Александр Григоренко

Потерял слепой дуду

Потерял слепой дуду

Белым змеем полз по дороге февраль, извивался вдоль прерывистой линии, замирал, вытянувшись поперек асфальта… Вскакивал, броском достигал перекрестка и опять ложился – ждать, когда проедет грузовик, чтобы прошмыгнуть под ним, не задев колес. Это была его забава.

Машина не показывалась. Утром здесь проезжал бензовоз, разрисованная фура, штук десять легковушек – все они скрылись за зелеными воротами, прерывавшими сплошную, казалось, бесконечную стену серого бетона. Змей надеялся только на удачу, потому что знал: теперь здесь вряд ли что-то проедет. Разве часов после семи, когда кончится рабочий день и станет совсем темно. А когда темно, нырять меж колесами неинтересно.

Этот самый тихий, почти заброшенный перекресток формально находится в черте города. Всякий раз, прилетая сюда, змей недоумевал: ну какой здесь город? Хоть бы автобус пустили, ведь целых пять километров до конечной. И что они там делают за этим забором? Наверное, что-то глупое, мало кому нужное…

Белому змею надоело лежать, он поднялся, сделал стойку, расправил матовый капюшон, броском шарахнул по зеленым воротам, тут же мелкими кольцами прошелся вдоль массивного порога, с наслаждением слушая, как басовито ругается металл, и подался обратно, на шоссе.

Весело, рывками пролетел километра два, поиграл сам с собой, кидаясь на несуществующего врага, столбиком смерча прокатился по грязному снегу в кювете, выскочил на полотно, глянул в меркнущее небо и упал поперек трассы.

Скоро придет ночь и будет много работы, которую змей не любил, хотя выполнял честно, – грохотал в придорожных полях, до совершенных линий отглаживал сугробы. Но в темноте плохо, потому что не видишь себя, а змей еще молод, ему, коль считать по верному старому календарю, пошла только первая неделя, впереди еще пять, если не больше, и еще есть время до того, как устанешь, обозлишься и будешь всерьез рушить все, что попадется на пути, перед уходом опрокинешь остановку, порвешь рекламу, которую специально распяливают на пол-улицы, чтобы он, змей, расшиб себе лоб.

Он лежал, иногда приподнимался, зависал над дорогой, немного тоскуя о краткости дня, и так, может быть, совсем улегся бы отдохнуть перед ночной работой, но он увидел…

Цветастая фигурка двигалась по обочине. Человек высокого роста, грузный, в трехцветной куртке шел, пошатываясь, будто сопротивляясь ветру. «Хотя отчего шататься? – подумал змей. – Я ведь на месте… Должно быть, пьяный».

Не сказать чтобы его забавляли пешеходы, да и появлялись они здесь чрезвычайно редко, но змей обрадовался человеку. Он поднялся метров на пять, подлетел к нему, легонько, ради знакомства, толкнул в спину, сделал несколько кругов, рассматривая его со всех сторон. Сизыми руками человек дернул вверх и без того поднятый воротник – и, как показалось змею, заметил его, следил за ним черными огромными глазами… И оттого мысли змея повеселели.

«Вроде не пьяный, запаха нет, – решил он, – а что пошатывается, так замерз, устал: километра три отмахал, не меньше. Шапка у него почти новая, только хилая. Как их называют-то, шапки эти? Обезьяньей задницей, кажется… Клапаны завязаны под подбородком, и сам подбородок свисает, закрывает узелок… Толстоват ты, парень… Сумчонка черная через плечо, такие, я слышал, летом носят. Курточка дутая, внутри пух или какая другая дрянь, снаружи клеенка – чуть за тридцать, и начнет хрустеть, осыпаться. А глазищи – да… Как болты на тех воротах, и губы большие, бантиком, хоть и сизые, щеки разноцветные, выпирают… Мать, мать! Что у него на ногах? Полуботинки на шнурочках! Ну и что, что носки шерстяные, это ж рыбий мех – в мое-то время, даже обидно… Чего косишься? Сюда умные люди пешком не ходят, только на машинах, а тебе, видно, что-то приспичило на этом заводе. Ты же на завод идешь? Ну иди, иди, не меньше часа тебе еще идти, как раз до темноты скоротаю время. Как тебя зовут-то? Не скажешь, знаю, что не скажешь…»

Змей вытянулся тонким зигзагом и начал, как цирковая собачка, шнырять между ногами человека, и человек, будто поняв эту игру, стал шагать шире и реже.

Но вскоре забава наскучила змею. К тому же в это время загудели ворота, из которых показался небольшой японский грузовик, змей метнулся к нему, зайдя сбоку, скользнул по выгнутому лобовому стеклу – он любил такие стекла, – пролетел под колесами, а когда поднялся над кабиной, собираясь идти на второй круг, вновь замер, как в тот первый раз, – и синий грузовик пулей выскочил из-под него.

Теперь на обочине был уже не один человек, а четверо. «Откуда взялись эти трое? Под снегом, что ли, прятались? Или в том перелеске? Так до него километр, не меньше, да еще по сугробам… Как же я их проморгал?»

О чем трое говорят с тем парнем, змей пока не слышал, но по тому, как стояли – двое спереди, один чуть сзади, – он понял, что у людей назревает своя забава, от которой тому, первому парню, ничего хорошего ждать не стоит. Змей приблизился, чтобы разобрать их речь, но не понял ни слова, да и слов, по всему видно, было немного или не было совсем: тот, что стоял сзади, ударил парня по затылку, одновременно двое передних несколько раз воткнули ему кулаки под дых – парень осел и больше не двигался. Двое оттащили его в кювет и мастерски, не мешая друг другу, начали обшаривать карманы. Третий стоял на обочине, копался в маленькой черной сумке. Змей видел, как мелькнула в его руке желтая бумажка, которая под досадливый плевок оказалась в кармане, потом появились книжечки – документы, наверное…

Один из двоих поднялся, развел руками, но третий, улыбнувшись, показал добычу, спустился в кювет, острым носком ботинка приподнял лицо лежащего парня и произнес почти приветливо: «Будь здоров, Александр Александрович».

Когда те трое уже шли по трассе к городу, змей, опомнившись, налетел, несколько раз ударил им в спину, сделал разворот – вмазал по мордам (он не запомнил эти морды, там, кажется, нечего было запоминать), но злость его оказалась делом пустым. Один из троих обматерил змея, потом они и вовсе перестали его замечать. Так и прошагали все три километра до конечной.

Отлетев от них, змей так высоко поднялся, что дорога стала тонкой серой лентой, а лежащий человек на обочине – крохотным крестиком.

И змей подумал: не надо бы ему лезть в эту жизнь, в которой за последние двадцать лет, когда люди спрятались в машины, чтобы совсем не соприкасаться с погодой, он стал чужим, бессильным, незаметным, как старик. Он не летний дождь, которого ждут…

Пребывая на земле бесконечное множество лет, он знал такое, чего не знали люди – что каждый из ветров, такой же, как они, обитатель местности, носит в себе их исчезающую жизнь…

Человек лежал неподвижно, красное вытекло из-под его шапки, намочило сухой снег, но и этой красноты уже почти не видно: сумерки загустели, еще меньше получаса, и будет ночь. Змей понимал, что не сможет ни разбудить, ни тем более поднять его. Оставалось только заровнять человека снегом, как делал он это в прежние времена, когда видел, что в идущем уже не хватает теплой крови, чтобы выжить, и помощи не будет, и потому пусть лучше уснет и спит… Но сейчас близость других людей останавливала его.

Через два часа ненадолго ожила трасса – с завода пошли вечерние машины. Змей бросался на лобовые стекла: «Там ваш человек в кювете лежит», но его не замечали, и он совсем обмяк, осознав свое грустное одиночество и то, что так нелепо кончилась история Александра Александровича, прохожего в трехцветной куртке.

Прежде чем уйти в загородные поля, змей поднялся над трассой и прошептал со страшной высоты: «Э-эх вы-ы…»

Три свадьбы

На самом деле Александром Александровичем он значился только в документах – в паспорте, в трудовой, пенсионной и сберегательной книжках.

А в действительности он был Шурик, и в том, что он именно Шурик, состояло его главное отличие от всех прочих людей.

В первую очередь, от его же собственного отца.

Шурка Шпигулин вернулся из армии в начале зимы тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

Пришлось совмещать встречу со свадьбой, поскольку явился он не один, а с уже расписанной женой, и под пальто у нее заметно топорщилось. Шуркина мать встретила пару ласково, как полагается, потом, будто хлопоча, вышла на двор, позвала Шурку и отхлестала вожжами прямо по шинели, которую тот не успел снять.

Много народу набилось в просторную шпигулинскую избу, потому как помимо родственников не возбранялось заходить любому, кроме разве что деревенской ведьмы. Когда собирались гости, мать сильно боялась, что начнут говорить ее сыну нехорошие слова и Шурка с младшим братом Коськой кинутся в драку прямо в избе. Но как-то все обходилось мирно, наверное, потому, что выпивку с ровесниками Шурка благоразумно приберег на потом и пришли большей частью люди степенные.

Жена у Шурки была высокая, красивая и старше его года на три. Деревне она понравилась. Присутствующий на празднике веселый дед Никита Иванович Калин, раскрасневшись от самогона, спросил виновника торжества:

– А в каких ты, Шурка, войсках служил?

– В артиллерии.

– У-у… – почтительно протянул Никита Иванович, – стало быть, ты из пушки стрелять мастер.

– Не, деда, я пушку за три года в глаза не видел.

– А как же так?

– Стадион строил в Хабаровске. На присяге дали карабин подержать, потом в палатки загнали – и с лопатой от звонка до звонка, зимой и летом.

– О как…

Шурка проглотил, что жевал, и произнес громко, чтобы слышали все:

– Находясь в вооруженных силах, можно сказать, не покидал народного хозяйства.

Тут впервые подала голос молодая жена:

– Саша получил специальность бетонщика. Четвертого разряда.

– О как! – хохотнул дед. – Не покидал – это хорошо… четвертого разряда… Только куды нам бетонщики-то, в деревне?

– Ты, Никита Иванович, темнота, – подскочил Коська, тут же получив от матери шлепок по заду, но продолжил, будто не заметил ничего: – Бетон сегодня необходим везде. И в сельском хозяйстве тоже! Например, на строительстве современных свиноферм, коровников, при заливке фундамента жилых домов высотой от одного этажа и выше. Да мало ли где еще!

– Глянь ты какой – фу-ты, ну-ты, ножки гнуты. – Дед посерьезнел, расправил желтую бороду, полез в карман музейных зеленых галифе и достал банку из-под монпансье, в которой держал табак.

– Давайте-ка еще по одной, – зычно возгласила мать.

Через неделю, отгуляв с ровесниками, устроился Шурка трактористом и жил, как положено трактористу: когда не пахал – пил, а бывало, что и просто пил.

* * *

В первых числах апреля шестьдесят восьмого Шуркина жена родила мальчика и назвала его самолично в честь мужа – Александром, на что родня ответила деликатным, сдержанным согласием. А чтобы отличать новорожденного от его папаши, стали его звать Шуриком. И так это всем понравилось, что Шурика с Шуркой никто и никогда не путал – каждый, кроме официальных инстанций, сразу понимал, о ком идет речь.

Получился Шурик совсем нездешнего вида, такой, что посмотреть на него ходили не только те, кому положено по родству, но и просто любопытствующие под предлогом попросить соли или еще чего. И бабушка, звали ее Валентина, почти никому не отказывала, потому как втайне считала Шурика себе наградой за мужа, сгинувшего от послевоенной радости. Бабы подолгу с удовольствием разбирались, от кого носик, от кого ротик, от кого глазки, а веселый дед Никита Иванович заключил после внимательного молчания:

– Как в церькве, на иконе.

Глаза у Шурика были в пол-лица, обрамленные густыми черными ресницами, лобик крутой и губки ярко-красные – таким он покинул материнскую утробу.

Заходил и Виктор Степанович, долговязый неулыбчивый дядька, от серьезности которого смирели даже председатели. Помимо серьезности он обладал огромным ростом, рыхлым носом, надсадным басом и говорил только самое нужное.

– Чисто кобыла, – сказал Виктор Степанович и тут же направился к выходу.

– Сам ты, дядя Витя, кобыла! – крикнула вдогонку Валентина, когда гость уже согнул голову под притолокой и перенес через порог худую ногу в гигантском сапоге, взяла Шурика и отнесла за занавеску, к матери.

Обиделась она только для вида, потому как Виктор Степанович от века пребывал на конюшне, возил на телеге бидоны с молоком, и все сравнения у него были лошадиные. Так что «кобыла» – это хорошо, наверняка хорошо…

Так вот Шурик рос и рос, да ближе к годику началось неладное. Другие младенчики уже выдувают слюнявыми ртами начатки слов, по кроваткам ползают, а этот сидит себе, глядит, не моргая, куда-то в потолок. Позовут его: «Шурик», а он будто не слышит. Однажды сбегала Валентина за фельдшером, и тот, осмотрев ребенка, сказал, чтобы завтра же везли в город, записывались на обследование.

– Возможно, у него со слухом что-то, – сказал фельдшер, – надо проверить. Жить в городе есть у кого?

– Есть, – испуганно ответила Валентина, хотя никого в городе у нее тогда не было.

Да и не надо было им жить в городе, потому как в больнице приняли их сразу и сказали, что Шурик родился глухонемой, к тому же слегка задет параличом, и только стоит надеяться, что то и другое проявится не в полной мере.

Весной, дня за три до Шурикова двухлетия, сказала невестка Валентине:

– У нас, мама, немножко денежек скопилось. Я, мама, поеду в город, куплю ему пальтишко.

Оделась, взяла маленькую хозяйственную сумку, вышла на трассу и села в попутку. С вокзала отправила телеграмму: «Саша зпт уезжаю зпт это выше сил тчк».

Оставленные женой вещи Шурка пропил – молниеносно и не таясь.

– О-от сука так сука! – кричал он на разных концах деревни и в соседнем селе Курилове, куда без направления колхоза ездил на тракторе изливать душу.

– Сука! – дружно подтверждали деревенские товарищи его.

Куриловские также были согласны.

Женщина, которой выпало стать матерью Шурика, от природы была неразговорчива, со свекровью никогда не спорила, и как ее звали… теперь уже никто не вспомнит.

Хотя могли бы и помнить, ведь своим бегством она удивила общество. По всем признакам была она женщина неплохая: поведения смирного, сама ладная, на почту устроилась и даже поработала маленько. Разве ж такие детей бросают? А вот гляди-ка, бросила…

Поодиночке и группами ходили женщины к Валентине ругать эту тихую лярву и вообще сочувствовать, не догадываясь, что зря ходят. Она кивала и поддакивала только из нежелания обидеть, а сама уже решила про себя, что, может, и не надо было Шурику матери. Она его родила, грудью полтора года откормила и уже этим выполнила свою природную обязанность.

И на Шуркин загул она не ругалась, удовлетворенно отмечая про себя – как пришла невестка, так и ушла, судьба высказалась правильно, и будет от этого благо всем, включая старшего сына.

Насчет Шурки, как показало время, она если и ошиблась, то несильно. Бегство первой жены освободило его талант нравиться женщинам старше себя, одиноким и замужним. Переждав около года, пустился он рассеивать сердечные смуты по соседним деревням, несколько раз бывал бит, что только прибавляло ему азарта. А у себя в доме стал Шурка появляться урывками, сына почти не видел, полагая, что бабкиной ласки ему надолго хватит.

Шурка был прав: в Валентине, еще не старой и сильной, этого материнского было полно, как на богатом складе. На сыновей тратила она свое богатство разумно, так, чтобы перед людьми не стыдно, а все же помалу – будто ждало богатство своего чрезвычайного часа, который и настал весной шестьдесят восьмого.

К тому же налетели на волшебного мальчика ее бесчисленные сестры, не только родные, но двоюродные-троюродные и еще невесть какие. И старший брат Василий, молчаливый, все умеющий, лучший, как она считала, мужик в деревне, регулярно приходил посмотреть на бесполезного пока младенца, и смотрел ласково… Можно сказать, с рук Шурик не сходил и по грешной земле ступал лишь в особых случаях. Болезнь его как-то не замечалась, хотя о ней все знали, но будто не хотели замечать. Сами того не понимая, люди видели в нем не будущего работника, а украшение жизни – как заветная брошь, будет она храниться в сундуке, переходить от человека к человеку и никогда не изменится.

Новая огромная забота сглаживала тревоги. Потому, наверное, и не было ожидаемой боли от того, что младшему сыну подошла пора идти на службу. Коська, в детстве крикливый и вертлявый, окончил семилетку лучшим в классе, выучился на шофера, а когда исполнилось ему восемнадцать, сам пошел в военкомат и попросился на флот.

Вышла из-за этого небольшая ругань.

– Дурак, – презрительно рассмеялся старший брат, как раз по этому случаю оказавшийся дома. – На год больше служить.

Мать потянула Константина за лацкан пиджака:

– Сходи к им, скажи, что передумал, возьмите, мол, меня шофером, так им скажи.

Коська освободился и воскликнул возмущенно:

– Передумал?! Там что, девочки сидят, в военкомате-то?

– Это, мам, он из-за формы, – съязвил Шурка. – Форма у моряков красивая. Брюки клеш!

– А тебе завидно? – зло спросил младший.

– Ты, Кося, в этих клешах будешь лопатой цемент кидать. Три года вместо двух. Прям как я.

– Как ты – не буду!

– Ага, так там тебя и спросят…

– Ко-ось, сходи к им, говорю тебе, – повторяла мать с деланой строгостью, потому что знала почти наверняка – не пойдет.

Он и не пошел. И как-то незаметно пролетели для нее те три года. Дважды приезжал сын в отпуск, и видела она – от прежней вертлявости не осталось и следа.

С флота привез Константин размеренность в жестах, умение разбираться в еде и готовить, а главное, в тех случаях, когда прежде поднимал крик, стал он говорить ровно, будто намеренно смирял себя. Те, кто знал Коську звонким, бегучим подростком, удивлялись: «Возмужал!»

Знание еды взялось оттого, что служил он коком на подводной лодке, а ровная негромкая речь – от командира, который не повышал голоса потому, что приучил подчиненных напрягать слух.

Коська, придя с флота, немедленно женился. Но сделал это совсем не как старший брат, а чин по чину – со сватами, «у вас товар, у нас купец», торжественно испросил материна благословения… Невесту он припас еще перед службой – Люсю Рюмину, девушку кричащей красоты, остроносенькую, с карими глазами, любительницу похохотать, поплясать и парней подразнить. Поговаривали, что при таком характере Люся жениха не дождется. Но она дождалась, и даже слухов никаких не было…

Видя такое благолепие, родня поснимала деньги с книжек и закатила свадьбу. Шурик, которому шел уже пятый год, на ней присутствовал. Усадили его с другими детьми на крохотные стульчики, табуретки поставили вместо столов. Он наблюдал, как большие люди бушуют над ним, будто деревья в сильный ветер, а слышал только одно – девочка, сидевшая рядом, кричала ему в ухо, как в колодец: «Шмотри – невешта! Невешта!»

Да, он слышал немного.

Незадолго до этой свадьбы получила Валентина подарок.

Часто сажала она Шурика на колени и, слегка подбрасывая, веселила его песенкой-скороговоркой, которую сама запомнила от бабки, а та, наверное, от своей бабки. Начиналась она неторопливо, будто вразвалку, потом катилась быстрее, быстрее, и последние слова сыпались градом:

Ай, ду-ду-ду-ду-ду-ду,

Потерял слёпой дуду,

Потерял слёпой дуду

На Борисовском лугу,

Шарил-шарил, не нашел,

Ко сударыне пошел:

– Сударыня-барыня,

Где твои-те детки?

– В соломенной клетке.

– Что оне там делают?

– Мячиком играют,

Попа забавляют.

Поп – на стол,

Попадья – под стол,

Курица – на улицу,

Пётух – на чёлок.

Вышло дела – ничёво!

И вот однажды, когда вылетело это «ничёво», Шурик глянул на бабку с непонятным ей вызовом, скатился по ее коленям, отошел в угол и, покраснев от натуги, начал с силой топать ногой и громко выкрикивать в такт: «Ду-ду-ду! Дуду! Потедял! Депой! Дуду! Дудуду!»

Валентина встала, шатаясь, как от удара, подошла к внуку, заграбастала пухленькое Шуриково тело, а внук в воздухе дрыгал ногой и победно орал:

– Дудуду… потедял дуду!

Тогда, четыре с лишним года назад, сказали ей: стоит надеяться, что глухота и паралич проявятся не в полной мере, вот они и проявились не в полной…

Звуки, роившиеся вокруг Шурика, доходили до него размазанным эхом, и разбирал он только то, что говорилось ему в полный голос и в лицо, он понимал слова только вместе с движением губ, но тот стишок про слепого, повторенный в одном ритме, наверное, сотню раз, вошел в него не только через немощные уши, но по бабушкиным коленям проник, прошел по костям и остался в нем.

Шурик перебирал в уме эти слова и мучился страхом, что снаружи они не будут такими, как внутри, он долго собирался с духом, прежде чем встать напротив бабки и начать топать ногой, ведь стихи про слепого представлялись ему чем-то непреодолимым по сравнению с привычным, позорно-младенческим «дай», «баба», «дед»…

После того чтения заходил фельдшер Никитин, добрый рыхлый человек, иногда пропадавший, к печали всей деревни, на время тихих уединенных запоев.

Бабушка уговорила Шурика повторить номер, и фельдшер сказал:

– Слуховой бы аппарат ему, да очень уж трудное это дело. Очередь и так далее. Но! Может, и так чего-то разовьется.

И еще, сказал фельдшер, надо подумать заранее о хорошем интернате, а он как раз знает такой, и есть у него там человек, товарищ по училищу, и, не откладывая, начнет он «наводить мосты».

В семь лет отвезли Шурика в интернат, который и в самом деле оказался хорошим. Там были добрые люди, они не только научили его языку немых, но сумели сохранить и развить остававшиеся в нем слух и речь.

Так оказался Шурик где-то на границе мира немых и мира говорящих, хотя с немыми, конечно, было ему легче, им он мог сказать то, чего говорящие никогда бы не поняли.

* * *

Его детские воспоминания существовали сами по себе, загорались время от времени, как разноцветные лампы простенькой елочной гирлянды.

На протяжении всех дней его жизни они приходили без вызова, даже когда было совсем не до них, даже тогда, когда лежал он, Александр Александрович, в сером снегу кювета.

И было-то их всего несколько, но таких, что хватало почувствовать сразу всю жизнь, прекрасную и страшную.

Иногда первой приходила Светка – девочка с полными, невероятно живыми губами, круглым личиком, вздернутым носом – та, что кричала ему в ухо: «Шмотри, невешта!»

Она всегда говорила, прищурившись одним глазком, вставая вполоборота к собеседнику, и часто Шурик не мог разобрать слов, но видел, что ее речь всегда была готова сорваться в смех.

Светка, городская девочка, летом жила у тетки, ее дом стоял почти напротив шпигулинского – через улицу, или, как тут говорили, на другом порядке. Она была вероломна, коварна, но Шурик лишь догадывался об этом, поскольку Светкино вероломство и коварство доставалось другим мальчикам – Кольке Семикову и Сережке Бородулину. Каким-то тайным, невероятным мастерством Светка их стравливала, доводила до драки и убегала. Но минуты ее отсутствия хватало, чтобы Колька с Сережкой мирились, шли в заросли, где срезали полые подсохшие стебли, рвали, крошили, рассовывали по карманам гроздья бузины и шли расстреливать роковую женщину.

Она привязала их к себе. Если они играли втроем, то обязательно во что-то орущее, бегучее, опасное, но в прочее время стояла меж ними вражда – желанная, как было видно. Сережка, семилетний, в рубахе, всегда расстегнутой до пупа, конопатый с головы до пяток, голубоглазый, с пшеничным вихром в виде перевернутой запятой, издалека увидев Светку, пронзительно угрожал ей убийством – на этот раз окончательным.

А Колька, имевший отчего-то врожденно виноватое выражение лица, состоявший на вечном попечении бабки, сухощавой стремительной старухи, однажды впал в подлинное безумие и весь день ходил по улице голый. Не сказать, чтобы эта выходка всех удивила – на Кольку лишь оглядывались. Некоторые, похохатывая, спрашивали причину у его бабки, и та выстреливала: «Я ему говорю – ты чево по деревне без штанов ходишь, собаки вот тебе стручок-ат отгрызут. А он – «я закаляюсь», басурман бестолковый».

Выходка Кольки, если она вообще имела какую-то цель, ушла в пустоту. Светки в тот день в деревне не было, последовавшие слухи ее не впечатлили, и все продолжалось по-прежнему. Расстрелянная бузиной по ляжкам, зареванная, она бежала в шпигулинский двор, где тихо и величественно коротал день совсем другой мальчик с глазами неваляшки, мальчик в идеально белой, застегнутой на все пуговицы рубашечке и черненьких коротких штанишках с лямочкой наискось, мальчик молчаливый и повинующийся ей легко, будто ее желания считает своими.

Она прищуривала глаз, и влажные смеющиеся губы произносили: «Шурик… Шурик… а, Шурик».

Потом брала его за руку и вела на пруд. На желтой солнечной отмели они ловили головастиков и, набрав в жестяную или стеклянную банку штук десять, возвращались во двор. Там, во дворе, у головастиков начиналась другая жизнь: они снова рождались, их нянчили, потом они знакомились попарно, женились, заселялись семьями в спичечные коробки, жили там долго и счастливо, минут пять, после чего внезапно старились и умирали. Щепкой им рыли могилки, лепили на них холмики и водружали связанные из спичек кресты.

После недолгого сосредоточенного молчания Светка легонько толкала Шурика в плечо, проговаривала громким шепотом: «Теперь давай плакать», – обнимала Шурика и начинала рыдать, обливаясь настоящими слезами и вздрагивая. Плечи Шурика всегда помнили эту дрожь.

* * *

Другим видением была тоненькая стрелка света, пробившаяся сквозь почти невидимую щель и отразившаяся на черной стене перевернутым миром, в котором медленно проплывали дома, кусты, коровы, стоявшие головами вниз…

Темнота была в наглухо закрытом фургоне красного каблучка, в котором Шурика везли крестить в село, на другой стороне зеленой речки. Погожими летними вечерами обрывистый берег со стороны села горел нежно-розовым светом, исходившим от белых переливающихся камней. Густая вода шевелила донные травы, и где-то на узкой излучине берега соединялись тоненьким деревянным мостиком, по которому ходили в церковь предки – Светкины, Шурика, Кольки, Сережки, бабы Вали и вообще всех ныне живущих людей. Ходили босиком, а у кого были сапоги, те несли их связанными на палке и обувались у церковной ограды.

Из своего крещения запомнил Шурик, как вели его от купели к родне и шел он по церкви в чем мать родила, а по сторонам стояли рядами взрослые одетые люди, улыбались ему и было от этого невероятного, похожего на сон воспоминания только странное чувство идущего изнутри нежного тепла. Шурик никогда не задумывался, откуда это тепло, просто чувствовал его.

Потом опять была темнота, и повторилось чудо перевернутого мира. Но длилось оно совсем недолго: каблучок остановился, двери открылись и незнакомый Шурику человек в огромной кепке вручил ему стопу соевого шоколада в зеленых обертках.

* * *

Являлось и страшное воспоминание, но в нем был не тот страх, который лишает сил, – у страха была обратная, светлая сторона.

В десять лет Шурика чуть не утопили в пруду. Дядя, Константин Сергеевич, уже давно переехавший вместе с женой в город, выучил его плавать по-собачьи – на большее Шурик оказался неспособен.

Когда он плыл и видел только слепящее солнце и серо-зеленый дрожащий срез воды, откуда-то из-за спины вышла неведомая страшная сила, схватила его за макушку и потащила вниз. Шурик оттолкнулся от дна, вспышкой блеснул свет, но сила вновь повлекла его в мутную глубину и уже не отпускала. Там, на глубине, он увидел ужас, ощутил непонятный ему, высасывающий нутро холод. Он не чувствовал, как отчаянно, сами по себе работают его руки и ноги, не слышал, как кричит под водой, потому что сила продолжала свое дело, толкала его на дно… Потом, когда вдруг ужас исчез и стало все равно, та же сила, что стремилась погубить, схватила его за волосы и понесла к берегу.

Юрка Гуляев, мускулистый, невеликого роста, подвижный парень, немногим моложе Шурикова дядьки – он и был той силой. Юрка так шутил. Он вытащил Шурика на берег, что-то кричал ему в лицо, трепал, улыбаясь, по полной щеке…

Шурик не слышал, не было сил разбирать слова. Как был, в одних плавках, поплелся домой, и по его странному виду, по остаткам ужаса, подхваченного в воде, поняла Валентина, что случилось плохое. С лицом, перекошенным тревогой, она трясла внука за плечи, кричала что-то: так всплыло Юркино имя.

Дорога от пруда пролегала рядом с их домом. По ней часа через два возвращался губитель Шурика – одна его рука держала ручку большого приемника, другая помахивала красной рубахой, во рту ритмично пыхтела папироска, мокрые волосы торчали черными головнями залитого кострища. Беззаботный Юрка шагал прямиком к шпигулинскому двору, где ждала его рать, построенная уступами, – Валентина, две ее сестры – Еннафа и Нина, Анна, сестра Люси, появлявшаяся в деревне каждое лето и осыпавшая Шурика невиданными вещами: муж ее, офицер, служил за границей. Во главе рати стоял Константин Сергеевич – в тельняшке без рукавов, в покрытых древесной пылью серых штанах.

И видит Шурик: дядя подходит к Юрке, останавливается в полушаге от него. Он что-то говорит, слегка наклонившись, спрятав жилистые руки в карманы, рот его двигается четко, как солдат с ружьем, и одна рука постоянно выскакивает из кармана, делает в воздухе резкие движения, будто собирается ударить Юрку, но не бьет, а только опасно летает возле его головы. А Юрка рывками растягивает рот, взбрыкивает, как подбрасывает что-то, не замечая, что папироска в уголке рта погасла, торчит почерневшим обрубком.

Наконец дядя уходит в сторону, губитель собирается идти своей дорогой, но тут вступает в дело рать, дотоле стоявшая, только что-то кричавшая. Рать начинает преследовать врага, посылая ему в спину крики, из которых Шурик разобрал только «бессовестный» и «скотина комолая», и враг, старавшийся до последнего не уронить достоинства, обращая все в шутку, переходит на позорную трусцу.

Та кара оказалась только началом удивительного дела. Весть о том, что Юрка Гуляев намеревался утопить блаженного глухонемого мальчика, мгновенно облетела шпигулинскую родню в двух соседствующих деревнях.

И выпала Юрке каинова участь. Где бы ни появлялся он, по работе или просто так, везде находилась старуха, которая, потрясая подогом, уличала Юрку в его злодеянии.

Но так же не было на свете человека, который не приласкал бы Шурика по поводу его беды – в этом он сам убедился, поскольку к тому времени купила ему Валентина велосипед «Луч» (фельдшер посоветовал для разработки ноги) и стал он монголом, не покидающим седла, объезжал всех, кого знал и кого положено было навещать.

Вместе со страхом, пережитым на пруду, пришла бессловесная уверенность, что мир, состоящий из этих самых старух, бабушки, деда Василия, сильного дядьки, щедрой веселой тети Анны, весь этот мир – за него, за Шурика, и жизнь прекрасна уже потому, что в ней можно ничего не бояться. Все, несущее ужас, будет немедленно изгнано за ее пределы.

Хотя, видел он, есть в мире вещи странные…

Первая странная вещь завершила то удивительное лето.

В сентябре, под самый конец жатвы, Сережка Бородулин, вечно гонимый неиссякающим своим любопытством, забрался в молотилку комбайна, стоявшего на краю поля. Пришел комбайнер, торопливо дожевывая, забрался в кабину и запустил двигатель…

Шурика в то время уже отвезли в интернат, он не был на похоронах. Деревенское кладбище стояло ровным, обрамленным долговязыми тополями квадратом посреди бледно-желтого поля.

Там Шурик и увидел Сережку – на бумажной фотокарточке, вставленной в специальный кармашек на свежевыкрашенном памятнике и придавленной оргстеклом. Карточка запечатлела, видимо, единственный во всей Сережкиной жизни момент, когда он был застегнут по самый подбородок, а прочее – стаи веснушек, разбегающихся от коротенького носа по щекам, прищуренные глаза, вихор в виде большой перевернутой запятой – все оставалось прежним. Проглядывала даже пустота на месте отсутствующего переднего зуба.

Над фотографией сгорбились две строки, сделанные бурой краской: «Никогда мне не выплакать слез моих, сыночек мой».

Окажись на этом месте фотография другого, взрослого человека, тем более незнакомого, Шурик, наверное, думал бы о том, чтобы все побыстрее наревелись и увели его отсюда. Но теперь рядом была одна бабушка, она только вздыхала, а на памятнике – Сережка, и это казалось ему глупостью. Он думал, что Сережку надо быстрее найти, расспросить, как случилась с ним столь невероятная штука, что он забрался сюда, и что вообще будет дальше.

* * *

Шурик взрослел, а это означало, что привязанности детства в другой, взрослой жизни не получат продолжения. Все понимали, и он сам понимал, что Светка и такие, как она, здоровые девушки выйдут за здоровых парней и будет у них работа, до которой Шурика не допустят.

Валентина тревожилась, но тревогу разгонял Василий, ее старший брат, веселый, круглолицый, коренастый, мало похожий на старика. Он принял Шурика как свое прямое мужицкое продолжение, учил внука всему, что умел сам, и так незаметно воспитал его руки.

Когда исполнилось внуку двенадцать – а ростом и шириной выглядел он на все пятнадцать, – дед взял его в свое дело, которого многие боялись и лишь немногие могли обойтись без него.

Василий резал крупный скот, считался по этой части лучшим, да, пожалуй, и единственным мастером. При надобности старухи заискивающе кланялись ему, а он, как бы освобождая их от этой неприятной вежливости, говорил грубо: «Сделаем, как два пальца…» – и всегда брал с собой внука.

Однажды так вышло, что Шурику пришлось участвовать в убийстве собственной коровы. Она была умная, намного умнее своей предшественницы, постоянно убегавшей из стада. Корова сама возвращалась с выпаса одной и той же тропой, впереди бежал теленок. Валентина выходила к воротам хлева с краюхой размоченного в воде хлеба, и теленок, увидев ее, сгибал хвост буквой «Г» и пускался в рваный галоп – корова же входила в хлев, как гордый корабль в гавань, оглашая прибытие троекратным уверенным ревом.

Потом теленок куда-то исчез, а корова заболела выменем, перестала доиться, и пришел ее исход.

Василия позвали к вечеру, он явился вместе с внуком. Шурик держался солидно, молча поздоровался за руку с мужиками, пришедшими на такое событие, первым ушел в хлев, где обреченно горел яркий свет, через некоторое время выглянул оттуда:

– Дед!

Василий о чем-то говорил с соседями, обернулся:

– Чего тебе?

– Дабай, ну!

– Хех! – Дед подпрыгнул на крепких кривеньких ногах. – Начальство зовет, надо идти.

Он закрыл за собой ворота, и Валентина, прятавшаяся от страха в избе, услышала, как знакомый торжественный рев ударил в стены хлева, опустился до хрипа и смолк.

Собравшимся Василий с бодрой небрежностью отчитался о сделанном, сказал, что каждый в его бригаде знает свой маневр: внук держит скотину за хвост, дед бьет молотом промеж рогов и перерезает горло.

А Валентина увидела через окошко, выходящее на двор, над которым висела уличная лампа: внук ее стоит в середине светлого круга и вытирает полотенцем окровавленные руки. От неприятного зрелища этого вдруг потеплело у нее внутри – будто принес ее мальчик первые деньги в дом.

* * *

Он и не должен был пропасть, раз уж так вышло, что весь мир за него.

Окончил Шурик интернат, поступил в училище и выучился на столяра, устроился в мастерскую, где инвалиды мастерили посылочные ящики и табуретки. Дали ему комнатку в общежитии, но там оставался он редко: рабочий день заканчивался в пять, поэтому Шурик успевал добраться до конечной в Щербинках, садился на последний автобус и через час был в деревне. Бабушка этому радовалась, поскольку боялась, что без нее приохотят Шурика к разным нехорошим делам, научат пить, например. Но боялась она напрасно, поскольку в том общежитии окружали Шурика здоровые и совсем чужие люди, а всего чужого он сторонился и среди здоровых воспринимал только тех, кого знал с детства.

К тому же сготовить он себе толком не умел, тем более обстирать себя, а между тем не знал ни голода, ни грязи – вот и ездил, считай, каждый день. Бабушка, подперев голову рукой, подолгу смотрела, как он тщательно, задумчиво жует с закрытым ртом, будто не здешний он мальчик – здешние ели торопливо и громко, – и думала, что все хорошо, потому как ничего в жизни не меняется, разве что она стареет.

Правда, вскоре в жизни что-то щелкнуло, исчезла привычная страна, немного погодя – колхоз «Победа». В обоих деревенских магазинах, где последние годы на полках стояли горные цепи из банок ставриды в томате, а хлеб завозили раз в неделю, отчего покупали его мешками, себе и скотине, вдруг стало совсем пусто. Но вскоре появились какие-то смуглые небритые мужики, каковых сразу зачислили в цыгане, а с ними – непонятные цветастые бутылки, шоколадки, курево с нерусскими надписями на коробках.

Потом исчезли привычные, надежные деньги, а новые были легки и неуловимы, как мошкара. Как ни скаредничала Валентина, ее и Шурика пенсии исчезали в считаные дни, да и платили их неровно. В городе табуреточная мастерская осталась без заказов, и, если бы не Коська, Константин Сергеевич, не терявший никогда спокойной и решительной житейской повадки, молчаливо и безотказно исполнявший свой родовой долг, не знай, как жили бы они.

Перемена была еще и в том, что как-то странно стали умирать люди. То есть они и раньше делали это, и не только по причине болезни и старости – бывало, тонули по пьянке, от печки угорали, под машины попадали, грибами травились, уксус пили, вешались. Но почти каждая такая смерть стояла особняком, имела свою историю, иногда более сильную, чем любое кино. А теперь казалось многим, что смерть утратила причину. Уехал парень в город – и нет его, пропал с концами. Другой сам себе сделал укол какого-то подогретого бензина и околел вмиг. В августе на полевом стане пятеро механизаторов выпили в обед по стаканчику из цветастой иностранной бутылки – так всех пятерых разом и вынесли на кладбище.

Когда услышала об этом Валентина, под сердцем у нее заныло, показалось ей, что непременно среди этих нелепых покойников должен быть ее старший сын. Но Шурки, к счастью, там не оказалось – в то время он опробовал новую жену, в поселке где-то на подступах к городу.

Успокоившись, Валентина подумала: может, вовсе и не по Шурке была эта боль.

* * *

А потом валунами попадали на нее перемены.

Как-то вечером Шурик переступил порог, громко, по-солдатски топнув, направил руку во внутренний карман куртки, извлек оттуда небольшой прямоугольник зеленой пластмассы и гаркнул:

– Пдопуск!

– Чево?

– Пдопуск. На!

Четверть прямоугольника занимала фотография Шурика, напыженного, вытянувшего губы вперед. На край белой рубахи легла печать, а в сторонке было обозначено, что предъявитель сего есть работник цеха покраски кузовов на великом нашем автозаводе. Дочитав все слова, которые были даже на печати, и увидев, что слов больше нет, Валентина заплакала:

– Как же тебя туда взяли?

– Сам!

Шурик поел, приказал разбудить себя не в шесть, а в пять. Несколько дней ходила бабушка ошалевшая от почти забытого, немного боязного счастья видеть, как дитё перерастает в работника.

Для чего это было надо ему, всегда сидевшему, где посадят, игравшему, где оставят, открылось через две недели. Так же вечером переступил Шурик порог, но без прежней бодрости, сел, не разуваясь, на табурет у вешалки и сказал:

– Баба, в годод надо… В годод! Тебе!

– Зачем?

Шурик внезапно запунцовел, руки его, крупные, широкие, с длинными пальцами, такие, как весь он, дрогнули, подпрыгнули с колен, что-то шумно сказали в воздухе, опомнились и упали.

– Натворил чево? – не веря себе, спросила бабушка.

Шурик замотал головой.

– А чево ж? – улыбнулась она облегченно. – Жениться, что ль, надумал?

Благодарным собачьим взглядом глянул на нее внук – трудные слова бабушка проговорила сама, хоть и в шутку. Оставалось ему только набрать воздуха побольше и выдохнуть:

– Да!

* * *

Звали ее Ирочка. Происходила она из интернатовских, не слышала почти ничего, поэтому могла говорить только со своими, такими же.

И еще с родителями.

Ее родители, здоровые добротные люди с добротным жильем в новостройке, узнав о болезни единственного ребенка, подняли свой крест и несли его так высоко, что миру следовало устыдиться своих забот. Ребенку они отдавали все. Мама Ирочки, бухгалтер по диплому, выучила язык немых и владела им виртуозно. Папа – значительно хуже, но все понимал.

Ирочка нравилась Шурику еще в ранних классах, но до чего-то более серьезного у него не дошло, да и как могло дойти, когда была на свете девочка Светка…

Зато сам Шурик нравился Ирочкиным родителям, особенно матери, потому что всегда был отдельно от прочих, учился хорошо, а главное, с возрастом все больше походил на их дочь – такую же рослую, широкую, мягкую. Маму не тревожило, что Шурик деревенский, к тому же сирота: детей, которых одевают с таким тщанием, заметным только самозабвенной матери, она не считала сиротами.

Свой крест она приняла как пожизненный и хотела одного – чтобы дочери нравился ее избранник, чтобы ей было хорошо с ним, тихо, спокойно, стабильно. Ни о каком расчете она не думала – какие могут быть расчеты у инвалидов? Не надо мечтать – надо выбрать лучшее из возможного, вот и вся мудрость.

Она спрашивала Ирочку:

– Тебе нравится Саша Шпигулин?

– Да, – отвечала Ирочка так, будто это был не вопрос, а слова, всего лишь требующие подтверждения, и прибавляла уже от себя: – Он хороший.

В течение трех лет вопрос этот повторялся трижды – ответ был тот же, и мама решила, что подошло время поработать в другом направлении.

Приближалась пятая годовщина окончания интерната, намечалось торжество, и мама Ирочки напросилась в организаторы, пригласила всех, кого отыскала, а Шурика нашла в первую очередь.

За столом сказала ему, что скоро, меньше чем через месяц, у Ирочки день рождения и уж кого, а его она будет рада видеть больше всех.

Потом «по пути» несколько раз заглядывала к нему в табуреточную мастерскую, хвалила, Шурик рдел от смущения, и однажды заказала ему комплект для кухни, «на четыре посадочных места». Порывалась заплатить сразу, но Шурик денег не взял, ни сразу, ни после, хотя зарплаты не видел уже несколько месяцев. Привыкший соответствовать похвалам, он все сделал как можно лучше, выжег по трафарету цветы на сиденьях, покрыл изделие лаком, и, когда мама, принимая заказ, увидела эти цветы, она сделала следующий шаг:

– Я знаю, где ты можешь получить хорошую работу. Тебе нужна работа?

– Да, нужна, очень.

Никакой вакансии у мамы, конечно, не было, но был муж, невеликого ранга инженер на том самом великом автозаводе, и она приказала мужу найти Шурику место, что и было исполнено, хотя далеко не сразу и не без труда.

* * *

Настал день, когда они стояли одни, лицом друг к другу.

– Саша! – Мама взмахнула пурпурными ногтями. – Давно хотела сказать тебе: из всех одноклассников моей дочери ты один похож на настоящего мужчину.

Шурик вздрогнул – как всегда вздрагивал, когда называли его этим чужим именем и оттого что услышал слово «мужчина», впервые адресованное ему.

– А ведь, казалось бы, ты сирота и научить тебя некому…

– У меня бабушка есть, баба Валя, я ее очень люблю.

– Знаю, знаю, дорогой мой, прости, я не то сказала. У тебя чудесная бабушка, волшебная бабушка. Не всякая заботливая мать сравнится с ней.

Она замолчала и долго глядела на Шурика снизу вверх, закинув длинные ресницы чуть не до самых бровей.

– А ведь не только бабушка тебя любит.

– Я знаю. Меня любит много народу. Дед Вася, дядя Костя, Люся, тетя Анна, баба Нина, баба Еннафа…

– Еннафа? Странное имя…

– Хорошее.

– Еще Ирочка тебя любит. Что так смотришь, дорогой мой? Да, любит, а сказать не может. А я не могу смотреть, как она мучается. – Она погладила Шурика по волосам. – Ты не беспокойся, Сашенька, милый, что ж ты так перепугался. Я знаю, все знаю. У тебя своя жизнь, ты можешь устраивать ее, как тебе захочется, ты взрослый человек, это твое право, в конце концов. Я просто хочу, чтобы ты знал, я была обязана тебе это сказать. Ирочка тебя любит. Вот, теперь ты знаешь. Вы в школе проходили такую книжку «Живи и помни»? Ну вот – живи. И помни.

Она ушла, оставив Шурика, пораженного в самое сердце.

Отвергнуть новую, пока еще непонятную любовь Шурик не мог, он не знал, как это делается, потому что всегда жил в любви. Он догадывался только, что эта любовь другая, не бабушкина, не родственная.

После того разговора в его жизни, всегда вывернутой наизнанку, вдруг появилась тайная сторона. Шурик вынес только неделю такого испытания, пришел к Ирочкиным родителям с цветами и тортом – цветы и торт исключили надобность в официальном заявлении.

Ирочкина мама, разгадавшая нехитрую механику его души, уверенно праздновала победу. С будущей женой Шурик даже не объяснялся – та сидела рядышком, слегка смущенная, но спокойная, будто знакомый хороший мальчик из класса пришел на ее день рождения – с той лишь разницей, что после него не уйдет домой, а останется.

Еще через неделю он приехал в «годод» с бабушкой. Попав в квартиру, уставленную хрусталем и книгами, бабушка раскраснелась, сидела, как подсудимая, перебрала с вежливостью, отказываясь от угощения, чем смутила хозяев; вышла молчаливая и только в автобусе прокричала Шурику на ухо:

– Люди хорошие. Хорошие, говорю, люди.

* * *

В середине осени была свадьба. Родители невесты, помня о сиротстве жениха и потому готовившиеся принять на себя основные заботы и расходы, были приятно удивлены многочисленностью и сплоченностью Шпигулиных. После недолгого, без лишних слов, совещания с Константином Сергеевичем как бы само собой родилось общее согласие, что праздновать надо не на автозаводе и тем более не в кафе: намного дешевле, ближе и вообще удобнее будет в столовой института, где завхозом работала Люся, Константинова жена.

Константин Сергеевич «осуществил подвоз продуктов», которых было много и самого лучшего качества. Василий ради такого дела без помощи внука шарахнул кувалдой по лбу собственного бычка, которому расти бы и расти. Валентина руководила на кухне своими двоюродными и родными сестрами, привезенными из обеих деревень почти в полном составе, за исключением нескольких заболевших и совсем дряхлых.

Даже Шурка проявил рвение. Энергичной, но уже нетвердой походкой курсировал он из кухни в зал и обратно. Находившись, принялся расставлять столы и стулья, но мать, увидев его работу, закричала:

– Полы еще не мыты, а он нагородил тут!..

Шурка, матерясь про себя, привел мебель в прежнее положение. Когда начали понемногу съезжаться гости, вышел на крыльцо столовой, закурил, монументально отставив ногу и вообще всячески показывая, что он здесь главный, поскольку женится не чей попало, а его сын.

В загсе перед началом церемонии появилась Светка – поцеловала невесту, обняла жениха. Вдруг он на мгновение ощутил на плече знакомую дрожь и слова: «Теперь давай плакать…» За ее спиной ждал своей очереди поздравить улыбающийся коренастый парень в новенькой офицерской форме.

А потом все – тетки, дядьки и знакомые – замерли над картиной: Шурик, в новом черном костюме (подарок деда Василия) с белым кучерявым цветочком на лацкане, причесанный и напомаженный, сверкающий огромными черными глазами и красными щеками, ведет под руку невесту – высокую, полненькую, с маленькой головкой, увенчанной кружевной шляпкой.

Откуда-то донесся ясно различимый всхлип:

– Куклятки, ну чисто куклятки!

* * *

Поселился он у родителей Ирочки. По выходным приезжал из города с молодой женой и обходил родову в обеих деревнях. Заняло это мероприятие месяца два, если не больше, но зато никто не мог сказать, что его забыли. Бабушка сама составляла график, строжайше следила, чтобы не допустить и ничтожной обиды.

Года через полтора после свадьбы родилась у Шурика дочка, совсем здоровая.

Еще через год Шурик от жены ушел.

Было им не труднее, чем другим, и то, что открываются при долгом совместном жительстве незнакомые и неприятные черты в человеке, не стало причиной развода. В Шурике неприятного было не так уж и много, разве что обслужить себя совсем не умел, и жена к этому тоже не была приспособлена.

Тут было совсем другое…

Мама Ирочки несокрушимой своей правотой вдруг поняла, что в этом младенчике и есть ее цель, ее счастье, а значит, цель и счастье Ирочки. То, что способствовало достижению того и другого, теперь отработано и подлежит удалению. Поняв это, никакого замысла она не готовила, просто искренне возненавидела зятя, который из волшебного мальчика сразу превратился в толстого неряшливого мужика, и гадких черт обнаружилось в нем очень много. С Шуриком теща стала суха, не подпускала его к ребенку, а под конец зять сам помог ей. В цеху что-то отметили после работы, Шурик – чего за ним прежде никогда не водилось – явился домой, пошатываясь и распространяя по комнатам запах.

Мать, а следом и дочь рыдали в тот вечер добросовестно, до самозабвения, как над молодым ядреным покойником. Тесть находился в тылу и с заметным усилием держал суровое лицо.

Стихия изгнала Шурика – он испугался, мигом протрезвел и утром уехал на работу с чемоданом своих вещей.

На другой день, когда и запах его выветрился, теща вздохнула блаженно и сказала мужу, чтобы не прогонял Шурика с автозавода: «Надо же ему как-то жить».

* * *

Заявился Шурик в деревню и сказал, что взял отпуск и потому будет жить здесь месяц, а может, и больше.

В тот день Валентина первый раз кричала на внука: «Ты чево творишь-то!», а он краснел от гнева, неистово ругался руками, поднимая ветер в избе, и ревел: «Дуда она!»

– Поди, пьяный приходил? – уже спокойнее спросила бабка, после чего Шурик, хряснув по воздуху ручищей, ушел в сад и сидел там один, на яблоневом пеньке.

А Валентина после двух таких разговоров перестала пытать внука и решила для себя то, что и должна была решить: жена Шурикова скорее всего и есть «дуда», а еще большая «дуда» теща, потому как трясется вместе с мужем, тестем то есть, над своим больным ребенком («а я будто не тряслась») и вообще плохо молодым жить со старыми, да еще в тесноте, и с квартирами беда…

Но почему-то не было в ее душе той сосущей тревоги, что идет впереди беды, может, потому, что ни внук, ни его жена на развод не подали («гляди, еще и сойдутся»), а главное оттого, что в мире ничего не изменилось – все стояло как стоит. Она, слава богу, жива, и брат Василий, и родня в обеих деревнях, Шурка непутевый – все целы. И даже прибавилось Шпигулиных – родилась у младшего сына дочка Лидочка.

Все хорошие, крепкие люди, а Коська особенно. Теперь у него работа ответственная, назначили его каким-то начальником в автоколонне. А как он дом матери отремонтировал – картинка, а не дом! Сам решает, что в хозяйстве сделать, и такой он справный крестьянский сын, что никогда не забывает родню, теткам помогает, не спрашивая, надо ли помочь.

Каждый раз, бывая у сына в гостях, она дивилась постоянно откуда-то возникавшим новым вещам; особенно поразил ее отделанный под старину телефон из белого камня и золота и парчовый длинный халат, изукрашенный драконами. Константин всегда хотел, чтобы все у него было лучше, чем у других (и на флот в самом деле попросился из-за клешей), хотя человек он по нынешним временам небогатый, живет с семьей в общежитии…

* * *

Но и эта беда вскоре рассосалась. В один из дней Константин приехал и сказал матери:

– Квартиру мне должны дать.

– А разве ж теперь дают их, квартиры-то?

– Нет, закрылась лавочка, но мне дадут. Из резервов.

Валентина чуть не заплакала:

– Ты, Коська, работник хороший, уж шибко хороший ты работник, сынок.

– Хороший, – сухо подтвердил сын. – И с Шуриком надо чего-то решать. Здесь он?

– В огороде, вишню собират. Позвать?

– Сам схожу.

Она видела в окно, как сын вышел из дома, открыл крашеную калитку и скрылся под сводами вишневых деревьев, откуда вскоре появился Шурик с эмалированным ведром, а Коська – немного погодя, отчего подумала Валентина: сын, видно, дерево подпирал, не может сын шагу ступить попусту.

Шурик показал заполненное наполовину ведро, изрек «во-у-от», потом добавил:

– Мадо совсем, водоны едят, дужье дадо…

– Будет тебе ружье, – улыбнулся Коська, – садись давай.

Все втроем сели за пустой стол.

– Ну, расскажи, друг, чего от жены сбежал?

– «Дуда», говорит, – услужливо пояснила Валентина, – охламонище эдакий. Чево не жилось…

Шурик глубоко вздохнул, видимо готовясь ругаться.

– Погоди, мать, – прервал Константин – и Шурику: – Ты пьешь?

– Да куды ему пить, – шепотом вступилась Валентина, – больной весь, дитё…

– Пьет он. Был я у него там, на Автозаводской, сказали, пьяный приходил. Раза три. Или четыре. Орал.

– Кобо!

– Никобо! Пить начнешь – на хрен никому станешь не нужен. Как Шурка. Времена сейчас такие, пьяница – пошел вон. И весь разговор. Башкой своей это пойми.

Шурик выпучил глаза, покраснел, поднялся, но тяжкая дядькина рука вбила его в табуретку.

– Сиди уж. Что, мужиком себя почувствовал? Ну да, ты и есть мужик, на заводе работаешь. Но жену-то зачем гонять, да еще с ребенком маленьким?

– Гонял? – ужаснулась Валентина.

– Вроде того. Родители его и выперли, и я бы на их месте… Пусть, сказали, не появляется. Как жить-то будешь?

Шурик молчал. Он увидел, что ложь тех людей, повторенная дядькой, теперь стала правдой, он бессилен против этой лжи, и закипевшая было обида осела, стала равнодушием.

– Короче, так, – сказал Константин матери. – Шурика я к себе пропишу. Если что натворит, чтобы звонили мне.

– Жить к себе берешь, что ли?

Константин помолчал немного:

– Дунину тетю Тоню знаешь?

– Чево ж не знать.

– Так ее дети в город отвезли.

– Знаю, ну…

– Квартира у нее в Слесарном переулке, двухкомнатная, на первом этаже. От его работы одна остановка. Я договорился, пустит она к себе. И денег, сказала, не возьмет – пусть по хозяйству помогает. Но я дал ей, три тыщи. – Он вновь заговорил громко: – Понял? Жить будешь у бабы Тони, Антонины Власьевны. Когда отпуск кончается?

– Скодо, – огрызнулся Шурик.

– Завтра понедельник? Понедельник. Утром в город поедем. Паспорт возьми. Всё.

Дядя встал и пошел в сени, где спал летом. Шурик тоже ушел – куда-то совсем из избы. Валентина осталась за столом. Она не поняла еще перемены да и не старалась понять, потому что чувствовала – надежный корабль уносит ее внука.

Константин Сергеевич получил квартиру, а поскольку семейство его увеличилось за счет Александра Александровича, то вместо двухкомнатной дали ему трех…

* * *

И всё было хорошо, всё…

Жить с Антониной Власьевной, степень родства с которой можно было установить только после длительных размышлений, Шурику понравилось намного больше, чем у родителей жены.

Как оказалось, лучше всего он сходился со стариками.

И Антонина Власьевна, светящаяся от чистоты низенькая старушка, была довольна. Проживала она в двухэтажном деревянном доме, построенном сразу после войны, и дом походил на засыпающего старика: все у него скрипело, дрожало, текло, двери то хлопали на ветру, то не закрывались. Шурик с его столярным дипломом и руками, воспитанными дедом Василием, оказался долгожданным жителем. Он все поправлял, подстругивал, подпиливал, укреплял гвоздями и скобами.

А летом, когда пришли ему одновременно пенсия и зарплата с отпускными, купил он досок и перестелил пол. Старушку на время работы определили в деревню, к брату, который приехал за ней на дребезжащем «москвиче». Суетливо покрутив ручку стеклоподъемника, Антонина Власьевна сказала на прощание Шурику: «Золотенький ты мой».

Раз в месяц появлялся он у дверей квартиры жены и, когда открывала теща, протягивал ей деньги, кулек конфет для ребенка и произносил свое: «Во-у-от». Если открывала жена, отдавал молча и уходил. Дочку ему не давали, да он и сам ей почти не интересовался, как не интересуются большие дети маленькими. В Слесарном переулке встретил Шурик свое тридцатилетие.

Антонина Власьевна подарила ему цветастый галстук в коробке, купленный после длительных раздумий о той единственно верной вещи, которая прояснит зрелость ее жильца. Она не знала, что галстук у Шурика уже есть, черный, с блестящей заколкой, подаренный вместе с костюмом, – после свадьбы Шурик его так ни разу и не надевал, и остался костюм в деревне, в бабкином сундуке.

– Носи, миленькай, вот на работу пойдешь – и надень.

Шурик, смутившись, поцеловал Антонину Власьевну в щеку и объявил, рассматривая алые пальмы на галстуке:

– На даботу – нет. Теника бедопадности!

– Ну, надевай, куды сам знашь, – промолвила старушка, довольная тем, что угадала с подарком.

* * *

Летом того же года двухэтажный дом сгорел. Случилось это средь бела дня, когда основная масса неработающего населения разбредалась по кустам, берегам рек или уезжала в сельскую местность, как, например, хозяйка шуриковой квартиры. Погиб, говорили, только один человек – алкаш из второго подъезда, он же виновник пожара.

А Шурик в то лето работал: он пришел со смены, когда от черных парящих развалин отъезжали пожарные машины.

В Зубанихе, где жила у родственников Антонина Власьевна, узнали о пожаре в тот же день: кто-то из соседей позвонил ее брату. Брат, пнув «москвича», помчался в деревню к Валентине, а оттуда в город.

Бабушка чуть не тронулась умом по внуку – созвониться с ним не было никакой возможности.

Брат хозяйки, чем-то похожий на деда Василия мужик, такой же коренастый, только нервный, застал квартиранта на скамеечке – тот покуривал в кулак.

– Докурились? – Старичок плюнул и пошел для порядка осмотреть пепелище. Вернулся с маленьким заварным чайником. – Гляди ж ты, даже не закоптился. Ну, садись, погорелец, поедем.

Шурик затоптал окурок носком огромной сандалеты, похожей на карикатурный лапоть:

– Не. На даботу давтра.

– Ты чево – дурак? Бабке хоть покажись, не то помрет бабка.

* * *

После пожара опять собрались и решали, как Шурику жить.

Забытый отец его, Шурка, пребывал как раз в затянувшемся холостяцком промежутке, жил у матери и, раз уж совпало так, решил принять участие в судьбе сына.

– Увольняйся ты на хрен со своего завода, в колхоз устроишься. Пенсия плюс получка.

– Где ты тут колхоз видел? – Коська, глядевший краем глаза в беззвучный телевизор, обернулся к старшему брату.

Шурка понял, что сморозил глупость: уже лет десять как в деревне все сгинуло, мужика на тракторе поле под картошку вспахать и то не найдешь, но по известной привычке списанных людей стоять за себя – взвился.

– Не у нас, так в Тепелеве! Вон оно, Тепелево-то, до хрена центнеров с гектара обрабатывает. И трактористы там, и комбайнеры, и так, по слесарке-столярке. А если чево по трактору, так я ему покажу, правда, сын?

– Ты пока-а-ажешь, – вздохнула Валентина, – как вино пить.

Других идей Шурка не имел и, кажется, обрадовался материным словам, сказал: «Да ну вас», – и вышел, изобразив на лице жестокую обиду.

– Короче, так. – Константин Сергеевич опять говорил негромко, по-подводному. – Шурик у меня пока поживет. – И Шурику: – Будешь у меня жить. Пока. Понял?

– Дадеко!

– Ничево не далеко, люди вон через весь город на работу ездят. Привык, понимаешь, пешочком ходить. Я подвезу, когда смогу. А ты – слышь меня?

– Ну.

– Баранки гну! Завтра же пойдешь в заводоуправление, скажешь, что погорелец, и напишешь заявление на общагу. Они обязаны тебе дать.

– Так не его ж квартира сгорела, – робко проговорила Валентина.

– И что? Он сколько лет там работает? Объяснит ситуацию.

– Как он объяснит, думай ты…

– Объяснит. Я подойду, помогу. Общага-то у завода есть, и не одна, а там кто попало живет. Чурки в основном. А он инвалид, ему вообще льготы положены, только он, балда, не пользуется.

* * *

Константин Сергеевич слово сдержал – позвонил в отдел кадров, сказал, что его племянник, глухонемой инвалид, работающий в цехе покраски, остро нуждается в жилье. Там, на другой трубке, ироничный голос ответил, что Александр Александрович «уже озвучил проблему» и «будем изыскивать средства, конечно, исходя из имеющихся возможностей».

Разговор этот (несмотря на «исходя из имеющихся») Константина Сергеевича обнадежил, ибо столь великий завод не может оставить Шурика в беде. Он позвонил матери, обрадовал ее, и в тот вечер все – Коська, Люся, Лидочка и Шурик – ужинали веселее, чем обычно.

Завод и вправду был добрый, хотя и строгий, особенно после того как начал собирать американские автобусы.

Перед обеденным перерывом подошел к Шурику работавший рядом ветеран труда по прозвищу Дядька Тягун:

– Шашлыка хочешь?

– Не.

– Тут шашлычка рядом открылась, пока дешево там, пошли.

Шурик уперся было, но Дядька цепко ухватил его за рукав:

– Да пошли, угощу, коли жадничаешь.

Он и вправду угостил – сам принес за столик две порции и пару крепкого «Макария».

– Не, не буду. – Шурик показал на бутылку и замотал головой.

– Ты, Шурик, дитё дитем, кто ж шашлык без пива употребляет?

– Не, – повторил он.

– Ссышь, что ли? Правильно, ссы. – Дядька Тягун подцепил вилкой пробку – хлопнуло, из горлышка выполз белый дымок…

И слова эти, и то, что ел он так смачно, и мяса золотистые куски, и лук, и красный соус – все это собралось разом и принудило Шурика сдаться.

А после перерыва явилась в цех комиссия из начальства, что-то смотрели, говорили меж собой и вдруг полным составом двинулись в его сторону. Председатель профкома, женщина в синем халате, из-под которого выглядывал вишневый костюм, прокричала ему:

– После работы зайди, надо заявление переписать. За-яв-ление!

Шурик закивал.

– Да ты респиратор сними. Это наш работник, инвалид, – пояснила она стоящим за ее спиной людям.

Шурик снял респиратор, прокричал:

– Пди-ду!

И один из тех людей встрепенулся лицом, подошел вплотную к Шурику:

– Повтори.

– Заявдение надо…

– О-о-о! – протянул тот человек, несомненно важный человек в черном галстуке. – Подойдите, Анна Семеновна. Чувствуете?

– Ты с ума сошел? – закричала председательша на Шурика.

– Нет, все в порядке. – Человек улыбнулся, радуясь, наверное, тому, что даже среди адских котлов сумеет различить запахи. – Сейчас его в медпункт на освидетельствование. Протокол, все как положено, ну вы знаете…

Они тут же ушли, и женщина в вишневом костюме обернулась на ходу, посмотрела на него трагически, и по губам угадал Шурик, что она сказала: «Дурак».

Шурика уволили.

Поначалу он пытался обмануть дядьку, говорил, что попал под сокращение, но ложь эта была бессмысленной: Константин Сергеевич все узнал, сначала по его лицу, красному, обвисшему от печали. А на другой день рассказали на заводе. Утром перед работой он сам собрал племянниковы вещи и ровно сказал, вручая ему большую сумку:

– Пошел вон.

Константин Сергеевич знал, что дорога у племянника одна – к бабушке.

Был он прав, как обычно. Шурик сел на маршрутку и поехал в Щербинки, откуда с конечной остановки ходил в деревню автобус.

Дина

Ждать ему оставалось часа полтора. Он купил мороженое, сел на скамейку, смотрел на бессмысленно шатающиеся троллейбусы, людей. Он ничего не чувствовал, кроме неприятной тяжести в середине груди, и наверняка уехал бы и часа через полтора оказался у бабушки, но он увидел их.

Они стояли вдвоем у билетной будки, выделяясь из бессмысленного потока порхающими руками. Наверное, они спорили о чем-то – Шурик не мог издалека разобрать, о чем, но что-то распахнулось внутри, он забыл завод и дядьку, он поднялся и пошел к ним, через дорогу, на красный свет, отмахиваясь от сигналящих машин, как от мух.

Он подошел и сказал – сказал легко, как уже долго не говорил, живя среди других, здоровых:

– Здравствуйте, ребята, меня зовут Шурик.

– Ты тоже здравствуй. Меня зовут Миша. А это – Сережа. Ты из какого интерната?

– Из тринадцатого.

– Мы тоже из тринадцатого. Только тебя не знаем.

– Я в восемьдесят пятом вышел.

– Да ты старый дядька! – Они засмеялись. – Куда собрался?

– В деревню. Меня, ребята, с работы выгнали.

– Они такие…

– Нет, меня за пиво.

– О-о-о!

– Да, за пиво. Один старый говорит, пойдем шашлыком угощу. Бутылку мне купил. Я не пью на работе, с этим у нас строго, а он – что, боишься? Я сказал, что не боюсь, и выпил. А потом начальники пришли, нюхать начали.

– Он тебя и подставил, этот козел.

– Наверное, да, подставил.

– Специально напоил, а потом настучал.

– Так и есть.

– Пойдем, морду ему набьем?

Они засмеялись, Шурик вместе с ними – и вдруг недавние события прояснились, как на фотографии.

Его, которого никто никогда не выгонял, и выпивавшего только случайно, не чаще раза в год, вдруг трижды прогнали – из семьи, с работы, из дядиного дома – по одной и той же причине, нелепой и ничтожной. И он бессловесно чувствовал в этом игру какой-то внешней, непонятной ему силы, ответить которой можно, только сделав то же самое, но по собственной воле.

– У меня деньги есть, – сказал Шурик. – Пойдемте сейчас по-настоящему пива попьем? Вы вообще чем занимаетесь?

– Так, вольные люди, – ответил Миша. – Пойдем по пиву. Только не в стекляшку, я ее не люблю. И меня там не любят.

Теперь засмеялся один Сережа. А Миша продолжил:

– У нас только с деньгами плохо, но если угощаешь…

– Конечно, угощаю. Меня ведь угостили.

Шутка хорошо пошла. Миша положил Шурику руку на плечо:

– Тогда тут домик один есть, хороший. Там наши. Пошли, закупимся.

Оба они были узколицые, легкие, так что со спины или издалека их можно было принять за единоутробных братьев. Но Миша, конопатый, смотревший насмешливо, всегда шел на шаг впереди Сережи и начинал говорить первым. Собрат его имел ярко-голубые глаза, беззаботный вид и подпрыгивающую походку. Они шли к магазину так быстро, что Шурик едва поспевал за ними.

* * *

Домик оказался двумя соединенными гаражами на самом краю города.

В середине стояла синяя восьмерка, в дальнем углу – старый, наполовину разобранный «жигуленок». Из обстановки – стол, несколько табуретов и диван, похожий на большой старый муравейник.

Поставив на пол тяжелую сумку с бутылками, Шурик ткнул пальцем в машину и спросил Мишу:

– Твоя?

– Моя, – ответил Миша. – А вообще-то наша. Сейчас ребята придут, поедем кататься. Ты петь любишь?

– Того? – Шурик покрутил пальцем у виска. Он уже освоился.

– А я люблю. И Сережа тоже. Мы всегда с музыкой ездим. Только за рулем петь неудобно – руки заняты. Доставай!

Выпили они по две или три бутылки на брата, когда открылась дверь и пришли еще трое – два парня и девушка в коротенькой юбке.

– Это Шурик, тоже из тринадцатого. Он пива нам купил, – сказал, поставив бутылку на пол, повеселевший Сережа.

Парни молча поздоровались с Шуриком за руку, потом назвали себя, но имена их он тут же забыл. Видно, что были они здесь свои люди – вынесли из-за «жигуленка» две огромные пластиковые канистры, уселись на них, достали из сумки две бутылки водки, пакет с пирожками, связку воблы. Девушка села на краешек дивана, так, что Шурик не видел ее, только почувствовал, как занемела вдруг правая сторона спины. Наверное, он так и не повернулся бы к ней, но Миша, сидевший напротив, закричал:

– Что на меня смотришь? На нее смотри! Это Дина, тоже наша.

Он обернулся, протянул руку, по которой, как рыбешка, скользнула маленькая холодная ладонь, вздрогнул и подумал, что сейчас хорошо бы напиться, как это делают взрослые настоящие люди. Наверное, тогда исчезнет непонятное онемение в спине и он сможет рассмотреть эту девушку. Осмелев, он спросил Мишу:

– Ты говорил, кататься поедем.

– Сейчас. Только еще по одной выпьем! – бодро ответил Миша.

– Не надо, – сказал один из парней, – менты возле «Малиновой гряды» стоят, мы видели.

На удивление легко Миша отказался от своей затеи:

– Тогда будем здесь кататься. Серега, заводи.

Сережа будто ждал команды, вскочил, открыл двери восьмерки, долго возился в машине, выставив наружу тощий зад в новых голубых джинсах.

– Помер он там, что ли? – сказал Миша. Подскочил, подкрался по-кошачьи, легонько пнул Сережу по заду, и к общему хохоту вместе с пинком машина вздрогнула, изрыгнула тяжелую волну звука.

– Заработало! – объявил Миша и поклонился публике.

Освободившийся от своего дела Сережа с нежной улыбкой дал ему ответный пинок коленом.

На этом препирательство закончилось. Собратья встали рядом и в такт накатывающим звуковым волнам выводили жирными от воблы пальцами и ртами: «Дым сигарет с ментолом… пам, пам, пам… пьяный угар качает…»

Когда стихли волны, все зааплодировали, включая певцов, а Шурик хлопал до одеревеневших пальцев.

– Ну как, Саня? – спросил Миша, разливая водку.

– У нас такого не было.

– Братва подарила. Сейчас в интернате так всех петь заставляют. Называется «минусовка» – музыка без голоса. Хочешь, еще споем?

– Конечно.

Они выпили и запели – только сидя. Что они пели, Шурик толком не разобрал, куда интереснее было наблюдать за тем, как они раскачиваются на табуретках, и лица у них, как у готовых разреветься детей. Сережа и вправду пустил слезу.

Третья песня понравилась ему куда меньше двух предыдущих, а четвертую он еле высидел. От выпитого стало совсем легко, он отвалился на спинку дивана, несколько раз поглядел на Дину: та, улыбаясь, неотрывно смотрела на певцов, шевелила губами вслед за их движениями – и, когда разлили еще по одной, хлопнул себя по колену и сказал:

– А я так, голосом могу! – и заорал, не дожидаясь приглашения:

Ай, ду-ду-ду-ду-ду-ду,

Потедял депой дуду,

Потедял депой дуду

На Бодисовском дугу.

Шадил, шадил, не нашел…

– Что он несет? – недоуменно спросил Миша.

– Хрень какую-то, – ответил Сережа и замахал руками перед лицом Шурика. – Саня! Саня!

Шурик увидел, что его не слушают, и вмиг обвис лицом:

– Чего?

– Завязывай, Саня.

– Я не Саня.

– А кто ты?

– Шурик.

– Без разницы. Завязывай. Выпьем давай…

– Не буду.

– Как хочешь, – сказал Сережа, пододвигая к нему полную стопку.

И как-то разом исчезла недавняя радость, будто выпал он из весело подпрыгивающей телеги, как это случилось однажды в детстве. Миша с Сережей вдруг отвернулись и заговорили с парнями о чем-то своем. Шурик вздохнул глубоко, отодвинулся от них на другой край дивана и притих. Поплыл красный скелет «жигуленка», потемнело в глазах – это подходили слезы. Он зажмурился и сидел так, пока не почувствовал, как кто-то легонько толкнул его в плечо.

Открыв глаза, он увидел мелькание розовых ноготков, за которым проступало улыбающееся лицо девушки.

– Чего остановился? Потерял дуду… ну?

– Ты слышала?

– Конечно. Пой дальше.

– Слова забыл.

– Бедненький.

Маленькая рука приблизилась к его лицу и стерла мокрое со щеки.

* * *

Только эту последнюю фразу Шурик и помнил потом, после того как, проснувшись, увидел, что лежит на певучей припухлости дивана, рядом – пахнущее машинным маслом пластиковое ведро. От незнакомой боли раскалывалась голова. Сквозь щель запертой двери проглядывала стрелка света, отражаясь на потолке размытыми фигурами.

Ему стало грустно, потом страшно, но длилось это недолго – заворочался ключ в замке…

То был не Сережа, и не Миша, и не кто-то из прочих. Пришла Дина.

Ее имя стало тем единственным именем, которое он выговаривал, не искажая ни звука.

Дина показалась в дверях гаража, и вместе с ней вошел в бетонный короб утренний воздух, терпкий от тополиной листвы.

Она села рядом с диваном, и Шурик увидел обращенные прямо в лицо ему сомкнутые, покрытые матовым налетом нейлона колени – маленькие, острые, совсем непохожие на расплывчатые даровые колени недавней жены.

Шурик замер. Заметив это, она засмеялась:

– Чего смотришь? – и прикрылась отговорившими руками в блестящих розовых ноготках.

Смутившись, он поднялся, чувствуя костями, как заныли под ним диванные пружины. Он искал вопрос, который надо задать, чтобы развеять неловкость, и нашел – похлопал двумя пальцами по запястью.

Рука в ноготках поднялась с колена и плавно развернулась перед ним всеми пятью длинными пальцами.

– Утра?

– Ночи. – Она улыбалась по-доброму снисходительно.

– Так рано пришла. А где ребята?

– Скоро будут здесь. Тебе надо уходить.

– Ребята сказали?

– Я.

Он опять застыл.

– Голова болит?

– Нет.

– Болит, болит… – Она слегка нагнулась к нему и потрепала по волосам. – Пойдем, чаю попьешь. Я знаю где.

* * *

Дина была девушка худенькая, одевалась скромно, но с каким-то скрытым вызовом, симпатичная, тонкая девушка, каких Шурик видел часто, но никогда не примерял их к себе, считая, что по неписаному, но твердому порядку они предназначены другим людям, совсем не похожим на него. Она была моложе Шурика лет на пять или больше, но он чувствовал, что Дина старше его – наверное, потому, что похожа чем-то на дядю Константина Сергеевича, который всегда заранее знает, что кому следует делать, ведет за собой молча и только в конце говорит, куда и зачем привел.

Они долго ходили по дорожкам запущенного парка, молчали, а когда схлынула первая утренняя суета проснувшегося города, сели в тряскую маршрутку, поехали в центр и вышли на круглой площади, в середине которой стоял на каменной тумбе сопротивляющийся ветру долговязый серый человек.

Они вошли в дверь под желтой нерусской надписью – и там будто переломился свет.

Шурик увидел перед собой огромного, развалившегося на скамейке яркого клоуна в полосатых чулках. Не замечая его, мимо ходили молодые красивые люди. Они улыбались, говорили о чем-то непонятном, но радостном, размахивали руками… Дина слегка подтолкнула его в плечо, и Шурик осознал, что он уже движется в этом разноцветном потоке, его несет вглубь огромного зала с невероятными, как цапли, столами и стульями, расставленными вдоль стен, с разукрашенными прилавками, за которыми стояли другие молодые красивые люди в одинаковых бордовых шапочках и фартуках, и в руках у них мелькали такие же красочные, незнакомые стаканы, коробки…

– Никогда здесь не был? – удивленно спросила Дина. – Это «Макдоналдс», два года как открыли.

– Не был, – в сладостном смущении ответил Шурик.

– Ты ж ведь в городе работаешь! – засмеялась она. – Эх ты, деревня, потерял слепой дуду… Деньги-то есть у тебя?

Он кивнул так, что слегка пошатнулся.

* * *

Они ели еду из праздничных коробок. Подпрыгивали смеющиеся глаза Дины. Она положила бутерброд и сказала:

– Мишка – это ты. Нет, не тот, который в гараже, а у меня дома. Плюшевый, старый. Я его очень люблю. В деревню поедешь?

Он кивнул, продолжая жевать. Вдруг остановился, проговорил с незнакомой ему самому смелостью, которая могла взяться только здесь, в этом воздушном зале с клоуном у входа:

– Я опять приду в гараж. Хочешь?

Дина глянула куда-то вниз и вернулась к нему с другим, серьезным лицом:

– Нет.

Руки его, за мгновение до этого слова летавшие в воздухе, упали. Он чуть нагнулся через стол, взял ее запястье.

Дина мягко освободила руку:

– Не надо тебе в гараж ходить. Эти ребята плохим занимаются.

– Пьют?

– Нет, совсем другим и хуже. Не надо тебе туда, не обижайся. – Она замолчала, глядела, как опадает его лицо. – Мы по-другому с тобой увидимся. Приезжай сюда. Например, в следующий четверг. В десять. Придешь?

Шурик схватил ее руку и прокричал так, что подпрыгнула девица, сидевшая за его спиной:

– Пди-ду!

* * *

Он прожил неделю, ничего не замечая: ни слезливых расспросов бабушки, ни отрывистой ругани дяди, – Константин, как обычно, приехал с женой вечером в пятницу. Все эти дни он делал работу по хозяйству с молчаливым, удивлявшим бабушку усердием, и она решила про себя, что теперь жизнь хорошо, на совесть проучила внука и можно успокоиться.

В четверг он проснулся с солнцем, хватив кружку молока, убежал к белому, по-купечески ладному зданию сельсовета, откуда уходил в город первый семичасовой автобус.

И завтрак в зале с клоуном оказался столь же радостным, к тому же без тех, поначалу неясных, страшноватых слов.

– Куда пойдем? – спросила Дина, когда опустели цветные коробки.

– Гулять, – сказал он и добавил, смутившись: – Сколько лет в городе работаю, а нигде не был.

Она положила на колени крохотную голубую сумочку – она вообще была в то утро какая-то особенная, в длинной легкой юбке, в короткой куртке из смешных лохматых лоскутков, волосы уложены прочно и строго, над глазами точным уверенным движением прочерчены две тонкие, зеркально похожие изогнутые линии…

Дина взяла его за руку и вывела на улицу. Только что прошел дождь, краткий и теплый. Они спустились по мокрым булыжникам Покровской к площади Минина, прошли под низким длинным сводом Дмитровской башни.

Все время, пока шли, она держала его за руку. Они молчали. Шурик думал о том, что это и есть то самое, что называют счастьем, именно так оно выглядит и лишь одно мешает поверить в него совсем.

– Ты ходила в гараж?

– Да.

– Так чем эти ребята занимаются?

– Не скажу.

– Ты с ними дружишь?

– Мы из одного интерната. – Она глянула просящей примирительно улыбкой. – Мне же надо было с кем-то быть.

– А родители? Ты не говорила ничего… Ты с ними живешь?

– С мамой. Она хорошая, добрая, только очень устала со мной. Ты успокойся, я тебе все расскажу, все-все про себя. У нас много времени. Правда?

Он не знал, что ответить.

– Поехали ко мне, – сказала она.

Наверное, эти слова уже были в нем, он всю неделю готовился к ним и потому согласился, не спрашивая ни о чем.

* * *

Шурик вернулся в деревню на последнем автобусе, сказал, что пообещали ему в городе другую, хорошую работу и потому будет он ездить каждый день – и ездил. Бывало, не появлялся несколько суток: ведь последний автобус уходил рано, издевательски рано, тогда как ему следовало смиренно ждать важного счастливого человека. Бабушка ругалась, держась за сердце – в последний год стала она непривычно слезливой, – а он говорил, что есть у него товарищ, который пускает переночевать.

Валентина не могла в это поверить, привычные страхи обступали ее. Но стали они вялыми, не такими, как раньше, и жалили не так больно.

И когда внук появился в новом обличье – в шортах, гольфах, яркой майке – и вела его под руку красивая молодая женщина, вела как свое достижение, которое не отдаст никому, казалось, Валентина была удивлена меньше других, сказала с какой-то усталой сговорчивостью:

– Ну, дай Бог, дай Бог…

Картошку убирали уже без нее.

Еще в прошлом году бабушка тащилась на поле, шаркая галошами по траве, не в силах оторвать ноги от земли. А нынче ноги стали совсем чужими, она осталась в доме одна и на всех заходивших время от времени деловитых уставших родственников смотрела виновато.

– Нельзя так баушку-то оставлять, – сказала мужу Людмила, – кто ей подсобит воды принести, все старые. И Аня завтра уезжает.

– Вижу, – сухо ответил Константин.

Как-то разом упали на него все заботы – и привычные, и новые. У Люси нашли болезнь почек, причем запущенную, и требовались редкие лекарства. Константин обзванивал аптеки, нужных знакомых, составлял в ежедневнике график, многократно исправленный, почерканный – где, когда и что нужно выкупить, ломал голову над тем, как отыскать пробелы в рабочем времени, чтобы возить жену к врачам. А в понедельник еще командировку обещают, недолгую, но тем не менее, и картошка эта, будь она неладна, не вся выкопана… И тут еще мать.

То, что теперь уже точно придется увозить ее из деревни, он, конечно, знал, как и то, что мать будет упираться до последнего и сдастся не раньше середины сентября, когда надо будет топить печь, а она не сможет принести дров.

Он никогда не паниковал. Привыкший определять каждому часу свое место, как инструменту в домашней столярке, как всякой вещи в квартире, он не думал – вернее, старался не думать – о том, что мать и жена разом оказались беспомощными, упали на его плечи. Он упорно искал место в своем уплотняющемся времени, думал о том, что матери в городе понадобится новая кровать, поскольку свободное раскладное кресло будет для нее узким, и надо как-то найти денег на эту кровать (хорошую, конечно, иных вещей Константин не признавал), договориться, чтобы ее привезли, затащили на третий этаж. Он искал полочку для каждого из назревающих гроздьями дел, мелких и больших, и пока не находил… Так и стоял, задумавшись, посреди разрытого поля, глядел на багровый закат – и увидел Шурика. С лицом красным, блестящим, перепачканным землей, нес он, запинаясь о борозды, большой мешок на плече.

С племянником до этого дня Константин Сергеевич почти не разговаривал, не от злости – злость владела им, когда он собирал вещи Шурика, передавал ему сумку и матерно попрощался…

Теперь же Константин смотрел на Шурика и решил, что надо менять масть, и, поманив его рукой, улыбнулся и крикнул:

– Подь сюда, жених.

Шурик услышал, дотащил ношу до края поля, где серым утесом стояли полные шпигулинские мешки, и подошел.

– Работаешь сейчас ай нет?

Племянник замотал головой: он был рад, что дядя наконец заговорил.

– Баушка болеет. Посиди с ней. По-си-ди, говорю. Не езди в город нынче.

Шурик посмотрел растерянно и кивнул:

– Дадно.

Утром, когда все уже уехали, пришла попрощаться Анна перед долгой дорогой в свою Сибирь. Шурик вышел вместе с ней, донес ее вещи до остановки, а когда ушел автобус, побежал на почту и отправил срочную телеграмму по заветному адресу: «Баба Валя болеет. Остался у ней».

Дина постучала в дверь вечером того же дня.

* * *

Так прожили они втроем две недели, молчали, пили чай, и, наверное, это было лучшее время в их жизни. Докапывали остатки картошки. Ходили за грибами в перелески. Однажды Шурик свалился с мостка в холодную речку и бабушка с Диной ругали его вдохновенно и ласково.

Приходил из соседней деревни Шурка и остолбенел, увидев красивую Дину, а когда отошел, восклицал:

– О-от, сынок, инвалид втора группа, мать его, почище меня ловелас будет.

Валентина осаживала его с поддельным раздражением:

– Молчи уж, бесстыдник.

Когда совсем погасла осень, Константин приехал на машине один и сказал:

– Собирайся, мать.

* * *

В городе прожила она до начала февраля и за все эти месяцы ни единым словом – ни про себя, ни тем более вслух – не могла попрекнуть детей своих. А те, наверное, обижались: чем больше дети старались ей угодить, тем незаметнее старалась казаться она. Ела, как младенец, целыми днями не сходила с кровати, а когда – очень редко – выводили ее под руки посидеть на скамеечке возле подъезда, надевала самое ветхое – потертое синее пальто и зашитые на сгибах сапоги-дутыши. И на тихие укоры невестки: «Мам, ну что ты позоришь нас», – отвечала сквозь одышку: «Это ничево… ничево».

В тот самый день, когда оставалось ей не более получаса, удивила всех вопросом, скоро ли сядем обедать и будет ли винегрет. Сама зачерпнула полной ложкой из салатницы, стоявшей в середине стола, и выронила ложку на белую скатерть…

О том, что похоронить бабушку можно на близком городском кладбище, никто даже не задумывался: это казалось чем-то нелепым, вроде как ночевать по чужим домам, когда есть свой. Бабушку повезли в деревню, на квадратный погост посреди поля.

Съехалась родня. Провожали со слезами, но каждый из родни, заботясь о гробе, могиле, подвозе на кладбище и продуктах для поминок, осознавал, что с этими похоронами закончено дело, исполнен долг, не допущено обиды ни в большом, ни в малом и деревня, глядящая на эту скорбную суету, не может упрекнуть никого из потомков Шпигулиной Валентины Кирилловны.

* * *

Но ее уход стал только началом целой череды смертей – пусть и не трагических, смертей от старости, – будто к Валентине были привязаны жизни других людей и кому-то понадобилось увидеть на том свете всех, с кем она провела свои молодые годы на свете этом.

Летом, в невероятную засуху, когда дорожная пыль стала глубокой и податливой, как вода, а рыжая земля ссохлась в камень, похоронили деда Василия. Умер он внезапно, ничем особенно не болея, на семьдесят восьмом году. Хоронить его приехала дочь с мужем, откуда-то с севера.

За ним потянулись двоюродные-троюродные сестры – за год остались только Еннафа и Нина. Умерла и Антонина Власьевна, вернувшаяся по причине пожара в Слесарном переулке к природной своей деревенской жизни.

Эти проводы не требовали от Константина того участия, как похороны матери, но он, конечно, помогал и участвовал…

Но однажды он остался один в материном доме и вдруг понял, что все это теперь дождалось его рук. Он вышел на улицу полный планов сделать все так, как никогда не согласилась бы мать. Она держала дом в строгой чистоте, но не приняла никаких новых вещей, кроме телевизора, не соглашалась даже на стиральную машину-автомат, говорила: «Ко-ось, боюсь я ее».

Жизнь незаметно, разом обновилась, и он нырнул в эту жизнь, как на речке с обрыва… Он влез в кредит, купил материалы, нанял южных людей, и за два месяца под его суровым присмотром они снесли ставший уже навсегда ненужным хлев и на его месте соорудили пристройку – считай, новую избу, больше материнской. Там он сделал кухню с гарнитуром, импортной газовой плитой, мойкой и стиральной машиной, потолок покрыл панелями с множеством встроенных ламп, а однажды позвонил Анне: «Приходи, душевую кабину будем обмывать». Вершил он все это, не отрываясь от прежних своих забот: Люся, располневшая, обвисшая, все еще оставалась смешливой, как в молодости, но болезнь ее становилась все тяжелее, лекарств требовалось больше, и походы по врачам стали чаще.

Только и здесь подоспела выручка. Числился за матерью земельный клин, доставшийся ей от колхоза, в котором нажила она наждачные руки. Жизнь в стране становилась сытее и спокойнее, и потому зарились на него многочисленные дачники. Поскольку сама деревня находилась в часе езды от города, Константин продал эту землю выгодно и быстро – знакомому состоятельному человеку, местному уроженцу. Тот сказал, что с документами сам все обставит, после…

Половину денег, ради порядка, отдал Шурке.

* * *

Старшего брата Константин воспринимал всерьез разве что в детстве, а потом, после службы и женитьбы, Шурка выпал из его жизни.

В свои пятьдесят пять, несмотря на многолетнюю любовь к выпивке, был Шурка, в противоположность монументальному брату, жилистый, подвижный, говорливый и рукастый – за что и привечали его одинокие.

Последняя из них и сотворила чудо – Шурка бросил пить. Совсем. Свозила его одинокая в город, в специальную клинику, и вернулся он в сельскую местность хоть и слегка пришибленный страхом верной мучительной смерти, которую ему посулили врачи в случае нарушения обета, но зато злой до великих жизненных перемен.

Как его уговорила эта женщина на такой поступок, осталось тайной.

А была та одинокая дачницей, купившей к пенсии хороший дом и оставившей квартиру дочери для налаживания личной жизни.

До пенсии работала она в какой-то районной прокуратуре и была совсем не похожа на местных женщин, хотя бы потому, что, узнав отчества Александра и Константина Сергеевичей, с ходу назвала братьев «Пушкин и Станиславский» – здешние до такого не додумались бы. Говорила и улыбалась она всегда обдуманно и вообще вид имела серьезный, лицо полное, гладкое, с будто нарисованными глазами и губами.

Про земельный клин Шурка узнал под самый закат своей нетрезвой жизни. Деньги на него просто упали из братниных рук, но подобрала их та разумная женщина, потратила часть на преображение гражданского мужа, а потом начала наступление на него, убийственно протрезвевшего, говорила тихо и мягко, что ту земельную долю бросил ему «Станиславский», чтобы не подступался Шурка ни к дому, ни к саду, что выплюнет его брат, как оглодыш.

Юрист с двадцатипятилетним стажем, она сама составила нужные документы, послала Шурку на разведывательные родственные переговоры с братом. И Шурка говорил все, как научили его: что если уж мама промямлила с завещанием, то надо все обставить честь по чести, закрепить по закону его долю, которая, впрочем, пока его не интересует, поскольку занят он совсем другими делами, а с документами, раз уж Коське совсем некогда, он сам решит дело, поскольку есть у него «знакомый юридический работник».

То ли так отвык Константин от брата, то ли ошарашил его новый пиджак Шурки и совсем уж непривычный запах одеколона, странная речь, незнакомые слова, ломавшиеся на его языке, неподвижный взгляд… А может, от вечных своих забот и величия планов – непонятно почему пошел Константин против своей обстоятельной натуры: он подписал документы, почти не глядя.

Следовало из документов, что Шурке отходит изба, а ему – новая монументальная пристройка.

Через несколько дней Шурка с новой супругой приехали как бы погостить, разместились в материной избе. Вечером, когда пили чай, женщина сказала, что согласно буквам и цифрам, обозначающим такой-то закон и статью, пристройка является всего лишь частью дома, а это значит, что Константину не принадлежит ничего.

Женщина с нарисованным лицом, любительница чуждого здешним краям бадминтона, вцепилась в дом зубами.

Неделю Константин не мог очнуться от чудовищной своей ошибки, обрушившей его неизменную спокойную уверенность в самом себе.

Он – неслыханное дело – напился, на всю улицу поругался с братом, выбрасывая на людской суд всю подноготную обмана, а Шурка отвечал только громкими беспредметными матюками. Женщина та стояла в сторонке и молчала…

Заговорила она позже, когда, очнувшись от оцепенения, Коська подал в суд. С повесткой в руке она постучалась к нему, поздоровалась и так же мягко, тихо начала перечислять фамилии судей, прокуроров, следователей и прочих замечательных людей, с которыми свела ее добрая судьба за четвертьвековую юридическую практику. Какие-то фамилии Константин услышал – громыхнул дверью перед ее лицом.

* * *

Бабушка умерла, а жизнь у Шурика только начала разворачиваться, и жизнь погасила смерть. Горе его, сильное, детское, догорело в несколько дней.

Они сняли с Диной комнатку в частном секторе, с умывальником, маленькой кухней, горбатым диваном и квартирной хозяйкой за тонкой стеной. Переехать она предложила сама, жалея мать, а избранник ее видел причину переезда в том, что Дине захотелось быть подальше от ребят в гараже – это также было правдой…

Шурик совсем забыл о них. Но они сами о себе напомнили.

Миша и Сережа, костлявые и неразлучные, как рога у рогатки, явились в солнечный осенний выходной с тортом и бутылкой коньяка. Они радовались шумно, сказали, что узнали адрес у матери Дины и еле нашли нужный дом, – Дина уделила каждому поцелуй в щеку. И Шурик слегка приподнялся над землей, впервые ощутив себя хозяином.

Сидели они на кухне, пили чай и коньяк из тех же чашек, говорили о чем-то неважном и приятном, а потом Миша вытащил из кармана пачку сигарет и положил на край стола.

– На улицу, – с несерьезной строгостью приказала Дина – никогда она не ругалась на курящих, но решила, что в этом – почти ее – доме курить никто не будет.

Вышли они втроем, молча пускали дым в теплое небо. Миша первым бросил окурок и заговорил:

– Плохо тут у вас. Мебель чья?

– Хозяйки.

– Надо тебе мебели прикупить. Хотя бы новый диван.

– Дорого.

– Ничего не дорого. Серега, поможем им купить диван? Этот хуже, чем у нас в гараже. Скинемся втроем.

– Да ну, ребята…

– Ты погоди. Сейчас можно через компьютер купить, там дешевле в несколько раз, чем в магазине. Знаешь как? Тимохин – помнишь Тимохина? – он все через компьютер покупает. Отсылаешь свои данные, тебе присылают товар. На почте платишь деньги. Реально, Серега?

– Реально.

– Мы ж свои все, из тринадцатого. А с ней вообще вместе выросли. – Он помолчал немного, достал еще сигарету и, прежде чем прикурить, сказал: – Когда ты на этом диване Динку… – Миша с заячьей быстротой похлопал ладошкой по кулачку, так что сигарета, зажатая между пальцами, выскользнула обмылком. – Хозяйка в стенку стучит?

Шурик впал в замешательство, не зная, обижаться или нет, и неожиданно для себя самого ответил:

– Стучит.

Они расхохотались.

– Так, значит, покупаем диван?

– Покупаем, – решительно ответил Шурик.

– Давай паспорт. Надо копию сделать и выслать.

Шурик кивнул и пошел в дом. Паспорт находился во внутреннем кармане его джинсовой куртки, а куртка – у самой двери.

Они опять сидели за столом, все четверо, разговаривали много, а выпили на удивление мало, меньше половины бутылки, и расставались по-родственному.

Когда закрылась дверь, закипела в Шурике его сладкая тайна, так что он покраснел, не в силах удержать ее:

– Знаешь что…

– Что?

– Ребята нам диван обещали подарить. Ну, то есть мы только совсем немного заплатим. Я Мише паспорт отдал, он сказал, через компьютер…

Рука Дины, потянувшаяся к чашке, на мгновение застыла – и хлестко смазала по его щеке.

Он осознал себя, когда уже бежал за ней по пыльной дороге слободки. Дина неслась, отбросив руки назад, будто препятствовал бегу один лишь воздух, и, когда показались на дороге ровные, узкие силуэты недавних гостей, она взлетела в прыжке и впилась в Мишин загривок. Миша упал, быстро поднялся и, ошеломленный кратким ужасом этой львиной ярости, отбежал на несколько шагов. Не давая опомниться, она вцепилась в его рубаху, с силой рванула на себя – и человек из гаража вдруг сделался красным, как раскаленный штырь, схватил ее за волосы, свалил на землю и опять отбежал, по-боксерски пританцовывая.

Не от рывка за волосы, а от танца этого потемнело у Шурика в глазах. С разбегу он сшиб Мишу, упал на него, вдавил в дорогу и тут же получил – от второго – удар ногой в лоб. Может, досталось бы еще, но Дина бросилась на Сережу…

Конечно, не могли они видеть, что подняли пылевой вулкан посреди слободки, который останавливал прохожих, вытягивал на улицу жителей ближайших домов, и тем более не могли слышать себя, те подземные звуки, которые не способны издавать люди, умеющие говорить. Наблюдающие улыбались, не вмешиваясь в это чуждое, иноплеменное побоище. Но кто-то все же вызвал милицию, и явилась она – к удивлению местных – через минуты две. Серая машина, напоминавшая помятостями своими консервную банку, кочевавшую со склада на склад, остановилась почти у самой головы Шурика, и следом чья-то рука подняла его за шиворот и поставила на ноги. Миша отполз червем… Все разом затихло.

Милиционер, в коротких сапогах и в берете, такой же серый, как его машина, и настолько огромный, что непонятно, как он в ней умещался, произнес:

– Документы.

Ему пояснили:

– Это ж глухонемые.

Но он ничего не ответил, знал, что его и такие поймут. Никто не слышал, как молодая женщина, с ненавистью глядя на тощего человека, резала оседающую пыль руками:

– Паспорт, скотина, ублюдок, паспорт его давай.

Три книжечки приплыли в руку милиционера. Одну из них он отдал Шурику, две других положил в нагрудный карман, и скоро двое тощих сидели в темной задней части машины. Огромный милиционер проверил замок на двери, заглянул в ее клетчатый глаз и сам втиснулся в кабину.

Милиционер отвез Мишу и Сережу на пустынную границу своей земли, вернул им паспорта, отвесил по пинку и уехал. С глухонемыми он старался не связываться.

* * *

Дина привела Шурика домой, скрылась за желтой занавеской, и только хозяйка за стеной слышала, как отчаянно громыхает умывальник, а Шурик думал, что Дина плачет. Но она не плакала, отшвырнула занавеску и показала лицо совсем сухое, каменное. Будто машина, несколькими движениями сорвала с него рубашку и, рукой заставив поклониться умывальнику, отмывала его грязные волосы, лицо, промокнула ссадину на лбу…

Оставалось полбутылки коньяка. Большую часть она вылила в свою чашку, остаток плеснула Шурику. Выпила, замерла, прикрывая губы сжатыми пальцами в розовых ноготках, глядя куда-то вниз.

– Ты спрашивал, чем ребята занимаются? Они воруют паспорта. Даже у таких, как мы. Относят их человеку. Он слышит, но понимает нас. Он работает в банке и получает деньги по этим паспортам. Большие деньги. Он знает, как их получить, а тот, у кого украли паспорт, будет должен. И ты был бы должен, дурак.

– Миша говорил про диван…

Она отшвырнула его слова, засмеялась зло:

– Какой диван? За что? Стишок твой – ду-ду-ду, потерял дуду – понравился? Пива им купил? – Она опять замолчала. – Я думала, тебя они не тронут. Дура была… Миша тебе меня не простит. Не езди в Щербинки. Они тебя увидят.

– Там автобус.

– Умерла бабушка! Какой еще тебе автобус!

Дина наклонилась к нему, поцеловала – неловко, куда-то в нос. Теперь она плакала, только молча, одними глазами. Посмотрела на пустую бутылку, потом на него:

– Никому тебя не отдам, мой мишка плюшевый.

* * *

Конечно, он ездил в деревню, потому что, где бы ни жил, считал ее своим настоящим домом. Несколько раз они съездили вдвоем – Дина вела его на площадь Лядова, откуда тоже ходили автобусы, только неудобно и редко, – а однажды сказала, что в деревне делать ей нечего. К тому же мать отдает ей свою швейную машину, и будет она учиться шить. Пенсионная свобода все явственней оборачивалась нищетой, а Дина из кожи вон лезла, чтобы выглядели они не хуже других.

Вот он и ездил понемногу – в последнее время больше по привычке, от незнания другого пути. И раз от раза открывалась ему огромная глубина перемены, вызванной смертью бабушки.

Тех, кого он обходил еще в детстве, потом с молодой женой, почти не осталось на свете. В знакомых домах хозяйничали их дети или другие родственники. Некоторые узнавали его, радовались: «Глей-ка, внук Валин… мужик, совсем мужик. На могилку к баушке ходишь? Ходишь, говорю, на могилку-то?» Иногда звали его в дом. Но то были люди, которых он помнил слабо и совсем другими, и понимал, что уже не войдет в эти дома, как прежде, кукольным мальчиком.

Сама жизнь, как в детстве, все еще казалась ему бесконечным течением, которое никаких мыслей не требовало, надо просто держаться на поверхности и плыть.

Не сильно удивляли его перемены. Например, то, что в доме часто стал ночевать отец. Юридический работник Шурку оставляла чем-то вроде гарнизона на отвоеванной территории.

Шурик сторонился отца, как человека малознакомого, даже стеснялся его, а Шурка, уже измучившийся от подневольной трезвости, стал дерганый, злой. Если было тепло, по вечерам он говорил Шурику: «Поди в баню спать, там не жарко», – и ложился на Шурикову кровать.

Почему не разговаривают отец с дядей, он не знал, да особо и не интересовался, думая, что это молчание происходит от их всегдашней, почти враждебной непохожести.

Не удивился он и пристройке, кухне со стиральной машиной, потолку с множеством ламп, поскольку считал, что именно так и должен преображаться мир вокруг дяди.

Константин оклемался, завел хорошего адвоката, и война за наследство перешла в тихую, сосредоточенно злую заботу, которая ничем не обнаруживала себя, особенно для людей, не знавших о ней, – для Шурика в том числе, а может, и в первую очередь.

Хотя с ним Константин Сергеевич был приветлив, спрашивал:

– Чего в гости не заходишь? В городе – чего не заходишь?

– Некода.

– Работаешь, что ли?

– Даботаю, – врал племянник, но дядя не спрашивал где и кем.

Вместо удивления проклюнулось в нем непонятное чувство – казалось Шурику, что люди перестали узнавать его.

Пруд забросили, стал он обросший, постаревший, и не было на нем больше ни светлых отмелей, ни головастиков.

Зато появилась Светка. Вышла она замуж, исчезла со своим офицером, казалось, насовсем – и вдруг появилась. Офицер служил в райском городке на юге, служил тяжко и бедно, решил уйти из армии, однако перед самым уходом ему повезло, выхватил он как-то квартиру, стал вольным человеком. Но в райском городке было все, кроме хорошего заработка, а надо поднимать троих детей, и они подались в Нижний, на родину, сняли жилье, а в свой дом ездили отдыхать.

Шурик встретил ее у магазина – Светка пополнела, но лицо, смеющиеся глаза и подвижные влажные губы остались прежними. Светка обрадовалась Шурику, как радуются тому, кого видят почти каждый день, ахнула, прокричала ему, тридцатипятилетнему: «Как вырос-то!»

В магазине она купила две банки коктейля, проворно спрятала их в сумку, помахала ручкой – и ушла.

А еще видел он Кольку – и не узнал, потому что лицо его скрывала сверкающая чернота из машинного нутра, и одежда была такой же.

Этот черный человек толкнул Шурика в плечо и заорал:

– Ой-ё-о-о! – Он выбросил руку, показывая что-то, и кричал ему на ухо: – Во-он, дорога на поселок – видишь? Там мой комбайн стоит, бросил я его на хрен, завтра заберу…

Он говорил еще – Шурик не мог разобрать, – и в это время что-то тяжелое рухнуло в небе, и небо тут же разразилось таким ливнем, что черные струи потекли из-под Колькиных штанин.

Жил он рядом, в двухэтажном доме на восемь квартир – туда и потянул Шурика. В комнате – чистой, без мебели, с одним матрацем в углу, на котором, накрытый стареньким байковым одеялом, спал ребенок, такой же матрац имелся в широком коридоре – стояла женщина, молодая, пучеглазая, со вздыбленной проволокой волос. Шурик поздоровался – она, будто не слышала, прошла на кухню, села за стол и громко спросила то ли у него, то ли у Кольки:

– Хошь в рожу дам?

Колька принес табурет для Шурика:

– Садись, я щас, помоюсь.

Шурик сел. Женщина глядела на него, не стесняясь, пристально, раздувала ноздри, потом вдруг улыбнулась с какой-то похабной снисходительностью. Хотелось уйти, но было неудобно перед Колькой.

Колька вернулся минут через десять – ослепительно чистый, в белой, застегнутой под горло рубашке и до онемения пьяный. Посмотрел в кухню знакомым виноватым взглядом, лег на матрац в коридоре, натянул на голову одеяло и больше из-под него не показывался.

– В рожу-то хошь? – вновь спросила женщина, когда Шурик поднялся, собираясь уйти.

Оказалось, что видел он Кольку в последний раз. Пошел Колька с компанией купаться на реку, забрел по горло, нырнул, мелькнув задом, и не вынырнул. Говорили, был он трезвым.

* * *

В начале осени Дина сказала:

– Я беременна.

Она сказала это с грустной готовностью к новому повороту судьбы. Так говорила бабушка, что каникулы кончились и пора ехать в интернат.

– Тебе надо на работу…

Шурик молчал.

Когда забеременела та, прошлая жена, Ирочкина мама сказала ему – без рук, громко и почему-то строго: «Это радость, Саша! Боль-ша-я!»

С тех слов его отделили от Ирочки, спать велели на тахте в комнате, где принимали гостей и собирались по вечерам. «Чтоб не придавил», – объяснила теща. А он понял, что теперь их семейным счастьем уже не любуются, наступило что-то другое. Ирочкина мама на безупречном немом говорила ему: «Будущий отец, ты бы хоть раз догадался в магазин зайти после работы», – и смотрела с непонятной ему укоризной, потому что магазины никогда не были его обязанностью. Эти слова и взгляд повторялись несколько раз: сказав, теща вручала ему список продуктов для дочери, в котором обычно значились фрукты, творог, однажды «мелки ученические, как в школе, в коробочке».

Рождение ребенка он принял без каких-либо сильных чувств, наверное, потому что все время беременности жены и первые месяцы после родов ощущал себя человеком, которого не знают как пристроить к общей важной работе. Домашних обязанностей было и раньше немного, а теперь вовсе не стало – он видел только мелькающие лица родителей жены, лица воодушевленные, гордые. Хотя однажды теща показала ему, как надо пеленать младенца, но у Шурика вышло плохо, другой попытки ему не дали. Да он и сам не стремился к этому – другому – кукленку, некрасивому, постоянно разевающему рот, трясущему крохотными кулачками.

Только через год стали они смотреть друг на друга – тайком, когда оставались одни. Тот кукленок, с трудом удерживая голову, непомерно тяжелую для него, таращился пронзительно-голубыми глазами, и Шурик чувствовал что-то незнакомое, теплое, беззаботное…

Но минуты те случались нечасто, и жизнь его портилась с каждым днем – его уже совсем исключили из общего дела, каковым было счастье Ирочки.

А сейчас стояла перед ним Дина, которую он любил, и она любила его, и не было вокруг суетящихся в значительной своей заботе людей, и вместо большой квартиры – комнатка с горбатым диваном…

Ощущение этого одиночества, незнакомого и волнующего, как вершина высокой ледяной горки, незаметно, без мыслей, переменило его.

– Я ничего не говорила маме. Скажу, когда ты найдешь работу. Ты ведь скоро ее найдешь?

– Да, скоро.

– Она будет знать, что все у меня хорошо, и тогда обрадуется.

Нежно, будто пробуя новую дорогую вещь, она провела ладошкой по его груди.

Следующим утром он поехал в мастерскую, где сколачивал табуреты и где не был уже много лет, ехал как на пепелище, не имея никакого замысла, с тем лишь расчетом, что там, может быть, встретит своих людей и они объяснят ему, что делать. Мастерская, к его удивлению, оказалась не только жива, но разрослась, и теперь там не занимались прежними мелочами – делали двери, богатые, с окошками из фигурного стекла, и красивые оконные рамы из дерева. Только подходя, он увидел в окно, что работают там, как и прежде, немые, обрадовался, хотя никого из нынешних работников не узнал. Но, на его счастье, остался там начальник, что был в пору табуреток и посылочных ящиков, – пожилой человек с грубо отесанным квадратным лицом, и сам такой же грубый – Игорь Борисович. Как раз выходил он из своего кабинетика, и Шурик столкнулся с ним.

Игорь Борисович его узнал, спросил, не здороваясь:

– Откуда к нам?

– Наниматься пришел, – ответил Шурик, стараясь быть развязным.

Руки начальника описали что-то возмущенное и сказали:

– Думаешь – что? Пришел и взяли?

– Я же работал здесь.

– Здесь все работали, – криво усмехнулся Игорь Борисович, – а теперь тут все другое. Видел? Не табуретки.

Шурик кивнул. Уговаривать, тем более спорить, он не умел и потому повернулся, чтобы идти. Но рука ухватила его сзади за воротник.

– Какой обидчивый, – сказал начальник с той же недоброй усмешкой и затолкал в свой кабинет за старой дверью, выкрашенной грязно-зеленой краской. Он сел, достал из ящика стола толстую цветастую газету, показал ее, как на уроке, и положил на стол:

– Запомнил? Называется «Работа всем». Выходит раз в неделю, по четвергам, продается в киосках и так, с рук. Покупай ее, читай внимательно, с карандашом. Там и для нас кое-что бывает. Ты только столяр?

– Могу красить машины.

– Ну вот, уже лучше. Эта газета старая. Но ты ее возьми все равно. Потренируйся. Все, иди.

Пока Шурик поворачивался к двери, начальник сказал ему вдогонку:

– Заходи иногда. Может, я кого уволю.

С того дня и до следующего четверга газета – двухнедельной давности – числилась его единственной добычей. Подкатывала мысль сходить к дяде, который, конечно, может все. Но Шурик вспомнил, как наврал ему тогда, на картошке, будто работает, и дядя, конечно, это помнит, начнет выяснять что и как, а врать больше одного слова он не умел, да и не приходилось.

В четверг они сидели за столом, рядом, карандаш полз острием по столбцам. Часа через полтора было у них три подходящих объявления: разнорабочий, разносчик газет и какой-то «администратор с ПК», помеченный так, ради утешения.

– Чего ты не женщина? – Дина потрепала его чуб. – Вон сколько уборщиц требуется.

Позвонить они не могли, и, пока отыскал Шурик указанный в объявлении адрес, место разнорабочего оказалось занятым. Где принимают в разносчики газет, он просто не нашел, запутался в окраинных улицах, притащился домой поздно, усталый, промерзший и сказал все, как есть.

Дина уже не трепала его за чуб, ушла в угол, села за швейную машину, впустую нажала педаль.

– У нас уже два месяца не плачено, хозяйка злится. В августе у мамы деньги брала… Отдавать как буду?

Прошло два месяца. Дина несколько раз уходила к матери и оставалась у нее ночевать. Что она ей говорила, как оправдывала свой живот, Шурик не знал, как и самой матери Дины. Она скрывала мать, говорила о ней неохотно, а та не показывалась и не искала дочь, хотя и не отказывала в помощи. В такие дни Шурик ложился спать рано и не мог заснуть, считал на пальцах дни до следующего четверга… Удалось ему подработать грузчиком на каком-то складе, но только раза два-три, потому что слышащих безработных в мире больше. Однажды взяли по специальности, столяром, с понедельной оплатой, но заплатили вдвое меньше обещанного, совсем крохи, и он обиделся.

Дина же обижалась на саму жизнь, она казалась ей приближающимся страшным катком, который раздавит ее именно в тот день, когда надо будет рожать. Она стала замкнутой, руки ее молчали целыми днями, и эти руки доводили Шурика до слез…

Пересилив страх, он пошел к дяде, попросил денег, и Константин Сергеевич дал ему два голубеньких билета, накормил и за те два часа, что провел племянник в его доме, не спросил ни о чем. Шурик не знал причины этого молчания: завтра дядя Коська встречается в суде с отцом его, Шуркой.

Радость от этих денег быстро прошла: деньги упали в хозяйкин кошелек, а он все маячил с разинутым ртом, требуя своего, законного.

Тихо отпраздновали Новый год. Одноклассник Дины, случайно встреченный накануне, звал в гости – не пошли.

Он уже не считал дней до четверга. Дина сама принесла, сунула ему под нос газетный лист, в середине которого алел нарисованный фломастером овал. Предприятию «Ритм» требовался рабочий цеха покраски, согласны взять инвалида второй и третьей группы – лишь бы с опытом…

Он поехал тут же, но не по адресу, а к дяде, чтобы тот позвонил, выяснил все. И дядя позвонил, рассказал, какой опытнейший покрасчик сидит рядом с ним, и на том конце трубки сказали: «Пусть приходит. Возьмем», – без всяких «может быть» и «посмотрим»… Потом Константин Сергеевич минут на десять удалился из квартиры, вернулся с тетрадным листком в руках: там было нарисовано и написано, как добраться до этого самого «Ритма».

– До конечной доедешь, а тут, говорят, дорога и не знай чево ходит, но ходит наверняка. Сам разберешься. Другой дороги тут нет.

Было это, когда белые змеи февраля выползали на черный асфальт.

* * *

В тот день он шел по затуманенной улице, чувствовал, как холодеет на щеке ее влажный поцелуй, и когда от мороза высохло все лицо, он помнил эту блаженную печать.

Он смотрел только вперед – от порога до самого конца пути – и потому не мог увидеть их в тот день.

Стояли они у ларька втроем, жевали шаурму, когда он вышел из автобуса и остался ждать другой. Стоял, топтался в легких своих ботиночках, несколько раз повернулся лицом в их сторону, но не увидел…

Тот, кто узнал его первым, торопливо затолкал в рот оставшийся кусок, схватил стоящего рядом за рукав куртки и потянул в укрытие, туда, где никто не увидит, о чем они говорят.

Третьим был человек из банка. Он и сказал, что надо идти за ним. Он сказал, что будет следить все время пути, а им следует закутать рожи шарфами и тоже следить, не боясь заработать косоглазие. Они вошли в заднюю дверь. Человек из банка неотрывно смотрел на возвышающийся над головами в середине салона коричневый купол его шапки. Когда на последнем километре маршрута остались в автобусе только они – четверо, – смотрел так же, не отрываясь и не прячась, тогда как эти двое оттаивали носами замерзшие стекла, время от времени до боли выворачивая глаза.

То, что ехал он в места почти безлюдные, и то, что на конечной водитель, несмотря на почти пустой салон, открыл не одну дверь, а все три, то, что был он, как лунатик, идущий по своему пути с закрытыми глазами, – все это каждый из них счел про себя знаком хорошего дня. Вышли, юркнули за остановку – и опять же удачно: он стоял на месте, достав из кармана бумажку, долго рассматривал ее, потом, впервые за все это время, внимательно глядел вокруг себя и наверняка заметил бы их…

Они пошли за ним, когда он уменьшился до маленького пятна на дороге, ведущей через поле к далекому квадрату, отмеченному едва заметным дымом. Они уже знали его грузный, покачивающийся ход и потому пошли за ним уверенно, чуть быстрее его, с удовольствием разминая замерзшие ноги.

Шли молча. Только раз человек из банка ткнул Мишу локтем:

– Если у него паспорта не будет, я тебя обижу.

– Будет, – ответил Миша.

* * *

С рассветом, вернувшись из полей на свою трассу, змей не увидел человека на обочине и подумал: «Вот и всё, Александр Александрович, вот и всё…»

Может быть, и вправду здесь настало время ему умирать. Но по замыслу судьбы еще не все люди – близкие и те, кто совсем не знал его, – проставили свои знаки в его жизни.

Когда змей ушел работать в далекое поле, Шурик очнулся, и судьба послала ему человека на красном ВАЗ-2111 – Федора Ивановича Плакидкина, направлявшегося в свою деревню.

Федора Ивановича приперла малая нужда. Он не мог дождаться, когда кончится город, материл светофоры за издевательски долгий красный, медлительный желтый, чуть не впал в отчаяние, когда на подъезде к кольцу образовалось нечто похожее на пробку – к счастью, это была не пробка, – прошел поворот так, что зад занесло, и, увидев темноту трассы, испытал глубокое облегчение. Человека он заметил уже после того, как надавил на тормоз.

Человек выполз из кювета на четвереньках, распластался на асфальте, попробовал подняться, но не смог. Сделав то, зачем остановился, Федор Иванович трусцой подбежал к человеку, ожидая учуять привычный в таких случаях винный запах, но запаха не было. Немолодой, страдающий сердцем, к тому же худенький и невысокого роста, Федор Иванович на мгновение растерялся перед непосильной для него величиной распластанного тела. Но растерянность прошла, потому что тело шевелилось и стонало. Федор Иванович взял тяжелую руку, перекинул ее через плечо и попытался поднять тело, как дома поднимал мешки, но не смог. Вдруг он понял, что делает глупо, – добежал до машины, подогнал ее и кое-как, с руганью, выпрыгивающим сердцем заставил пострадавшего шевелиться и затолкал на заднее сиденье. В жидком желтоватом свете салона увидел толстые, запачканные кровью щеки. Когда попытался снять с человека шапку, человек вскрикнул неожиданно и громко, так что Федор Иванович вздрогнул. «Откуда ты? Кто тебя так?» – спрашивал он, но ответа не получил. И поняв, что не получит, затолкал в машину дряблые, безжизненные ноги спасенного и поехал в город – искать больницу.

Дважды в жизни лежал Федор Иванович в городских больницах – с переломом бедра и по сердечным делам, но опыта по части здравоохранения это ему не прибавило. Городских врачей он сторонился, как начальства, уверенно чувствовал себя только в родном деревенском ФАПе, немногим отличавшемся от его собственной избы, да и сама фельдшерица была такой же, как все, бабой, и белый халат смотрелся на ней временным недоразумением.

Однако где находится больница скорой помощи, он знал, поскольку бывал там. В приемном покое, несмотря на позднее время, было полно народу. В отличие от белого змея, люди жили по своему, забегающему вперед природы календарю, отмечали по конторам наступавший через три дня мужественный праздник 23 февраля, и, как понял Федор Иванович, не везде культурно отмечали. Сидели по скамеечкам вдоль стен люди с помутневшими лицами, замотанными полотенцами головами, какой-то мужик в облезлой норковой шапке стонал, держа одной рукой другую свою руку в кровавых бинтах, и женщина рядом рассказывала врачу, как муж отхватил болгаркой пальцы, почти совсем отхватил… Беспрестанно подъезжали и уезжали бело-красные кареты.

Федор Иванович встал в очередь к окошку регистратуры. Перед ним было всего два человека, но тот, что стоял первым, спорил с женщиной в окошке о каких-то непонятных анализах, справках, адресах, и женщина говорила, как строгая учительница, уверенно отбивала каждую его фразу, и несколько раз доносилось: «Нет мест в стационаре, я ж вам говорю, нет…» Но тот не отступал, доказывал что-то свое. Федор Иванович подумал, что продолжаться этот разговор может бесконечно, а впереди еще один и некоторые пытаются залезть без очереди. Он сжался, готовясь к поединку с женщиной в окошке, но неожиданно споривший человек ушел, а стоявший перед ним молча сунул в окошко бумаги, женщина что-то черкнула в них, и Федор Иванович оказался с ней лицом к лицу. Вблизи он увидел: это была очень уставшая женщина. Испытывая неосознанную нежность ко всем уставшим людям, он разом забыл прежний страх.

– Здравствуйте, – сказал он. – Тут парень, по голове его ударили…

– Пьяный?

– Нет вроде. Я его на трассе подобрал.

– Бомж?

– Кто его знает, он в машине моей, надо бы помочь довести его…

– Паспорт.

– Мой?

– Его! – крикнула женщина.

– Откуда я знаю, есть у него паспорт аль нет, – тем же тоном ответил Федор Иванович. – У него голова в крови.

– Мужчина, здесь у всех все в крови, – вдруг сказала она спокойно. – Ожидайте. Хотя сразу вам говорю, мест в стационаре нет, берем только особо тяжелых. И без паспорта не принимаем. Ожидайте, – повторила женщина, уже не глядя на него.

Федор Иванович отошел от окошка раздраженный – той женщиной и самим собой. Он так и не понял, чего и кого ему нужно ожидать, но уточнить побоялся. Будто утешая этот позорный страх, в голове крутилась возмущенная фраза: «А если и пьяный? Пьяным, выходит, можно бошки разбивать, да?»

Он вышел на улицу. Лохматый, тяжелый снег опускался в свете ярких фонарей над входом. Федор Иванович постоял немного, подошел к машине, открыл дверь: спасенный лежал, опершись на локоть, закинув голову на спинку сиденья, и глядел на него неподвижными огромными глазами.

– Паспорт у тебя есть? – спросил громко, с досадой.

Тот замотал головой.

Федор Иванович плюнул и выругался. Вдруг подумал, что та остановка по малой нужде оказалась для него несчастливой. Часы показывали половину двенадцатого, жена уже, наверное, мечется по дому, ругает его старое сердце и такую же машину. Можно бы попросить кого подсобить, затащить этого в приемный покой, оставить и уехать – не выкинут же его, такого, в конце концов…

Вдруг он увидел: два шофера разговаривают возле бело-красной машины. Узнав близкую себе породу, сбросил растерянность и подошел к ним. Поздоровался и – неожиданно, против намерения своего – спросил тихо и деловито:

– Слышьте, мужики, без паспорта где принимают?

– А чево?

– Да башку парнишка разбил.

– Вези в травмпункт, там всех берут.

Они объяснили ему, как доехать, и, на счастье Федора Ивановича, оказалось это рядом, он ни минуты не плутал. К тому времени спасенный оклемался, смог выбраться из машины и, опершись всей тушей на Федора Ивановича, шаркая по полу большими непослушными ногами, добрался до лавки у стены. Народу в травмпункте было немного, потому и ждать им, считай, не пришлось. Открылась дверь, вышла женщина – худенькая, молодая, но такая же усталая и строгая, как та, в окошке регистратуры, и сказала Федору Ивановичу, когда вошел он со спасенным в кабинет:

– Снимите с него верхнюю одежду. – И прозвучало то же слово: – Ожидайте.

И остался Федор Иванович в коридоре с грязной курткой в руках. Когда увидел он, что всё в травмпункте складывается для него хорошо, мелькнула у него мысль: эти врачи не оставят парня, сделают что надо, а он поедет домой, расскажет жене, почему явился среди ночи, и жена с любовной грубостью, вытирая остатки мокрого на щеках, скажет: «Ну, чево ты у меня такой», – а он ляжет спать с чистой совестью… Но куртка эта будто пригвоздила его к месту. Федор Иванович был хоть и прижимист, но честен до мелочности и, когда в руках его оказывалась чужая вещь, пусть даже ветошь, ни на мгновение не забывал о ней. Пусть эта куртка грязная, а если украдут… Так и простоял около часа, слонялся по коридору до тех пор, пока не окликнули: «Чей больной?» – и он поспешил к кабинету.

– Родственник ваш? – спросила женщина.

– Не, – смущенно улыбнулся Федор Иванович, – на дороге подобрал.

– У него сотрясение сильное. Надо его в больницу.

– Не берут без паспорта… И мест, говорят, нету.

– Тогда по инвалидному удостоверению. Он же инвалид, глухонемой.

Федор Иванович пошатнулся от удивления:

– Как глухонемой?..

– Не знали?

– Так я думал это он от… того, что по голове дали, говорить не может.

– Он слышит немного, но что говорит – мы не поняли.

Посреди недолгого молчания громыхнули двери, и коридор неожиданно заполнился народом.

– На крайний случай отвезите его домой, оттуда вызовите «скорую», – сказала женщина, и эти двое исчезли из ее внимания.

Так же, как и вошли, в обнимку, добрались они до машины. Спасенный был с перебинтованной головой.

Только теперь, открыв дверь, почувствовал Федор Иванович кислый тошнотный запах, видно, вырвало спасенного куда-то под сиденье. Он усадил его и начал кричать:

– Где живешь?! – и наконец услышал от него первое слово:

– До-бой.

– А куда домой-то? Куда?

Шурик что-то говорил, но разобрать было невозможно, когда слышал: «Документы каки не то есть? До-ку-мен-ты!» – мотал головой: как только начал немного сознавать себя, сразу понял – нет черной сумки. Спаситель его впал было в отчаяние и, отчаявшись, решил вернуться в больницу, наорать на всех, но парень вдруг приподнялся и начал выдыхать звуки, в которых Федор Иванович угадал, что говорит он название улицы или квартала, но не мог разобрать… Осенило его: он оторвал от панели блокнотик с привязанной к нему ручкой:

– Пиши! Где живешь – пи-ши!

Вспухшей рукой, горбато, по-старушечьи, Шурик накарябал название улицы…

На место Федор Иванович приехал уже перед рассветом. В городе он помнил лишь два-три нужных ему места, окраин не знал совсем. В травмпункте ему подсказали только примерно, куда надо ехать, и он сжег бак бензина, плутая вдоль разноликих заборов, останавливаясь и спрашивая у редких прохожих нужную улицу и номер дома. Прежнее желание сбежать исчезло, пришла молчаливая азартная злость, желание разорвать упавшую на него этой ночью сеть случайностей, победить и показать, кто он такой, Плакидкин Федор Иванович.

В свете фар увидел он открытую калитку и крыльцо в две ступеньки, и свет будто сам открыл дверь. Выбежала женщина в распахнутой куртке, из-под которой выглядывала покрытая синим халатом округлость. Спасенный подошел к ней сам, переставляя ноги, будто великанские ходули, сделанные из бревен, и о чем-то кричали руки женщины, и Федор Иванович сам не заметил, как пахнуло на него счастьем.

* * *

В те сутки Дина не ложилась. Утром проводила Шурика, села на кухне у окошка и стала ждать, как верная жена из народной песни, – вздыхая и мечтая о том, что все наладится, теперь она будет не чья-то дочь, ученица, воспитанница, а женщина и все у нее будет свое и настоящее. Страх ее улетел вместе с рассветом, блаженно она провела полдня, потом начала готовить обед, и так, в непамятных заботах, провела время до заката.

А потом она смотрела, как стремительно и жестоко меняются зеленые цифры на электронных часах, так же сидела у окна, в котором уже невозможно было различать прохожих. Она выключила свет, чтобы лучше видеть темную улицу, но никто не приближался к калитке. Перебрала она множество разных утешительных мыслей: что ехать, наверное, очень далеко, а может, Шурику велели работать в первый же день, или заставили съездить за какой-нибудь нужной бумажкой, или он сам заехал в гости к своему дяде, хорошему человеку. Но утешали эти мысли ненадолго, они выворачивались наизнанку и мучили, мучили… После полуночи она стала думать, что этот большой мальчик, похожий на глазастого медведя ее детства, мальчик, которого она сама выбрала и приручила, вовсе не способен превратиться в мужчину, он вечный внук, нет в этих огромных глазах и отблеска той злости, какая есть у многих мужчин, даже у ребят из гаража.

Потом, возражая себе, она старалась вспомнить недавние месяцы, уверить себя, что это не так, ведь он усердно искал работу и работал, когда получалось. Нет, он может, может, может то же, что и другие мужчины, при этом оставаясь все тем же плюшевым…

Потом пришли сухие страшные мысли – она думала, что его больше нет. Она думала, как его не стало – попал под машину, убили.

Как его убили? Где? За что? Она вдруг вспомнила о тех, из гаража…

Раздевая его, она ужаснулась не обмотанной бинтами голове, а ногам – вздувшимся, красным, с уродливо растопыренными пальцами.

Он уснул, и она уснула, потому что не было уже сил ни сидеть, ни смотреть, ни думать.

Утром она посмотрела на него. Он сопел тяжко, раздувая широко ноздри, из которых показались волосы – раньше она не замечала, или вовсе не было их. Видела, что нет больше мягких, влажных губ, стали они незнакомыми, твердыми, напряженными. Щеки опали.

Он изменился для нее внезапно и весь. Он принес все, чего она боялась, и обрушил все, о чем мечтала. Может быть, не страшила ее потеря документов, не так пугала его рана, как то, что сам он переменился. Пусть не по своей вине, бедный, бедный мальчик…

В больницу так и не обратились. Он сказал ей: «Не надо», – и она не спорила. Не было в ней готовности броситься, вцепиться за него в загривок врага, как тогда, летом; теперь она думала о себе и о том, как она теперь будет любить его… Он спал подолгу, проснувшись, рассматривал поблекшими глазами узоры на обоях. Он не жаловался на голову – только на ноги, которые она боялась открывать: из монотонно красных стали они бурыми, пятнистыми, покрылись белесыми волдырями. Дина смазывала их ватой, смоченной в постном масле, – ничего другого она придумать не смогла, да и не было ничего другого. Так прошло дня три, за которые она успокоилась и поняла, что ухаживает за ним из одного лишь чувства вины.

Всхлипывая, она повторяла про себя: «Прости меня, миленький, прости меня…» Она больше не любила его.

Она плакала оттого, что так неожиданно рухнула эта любовь, которую теперь оставалось только вспоминать.

Потом к ней пришла мысль, что будет она жить так, как сейчас, выходит его, отдаст в больницу, все повторится, пусть даже без любви…

Ночью проснулась она от запаха – запах, тошнотворный, вызывавший только желание убежать, сочился из-под его одеяла. Это засмердели его обмороженные ноги. Она собрала постель, легла на кухне, на полу. Утром сходила в аптеку, купила на оставшиеся копейки бинт, обмотала его ноги, но запах не исчез: раздавленные язвы засыхали на белой ткани…

Не было уже ни любви, ни вины, ни слез. Жить с ним стало нельзя. Дождавшись, когда он уснет, Дина собрала вещи и уехала к матери.

Березовая Пойма

Анна жила в далеком городке Нижнеудинске, с которым теперь ее связывала только могила мужа, воплотившего давнюю мечту всех государств: он честно служил и умер от инсульта через месяц после выхода на пенсию.

Анна давно собиралась оставить этот город, но жилье в Прибайкалье стоило намного дешевле, чем на родине, – оставался только родительский, один на двоих с сестрой, дом в деревне. Уже несколько лет она жила в нем с начала мая до конца сентября.

А в тот год она приехала чуть позже, в первых числах июня. О том, что происходит между братьями, она знала, но преображение шпигулинского дома удивило ее несказанно: Анна не думала, что так могут выглядеть разделившиеся дома, она ожидала увидеть его заколоченным, погибающим. Позже, конечно, выяснилась совсем неудивительная вещь, что преобразователь здесь один, Коська, – не от Шурки же ожидать такого. И оттого стало ей невыносимо жаль зятя, обманутого мерзким чужим человеком.

Когда пили они чай в новой пристройке, Анна говорила сострадательно, перебирала все беды, которые пошли от этого разделения: как размещаются они семьей, разговаривают ли с Шуркой, не строит ли козни та злыдня, будут ли делить огород… Как бы невзначай спросила: «Шурик, когда приезжает, тоже здесь ночует?»

– По подъездам он ночует, – ответил Константин с усталым спокойствием, как отвечал всегда.

– Как? – Анна отшатнулась, а он шумно отхлебнул из чашки и продолжил с тем же усталым спокойствием:

– В марте, что ли… ну да, в марте, холодно еще было… утром сосед в дверь звонит, говорит: там на первом этаже на лестничной клетке бомжара лежит, вроде на племянника твоего похож. Пошел, посмотрел, он и есть.

– И чего?

– Да ничего. – Константин допил чай, сунул в рот сигарету и закончил скороговоркой, сквозь сжатые губы: – Денег дал, триста рублей, и выпер к едрене матери. – Он закурил.

Анна молчала, потом спросила тихо, будто стесняясь:

– Ко-ось, ты зачем так?

Константин посмотрел на нее, как смотрят на вроде бы умного человека, не понимающего простой вещи:

– А-ань, он весь подъезд провонял, аж глаза режет. Куда я его поведу? К Люське, что ль? К Лидочке?

– И больше не видел его?

– Нет. Тут, знашь ли, своих приключений хватает. У Люськи вон совсем дело… Не могут живого места найти, куда уколы колоть. – Он говорил, глядя в сторону, куда-то в дальнее окно. – А Шурик… Женился два раза. Бегать, что ль, за ним?

– А девушка, которая с ним приезжала? Он вообще чего-то говорил тебе?

– Ничего не говорил.

Он уже не скрывал подступившего раздражения. Анна не обиделась, поняла – слишком многого требует она от этого человека, может быть, такого же несчастного, как его племянник.

Она заговорила о чем-то другом, мирном, удобном для всех, Константин с радостью поддержал, будто был благодарен за эту вежливую перемену. Разошлись они затемно довольные тем, что они близкие, умные люди, понимающие друг друга без лишних слов.

Анна жила себе и жила, но судьба этого мальчика, памятного тем, что как-то не по-детски степенно радовался он, когда она дарила ему заграничные игрушки, запала ей в душу и отвлекала от спокойной жизни. Что делать, она не знала.

Но, видимо, думала о нем искренне и часто и мыслями этими притянула к себе.

* * *

Пришел он как тать – в самом начале осени постучался в окно, когда Анна растапливала печку. Она испугалась немного, потому как было уже темно и свои отроду не подходили к окнам – сразу в дверь, а увидев, не узнала и отшатнулась. Лампочка над входом жестко вырисовала опавшее лицо усталого старого человека, в короткой грязной майке, в черных болоньевых штанах, в огромных, похожих на валенки, сандалиях. Человек прервал ее минутную оторопь, сказав громко и грубо:

– Дастуй, дедя Адя, дастуй…

Она провела его в сени – там же была летняя кухня, – зажгла плиту, гремела сковородами, кастрюлями, доставая все, что было приготовлено, будто пришло к ней много народу и все до тошноты голодные. А тот человек сидел у края стола, смотрел на нее молча, и Анна ничего не говорила, занималась своим делом быстро, сосредоточенно, как будто двигался на ее дом потоп и надо срочно найти и забрать с собой все самое нужное.

Анна заговорила, когда он ел – жадно, громко, незнакомо, как дикий.

– Где ты живешь?

Он махнул рукой с куриной костью – там.

– Где ты живешь? – криком повторила Анна.

– Бедёдова Пома. – Он выплевывал упругие слоги с брызгами жира.

– Пойма?

– Да.

– Поселок?

– Да.

– У кого?!

– У Дади.

– Дяди?

– Нет.

– Нади?

– Да.

– Какой Нади?

– М-м… – Он опять махнул рукой, досадуя, что отвлекают его от еды.

Анна отступилась. Дождалась, пока он съел все, сыто засопел, закатил глаза в каком-то страшном, животном блаженстве, которого Анна испугалась.

Потом она услышала запах – она думала, что пахнет немытое тело, но запах пронизывал все тонким острым лезвием. Она посмотрела на него:

– Шурик, умываться надо! Мыть-ся, слышишь?

Он высоко поднял штанину, сказал виновато:

– Доги. Во-оут.

Увидев разноцветную сочащуюся мякоть, Анна быстро посмотрела на дверь, мелькнуло в ее голове, что сейчас он, этот мужик, встанет, пройдет несколько шагов и исчезнет, унесет с собой весь отвратительный страх. Но мелькнувшее столь же мгновенно обернулась стыдом. Она побежала в чистую комнату, перевернула большую коробку из-под обуви, в которой горой лежали лекарства, нашла бинт, какие-то мази…

Анна постелила ему в сенях, на раскладушке, достала из шкафа, себе назло, лучшую свою простыню и, пока обмывала, мазала, бинтовала эти страшные тумбы с растопыренными, похожими на пеньки пальцами, кричала на него, доставая по слогам всю его историю. Так и узнала про предприятие «Ритм», про кювет, старика на красной машине, про то, что нет у Шурика никаких документов, уже полгода как нет…

Она заставляла себя уснуть, но никак не получалось: свистящий храп раздавался за дверью, и запах проникал сквозь невидимые щели, приставал, не давая ни на мгновение забыть о себе. «Он мне сени провоняет насквозь», – думала Анна, ей было жалко своего обрушенного покоя. Когда терпеть стало невмочь, она поднялась, прикрыла плечи шалью, зажгла свет, вышла из комнаты и растолкала спящего гостя. В ярком свете из открытой двери она увидела, как оголились его полинявшие черные глаза.

– Завтра поедем в город, – сказала она властно. – Завтра. Паспорт тебе делать. Паспорт. Понял?

Он кивнул, промычал коротко и уснул опять.

* * *

С юности Анна боялась многого – заблудиться в лесу, утонуть, сгореть на солнце, быть укушенной клещом, змеей, собакой. К старости стала бояться изнасилования и всего, чем заполнен телевизор. Но людей она не боялась. Люди могли ее раздражать, влюблять в себя, заставляли презирать, кокетничать, даже при надобности заискивать перед ними, но страха не внушали никогда, может, оттого, что была она в молодости слишком уж красивая, строгая девушка, и потому с самого начала поняла ту природную власть, которую Бог уделил ей. Она, видимо, единственная во всем городке не боялась начальника тыла подполковника Мана, подтянутого, звенящего хама, которому сказала однажды на банкете в честь 7 Ноября, сказала при всех, ровно, без крика, но с какой-то пригибающей силой: «С вашими повадками, Юрий Генрихович, надо было родиться лет двести назад, при крепостном праве. А у нас – советская власть! И, пожалуйста, не забывайте об этом». Выступление Анны крепко запомнилось всему гарнизону. Мужу ее, не по-военному мягкому человеку, инженеру полка, предрекали беды по службе, но Ман стал избегать его.

Временами впадала Анна в слезливость или растерянность, но, бывало, что-то щелкало внутри, и становилась она четкой боевой машиной.

Так, на полном ходу, за четыре дня прошла она, таща за собой Шурика, все инстанции в поликлиниках и прочих кабинетах. Все это время она не возвращалась в деревню, ночевала у старой тетки в Кузнечихе. Шурик шел к «Даде» – куда именно, она старалась не выяснять, чтобы не множить забот, не сбиваться с пути. К тому же он всегда приходил вовремя и в условленное место. Все складывалось удачно: очереди были не так велики, чиновничьи обеды коротки и, неприемные дни их миновали. От мужа оставалась у нее в деревне какая-то одежда: рубашка Шурику подошла, брюки – еле-еле, а самое главное, впору пришлись мужнины туфли, старые, но вполне приличные. Совсем преобразить его не удалось, но появились на нем признаки ухоженности, с которыми не стыдно выйти в люди. От утомительных хождений Анна лежала по вечерам, положив гудящие ноги на боковину теткиного дивана, и тетка, сухонькая бодрая старуха восьмидесяти лет, отгородившаяся от всех газетой, спрашивала: «Ну, и каковы достижения?» – «О-ой, хорошие, кок», – выдыхала Анна, знала, что вопросов о прошедшем дне больше не будет. Усталость эта была ей приятна, появился в ней почти забытый азарт большого дела – она ведь жизнь человеку возвращает. Все эти дни она ждала, что и у Шурика в глазах что-то загорится, и вроде как дождалась – улыбался он, как в прежние годы, по-девичьи.

Так и осталась у них последняя, самая важная дверь – паспортный стол.

Народу там было много, гораздо больше, чем у всех предыдущих дверей. В груди у Анны потяжелело от предчувствия, что здесь кончится их гладкая дорога, кончится просто потому, что удача непостоянна. Все эти люди, пришедшие сюда, с каждым часом ожидания казались ей все менее симпатичными. Она бодрилась, повторив несколько раз сатирическую песню «По теории вероятности после радостей – неприятности», ревниво следила за очередью. Шурику она велела ждать у дверей, чтобы не смущать публику запахом, который не прикрывали ни одежда, ни бинты. Но один раз позвала, заглянула вместе с ним в кабинет, спросила, повысив голос до почти поющего, льстивого тембра, – успеет ли сегодня оформить паспорт вот этот молодой человек, инвалид, глухонемой, поскольку сама она иногородняя, через несколько дней у нее поезд, а помочь инвалиду больше некому, поэтому мы были бы очень признательны и прочее…

Женщина с круглым постным лицом, в погонах майора, оторвала взгляд от бумаг на несколько секунд, чтобы произнести вечное слово всех присутствий: «Ожидайте. В порядке очереди».

Отправив Шурика на вход, она встала ближе к двери, будто надеялась, что от этого очередь подойдет быстрее, и только сейчас прочитала не замеченные за весь день стояния слова на красной табличке: «Пятница – день работы с документами. Приема нет». Анна с ужасом вспомнила, что сегодня – четверг. И стрелки часов уже встали крутой ровной линией – без пяти пять. Всё…

Сейчас из кабинета выйдет последний, возмутительно довольный человек, и времени для них уже не будет. Анна понимала, что это не катастрофа, все только переносится на следующий понедельник, и слова про несколько дней до поезда были не совсем правдой – уезжала она через две с половиной недели, – но этот сбой казался ей мутным, вдвойне досадным, потому, наверное, что предшествовала ему долгая полоса удачи.

Последний посетитель, как она и ожидала, вышел и вправду возмутительно довольный; в распахнувшуюся на секунду дверь она увидела, что майорша встала из-за стола, собирает бумаги в папку. Анна вздохнула и пошла к выходу.

Сзади, оттуда, где она провела этот бесполезный день, раздался хлопок, смачный хруст ключа в замке и вдруг – голос, тот, который говорил «в порядке очереди».

– Женщина.

Анна обернулась.

– Да, вы, вы. Приходите завтра к половине девятого.

– Так ведь не приемный…

– Приходите. Приму. Я вас запомнила.

И пошла, отбивая тяжелый ритм острыми красными каблуками, унося в глубь коридора царственный зад, окованный серой форменной юбкой.

Через минуту Анна стояла у подъезда паспортного стола и громко, навязчиво, как радист, потерявший связь с большой землей, повторяла в лицо Шурику:

– Завтра в восемь! В восемь часов! Быть здесь! Здесь! Понял?

Она подносила к самому его носу свои крохотные часики, повторяя: «В восемь, в во-семь ча-сов!», – и Шурик кивал с той же готовностью, как и во все предыдущие дни: «Подял, подял».

Потом, когда ехала на троллейбусе в Кузнечиху, думала: как это она сразу не заметила, что та женщина, если чуть убавить толщины, немного вытянуть лицо и перекрасить волосы, – вылитая Светлана Леонидовна, старшая прапорщица из финчасти, ее подружка и вообще хороший человек.

* * *

Шурик не пришел. Ни в восемь, ни в половине девятого, ни в десять.

Анна металась у подъезда под мелким, спокойным дождем, заглянула в кабинет, рассыпаясь в извинениях, просила еще минуточку подождать («Хорошо», – не отрываясь от бумаг, отвечала майорша), опять шла под дождь, не понимая, зачем это делает, и в пять минут одиннадцатого, от униженности высоко подняв голову, зашагала на остановку.

Разливался по земле теплый осенний день, она ехала в медленном старом автобусе, смотрела в окно, пробуя подсчитать, чего больше – желтых деревьев или зеленых …

В деревне сразу пошла к шпигулинскому дому. Зять шаркал рубанком длинную светлую лесину – кое-где она уже подсвечивала тусклым латунным блеском.

– Бог в помощь, Константин Сергеевич, – сказала она приветливо.

– Бог спасет, – ответил он с той же приветливостью, не отвлекаясь от работы.

– Кось, а что у тебя с матерним земельным клином?

– Ничего. Продал да с Шуркой деньги поделил.

– А Шурику?

– Какому?

– Такому.

Константин выпрямился, отложил рубанок и сказал без угрозы, даже улыбаясь, но внушительно разделяя слова:

– Ты, Анна Алексеевна, не лезла бы не в свои дела.

– Полезу, Кося, еще как полезу, – с этих слов Анна пошла на взлет. – Шурка, ну его к ляду, но ты-то!

– Что – я?

– Он же, Шурик, погибает, понимаешь ты? Купили бы ему домик или комнатку – можно найти по цене, он бы там и жил.

– Пил в смысле?

– Ну и пусть бы пил! Пусть! – Анна закричала так, что обернулся шедший другим порядком незнакомый человек в сером пиджаке. – Это ж племянник, кровь твоя, Костя!

Он опять взялся за рубанок и, сделав несколько движений, остановился:

– Ань, а чего ты отца его родного об этом не спрашиваешь? Что ты ко мне-то пришла?

– Ты же умнее, – проговорила она сквозь подступившие слезы – горячие и злые. – Вы ж его ободрали. С Шуркой ободрали…

Рубанок спорхнул с верстака и спрятался в кудрявом запущенном спорыше.

– А Люська, сестра твоя кстати, пусть подыхает? Ты знаешь, сколько лекарства стоят? Сколько врачам надо дать? Что вы привязались ко мне? Ко мне одному – что привязались вы?

– Эх, моряк ты, моряк, – глухо проговорила Анна и пошла в свой дом.

* * *

Только разувшись, не снимая плаща, она прошла в комнату, достала из шкафа массивный альбом с выцветшим видом какого-то южного города на обложке из свалявшегося коричневого плюша, нашла сделанную в ателье свадебную фотографию Шурика, взяла с полки большие ножницы, одним движением отсекла невесту, остаток положила в сумочку и заплакала.

Слезы эти были недолгими, только для успокоения сердца – вместо капель. Остаток дня она провела одна, в воинственном настроении, а утром села в автобус.

Город она знала хорошо, как здешняя, и потому до Березовой Поймы добралась без блужданий. Теперь предстояло ей среди домов запутанной пыльной окраины найти самого Шурика или «Надю», в существовании которой Анна уже сомневалась. Но вчера она обдумала все, она знала, что делать.

В полдень улицы были полупустыми, ей пришлось изрядно походить, прежде чем она встретила тех, кого искала. Двое мелких, затертых мужичков с усталым безразличием на обжаренных лицах сидели и тянули пиво на скамейке, один край которой был приколочен к стволу засохшего тополя, другой опирался на перевернутое ведро. Анна подошла к ним, уверенно поздоровалась:

– Вы здесь живете?

Один из них взглянул на Анну исподлобья, с ленивым презрением свободного человека:

– Чево надо-то?

– Вот. – Она достала из сумочки фотографию. – Я этого парня ищу. Видели его? Он глухонемой.

Тот, кто отвечал ей, отвернулся. Другой мужичок, с личиком внезапно постаревшего ребенка, коротко взглянул, сказал:

– Таких нет.

– Его Шурик зовут.

Он замотал головой.

– А Надю, женщину такую, знаете? Он у нее живет.

Вопрос о Наде оказался для них более интересным. Они переглянулись, перебирали меж собой какие-то имена и клички.

– Колюхина, что ль, Надя?

– Не знаю фамилии.

– Так она с Колюхой живет, а Колюха не глухой…

Но тот, с детским лицом, вдруг посмотрел на нее снизу вверх, сощурился:

– Маманя, а ты дай две сотки – мы тебе поможем.

– Найдете – дам, – отрезала Анна.

Поговорив о чем-то свалянными голосами, так что слов не разобрать, они допили пиво, поднялись и, сказав Анне: «Жди здесь», – ушли.

Вернулись они довольно быстро – уже втроем, вместе с ними, пошатываясь от непомерной длины каблуков, шла женщина, смуглая, скуластая, худоногая, в застиранной блузе и развевающейся синтетической юбке, какие носили лет десять назад. Эта женщина сама поздоровалась – те двое стояли чуть в сторонке, – взяла фотографию и через полминуты сказала с тихим удивлением:

– Так это Шурка.

– Шурик, – поправила Анна.

– Ну я и говорю, Шурка это… У, мать твою, я и не видела, что он такой.

– Где он? Живет здесь?

Вдруг что-то переменилось в женщине, она заговорила высоким, ныряющим голосом и словами, которые никак не вязались с ее скулами, юбкой и ободранными каблуками:

– Нет, вы знаете, он здесь не живет, но часто бывает, кстати, здесь есть несколько таких же, глухонемых, он с ними встречается, кстати, если что, я их язык немного понимаю, могу перевести, если потребуется.

– Сейчас где он? – строго спросила Анна.

– Вы знаете, в данный момент не могу сказать, где он, уже недели две, как его не видела, но я могу передать ему… А что, кстати, ему передать?

– Вы кто? Надя?

– Я? – Она улыбнулась во весь рот, оголив пустые десны на месте коренных зубов. – Нет, не Надя, и, по-моему, нет у нас никакой Нади, во всяком случае, я не знаю… Так что передать?

Помолчав, Анна сказала потухшим голосом:

– Скажите, что тетя Анна приходила. Что ищет его.

– Хорошо, обязательно передам.

Повисло неловкое молчание.

– Вы не волнуйтесь, обязательно…

Подошел тот, который с детским лицом:

– Маманя, это… триста получается.

– Какая я вам маманя, – сказала Анна, доставая деньги.

Домой она ехала мрачная, думая о том, как глупо дала обмануть себя – совсем как в молодости, когда ходившие по квартирам цыгане всучили ей трехлитровую банку меда, оказавшегося крашеной известью. Надо было не называть имя Шурика. Или стоило бы походить еще, поспрашивать…

* * *

Он пришел, когда Анне оставалось четыре дня до отъезда.

Так же потрошила она холодильник, яростно гремела посудой, и от крика ее ныли стены в сенях:

– Где ты был, скотина комолая?! Тетя Аня ждала тебя! Ждала!

Он лупал глазами:

– Додик! Додик! – и говорил это с такой убежденностью, будто с неба в тот день валились камни.

В паспортном столе строгая майорша их узнала, улыбнувшись, спросила:

– Нашелся?

– Ой, мы заболели, – дрожащим от волнения голосом ответила Анна.

В довершение счастья, женщина сказала ей, что ввиду особого случая документы Шурику постараются возобновить в самые сжатые сроки. Так впоследствии и вышло: через неделю с лишним был у Шурика новый паспо рт с прежней пропиской, а вскоре – сберкнижка и пенсионное удостоверение.

А тогда, уже на улице, Анна кричала ему в лицо:

– Тебе должны прийти деньги! Много! Пенсия твоя. Не трать все. Дочке дай денежку. Денежку дай дочке, слышишь? Сними квартиру и подальше от алкашей. Подальше. Пойди в центр для инвалидов, в центр! Знаешь, куда идти?

– Днаю.

– Вот, иди. Ляг в больницу, я тебя умоляю, ляг в больницу. Тебе должны помочь. И не пей, слышишь, говорю тебе…

На другой день она уехала. Возвращение в Нижнеудинск Анна не любила, но те почти четверо суток пути оказались приятными для нее, потому что она была довольна собой, рада, что упорство ее и строгость не прошли даром, она сделала все, ей не в чем упрекнуть себя, в отличие от родни…

Анна помнила усталые глаза Шурика и не удивлялась им, потому что не раз видела, как глядит свалившееся на человека несчастье.

Она не знала, что ходил за ней, смотрел на нее совсем другой человек.

Письмо

Книг за свою жизнь Шурик прочел не так уж много, и большую часть в детстве – особенно за то недолгое время, когда бабушка заведовала деревенской библиотекой и он почти каждый день, набегавшись по жаре, ходил к ней, сидел в самой прохладной комнате клуба.

– Чево сидишь, бери книжку-ту, лоботряс, – улыбаясь, подталкивала его Валентина, и он брал.

Но помимо тех, настоящих книг, Шурик знал несуществующие книги. Он мог читать во сне, проснуться, опять уснуть и продолжить с того места, на котором остановился. Когда просыпался совсем, все забывал, но иногда какое-то событие оставалось в памяти, и настолько ясное, что он потом, через многое время, не мог разобрать, где он это увидел, в действительности или во сне. Такую он знал за собой особенность, втайне гордился ей.

Тот удар по затылку был провалом в сон – только не от усталости, а страшный, как падение с высоты. И когда нечаявшее тело его валялось в грязном снегу и кружил над ним белый змей, он увидел тетрадный лист в ярко-синюю, с чуть заметным розовым отливом клетку, на нем покосившийся забор старческих букв.

«Здравствуй Шурик миленький мой внучик, пишет тебе баба Валя твоя. Во перьвых строках сообщаю, все у меня хорошо. Только плохо мне что я, сыночка, не рассказала тебе, какая была у меня жизнь…»

Здесь письмо обрывалось. Этого письма он не получал никогда, потому что бабушка никогда не писала ему. Даже учась в интернате, он видел ее каждую неделю; он не мог помнить это письмо.

Он подобрал его где-то в воздухе, в котором растворены мысли и слова людей – живущих и умерших, – слова и мысли, никогда не покидающие землю. Дух его, временно отпущенный на волю, подобрал это письмо, а когда вернулся в тело и тело ожило, выползло, наполненное болью, на асфальт, не было уже того прежнего Шурика, уверенного с самого рождения, что весь мир за него.

Весь оставшийся год заполнили эти обрывающиеся слова, и он искал их продолжение. Он ожил уже с этим, пока еще не проговоренным желанием, которое разом отдалило от него людей, превратило их в эхо.

Поэтому и бегство Дины, и запах он принял с почти равнодушным согласием, и чем более трудной, мерзостной становилась его последующая жизнь, тем ближе казались эти слова, тем яснее надежда, что он увидит их продолжение.

После ухода Дины он прожил в съемной квартире еще недели две, подъел все, что оставалось на полках в кухне. Хозяйка, увидев его одного, с перебинтованной головой, несколько раз приносила ему еду, вздыхала, но всё же велела уйти. Может, и не из-за денег она сделала это, просто поняла, что запах, который она принимала за тающую подвальную гниль, ходит вслед за ее постояльцем.

Когда он ушел, голова уже не болела, только от прикосновения к вспухшему ушибленному месту, отчего носил он шапку, как местный хулиган, на самой верхушке затылка. И в глазах не двоилось, и в стороны не заносило – как-то легко все это прошло. Но зудели, сочились нечистым язвы на отмороженных ногах. Запах от них он чувствовал слабо, но видел, как чувствуют его другие. Несколько раз выгоняли его из автобуса, кричали в лицо что-то злое…

* * *

На улице он оказался обледеневшим мартовским утром.

Город, который был для него необъятным, вдруг стал крохотным, меньше деревни, потому что жило в этом городе всего несколько человек – дядя и те двое или трое, которые ударили его по голове и, наверное, захотят сделать это еще, если встретят его.

Впереди простирался огромный непонятный день, и надо было что-то есть, вообще где-то быть…

Шурик пошел к дяде.

Константин Сергеевич был на работе. Люся, посеревшая, превратившаяся в старуху, накормила его. Пока он ел, ходила от стола к мойке, потом вовсе ушла в другую комнату.

Она звонила мужу.

– Пусть сидит, дожидается, – сказал муж.

– Ко-ось, – устало простонала Люся, – вонища от него такая, что сил нет… и голова выболевшая…

Трубка помолчала несколько секунд и сказала четко:

– Дай денег из прикроватной тумбочки, двести пятьдесят рублей, и проводи его, я потом разберусь… Он хоть трезвый?

Люся тем же высохшим голосом ответила:

– Вроде да… мелет чего-то, я не пойму.

– Сама что делаешь?

– Покормила его, да вот лежать собираюсь. Что мне еще делать-то?

– Проводи, – повторила трубка и замолчала.

Люся вынесла на кухню деньги вместе с его курткой, еще чистой – месяц назад Дина выстирала, – виновато улыбаясь, довела его до двери:

– Завтра приходи. Завтра. Дядя Костя в командировке. В командировке.

Не было в нем никакой обиды. Он так и не рассказал, что с ним случилось. Горестное превращение Люси, еще недавно веселой, крепкой, платок на ее голове, завязанный по-старушечьи под подбородком, отбили смелость говорить о себе. Да и видно было, что Люся не станет спрашивать.

Он был сыт, в кармане успокоительно шуршало… нет, зачем обижаться.

* * *

Тут же, стоя у подъезда, он понял – и понял без горечи, – что маленький город стал еще меньше. Начало первого бездомного дня не тяготило, наоборот, появилась какая-то нерассуждающая, любопытствующая смелость.

И он поехал в Щербинки, поехал, не зная зачем, просто потому, что Щербинками заканчивался город.

Все оказалось на месте: и крашеные тяжелые ворота гаража, и Миша с Сережей, одновременно замершие с округленными ртами.

– Кто тебя так? – спросил Миша, указывая на вспухший затылок, поблескивая глазами, наглыми от страха.

– Ты.

– А пришел зачем?

– Вы знакомые.

– Динка разрешила с нами играть?

– Она к матери ушла.

– Чего так?

– Больше не захотела со мной… – и добавил смущенно, с непонятной гордостью: – Дина ребеночка ждет.

Миша рывком открыл дверь синей восьмерки, упал в кресло и долго барабанил пальцами по рулю. Потом высунулся наполовину, так, чтобы красочнее выглядели его слова.

– Ну ты и подонок, Саша. Женщину с ребенком бросил.

– Она сама… Ребята, вы у меня паспорт забрали. Верните.

Его руки еще говорили, когда он получил сильный тычок в плечо – спереди попер на него Сережа, тощий, смешной в своей ярости.

– Какой паспорт, чего ты гонишь, урод! Ты же на всю голову больной!

– Уже не болит.

Они захохотали.

– С чего ты решил, что это мы?

– Помню.

– Так и вали отсюда, если помнишь, пока по-настоящему тебе башку не проломили.

– Куда идти? Некуда.

Теперь шли они на него вдвоем, подпрыгивая от кипящего внутри гнева и страха, и, может, исполнили бы свое обещание…

Но в маленьком городе оставался еще один человек, который не сказал своего слова, он открыл дверь, и отступающий Шурик уперся спиной в его грудь.

То был человек из банка – в матово поблескивающих ботинках, в черном, ровном, как столп, пальто, из ворота которого выглядывал нежный цветной шарф. В этом гараже человек выглядел чуждо, но сразу повел себя уверенно. К тому же Шурик не видел его раньше, в тот день…

Осмотревшись, он понял, кто перед ним, замер на неуловимое мгновение, после чего улыбнулся, пожал ему руку и пальцем поманил Мишу в закуток. Вернувшись, спросил на языке немых, неумело, но уверенно:

– Что, брат, паспорт, говоришь, потерял?

– Они отобдали.

– Заявление писал?

– Какое?

– О потере паспорта.

– Нет.

– Правильно. Дохлое это дело.

– Отобдали! – повторил Шурик голосом, выстреливая рукой в сторону тех двоих.

– Разберемся, брат! – улыбчиво прокричал человек в пальто.

Было в этом «разберемся» столько успокаивающего, что Шурик потерял малый остаток рассуждения и обмяк. Следом человек сказал Мише, картаво и грубо:

– Что стоишь? Запрягай!

Синяя восьмерка привезла его на улицу, очень похожую на ту, на которой он жил с Диной. Человек в пальто водил его по каким-то домам, о чем-то говорил с какими-то людьми.

В некоторых домах их угощали, Шурик шел за человеком с овечьей покорностью, опустив морду. Спросить, зачем эти дома и люди, он не успел, поскольку был уже благостно пьян, а к вечеру – пьян до беспамятства.

* * *

Он очнулся и почувствовал – все повторилось: чужие стены, горбатый певучий диван, мутная боль во всем теле… Только в окно глядела непроспавшаяся весна, а вместо красивой девушки напротив сидел на полу человек в клетчатой рубашке, похожий на тощего, изломанного жизнью кота, и неотрывно глядел на него.

Наконец руки старика спросили участливо:

– Плохо?

Шурик поднялся, сел:

– Мы где?

– У меня.

– Ты кто?

– Надя.

– Имя такое?

– Фамилия моя – Надеждин. Все зовут Надя. Я раньше обижался, а теперь – нет. Вставай. Похмелиться хочешь?

Старик начал подниматься, встал на четвереньки – перед лицом Шурика оказалась пушистая макушка, осыпанная бежевыми пятнами.

Когда увидел его стоящим в полный рост, спросил:

– Я здесь зачем?

– Поживешь. Тебе ведь все равно негде, – распялив рот, добавил: – Нам помогать будут. Обещают. Пошли.

Они посидели немного на кухне, молча допили оставшиеся на столе полбутылки. Шурику стало легче, даже весело стало.

– А по-настоящему как тебя зовут?

– Никак, – ответил внезапно помрачневший Надя, зыркнул злобно. – Сидишь – и сиди.

Он не успел понять, чем обернется эта перемена, дверь хлопнула так, что вздрогнуло стекло на столе. Вошел незнакомый человек, сел за стол, достал из нутра огромного засаленного полушубка бутылку без наклейки, разлил, выпил, не дожидаясь других, и прошипел так громко, что Шурик услышал:

– Холодищ-щ-а…

Шурик хотел спросить: «Ты кто?», – но снова хлопнула дверь, пришли другие люди, и сколько их, уже было трудно разобрать. Они набились в кухню, ходили по комнате, пол под ними двигался, как водная поверхность, поплыл по дому тошнотный, сладковатый чад, гул голосов…

На другой день все повторилось: и горбатый диван, и мутная боль в теле, и сидящий на полу босоногий Надя.

* * *

Он понял, что не надо никуда идти, раз уж теперь огромный город закончился в этом доме. Всё так же приходили и уходили люди, в дела которых он не вникал, в ссоры не вмешивался, хотя слышал, о чем они говорят и спорят. Он пил с ними, но у него была своя, чуждая им забота. Когда проходило гадливое неудобство внутри, опять вспоминалось: «Плохо мне, сыночка, что не рассказала тебе свою жизнь…»

Строчка эта ошеломила его открытием: у бабы Вали была своя жизнь? Какая-то жизнь помимо него, жизнь, в которой его не было? И что она могла рассказать, вернее, что он мог спросить у нее, у существа, которое с самого начала, без доказательств, считал неотъемлемым от себя? В этой молчаливой убежденности он дожил до взрослых лет, и была она, эта убежденность, настолько сильна, что даже смерть бабушки не расколола, не разорвала его. Может быть, в тот момент его отвлекала любовь красивой женщины, но он вдруг понял, что показывал Дину бабушке, как пятерку в дневнике или красивый гриб, и никогда не спрашивал себя, почему Дина выбрала его.

Три года без бабушки он разговаривал с ней, не замечал ее отсутствия, он сам был жив и уже потому в глубине себя не верил в бабушкину смерть, хотя видел ее мертвую, видел гроб, разрытую землю и крест. То, что мир, привычный с детства, казавшийся нерушимым, начал отдаляться от него, он не связывал с ее уходом.

Но вдруг, после тех строчек, как-то неожиданно и непонятно – связалось.

Он не мог объяснить эту связь, он только чувствовал ее, и прежде всего чувствовал то, что смерть Валентины не оставила ему места на земле.

Она уехала, все забрала с собой, и люди, которые раньше ласкали и защищали его, теперь его не видят.

Он вспомнил, как Валентина показывала ему фотокарточки. Все умещалось в одной раме, под одним стеклом: молодой Константин в тельняшке, его свадьба, чьи-то похороны, Шурка в военной форме, дед Василий в черном костюме с белым кудрявым цветком в петлице, Шурик в кроватке… Были какие-то незнакомые люди: старики с бородами, старухи со строгими лицами, в тяжелых платках, кто-то еще… Может, они и есть та самая жизнь, о которой он не знает.

Хотя почему не знает? Валентина показывала ему: это дедушка твой, Сергей Петрович, это прадедушка, а тут Анфиса, прабабка, вот и хоронят ее… Из этих объяснений понял Шурик только то, что у него жизнь устроена не хуже, чем у прочих, – такие же рамы висели в других домах.

Сама Валентина тоже была там, среди тех людей, но в том возрасте, в котором он ее уже знал. Наверняка когда-то она была молоденькой девушкой, как Дина или Светка, может быть, красивой. Шурик пробовал представить ее такой, но получалось одно и то же – она, уже старая, сидит на их высоком крыльце, глядит на розовеющий далекий берег, на черный лес и ждет… Чего она ждет? Кого?

И выходило так, что кроме него, Шурика, ждать ей было некого – не дядьку же, который все может и никогда не потеряется, не Шурку, навсегда потерянного?

Так отчего ей плохо – там, откуда она пишет? Может, есть у нее – там – что-то очень важное для него?

* * *

А временами казалось, что эти мысли да и само видение – пустое, дурь, неизвестно, где подобранная.

Нет никакого письма, и бабушки нет.

И все, что было, можно забыть. Все, окружающее его сейчас, исчезнет в один миг, если он встанет, пойдет к тем, чью фамилию носит…

Нужно прийти и сказать: я – Шпигулин, Александр Александрович, не на улице найденный, есть дом, в котором я рос, – дайте мне жить в этом доме. А пахнет от меня, потому что болят ноги, помогите мне вылечить их, и тогда они перестанут пахнуть, помогите мне, как вы помогали бабушке, ухаживали за ней до последнего дня. Помогите мне достать новый паспорт, я не знаю, как это делается, я очень плохо говорю и почти ничего не слышу, а вы говорите, слышите, и вы очень умные. Вы должны помочь мне, потому что паспорт я потерял не по своей вине, я шел устраиваться на работу, ведь ты же, дядя Костя, Константин Сергеевич, знаешь, куда я шел…

В том, что он собирался сказать, он не видел ни единого слова неправды, и каждое из этих слов поднимет на ноги любого хорошего человека, а они – хорошие люди, только очень заняты и болеют.

А неправда в том, что он здесь, среди чужих людей, которые непонятно зачем делятся с ним едой, наливают ему, как-то по-доброму, щедро наливают, и он не отказывается, потому что так легче переносить непонятное, незваное появление их в его жизни.

Все они исчезнут, а он станет каким был, найдет Дину – или, нет, Дина найдет его. И даже если не хватит сил сказать, он напишет. На таком же листке в синюю клетку.

Но чтобы сказать так, чтобы сбылось все, надо иметь свою волю, а воля его спала. Просыпалась она, когда он пил, мысли становились ясными, несказанные слова – звенящими…

Видно, поэтому все и вышло нелепо.

Выпивши, поехал он к дяде, добрался совсем поздно, продрогший и почти протрезвевший; на дверь, обтянутую кожей, с тяжелым золотым номером, смотрел с растерянностью и страхом, и от страха этого, от холода и отчаяния лег он возле батареи на лестничной клетке и уснул – так крепко, что обмочился во сне.

Дядя его выгнал. Так же властно, как в тот раз, много лет назад.

Раньше казалось ему, что до правды, которая все изменит вмиг, надо только переступить порожек. Теперь встала перед ним стена.

Стена была, потому что наперед знал ответ на эту правду.

Ему скажут: мы помогали тебе всегда, а что ты? Тебя отовсюду прогнали – из семьи, с работы. Ты пьешь, опустился до бродяги. Ну и что, что ты глухонемой, посмотри, как живут такие, как ты. Они сами карабкаются, к тому же государство им помогает. Ты карабкаешься? Нет. Ты обращался к государству? Опять же нет. Почему ты не можешь так же, как другие? У тебя проблемы, а у нас? Наши беды ты знаешь? Ты – ленивый, пьяный, грязный – хоть раз спросил нас, как мы бьемся? И за что мы бьемся? За жизнь, Шурик. За нормальную и как таковую. А тебе тридцать шесть лет. Ведь если бы ты пришел сразу и трезвый, тогда, наверное…

Он перебирал в уме эти слова, простые, как гвозди, и понимал, что они тоже – правда, такая же, как и его собственная. Можно, конечно, спросить: отчего же вы с бабушкой так хорошо, а со мной – нет. Но они ответят: так ведь и бабушка хорошая, заслужила. К тому же она – наша мать. А мы – порядочные люди.

Так он и жил, между двумя этими правдами, не зная, какая из них сильнее.

Однажды, добыв немного денег, поехал в деревню – совсем трезвый, чистый, если не считать ног.

Шел он по улице и увидел издали: на скамейке у дома, глядящего веселыми голубыми глазами, сидели дядя, его жена в платочке и сосед Котов. Они о чем-то беседовали, но больше молчали, жмурясь от закатного солнца.

И всей кожей Шурик почувствовал, как исходит от них блаженный покой праведно уставших людей, законно и уместно проживающих на свете, и этот покой стоит для них его всего.

Ноги – зудящие, мокрые, с ломотой, ныряющей по костям, звенящей в распухших пальцах, – сами понесли его к дому Анны.

Страх перед стеной и желание перебраться через нее сменяли друг друга. Страх приходил в то утро, когда Анна ждала его у паспортного стола.

Потом он сам пошел к Анне и ругань ее слушал со смирением и надеждой.

А потом он устал, и замолкло все, и только окала бабушкиным голосом песенка: «Ай, ду-ду-ду-ду-ду-ду, потерял слёпой дуду, потерял слёпой…»

Ничего бабушка не написала ему больше, так и не рассказала, какая у нее была жизнь. Но он уже и не искал продолжения письма – песенка звала его куда-то, шел он на этот неисчезающий звук.

Через месяц, после того как стал он человеком с документами, упало на его сберкнижку тысяч семьдесят или больше, его пенсия за неполный год. Анна и здесь позаботилась, попросила одноклассника своего Анатолия Котова сходить вместе с Шуриком в сберкассу – беспокоилась, как бы чего не случилось.

– Ты бы хоть дочке деньжонок-то дал, – наставительно напомнил Котов, когда Шурик положил в один внутренний карман сберкнижку, в другой – красную пятитысячную.

– Дочке – дам.

Котов потом вспоминал, что сказано это было с непривычной ясностью.

* * *

К зиме обложили Константина Сергеевича беды.

Врачи по секрету сказали, что жена его совсем плоха, осталось только надеяться, что протянет она два-три месяца.

Дочка собралась замуж и требовала свадьбу «как у людей».

Раздел дома шел тяжко. Получалось, что не обманывала его юристка с нарисованным лицом, рассказывая о замечательных людях, с которыми сводила ее судьба. Адвокат выскребал из дела последнее, за что можно зацепиться, и, конечно, деньги из карманов Константина Сергеевича – был он в долгах, к чему не привык.

Но самое дикое известие пришло после новогодних праздников – долгих и печальных. Шепнули ему, что Шурка вроде как собирается расписаться с той бабой.

Он поначалу не верил, но дурными догадками измучил себя вконец и в феврале поехал в соседнюю деревню, отыскал брата, спросил – правда ли? И брат ответил – правда.

– Шурк, ты соображашь, что делашь? Ладно ты со мной цапаешься… Дом ведь чужому человеку достанется, курве этой!

Брат смотрел на него выцветшими, по-детски наглыми глазами, и, когда говорил, кадык двигался в его худой шее винтовочным затвором.

– Ты это… поосторожнее, – ровно сказал Шурка, – курвами были те, вот оне были… А я, может, только теперь понял настоящую жизнь. Хочу хорошо встретить старость. Имею право.

Презрение и бессилие охватило Константина.

– Да встречай ты чево хошь, но дом-то! Она суд выиграет, на себя все перепишет, а тебя вышвырнет.

Шурка смотрел на брата не отрываясь и сказал все так же ровно:

– Меня не вышвырнешь. Не за что, – и добавил, чуть улыбнувшись: – Я ж не пью.

Было в его словах столько глухой убежденности, что Коська плюнул, обозвал брата матерно, сел в машину и уехал.

* * *

Домой он вернулся будто больной. Не здороваясь, не заходя к жене, молча переоделся в халат с драконами и заперся в своей комнате.

Константин привык всегда думать только о деле, не отвлекаясь на необъяснимое и, следовательно, ненужное. И сейчас он не искал корень зла, потому что ясно видел его. Это была подпись – его ошибка, чудовищная по своей нелепости. Ошибка, которую мог совершить только глупец или, наоборот, самый опытный, разумный человек – как шофер, благополучно отъездивший всю жизнь по самым страшным дорогам, за год до пенсии попадает в какие-то по-девчачьи смешные аварии. У него в автоколонне был такой…

После той подписи все пошло наперекос, и, не будь ее, освободились бы силы и деньги, и он не разрывался бы между спасением отеческого дома и жены. А ведь ее можно было спасти, можно, на каждую хорошую клинику есть еще лучшая. Заграница, наконец, там ведь мертвых оживляют.

Хотя как тут поможешь, когда почек, считай, нет, на искусственной живет…

Он начал думать, как будет хоронить Люсю, как будет жить без нее, как объяснит дочери, что свадьбу придется отложить, и, может, надолго, хватит ли места в оградке, сколько уйдет на памятник и прочее, где занять денег… Жена болела долго, и он не стыдился таких мыслей. Даже больше – такие мысли приводили его душу в порядок, и сейчас они помогали, он успокаивался.

Но вдруг рухнуло откуда-то сверху… Шурка! Такой ли Шурка дурак, как он считал всегда? Он вспомнил ту встречу, его клоунскую солидность, кадык, немигающие выцветшие глаза – и вдруг будто ударило его: это ж я дурак, а не брат. Не его охомутала эта баба, а он ее – крышу ей крыл, лекции читал о международном положении… Ведь мстит Шурка, мстит… Мать его не любила, все шпыняла, вот он и отомстил за все. Так этого хотел, что даже пить бросил.

«Да что ж так поздно до меня доходит», – простонал он. И впервые почувствовал он себя беспомощным, почувствовал, как бежит по костям дурная истома, от которой взмокло тело под мягким халатом…

Но то бежала не истома, то бежала по проводам весть, которая довершит его несчастья.

Весть неслась по бесконечным проводам, проникла в его мраморный телефон с позолоченной трубкой и забилась звоном.

– Шпигулин…

Неуверенный молодой женский голос в трубке замолк, слышалось только, как шелестит бумага.

– Ну я Шпигулин, говорите, чего хотели.

Шелест прекратился.

– Александр Александрович Шпигулин у вас проживает?

– Не проживает он здесь.

– Он по вашему адресу зарегистрирован.

– Зарегистрирован, но не живет. – Константин повысил голос. – Это кто вообще звонит?

– Центральное РУВД. По нашей базе Александр Александрович зарегистрирован по этому адресу. Родственник ваш?

– Допустим.

– Давайте без «допустим». Обнаружен труп, на нем паспорт с регистрацией. Вам надо прийти на опознание…

– Какой труп?

– Нужно прийти в морг на опознание…

– Подождите, женщина, какой труп?!

– Обыкновенный. Знаете адрес морга? Если не придете в течение суток, будет похоронен как безродный.

За дверью раздался голос дочери:

– Па-ап, иди есть.

Последнее слово было «безродный», он перебирал его в уме, не понимая смысла, оглушенный самим звуком этого слова.

– Ждать не будем, – повторила дочь.

Он собрался с силами, выдохнул:

– Без меня.

Больше его не беспокоили. Он сидел какое-то время неподвижно, откинув голову на высокую, как у судей, спинку кресла, плети рук доставали до пола – будто отдыхал он после бани, красный, мокрый, слабый…

На полке под телефоном белел обрез массивного ежедневника: он потянулся за ним, нашел номер, набрал.

– Аня, умер Шурик. Что делать?

Анна не узнала голоса: то был женский голос.

Он повторил:

– Что делать… слышишь?

После недолгого молчания Анна сказала сухо:

– Пока не знаю. Позвоню тебе через десять минут. Через десять.

Она сидела на стуле возле тумбочки со старым серым телефоном, думала, закусив карандаш.

Минуты через три она говорила в трубку:

– Светочка, тебе надо идти… да… некому больше… не может он, и не пойдет… Во что бы то ни стало, слышишь, во что бы то ни… Его похоронят как безродного, этого нельзя допустить… узнаешь его… и еще по ногам, они красные, в язвах… да, вспухшие. Светочка, не бойся, миленькая, ничего не бойся. Звони мне сразу. Сразу!

Светка все исполнила в точности. Даже документов у нее не спросили, достаточно было сказать: «Я двоюродная сестра». По пути она собиралась с духом, изо всех сил старалась выгнать из себя злую фантазию, рисовавшую то, что ей предстояло увидеть, и перед тем, как открыть дверь, зажмурилась до мерцания в глазах, но зрелище оказалось кратким, как пощечина.

– Ваш? – спросил человек в синем халате, откинув клетчатое покрывало.

Она увидела только губы и тут же ответила:

– Наш.

Человек закрыл покрывало.

Ей передали прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором были какие-то документы и сберкнижка. В сберкнижке, почти новой, без следов частого пользования, машинной, будто вышитой строчкой, значился остаток – четыреста тридцать четыре рубля. Две предыдущие строчки извещали, что основная сумма – семьдесят с лишним тысяч – ушла с книжки давно, еще осенью.

Светка спросила, отчего он умер.

– Переохлаждение, скорее всего, – ответил человек в синем халате. – А может, выпил дряни, отключился прямо на свежем воздухе, как это у них бывает… Увидим, короче говоря. – Помолчав немного, спросил: – В порядок-то будем приводить?

– Да, конечно, – торопливо ответила она. – У него есть костюм. Мы привезем. Завтра, наверное…

* * *

Константину выделили автобус. Анна прислала денег, прочие тоже скинулись понемногу. Светка с мужем купили все, что нужно. Юрка Гуляев, почерневший, уже неузнаваемый, с двумя товарищами согласился копать могилу за полторы тысячи на всех плюс выпивка.

Оказался на похоронах и белый февральский змей, но вышло это по чистой случайности. В тот день случилась в городе авария – прорвало теплотрассу на окраине, причем сильно прорвало, так, что фонтаны били из-под земли, вода разливалась по асфальту и замерзала. Дороги перекрыли в нескольких местах, поэтому пришлось выезжать из города запутанным дальним путем, как раз по тому шоссе, что вело к заводу «Ритм» и где змей отбывал службу.

Была суббота; трасса, и без того мало загруженная, считай, пустовала, змей скучал и потому оживился, увидев желтый пазик и две легковых машины, плетущиеся за ним. С разбегу он ударил автобусу в лоб, прошелся по боковым стеклам и замер, увидев знакомое лицо.

По правде говоря, узнать его было трудно: это было не лицо, а маска, приставленная к телу в костюме и помещенная в открытый красный ящик.

Но маска сохранила немногие детские черты, а жизнь змея была бедна событиями, память свободна… Он узнал, прошептал что-то удивленное и вслед за автобусом пролетел до самого кладбища, оставив далеко позади служебное место. Ему захотелось во что бы то ни стало увидеть завершение этой грустной прошлогодней истории – завершение неожиданное, потому что змей считал того грузного парня в трехцветной куртке заснувшим от холода. А он еще как-то и где-то прожил целый год…

Змей видел со своей высоты, как плавно, незаметно для тех, кто внизу, изгибается земная сфера, а прямо под ним – линия дороги и ровный пятнистый квадрат, в который новой точкой вписывают еще одну душу. И змей сказал про себя: «Вот, Александр Александрович, и приложился ты к праотцам своим, и, может, с праотцами тебе лучше будет, потому как старики и дети всегда рядом, они похожи, и любовь меж ними бестревожная, неспешная, не как у расцветших, занятых людей».

* * *

Шурка пришел на погост сам, когда Юрка Гуляев уже закончил работу, сидел с товарищами на рыжей земляной куче, ждал автобуса.

Поздоровался за руку со всеми троими:

– Скоро подъедут?

– А я отколь знаю, – ответил Юрка. – Хошь стопочку?

– Не пью. Ты заместо меня выпей.

– Заместо тебя не хватит. Надо б еще добавить. Скажи там своим, коль сам не дашь.

– Скажу.

Пока разливали, пили, закуривали, Шурке хотелось поговорить, но о чем спросить копалей, он не знал. Наконец вспомнил:

– Ты, говорят, его чуть в пруду не утопил.

– Кого?

– Сына.

Юрка помолчал, затянулся глубоко, поперхнулся дымом.

– Шурика, что ль? – сказал, осилив кашель. – Было дело. – Он улыбнулся и снова закашлял. – Все печенки мне бабки его повыели, и ты еще тут…

Сидевший рядом с ним незнакомый Шурке мужичонка показал пальцем на дорогу:

– Глей-ка, вон – едут.

Увидев автобус, Шурка вздрогнул, отошел от могилы на дорогу, так и простоял там, пока выгружали гроб, ставили на табуретки. Его видели, но не звали помочь. Только перед тем, как опустить гроб, Светка оглянулась на него и Шурка подошел, постоял вместе со всеми. Никто не плакал, только шмыгали носами.

Когда все было сделано, Константин сказал брату без выражения, для порядка:

– Поминать-то пойдешь?

Шурка услышал, повернулся неловко, не вынимая рук из карманов, оступился в снежную обочину и ответил:

– А пойду.

В новой пристройке накрыли стол – небольшой, будто садились семьей чаю попить. Константин вспомнил, как в прежние времена – да какие прежние, недавно совсем – столы тянулись вдоль стен, у проулков ставили садовые печки, в ведерных кастрюлях варили суп, а пока варилось, обходили ближних и дальних: «Теть Варь, приходи поминать… Дядь Сань, поминать приходите».

Сидели молча. Константин налил, сказал:

– Ну, помянем, – и встал. Стоя, видел: Шуркина суковатая рука обнимает стакан с красным киселем.

Еннафа подняла детское чистое личико:

– А ведь Шпигулиных-то мужиков остались только ты да Шурка. Вымираем, прости Господи…

– И самое печальное, что умирают молодые, – сказала Светка. – Половина кладбища, страшно смотреть.

Ее не поддержали.

Шурка глядел на бутылку, будто взглядом хотел опрокинуть ее. Решительно налил себе.

– Шу-ур, ты чево? – пискнула Люся.

Шурка встал:

– Помянем сына, – и, не дожидаясь других, выпил – затвор в горле сделал три отмеренных движения.

Коська тоже выпил и сказал:

– Какой он тебе… Сыновей-то ростят.

– Все равно, – ответил он без обиды. – Я родил. Жизнь, так сказать, дал.

– А на хрена была ему такая жизнь?

– Какая уж есть. У каждого своя.

И еще налил. Коська – себе. Женщины притихли, чуя, как крепчает ветер.

– Больно уж Валя его любила, – сказала старуха, – будто позвала.

– Да, очень любила, – поддержала Светка. – Хорошенький был. А всё водка.

– Не водка, – злобно сказал Константин. И повторил тише: – Водка здесь ни при чем.

Шурка раскраснелся. Достал «Приму».

– Дай мне, – попросил Коська к общему удивлению: курить он недавно бросил.

Вышли в сени, стояли молча. Вдруг Шурка спросил:

– Тебе сколь сейчас?

– Пятьдесят один.

– А мне пятьдесят шесть… – Помолчал немного. – Братка, а ведь мы с тобой так и не выпили за всю жизнь.

– Сейчас – что, не пьем?

– Не, я говорю, как люди не выпили, один на один.

Константин посмотрел на брата – ведь и вправду ни разу не выпили: разные очень.

– А тебе разве можно? Ты ж вроде того…

– Мне все можно, Кося, все.

Молчали, чувствовали, как назревает одно общее желание.

Шурка заговорил первый.

– Может, в материну избу? Там не топлено, правда.

Константин подумал: можно бы, но разволнуется жена, да и неудобно перед людьми.

– Не надо, – сказал он.

Шурка заглянул ему в глаза и проговорил почти робко, будто денег у брата занимал:

– Слышь, я тут – у себя – одному дачнику дом отделываю. Печка железная, согревает мгновенно. Плитка электрическая, свет… Все есть.

– Так это ж ехать надо?

– Ну да, ехать.

Константин затушил окурок. Одна его часть по привычке противилась глупому намерению, но другая говорила, что это и есть тот самый случай, когда можно узнать наконец, правда ли Шурка мстит ему за нелюбовь матери? Он узнает, выбьет ответ, и тогда душа его успокоится.

– Поехали.

Они вошли в комнату, Константин сказал, что надо ему отвезти Шурку домой.

– Куда ты, дядь Кость, ты ж выпимши, – встревожилась Светка. – Погоди немного, Володька мой скоро подъедет, он отвезет.

Но Константин махнул рукой и вышел.

– Да и ладно, спят гаишники сейчас, – сказала она. – Давайте помянем. Царствие Небесное Шурику.

* * *

Была Шуркина деревня совсем рядом, но Константин поехал дальней дорогой, чтобы успеть в более-менее приличный магазин возле трассы.

Они стояли у полных светящихся прилавков, Константин с привередливостью знающего человека выбирал закуску.

– Во жизнь! – восклицал Шурка. – Помнишь, как раньше – одна консерьва. А теперь бери что хошь.

– Это все подделки, брат, одни подделки.

В том чужом доме они вместе растопили новую железную печку, отчего быстро потеплело. Константин, собирая скорый мужицкий стол, спросил брата:

– Так я, Шурк, и не понял: ты расшился, что ли? Или срок кончился?

Брат будто не слышал вопроса, ходил по комнате, искал занятие рукам: занавеску поправил, одернул покрывало на койке, потом полез в шкаф, долго гремел посудой, наконец обернулся, поставил на стол две граненые стопки.

– Вот был я, Кося, обычный алкаш. Плохо это? Плохо, скажешь ты, и будешь прав.

– И к чему это?

– А к тому, что – хорошо.

– Быть алкашом?

– Веришь – нет, только сейчас понял: для меня это было хорошо. Вот сегодня хоронили его… сынка-то, Шурика. Пришел бы посторонний человек и спросил: а отчего помер? Ну и сказали бы ему, мол, судьба такая: сам инвалид, мамка в детстве бросила, баушка померла, а отец – пьющий и гулящий. Известная вещь, вроде как все сходится для такой судьбы. А отец, – голос Шурки подпрыгнул до фальцета, – вот он стоит! В новой куртке, в пиджаке и одеколоном воняет! Трезвый, сука!

– Ты для чего пить бросил? – напористо спросил Константин.

Но Шурка опять будто не слышал. Налил себе одному, хлопнул, поморщился:

– Я как трезвый стал, веришь – нет, себя возненавидел. Потому что жить стал всем назло… Вот вам назло! Чтоб, значит, за год-два всю свою раздолбайскую жизнь наверстать…

– Ну? Наверстал?

– Да. Стал хорошим человеком. Только понял, какие ж мы, хорошие люди, твари. Нам человека сожрать – святое дело, как похмелиться. Я ведь тебя, Кося, хотел из избы выгнать. Чево лыбишься, правда хотел… А замерз он, кукленок этот. Как так, Кося?

– Это ты меня спрашиваешь?

– Нет, братка, нет. – Шурка замахал руками. – Это я так, вообще спрашиваю. Ты дайче верно сказал: настоящие отцы, которые сыновей ростят. Все правильно, мой грех… Ну а теперь-то что мне делать, скажи? Опять по бабам шастать? Так годы не те, да и зло все от баб. В алкаши, может, вернуться?

Константин улыбнулся слегка:

– Вроде как уже вернулся.

Шурка расхохотался, откинулся назад, так что едва не опрокинул коленями стол. Отдышавшись, разлил по стопкам:

– Поздно. Жизнь-то кончилась, Кося…

– Дурной ты, Шурка. Вправду, не обижайся… – беззлобно сказал младший брат. – Я было подумал, что нет, а теперь вижу – дурной. Не пойму да и не понимал никогда, чего ты хочешь?

– Все ж тебе объяснил, ты чем слушал? Сперва свободы хотел, потом – тебе насолить, а сейчас ничего не хочу. Ничего. Блаженного загубил.

Константин увидел: глаза брата подернулись маслянистой пленкой и глядели на него неподвижно. Перед тем как окончательно сдаться хмелю, брат произнес:

– Пей, Кося. Тебе ведь тоже… аллес капут!

Покачнулся, свалился со стула и замолк. Вечер кончился.

Коська кое-как напялил на брата куртку, затащил в машину и, проехав две улицы, вытащил у крыльца, помог встать на ноги. Шурка держался, хотя раскачивался, как метроном. По лицу его блуждала глупая улыбка.

– Ежжжай, братка, ежжжай, а то щас будет… – Он комически сделал губы дудочкой, готовясь выговорить. И выговорил шепотом: – Све-то-преставление!

Коська и вправду испугался – как-то весело испугался, по-мальчишески. Даванул на газ, вылетел за околицу… Проехав немного, остановился. Впереди горбилась и уходила в темноту одинокая снежная дорога. Редкими светящимися точками подрагивала вдали родная деревня.

Он узнал, что хотел узнать, был доволен своей догадливостью, и то, будет ли брат продолжать тяжбу, не сильно его заботило: брат возвращался в прежнее, привычное для него состояние и это значит, что будет перемена, что-то другое… Он вспомнил маслянистые, мутные Шуркины глаза, и потому не придавал значения его странным словам, и даже усмехнулся им, но вдруг слова, будто озлобившись на его усмешку, повторились далеким предгрозовым гулом, отразились непонятной, несвязной, но пугающей мыслью: мальчик с лицом куклы-неваляшки лежит под землей, рядом с их матерью, а это значит, что уже ничего не будет «по-прежнему».

Мучительно захотелось еще выпить. В сумке осталось – захватил он непочатую бутылку, ведь собирались основательно, чтоб не бегать, чтоб за всю жизнь посидеть. Выпил, сколько смогло за раз принять тело. Домой ехал, не разбирая пути, чуть не увяз, а приехавши, не разговаривая ни с кем, не отвечая на бабье квохтанье, рухнул в постель.

А утром был стук в дверь. Предстала Шуркина юристка. Говорила она так, что слова рвали ее, и алая шапка, похожая на большой сигнальный плафон, ходила ходуном.

– Вы знали, что ваш брат закодирован от употребления алкоголя? Знали! Вы спровоцировали пьянку? Вы! Вас будут судить за убийство! За умышленное убийство!

* * *

Все, что давило на него, исчезло разом.

Процесс о разделе дома прекратился за смертью ответчика. В марте умерла Люся. Дочь замуж не пошла – что-то у нее там разладилось. Дел больше не было. Разве что работа. Чувствовал он себя как хозяин, проснувшийся после большого многолюдного праздника и увидевший, что гости разошлись, все вокруг было его, и все пустое.

Когда потеплело, пробовал он устраивать пикники во дворе. Первый раз пришли двое одноклассников. Константин повеселел, показывал новый мангал собственной конструкции, посмеивался над тем, что никто в наши времена не умеет правильно укладывать куриные крылышки на решетку – положат с десяток и рады, «а вот у меня умещается до тридцати пяти штук».

В другой раз никто не пришел: у всех дела.

Летом взял отпуск – специально, чтобы привести в порядок могилы, и сделал все, как привык, в лучшем виде. Казалось, будто и не деревенские это были покойники, поскольку лежали они под каменными крестами, незнакомыми здешнему погосту. Когда заказывал портреты, отдал в мастерскую Люсину фотографию, где она была еще молодая, и тот самый свадебный снимок Шурика, который Анна разрезала большими ножницами, – в уголке виднелось белое плечико невесты. Шурик получился на камне настолько торжественным, что Константин улыбнулся и подумал: «Эх, в начальники бы тебя».

Он осмотрел свою работу, понял, что теперь она сделана, другой работы нет и надо идти домой. Константин закрыл дверцу оградки и вышел на рыжую пыльную дорогу, по которой в сенокос 1860 года брел, запинаясь о травяные кудри, старый человек. Он услышал вздохи падающих трав и спросил:

– Православные, чей это луг?

– Господ Борисовых, – ответили ему.

– Борисовский, стало быть.

– Он и есть. Чай не здешний, коль спрашивашь?

– Здешний я, только слёпой. Небо от земли различаю, а боле ничево. – Помолчав немного, он вновь заговорил: – Милые, летась я тут, на лугу Борисовском, дудку свою потерял. Ай видал кто?

Люди засмеялись:

– Не, дедушка. А на что тебе дудка-т?

– Вы, милые, зря смеетесь, то знатная дуда была. Ходили мы шестеро слёпых, я седьмый, по белу свету, я на ей песни играл, християне нам копеечку давали, хлебца. Так все и ходили: я на дуде свищу, слёпые за мной… – Медленно, боясь упасть, сел он на траву. – Бывало, сядем эдак вот, я и крычу: дядя Митяй, ты тут?! Тут, бает… А Ефим? И я тут. А дядя Миняй? Фрол, Костянька-малой – все здесь? Все!

Глядя, как выкрикивает он имена, задрав голову, косцы хохотали.

– Так беда невелика. Ребята в орешник сходят, тебе нову дудку вырежут.

– А на кой она мне таперь, – ответил странник, – нет никого. Вроде нестояща вещь была, а всех вместе держала.

Он ушел. Того слепого косцы долго помнили. А кто-то из них сочинил песенку.

2015 год

Чахоточная дева

Переписанное сочинение

* * *

В школе нам велели написать три тетрадных страницы про «пушкинскую осень» на примере известного каждому стихотворения. Вот фрагмент:

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,

Из годовых времен я рад лишь ей одной,

В ней много доброго; любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится. На смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Улыбка на устах увянувших видна;

Могильной пропасти она не слышит зева;

Играет на лице еще багровый цвет.

Она жива еще сегодня, завтра нет.

* * *

Писать про Пушкина считалось легким делом, поскольку для нас его упростили не то что до конструктора – до пирамидки из пяти-шести элементов, не собрать которую – признак невменяемости. А я был вполне вменяем, и собрал, и меня не ругали. Стержнем конструкции было то, что Пушкин «наше всё», и если он любил осень больше других времен года, тем хуже для этих времен. Необходимые цитаты в конце параграфа…

Странное сравнение осени с безнадежно больной девой, которая может понравиться кому-то, осталось для меня иероглифом, не поддающимся расшифровке, поскольку в ту пору я ничего не смыслил в девах, чахотку считал какой-то исчезнувшей аристократической болезнью и осени не любил, потому что осенью надо было идти в школу.

А кроме того, подобных расшифровок от меня и не требовали. «Во глубине сибирских руд» не забыл? Ну и молодец, мальчик…

Но «дева» пришла сама, через много лет.

Одно из первых воспоминаний осени осталось до сих пор – облачный день с еще неостывшим ветром…

Было мне семь, а моей прабабушке за семьдесят, мы ходили по грибы в дальний Румянцевский лес. На обратном пути она устала, села на краю обрыва, под которым текла наша зеленая несерьезная речка, достала из корзины пузатый светлый огурец, кусок черного хлеба, поела и сказала:

– Пришел бы ко мне Бог: «На-ко тебе, Анфиса, еще сто лет, живи…» А я бы сказала: «Мало мне, дай побольше».

Она рассмеялась своей выдумке, улыбаясь, повторила несколько раз, будто оправдываясь: «Жила бы и жила, жила бы и жила…» – потом замолчала и глядела на воду. Видно, мир в тот день показался ей особенно прекрасным.

Для меня тогдашнего прабабушка обитала на другом континенте, потому что готовилась к смерти, каждую осень, перед моим отъездом домой, прощалась навсегда: «Ну, сынок, поди уж не увидимса». (И так – до моего почти тридцатилетия.) Ее забота меня не касалась, но те слова – на берегу – я запомнил. Почему? Наверное, потому что на той дороге, которой не знал, уже ждала меня мысль: зачем было создавать этот восхитительный мир – с грибами, Румянцевским лесом, зеленой речкой, пузатыми огурцами, теплым ветром, – чтобы потом выпроваживать из него человека, выталкивать, как пассажира с уже недействительным билетом? Ради чего создавать красоту и заставлять расставаться с ней?

Началось это лет в двадцать с небольшим, в ту пору, когда от избытка здоровья не можешь ходить – бежишь, бежишь… И была это не мысль, а какие-то странные приступы вроде удушья. Едешь в трамвае – и вдруг: а зачем еду? и зачем трамвай? рельсы, вдавленные в усталый горб моста, этот город, эти люди?

Тогда мне казалось, что от этих припадков, иногда парализовавших почти в буквальном значении, можно избавиться – надо стать великим. Величее всех. Но как только подходила эта мысль, «зачем» подступало и давило сильнее. Зачем книги, за которыми я охочусь, учения, о которых говорят вокруг меня? Зачем тогда эти всечеловеческие движения, империи, революции, наука? Зачем страсть познания, честолюбие?

Наверное, следует спросить о продолжении этого «зачем», тем более что оно кажется очевидным – «… если всё умрет». Но – удивительно – никакого продолжения не было. Это возникало, пропуская мысль о смерти, которую двадцатилетний организм не принимал, это, видимо, физиология, неусвоение смерти детьми, что наглядно доказал Корней Иванович Чуковский. Можно назвать это «абсурдной болезнью», возникающей от вдыхания бессмысленности окружающего мира, к которому прилагаешься и ты в качестве неотъемлемой части – раз уж родился.

События моей тогдашней жизни, как я теперь понимаю, не виноваты в «абсурдной болезни», хотя вся наука и так называемый здравый смысл восстают против этого утверждения. Собственно событийный ряд – учеба, друзья, любови, служба, женитьба, работа – отнимал много сил (и давал их же), но в самую суть меня, в мое «сердце самолета» не вторгался, шел как бы рядом. (Вообще моя биография видится мне и сейчас наискучнейшей штукой, а чужие – почему-то нет.)

К чему это привело?

Незаметно для себя я поверил этому «зачем», пустился во все тяжкие и однажды ночью поздней осени, в селе Жукин под Киевом, написал прощальные ругательные письма всем, а на рассвете порвал их мелко-мелко и бросил в уборную, испытывая к ним больше отвращения, чем к нечистотам, в которых они оказались.

То же знакомое «зачем» заставило меня порвать письма – и больше не появлялось в моей жизни. Так что же все-таки оно хотело сказать мне тогда?

Что вообще это было?

Правильно верующий человек сказал бы наверняка – бесы. Но бесы приходят к тем, кто не может узнать их (иначе какой смысл посылать?), а кроме того, такая версия слишком очевидна, чтобы сразу поверить в нее.

Это было соприкосновение с самой основой бытия, непонятный шум – дыхание того первичного океана, в котором сочтена всякая жизнь. Наверное, он напоминал о себе таким странным образом только для того, чтобы узнать, буду ли я слушать дальше и, если буду, готов ли принять то, что ждет всякого человека, прожившего свою весну и вступающего в лето.

* * *

А потом пришло время, когда у океана появилось имя – Бог, и мне казалось, что я слышу уже не дыхание, а слова. И поначалу они были полной противоположностью прежнего «зачем» – будто утешали за его навязчивое присутствие.

Я обмирал от радости, что эта жизнь моя – вот сейчас, когда я делаю вдох и выдох, – только самое-самое начало, и, даже если она прервется, значит, зачем-то это нужно Тебе, и будет что-то другое, но – будет. Ничего не закончится. И Страшный суд не окажется страшным, потому что Ты видишь, как я стараюсь, и Ты, как обещал, не погубишь своего творения из-за проступков, которые есть атомарная мелочь перед задуманной Тобою бесконечностью моего бытия. А потом – воскресение, и все умершее вернется, только в лучшем, исправленном виде, и среди всего этого буду я, обязательно буду…

Но по утрам я спотыкался о камень, читая правило, слова молитвы Василия Великого: «И даруй нам бодренным сердцем и трезвенною мыслию всю настоящего жития нощь прейти…» Смысл мне был понятен, потому что «земные вещи принимай за слабое отражение вещей небесных», и если говорить о жизни, которая наступит потом, то она будет настолько светла, что по сравнению с ней нынешний свет – тьма, ночь…

Но понимание не спасало. Почему – «ночь»? Почему святой говорит мне, что я должен эту жизнь – живую, пахучую жизнь, которую так люблю, потому что не любить не могу, ибо я живое существо, – почему я должен ее перетерпеть? И «бодренное сердце», и «трезвенную мысль» – принимаю не рассуждая, по-солдатски, а «нощь» – не могу. Даже при наличии смысла.

Может, я что-то сам себе здесь надумал и это просто терминология того времени? Ведь понятно, к примеру, что «раб» – обозначение подчиненности, а не собственности. Собственностью обладает лишь Он, и оттого делаться «рабами человеков» – красть у Него.

Но, вспоминая камень в молитве Василия Великого, я вдруг оглянулся и увидел, что запинаюсь не только по утрам, – слышалось отовсюду, из прошлого и настоящего, о «юдоли скорби», которая к тому же есть «краткий миг» (об этом говорили даже престарелые партработники), и дана она для подготовки – не более.

Жизнь в определенном смысле не так уж коротка. Обращаясь к не лучшим фрагментам своей жизни, я не назвал бы ее «мигом», потому что «миг» мучил меня тем, что никак не хотел проходить. Пять минут на дыбе и пять минут в теплой ванне – чудовищно разные отрезки времени. «Миг» – когда хорошо, и грусть его ухода восполняет лишь надежда на другой миг, будущий.

Поначалу мне казалось, что эти мысли – в прошлом. Ушла слякотная, неряшливая молодость, и все налилось упругими зелеными соками, повылезало из почек и куколок, зароилось, загудело, запахло, оглушило меня. Жизнь начала править сама. Я растворился в этой жизни, в ее переменчивости, я стал ею самой. И не то чтобы все складывалось благополучно и весело, просто прибавилось сил; перемены, даже несчастные, казались только к лучшему, надежды не были пустыми и глупыми, как в молодости, – они становились настоящими шагами, движением, я увидел, что иду, и хотелось идти дальше. Разве не по Его милости я иду? Как повернется язык назвать это «ночью»?

В конце концов я устал – поднял камень, о который оббил ноги, и ради душевного комфорта оттащил его туда, где хранится мое благородное незнание. Я не смог примирить веру и радость жизни, и требовалось данный факт зафиксировать. Было это год назад, а может, больше. Я и теперь этого не могу, особенно если от радости перепью.

Радость бессмертия дается одной рукой, когда другая отнимает радость настоящей, теперешней жизни, превращая ее в «ночь». «Радуйтесь и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех…» А здесь?

Это – типично «летний» вопрос.

* * *

Осень – образ старости. Получается, что у тех, кто не доживает до нее – как Пушкин и его «дева», – своей осени нет. Но я уверен, что это не так.

Сравнивать течение человеческой жизни с переменой времен года (а мы живем в стране, где все четыре явлены четко и почти повсеместно) – обычай настолько давний, что как-то неловко вновь его толковать. Может быть, только стоит отметить расхождение с календарем, отсчитывающим начало с зимы (или с осени – как до Петра), что, конечно, неверно.

Начало – весна. Она болезненна, как всякое рождение, неприглядна, неряшлива, ведь ей, особенно в первые времена, не до красоты. Главное ее чувство – голод, потому что из пустоты, из зимнего посмертья она высасывает себе пищу.

Насытившись, она незаметно превращается в лето – самодовольное, поглощенное самим собой и оттого уверенное, что оно и есть собственно жизнь…

Зима – тоже жизнь, только посмертная, про которую говорят, что ты есть, имеешь желания, страсти, но ничего сделать не можешь, потому что плоть утратила способность к движению, оцепенела, и оттого воля твоя бессильна. Это великая тишина, за которой скрыто многое, и для глаза нет ничего прекраснее русской зимы. А для жизни она непригодна.

Осень – единственное время года, в котором есть движение, и невозвратные перемены в природе происходят в немногие дни, есть прозрачный холодный воздух и краткая вспышка бабьего лета. Осенью правит уже не собственная воля живой природы, а то, что сильнее ее: «Когда минует день и освещенье, природа выбирает не сама…»

Потому что движение осени – движение к угасанию живого и неживого, к смерти – но не той, что заклинали ацтеки, не той, которой пугают детей, а смерти как завершения, итога, прояснения того, что не было замечено, понято за летним буйством, опьянением молодости и силы. Осень открывает, что густая зелень листа держится на тонкой сетке прожилок, которые разрушаются от одного прикосновения, – и ты видишь хилый скелет этого самодовольства.

Осень – ясность. Да, ясность, хотя это слово трудно применить к поре, когда преобладает серое небо, но это та ясность, которая сама – свет.

Давно вычитал в газете: в реанимации одной больницы умер пациент, осциллограф уже несколько минут показывал ровную полосу, врачи собирались снимать датчики с тела, но линия подскочила, потом еще раз, еще… Больной ожил, сел на лежанке и сказал, что очень голоден. Ему тут же принесли из столовой, он съел полный обед, лег, вздохнул блаженно – и умер. Теперь – насовсем.

Часто говорят, что в последних остатках жизни человеку вдруг становится легче, иногда настолько, что он, наверное, думает – все отменяется.

Моя бабушка с утра ревностно выпытывала у домашних, что за город такой – Каир, а когда оставалось ей не более получаса, бодро спросила, скоро ли будем обедать, хотя в годы болезни ее заставляли есть.

Мой друг Юра Щуко умер прямо на сцене, во время воскресного спектакля, в краткой паузе перед репликой: «Я спрашиваю, кто вы такая?» Все вспоминали, что играл он в тот день с особой, возрастающей энергией. Кстати, было это тоже осенью…

Смерть вполне объяснима с точки зрения естественных наук и богословия, а вот этот миг – зачем он?

Я не знаю (и слава Богу), что он открывает людям, и уж тем более не утверждаю, что приведенное выше – общее правило.

Но почему-то верю, что вот это прояснение в угасании предусмотрено в самой сути жизни, а его природный образ – краткий, ясный осенний свет, в котором все «иное».

Верю потому, что смерть вообще нелепость, но совсем уж нелепо умирать, ничего не поняв, не увидев по-настоящему.

В осени есть то, чего не знает весна и что знает, но не в состоянии прожить и понять лето, – та точка, в которой сходятся две параллельные прямые – радость жизни и память смертная.

Мне кажется, это и есть то, что искали все и всегда, потому что без этой «точки» невозможно подлинное счастье.

Поиск мучительно труден. Оттого есть самый простой способ, к которому чаще всего и прибегают, – нужно игнорировать что-то одно: радость или память смертную. Но если оставишь только «память…» – будут вокруг сплошь черные одежды, и сколько бы меня ни уверяли, что это такая форма радости, причем истинной, не омрачимой ничем, я не могу в это поверить.

Оставишь одну радость – опустишься до свиньи и умрешь как свинья.

«Радость жизни рассеивает внимание, рассредоточивает, останавливает всякое стремление ввысь. Но жить без радости… Значит, выхода нет. Разве что черпать жизнь из великой любви, не опасаясь наказания рассеянием» (Альбер Камю. Записные книжки).

Где бы только найти эту «великую любовь»…

Но, когда сходятся прямые, таинственно соединяются радость жизни и память смертная, все становится другим: нега – нежностью, страсть – жалостью, и в радости уже нет постыдного, и смерть не такая страшная, и нелюбимое дитя влечет сильнее обласканного, и чахоточная дева видится прекраснее знойной женщины, и все «без ропота, без гнева»… Сама жизнь теряет в этой точке свою непредсказуемость, страшащую изменчивость, все замирает, как прозрачным осенним днем, когда по воздуху плывут паутинки и природа обретает праздничный храмовый цвет – золото на голубом.

Картина «Видение отроку Варфоломею» написана в осеннем «интерьере» (как и вообще многие картины, где изображены святые), может быть, не только потому, что осень соответствует традиционному представлению о русской «скудной природе». Святость сама по себе – осень, осенняя ясность, и стремление к святости есть стремление к этой ясности, к тому, чтобы она была не мгновением, не предсмертным прояснением, а пришла и не уходила. Чтобы стала вечной осенью.

Эта осень приходит не только к святым, она итог умной жизни и дается независимо от возраста и сил. Пушкин, когда любовался «чахоточной девой», был силен, а жить ему оставалось два с небольшим года и уйти не от болезни и старости. И здесь виден высший смысл расхожей фразы «дни его были сочтены».

Кто счел – дал ясность.

Наверное, это и есть та самая «пушкинская осень», которую я не понимал в школе. Тем не менее и сейчас я не могу похвалиться открытием, потому что понимать не значит пережить, – моя осень еще не наступила.

Послесловия

Иногда тянет перечитать свои старые вещи. Приятно, если по прошествии времени ничего не хочешь в них изменить, или что-то добавить к ним, поскольку пишущий человек, я думаю, вообще стремится – подсознательно или явно – к созданию вневременного текста.

Четыре сюжета, представленных в этой подборке, были написаны в разные годы. Не скажу, что они лучшие, но, читая их, я был в целом доволен собой. И вдруг самодовольство мое исчезло. Уже не помню точно, когда это случилось, однако знаю – почему: написанное оставалось неизменным, но изменилось многое вокруг, и, самое главное, изменился я. Разумеется, в этом нет никакой трагедии для окружающей действительности, меня и моих опусов. Литераторы переделывают свои произведения к очередному изданию, осовременивают их – это обычная вещь…

Но я решил, что лучше ничего не менять, а просто дописать недосказанное и свое отношение к сказанному. Метод не самый изящный, зато простой и наглядный. Послесловия – не самостоятельные тексты, они – отражение автора, который, слава Богу, прожил после первых публикаций этих эссе сколько-то лет, и надеется пожить еще…

Старик дефис Букашкин

2000 год

– Тебе нужно выбрать угол зрения, – сказал он. – Предлагаю два варианта. Или ты, как Гомер – сверху все созерцаешь. Или, как Жуковский – снизу вверх: «О-о-о»! И так далее.

Гомер мне нравился больше, это льстило самолюбию. Но жизнь так сложилась, что я не Гомер. Жуковский тоже не годился: при всей своей оригинальности, Старик-Букашкин не похож на гуру и столп. К тому же, как я понял впоследствии, такой взгляд вряд ли понравился бы ему самому. Но я нашел «свой угол» – журнал наружных наблюдений – нечто, напоминающее то, что составляли агенты всевозможных охранок. Только у этого журнала и «агентского» есть лишь одна общая черта – отсутствие претензий на глубину. Что увидел – записал. Ну и то, что немножко думал при этом.

Старик-Букашкин и я

Старик-Букашкин живет в Екатеринбурге. В своем городе он достаточно хорошо известен – в том числе и широкой публике. Музей истории города проводил опрос, и оказалось, что его считают одним из символов столицы Урала – наряду с Ковпаком, Ройзманом, Чернецким. Возможно, и за пределами региона – благодаря стараниям телевидения – о нем слышали, как о милом, чудаковатом старичке, расписывающем помойки, гаражи, заборы и прочие неприглядные места города забавными стишками и рисунками «под детство». Например: «И кошка многому научит: не пьет, не курит и мяучит».

Но эти заметки пишутся для тех, кто не живет в Екатеринбурге и не знаком ни со Стариком-Букашкиным, ни с его творчеством.

И это – самое скверное обстоятельство для автора. Почти трагическое. Ведь читателю, не знающему ни того, ни другого, как объяснить, о чем речь? Вот если бы Суриков, Суворов, Альпы или, на худой конец, сокровища Лувра… Так ведь Лувр в каждой хрестоматии «по изо», а для постижения Старика-Букашкина придется специально ехать в этот крупный промышленный и культурный центр, на что вряд ли кто решится – разве что с оказией или за казенный счет.

Нет, объяснить-то, конечно, можно – даже доходчиво и забавно. Мол, есть такой чудаковатый дядечка с длинной бородой, который все помойки (см. выше)… Но именно эти намеки на чудаковатость вызвали во мне внутренний протест. Все дело в том, что у меня было впечатление, которому придется доверять как единственному доказательству. Серая полиграфия здесь бессильна. И даже цветная – ибо и она не передаст ощущения перехода из пространства в пространство.

На первый взгляд здесь нет никакой мистики: этот переход знаком почти каждому из нас. У всякого города есть парадная сторона, та, которой он показывается «на люди». Ты идешь по какой-нибудь центральной улице, где все вымощено, освещено, где все изощряется в призывах потратить деньги – одеться, сфотографироваться, выпить-закусить и вообще почувствовать себя хозяином жизни.

Но стоит свернуть с магистрального пути куда-нибудь за угол, и увидишь, что другая сторона жизни совсем рядом, что там уже ничто не призывает почувствовать себя ее хозяином, а незамысловато посылает в строго противоположном направлении. И сходу я решил, что Старик-Букашкин, пока еще не знакомый мне лично, решил эту беду слегка поправить. По крайней мере, именно так я думал, когда перед встречей отправился по неприглядным закоулкам Екатеринбурга, чтобы зафиксировать на фотопленку эти забавные стишки и картинки – причем отправился в такой день, когда природа поманила теплом, поматросила и бросила в серый, малоснежный холод. И вот я нашел ту помойку…

Очень хорошо, что я почти ничего не смыслю в искусстве, особенно в живописи. Если бы понимал, то, наверное, принялся бы за дело глупое и бессмысленное – сравнивать и искать, к какому направлению художеств причесть эти росписи. Но поскольку имею мозг свободный от искусствоведения, то заявляю с чистым сердцем и полной ответственностью. Это была лучшая галерея в моей жизни. Повторяю: не помойка – галерея. Ибо от первой же картинки – «Собачку, кошку и даже льва / мне очень жалко, заболева…» – меня охватил тот восторг, которого я не помню уже давно. Это восторг особого свойства… И с каждым гаражом, стеной, мусорным баком восторг охватывал все сильнее. Наверно, он каким-то непостижимым образом передался даже «мыльнице» – она сама начала снимать бурными очередями, когда в видоискатель попалась трансформаторная будка с картиной «Так без устали котик – хороший и тихий/ сидит и сидит в ожиданьи котихи».

До встречи со Стариком-Букашкиным оставалось еще много времени. Я уходил в парадную часть города, где люди скучно коротали воскресенье. Под памятником Татищеву и Гмелину с надписью на постаменте «Здесь были…» в обнимку с магнитофонами прыгали подростки в рогатых шапочках и в штанах с ширинкой, удлинённой до щиколоток. На мосту через пруд паренек в черном берете дал мне листовку со свастикой. И я чувствовал явственно, как восторг тает…

Потом возвращался – и возвращался восторг – особенно, когда на стене возле облупленного окна возникал Старик-Букашкин со товарищи: «Ну до чего же хорошо: и жизнь прожил и жив ешо»… Опять уходил – и снова возвращался. И все повторялось с четкостью отлаженного механизма. Я долго пытался понять устройство этого механизма, этого восторга, который неизменно возникал, как только ноги доносили меня до закутка одной из центральных улиц…

Ведь что я видел? Картинки для детей? Но картинки для детей я видел и раньше – и даже очень хорошие – в лучшем случае они вызывали восхищение мастерством художника. Стишки забавные? Так ведь стишков этих – в каждой газете. И даже встреча со Стариком-Букашкиным ничего сразу не открыла мне. Только потом мне открылось, и все оказалось поразительно просто.

Галереи Старика-Букашкина – это нарисованное добро в чистом, эталонном виде – как в палате мер и весов, – без посторонних примесей и фракций. Мы все пьем воду и дышим воздухом, которые могут быть более или менее чистыми, но вряд ли знаем – какие они сами по себе. Так же и добро. Кроме того – это добро, выраженное в предельно ясном, чистом «первичном» языке. Если бы в стихи Старика-Букашкина вкрался хоть один «прикол» – все бы неминуемо рухнуло. Потому что «прикол» – очень точное слово – на самом деле таит в себе нечто садистское: что-то протыкают иглой и прикалывают к стене на обозрение и посмеяние.

Но есть еще хуже… В свое время Старик-Букашкин любил, играя в слова, переставлять слоги – получалось необычно и многозначительно. Он даже мне предложил поиграть, но я подкинул ему чужое немыслимое старье – Бронетемкин Поносец. Услышав, он остановился, чтобы отдышаться и с хмурой категоричностью сказал:

– Это не юмор. Это злой юмор… Нет, это еще хуже – это пародия.

Наверное, так оно и есть – нынче время пародистов. Когда, от душевного бесплодия, все друг друга передразнивают, не мудрено забыть, как выглядят вещи в их первозданном виде. Старик-Букашкин не забыл – и даже нарисовал, как выглядит добро. И это не милое чудачество – а, простите за нескромность, научный факт, который объясняет причину моего восторга. Такого чистого продукта я нигде не видел. Если хотите – можете приехать в Екатеринбург и проверить на себе.

Старик-Букашкин и паспортные данные

Перед самым моим отъездом Старик-Букашкин наказывал строго-настрого, чтобы я не вздумал писать это имя в каком-то другом виде и редакторам не давал своевольничать.

– Я не старик, я не хочу, чтобы меня считали стариком. И я не Букашкин. Я – Старик дефис Букашкин!

Он щепетилен – что объясняется не только особенностями характера, но и, наверное, особенностями биографии. Нынче Старик-Букашкин на заслуженном отдыхе, а в прошлом – инженер, работал в «оборонке» (где все, как в той рекламе – с точностью до миллиметра), потом в энергетике, потом, после ухода на пенсию, дворником. Вернее – народным дворником, как он себя называл. Разумеется, у него есть официальное имя – Евгений Михайлович Малахин – но, как мне показалось, он не любит, чтобы его художества увязывались с паспортными данными. («Это ж кагебешники – в скобках обязательно фамилию по паспорту встряпают! У нас кого-нибудь сегодня интересует, что Чуковский на самом деле Корнейчуков?»)

И вообще, он, человек, который нарисовал добро, раздражается когда его называют художником.

– При чем здесь художник! Человек! Пришел такой вот веселый человек…

Давным-давно, когда город узнал о расписанных гаражах, мусорных баках и прочем, веселого человека заманили на телестудию, и начали пытать – вы кто? Поэт? Художник? Пророк? Веселый человек жарился под софитами, не понимал, о чем идет речь, и вообще остался недоволен. Причем не только той телестудией, но и прессой как таковой – слишком часто, как считает Старик-Букашкин, журналисты представляли его не тем, кто он есть. Хотя, по-моему, здесь не обошлось и без его личного участия, поскольку имя – такое же его произведение, как стихи и картины… Когда на страну рухнула свобода, он, что называется, варился в самой гуще и был не чужд эпатажа – являлся перед публикой под именем К. А. Кашкин. Пресса, понятное дело, все это освещала, но чопорные редактора методично вымарывали заглавную «А» в результате чего возникал некий К. Кашкин. А это совсем уж ни в какие ворота, ибо фамилия была такой же частью экспозиции, как сама картина. И тогда в отместку он заменил инициалы на Б.У. – то есть Бывший в Употреблении Кашкин. Но, и эти буквы зачастую трактовались неправильно (возникал какой-то Борис Устинович) – и так, методом проб и ошибок, появился Старик дефис Букашкин. В каталогах на букву «С».

– А я-то – говорю, – грешным делом подумал, что Букашкин оттого, что вы зверюшек очень любите. Букашек всяких…

– Так это правильно! – громко соглашается Старик-Букашкин. – Все в имя входит. У меня даже стихи есть: «Меня зовут Старик-Букашкин, Люблю я очень даже вас, Букашки, мошки, таракашки…» И так далее.

Биография имени важна, поскольку Старик-Букашкин – человек-акция. Пик его активности на этом поприще пришелся на последние советские годы, когда в 1987 году группа самодеятельных художников, поэтов, певцов организовало общество «Картинник». То, чем общество занималось, невозможно отнести к какому-то конкретному жанру – а лучше ко всем сразу. Объездили они, считай, весь Союз – участвовали в рок-фестивалях, устраивали акции на площадях, в фойе концертных залов… Частушки пели – на злобу дня. Нонкомформистские, но добрые. (А ведь тогда было много злых частушек и прочего. Я даже помню, что один фестиваль назывался «В каждом рисунке – сволочь»). Пели про съезды, комсомольцев, перестройку, а также на вечные темы. К последним можно отнести цикл стихов под названием «непейки» – т. е. о том, что не пить лучше, чем пить.

Ты не пьешь, не пью и я

У нас прекрасная семья…

Изобретали «живые книги», картины свои рисовали на разделочных досках и дарили всем – сотнями. Артефакты пользовались бешеным успехом. Понятно, что бесконечно это продолжаться не могло – в том числе и потому, что доски, хоть и стоили копейки, а на всех не напасешься. Но не поднимется рука приплетать сюда финансы – ведь тогда мы не увидим одну из главных сторон акции под названием «Старик-Букашкин».

Художник может гордиться, что за его картины платят бешеные деньги. Или дают не менее бешеные на какую-нибудь акцию – вроде заворачивания рейхстага в полиэтилен. Наверное, эти художники стоят того. Но естественное движение Старика-Букашкина совсем другое – подарить. Расписанные гаражи, разделочные доски, самодельные книжки и еще многое – все это подарено. Даже в одном интервью он сказал, что мечтает иметь кусочек земли в центре города: «Буду сидеть среди цветочков и прохожим раздаривать». Понятно, что человек он небогатый – пенсионер.

Ых, как бы не жилось нищо,

А все же хочется ещё.

Старик-Букашкин и буквы

Беспечен у косули вид,

А это грустно, грустно:

Она забыла алфавит

И письменно, и устно…

Я в мастерской Старика-Букашкина. В крохотном закутке – что-то вместо прихожей – молчат барабан и балалайка, надрывается чайник, и смиренно ожидают хозяина его неизменные сопровождающие – брезентовая сумка с «ДЕДскими книжками» и белая трость, украшенная цветочками и надписью: «Палочка Старика-Букашкина». Я переписываю от руки его новые стихи, которых по числу букв в алфавите – тридцать. (На мягкий и твердый знак стихов он сейчас не сочинил – а раньше были). Он берет у меня листы и, шурша бородой по бумаге, въедливо проверяет каждую буковку, запятую, тире – все до мельчайшей черточки у него осмыслено: текст – это изображение, картина.

– Ты, может, хочешь спросить почему все стихи по алфавиту? Объясняю. Я считаю, что язык умирает, и я хочу, пока не поздно, привлечь внимание читателей к прекрасному русскому алфавиту. Конечно, кириллица лучше – аз, буки, веди, глаголь, добро… Ну, ладно, пусть будет – а, бэ, вэ… Но не эй-би-си!

И, склонившись чуть ли не к моему уху, шумно прошептал:

– Я ненавижу эй-би-си! Я боюсь, что люди забудут алфавит, я теперь все пишу только по алфавиту. Оптимисты говорят, что это ерунда, а я нет – я паникер. Меня пугает то, что происходит с буквами.

Оптимистов, может, и не пугает, что, вот, стоишь ты – грамотный человек – у какой-нибудь вывески, рассматриваешь слова, пытаясь для начала определить, на каком языке написано, и только потом читаешь. Оптимистам главное, чтоб «смысел» дошел… А вот Старику-Букашкину боязно. От себя скажу – это не боязнь ксенофоба. Это очень старая боязнь. И не только наша. «Человек, – писал Бэкон, – думает, что ум управляет его словами, но случается также, слова имеют взаимное и возвратное влияние на наш разум. Слова, подобно татарскому луку, действуют обратно на самый мудрый разум, сильно путают и извращают мышление».

Человеку, которому все равно, КАК говорить и писать, в конце концов, становится безразлично, ЧТО говорить и писать. Человек становится – никакой. И нашествие «эй-би-си», наверное, не такая уж безобидная вещь. Хотя бы потому, что мы мыслим словами, а буква – первичнее слова. Старик-Букашкин едва не задохнулся от раздражения, стоило мне только спросить про его соседей по гаражам и заборам – про «грэффитчиков».

– Это мерзость, мерзость! Эта пропаганда латинской буквы, это поклонение латинской букве!

Я понимаю его раздражение, хотя лично ничего не имею против «эй-би-си»: просто они для нас – неживые. А Старику-Букашкину хочется, чтобы живым было все – и буквы, и слоги, и слова, и вещи. Даже чужие слова – если в них видится наш, живой корень. У него есть свое личное издательство, называется «Дер Бук» (Бук – букашка, бука, букварь…), которое в лице самого Старика-Букашкина и его друзей выпускает самодельные живые книги. Каждая – в единственном экземпляре. Идея родилась давно – еще во времена выступлений «Картинника».

– У нас была такая акция. Вот беру я большую стопку бумаги, на первом листе написано: «Война и мир» роман Льва Толст…» – открываю стопку, а там крупно – «ОГО»! А что еще может еще сказать человек, когда первый раз открывает такой роман? Человек скажет – «ОГО»! Ожило слово! Или еще: сгибаю листок пополам и пишу снаружи: «Тот, кто бросил пить вчера, чувствует себя прекра…» А внутри – «кра-кра-кра» – и полетел. (Показывает, как свободно машет крыльями-листками тот, кто бросил пить вчера.) И тут же эту книжку дарю…

Вообще в Старике-Букашкине явственно чувствуется тяга ко всему изначальному. К изначальным вещам – дом, дерево, корова… К тому, что основательно подпорчено пропагандой: «Малыш, что борется за мир, мне, конечно, очень мил». В его стихах даже еда – самая изначальная – щи, каша, горох.

Ох, гороху замочишь,

В горшочке поваришь

И лопай сколь хочешь,

Любезный товарищ!

Может, это уже возраст? Ведь и Лев Толстой от романов-колоссов на закате лет перешел к букварю, сказкам и рассказам в стиле «Жил мальчик, звали его Филиппок…»

Старик-Букашкин и печальное

Встретила женщина доброго

И полюбила его…

Так восторЖЕНствовала любовь и зло

Было наказнено.

– Я теперь слово «любовь» в своих стихах не использую, – сказал Старик-Букашкин. – Его затаскали совсем. В каждой песне по двести раз – любовь-любовь-любовь…

(Примечание: на обратном пути, в поезде читал книжку «Апокалипсис нашего времени» и обнаружил, что Вас. Вас. Розанов тоже избегал этого слова и по той же причине – затасканности, истрепанности, опошленности. А ведь он, наверное, как никто понимал в любви: недаром Бердяев назвал Василия Васильевича «гениальной русской бабой».)

Старик-Букашкин дружит со словарями, потому что очень любит буквы и слова – и поэтому знает, что некоторые из них лучше не трогать без особой надобности.

Потом, когда впечатления от Старика-Букашкина сформировались, начали приобретать различимые очертания, мне подумалось, что самая явная его черта – инстинктивное неприятие грязи. Грязи в буквальном и переносном смысле, везде и во всем. Он расписал множество мусорных баков, но слово «помойка» не любит. Грязное, некрасивое слово – даже для таких мест можно подобрать куда более приличное обозначение. Особенно, если изменить само их привычное обличие. Когда он работал Народным дворником, то одно из таких мусоросборищ так отчистил и разукрасил дивными картинами, что потом приходили старушки и жаловались – дескать куда ж нам теперь мусор выбрасывать, здесь – рука не поднимается.

Собственно, теперь и следует сказать, как появилась эта идея – расписывать самые неприглядные места города. Началось это лет 15 назад, когда один приятель Старика-Букашкина попросил его расписать трансформаторную будку – ему сына вести в первый класс, а там во дворе это страшилище стоит. И он расписал – море, огромная бабочка, апельсин… (Правда, потом кто-то дорисовал руку, которая из моря за этим апельсином тянется – утопленник будто. Старик-Букашкин руку закрасил, потому как счел добавку хулиганством). Но это была стена, а стены, как считает Старик-Букашкин, – продолжение травы, растущей из земли.

Насчет помойки все сложнее – это целая концепция. Старик-Букашкин считает, что скоро все искусство окажется на помойке – вот, в ожидании переезда он и обживает это место. Для себя в том числе.

Может, так оно и будет. Или уже есть. Старика-Букашкина, как вы помните, пугает то, что происходит – и не только с буквами.

Однажды посмотрел Старик-Букашкин передачу, в которой одна психологиня объясняла потаенный, подсознательный замысел рекламного ролика, в котором пацан брызнул тетеньке на грудь кетчупом и начал прямо с груди подбирать его булочкой.

– Так спрашивается, это для подростков реклама? Нет! И взрослые, сказала дива, мечтают побыть безнаказанными и нахулиганить! Так ведь оказывается, они закладывают – мы удовлетворяем ваше желание делать мерзости! Так наоборот же надо, ребята! Давайте бороться с нашим стремлением к греху! Не-ет… Надо поощрять, раз человек любит.

А что касается помоек, то сейчас он не стал бы их расписывать. Помойки нужно спрятать подальше. Грязи вообще быть не должно.

P.S. Спустя 15 лет

Двухтысячный год пришелся на тот счастливый период, когда можно было выпросить на работе какую угодно командировку – только тему давай. Времена стояли доинтернетные, домобильные, и мне доставляло несказанное удовольствие приехать в другой город, снять в гостинице номер с телефоном (можно даже без туалета – лишь бы телефон был) и, сделав десятка два звонков, отыскать нужного мне человека. Было в этом какое-то ребяческое ощущение всемогущества…

Хотя случались и чудеса: в Томске, например, я увидел своего персонажа в день приезда, на остановке. Мои знания о нем ограничивались именем и фамилией, я готовился к длительному поиску.

Отправляясь в Екатеринбург, город мне совершенно незнакомый, я даже имени своего героя не знал – только псевдоним. Увиденный за несколько дней до отъезда телесюжет паспортных данных странного художника также не раскрывал, но почему-то убедил меня в том, что Старик-Букашкин – бомж (по-сибирски «бич»), настолько он был обтрепан, нечесан, сидел среди мусорных баков…

Еще в поезде я решил, что не надо есть колбасу, купленную для себя – она станет моим пропуском в чрево столицы Урала. Колбасой я подкуплю местных клошаров, они мне, конечно, скажут, где искать этого бородатого, с палкой… Но поход по подворотням ничего не дал – я не нашел ни бомжей, ни тем более картин. Дело решилось на другой день, случайно и очень быстро: проходя мимо газетного киоска, я увидел номер «Уральского рабочего», на первой полосе большой снимок – дворник с длинной бородой метет тротуар (была весна, и газеты писали, разумеется, о том, какая в городе грязища после сошедшего снега) и меня осенило – он же дворник! Как я мог забыть это? Я позвонил в редакцию, спросил фотокора, поинтересовался – не Старик ли это Букашкин? Оказалось – не он. Но Старик-Букашкин был вовсе не бомж, а знаменитость (см. основной текст), богема, культурные люди города считали честью знать его… Открытием он был только для чужих. После недолгих упрашиваний я получил-таки его телефон.

Мне показалось, что он обрадовался моему – совсем незнакомого человека – приезду. С первых слов похвастался, что по его творчеству пишут дипломы в университете. И, вроде бы, даже кандидатские.

Хотя что-то бомжеватое в нем все равно было – его обычай одеваться в тряпье, ходить с всклокоченной бородой, в странных, нелепых шапках (и так же одевался его внук – ангельского вида мальчик) смотрелся особенно дико на фоне его жены – благоухающей духами, сановитой дамы в меховой шубе. Мне почему-то сразу, после нескольких фраз их разговора, показалось, что она настрадалась с ним… Квартира Старика-Букашкина также говорила о двух несовместимых способах жить – облупленная краска на деревянном полу в прихожей соседствовала с изысканной чайной посудой и вообще явными признаками женского старания – почти бесплодного – наладить «все, как у людей»…

Мастерская – как я понял основное его обиталище – находилась, хоть и в самом центре города, но, чтобы попасть в нее, пришлось протискиваться между забором и стеной здания, потом пролезть через дыру в другом заборе, преодолеть теплотрассу с залежами мусора возле труб, спуститься в подвал – в почти абсолютной тьме, по лестнице с обвалившимися ступенями…

Наконец, сам Старик-Букашкин был не такой приветливый дедушка, как это показалось при первом разговоре. Почему-то взъелся на мой диктофон – забубнил, насупив брови: «Ты зачем это достал?… убери… сказал, убери… не люблю я этого…» – и хотя я тут же убрал диктофон, не мог успокоиться: «зачем… не люблю я этого…» Он вообще много ворчал.

Но вредность человека, который нарисовал добро в чистом виде, по сути своей не может походить на всякую другую вредность. Потом я увидел – граница между тем, что его возмущает, и тем, что он любит, похожа на низенький порожек, который он переступает раз по сто на дню, как это бывает у детей и людей, не затвердевших к старости. При всей его внешней расхристанности, проглядывал в нем вышколенный технарь, привыкший все – разговор, рассказ, прием пищи, письмо – выстраивать в нужной, единственно верной последовательности. Я уже написал, что он категорически не переносил беспорядка: видимо, оборонка приучила. А впрочем, и беспорядок он любил – за его жизненность. Рассказывал, помню, как очень давно на испытаниях какой-то ракеты один фрукт по фамилии Люльев забыл в блоке управления плоскогубцы и ракета шныряла сама по себе, команд с земли не слушалась… И, рассказывая, он повторял сюжет по нескольку раз, и заходился в смехе, тут же переходящем в кашель – у него была астма, страшная астма, от нее Старик-Букашкин и умер в 2005 году.

Почему, спрашивается, я не написал этого 15 лет назад? На протяжении всей жизни сопровождает меня страх обидеть человека. Живого, не выдуманного, который прочитает про себя и обидится. А хуже всего – будет презирать. Страх преследует меня даже при гарантии, что со своим персонажем я не увижусь. Разумеется, я имею ввиду преимущественно хороших людей.

Да и с не очень хорошими тоже непросто. В 90-ом году, когда я только начал работать в городской газете, ко мне повадился человек – небольшого роста, болезненно худой, с выпирающими, обтянутыми суховатой кожей скулами и маленькими глазами. Фамилия его была Полковников. Работал он, как и Старик-Букашкин, дворником, одевался почти так же, как он, и даже бороду носил, только жиденькую и короткую.

Истинным призванием Полковникова были разоблачения. Он вызубрил уголовный и прочие кодексы, еженедельно участвовал в судах в качестве истца или свидетеля, писал петиции, обращения, ультиматумы. Закатив глаза от удовольствия, подробно рассказывал, как вывел на чистую воду заведующего терапевтическим отделением, которого несомненно осудят, а там открывается стратегическая дорога на главврача, еще большего негодяя, чем завотделением… Он портил жизнь трем больницам, ЖЭКу, райкому, райисполкому и кому-то еще, находил в этом наслаждение и смысл, ибо везде видел скопища взяточников, казнокрадов, детоубийц, извращенцев. В редакциях его знали и прятались, как от заразного, а я был совсем молод и не знал…

Уверенный, что я должен ловить и укладывать в сундук каждое его слово, Полковников просиживал у меня часами. Я почти ничего не запоминал, но из страха обидеть, из дурной робости не прогонял его, только наблюдал за ним и, наконец, увидел главную особенность его лица. У дворника-разоблачителя почти совсем не было ноздрей, точнее отсутствовали крылья, мешающие обычному человеческому носу превратиться в подобие крюка. Все предки Полковникова, подумал я, были смутьяны, им последовательно рвали ноздри, и Полковников родился уже без них.

Своим соображением я поделился с наставницей, но она сказала, что внешность человека, равно как его имя и фамилия – не повод для остроумия. Об этом еще Чехов говорил. А мое умозаключение – непрофессионально.

К тому же Полковников может обидеться и подать в суд. Вернее – обязательно подаст.

Кстати, определял он себя очень похоже на «народного дворника» из Екатеринбурга: «Я – дворник. Но! Из Народного фронта дворник».

Конечно, наставница была абсолютно права. Про ноздри я, слава Богу, не написал и запомнил это внушение надолго. По большому счету, я до сих пор ему следую. Живого человека надо, как морковку, вытащить из грядки, отмыть от земли и только потом описывать в периодической печати, а натурализм, равно как и фантазию, оставить литературе.

Полковников и Старик-Букашкин видятся мне зеркально похожими антагонистами, одинаково не от мира сего, одинаково бескорыстными, что теперь почти музейная редкость. Но первый таков ради зла, второй – ради чистейшего добра.

Пишу это, поскольку Старика-Букашкина уже нет в живых, а с Полковниковым все происходило так безмерно давно, что это равнозначно смерти.

Правда, сейчас может показаться, что с такой зависимостью от мнения прототипа нечего делать в журналистской профессии, но я чего-то в ней делаю уже 26 лет. Меня даже хвалят иногда.

Предок

2001 год

В четвертом классе от неведомого предшественника достался мне учебник истории, который сразу сделался моей любимой игрушкой. Именно игрушкой, поскольку иллюстрации привлекали меня куда больше, чем текст. С упоением разглядывал я волосатые стада первобытных людей – как они хором добивают в яме такого же волосатого мамонта или просто бредут по саванне – и думал: который же из них МОЙ? Ведь если маму родила бабушка, бабушку прабабушка, прабабушку прапрабабушка и так до бесконечности, значит, кто-то обязательно должен быть…

До волосатого предка, понятное дело, добраться я не мог. А даже если бы и мог, то что бы осталось мне от него? Как бы я узнал, что он за человек, чем жил, что ему нравилось в этом мире, что вызывало отвращение?

Одно лишь я знаю точно: никто из моих предков не попал в летописи, не оставил после себя дневников, произведений искусства, изобретений. Никто не поднимал восстаний, не водил полков и дивизий на врага – они были из тех, кого водили, из тех, кого глотала ненасытная история. Они были крестьяне Нижегородской губернии.

Самых древних – живших на перекрестке позапрошлого и прошлого веков – я застал, хотя и не помню. Тому есть единственное свидетельство, любительская фотография почти полувековой давности: старик с ровной квадратной бородой, в картузе и заношенном пиджаке, стоит под цветущей вишней и держит в руках толстое орущее существо в пуховой шапке – меня.

Это мой прапрадед Степан.

Есть другая, зимняя, фотография: Степан в застегнутом на все пуговицы пальто и его сын, мой прадед Иван, худой, безбородый, долговязый, отчего рукава фуфайки ему коротки, запечатлены во дворе. Старики стоят перед объективом навытяжку, как перед генералом, лица каменные. Есть несколько других снимков, и там – та же стойка – но не из-за магического страха перед аппаратом, а по извечной крестьянской боязни перед людьми не «острамиться», чтобы никто из посторонних, Боже упаси, не подумал, что запечатленный был человеком легкомысленным. Еще в допетровской Руси дураком называли вовсе не глупого, а суетливого, не степенного.

Иван прославился тем, что отстроил полдеревни, сгоревшей в жатву 1948 года, мастерски гнул лыжи, полозья для санок, «рели» и прочие принадлежности для детских забав. Имел он характер мягкий, мало пил, а из брани употреблял только слово «говнюха». Однако покойница прабабушка рассказывала, что даже «говнюхи» от него не услышала, когда разбила четверть с керосином, опуская ее в погреб: а ведь та четверть досталась после всенощного стояния в очереди в сельпо, зимой, сразу после войны. Иван сказал, дескать, что поделаешь, привезут – опять постоим… Последние пять лет своей жизни он прожил, повредившись умом – брал меня на руки, говорил что-то ласковое, и тут же забывал, что взял. Болезнь его была от контузии, полученной в первом же бою. Иван попал в плен, оказался в хозяйстве какого-то немецкого бауэра, который был так доволен Иваном, что уговаривал его остаться насовсем. Слышал, что прадеда вызывали куда-то «в кабинеты», но плен его остался без последствий. Видимо, вся Иванова судьба была настроена на то, чтобы он как можно дольше крестьянствовал – пусть даже на чужой, вражеской земле – оттого и бауэра ему простила, и контузия ждала еще два послевоенных десятилетия и только в конце 60-х вернулась тихими приступами забытья. Где-то там, на самом верху, было решено, что свою норму тяжкого земного труда Иван выполнил и может отдохнуть – ничего не делать, ничего не помнить…

О Степане я не знаю совсем ничего, или почти совсем. Говорят, прапрадед был человеком, по деревенским понятиям, ученым и строгим: к примеру, за обедом мог запросто треснуть по лбу ложкой, если кто-то из младших лез в «чигунок» не по старшинству, то бишь прежде его.

А недавно разобрали погребушку – ту самую, в которой прабабушка разбила четверть с керосином. На поверхности оказалось множество забытых и уже бесполезных вещей: драное пальто, кирзовый сапог, жестяные коробочки, намертво скрепленные многолетней ржавчиной, расползающаяся от сырости вельветовая куртка… И там же, в деревянном ящике с ручкой нашел я горку влажной бумаги в бледно-фиолетовых пятнах чернил.

Это все, что осталось от ученого и строгого предка Степана Михайловича.

Я давний поклонник бумаги, старая бумага вызывает во мне какой– то неосознанный трепет – даже если написанное на ней не представляет никакого интереса для истории. Там разные выписки, справки… Вроде такой. «Дана заведующему магазином № 6, тов. Лякаеву Степану Михайловичу, в том, что он работает в системе Горьковского областного отделения ГАПУ с 7/1 1933 до настоящего времени… Управляющий ГАПУ Иофис, зав кадрами Альперович». А вот трудовая книжка образца 1929 года, назывались она тогда «Трудовой список». На обратной стороне обложки – реклама: издательство «Вопросы труда» предлагает купить книги «Азбука советского трудового права» за 2р. 40 коп., «Рабочее время и время отдыха» за 25 коп. а также плакаты по труддисциплине по 10 копеек за штуку. По записям в «… списке» я узнаю, что, по мужичьим меркам, мой предок сделал исключительную, почти интеллигентскую карьеру. 1 мая 1910 года определен почтальоном в Дальне-Константиновское почтовое отделение, в 1914 уволен со службы… Обратно принят в ту же контору на ту же должность только 1 июля 1919 года. Что уместилось в этот пятилетний промежуток – хотя и так можно догадаться – объясняет «Личная книжка» – военный билет по-тогдашнему. «Воинская должность в старой армии: унтер-офицер; Должность в Красной Армии: не служил; Воинская специальность: пехота…» Из вложенного в книжку листочка с автобиографией узнаю, что в декабре 1918 Степан Михайлович вернулся из германского плена.

Ну, что еще… Образование – среднее, то есть четыре класса. Беспартийный. Шесть трудоспособных членов семьи на 1923 год. Играл в азартные игры с государством – есть непогашенная облигация Госзайма второй пятилетки достоинством 25 рублей: на обратной стороне Наркомфин обещает выигрыш от 150 до 3000 целковых – правда, только через десять лет, в 1944-м.

Далее карьера Степана Михайловича идет, перемещаясь в сторону потребкооперации – в три стадии он прошел от приказчика до члена правления Борисово-Покровского общества, что удостоверено тремя круглыми печатями с изображением рукопожатия и надписью «В Единен Сила» (это не ошибка: на два последних «и» резчику попросту не хватило места). После он становится директором магазина санитарии и гигиены № 6: магазин – а правильнее магаАзин – дожил до начала 1948 года. Далее никаких сведений Степане Михайловиче в документах нет: впрочем, ничего и не нужно. В «Личной книжке» в графе «Основное занятие» значится – земледелие. Что такое на селе все эти аптеки, потребсоюзы – так, факультатив… Но зато теперь я хотя бы немного догадываюсь, глядя на его фотографии, откуда эта осанка. Солидный мужик, уважаемый, грамотный – знает толк во всем, включая телеграф, мыло и касторку.

Вдруг вспоминаю, что есть у меня «Календарь колхозника» за 1929 год, без сомнения, его руки не раз касались этой пуленепробиваемой обложки с головой Ильича. Я рассматриваю бумагу календаря, знакомого мне с раннего детства, и вдруг делаю хоть и маленькое, но радостное открытие. Самые зачитанные, почерканные карандашом статьи – о повышении урожайности свеклы, о стрижке овец и обработке шерсти, о налогообложении овощеводческих хозяйств, о городах мира, о том, как из космической пыли зародилась планета Земля. Я даже представляю себе, как идет Степан Михайлович с кем-нибудь из мужиков в ночное, караулить, к примеру, сад, и ночью они хлебают чай, курят, смотрят на звезды и Степан Михайлович все объясняет «по науке». Это бред, что мужичьи интересы тупо упираются в хлев и огород: в детстве я вдоволь наслушался стариковских рассуждений и о переговорах с Картером, и о нейтронной бомбе, которая, по мнению некоторых, не подействует на кошек и ежей.

В календаре я обнаружил еще один недвусмысленный намек: листы со статьями о материализме и военном обучении на селе слиплись и вообще хранили почти первозданную белизну. Степана Михайловича это не интересовало абсолютно. Возможно, он их читал – раз вещь куплена, надо пользоваться – но предполагаю, что дойдя до следующего места: «… можно организовать показательное наступление на деревню с организацией обороны, для чего рекомендуется привлечь членов военного кружка из соседней деревни или колхоза, а также красноармейцев из ближайшей части» – плюнул и бросил. Наверное, так и было, наверное…

Долго я рылся в ящике с ручкой, устал и, больше не найдя ничего интересного, кроме справок, типа «сдал-принял» вдруг загрустил. Этот ящик – все, что мне осталось от предка, самого древнего из всех, которых я застал. Унтер-офицер, осанка, борода лопатой и все прочее – это хорошо, но больше-то ничего нет. Только оболочка. Жизнь пролетела – и такие крохи остались от человека, совсем не чужого мне.

Но вот на самом дне, пыльном дне ящика нахожу я самодельную книжечку из осьмушки тетрадного листа, добротно сшитою толстой ниткой. И по этой добротности понимаю, что книжечкой он дорожил, может быть, носил с собой. И может быть, нарочно сделал ее такой крохотной – чтобы прятать.

Открываю – его почерк… Или очень похожий на его. Все что написано в книжечке привожу дословно, поскольку ради этого и было предпринято все изложенное выше.

«Духовная Песнь.

Жизнь унылая настала

Лутше братцы помереть

Вокругъ насъ что происходитъ

Тежело нато смотреть

Церкви Божiи закрыты

И лишены красоты

Внихъ все окны перебиты

И зглавъ брошены кресты

Храмы Божии закрыты

Ликъ священый заключенъ

Дедский умъ грубо воспитанъ

Богохульству наученъ.

Нетъ крещенья погребенья

Чего ждать намъ впереди

Неть домашняго моленья

Крестъ не носятъ на груди

И посты не соблюдаютъ

Божьихъ праздниковъ не чтутъ

В домахъ шапокъ не снимаютъ

Часто вних едятъ и пьютъ

Всюду страшныя несчастья

Развилось по всей земле

Все забыли благочестье

Предалися сатане

Не боясь суда Христова

Что за гробомъ будетъ нам

Безвенца живутъ святаго

Как скоты меняютъ жен

Часто матери бываютъ

Хуже всехъ зверей

Равнодушно убиваютъ

Во чреве собственныхъ детей

Не боятся кары с неба

Милость ближнихъ не блюдутъ

У ково есть многа хлеба

Нищим крошки не дадутъ

Люди стали наглы смелы

Не чтутъ Бога и Христа

Как же часъ насталъ гоненья

Какъ в апостольския дни

Исполняйтесь все терпенья

Снами Богъ мы ни одни

Будемъ… молиться

Мы Предвечнаму Творцу

Можетъ время наступаетъ

Миръ к последнему концу

Аминь

Сам ли Степан Михайлович это сочинил или списал у кого-то из односельчан, я не знаю, да и узнать уже нельзя. Но почти через столетие я, его прямой потомок, каждый день вижу толпы – озверелые и жалкие, – которым «крошки не дадутъ», вижу самовлюбленные, наглые и смелые лица тех «у ково есть многа хлеба», вижу вавилонские башни, рухнувшие в центре города, о котором Степан Михайлович знал благодаря «Календарю колхозника», и думаю, а может, и, правда, шествует «миръ к последнему концу»? Почему-то кажется – предок был уверен, что «апостольския дни» скоро не кончатся, и стихи эти – на многолетнее постоянное чтение. Иначе не сшивал бы так бережно и добротно толстой ниткой ту книжечку из осьмушки тетрадного листа.

P.S. 15 лет спустя

12 сентября 2001 года я помогал родственникам копать картошку. Приехали домой, посмотрели телевизор, и все узнали – отсюда и косвенное упоминание Нью-Йорка. Моя личная память о терактах в США – картофельное поле в поселке Элита: без них я теперь напрочь забыл бы его, а так – помню. Помню огромное плоское пространство, без единого дерева или какого-то другого объемистого предмета, за которым можно спрятаться в случае нужды. Помню еще и потому, что в эти дни всерьез говорили о конце света: на одной половине мира плачут, на другой – скачут от счастья, что те плачут, – и все это демонстриуется одновременно.

Вообще событие живо, когда для обозначения его достаточно только даты или места. Потом приходится напоминать, что произошло, с кем и где. Еще позже восстановление некогда живого знания становится открытием – собственно, этим и занимаются историки, археологи, архивисты.

Та кажущаяся навязчивость, с которой в разных книгах Библии пересказываются сюжеты Бытия и Исхода, говорит о том, что есть события, которые забывать нельзя ради сохранения народа и каждого отдельного его человека. Ради того, чтобы остановить умирание памяти о важнейших событиях и людях: каждое поколение сочиняет о них свои, новые песни, делает ковчеги для реликвий, новые вещи, еду… Две с половиной тысячи лет дети Израиля едят в середине месяца адара треугольные пряники, символизирующие то ли уши казненного перса, то ли сладостное лоно Эстер – и не нуждаются ни в какой археологии, чтобы убедиться в реальности этого мужчины и этой женщины.

Вещи, упомянутые в этом очерке, – почти все, что составляет мое наследство, мою материальную причастность к роду. К ним, для полноты картины, следует добавить старинную славянскую Библию с закладками из квитанций с молокозавода и цветов, росших, видимо, в сороковых – пятидесятых годах, а также лик Богородицы – удивительного, почти реалистического письма. Прабабушка говорила, что эту икону выносили на свадьбу ее бабки – значит, написана она около двухсот лет назад. Позже я увидел в церкви села Румянцева – там меня крестили в четыре года – иконостас, написанный в том же стиле и несомненно тем же художником. Настоятель запретил его фотографировать, не сказав почему. Потом мне объяснили: храм пытались ограбить несколько раз, однажды воры разобрали крышу, но их спугнули. Я понял, что охотятся за этими удивительными иконами, поэтому их и не дали фотографировать, опасная была эта слава…

Никого из упомянутых предков нет в живых, умерли дядя и тетя, которым я помогал разбирать погребушку, и вообще очень многое с тех пор изменилось. Но главное в том, что я теперь не могу войти в дом, в котором провел детство. Там живут другие люди. Почему так вышло – рассказывать нет надобности, глупая коммунальная история.

Возможно, теперешние хозяева – хорошие люди, пустят посмотреть, если попрошу, даже в сад пустят, в баню… Но просить я не хочу – и не от гордости, а от неприятного предчувствия, что такая просьба прозвучит как приговор, сделает окончательно чужим. Что, в общем-то, и так ясно. Время пропололо эти места, и ты оказался среди травы негодной – так вроде бы все выходит… Лучше постоять, посмотреть издали – ведь и дом, и тропинки, и палисадник – все осталось, как при тебе, только без тебя.

Жалею ли о том, что судьба так повернулась? Да, мне жаль… Но нужен возраст и внутренний труд, чтобы начать если не понимать, то хотя бы догадываться, что не-имение – тоже дар. Потерянное – притягивает, и потому живет. К треугольным пряникам не прилагается Персидское царство, Эсфирь захватила его лишь на недолгое время. И во многих сказках сюжет направляет третий сын, самый обделенный наследник.

К тому же, не стоит считать себя негодной травой – у меня есть славянская Библия, икона, шестидесятилетние цветы – некоторые прекрасно сохранились, – квитанции с молокозавода, Личная книжка, Трудовой список, Духовная песнь, написанная корявыми, пляшущими буквами… Ведь вся эта компания вещей, отделившись от своих хозяйственно полезных собратьев, сбежала именно ко мне – ради чего? Наверное, потому, что там, в родном доме, была бы им смерть, и след оставившего их человека сгладился бы совсем. А он, мой предок, видимо, не хочет этого и чего-то ждет от меня… Чего?

После Астафьева

2003 год

Народу от писателя остаются книги – и больше ничего.

С книгами после ухода их создателя время творит что-то, напоминающее изготовление мечей оружейниками древней Японии. Железную полосу, множество раз перекованную внахлест, мастер закапывал в землю лет на двадцать, нарочно в самом сыром месте, чтобы живая земная влага выела, превратила в ржу все ненужные примеси, оставив только чистейшую, благородную сталь.

В книгах после такого испытания должно оставаться неуловимое, непередаваемое Нечто, которое иногда называют «существом жизни». И то, что в наследии писателя побуждает к жизни, заставляет жить – то и есть благородная, чистейшая сталь, которой нет износа. На словах все это красиво, но, памятуя какой неблагодарный труд – писательство – жестоко. Выживает лишь немногое. Ни Чехов, ни Толстой, ни Тургенев, ни прочие, которым мы по обычаю клянемся в священном и вечном почитании, не избежали этой участи. Наверное, один лишь Пушкин, который «наше все», оказался без «примесей» – так ведь он уже давно не человек и не писатель даже, а божество и часть речи.

И как бы ни зашкаливало нашу «благодарную память», невозможно не признать, что наследие русского писателя Астафьева закопано на сыром берегу, а время и «соки земли» уже начинали свою очистительную работу.

Я не собираюсь пророчествовать, как долго и какие именно книги Астафьева будут читать. Но все же я чувствую в себе право говорить о том, что останется после него. И стоит это право не на преимуществе особого ума, высокого положения и тем более близкого личного знакомства – здесь все наоборот. Это право стоит на моей обыкновенности. Я русский человек среднего возраста, потомок крестьян и типичный, укоренившийся горожанин. Я один из миллионов тех, кто бродил по созданному им миру, и этот мир – пока скажем так – потревожил во мне что-то глубинное и истинное. Бог даст, я еще поживу и посмотрю, что будет со всем этим – потревоженным – и со всеми нами. И потому я с полным правом говорю: все, что написал Астафьев – он написал для меня, я чувствую в его книгах то, что дает желание жить, и то, что его отнимает.

Уходил он под канонаду, вызванную романом «Прокляты и убиты». К литературе эти «боевые действия» не имели почти никакого отношения – спорили о том, как мы победили в войне – героизмом, или просто завалили врага трупами?

Пока одни слали озлобленные письма в озлобленные газеты, другие в солидных журналах сопоставляли цифры «человекозатрат» с той и с другой стороны, меня не покидало ощущение, что каждый из этих людей говорит не о том – никто из них не читал романа, как и вообще его книг. Но самое поразительное, почти все интервью Астафьева оставляли то же самое впечатление – казалось, он не помнил, о чем сам написал.

Он принадлежал к партии, которая провозглашала, что «трупами завалили» (по-моему, даже возглавлял ее), и получал за такую партийность «возмущенные выступления ветеранов войны и тыла», частные письма с угрозами башку оторвать – отчего сам от ответа к ответу становился злей, Жукова называл людоедом, Манштейна – лучшим полководцем (потому что первый солдатских жизней совсем не жалел, а второй расходовал их рационально), считал, что не соглашаться с ним могут только генералы (он их скопом не уважал), партийные лизоблюды, крысы тыловые и простолюдины, одурманенные советской пропагандой.

Конечно, были и те, кто понимал, о чем итоговый роман русского классика. Понимали его товарищи по ремеслу, и особенно те ветераны «из простых», которые наконец увидели такие слова о войне, которые не могли видеть всю свою жизнь. Это они писали ему: «Спасибо тебе, фронтовой брат».

Но тогда, во второй половине 90-х, еще не догадывались, что битва эта по сути своей иконоборческая. Даже если суждения про Жукова и Манштейна объективно верны, их можно подтвердить цифрами, посягательство на «иконы», оставленные войной, – предприятие болезненное и опасное.

И потому вдвойне удивительно, что в романе нет ни капли того, с чем сражался его автор: ни умненьких немцев, ни «лучшего полководца Второй мировой войны», ни «русского быдла», которое навалами гонят на убой тупые командиры и подлые комиссары. Там ведь о другом. Если говорить совсем просто, «Прокляты и убиты» – книга о людях, которые победили, оказавшись сильнее врагов внешних и замаскированных под некоторых представителей руководства врагов внутренних.

Почему сам Астафьев не хотел видеть этого?

Более того, почти все, что называют у нас «живым словом писателя» – фильмы о нем и бесчисленные интервью в газетах, – не оставляли почти ни единого светлого пятнышка – разве что когда говорил о семье, деревне, бабушке. По тем временам интеллигенту полагалось млеть от его «страшной правды» про народ, которому «переломили хребет», от того, что на вопрос «что значит быть русским?» стоит отвечать только матом, от его признания: «Я пришёл в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощание», – которое цитировали взахлеб.

Был во всем этом какой-то мертвенный сюр: чем он страшнее о нас, тем мы радостнее о нем.

Но теперь понимаешь, что это были те самые ненужные примеси, скрывавшие сталь. Писатель был за письменным столом, а перед микрофонами – старик с характером непростым, к тому же усталый, с изболевшейся душой. Он ведь и сам однажды признался: «Сейчас на одной злости пишу…»

«Злость» эта исчезнет быстрее всего, и не столько из-за недолговечности газетно-эфирного продукта, но и потому, что живая память не способна такое хранить.

А прежде злости ушел в небытие экологический пафос публициста-деревенщика, с его ненавистью к порождениям Города – индустрии, дачникам, туристам, моде…

Там, где заканчивается его усталость, а потом и публицистическая ржавчина – появляется «чистая сталь», та, что отдаляет его от течений и партий, выдвигая на место, положенное национальному писателю.

В «Полигимнии» Геродота рассказано о том, как Ксеркс, царь персов, приказал насыпать на берегу Геллеспонта огромный холм, взошел на него и оттуда наблюдал, как сотни тысяч народа, повинуясь его воле, возводят мост через морской пролив, и радовался. Но внезапно радость исчезла и царь зарыдал. И когда перепуганные придворные спросили, о чем он плачет, царь ответил: «Сострадание овладело мной, когда я увидел, как коротка жизнь человека и через сто лет никого из этих людей не будет в живых…»

Он видел перед собой не войско, не количество народа, а мириады тел, в каждом из которых бьется теплое сердце, у каждого одна душа, одна жизнь, одна смерть: и каждая песчинка в этом потоке неповторима и незаменима. И понял, что жизнь человека особенно трагична, когда она ничего не стоит в этом мире, когда уносит ее неизвестно куда и зачем всепожирающая, беспощадная и необъяснимая словами сила.

Может быть, только на таком холме, когда видишь весь этот Поток, сердце пробивает откровение о человеческой жизни, о жизни как даре, от которого люди зачем-то отказываются под разными предлогами – разумными и часто красивыми.

На ту же высоту, на которой рыдал царь, вознесло одноглазого солдатика в драной шинели канадского сукна, и всю жизнь, захлебываясь словами, он пытался передать нам простую тайну огромного и страшного зрелища.

В «Проклятых и убитых» – да и вообще во всей своей военной прозе – Астафьев показал «иерархию истории», которая всегда замыкается на простом человеке, – вещь вроде бы очевидная, но всегда мало прочувствованная.

«От самого Кремля, от гитлеровской военной конторы до грязного окопа, к самому малому чину, к исполнителю царской или маршальской воли тянется нить, по которой следует приказ идти человеку на смерть. А солдатик, пусть он и распоследняя тварь, тоже жить хочет, один он, на всем миру и ветру, и почему именно он – горемыка, в глаза не видавший ни царя, ни вождя, ни маршала, должен лишиться единственной своей ценности – жизни? И малая частица мира сего, зовущаяся солдатом, должна противостоять двум страшным силам, тем, что впереди, и тем, что сзади…»

Но, по-моему, та самая «сталь» даже не в этом.

Главное послание Астафьева в том, что жизнь важнее ее смысла.

«Царь-рыба» и ранняя военная проза, зародившись предураганным облачком, разразились грохочущим ревом «Проклятых и убитых», которые мощью своей вдавливают в землю. По последнему счету, здесь нет ни «наших», ни «ихних», нет философии, исторической объективности, статистики, нравственных задач, а есть Поток, воссозданный в полном масштабе и в микроскопических подробностях. И все в этом Потоке – от рыбешки до людей, плохих и хороших, – сроднены тем, что «так хочется жить».

Жизнь – как биологическое существование – важнее ее смысла уже потому, что первичнее. И отнимать жизнь под каким бы то ни было высоким предлогом – преступление. Человек, знавший в лицо и по имени неимоверное число живых существ – трав, насекомых, рыб, птиц, людей, – чьи книги тропически насыщены жизнью, любовью к ней, – закономерно пришел к такому аполитичному, антигражданскому, антиисторическому итогу.

Он написал бы еще, сам признавался: «Смертный материал переполняет меня», – но отпущенных дней оказалось меньше, чем несказанных слов.

P.S. 13 лет спустя

Этот текст написан к первому дню рождения Астафьева, который праздновали уже без него. Меня тогда хвалили за смелость, поскольку там не только панегирики. Теперь я постеснялся бы и такого пафоса…

Когда он умер, сделали все не так, как он просил. Овсянку, конечно, не переименовали, но пединститут стал имени В.П. Астафьева, и памятник поставили в историческом центре города – фигуру в пальто, к которой можно привинтить любую другую голову – Ленина, Ким Ир Сена, Дзержинского, знатного строителя, народного артиста – и все будет похоже, все в дело пойдет. Рассказывали, что был другой проект, подушевнее, но победила фигура в пальто.

Выпустили книгу, в которой напечатали все, опубликованные в газетах репортажи с похорон, все телеграммы с соболезнованиями.

В родной деревне организовали два музея – персональный и крестьянского быта. Не знаю, много ли пили на поминках – он просил много не пить, а лучше молиться за него…

И уж совсем не знаю, думал ли он, когда заклинал от переименований, наименований, памятников, что требует невозможного? Понимал ли, что без него Красноярск уже безвозвратно скользнет в провинциальное болото, и потому будет цепляться за единственное имя, придававшее городу хоть какую-то общероссийскую значимость?

Лет до тридцати пяти этот город казался мне абсолютно самоценным, не хуже столиц. В нем жили умнейшие люди, некоторые из них были моими друзьями, здесь ставили замечательные спектакли, издавали множество газет, которые ругались друг с другом, из чего получалась интеллектуальная и общественная жизнь; были храбрые и честные журналисты, которых безуспешно пытались подкупить богачи, и журналисты, служившие богачам; имелись в наличии литераторы, представлявшие все направления – от «почвы» до чистого эпатажа – и той же палитры художники; казаки, ученые, профессиональные скандалисты, добрые и злые бандиты, снобы, бессребреники, знаменитый нищий, тративший подаяние на посещение оперы, большой пучок политических партий и один городской сумасшедший, постоянно выдвигавший свою кандидатуру на выборах… Даже какое-никакое кино в этом городе было – работал филиал Свердловской киностудии. Все это бурлило, клокотало, дружило, дралось – но так или иначе роднилось общим стремлением из штанов выпрыгнуть, но сотворить что-то необычное – то есть обычным стремлением любой здоровой творческой среды.

В начале 90-х Паша Виноградов, поэт, бывший диссидент и корректор «Красноярского комсомольца» (тогда это были титулы одного смыслового порядка) показал мне толстенный роман, называвшийся, если не ошибаюсь, «Звезда Магеллана». Роман был свеженький, только из типографии:

– Наш чувак написал, – сказал Паша. – Откуда-то с правого берега. Интересно, что такого особенного в Красноярске можно навалять про Магеллана?

В речи его чувствовался снобизм пресыщенного культурными новостями человека. Намедни, к примеру, местный астролог и гений представил роман «Гинунгагап» – прочитать его до конца вряд ли кто-нибудь смог: эта вещь потяжелее Джойса оказалась…

Кроме Астафьева, конечно, были здесь всероссийские имена. Но абсолютный центр – он. Причем не только литературный. Сюда съезжалась творческая элита со всей страны, президенты являлись, как за духовным ярлыком к великому мудрецу (Путин приезжал через полтора года его смерти – за это время протоптанный ритуальный маршрут еще не успел зарасти), а в обычной жизни все напрягали слух – кого он похвалит или поругает…

Теперь-то, конечно, понимаешь тогдашнюю разницу между Москвой и провинцией: в большом провинциальном городе было, по сути, то же, что и в столице, только поменьше размерами и числом.

Когда-то мой, ныне покойный, учитель Дмитриев, прочитав мою первую повесть, закричал: «Быстро во ВГИК! на сценарный! тебя возьмут!» С беспечностью, какая бывает только у двадцатилетних, я лишь через неделю позвонил в институт кинематографии. Мне сказали, что прием документов и конкурсных работ уже закончен, приходите через год. Беспроблемное поступление, конечно, было вилами на воде написано, но с мимолетной мечтой о Москве расстался я без сожаления, и позже не думал о ней совсем, всерьез уверяя себя, что если такие, как я, начнут уезжать из Сибири – кто же в ней останется? Я сделаю сиротой эту землю – суровую и, само собой, прекрасную. Ей Богу, так думал…

Потом, через много лет на страницах «Русского репортера» Михаил Глебович Успенский – как оказалось, это было его последнее интервью – признался, что и у него по молодости такая мысль была.

Может, какая-то доля здравого ума действительно присутствовала в этом прекраснодушии? Хотя сам Астафьев говорил, что культурные люди в провинции живут «сами с собой, обществом не востребованы» – но, может быть, только он один это видел, а я, например, почти не ощущал.

Когда Астафьева не стало – все поползло, как красивая вязаная кофта, на которой вырезали основной узелок. Поползло не сразу, и, понятно, не только его смерть в этом виновата. Вышеописанное разнообразие старело, умирало, уезжало в Москву и за границу, спивалось, переходило на чиновничью работу… Из ворот полиграфического комбината вместо романов теперь грузят учебники физики на киргизском языке. Закрылись почти все книжные магазины. Книги, конечно, здесь пишут и, судя по отчетам, издают – штук по десять в год, по принципу местной прописки и с целью привития любви к субъекту Федерации.

Выход одной из таких книг я наблюдал и даже немного поучаствовал в ее написании. Она была посвящена красноярцам – Героям социалистического труда. К такому Герою, бывшему рабочему погибшего стратегического завода, мы ходили с фотокором в гости. Оказался он сухоньким печальным стариком, жил со своей старухой в крохотной хрущевской двушке на улице Кольцевой.

– За что, – спрашиваю, – вам присвоили это высокое звание?

– Работал хорошо, – робко ответил Герой.

– Ну, что-то такое особенное вы сделали? Просто так золотую звезду ведь не дадут.

– Верно, не дадут, – согласился он и впал в тяжкую задумчивость.

Наконец, нужные слова созрели в нем.

– На работу никогда не опаздывал. Все задания выполнял вовремя и качественно.

В итоге пришлось писать «из головы» очерк – что-то про неистребимую природную скромность простого труженика – то есть делать то, что Петрович называл «восторженной дриснёй», которой ради хлеба насущного занимался он в 50-х годах прошлого века и впоследствии каялся. А у меня был 12-й год века Двадцать первого, и я тоже ради хлеба… Пусть теперь кто-то скажет, что время невозвратно.

Недавно я узнал, что рукописей Астафьева в Красноярске нет – их разделили между архивами Москвы, Санкт-Петербурга и Перми – из чего следует, что теперь даже редкие филологи, специализирующиеся на его творчестве, к нам не поедут. И это последний, самый верный знак того, что прошлая жизнь закрыта на замок, ключ у соседей…

Хотя внешне вроде бы все нормально и даже хорошо. Лет пять назад мой город стал миллионником – единственным из российских городов, пересекших эту приятную черту после распада СССР. В каких-то администрациях даже придумали лозунг: «Красноярск – город, в котором хочется жить».

Но жить – вообще хочется.

Мой Советский Союз

2005 год

Начитавшись коротичевского «Огонька», мы со студентом Безроговым приняли решение выйти из комсомола. Решение назревало ночными диспутами в общаге, удобрялось полуподпольными лекциями прогрессивных педагогов и окончательно созрело на выходе из пельменной «Пентагон» – настоящее название было другое, но я его уже не помню. Там же, на ступеньках, мы начали обсуждать детали гражданского поступка.

В комитете нам сказали, что поскольку вуз идеологический, то исключение из комсомола означает отчисление из вуза. Невзирая на успеваемость.

Безрогов учился плохо, но его жизнь перекосила любовь; он собирался жениться и лелеял мечту получить комнату в семейном общежитии. Я был отличником, но боялся, что нагорит от родителей.

Хотя более всего нам не понравилось быть именно отчисленными – как за какую-то аморалку или хвосты. Ведь мы-то из самых благороднейших, чистейших убеждений, которые, как известно, с неизбежностью возникают в людях после чтения коротичевского «Огонька»…

А еще в комитете сказали, что отчисление будет по идеологическим мотивам, а это крест на вашей карьере, товарищи, а то и на всей жизни.

– Вот вы, Безрогов, – сказала самая главная комсомолка, – как будете смотреть в глаза секретарю горкома, который направил вас сюда, чтобы вы, вернувшись, отдавали свои знания шевченсковским детям, несли радость и вообще?

Шевченко – городишко на полуострове Мангышлак в Каспийском море. Там мучили солдатчиной великого поэта. Там же дети с нетерпением ожидали возвращения своего земляка, студента Безрогова – будущего организатора массовых праздников.

И мы со студентом Безроговым задумались… От такого удара даже «Огонек» выпал из ума. (А любовь, а комната в общаге – с ними-то как быть?)

Помнится, тогда мы еще крепче невзлюбили нашу комсомольскую богиню. Весь институт знал, что по партлинии она объехала соцлагерь и даже несколько капстран, в одной из которых посещала заведение, где женщины раздеваются под музыку. Мы с Безроговым все же надеялись, что человек, видевший стриптиз, не может быть таким идейно зашоренным, но, как оказалось, надеялись зря…

Сейчас, через почти 20 лет, мне кажется, что все было куда объемней и значительней.

Так держала нас огромная, строгая родина – Союз Советских Социалистических Республик, – держала до последних сил, вдалбливая в наши пушистые уши: будет вам дети и любовь, и гарантированное койко-место для нее, и получка, и должность в ДК на Мангышлаке, будет все – только слушайтесь, слушайтесь маму, детки…

Месяца через два «мамы» не стало.

Советский Союз прекратил свое существование.

Я помню тот слякотный, угрюмый день. Прохожие брали с лотков газеты с посеревшими растекшимися буквами передовиц – и расходились. Молча.

Никто не витийствовал – это начнется позже. И тем более никто не плакал…

Хотя за несколько лет до окончательной гибели СССР советский народ начал понемногу возвращаться к подзабытому за десятилетия господствующей радости умению – плакать.

Уже было землетрясение в Спитаке, начали стрелять в Карабахе. Однажды по ошибке я вытащил из ящика чужую телеграмму: «Мы живы. Сурен». Потом, к приходу почтальона, все институтские армяне стали собираться на вахте. В феврале 88-го на черноморские берега обрушилась оттепель – 25 и выше. Вернулся холод и, взбесившись, пожрал расцветшие от края до края сады. Абхазия осталась без мандаринов…

Теперь это можно выдать за недоброе предзнаменование. И может быть, я что-то напутал в последовательности событий. Но, по-моему, теперь это не так важно. Тогда еще верилось, что все утрясется. Как бы там ни было…

А выходить из комсомола мы со студентом Безроговым передумали – мы с перепугу об этом попросту забыли. Есть два замечательных свойства юности – забываешь, не мучаясь, и с помелья не болеешь. Других замечательных свойств юности я не знаю.

Кстати, Безрогов так и не женился.

Начало распада СССР принято отсчитывать с апрельского пленума ЦК, на котором Горбачев объявил Перестройку. Ничего не имею против такого отсчета, к тому же мы не будем говорить о пленуме. Так же как и о том – плохой Горбачев или хороший, кто больше виноват, как разворовывали страну и кто больше украл. Об этом сказано до неприличия много.

Лично у меня никто ничего не крал – я был нищий. То есть обыкновенный. Весь процесс распада сводится у меня к единственному всеохватному воспоминанию – обилию сумасшедших. Или, скажем мягче, «людей не в себе».

Письма от них шли нескончаемыми караванами в редакцию газеты, где я только начинал работать. Листки, исписанные мелким почерком вдоль и поперек – как больной, покрытый сыпью от макушки до пяток – с требованиями привлечь мировой разум к борьбе с талонной системой и ко всем прочим разновидностям борьбы против житейских безобразий пыльными пластами оседали в шкафу. Ежедневно звонил по телефону какой-то человек, говорил, что постиг суть мироздания и требовал, чтоб с ним советовались. Раз в неделю в обязательном порядке являлись поэты в грязных пальто и полными авоськами стихов. Часто наведывалась пожилая приятного вида дама, рассказывала, что ее квартиру прослушивают и доставала из сумки куски магнитофона «Маяк».

Апофеозом стал один человек. Он шел по зеленому бульвару, одетый в отличный костюм-тройку и, опустив голову, не то скулил, не то пытался петь.

Ги-и де Мопассан… ми-и-илый друг… прочитайте первый том… ги-и-и де Мопассан…

И так муторно, так бесконечно он выл…

Я до сих пор не могу понять, почему именно это зрелище больше всех других ошарашило меня. Здесь что-то необъяснимое. Примерно такой же эпизод я прочел в «Окаянных днях»: Бунин увидел в толпе человека с полными ужаса глазами и криво приклеенной бутафорской бородой – и «замер и встал как столб».

Потом все куда-то исчезло. Разом. Окружающий мир вернулся в адекватное состояние, правда, совсем другое по сути. Это значило, что закончилась некая фаза нашей жизни после СССР, но я не рискну рассуждать – какая.

Империи, как люди, начинают умирать с момента рождения. Только у империй это продолжается неизмеримо дольше, чем у людей. Исторически даже самые почтенные из нас застали лишь последние часы жизни Советского Союза. Для добротной историософии нужно подождать хотя бы полвека. Нам остается лишь нечто «тактильное», осязаемое, личное – то, что называется взглядом изнутри. Вопреки устоявшемуся мнению, он плохой помощник науке и вообще «чистому разуму»: так ведь мы не наукой занимаемся…

Ностальгия по Союзу сводится, по большому счету, только к одному: как хорошо было вместе и как плохо порознь. Этим даже юмористы вышибают у публики слезу – особенно к финалу концерта.

Мой дядя из Кишинева раз в год присылал нам в Сибирь посылку с набором лучших молдавских вин. Прибытие посылки считалось праздником. Мама накрывала на стол. Собирались гости – друзья отца. Почти все они были летчиками; вешалка в прихожей ломилась от кожаных курток, фуражек и синих шинелей с погонами «Аэрофлота». Отец, до конца жизни сохранивший враждебное отношение к спиртному, в тот день позволял себе. Потому что это не выпивка – это священнодействие. С торжественным извлечением бутылок, окутанных стружкой, подробнейшим чтением этикеток, с долгим обсуждением каждого глоточка – будто пили они живую воду, а не какую-то пахучую кислятину.

Меня потрясало другое. Доставить за несколько часов с другого конца страны (считай – земли) то, чего нет и никогда не будет здесь, а есть только там, в нашей Молдавии – разве это не чудо?

И люди за столом говорили об этом чуде, хотя для многих из них оно было работой и вообще самой обычной вещью.

Говорили, конечно, о своем – кто, что и откуда привез, и чем угощали у башкиров или туркмен, и что грузинское вино отличается от молдавского тем, что в Грузии другое солнце. Но по-настоящему я млел от того, «как садились в Нальчике при полной болтанке», как не принимала Камчатка, при взлете в Ашхабаде «левая нога» у «тушки» зашла только со второго раза, а чарующе таинственное – «вышли на глиссаду» – вбивало в транс.

Наверное, так мальчики слушали моряков Синдбада: только моим океаном была суша.

В прихожей, озираясь, я дотронулся языком до золотой «птички» на чьем-то погоне: ее горьковатый вкус помню до сих пор.

По ночам я шептал благодарность неизвестному мне существу – наверное, Боженьке – очень доброму существу. Ведь оно могло бы родить меня где-нибудь в Канаде или в Америке: там нет ни «Аэрофлота», ни Молдавии и дети голодают… Но оно родило меня в Советской стране. Как Чука и Гека. И как я счастлив.

Может быть, это покажется смешным, но то детское ощущение чуда не покидало меня очень долго – когда летишь больше 12 часов и где бы ни приземлился, везде ты свой, везде говорят на твоем языке. Даже если не очень хотят на нем говорить.

Вообще страна такого размера убивала любую языковую практику. Если вы, конечно, не дипломат, не переводчик и не фарца. И закрытость здесь не первопричина.

Это мое пространственное ощущение Советского Союза.

В мае 1988 года я сидел в потаенном месте столовой полка связи Генерального штаба Верховного главнокомандования. Тогда тоже был праздник – только для узкого круга лиц – и тоже по случаю посылки.

Ее доставила грузинская мама из городка Чиатура своим мальчикам Зазочке, Гурамчику и Кахе. Привезенное одной-единственной мамой не могла осилить целая рота – огрызки и крошки валялись повсюду. Старшина бесновался.

Для узкого же круга осталось последнее сокровище: чача в резиновой грелке и несколько пачек сигарет «Колхети».

Чача мне не понравилась, а вот сигареты я помню до сих пор. Но скорее не вкус, а золотое рельефное изображение на пачке, изыскано голубоватый цвет дыма – все это было из какого-то инобытия, к которому я лично не был причастен. Теперь я понимаю ощущение, с каким извлекались из того самого ящика цветастые бутылки молдавских вин, заботливо укутанные длинной деревянной стружкой.

Грузины как добрые хозяева всех угощали, и все умирали от наслаждения.

– Такой сигарэты только у нас в Чиатура можно купить, – провозгласил Заза, подняв указательный палец.

Я пообещал, что после дембеля сразу приеду в его город и куплю целый ящик «Колхети».

– А тэбэ все равно не продадут, – сказал Заза, чуть отвернувшись. Потом он посмотрел мне в лицо и, утопив поднятый палец в волосатой груди, произнес четко:

– Мне – продадут.

Кстати, Заза, как и все наши грузины, был неплохим парнем, не жадным…

Советскому Союзу оставалось несколько лет более-менее спокойной жизни. Даже недавнюю выходку Руста мы воспринимали как хохму. Министром обороны стал маршал Язов. Войска, дислоцированные в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии готовились к крупномасштабным учениям. Мы тоже готовились к ним: ныкали по отсекам сигареты, деньги, сахар, чай, то есть все, что строжайше запрещено держать в боевых машинах (крысы заведутся, перегрызут кабели и, пожалуйста – все основания для расстрела командира прямо у колеса. В военное время, конечно).

Но даже если Заза был не прав, в душу уже проползла неприятная мысль – что в моей стране есть такой городок Чиатура, где ни в одном из магазинов мне не продадут ни пачки сигарет «Колхети».

Детская, конечно, мысль. Если вспомнить русских в магазинах Вильнюса или Львова, то и вправду детская.

С тех пор я ни разу не курил «Колхети». О чем не страдаю.

Мизантропы считают, что «обратно в СССР» тянет по причине врожденного рабства народа. Особенно безнадежно старшее поколение. Но недавно мой ровесник убеждал меня в разумности смертной казни за безбилетный проезд: двух-трех казней хватит для полного воцарения порядка на общественном транспорте.

Которые подобрее, говорят, что «порядок» и вообще идеология тут ни при чем. Люди просто ностальгируют о собственной молодости, о любви, об ушедших вещах и кумирах. Отсюда, наверное, и множество «ретроградных» передач на ТВ.

В прошлое тянет всегда – это древний и давно исследованный рефлекс «золотого века». Идеи, кумиры, вещи – что-то вроде постоянно изменяющейся константы.

И когда меня спросят: что бы я взял из той страны, в которой родился? – я бы ответил: бумагу. Ту самую, на которой мы писали друг другу письма. Длинные, душевные, с помарками. По ночам, шариковой ручкой за 35 коп. И считали дни – нет, недели – пока почтово-багажные поезда везут их от одной души до другой по бесконечной, как океан, стране.

Бумага, ручки, конверты, почта – все на месте. Но мы перестали писать письма и ждать. Полгода назад, в сентябре я потерял большую записную книжку с телефонами и электронными адресами: теперь я понимаю, как просто десятки людей выпали из моей жизни. Некоторые – кому хотелось бы написать самое длинное письмо – навсегда. Прогресс соединяет человечество, но людей он разъединяет. Это правда.

Мы, обставленные компьютерами, обвешанные мобильниками, обмениваемся обрывками фраз. По случаю. А чаще по деловой надобности.

Я тоже перестал писать письма, такие, как раньше. Во-первых, я журналист и пишу только за деньги. Во-вторых, – и в главных – я не советский человек. Уже не советский.

P.S. 11 лет спустя

В конце этого текста есть фраза, очевидную нелепость которой я заметил только недавно, когда перечитал – это фраза о людях, навсегда выпавших из моей жизни после того, как я потерял записную книжку с телефонами и электронными адресами. Прогресс здесь ни при чем, они сами могли бы мне позвонить или написать – ведь адреса должны сохраняться в памяти устройств, – но не звонили и не писали… Что касается меня, то, будучи в ту пору полным компьютерным идиотом, я не могу сказать с уверенностью, запоминал ли что-то мой первый аппарат. Помню только, что тогда все записывалось на бумажке – значит, зачем-то это было нужно…

Видимо, все выглядело намного проще: к моменту потери записной книжки мы уже были далеки, связи наши – мимолетны, случайны. Как это принято говорить «у каждого началась своя жизнь».

Мой институтский друг Игорь Бахтин был талантливейший парень, мультипликатор и художник, ему прочили большое будущее… Мы жили в разных городах, и когда разъезжались, он писал мне письма готическим шрифтом. На плотной бумаге, тушью. Ответить тем же я не мог, поскольку каллиграфии был чужд всегда. Мой взнос на алтарь дружбы состоял в больших объемах рукописного текста, невыносимо умного, так что до сих пор страшно вспомнить.

После диплома Бахтин уехал в Москву, и пропал. Встретились мы лет через десять. Он сам нашел меня, кто-то из общих знакомых дал ему номер моего телефона. В мультипликаторы Игорь не выбился, стал дизайнером в какой-то фирме, выпускавшей календари и визитки. Изменилось только его лицо – оно стало круглым, а все прочее – походка, смех, увлечение Японией – осталось прежним. Он повел меня в японский ресторан возле метро «Октябрьская». Мы ели сырых осьминогов, пили саке, чем-то напоминавшее по вкусу портвейн «три семерки». Но стоил банкет дорого (Игорь платил за меня, я, как всегда в ту пору, был без денег), поэтому закончился до обидного быстро, а энергии оставалось еще много… Разумеется, вышли мы из ресторана с неоговоренным (или как нынче говорят «не озвученным») но твердым намерением продолжить.

Пока шли, я рассказал ему случай, о том, как лет пять назад за отсутствие московской регистрации меня задержал милиционер, собирался отвезти в Кунцевское РОВД. Меня выручило то, что подъехавший воронок был под завязку забит такими же, как я, и милиционеру вдруг расхотелось со мной возиться – он вернул мне паспорт. Но счастье от нежданного чуда длилось недолго. То, что какая-то свинья заставляет меня платить за пребывание в столице собственной страны, настолько потрясло, что, бывая в Москве и останавливаясь у родственников, я боялся лишний раз выйти на улицу.

– Со мной такое бывало, – с небрежностью московского старожила сказал Бахтин. – Называется – психологическая пробка. Вышибается только упреждающей наглостью. Покажу – как. Сейчас, жди…

Он зашел в павильон, минут через пять вернулся с четвертинкой вискаря, щелкнул пробкой, отхлебнул.

– Они ж не имеют права тебя задерживать – это против конституции. Будешь?

Я отказался.

– Так вот, берешь полбутылки виски – водку ни в коем случае! – держишь в руке и вальяжно так, красиво, идешь по улице. Придает уверенности и раскрепощает. И главное – менты тебя сразу перестают замечать. Весь твой страх как рукой… Купи себе пива, если виски не хочешь.

Бахтин оказался прав: люди в серой форме смотрели будто сквозь нас, и с того дня исчез мой страх.

Потом мы раскрепощались и придавали себе уверенности в забегаловке возле Киевского вокзала. Там мы достигли высшей степени родственного воодушевления. Машина времени работала «полный назад» всеми винтами. Мы вспомнили все и всех. Казалось, что сейчас Игорь достанет из сумки ослепительный лист плотной бумаги – он очень любил хорошую бумагу – и начнет писать для меня готическим шрифтом…

О чем? Ну, наверное, о том, что мы считали себя самыми умными, хотя значительную часть этого самого ума использовали для дурачеств. Как и большинство наших лучших сокурсников. Четверо товарищей нашли по дороге домой брошенную дверь, положили на нее пятого и под видом покойника пронесли от остановки до общежития – старушки крестились, желали Царствия Небесного. Студент Арбеньев облил черной нитрокраской барельеф Ворошилова, отправил анонимку на телевидение, а потом пригласил друзей на просмотр сюжета в вечерних новостях. Мой сосед Шура любил какать в лифте ближайшей девятиэтажки и, спрятавшись за мусоропроводом, слушать, как население кроет матом неведомого негодяя.

Бахтин и я работали исключительно в тонкой эстетике. Например, на втором курсе мы делали вареные джинсы, но что-то напутали в рецептуре и некогда приличные штаны оказались будто обсыпанные мукой. Зато неожиданный эффект дали армейские Игоревы трусы, помещенные в таз ради эксперимента – перистые облака, идеально, почти фотографически прорисованные, плыли по нежно-голубой поверхности.

– Назовем их «Небо Аустерлица», – сказал я.

Бахтину идея понравилась, он тут же смешал с белилами какой-то порошок и мастерски изобразил исчезающий в облаках журавлиный треугольник.

Потом мы стучались в комнаты самых утонченных девушек, заводили через порог утонченный разговор (о Толстом, например) в середине которого я спрашивал: «Хотите увидеть небо Аустерлица?» – «Хотим», – отвечали девушки: Бахтин поворачивался к ним задом и приспускал штаны…

Какие ж дураки мы были, прости Господи…

Но вдруг – как в сказке – прервалась музыка, которой мы не замечали, и радио холодным женским голосом сказало время.

– Ёёё, – закричал Бахтин, – у меня ж электричка! Последняя.

– Ты вообще где живешь-то?

Он, рассмеявшись, махнул обмякшей рукой в сторону барной стойки.

– Да-а, там… Малькова помнишь? Узнал он, где я живу, приехал и две недели у меня находился. С тех пор я свой адрес никому не говорю. Ну, бывай, старик. Рад был видеть.

Мы обнялись.

Потом у него изменился номер телефона, о чем я, конечно, не узнал.

Полтора года назад мне сообщили, что Игорь умер – невидимый телеграф из людей, уже почти забытых или вовсе неизвестных мне, но когда-то причастных к нашей общей жизни, донес до меня эту весть. Передал он так же, что Бахтин ушел от визиток и календарей, добрался до настоящего московского искусства – служил сценографом в театре – а умер оттого, что слишком любил виски. В последнее трудно поверить, в институте он был абсолютным трезвенником и вообще казался слишком воздушным для такого тяжелого занятия, как пьянка. Мы дружили несколько лет, но в тот день пили в первый и последний раз.

Конечно, я немного обиделся – я же не напрашивался. Да если бы и напрашивался – ведь и он жил у меня, и я у него…

Да и вообще не в этом, не в этом, не в этом дело! Удивительная штука – только с годами начинаешь понимать самые очевидные, до нелепости простые вещи. Одна из них – прошлое умирает и не стоит пытаться оживить его, тем более пробовать жить в нем. Помнить и жить – разные вещи, подчас враждебно разные. Иногда нужно, чтобы железный занавес сорвался и шарахнул перед самым твоим носом, чтобы понять это. Не надо тревожить прошлое – людей, пейзажи, а тем более ушедшую страну: целые империи травятся ядом умерших эпох, пытаясь, вопреки очевидному, отобрать у смерти ее законную добычу, – Тойнби писал об этом. Что уж о людях говорить…

Жить можно только в «сейчас», которое неуловимо, трудноопределимо, но это единственно живое время. Единственно живое…

Фимочка

Из записок подкаблучника

И был ремонт.

Надобно сказать, что больше всего в своей жизни я ненавижу русофобию и ремонты. Но тогда был особый случай. В комнатенке, в которой мы жили тогда, завелись клопы. Клопы кусали ребенка. Ребенок просыпался и плакал. Жена сказала, что самый верный способ вывести клопов – смешать отраву с побелкой и этой смесью побелить стены и потолок. Предварительно содравши обои, разумеется.

Я содрал. Потом начал смешивать. Получилась сероватая вонючая жижа.

– Этим можешь себе в одном месте побелить, – сказала жена. – Выливай и намешивай заново.

– Не намешивай, а смешивай…

– Грамотный? Ребенка клопы жрут, а ему хоть бы…

– Да мне «не хоть бы». Ты ж видишь, что я делаю.

– Делает он… – пробурчала жена.

То, что я действительно «делаю», по-моему, раздражало ее. Не к чему прицепиться. Я хороший. Короче, с мукой мученической развел я еще ведро – побелил, получилось серо. Еще развел – еще побелил – получилось еще серее. Потом жена начала экспериментировать: добавляла в побелку синьку, какую-то желтую краску, потом розовую. Все это наносилось на стены, но получалось некрасиво – даже для меня некрасиво. Как вы сами поняли, ремонт занял много времени – неделю. Это была адская неделя. Я вынес ее достойно. Все-таки была благородная цель – я защищал мою малютку от клопов.

А победителю – награда. Утром в воскресенье – в замечательное, солнечное летнее воскресенье, в такие воскресенья обычно начинаются войны – я проснулся и вдруг осознал, что сегодня ничего не будет – ни синьки, ни известки, ни отравы, ни клопов, ни нервов. И прямо в постели меня накрыло облако блаженства… Все-таки стоило жить! И работать стоило!

Облако рассеял визг.

– Убе-е-ей!

Я выполз из-под одеяла и увидел: по свежепобеленной стене, чуть выше холодильника полз – нет не клоп, этих тварей я уничтожил – полз этот самый… С усами. Гадость какая. И откуда они берутся? Но не это главное. От предчувствия нового ремонта меня замутило. Жена повторила.

– Убей!

Боже, как я ее понимаю. Бедная женщина… Я снял тапок и приготовился к убийству. Но поймите меня правильно, неделя ремонта не могла пройти бесследно. Удар пришелся мимо, воздушной волной таракана отбросило за холодильник. Почему-то жена против обыкновения не стала кричать.

– Отодвигай холодильник и лови таракана, – сказала она холодно и внятно.

– Как же я его поймаю, он убежал.

– Еще раз говорю. Отодвигай холодильник, лови таракана – того самого таракана – и убивай его.

Но тут что-то тяжелое и большое придавило грудь изнутри. Холодильник я отодвинул бы легко. Но мне не хотелось. Так не хотелось отодвигать холодильник, что будь у меня пистолет, я с удовольствием застрелился бы. Я устал: то есть я знал, что я устал за неделю. Но я еще не знал, КАК Я УСТАЛ.

– Я не буду двигать холодильник.

– На хрена такой мужик, который не может отодвинуть холодильник.

– Я не сказал «не могу». Я сказал «не буду».

– Значит, пусть ребенок в тараканах живет?

– Пусть живет.

– Тогда зачем ты вообще нужен? Какая от тебя польза?

– Никакой. А что человек обязательно должен приносить пользу?

– Обязательно.

Я пнул холодильник так сильно, что внутри все обрушилось, хлопнул дверью, пошел в поле и лег в траву. Предо мной сияло бездонное, белое небо без облаков. Вокруг все жужжало, шумело, щекотало меня, но я чувствовал, что здесь, в этой траве – я свой. До такой степени чувствовал, что когда ко мне на нос забралась какая-то букашка, я спросил: «Ты кто?»

– Я лесной клопик, – сказала букашка. – А зовут меня Фимочка.

– Знаешь, Фимочка, я устал. Целую неделю ремонт делал. Вашего брата морил.

– Ну не совсем нашего. Мы квартирных тоже как-то не очень уважаем. А устал ты, братец, не от ремонта. Вот я никогда не устаю. Ибо живу как придется. На просторе, с высоким поэтическим накалом. А ты живешь как надо, как следует, как все люди. Семья, дети, ремонт. Так нельзя, братец. Надорваться можно. Жизнь должна приносить радость. Ее надо искать везде, поскольку радости на свете и так мало. И там, где радости нет совсем, оттуда нужно уходить. Вот у тебя она есть?

– Не знаю, Фимочка. Не помню. Может, и есть.

– Неопределенность в подобных вопросах неуместна, – строго сказал клопик. – Это слишком важный для каждого живого существа вопрос. Так что думай. Я пополз…

Я подумал и через месяц развелся.

1999 год

Рассказы c ладонь

Железная паутина

Февраль. Я стою на платформе военного эшелона, идущего через город Даугавпилс. Посреди развязки – крохотный домик, а в нем человек в меховой телогрейке. Никому в жизни я не завидовал так, как ему. Я думал, нет ничего лучше на земле, чем сидеть в центре железной паутины, по которой ползают вагоны с подневольными людьми, смотреть телевизор и пить чай.

Потом я забыл его… Через полтора года, летом, изнывая от истомы последних дней перед свободой, стою я на платформе военного эшелона, идущего через город Даугавпилс. И тот же домик, и человек. Он даже не снял телогрейку. Через несколько дней я уеду домой, а он останется посреди железной паутины.

«Дурак!» – закричал я ему и расхохотался. Было мне 20 лет.

Лошадиный царь

Я бегу по изрытому картофельному полю, высокий горизонт плавится в глазах, я кричу… Лошадиный царь дядя Саня, молчаливый и величественный, усадил всех детей на телегу, в которой он возит молоко, а для меня не хватило места. Он дернул вожжи и даже не оглянулся на меня. Я заорал и помчался со своим горем куда-то за огороды, старухи выпрямились и побежали ко мне, они вытерли мне слезы мягкими концами головных платков, а потом повели обратно на двор – просить милости у лошадиного царя. К тому времени он вернулся, не удостаивая старух вниманием, снимал бидоны с чистой телеги и сказал басом, когда все умолкли:

– После обеда на говенной поеду. Коли хошь – приходи.

Я не пришел.

Метранпаж

Он рвался писать о футболе, приносил заметки.

– Одни цифры, – морщился редактор. – Поживее бы.

– Аналитики подпустить?

– Ну, подпусти…

Он принес репортаж «Это было настоящее пиршенство голов».

А в январский мор, чудом, на один день оказался он за главного. Сдав газету, сидел в цеху на краю монтажного стола, болтал ногами. Прибежала бледная корректорша.

– Кто изменил мою пунктуацию?

– Ну, я.

Она поперхнулась воздухом.

– Я филолог…

А он говорил в такт болтающимся ногам.

– У вас свое мнение – у меня – свое… вы так считаете – а я так…

Его чуть не выгнали. С той поры держался он в сторонке, но однажды не выдержал:

– Вот мужику в Академгородке с сердцем стало плохо. Профессора на лавке: «Ох, бля, ах, бля», – а я подошел и сделал искусственное дыхание. Ну и че толку с вас, умных?

Тамтам

В 22.00 он еще раз брился, надевал черный костюм, спускался на вахту общежития, становился в угол напротив дежурной старухи и требовал пропуск у входящих. Сегодня он выпроводил толстого грузина, хотя старуха говорила, что это наш студент и очень вежливый мальчик.

В ноль часов он начинал обход коридоров, профессионально считывая ритм за каждой дверью. На втором этаже его оглушил шлепок чужого поцелуя. Грузин вырывался из вязких объятий комнаты 210. Видимо, его пустили через окно. Он решительно подошел, схватил преступника за рукав, но тут же получил удар между ног.

Был суд.

– Кто уполномочил вас дежурить по ночам? – спросил судья.

– Честь института, ваша честь.

Грузину дали три года условно. Комнату 210 исключили из вуза.

Через несколько дней он обнаружил свою дверь взломанной. Все 25 его барабанов были растоптаны. Жемчужину коллекции, тамтам из Конго, проткнули сверху и дорисовали лоно.

В милицию он не заявил, и на вахте с тех пор его не видели. «Женился», – говорили злые языки. Фамилия его – Бушуев. Он заведовал кафедрой ударных инструментов.

Ева

– Леха, выходи!

Но в открытом окне появляется совсем другое лицо, увенчанное цветастым платком, издали похожим на рогатый шлем.

– Нету его.

– Вот же он…

– Нету, сказала!

Хлопок рамы – и за мутным стеклом Леха разевает рот, как утопленник, уходящий в омут.

Сколько раз это видел, сам переживал, а только недавно подумал – почему Ева не поступила так же? Сказала бы змею: «Иди отсюда, алкаш», – и все. И не было бы ни греха, ни стыда, ни смерти.

Content

Александр Григоренко
Потерял слепой дуду

Потерял слепой дуду

Три свадьбы

Дина

Березовая Пойма

Письмо

Чахоточная дева

Послесловия

Старик дефис Букашкин

Старик-Букашкин и я

Старик-Букашкин и паспортные данные

Старик-Букашкин и буквы

Старик-Букашкин и печальное

Предок

После Астафьева

Мой Советский Союз

Фимочка

Рассказы c ладонь

Железная паутина

Лошадиный царь

Метранпаж

Тамтам

Ева