкой:

— У меня было не генеральское звание, чтобы хвалиться перед потомками армейскими заслугами.

— Совершенно ничего не осталось? — уточнил Антон.

— Представьте — ничего.

Чуносов пристально вгляделся в Бирюкова.

— Собственно, вы кто, не хлопковый министр из Узбекистана?

— Запомнили по кафе?

— Запомнил.

— Нет, не министр. Я начальник уголовного розыска из райцентра, куда вы приезжали с Труфановым на зубенинских «Жигулях».

Лицо «Прапора» стало серьезным. Он перевел взгляд с Бирюкова на Веселкина:

— Не впутывайте меня в дела районного масштаба. Карты — моя забава. Ну а районные будни зачем на меня вешать? Я не лопух, чтобы паровозом тянуть чужой состав. Константин Георгиевич, вы ведь знаете, что я не гангстер. Объясните этому детективу из деревни…

Веселкин поморщился:

— Зря, Никита, все отрицаешь Владик Труфанов, как у попа на исповеди, расскажет..

— Да вы о чем, ребята?! — удивился Чуносов.

— Об убийстве Зуева, — сухо сказал Антон. — Хромого паренька, у которого Полячихин украл в райцентре магнитофон, помните?..

— Чего?.. Хромой хромого обчистил, а я тут с какого угара?

— Вы с Труфановым ночью увезли Зуева из дома, и он после этого не вернулся…

— Ну-у-у, братья-оперы!.. — возмущенно протянул «Прапор». — Думал, какой-то пустяк хотите под шумок на меня списать, а вы мокруху лепите. Нельзя же так, ребята! Вся страна в борьбе за справедливость на дыбы поднялась, а вы по старинке продолжаете уголовные дела клеить.

Будто не заметив возмущения, Бирюков снова спросил:

— И самодельного пистолета под малокалиберные патроны у вас, разумеется, нет?

— Зачем мне самоделка? По секрету признаюсь, я утащил из армии ракету средней дальности, которые хотят ликвидировать, и спрятал ее в подполе дома, — игриво ответил Чуносов.

— В подполе ты прятал макаровский пистолет, — сказал Веселкин.

«Прапор» повернулся к нему:

— Константин Георгиевич, знаете, чем отличаются умные люди от глупых?..

— Знаю. Умные не повторяют своих ошибок.

— Правильно! К вашему сведению, я себя дураком не считаю. Отбыв два года за макаровскую игрушку, заметно поумнел. Зачем второй раз оружейником становиться?..

Продолжать дальнейший разговор не было смысла. Бирюков даже не стал заполнять протокол, так как Чуносов отрицал все.

Когда вызванный конвоир увел его, Веселкин глянул Антона:

— Каков, а?..

— Неглупый. Такого голыми руками не возьмешь.

— Не напрасно ли ты перед игроком карты раскрыл?

Антон задумался:

— Нет, Костя, не напрасно. Если Чуносов виноват в смерти Зуева, с сегодняшнего дня он уже крепким сном спать не будет.

— А если не виноват?

— Тогда пусть спит спокойно…

В следственную комнату внезапно вошел Петр Лимакин. Поставив возле стола портфель, он устало сел на привинченный к полу стул для подследственного и улыбнулся:

— Допрашивайте…

— Чувствую, Ричард Зубенин чем-то порадовал, — сказал Антон.

— Угадал. Синий, в красную крапинку, мужской носок нашелся. Правда, Ричард оттирал им госномера «Жигулей» от засохшей грязи и основательно испачкал, но по внешнему виду сходство с носком Зуева полное. Назначил экспертизу. Думаю, вещественное доказательство будет серьезным. У тебя какие новости?

Бирюков подал Лимакину протокол допроса Полячихина. Следователь внимательно прочитал его, положил в портфель и спросил Бирюкова:

— Как Чуносов?..

— Или не виноват в смерти Зуева, или догадывается, что улик у нас нет, — ответил Антон. — Ричард ничего о нем не рассказал?

— Совершенно. Вот о Труфанове добавил, что Владик крепко-накрепко наказывал, чтобы молчал о «прокате» автомашины.

— Неужели все-таки Зубенин не спросил, куда Труфанов ездил?

— У Ричарда один мотив… Мол, у Владика где-то в Заельцовке есть приличная дама и у нее будто бы Владик ночь провел. Надо допрашивать самого Труфанова.

Костя Веселкин поднялся:

— Сейчас узнаю, когда он освободится.

Вернулся Костя быстро и с огорчением сообщил, что у Труфанова случился сердечный приступ. По словам врачей, до завтрашнего утра ни о каком допросе не может быть и речи.

Глава XIX

Расследование любого преступления — дело, по существу, творческое, и, как во всякой творческой работе, здесь заранее не разложишь все по полочкам, не угадаешь, когда тебя осенит светлая мысль, а когда, несмотря на мучительные старания, будешь сутками топтаться на месте. Многое, конечно, зависит от целеустремленной сосредоточенности, повышенной наблюдательности, от стечения обстоятельств, а порою даже от счастливого везения.

При расследовании убийства Зуева Лимакину с Бирюковым «повезло» в том смысле, что подозреваемые были очень кстати задержаны за другие преступления. Труфанов привлекался к ответственности за содержание игорного притона с корыстной целью, а Чуносов — за неоднократное мошенничество, совершаемое к тому же по предварительному сговору группой лиц. Пришлось создать две следственно-оперативные группы. К Труфанову поехал Лимакин, а Бирюков — к Чуносову.

Жил «Прапор» с родителями-пенсионерами в небольшом частном домике. Едва участники следственной группы открыли калитку, из конуры возле крыльца выскочила здоровенная овчарка. С басовитым лаем она заметалась на цепи. По просьбе прокурора Никита Чуносов поймал собаку за цепь и запер ее в конуре.

Старики пенсионеры встретили неожиданных «гостей» растерянно. Сутулый, с седыми усами, отец мрачно глянул на щеголевато одетого сына и тяжело, с придыхом, сказал:

— Опять… Опять позор…

Худощавая, с морщинистыми руками мать сразу заплакала, уткнувшись лицом в снятый с головы ситцевый платок. «Прапор», поигрывая ухмылочкой, отвернулся от родителей.

Мебель в домике Чуносовых была более чем скромной. Стало ясно, что живут пенсионеры отнюдь не на широкую ногу, а их великовозрастный сын участия в ведении хозяйства не принимает. Как выяснилось из разговора со стариками, личного имущества, подлежащего описи, у Никиты нет, кроме одежды, среди которой следователь насчитал пять почти новых армейских рубашек защитного цвета без погон.

В присутствии понятых долго и тщательно искали в доме деньги или драгоценности, запрятанные игроком, выигрыши которого порою превышали тысячу рублей. Поиск оказался безуспешным. Ничего не нашли и в просторном подполе, где когда-то «Прапор» хранил макаровский пистолет. Безрезультатно завершив обыск в доме, вышли во двор. В конуре, срываясь на захлебывающийся хрип, тотчас залаяла овчарка. Когда направились к сарайчику, пристально наблюдавший за Чуносовым Бирюков заметил, как ухмылка с лица «Прапора» исчезла. Антон взял его под руку и полушутливо спросил:

— Там спрятана «ракета средней дальности»?

— Нет, ракету я продал американцам, а в сараюшке доллары заначил, — насмешливо ответил «Прапор».

— Что ж, будем искать валюту, — сказал Антон.

— Ищите назло врагам и на радость маме…

Большую половину сарайчика занимал наполненный доверху каменным углем ларь. Остальное пространство загромождали картонные упаковочные ящики, забитая старой обувью рассохшаяся кадушка да прочий житейский скарб, который уже вроде бы и в дело не годится и выбросить его жалко. На небольшом верстачке лежали слесарные и плотничные инструменты, необходимые в повседневном быту. На стенах висела отслужившая свое одежда, пригодная, пожалуй, только для укрывания овощных парников.

Дотошно осмотрели в сарайчике пол, стены, потолок; перебрали коробки, обувь в кадушке, но тайника так и не обнаружили. Напоследок следователь стал перетряхивать развешанную по стенам негодную одежду и вдруг из потайного внутреннего кармана плюшевой женской жакетки вытащил небольшой, перевязанный крест-накрест тонким шпагатом целлофановый пакет. Вместо «долларов» в пакете оказались самые настоящие советские деньги в крупных купюрах. Насчитали их ровно пять тысяч рублей. Когда следователь с понятыми стал писать протокол выемки, Чуносов усмехнулся.

— Можете шабашить, сыщики. Больше, хоть лбы разбейте, ничего не найдете.

В этой фразе Бирюкову показалось что-то расчетливое. Антон попытался сосредоточиться, но отвлекал надсадный собачий лай, доносившийся из конуры. Догадка мелькнула внезапно. Обращаясь к прокурору, Антон предложил:

— Давайте в собачьей конуре посмотрим…

Прокурор предложение поддержал. По его требованию Чуносов-старший, ухватив за ошейник, с трудом перетащил овчарку в сарайчик.

Бирюков со следователем легко переставили конуру в сторону и осмотрели место собачьей лежанки. На голом пятачке земли ничего примечательного не было. Попросив у старика Чуносова лопату, Антон попробовал копать землю и сразу почувствовал, что в середине пятачка земля мягче, чем по краям. Через минуту он вырыл круглую металлическую банку из-под селедки и отогнув прижатую крышку, достал из банки красно-белый пакет, рекламирующий сигареты «Мальборо». В пакете были завернуты похожий на наган самодельный пистолет с пузатым набалдашником глушителя на конце ствола и ополовиненная коробочка патронов для малокалиберной винтовки.

Прокурор, взяв из рук Бирюкова пистолет, стал осматривать его. Антон, заметив краем глаза, как «Прапор» напружился, быстро шагнул к нему. В тот же миг Чуносов рванулся к калитке, но, запнувшись за мгновенно подставленную Антоном ногу, со всего маха вытянулся на земле.

— Ну вот!.. — с упреком сказал прокурор. — Дорогой костюм напрасно испачкал.

— Придется «браслеты» применить, чтобы не фокусничал, — хмуро добавил следователь.

После завершения всех юридических формальностей Никиту Чуносова увезли из дома в наручниках. Ни ссутулившийся еще сильнее отец, ни беспрестанно плачущая мать не вышли его проводить.

…В отличие от «Прапора» опись имущества Труфанова была впечатляющей. Она едва вместилась на пятнадцати страницах убористого машинописного текста. Общая сумма накоплений Владика, включая отделку кафе, составила двести тридцать девять тысяч рублей с копейками.

При обыске на даче в тайнике нашли три импортных кассеты с порнографическими видеозаписями, журнал «Секс» на французском языке и белые кроссовки «Адидас», снятые с убитого Левчика Зуева. Их безошибочно опознала Даша Каретникова по засохшей капле бесцветного лака для ногтей, которую, склеивая порванную магнитофонную ленту, Зуев нечаянно обронил с кисточки на левую кроссовку.

В дальнейшем расследовании Бирюков не принимал участия. Оперативно-розыскная работа была завершена, и расследование заканчивал следователь Петр Лимакин. Позднее из разговора с ним и по материалам уголовного дела Антон отчетливо представил полную картину очень жестокого и бессмысленного до нелепости убийства.

Ненависть подпольного бизнесмена Труфанова к Зуеву зрела давно. Добросовестно работая в студии звукозаписи, Лева Зуев мешал Владику, как бельмо на глазу. Угрозами выжив его с работы, Труфанов вздохнул, только ненадолго. Перепуганный провалом более наглого махинатора Лузгачова, которым вплотную занялся ОБХСС, Владик сам был вынужден покинуть доходное место и, не теряя времени, начал энергично пробивать в городских инстанциях создание кооперативного кафе. Увлекшись многообещающей идеей, он прекратил музыкальный бизнес. Когда же кафе зафункционировало, знакомые любители «хэви-метала» стали одолевать просьбами — сделать по любой цене свежие записи популярных рок-ансамблей. Труфанов не устоял перед соблазном легкой наживы. Однажды Владик раздобыл полуторачасовой концерт Майкла Джексона, на котором рассчитывал заработать не меньше трех тысяч. Быстро запустил новую запись в тираж и удивился: «Джексон не расходится». Кто-то уже успел растиражировать этот концерт. Труфанов заподозрил Зуева. Встретив под горячую руку Дашу Каретникову, Владик через нее припугнул предполагаемого конкурента, да не на ту нарвался. Получив в ответ обещание «заложить видеогадюшник» и зная напористый характер Каретниковой, Труфанов решил опередить события. Срочно разузнав новый адрес Зуева, не надеясь на медлительную нынешнюю почту, он тут же направил с Зубениным «ультиматум». Когда вернувшийся из райцентра Ричард рассказал об украденном «Десантником» магнитофоне, Владик встревожился. Ведь Зуев, разыскивая магнитофон, наверняка передаст оставленную Ричардом записку в милицию и расскажет там, чьих рук это дело. Надо было срочно что-то делать. Труфанов мигом договорился с Зубениным насчет машины, рассчитывая отправиться в райцентр, не теряя ни минуты, но помешала затеянная «Прапором» выгодная игра. Будто назло, в тот вечер Чуносов безнадежно проигрался. И тут разъяренному второй подряд неудачей Владику стукнула в голову шальная мысль.

— Вот что, Никита, — сказал он Чуносову, — ты бездарно фукнул мои деньги. Если хочешь, чтобы я простил долг, сделай мне одну услугу…

— Какую? — спросил обозленный проигрышем «Прапор».

— Надо ликвидировать моего конкурента.

— Объясни в деталях.

Когда Владик объяснил сложившуюся ситуацию. Никита хмуро бросил:

— Уберем щенка!..

От кафе отъехали уже в плотных сумерках. Сидевший за рулем Труфанов посмотрел на светящийся циферблат автомобильных часов. В райцентр должны были приехать ночью. Владик задумался:

— Слушай, Никита, а как выманить Зуева из квартиры?

«Прапор» усмехнулся:

— Прикинемся милицейскими. Скажем, что нашли украденный магнитофон. Надо, мол, в милиции срочно опознать его. Щенок сядет в машину и… увезем его в темный лес, в тайгу густую.

Труфанов скривил губы:

— Какой я милицейский?.. Зуев знает меня как облупленного.

— Твое дело — сидеть в машине и не мыркать. Один все проверну тики-так.

— Милиционер — в вельветовом костюме?.. Левчик с ходу разгадает липу и захлопнет дверь квартиры.

Чуносов помолчал:

— Заверни на минуту к моему дому. Там есть старые погоны и милицейская фуражка. Переоденусь да кое-что нужное для убедительности прихвачу…

— Фуражка-то откуда? — удивился Владик.

— Давно уж с какого-то мальчишки мимоходом снял. Наверно, отцовскую, шкет, носил…

На переодевание Чуносова ушло минут пятнадцать. В солдатской рубахе с погонами и в фуражке он и впрямь походил на сотрудника милиции. Труфанов погнал машину на предельной скорости. «Прапор» покосился на него:

— Ты это… не торопись в могилу.

Пришлось уменьшить газ. Перед райцентром Чуносов предусмотрительно посоветовал:

— На всякий случай залепи грязью автомобильные номера. С такой скоростью промчишься мимо гаишника, а тот окажется математиком и запомнит номер машины. Ричарду придется выкручиваться…

Труфанов, увидев в свете фар блеснувшую в придорожном кювете лужу, остановился. Выбравшись из машины, он нарвал пучок бурьяна, обмакнул его в грязь и замазал номера так, будто их забрызгало от езды.

По рассказу Зубенина, Владик быстро отыскал в райцентре дом, где жил Зуев. «Прапор» вошел в темный подъезд. Примерно через две-три минуты вернулся. С усмешкой сказал:

— Порядок в нашей фирме. Сейчас как ручной теленочек выйдет. — И, наклонившись к настороженно сидящему за рулем Владику, подмигнул. — А ты боялась, дурочка…

Действительно, очень скоро из подъезда вышел Зуев. Сильно прихрамывая, подошел к машине. Не подозревая подвоха, он в темноте не узнал Труфанова. «Прапор» услужливо распахнул перед ним переднюю правую дверцу. Сам быстро сел сзади. Труфанов, не мешкая ни секунды, газанул по безлюдному, с редкими тусклыми фонарями, райцентру На первом перекрестке, визгнув тормозами, резко повернул к железнодорожному вокзалу. Зуев, видимо, заподозрив неладное, удивленно обернулся к «Прапору»:

— Милиция — в противоположной стороне. Куда мы поехали?

— В Новосибирск.

— Остановитесь! В Новосибирск я не поеду…

Зуев неумело попытался открыть дверцу машины.

— Сидеть! — грубо одернул его «Прапор». — Ты арестован.

— Вы с ума сошли, — почти прошептал Лева.

— Прокурор разберется, кто из нас не в своем уме, — иронично сказал «Прапор».

Зуев заторопился:

— Товарищи… это же… товарищи…

— Брянский волк тебе товарищ!

— Это же… это же… — Зуев не мог подобрать слово. — Это же беззаконие!..

Труфанов сосредоточенно гнал машину по пустынному райцентру. Перед вокзалом в свете фар промелькнул дорожный знак ограничения скорости, но Владик не убрал ногу с педали акселератора. Стрелка спидометра показывала девяносто километров. На скупо освещенной привокзальной площади какой-то высокий парень в штатской одежде показал рукой, как инспектор ГАИ, сигнал остановки. Труфанов вместо тормоза еще сильнее надавил на газ. Не сбавляя скорости, проскочили тревожно мигающий красными огнями переезд. При свете железнодорожных прожекторов Зуев наконец распознал Труфанова и удивленным голосом проговорил:

— Владик, что ты делаешь?..

Труфанов, стараясь не опозориться перед «Прапором», высокомерно спросил:

— Ты когда прекратишь писательство?

— За деньги я ничего не пишу, — торопливо ответил Зуев.

— Не дури мне голову! Последний концерт Майкла Джексона — твоя работа?..

— Какой концерт?!

— Не прикидывайся наивняком! Это ты через свою проститутку распространил в Новосибирске тираж.

— Через кого?..

— «Карикатуристку» забыл? Или не считаешь ее проституткой?

Зуев насупился:

— Не считаю. Даша Каретникова не продается.

Труфанов нервно захохотал:

— Ну, святой! Да у нее — проходной двор…

Зуев уставился в профиль Труфанова хмурым взглядом:

— Владик, если бы я был сильным, сейчас бы ударил тебя.

— Что-о-о?.. А ну, повтори!

Зуев виновато съежился:

— Ты ведь оскорбил любимую мной женщину. Что ж мне теперь, утереться и молчать?..

— Ну, щенок! — вскипел Владик. — Не только утрешься, но и мои ботинки лизать будешь!

— Не буду.

— Будешь! Куда ты, хиляк, денешься?

— Не буду, Владик, — Зуев затравленно обернулся к «Прапору». — А вы, оказывается, вовсе не милиционер. Вы бандит…

— Правильно, — «Прапор» внезапно приставил к виску Левы наган. — Сейчас хлопну тебя, как муху.

— З-за что?..

— Чтобы не отнимал у нас деньги. Понял, калека?

Зуев вроде бы всхлипнул. Такого оборота Труфанов не ожидал. Опасаясь, как бы «Прапор» не выстрелил в машине, Владик пошел на перемирие:

— Вот что, Левчик, ты должен вернуть мою записку…

— А ты отдашь мой магнитофон? — робко спросил Зуев.

— Я не брал его.

— Кто же тогда взял?

— Это что, допрос?! — снова повысил голос Труфанов. — Чего рядишься? Не понимаешь, что твоя жизнь в наших руках?..

— Да за что вы на меня навалились? Утащили новенький магнитофон и еще…

— Не зарывайся, сучок!

— Владик, останови машину, я вылезу, — слезливо попросил Зуев.

— Не вылезешь, пока не вернешь записку.

— Да у меня же нет ее с собой.

— Где она?

— Дома, в столе лежит.

— Не врешь? Может, ты ее уже в милицию сунул?

— Честно, Владик, не вру.

— Сейчас вернемся. Вместе зайдем в квартиру, и ты отдашь записку.

— Владик, ну скажи: кто украл магнитофон?

— Опять начинаешь рядиться?..

— Это нечестно, Владик…

— Не читай мораль, святой щенок!

— Чего ты обзываешься? Двое здоровых мужиков с одним инвалидом справились, да?.. Совести у вас нет.

«Прапор» стволом нагана ткнул Зуеву в затылок:

— Цыц, нахал!..

На большой скорости «Жигули» вырвались из узких улочек райцентра и, надсадно гудя мотором, мчались теперь по широкой асфальтовой трассе. Впереди засветились размытые огни встречной автомашины. Труфанов притормозил. В свете фар неожиданно показался сворачивающий вправо проселок. Чтобы избежать дорожной встречи, Владик свернул с трассы. Проехав по проселку, он, заглушив мотор, приказал Зуеву:

— Вылазь!

Зуев, приподняв руками парализованную ногу, кое-как выбрался из машины. Труфанов с Чуносовым тоже вышли. Владик устало потянулся. Пошевелив, будто разминаясь, широкими плечами, повелительно сказал:

— Все, Лева, хватит психовать! Становись на колени, проси прощения и поедем за запиской.

— У меня нога не сгибается. Как же на колени стать?.. — обреченным голосом ответил Зуев. — Прости, Владик, хотя я и не виноват перед тобой ни в чем…

— У сильного всегда бессильный виноват, — назидательно процитировал «Прапор», словно ковбой играя наганом.

Труфанов усмехнулся:

— Не гнутся ноги — ложись на пузо.

— Зачем это, Владик?..

— Ложись, тебе говорят!

— Не лягу.

— Такой гордый?..

— Не гордый, но это же унизительно: на коленях ползать. Я после такого жить не смогу.

— Куда ты денешься? Сможешь!

— Поверь, Владик, не смогу. Я повешусь…

— Да ну?!

— Честное слово, Владик.

Труфанов захохотал:

— Вот и хорошо. Одним конкурентом у меня станет меньше. Ну, давай, ложись.

— Владик, умоляю… Лучше — избей. К боли я привык…

— Ложись, сучок!

Зуев заплакал и вдруг, чуть не падая, побежал вдоль дороги. Выстрел хлопнул так неожиданно и глухо, что Труфанову показалось, будто Зуев упал, споткнувшись о хрустнувшую валежину. Владик непонимающе глянул на «Прапора» — тот перезаряжал наган.

— Все, что ли?.. — удивился Труфанов.

— Сейчас проверим…

«Прапор» подошел к лежащему вниз лицом Зуеву. Присев на корточки, поочередно пощупал кисти раскинутых в стороны рук:

— Готов, добивать не надо.

У Труфанова внезапно затряслись губы:

— Слушай, Никита… Может, зря мы это сделали, а?..

«Прапор» усмехнулся:

— Хватился поп красить яйца, когда пасха прошла.

— Нет, правда… Лучше бы мы его в шутку попугали…

— Ну, юморист, знаешь!.. Если этот калека рассказал бы о твоей шутке прокурору… Хватай, затейник, за ноги. Утащим от дороги и чем-нибудь прикроем. Вон у пня вроде кучка хвороста маячит…

Труфанов, стараясь приподнять мертвое тело, ухватился дрожащими руками за белые кроссовки на ногах Зуева но те оказались почему-то незашнурованными и сползли с ног. Владик откинул их к машине. Перетащив труп через кусты, «Прапор» обшарил карманы убитого. В них, кроме плоского латунного ключа, ничего не было.

— Никита, ну что ты наделал… — с дрожью в голосе заговорил Труфанов.

— Не скули, шутник! Таскай хворост, сам же просил убрать конкурента.

— У него в столе моя записка осталась. Это же вещественное доказательство…

«Прапор» показал зуевский ключ:

— Вернемся и заберем твою записку. Крутись по-быстрому, не вибрируй…

Завалив труп хворостом, подошли к машине. «Прапор» поднял кроссовки Зуева, кинул их в машину и строго наказал Труфанову:

— Вот этот подарок обязательно сожги.

Владик понятливо кивнул. Не включая фары, тихо развернулись, выехали на трассу и помчали в райцентр. На этот раз к дому Зуева подъехали заполночь. Осуществить задуманное помешал раздавшийся за дверью женский голос: «Ты, Лева?»

Из райцентра Труфанов гнал машину на всю железку. Более-менее он пришел в себя где-то на полдороге к Новосибирску. Глянув на хмурого «Прапора», спросил:

— Никита, что теперь будет?

«Прапор» ухмыльнулся:

— Тюрьма.

— Я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю.

— С конфискацией?.

— За убийство не конфискуют. Если суд установит отягчающие обстоятельства, к стенке припаять могут. В общем, не трясись. Ты ничего не видел и ничего не знаешь. Ричарду скажи, что катался на «Жигулях» к чужой бабе, да пригрози, чтобы не трезвонил. Иначе, мол, кастрируем. Это для лысого самое страшное наказание.

Труфанов через силу улыбнулся:

— Ты психолог. А что для меня самое страшное?

— Конфискация имущества.

— Почему?

— Крохобор ты, Владик. Для тебя шмотки — дороже жизни. — «Прапор» уставился в смотровое стекло.

— Скоро, кажется, какая-то речка будет?..

— Иня.

— Остановись на мосту. Надо утопить ключ от квартиры хромого, милицейский картуз да погоны.

— Может, и кроссовки в речку кинем?

— Они новые, их могут выловить. Сожги и пепел развей…

— Пожалуй, я прикрою на недельку кафе…

— Чего?.. Надо вести себя так, будто наша совесть чиста. Запаникуешь — сразу усекут. Да и прикрывать твой светильник сейчас нельзя, на будущей неделе мне козырный клиент подворачивается. Два куска шуткой возьму.

— Меня из доли исключаешь?

— Спи спокойно, не обижу.

— Не погоришь?..

— На картах до пепла не горят. За мокруху — можно в пыль превратиться. Потому, Владик, из двух зол надо выбирать меньшее… — вроде бы с намеком закончил «Прапор».

В Новосибирске Труфанов подвез Чуносова к его дому и сразу поехал на свою дачу, чтобы сжечь обувь Зуева. Но белые кроссовки «Адидас» были новенькими, и Владик после недолгого колебания спрятал их в тайник. Завалившийся под сиденье машины носок Левчика он впотьмах не заметил.

Первые двое суток после кошмарной ночи Труфанов не мог ни есть, ни спать. Однако в кафе по вечерам веселье шло прежним ходом, да и вокруг вроде бы ничего не изменилось. Ни Зубенина, ни «Десантника», ни «Прапора» никто никуда не вызывал для разбирательства. И Владик стал успокаиваться…

В отличие от Труфанова дважды судимый Никита Чуносов не тешил себя иллюзиями. Он прекрасно знал, что незамеченным такое убийство не останется. У него был задуман другой план к пяти накопленным тысячам прибавить еще подворачивающиеся от выигрыша две тысчонки и «скрыться в неизвестном направлении». Торопился «Прапор», рисковал, был уже близок к цели, но следствие опередило его планы…

Судебный процесс над убийцей Зуева продолжался несколько дней. Суд квалифицировал действия Никиты Чуносова как умышленное убийство из хулиганских побуждений и приговорил его к крайней мере наказания. Кассационная жалоба обвиняемого, рассмотренная в высшей судебной инстанции, была отклонена. Приговор привели к исполнение.

Дело Труфанова было выделено в отдельное производство, и Владик получил более мягкое наказание. Однако конфискация имущества за содержание игорного притона в корыстных целях повлияла на Владика так сильно, что через месяц после водворения его в исправительно-трудовую колонию усиленного режима он скончался от обширного инфаркта.

Юрию Полячихину, прозванному «Десантником», учитывая прежние судимости, определили за кражу магнитофона из квартиры Зуева четыре года лишения свободы.

Позднее Антон Бирюков узнал кое-что и о судьбе других участников этой печальной истории.

Веронику Натылько за неоднократные нарушения правил торговли уволили из винного магазина. Она долго пыталась найти другое «престижное» место, но безуспешно. Теперь Вероника работает лоточницей и вместо горячительных напитков продает мороженое. Ее говорливый свекор Изот Михеич — шкипер-пенсионер покинул сторожевую службу в дачном кооперативе «Синий лен» и сосватал куму Зинаиду, которая переехала из деревни к нему в освободившуюся от родственников городскую квартиру.

Бывший сосед Зуева Дремезов смирился со своим «горем от ума». Окончательно потеряв надежду на внедрение изобретенного им метода лечения алкоголиков, Женя перестал писать жалобы и обивать пороги официальных учреждений.

Инженер-строитель Валентин Александрович Езерский, завершив многомесячный отпуск, снова уехал работать за границу. После отпуска укатил к месту работы в Ташкент и Вася Сипенятин.

Даша Каретникова, сыгравшая трагическую роль в судьбе Зуева, дважды приезжала к нему на могилу. В первый раз привезла дорогой венок с надписью: «Леве Зуеву — от Даши К.», во второй — два больших букета живых цветов. Полгода она жила замкнуто, совершенно ни с кем не общаясь. Потом внезапно зарегистрировала брак с молодым вертолетчиком Тюменской нефтеразведки, и, забронировав в Новосибирске доставшуюся от «Агрессора» квартиру, улетела с мужем на Север: то ли в Уренгой, то ли в Ямбург…

Юрий Кириллов

Стихотворения

― БУДЕНОВКА ―

Я помню детство…

Я в кино —

Сижу, вцепившись в стул.

На голубое полотно

Сапог войны шагнул.

Вдруг взрыв —

И Павел раненый…

И, унимая дрожь,

Я голосом Корчагина

Кричу в тиши: «Даешь!»

И конница-метелица,

Подковами звеня,

Лавиной грозной стелется

С экрана на меня.

…Я помню детство здорово.

Была в семье буденовка,

Буденовка отца,

Что мной не раз примерена,

Но не на мне проверена

Каленостью свинца.

…Отец берег буденовку.

Теперь и я храню.

И ни с какой обновкою

Тот шлем я не сравню!

Порой рука дотронется

До выцветшей звезды,

А видятся и конницы

Кипящие ряды,

И боль в глазах товарища

На огненной земле,

И знамя поднимающий

Буденовец в седле…

― ПОБЕГ ―

Украинскому поэту Миколе Петренко, бывшему узнику концлагерей Яновский, Бухенвальд, Штокбах.

Было страшно:

Колючую проволоку

Они грызли зубами,

ломая зубы…

И тащили

раненых

волоком,

От бессилия

дергая грубо.

Черной смертью

не сломленной молодости

Сыпал пепел

по рытвинам росным…

Но у пойманных

хватит

твердости

Повторить —

Есть крепкие десны!

― ВИЖУ ОТЦА… ―

Люди приносят лилии

К строгим квадратам плит…

Просит

прочесть

фамилии

В темных очках инвалид.

Медленно

и с усилием

Я, проходя у плит,

Тихо читаю фамилии

Тех, кто в боях убит.

Но полоснула бритвою

Надпись по сердцу вдруг…

И полыхнуло битвою,

Огненный сжался круг.

Ждет фронтовик

и трогает

Холод плиты рукой —

Память военная,

строгая

Не ушла на покой!

Нежным и трепетным лилиям,

Кажется, нет конца…

Читаю

свою

фамилию,

Вижу

Отца.

ОБ АВТОРАХ

Александр ГЕНЕРАЛОВ — офицер Вооруженных Сил СССР. Любовь к Отечеству обрела для него конкретный смысл в честном исполнении воинского долга. Увлеченность литературой вылилась в первое произведение — роман-детектив «Конец Волкодава» (был опубликован в сборнике «Поиск-2»). Писательский дебют состоялся в Южно-Уральском книжном издательстве.

Алексей ЕГИАЗАРОВ (Ал. Азаров) родился и вырос в Москве, в одном из переулков Арбата. Закончил вечернюю школу рабочей молодежи. После армии вместе с Юрием Анохиным написал несколько детективных повестей. Сборник очерков и рассказов о советской милиции Алексея Егиазарова и Юрия Анохина был удостоен Почетного диплома и премии Всесоюзною литературного конкурса МВД СССР и Союза писателей СССР.

Талантливый писатель, интересный человек Алексей Сергеевич Егиазаров ушел из жизни в возрасте 47 лет…

Остросюжетная повесть «Идти по краю» — последняя работа писателя.

Виктор ПРОНИН известен как автор многих произведений, написанных в жанре детектива. Первая его приключенческая повесть «Тайфун» была опубликована в «Молодой гвардии» в 1976 году. Затем вышли книги: «Ошибка в объекте», «Не приходя в сознание», «Явка с повинной», «Особые условия». С интересом были приняты читателями и литературной критикой психологический роман «Кандибобер», сборники рассказов «Маленькие слабости», «Будет что вспомнить». Книги писателя не просто занимательны, в них есть то, что принято называть литературным мастерством. Виктор Пронин часто выступает с судебными очерками. Не один раз ему приходилось бороться за человека, отстаивая его честь, а то и свободу.

Виктор Пронин — член Союза писателей СССР, лауреат писательских литературных премий.

Станислав ГАГАРИН — писатель с весьма широким кругом творческих интересов. Он известен читателям как мастер разнообразных жанров: это и остросюжетные произведения о людях героических и романтических профессий, фантастические сочинения с необыкновенными приключениями и исторические романы о простых людях и легендарных личностях.

В первом и третьем томах «Современного русского детектива» представлены его произведения «Три лица Януса», «Контрразведчик».

Повесть «Умереть без свидетелей» написана давно, нигде не публиковалась прежде, но не потеряла актуальности.

Михаил ЧЕРНЕНОК родился в селе Высокая Грива Тогучинского района Новосибирской области. По специальности — штурман речного флота. Работал в Томском управлении Западно-Сибирского пароходства и в судоходной инспекции Обского бассейна. С 1969 года — на журналистской работе. Был литературным сотрудником районной газеты «Ленинское знамя», затем — редактором отдела прозы журнала «Сибирские огни». В течение многих лет избирался заседателем народного суда. Лауреат Всесоюзного литературного конкурса МВД СССР и Союза писателей СССР. Книги М. Я. Черненка издавались как у нас в стране, так и за границей: в Болгарии, Венгрии, ГДР, Чехословакии, США, Испании и Финляндии. Член Союза писателей СССР. Живет в г. Тогучине Новосибирской области.

Детективные повести Михаила Черненка исследуют социальные проблемы, порождающие такие преступления, как спекуляция, мошенничество, шантаж, злоупотребление служебным положением. Главный герой большинства произведений — Антон Бирюков, жизнь и карьера в правоохранительных органах которого проходит на страницах произведений Михаила Яковлевича.

__________

Content

Генералов Александр Павлович и др Современный русский детектив. Том 5

Александр Генералов

― КОНЕЦ ВОЛКОДАВА ―

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Алексей Азаров

― ИДТИ ПО КРАЮ ―

I. ПОПУТЧИК ИЗ РСХА

II. ФОН КОЛЬВИЦ НЕ СПИТ

III. ЗАДЕРЖАН ПО ПОДОЗРЕНИЮ

IV. ЦВЕТЫ ДЛЯ ВИКОНТЕСЫ

V. ПОЦЕЛУЙ В КОМПЕНСАЦИЮ

VI. ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ УРОК

VII. ПРОЩАЙ, ЖОЛИКЕР!

VIII. АРЕСТ

IX. СКЛАД БУДЕТ ВЗОРВАН

X. ГРАНИЦУ ПЕРЕХОДЯТ ВЕЧЕРОМ

XI. БРИЛЛИАНТЫ НА ЛАДОНИ

XII. МАНЕВР В МУЗЕЕ

Виктор Пронин

― ГОЛОСА ВЕЩЕЙ ―

СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ

ПЕЧАЛЬ ПРЕДАТЕЛЯ

ПОХИТИТЕЛЬ БРИЛЛИАНТА

ВЕСЕННЕЕ ЗАДЕРЖАНИЕ

ВОПРОС ДЛЯ УБИЙЦЫ

ВОКРУГ ПАЛЬЦА

КОРОЛЕВСКИЙ УДАР, ИЛИ О ПОЛЬЗЕ ИГРЫ В ШАШКИ

РАЗГОВОРНЫЙ ЖАНР

Станислав Гагарин

― УМЕРЕТЬ БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Михаил Черненок

ШАЛЬНАЯ МУЗЫКА И ЖИДКИЙ ДЬЯВОЛ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава ХII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Юрий Кириллов

― БУДЕНОВКА ―

― ПОБЕГ ―

― ВИЖУ ОТЦА… ―

ОБ АВТОРАХ