Людмила Мартова

Февральская сирень

Удивительным врачам Вологодского ветеринарного центра и В.В. Цыбулину с восхищением их человечностью и верностью профессии

Все события вымышленны. Любые совпадения случайны.

В морозном воздухе растаял легкий дым,

И я, печальною свободою томим,

Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,

Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне

По снежной улице, в вечерний этот час.

Собачий слышен лай, и запад не погас,

И попадаются прохожие навстречу.

Не говори со мной! Что я тебе отвечу?

Осип Мандельштам

Пролог

Если вы подберете на улице дворовую собаку и накормите ее, она никогда вас не укусит. В этом и состоит разница между собакой и человеком.

Марк Твен

Пес устал от неприкаянности и замерз. Первые ноябрьские морозы были жестоки к нему, совсем недавно ставшему бездомным. Бесцельно бродя по улицам, он раскапывал в жидком снегу, скупо укрывшем газоны, скукожившиеся, коричневые от мороза яблоки, оставшиеся с богатой на яблочный урожай осени. Яблоки уже три дня были его единственной едой.

Пес с надеждой вглядывался в лица встречных людей, казалось, тоже скукожившихся от холода. Но люди спешили мимо, с опаской обходя здоровенную собаку с уже ввалившимся от голода животом, но все еще довольно ухоженную, явно хозяйскую. Им не было до нее никакого дела.

Иногда пес заскакивал в автобус или троллейбус, чтобы погреться. Один раз даже заснул, разморенный теплом и мерным покачиванием грязного пола, на котором свернулся клубком. Ему снился огонь в большом камине, в прошлом году в такие холода его всегда разжигал хозяин. Огонь незлобиво трещал, рассыпая искры, которые то и дело норовили выскочить на железный лист, приколоченный к деревянному полу. Пес, который тогда был еще смешным пузатым щенком, припадал на передние лапы, играя с раскаленными угольками, делая вид, что нападает на них, но в последний момент всегда отступал. Страх перед огнем был у него генетическим.

Хозяин весело смеялся, наблюдая за его прыжками. И иногда даже давал лакомство — свиные уши, купленные во время последнего визита в ветеринарной клинике. Пес утаскивал такое ухо к себе на подстилку — шуршащую, из водонепроницаемой ткани, зеленой в красную клеточку. Примерно час после этого он был очень занят.

Еще у него была любимая игрушка — завязанная узлами крепкая веревка, сплетенная из разноцветных нитей. Пес приносил ее хозяину и предлагал поиграть. И хозяин никогда не отказывал ему. Никогда, кроме одного-единственного раза.

Вспомнив этот единственный раз, пес протяжно завыл во сне и тут же был разбужен пинками дородной кондукторши.

— Пошел вон отсюда, скотина! — завизжала она, брызгая слюной и распространяя нестерпимый аромат лука. — Разлегся тут и воет, как по покойнику. Расплодили собак, чтоб вы все подохли, заразы!

Так из теплого нутра троллейбуса пес опять был выдворен на мороз и потрусил куда глаза глядят. Людей, пинающих в беззащитный бок ботинками на грубой подошве, он теперь обходил стороной и незаметно для себя оказался на пустыре, заросшем сухой, а теперь и замерзшей травой, которая скрывала его с головой.

Тут уже не пахло яблоками, но, припадая носом к твердой морщинистой земле, он все-таки искал что-нибудь съедобное. Чуткий нос унюхал слабый аромат, исходящий из канавы. Пес помнил, что хозяин называл «это» докторской колбасой. Продравшись сквозь колкий и царапающийся сухостой, на котором клочьями оставалась шерсть, пес пробрался к источнику этого волшебного аромата — спортивному рюкзаку, бесстыдно обнажившему нутро, в котором среди каких-то тетрадей и книг блестел целлофановый пакет с бутербродами.

Ухватив пакет зубами, пес мотнул головой, чтобы вытащить его, и в этот момент увидел руку, вцепившуюся в лямку рюкзака. Рука выглядела так же, как рука хозяина, когда пес видел его в последний раз. Она свесилась с носилок, когда тело хозяина увозила специальная машина. Рука была абсолютно, бесповоротно мертвой. Это пес тогда понял сразу, хотя и бежал за машиной несколько кварталов, пока не потерял ее из виду. Ее, а вместе с ней и всю свою прежнюю сытую безбедную собачью жизнь.

Эта рука тоже была неживой. Не очень чистая, в пятнах от пасты, вытекшей из шариковой ручки, с кожаным браслетиком-веревочкой на запястье. Прихватив пакет с каменными от мороза бутербродами покрепче, пес задом выбрался из канавы и, не оборачиваясь, побежал подальше.

Глава 1

Плюсы и минусы раннего пробуждения

Чем больше узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки.

Генрих Гейне

— Здрасте, Любовь Пална. Холодина-то какая, градусов пятнадцать, не меньше! — Уборщица баба Валя с удовольствием отвлеклась от мытья пола, приветствуя начальницу. — Что-то вы раненько сегодня, или клиентов ждете?

— Да, я клиентов жду, всегда клиентов жду, — пропела Лелька на мотив модной песенки из ее детства, в которой без конца повторялось «я танцевать хочу, я танцевать хочу». Лельке танцевать не хотелось, но настроение с утра было хорошее, несмотря на морозную и какую-то мрачную погоду и на то, что сегодня ей действительно пришлось приехать в салон часа на два раньше обычного.

Одним из самых страшных наказаний она считала именно ранний подъем. Лелька была классической совой, которой ничего не стоило затеяться с опарой на пироги полпервого ночи, но испытывающей страшные мучения, если будильник звонил раньше полдевятого утра.

Насмешка судьбы состояла в том, что много лет ей приходилось вытаскивать себя из постели в пять. Ее мама работала дворничихой, и лет с девяти Лелька помогала ей мести двор, собирать опавшую листву, обкалывать лед с тротуара и собирать снег с проезжей части в ровные кучки. Мама вздыхала, видя, как дочка с зажмуренными глазами слезает с кровати и натягивает шерстяные рейтузы зимой или спортивные штаны с вытянутыми коленками летом. Она ни за что не будила бы Лельку, позволяя ей поспать подольше, но дочь с ранних лет проявляла завидное упорство во всем, что считала нужным или правильным. Помогать маме по утрам было нужно и правильно. Мама была слабенькая и часто болела. Лелька ее жалела.

Она уже заканчивала училище, когда мамы не стало. И вставать в пять утра стало незачем, впрочем, в том, чтобы просыпаться в начале седьмого и на троллейбусе к восьми утра добираться на другой конец города в маленькую обшарпанную парикмахерскую, куда она устроилась на работу, тоже не было ничего приятного.

Правда, первые смены были все-таки день через день, а когда выпадала вторая, Лелька дрыхла до двенадцати. Но потом она довольно быстро выскочила замуж и как примерная жена по утрам кормила мужа перед работой завтраком. Это было нужно и правильно. Потом родился Максимка, и утренние сборы в ясли — детский сад — школу надолго отодвинули сибаритские замашки, неизвестно откуда взявшиеся у дворничихиной дочки.

Но теперь утренняя маета с ранним вставанием, впрочем, как и замужество, была в прошлом. Любовь Павловна Молодцова — успешная, уверенная в себе владелица престижного салона красоты, один из лучших в городе мастеров, попасть к которому считалось превеликим счастьем и удачей, могла себе позволить не появляться на работе раньше десяти утра.

Семнадцатилетний Максим собирался в лицей самостоятельно и в маминых хлопотах не нуждался. Поэтому только в те дни, когда какому-то особенно важному клиенту, точнее, клиентке, нужна была укладка «от Молодцовой» с самого утра, она отступала от много лет назад отвоеванного у судьбы права высыпаться. Впрочем, каждое такое отступление того стоило. Ее фирменная укладка обходилась клиенткам в триста долларов до десяти утра и в двести в оставшееся рабочее время суток.

Сегодня на восемь утра к ней была записана начальница областного департамента финансов — роскошная холеная дама, чередующая бриллианты с изумрудами и рубинами. В правительстве области ждали шведскую делегацию, поэтому утренняя укладка была жизненной необходимостью, ради которой Лелька и приехала в салон, по своим меркам, ни свет ни заря.

Впрочем, здесь уже вовсю кипела жизнь. Та самая жизнь, которую она любовно создавала последние годы. Салон работал с шести утра, и многие постоянные клиентки приходили сюда по два-три раза в неделю именно к этому времени, чтобы встретить рабочий день во всеоружии. Прайс-лист у обычных парикмахеров был, конечно, скромнее, чем у хозяйки, но тоже весьма и весьма солидным. Впрочем, здесь действительно работали лучшие мастера города. Лелька не ленилась отыскивать их по разным салонам и парикмахерским и не стеснялась перекупать бесстыже высокими зарплатами, оплачиваемыми курсами повышения квалификации, в том числе и в Париже, гарантиями под ипотечными кредитами и прочими благами цивилизации.

Работать в салоне «Молодильные яблоки» было так же престижно, как и являться его клиентом. Поднятую, вернее задранную, планку Лелька ронять не собиралась, придумывая все новые виды услуг для капризных модниц, а потому процветала. В свое нищее полуголодное детство, которое прошло в деревянном бараке, Лелька оглядывалась с холодной ненавистью. И была готова работать до седьмого пота, чтобы отстоять все то, что имела сейчас. Четырехкомнатную квартиру в двух уровнях, кроваво-красный «Ниссан Джук» и невесомую курточку из стриженой норки для себя, айфоны и айпеды последней модели для Максимки и другие обязательные атрибуты богатой, уверенной в себе стервы, добившейся всего собственным трудом и талантом, а главное — не зависящей от мужчин.

Мужчин Лелька презирала.

— Как спина, баба Валя? Может, все-таки пойдете на больничный? — спросила она уборщицу, разматывая длинный ярко-красный, под стать машине, шарф.

— Не, Пална, не пойду. — Бабка даже руками замахала, отметая столь дикое предположение. — Мне шваброй пол помыть не в тягость, а воду Петя меняет. — Из служебного туалета в конце коридора действительно показался рыхлый лохматый подросток в продырявленных по последней моде джинсах и толстовке с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Толстовку Лелька привезла в прошлом году из этого самого Нью-Йорка специально для Пети.

Во внуке баба Валя души не чаяла, а Лелька была привязана к полной одышливой уборщице, которую отказывалась увольнять, несмотря на некоторое несоответствие ее внешнего облика статусу заведения.

— Любовь Павловна, нам давно нужно клининговую фирму нанять, — твердила главбух Зоя. — Девочки шустрые в два раза быстрее все вымоют, чем бабка наша. Это ж позор салону, честное слово! Каменный век.

— Баба Валя будет здесь работать столько, сколько пожелает, — упорно отвечала Лелька. Так было нужно и правильно. Ведь старуха была первой работницей, устроившейся в ее только что открытый салон десять лет назад. И Лелька искренне считала ее чем-то вроде талисмана.

— Привет, Петя. Бабушке помогаешь или школу прогуливаешь? — дружелюбно поинтересовалась она у подростка, который со стуком поставил ведро с водой, заставив небольшой фонтанчик выплеснуться на до блеска отдраенный пол.

— Не, не прогуливаю, сейчас поеду, — ответил Петя, приняв независимый вид. — Ба, я пошел, да?

— Иди-иди, Петенька, — засуетилась старушка. — Я уже заканчиваю тут. Вы не волнуйтесь, Любовь Пална.

— Я и не волнуюсь. — Лелька пожала плечами и скрылась за дверью своего кабинета с витой единичкой внутри красного яблока. — Когда закончите, идите к Аркадию в кабинет на массаж, — прокричала она уже оттуда. — Слышите, баба Валя? Я распоряжусь сейчас.

— Спасибо, — благодарно произнесла в ответ уборщица. — Дай бог здоровья вам, Любовь Пална! Хороший вы человек. С пониманием к рабочему классу.

— А я, по-вашему, кто? — Лелька снова появилась на пороге, насмешливо глядя на засуетившуюся бабку. — Проклятый капиталист?

— Да что вы, вечно я ляпну! — Баба Валя в отчаянии всплеснула руками. — Я ж знаю, как вы работаете. Я ж не в попрек. Я ж любя. Я ж к вам как к дочери.

— Ладно, проехали. — Лелька засмеялась и пошла натягивать блестящий халат, в котором всегда работала с клиентами. Финансовая чиновница отличалась пунктуальностью и должна была появиться с минуты на минуту, поэтому, заперев дверь директорского кабинета, Лелька устремилась в парикмахерский зал.

Ее кресло всегда было свободно. Помимо него в женском зале имелись еще четыре рабочих места. Плюс мужской зал на два кресла. Кабинет для маникюра на два стола, педикюрный кабинет с одним креслом. Массажный кабинет. Комната для гидромассажа. Так на данный момент выглядело безраздельное царство Любови Молодцовой.

Летом она купила соседнее помещение, чтобы открыть там косметический салон и зал лечебной гимнастики. Успешный бизнес требовал расширения, клиентки становились все взыскательнее, а рынок услуг по поддержанию красоты и молодости все изощреннее, поэтому, немного подумав, Лелька взяла довольно крупный кредит и сейчас доделывала на новой площади ремонт. По ее плану, а свои планы Лелька воплощала в жизнь всегда и при любых обстоятельствах, новые направления «Молодильных яблок» должны были заработать сразу после Нового года.

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась она с двумя работающими с утра мастерицами и их клиентками. Те радостно заулыбались в ответ.

— Здравствуйте, Любовь Павловна. — Одна из работающих девочек была новенькой. Лелька высмотрела ее в училище, на конкурсе профмастерства, куда всегда ходила в поисках таких вот неограненных алмазов, а потом несколько месяцев ставила ей руку и обучала разным хитростям. Девочка была талантливой и многообещающей. — Любовь Павловна, а вам не нужна собака?

— Что? Какая собака? — удивилась Лелька.

— Хорошая собака. Лабрадор. — Девочка, которую звали Лена, прижала к груди руку с блестящими ножницами. Ножницы для салона Лелька закупала у японской фирмы «Мизутани», и стоили они целое состояние. — Моя подруга неделю назад подобрала на улице бездомного лабрадора. Он потерялся, наверное. Мы с ней объявления расклеили по всему городу, и в Интернете написали, но хозяин так и не нашелся. А она не может его у себя держать, у нее ребенок годовалый, а мужа нет, гулять некому, на улице ребенку холодно, а одного его дома не оставишь. В общем, она собаку в приют сдала. Для бездомных животных. Но он там пропадет. А пес хороший. Породистый. Взрослый уже. В приюте сказали, больше года ему. И ласковый очень. Жалко.

— Лен, ну какая мне собака, я на работе с утра до вечера! — махнула рукой Лелька. Правда, рассказ не оставил ее равнодушной. Максим уже год просил именно лабрадора, а она все откладывала покупку, пока парень еще немного подрастет и наберется ответственности, позволяющей воспитать щенка. А тут взрослая чужая собака.

День потек своим чередом. После укладки финансистке Лелька сделала две стрижки и одно многослойное окрашивание, после чего уединилась в директорском кабинете, чтобы заняться организационными вопросами. Салон забирал у нее все время без остатка. Закупка препаратов, расчеты с налоговой, поставка оборудования, обучение нового персонала, получение лицензии для косметологических услуг — дела не кончались никогда.

Вынырнуть из этой круговерти ее заставил звонок любимой подруги — шебутной звезды журналистики Инны Полянской, ваяющей свои острые материалы под псевдонимом Инесса Перцева.

— Причешешь? — без лишних вступлений закричала та в трубку.

— Повод какой или для поднятия настроения? — поинтересовалась Лелька. Своих подруг, которых у нее было четыре, она обожала и прически им делала в любое время и в любом состоянии. Не беря денег, разумеется.

— В областном УВД нового генерала представляют, — доложилась Полянская. — Ты ж понимаешь, я должна быть вся неземная.

— Ты всегда неземная, — засмеялась Лелька. — Приезжай, конечно, сто лет не виделись. Ты ж появляешься только тогда, когда тебе от меня что-то надо.

— Ну не свисти, подруга, — возмутилась трубка. — Сегодня среда, а в субботу ты на моей кухне прекрасно уплетала рулет с маком. Конечно, никто не считал, но куска три ты точно слопала.

— Четыре. А не надо так вкусно готовить, если не хочешь, чтобы тебя объедали. Давай, двигай сюда. А то я еще планировала сегодня съездить мебель заказать.

— Одна нога в редакции, другая уже у тебя, — заверила ее Инна и действительно минут через десять огненно-рыжим вихрем ворвалась в салон, несмотря на маленькую хрупкую фигурку, заполнив его собой до отказа.

— У тебя сколько времени? — поинтересовалась Лелька, усадив подругу в кресло. — Я бы тебе заодно концы бы подровняла. Линия стрижки уже немного нарушилась.

— Давай, — охотно согласилась Инна. — Мне на брифинг только через два часа, я ж специально заранее позвонила. Понимаю, что ты можешь быть занята.

— Все вы у меня понимающие, подруги дорогие. — Лелька споро защелкала своими удивительными ножницами, ее пальцы летали над рыжей головой подруги, снимая по миллиметру, не больше. — Ездите вы на мне. А вот не была бы я у вас известный парикмахер, что бы вы делали?

— Пропали! Как есть, пропали бы, — закивала Инна. — Мы ж тебя знаешь как любим и ценим!

— Во-первых, не вертись, а во-вторых, не подлизывайся, — приказала Лелька. — Расскажи лучше, какой очередной шедевр готовишь. Я ж в жизнь не поверю, что ты не припасла какого-нибудь очередного «гвоздя», чтобы не воткнуть его в задницу своих редакционных конкурентов!

— Да каких там конкурентов, я тебя умоляю! — вздохнула Инна, картинно наморщив острый носик. — Как Стародуб по пьяни уволился, так совсем тухло стало. На мои темы теперь никто даже не зарится. Так что сижу я, как королева, одна в отдельном кабинете и «гвозди» от номера в номер заколачиваю. По самую шляпку. А если серьезно, то я с тобой поговорить хотела. — Она немного понизила голос, чтобы не привлекать внимания других клиентов: — Лель, не хочу тебя пугать, но в городе опять активизировался митинский маньяк. Ты проинструктируй Максима, чтобы поосторожней был.

— Кто активизировался? — не поняла Лелька.

— Маньяк, который на пустыре в Митине молодежь убивает. Ну, два года назад там студента первого курса убили, и до этого около пяти лет назад пацана там нашли. Неужели не помнишь?

— Смутно, — призналась Лелька, у которой похолодело под ложечкой. — И что, опять погиб кто-то?

— Да в том-то и дело. Нашли тело молодого парня. Только-только восемнадцать исполнилось. И картина та же самая — удушили его чем-то. Посреди белого дня. Митинский пустырь, конечно, место безлюдное, но чтобы вообще никто ничего не видел, такое редко бывает.

— А вроде писали, что поймали этого упыря? — припомнила Лелька.

— Не следишь ты, Молодцова, за творческим путем подруги! — с укором ответила Инна. — Там прошлым летом девчонку молодую изнасиловали и убили, и довольно быстро преступника нашли, который на себя и остальные убийства взял. Он даже до суда не дожил, в камере тихо удавили. Но я тогда в своей статье писала, что он к митинскому маньяку никаким боком. Почерк другой совсем. И вот, пожалуйста, и полугода не прошло, как новое убийство подтвердило мою правоту.

— Ты так говоришь, как будто тебя это радует! — в сердцах воскликнула Лелька.

— Я это говорю для того, чтобы ты провела с сыном воспитательную работу. Ему, конечно, на Митинском пустыре делать нечего, у него лицей совсем в другом районе, но все-таки береженого бог бережет. А насчет того, что меня это радует… Нет, конечно, но мой профессиональный цинизм позволяет мне испытывать легкое удовлетворение, когда я оказываюсь более правой, чем правоохранительные органы. Уж извини за тавтологию.

— Иногда мне кажется, что ты — моральный урод, — дрожащим голосом произнесла Лелька.

— Тебе не удастся меня этим обидеть, тем более что Алиска тоже всегда так говорит. — Инна повертела головой и с удовольствием посмотрела на свое прекрасное отражение в зеркале. — О, надо ей тоже позвонить, предупредить. У нее Сережке тоже месяц назад восемнадцать стукнуло. Правда, он не такой ботаник, как твой, нормальный пацан, спортом занимается, но маньяк — дело серьезное. А надежд, что его поймают, лично у меня никаких. За пять лет ни одной зацепки. Да и Наташке тоже надо сказать, чтобы за Ромчиком следила. Он младше, конечно, но на всякий случай.

— Да ну тебя, напугала! — Лелька расстроенно взмахнула расческой. — Пойду, правда, Максимке позвоню. Мало ли чего. Ты меня держи в курсе дела, ладно?

— Договорились. Все. Целую, я побежала. — Огненно-рыжий вихрь, совершенный до кончиков только что подстриженных волос, взметнулся, процокав тоненькими каблучками, и пропал в дверях салона, оставив лишь запах каких-то сложных духов. Инна Полянская была та еще штучка. Посмотрев ей вслед, Лелька покачала головой и начала набирать телефонный номер сына.

Глава 2

Школа сословия

Слезы могут значить больше, чем улыбка. Потому что улыбаемся мы почти всем подряд, а плачем только из-за тех, кого любим…

Одри Хепберн

— Черт, черт, черт! Ну почему в этой части города всегда пробки! — Лелька в отчаянии смотрела через подернутое морозом лобовое стекло машины на намертво вставший мост, который вел в Заречную часть города. Именно там располагался самый крутой и престижный лицей, который в этом году заканчивал ее сын Максим.

Когда-то, когда сама Лелька была еще школьницей, разделение по социальным слоям велось в алфавитном порядке. К примеру, ее — дочку дворничихи, которая в свои семь лет уже знала все буквы и бегло читала, показывая скорость 120 слов в минуту, в «А» класс, конечно, не взяли.

Про социальное неравенство Лелька тогда не понимала и просто жутко расстраивалась, что не может сидеть за одной партой со своей лучшей подружкой Алисой Соловьевой (ныне Стрельцовой, по бывшему мужу). Она не сомневалась, что если будет хорошо учиться, очень-очень хорошо, то ее обязательно переведут к «ашкам». После первого класса, принеся домой табель с одними пятерками, она попросила маму переговорить с директором школы о переводе, но мама категорически отказалась, а когда дочка попробовала настаивать, погладила ее по голове и заплакала:

— Ну что ты, Леленька, да разве она со мной разговаривать станет? Кто я — и кто она?

Лелька никакой разницы между своей мамой и директрисой не видела. Разве что мама была добрая и ласковая, а директриса — надменная и злая. Но для перевода из класса «В» в класс «А», по Лелькиному разумению, это никакого значения не имело. Она терпеть не могла, когда мама плакала, поэтому тут же разревелась сама и сказала, что ходить никуда не надо.

Блестяще окончив начальную школу (она оказалась единственной ученицей на всей параллели, у которой за три года не было ни одной четверки), Лелька пошла к директрисе сама. Ей представлялось вполне очевидным, что при переходе на следующую ступень она должна попасть в вожделенный класс «А». Мечта за три года не потускнела, ей по-прежнему хотелось учиться вместе с Алисой и Наташкой, с которой Алиса, за неимением Лельки, сидела за одной партой и которая оказалась неплохой девчонкой, несмотря на то что ее мама была как две капли воды похожа на директрису — такая же злая и надменная.

Такого унижения, как во время разговора с директором, Лелька больше не испытывала никогда. Методист со стажем быстро и доходчиво объяснила ей, почему, несмотря на все свои успехи, дочка дворничихи никогда не сможет ходить на уроки вместе с детьми врачей, инженеров, работников торговли и уж тем более преподавателей научного коммунизма. Научный коммунизм преподавала как раз Наташкина мама.

— Место свое надо знать, деточка, — укоризненно выговаривала ей директриса. — Сама-то подумай, какая ты им ровня? У тебя и одежды-то никакой нет, кроме школьной формы. Как ты будешь к ним на дни рождения ходить? Позориться только.

На дни рождения Алисы Лелька прекрасно ходила в школьной форме, и никого это не смущало. Да и на Наташкином дне рождения она тоже один раз была, хотя и думала потом, почему Наташкина мамаша так странно на нее смотрит. Расшифровать это выражение лица Лелька смогла, только став постарше. Оно содержало смесь брезгливости и недоумения.

Ее собственные дни рождения и другие праздники в их доме всегда проходили очень весело. Мама придумывала удивительные конкурсы, в которых все дети с удовольствием принимали участие, а стол накрывала чаем с пирогами. Пироги были самые разные — с брусникой, луком, картошкой, в общем, всем тем, что летом они привозили из деревни от бабушки. И до приснопамятного разговора с директрисой Лелька совершенно искренне не задумывалась, что чем-то отличается от своих закадычных подружек. Кроме цвета глаз, конечно.

В четвертом классе она совершенно забила на учебу. Мотивации учиться отлично у нее больше не было. А к седьмому классу Лелька стала притчей во языцех всей школы, так как ругалась отборным матом, курила и водилась с самыми отпетыми хулиганами. На дружбу с ней родители Наташки наложили официальный мораторий, который та неофициально нарушала, а родители Алисы, посовещавшись, решили уважать право своей дочери самой выбирать себе друзей. Единственное, что делала Алискина мама, гинеколог по профессии, это регулярно проводила среди их девчачьего коллектива разъяснительные беседы, которые действительно позволили Лельке избежать целой кучи проблем, как с венерическими заболеваниями, так и с нежелательной беременностью.

Впрочем, Алискина мама сделала для нее гораздо больше. Именно она была тем человеком, который в восьмом классе в прямом смысле слова поставил ей голову на место.

Было воскресенье, часов восемь вечера, и Лелька заявилась к Алисе домой, чтобы немного отсидеться после дня рождения своего тогдашнего парня — Лешки Обреза. Уж как ни была она пьяна, а понимала, что на глаза к маме в таком виде появляться нельзя. Ругать она, конечно бы, не стала, но расстроилась бы сильно. А расстраиваться маме было никак нельзя.

Кроме Алисы идти было некуда. Подруги дома не оказалось, отец ее находился в командировке, и дверь открыла Александра Андреевна. Оценив масштаб бедствия, она молча втянула нетвердо стоявшую на ногах Лельку в квартиру, в ванной стащила с нее одежду и поставила под контрастный душ, затем растерла полотенцем и отпоила крепким чаем, после чего сказала:

— Люба, я сейчас скажу тебе одну вещь. Скажу и забуду. Потому что такие вещи говорят только один раз. Ты одна в ответе за свою судьбу. Ты можешь жить, как живешь. И тогда твоя дочь будет также ходить в «В» класс и злиться на то, что ее не принимают в круг избранных. Но ты можешь поставить перед собой цель, чтобы у твоей дочери было все, чего лишена ты. И стремиться к этой цели.

После этого разговора Лелька три дня не ходила в школу, притворившись больной, а когда пришла, это был уже совсем другой человек. Она больше не встречалась со своей старой компанией, Лешка Обрез, к слову, караулил ее целую неделю, пока не понял, что его вероломно бросили.

Закончив восемь классов, Лелька подала документы в ПТУ. В девятый директриса ее не взяла бы ни за какие коврижки, да и сидеть на маминой шее было уже совсем невозможно. Та уже практически не вставала, всю работу за нее выполняла Лелька, так что нужно было определяться с профессией и самой начинать зарабатывать.

Лелька определилась и стала парикмахером. Через полгода к ней записывались в очередь, и единственное, о чем она жалела, что мама так и не успела узнать, что ее дочка удивительно талантлива. Впрочем, Лелька была уверена, что мама никогда в ней и не сомневалась.

Сейчас, как и обещала Александра Андреевна, ее дочь взяли бы в любую самую престижную школу города. Ведь теперь социальный раздел проходил не по буквам алфавита, а сразу по целым школам. Чтобы поступить в самые модные, нужно было всего лишь сделать солидный взнос и не скупиться в дальнейшем. Лелька легко могла это сделать, только все это оказалось совершенно ни к чему. Дочери у нее не было, а был сын Максим, который, окончив начальную школу, расположенную в их районе (Лельке было катастрофически некогда возить его куда-то на машине, потому что она все время работала), самостоятельно забрал документы и отправился сдавать экзамены в лицей.

О том, что он туда поступил, сын сообщил Лельке за ужином. Она посмотрела на него недоверчиво. Попасть в лицей за деньги было невозможно. Совсем. Директор Александр Васильевич Гоголин, основавший это учебное заведение, признавал лишь один критерий отбора — талант. Математический ли, гуманитарный ли, неважно. Он отбирал способных детей со всего города и уговаривал их родителей, среди которых были и дворники, и водители, и даже сезонные рабочие с Украины, перевести их в лицей.

Его ученики неизменно побеждали по всем предметам в областных олимпиадах. Да что там в областных! Лицей входил в десятку сильнейших по стране. Его выпускников, которые лидировали даже на олимпиадах международных, и без экзаменов брали в лучшие вузы Москвы и Питера.

Поступить в лицей могли только мальчики, но и обезумевших родителей мальчиков хватало. Каждый год кто-нибудь в порыве отчаяния обязательно падал пред Гоголиным на колени, пытался дать взятку, ублажить его, сделать что угодно, только бы ребенок попал в сонм избранных. Но Гоголин стоял, как скала. Единственным способом попасть в лицей оставалась сдача сложнейших экзаменов. И к огромному удивлению Лельки, ее сын Максим Молодцов выдержал их с блеском.

Сейчас он учился в одиннадцатом классе, избрав специализацией биологию. Назвав его ботаником, Инна Полянская не сильно погрешила против истины. Макса не интересовало ничего, кроме учебы вообще и физиологии растений в частности. Еще три года назад он попросил купить ему на день рождения настоящий электронный микроскоп, за которым и проводил все свободное время. Физкультура была для него неизбежным злом. И естественно, что его образ субтильного интеллигентного хлюпика дополняли очки.

Именно в лицей сейчас добиралась сквозь автомобильную пробку Лелька, уже в сотый раз безуспешно набирая телефонный номер сына.

— Ну возьми же ты трубку! — в отчаянии твердила она сквозь равнодушные гудки, ввинчивающиеся в черепную коробку.

Постепенно пробка все-таки двигалась и при съезде с моста, на середине которого оказалась авария, редела. Минут через пятнадцать Лелька уже парковалась у лицея. Под знаком, запрещающим парковку, разумеется.

Она уже вылезала из машины, когда телефон зазвонил веселенькой мелодией из мультфильма про Простоквашино. Эта музычка у нее была настроена на звонки Максима.

— Сыночек, ты где? С тобой все в порядке? — закричала она в трубку.

— Мам, а с тобой? У меня сорок восемь непринятых вызовов. Ты чего? Случилось что-нибудь?

— Так почему ты трубку не берешь, охламон?!

— Да физкультура у меня, мам. Мы ж телефоны в раздевалке в сейфе оставляем в специальном. Ты что? Я ж тебе говорил. Ты звонила-то зачем?

— Узнать, все ли в порядке, — призналась Лелька.

— Ну, ты даешь, мам, — искренне поразился сын. — У меня все в порядке. И это, спасибо, что ОМОН не вызвала.

Была в их семейной биографии такая история. Второклассник Максим, вернувшись из школы, ушел в гости к соседу на восьмой этаж. Мобильников тогда в природе еще не было. То есть были, но не в Лелькиной семье, не достигшей на тот момент нужного уровня благосостояния. Поэтому, вернувшись с работы и не обнаружив сына, она сначала обегала два близлежащих квартала, а потом позвонила участковому. Он успел добраться до их квартиры как раз в тот момент, когда проголодавшийся Максим спустился с восьмого этажа на их второй и никак не мог взять в толк, из-за чего весь сыр-бор.

С тех пор, став постарше и обзаведясь мобильником, он иногда присылал матери эсэмэски следующего содержания: «Телефон садится. Если что, ОМОН не вызывай». Лелька весело смеялась над шуткой, в душе признавая, что она совершенно ненормальная мать, легко впадающая в панику.

— Мам, а ты где? — невинно осведомился сын в трубке. Что ни говори, а свою мать и то, на что она способна, он знал очень хорошо. — У лицея, да?

— У лицея, — смущенно призналась Лелька. Каждый раз, когда сын ловил ее на панических настроениях, ей становилось немножко стыдно за свое сумасшествие.

— Вот и прекрасно, — неожиданно ответил Максим, вместо того чтобы начать по обыкновению над ней издеваться. — Мам, сходи к Гоголю, а. Я все забываю тебе сказать, что надо согласие написать на мое участие во всероссийской олимпиаде. Мы в конце января в Казань уезжаем. Зайдешь?

Гоголем ученики лицея называли директора. Во-первых, потому что фамилия была подходящая, а во-вторых, потому, что он даже внешне был похож на классика русской литературы — острый нос, жидкие, прилизанные на прямой пробор волосы, закрывающие уши и спускающиеся на плечи, удлиненный пиджак, а в холодное время года еще и длинное кашемировое пальто.

Лелька Гоголина не любила. Его облик, манера поведения, тембр голоса казались ей нарочитыми и искусственными, что ли. Она признавала его несомненный талант организатора и успешный опыт педагога, уважала за несгибаемость и стойкость в проведении политики, которую он считал правильной, периодически обсуждала успехи сына и советовалась о его будущем, но вот любить не любила. Было в директоре что-то неправильное и даже отталкивающее.

— Зайду, — вздохнула она. — Получается, не зря приехала. Что ж ты мне дома-то ничего про олимпиаду не сказал, а, обалдуй?

— Да долго ж еще до нее. А сегодня Гоголь пристал, как репей, чтобы все согласие несли. Ну, то есть не все, а только те, кому восемнадцать не стукнуло. Гостиницу же заказывать надо и билеты на поезд.

— На конец января, уже? — усомнилась Лелька.

— Да не знаю я. Вот пойдешь к Гоголю и спроси, — распорядился сын. — Все, мам. У меня перемена заканчивается. А я так в спортивных трусах и стою, с тобой разговариваю.

— Ладно, иди, переодевай свои трусы, — вздохнула Лелька. — Ты из школы во сколько сегодня придешь?

— Часов в пять, у меня коллоквиум по биологии.

— Хорошо, только сразу домой. Я постараюсь пораньше приехать, мне с тобой поговорить надо.

— О чем? — моментально встревожился сын.

— Да ни о чем, о жизни. Мне тут тетя Инна страшилок всяких нарассказывала. Хочу с тобой обсудить.

— Узнаю брата Сеню. — Максим любил при случае щегольнуть подходящей цитатой из Ильфа и Петрова, имена которых большинству его сверстников были просто незнакомы. — Ой, мам. Ну, когда же ты поумнеешь-то у меня?

— Мой преклонный возраст не позволяет на это надеяться, — отшутилась Лелька. — Все, сыночек, беги, вечером поговорим.

Заперев машину, она пошла в сторону лицея. Гоголя она нашла в его кабинете.

— Добрый день, Любовь Павловна. — Приветствуя ее, директор по-птичьи склонил голову набок. Глаза за стеклами очков в тонкой круглой золотой оправе, похожих на старомодное пенсне, чуть поблескивали.

— Здравствуйте, Александр Васильевич. Заехала документы подписать, — холодно сказала Лелька. Этот человек был ей удивительно неприятен.

— Конечно-конечно. — Он закивал головой и почему-то потер свои маленькие ручки с обкусанными, как заметила Лелька, ногтями. — Приезжать, чтобы поинтересоваться успеваемостью сына, вам ни к чему. Очень у вас серьезный молодой человек растет, очень. Самостоятельный. Умница редкая. Таким сыном любая мать может гордиться.

— Ну, я все же не любая, — сухо ответила Лелька. — Давайте документы, Александр Васильевич, мне, право слово, некогда.

Минут через десять она уже была свободна и, выкинув Гоголина из головы, поехала в сторону работы, собираясь по дороге заскочить куда-нибудь перекусить.

«Вот чего я переполошилась, как курица? — размышляла она. — Сколько раз убеждала себя не впадать в панику, пока ничего не случилось. Но легче сказать, чем сделать. Да, я боюсь за своего сына, что в этом странного? Он у меня один. И кроме него, у меня в жизни никого нет. Поэтому то, что я беспокоюсь, совершенно естественно. Может, правда завести ему собаку? Взять того пса из приюта, о котором Лена утром говорила. Он уже взрослый, готовый защитник, из щенков воспитывать не надо. Благодарен, наверное, будет за то, что мы его забрали. Да и вообще. Плюс «стопятьсот» к карме, однозначно. Надо будет вечером с Максом обсудить».

Естественно, сын ее неожиданную идею принял на «ура».

— У меня будет собака! — орал он, возбужденно бегая по кухне. — Лабрадор. Взрослый. Настоящая собака! Мама, это же здорово! Спасибо. Ты отлично придумала. Конечно, его надо спасать. Он же пропадет без нас, да, мама? А у нас ему будет хорошо. Я буду с ним гулять. Ты не думай. И утром, и вечером. И кормить буду. И мыть. Я все-все буду делать.

— Свежо предание, — ворчала Лелька. Ей было немного страшно от собственного предложения. Собака, тем более большая, внесет в их размеренную жизнь элемент хаоса, а хаос Лелька перестала любить еще в бурной молодости. — Может, не стоит все-таки? — робко поинтересовалась она, понимая, что Максима уже не остановить. — Тем более ты летом в Москву уедешь, в университет, а я что, с псиной останусь?

— Ты что, мам! — возмущенно откликнулся ее почти взрослый, но ужасно трогательный сын. — Он же погибнет в приюте! Мы обязательно должны его забрать. Давай завтра прямо с утра, ладно? А университет — он еще когда будет…

— Завтра прямо с утра ты идешь в школу, а я на работу, — напомнила Лелька. — Я найду телефон этого приюта, переговорю с ними. Может, его забрали уже. Узнаю, здоров ли он. Ветеринара найду какого-нибудь, чтобы собаку проверил. Зачем нам лишние проблемы? Да и купить ему надо что-нибудь, миски там, подстилки, корм, в конце концов. Так что завтра день на приготовления, и если все сложится, то в пятницу заберем.

— Сложится. — Не в силах сдержать эмоции, Макс снова заскакал по кухне, уронив в переизбытке чувств стул. — Я вот просто сердцем чувствую, что сбудется. Ура-а-а-а-а, у меня будет собака-а-а-а-а!

Если вы хотите воспитать в ребенке чувство ответственности, самый простой способ — завести собаку. Нет, простым способ выглядит только в теории. На практике собака — это когда тебя будят в пять утра, потому что твой пес уже выспался и радостно бьет хвостом по батарее, сообщая, что пришла пора играть (а еще гулять, писать, какать и кушать), причем сообщая не только тебе, но и той части соседей, которой повезло делить с тобой общий стояк.

Собака — это съеденные туфли, самые любимые или только что купленные, на выбор. Это комья шерсти во всех дальних и не только дальних углах квартиры. Это шерстяной «начес» на любой одежде, появляющийся через минуту после того, как вы эту самую одежду отпарили и отчистили.

Это следы грязных лап на только что вымытом ламинате. Библиотека, зачитанная до дыр от собачьих зубов. Невозможность уехать в отпуск всей семьей. Мокрый нос, утыкающийся в самые неожиданные участки тела, когда ты этого совсем не ждешь.

Собака — это искренняя, незамутненная радость от того, что ты пришла домой. Это готовность защитить тебя от любого врага. Это абсолютная доверчивость, написанная на морде, которая укладывается у тебя на коленях, чтобы ты ее погладила. Это подставленное беззащитное розовое пузо, которое тоже нужно почесать, вызывая урчание, которое означает крайнюю степень удовольствия.

Если вы хотите познать абсолютное счастье, то забудьте про чувство ответственности, которое вы хотели воспитать в ребенке, покупая собаку. Заведите ее для себя, и это будет единственное на свете существо, которое никогда вас не предаст и не обманет.

Глава 3

Приют последней надежды

Глаза собаки удивительно человечны. Люблю их, умны они и добры, но люди делают их злыми.

Фаина Раневская

В субботу утром ее разбудил непонятный звук. Странное цоканье сначала раздавалось на лестнице, ведущей на второй этаж, потом в коридоре, а потом уже совсем рядом, в спальне. Теперь оно сопровождалось пыхтением и сопением, и Лелька напрягла не включившийся еще спросонья мозг, чтобы сообразить, не остался ли ночевать в их квартире кто-то из знакомых с маленькими детьми. Маленькие дети, могущие пыхтеть и сопеть, перевелись у ее друзей лет восемь назад, но мало ли?..

Ничего подходящего на ум не приходило, и в тот момент, когда Лелька уже была готова списать странные звуки на высадку десанта инопланетян и, зарывшись поуютнее в подушки, заснуть снова, что-то запыхтело уже совсем над ее ухом, и влажный шершавый язык прошелся по ее щеке и мочке уха. Она рывком села в постели.

Рядом с кроватью сидел громадный пес, который умильно смотрел на нее, слегка наклонив голову. Язык розовой лопатой вываливался из пасти, в печальных глазах отражалась надежда и чуть-чуть тревога, мощные лапы разъезжались по скользкому ламинату.

«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», — вспомнила она эпиграф к книге Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву.

— Может, тебя Цербером назвать? — спросила Лелька у собаки, которая, впрочем, ничуть не была похожа на чудище. Голова у нее была одна, и слюна из пасти не капала.

Пес, услышав обращенную к нему речь, немедленно заскакал, стуча хвостом по краю кровати и создавая ужасный шум.

— Ну ты и теленок, — мрачно заметила Лелька. — Взяли тебя, такого огромного, на свою голову. Намучаемся теперь.

По коридору прошлепали босые пятки, и в спальню заглянул сын.

— Ты чего в такую рань встала? — удивился он. — Суббота же.

— А сколько времени? — Лелька перевела взгляд на стоящий на тумбочке будильник. — Полседьмого? — в ужасе возопила она. — Нет, где были мои мозги, когда я согласилась на эту аферу с собакой! Быть разбуженной в субботу ни свет ни заря какой-то псиной без роду и племени! Ну, где справедливость?

— Я сейчас его выведу погулять, — дипломатично сказал Максим, аккуратно отодвигая собаку от бушующей матери. — Потом покормлю, а ты спи, мам.

Улыбнувшись, она откинулась на подушки, прислушиваясь, как сын одевается в своей комнате, потом вместе с собакой сбегает вниз по лестнице и возится в прихожей. Хлопнула входная дверь. Все, ушли.

— Да-а-а, если для того, чтобы выгнать Макса на улицу, нужно было завести эту псину, оно того стоило, — пробормотала Лелька, вспоминая хлопоты вчерашнего дня.

С утра она нашла телефон приюта «Последняя надежда» и созвонилась с девушкой Яной, которая сообщила, что найденный на улице белый лабрадор до сих пор у них.

— Он абсолютно здоров, — деловито журчала она в трубку. — В блохах, правда. Мы один раз обработали при поступлении, но все равно. Их у него ужас сколько было. И кашляет он немного. Мы ему антибиотики даем. Но это за пару дней пройдет. У нас просто помещения не отапливаются, а на улице мороз.

— Как не отапливаются? — не поняла Лелька. — А как же вы собак держите?

— Да так и держим, — зло усмехнулась Яна. — Восемьдесят три собаки и сто сорок кошек. Мы в заброшенной ферме располагаемся на окраине города. Хорошо хоть окна вставлены. А так, да. Отопления нет. Полы бетонные. Действительно холодно.

— Мы можем сегодня забрать собаку? — спросила Лелька, у которой от описанной картины мороз прошел по коже.

— Можете, — равнодушно ответила Яна. — Приезжайте с поводком и паспортом, ошейник у него есть.

— Каким паспортом? — растерялась Лелька.

— Вашим паспортом. Мы договор составляем на передачу животного. Вдруг прежний хозяин найдется, тогда вы будете обязаны его вернуть. Да и вообще, надо подписаться под обязательствами содержать собаку в хороших условиях и не издеваться над ней. Перед тем как будете выезжать, позвоните, я вам скажу точный адрес. Мы его заранее никому не говорим. Боимся. Нас уже дважды поджигали.

— Я не буду поджигать, — пробормотала Лелька и сбросила вызов.

В раздумье постучав по зубам ручкой, она набрала номер подруги Натальи Удальцовой. У той уже много лет счастливо жил кокер-спаниель Сеня, любимец и отрада всей семьи, поэтому Лелька считала подругу опытным собакопользователем.

— Натусь, подскажи ветеринара какого-нибудь хорошего, — попросила она, поздоровавшись и рассказав про бездомного лабрадора, которого они с Максом собрались спасти.

— Цыплаков, — убежденно ответила подруга. — Владимир Владимирович Цыплаков. Это самый лучший ветврач в городе. У него знаешь какая клиника! И рентген, и УЗИ, и томограф, и все анализы, и любые операции…

— Притормози, подруга, — попросила Лелька. — Какие операции? Нам блох вывести надо. Ну и советы получить, чем кормить да на чем спать.

Получив вожделенный телефон ветеринара, Лелька развернула кипучую деятельность: записалась на прием, заскочила в зоомагазин, где купила длинный поводок, миски, собачий шампунь и специальную подстилку из водоотталкивающей ткани. Очень симпатичную, зеленую в красную клеточку. Подстилка, правда, отчаянно шуршала, но продавщица — молоденькая девчонка с двумя забавными хвостиками на голове — заверила, что она самая лучшая и о-о-чень подходящая именно для лабрадоров.

— У них наследственность такая, что коленки и локти лысеют, — смешно тараща глаза, тарахтела девчушка. — Поэтому им на очень мягком и на очень твердом спать нельзя. А вот на такой подстилке — в самый раз.

— Еще и с локтями у них не слава богу! — бурчала Лелька, упихивая подстилку в нутро машины. — Не было бабе забот, купила баба порося.

Встретив Максима у школы, она предупредила приютскую Яну, и они поехали забирать своего нечаянного питомца.

Приют поражал воображение. Как любила говорить Инесса Перцева, нервных просим удалиться. Какофония звуков, царящая здесь, намертво отключала разум, сводя на нет всякую способность соображать. А запах! Он сбивал с ног. Сводил с ума. Отключал дыхание. Лелька даже представить не могла, что в таком запахе можно провести хотя бы десять минут. О том, что здесь можно работать, было страшно подумать.

Впрочем, все формальности были быстро улажены, и, подписав договор, они загрузили собаку в машину. Пес вел себя паинькой. Сидел на резиновом коврике, не выказывая ни малейшего желания залезть на сиденье. С интересом смотрел в окно, периодически поворачиваясь к держащему его Максиму, чтобы облизать тому лицо.

Глядя в зеркало заднего вида на это вопиющее нарушение гигиенического режима, Лелька мрачно молчала. Внезапно она вспомнила, как однажды, когда дети были еще совсем маленькими, она, гуляя с Максимом в парке, встретила Инну. Та тоже была с дочкой и с мамой в придачу. Завязался разговор, и, воспользовавшись тем, что взрослые отвлеклись, дети начали наперегонки собирать всякий мусор, разбросанный вдоль дорожек. На глазах у шокированной бабушки Инкина дочка Настя подобрала с земли окурок и быстро засунула его в рот.

Лелька с Инной много лет не могли без смеха вспоминать, как бабушка дрожащими руками выковыривала окурок из плотно сжатого внучкиного ротика, приговаривая при этом, видать, для самоуспокоения:

— Ну ничего-ничего. Цыганские дети и не такое едят… Это бытовая иммунизация. Бытовая иммунизация.

Вот и сейчас эта самая «бытовая иммунизация» вдруг вспомнилась Лельке, наблюдающей, как бездомный пес, в котором, как она подозревала, помимо блох гнездились еще и глисты, облизывает Максима.

Спустя два часа таблетки от глистов были скормлены, анализы сданы, рентген лап сделан, и всемогущий Владимир Владимирович Цыплаков заверил Лельку, что животное абсолютно здорово.

— После прогулки вымоете его, как высохнет, вот эти капли на холку нанесете, иди, парень, покажу, куда именно. И все. Через неделю жду вас на прививку.

— А сейчас нельзя? — с надеждой спросила Лелька, которой не хотелось тратить время на еще один поход в клинику.

— Нельзя. Сейчас мы глистогонное вашей собаке дали. Организм глистами ослаблен, от прививки животное и помереть может. Так что через неделю, не раньше. И ошейник ему новый купите. Он у вас кашляет от того, что этот слишком узкий и ему горло сдавливает. Вот, возьмите этот. Он подойдет.

И еще. Позвольте дать вам совет. Вы никогда не держали собак. А лабрадор — все-таки крупная порода. И охотничья. Вам будет довольно трудно с ним справиться. Если финансы позволяют. — Он оглядел мать и сына с ног до головы, отметив Лелькину норковую курточку и кожаный рюкзак Максима известной испанской марки Пиквадро. — Так вот, если финансы позволяют, пригласите кинолога. Вам понадобится максимум десять занятий, чтобы пес стал более послушным и начал выполнять нужные команды.

— Кинолога? А где его берут? — удивилась Лелька. Цыплаков вздохнул.

— Запишите телефон. Парня зовут Дмитрий, и он — лучший специалист по собакам в этом городе. Когда позвоните, скажете, что от меня. Правда, берет он прилично. Одно занятие — тысяча рублей. Но оно того стоит, поверьте.

По дороге домой Лелька прикинула, что доставшийся им бесплатно, то есть даром, лабрадор уже обошелся в десять тысяч рублей. Именно столько стоили все купленные ему прибамбасы, присоветованный доктором корм и медицинские услуги.

«Однако, — подумала она. — Дорогое это удовольствие — заделаться собаковладельцем».

После купания утомленный и взбудораженный всеми процедурами пес, попав в новую для него квартиру, настороженно обошел ее по всему периметру, вернулся на первый этаж, благосклонно принял положенный в миску корм, после чего, заметив клетчатую подстилку, радостно взвизгнул и улегся на нее, шурша лапами.

— Ну надо же! — восхитилась Лелька. — Какая скотина умная, понял, что это для него!

— Ма-ам, — укоризненно сказал Максим, — не называй его скотиной. Он хороший.

— А как мы, кстати, будем его называть, — поинтересовалась Лелька. — Мы же не знаем, как его звали.

— Как звали, не знаем. А мы будем звать Цезарем, — не терпящим возражений тоном заявил Максим. Лелька с изумлением уставилась на него:

— Почему Цезарем?

— Потому что император. Потому что самый умный и всемогущий. И несколько дел мог делать одновременно. И салат — самый вкусный, когда с курицей, правда? Я с креветками, как ты, не люблю, — не совсем понятно объяснил Максим, и Лелька махнула рукой:

— Цезарь так Цезарь.

На ночь псина перебралась с шуршащей подстилки к Максиму под кровать и вот теперь увела его ни свет ни заря гулять.

Вспомнив шелковистую шерсть, которая после купания оказалась очень приятной на ощупь, и умную морду с печальными глазами, в которых, казалось, отражалась вся скорбь мира, Лелька вдруг умиротворенно улыбнулась. Идея завести собаку больше не казалась ей глупой и на аферу не походила ни капельки.

Глава 4

Видовой классификатор мужчин

Если быть как все, то зачем тогда быть?

Хань Сян-цзы

Далеко не каждая умная, симпатичная, обеспеченная и самостоятельная женщина имеет рядом мужчину, которого заслуживает. Почему-то попадаются либо слабаки, готовые сесть на шею, либо альфа-самцы, пытающиеся сломать ее и подавить, подчинить себе. По крайней мере, до тридцати семи лет Любови Молодцовой другие разновидности не встречались.

Обладая достаточно легким характером, она никогда не делала из своих романов, встреч, расставаний и даже развода трагедии, искренне полагая, что есть мужчина — хорошо, а нет — еще лучше, тем более что свято место пусто не бывает.

Перестав ощущать новизну в отношениях между мужчиной и женщиной годам к шестнадцати, Лелька не относилась ни к любви, ни уж тем более к сексу как к чему-то серьезному, требующему траты нервов и эмоций.

Как однажды заметила подруга Алиса, ей был присущ типично мужской вариант поведения: если встреченный мужчина был ей привлекателен физически, она без лишнего флирта и кокетства быстро сводила знакомство к постели. Там новый знакомец оставался ровно до той минуты, пока она испытывала к нему интерес или влечение. Едва то или иное пропадало, любовник тут же изгонялся куда-нибудь на периферию жизни.

Правда, все они были, как знаменитый Хоботов из «Покровских ворот», отставлены, но не совсем отпущены. Лелька могла возникнуть из небытия спустя пару лет после окончания страстного, но мимолетного романа, чтобы попросить приколотить новый плинтус, привезти на дачу шифер или свозить в лес за грибами. Никакого смущения она при этом не испытывала. И очень бы удивилась, если бы кто-нибудь спросил, не неловко ли ей.

Мужчины существовали для того, чтобы доставлять удовольствие или помогать в трудных жизненных ситуациях. Если же мужчина такие ситуации внезапно начинал создавать, то назавтра приходил в сознание уже в другой реальности, где не было и не могло быть Любочки Молодцовой. Неунывающей, неутомимой, неукротимой Лельки.

Мужчин она не то чтобы не уважала. Но не принимала всерьез. Проницательная Алиса, потерявшая счет подружкиным любовникам и переставшая пытаться запомнить их по именам, как-то заметила, что психологическая причина такого потребительского и несерьезного отношения к мужскому полу заключается в том, что Лелька выросла без отца.

Ее мама, тишайшая и скромнейшая тетя Надя, приехала в город из деревенской глубинки. Круглая отличница хотела быть учительницей. Она мечтала о том, чтобы, получив диплом, вернуться в родную деревню, учить детей, создать семью и провести жизнь, как положено в русских семьях.

Но вскоре неискушенная девочка была смятена и раздавлена свалившейся на нее любовью. Высокий, статный, белокурый и сероглазый аспирант с кафедры русской литературы проникновенно смотрел ей в глаза, наматывал на руку толстую, спускающуюся до подколенных впадинок шелковистую косу, шептал в нежное розовое ушко какие-то глупости, от чего оно начинало полыхать алым, клялся в вечной любви и, конечно же, читал стихи. Куда же без стихов! Много лет спустя Надя не могла без дрожи слышать строчки из любимого им Мандельштама.

Приехав домой на первые в ее жизни летние каникулы, она узнала, что беременна. Надя, может, еще долго бы не поняла, что ждет ребенка, но суровая бабка, несколько дней подозрительно косившаяся на хрупкую как тростинка внучку, пошла с ней в баню, осмотрела раздетую догола со всех сторон и, выйдя с темным, как туча, лицом, открыла страшную правду своей дочери — Надиной матери.

Скандал был страшный. Наутро Надя была отправлена обратно в город с наказом без штампа в паспорте, который бы мог прикрыть позор, на порог отчего дома не являться.

Жаркий июль плавил на асфальте остатки тополиного пуха. В общежитии было не протолкнуться от абитуриентов. Неумолкающий гвалт не давал спать по ночам. По утрам невыспавшуюся Надю сильно мутило. Она была растеряна и раздавлена свалившимся на нее известием и мучительно переживала предстоящий разговор с любимым, по счастью откладывающийся на неопределенный срок. Ее аспирант был в отпуске.

В том, что они поженятся, Надя даже не сомневалась. Ее смущало только, что любимый будет вынужден действовать по принуждению. И боялась, что это не принесет ей в будущем счастья. Однако жестокая действительность оказалась страшнее любых самых пессимистичных ожиданий.

Аспирант появился в городе лишь в середине августа. К тому моменту Надя уже успела встать на учет в женской консультации, где до слез смущалась своего незамужнего статуса, и сдать все анализы. Срок был уже вполне себе приличный — двадцать недель. И заметить их теперь мог любой, даже совсем не придирчивый взгляд.

Стоит ли удивляться, что подкарауленный на кафедре аспирант, увидев возлюбленную, изменился в лице.

— Ты с ума сошла? — зашипел он, схватив ее за руку и фактически вытолкав из кабинета. — Ты зачем в таком виде сюда приходишь? Хочешь, чтобы по институту сплетни поползли?

— А какая разница? — простодушно спросила Надя. — Какая разница, сейчас все узнают или после начала учебного года?

— О чем узнают, дура? — От волнения у любимого пропал голос, и он с трудом выговаривал слова. Из горла вырывался злой клекот.

— Павлик, я понимаю, что виновата, что так получилось, — жалобно ответила Надя. — Но и ты виноват тоже. Нам обоим нужно было думать. А вот ребеночек как раз не виноват. Он сразу после Нового года родиться должен. Или она. Мне так все равно. А ты кого хочешь — сына или дочку?

— А почему я должен кого-то хотеть? — с нехорошим прищуром уставился на нее аспирант. — Я ни к какому ребенку отношения иметь не собираюсь. Это твоя проблема, ты ее и решай.

— Как же я ее решу, одна? — спросила Надя, все еще не понимая масштаба свалившейся на нее беды. — Меня родители из дома выгнали.

— Ты что, деньги с меня трясти собираешься? Так я тебе ни копейки не дам.

— Какие деньги, Павлик, ты что? — В огромных Надиных глазах вспыхнула обида. — Ты не думай, мы в денежном плане выкрутимся. Когда поженимся, мне и родители помогут. Они небогатые у меня, но картошку-капусту пришлют. Да и на время академки я могу с ребенком домой уехать. Там свежий воздух, молоко. А ты тут будешь себе спокойно свою диссертацию писать. Мы с малышом тебе обузой не станем.

— Все решила, значит? — Аспирант оскалился уже совсем по-волчьи. — Так я твои планы на жизнь замечательные реализовывать не собираюсь. У меня свои планы есть. У меня наука, карьера. Зачем мне сейчас ребенок? В деревню она уедет! Ты что, не понимаешь, что хоть с ребенком, хоть без, а ты мне — обуза на всю жизнь?!

— Понимаю. — Надя склонила голову, пряча подступившие слезы. — Но это не только обуза, но и радость великая. И никакой карьере ребенок помешать не может, я в этом уверена.

— Уверена — рожай, — зло бросил Павел. — Только меня в это не впутывай. Господи! — Он схватил себя за волосы и несколько раз с такой силой дернул их, что покраснела кожа на голове. — Ну почему ты не сделала аборт, когда срок позволял? Сейчас-то поздно уже…

— Что? Какой аборт?! — ужаснулась Надя. — Это ж грех какой, ребеночка убить! Да и зачем? Мы молодые, здоровые. Ты работаешь, я в деревню уеду. Справимся, воспитаем. Не война же…

— Справляйся и воспитывай. — Павел как-то разом устал. — Еще раз повторюсь, что к твоему ребенку и его судьбе никакого отношения не имею. Ты вообще-то уверена, что он мой?

Надя отшатнулась от него, как будто ее ударили. Она даже руку приложила к щеке, сотрясаясь всем телом от причудившейся ей увесистой пощечины.

— Как ты можешь, Паша? — Слезы уже текли часто-часто, прокладывая дорожки по ее прозрачным, словно фарфоровым щекам. — У меня же никогда, кроме тебя, никого не было! Ты — единственный мой.

— Все. — Он отлип от стены, к которой привалился спиной. — Разговор окончен. Ты, когда решение принимала ребенка оставлять, со мной не советовалась, а потому расхлебывай кашу, которую заварила, сама. Родители тебя простят, в беде не бросят. Будешь жалобы на меня писать, сразу предупреждаю, пожалеешь. Даже если меня по комсомольской линии и заставят силой на тебе жениться, то ты проклянешь тот день, когда ноги подо мной раздвинула. Насильно мил не будешь, говорят, да и я — не тот человек, который стерпит насилие над собой. Поняла?

Надя молчала, глотая слезы. Он грубо тряхнул ее за плечи, так что голова ее, как у тряпичной куклы, которыми она играла в детстве, безвольно мотнулась назад и даже зубы клацнули.

— Поняла?! — снова спросил он с угрозой.

Открылась дверь, и из помещения кафедры вышла декан Светлана Авилова — гроза факультета, которую боялись до одури и обожали до идолопоклонства все, от студентов до преподавателей. Павел тут же отпустил Надины плечи и отшатнулся.

— Все в порядке? — Авилова внимательно посмотрела на залитое слезами личико Наденьки, не упустив и ее заметный уже живот.

— Да. — Надя независимо вскинула голову и, повернувшись спиной к своему мучителю и нечаянной защитнице, пошла по длинному коридору. Осколки разбитой вдребезги мечты о счастье хрустели у нее под ногами. Или это было разбитое ветром оконное стекло? Она не знала. Так же, как не знала, что ей делать дальше.

Впрочем, несмотря на внешнюю хрупкость, фарфоровость даже, отличающую ее от большинства сельских, кровь с молоком, девушек, характером Надежда обладала решительным. Проплакав несколько часов и потом проведя ночь без сна, глядя в потолок, пустой, как будущая жизнь, утром она встала с кровати с готовым планом действий. Нет непростых ситуаций, бывают трудные решения. Так, конечно, Надежда свою жизненную философию не формулировала. Но зато в соответствии с этим правилом она поступила.

Собственно, проблем было две — где и на что жить с ребенком. И эти, казалось бы, нерешаемые проблемы решились очень просто. В первом домоуправлении, в которое обратилась Надежда, место дворника было занято, во втором — вакантно, но там ей отказали, глядя на ее субтильную фигурку с выступающим животом, а вот в третьем — согласились принять на работу и предоставить служебное жилье — комнату в деревянном бараке с печкой и выгребной ямой в конце общего коридора.

Выросшей в деревне Наде к таким условиям было не привыкать, поэтому назавтра же она, забрав документы из института и вещи из общежития, переехала в свое новое жилье. Оклеила комнату самыми дешевыми обоями местной фабрики, которые одуряюще пахли, но веселили глаз голубыми цветочками, и на третий день вышла мести двор.

— В декрет пойдешь? — спросил у нее унылый начальник домоуправления. — Если пойдешь, из комнаты выселю, так и знай.

— Не пойду, — пообещала Надя. — Ребенок на улице в коляске спать будет, пока я работаю. Я обещаю, что вас не подведу, помогите мне, мне идти некуда.

— Да никто в очередь и не стоит на это место и это жилье, — поморщился он. — Работай на здоровье.

— Все у меня еще будет, — сказала себе Надя, вернувшись в первый вечер с работы и рухнув на колченогую кровать с продавленными пружинами. — И образование, и любимая работа, и любовь.

Дочку, родившуюся в рождественскую ночь с шестого на седьмое января, она назвала Любой. Надежда и Любовь. Теперь их было двое.

Конечно, она сильно уставала. И в первые дни, с непривычки. И на поздних сроках беременности, и после бессонных ночей, хотя родившаяся дочка была спокойной и особых хлопот не доставляла, и позже, когда начались проблемы с сердцем. Но, сжав зубы, много лет каждое утро выходила она на свою работу, чтобы сберечь право на единственное жилье, которое могло быть им пристанищем.

Когда Лельке исполнилось девять месяцев, Надя взяла приработок — устроилась дворничихой в детский сад, чтобы в него взяли дочку. Когда девочка стала постарше, то выходила помогать матери, не страшась ни дождя, ни снега. А с годами все чаще начала убирать двор и вместо нее. Надя тогда уже ослабела настолько, что не всегда могла встать с постели.

Загаданное когда-то сбылось не полностью. Учительский диплом и мечта встать у школьной доски так и не воплотились в жизнь. Зато Любовь у нее была — яркая, непоседливая, упрямая и надежная.

Мужчины для Надежды не существовали. Встреченный по несчастью красавчик-блондин, подаривший ей дочь, так и остался единственным в ее жизни.

Конечно, с родителями она все-таки помирилась. Лельке было полтора года, когда к ним в гости приехал дед, который оглядел их убогую комнату, шагнул к сосредоточенно играющей на полу у печки Лельке и подхватил ее на руки. С тех пор лето она всегда проводила в деревне. Оттуда же их небогатое домашнее хозяйство пополнялось выращенным на огороде урожаем, собранными в лесу грибами и ягодами, а также новыми носками, шарфами и свитерами, которые вязала бабушка. Платьица для дочки Надя шила сама, и их скромного семейного бюджета вполне хватало на жизнь. Надя искренне так считала до самой своей смерти, а Лелька — до тех пор, пока сволочь-директриса не открыла ей глаза на социальную пропасть между богатыми и бедными.

Лелька так и не призналась матери, что в шестом классе тайком сбегала посмотреть на отца. Историю дочкиного появления на свет Надя не скрывала. Она была убеждена, что любить не стыдно, так же, как и верить тому, кого любишь. Имени своего бывшего возлюбленного она, конечно, не называла, но Лелька росла девочкой сообразительной, поэтому найти на кафедре русской литературы высокого тридцатисемилетнего блондина, пусть даже и начинающего седеть, было для нее плевым делом.

Идя в институт, Лелька не представляла, что будет делать. Четкого плана у нее не было. Подойти и представиться? А если он давно уже и думать забыл про какую-то Надю, которая двенадцать лет назад ждала от него ребенка? А если не поверит, что Лелька и есть тот самый ребенок? А если выгонит вон? А если, наоборот, обрадуется?

Ответов на все эти вопросы у нее не было, но рассудив, что «война план покажет», Лелька отправилась в институт и, усевшись на подоконнике неподалеку от входа в помещение кафедры, начала терпеливо ждать. За полтора часа у нее несколько раз спрашивали, что она тут делает, Лелька отвечала, что ждет сестру, и ее оставляли в покое.

Искомый блондин появился спустя сорок минут. Несмотря на солидно отвисшее пузцо, Лелька с первого взгляда поняла, что это он. Она была как две капли воды похожа на своего биологического отца — высокая, статная в отличие от статуэточной матери, светловолосая, с прохладными серыми глазами.

У толпившихся неподалеку студентов Лелька выяснила, что зовут его Павел Леонидович Широков. А спустя еще несколько дней, держась на почтительном расстоянии, проводила его до дома после занятий, чтобы выяснить, где он живет. В ближайшие выходные она закончила свое расследование, с утра пораньше заняв наблюдательный пост на качелях во дворе Широкова. Он вышел из дома в начале одиннадцатого в сопровождении некрасивой блондинки с недовольным лицом и мальчика лет шести. Так Лелька узнала, что у нее есть брат.

Еще несколько раз она выслеживала отца и его семью. Наблюдательная не по годам, Лелька быстро поняла, что счастья в этом браке нет. Что Широков остался тем же самовлюбленным, думающим только о себе эгоистом, которым был, когда бросил в беде ее маму. Что его раздражает его жена с вечно недовольным выражением лица, а она живет с ним только ради сына, ну, и еще ради статуса замужней женщины, наверное.

Примерно через месяц следить за Широковым ей надоело. Подходить к нему она так и не стала, не потому, что не решилась — Лелька с юных лет была очень решительной, а потому, что не сочла нужным.

Этот человек был лишним в ее жизни и в жизни мамы тоже. А просто знакомиться и вести светские разговоры — это скучно. Как говорила мама Алисы, «пустое колыханье струй».

Лельке хотелось знать, как выглядит ее отец и как его зовут. Теперь она это знала. И выкинула его из головы. Маме она даже говорить ничего не стала, чтобы не расстраивать. Зачем, когда и так все понятно.

Их вросший в землю барак снесли, когда Лелька училась в восьмом классе. И как переселенцам из ветхого жилья выделили маленькую однокомнатную квартирку — давно не ремонтированную хрущевку, но свою, с отдельной кухней, ванной и туалетом. Подоспевшая приватизация, которую мама оформила одна из первых, позволила Лельке, оставшись одной, не мести двор, чтобы сохранить жилье.

В эту квартирку, отмытую до блеска и обклеенную свежими обоями, она и принесла из роддома своего сына Максима. Когда мама умерла, Лелька быстро выскочила замуж. Ей было просто невмоготу оставаться одной в опустевшей квартире, в которой после смерти Надежды все казалось чужим и холодным.

Кроме сына и новой фамилии — была Сибирцева, стала Молодцова — брак ничего Лельке не дал. Впрочем, она считала, что этого более чем достаточно, и над крушением семейной жизни не плакала. Муж съехал из ее квартиры и из ее жизни, когда Максиму было полтора года, и с тех пор она решала все свои проблемы сама, заводила романы, меняла любовников, ни к кому не прикипая сердцем, никого не пуская далеко в душу, предпочитая брать, как можно меньше давая взамен. Так продолжалось довольно долго. А потом Лелька влюбилась.

Сначала все было вполне себе безобидно. За Алисой Стрельцовой стал ухаживать солидный, представительный, очень богатый мужчина, но подруга никакого интереса к нему не проявляла и его обществом явно тяготилась. Так уж вышло, что после совместной поездки в загородный дом олигарха он переметнулся от Алисы к ней, Лельке.

Любовником он был умелым и изобретательным, дарил роскошные подарки, одной левой решал бытовые проблемы, с которыми Лелька привыкла справляться самостоятельно. В общем, был мечта, а не мужик, и она даже не заметила, как привязалась к нему по-настоящему. Впервые за долгие годы она думала не о расширении бизнеса и связанным с этим потенциальным ростом доходов, не о будущем сына, не о приобретении новой машины или квартиры, а о создании семьи, рождении второго ребенка (здорово, если бы это была девочка), о том, как хорошо просыпаться по утрам на родном надежном плече.

Впервые за долгие годы она позволила себе расслабиться. Из машины по решению проблем превратиться в слабую женщину, о которой есть кому позаботиться. Это чувство было для нее новым. Никто никогда не заботился о Любе Молодцовой. С самого раннего детства она сама заботилась о слабенькой, часто болеющей маме, чувствуя себя в их тандеме более сильной, более выносливой, более защищенной.

Пробуя новые ощущения на вкус, на звук, на цвет, на запах, она прислушивалась к себе, пытаясь понять, нравится ли ей быть слабой и подчиненной мужчине, надолго ли ее хватит.

Впрочем, надолго и не потребовалось. Очень быстро выяснилось, что ее новый возлюбленный — настоящий мафиози, организовавший в их городе бордель и контролирующий практически весь наркотрафик. Спасаясь от преследования, он чуть было не убил Алису Стрельцову, и теперь, осужденный за свои многочисленные преступления, отбывал наказание на знаменитом Белозерском «пятаке» в Вологодской области, колонии для пожизненников. (Подробнее — в романе «Судьба зимней вишни»).

На то, чтобы собрать себя из осколков, склеить заново то, что когда-то двигалось и функционировало, как Любовь Молодцова, потребовалось время. Лелька окончательно утвердилась во мнении, что мужчины — циничные эгоистичные негодяи, которым нельзя доверять и на которых нельзя рассчитывать. Она дала себе слово, что больше никогда не наступит на те же самые грабли. Пустых краткосрочных романов ей больше не хотелось. О длительных отношениях, в которых могло бы найтись место надежде, доверию или, упаси боже, любви, она думала с содроганием. Именно поэтому уже четыре года она была одна. И это странное для цветущей тридцатисемилетней женщины обстоятельство ничуть ее не угнетало.

Глава 5

Тренируйся, бабка, тренируйся, Любка…

Сегодня у тебя, возможно, будет встреча с судьбой, и ты должна быть великолепно одета.

Коко Шанель

За неделю Лелька поняла, что вся их с сыном размеренная, упорядоченная, предсказуемая жизнь пошла, в прямом смысле слова, псу под хвост.

Новоявленный Цезарь радостно встречал всех, кто заходил в дом, от пришедших познакомиться Инны и Алисы до водопроводчика и развозчика пиццы. Радуясь, он вставал на задние лапы, укладывая передние аккурат на плечи вошедшему. Нежную любовь к собакам при этом питали не все, поэтому некоторые постыдно бежали из гостеприимных объятий, источая проклятия в адрес хозяев.

Все остальные непроизвольно охали под собачьим весом, который, как удалось выяснить путем сложных манипуляций с весами, составлял тридцать четыре килограмма, уворачивались, впрочем, безрезультатно от мокрого собачьего языка, приветственно вылизывающего физиономию, и с неестественной улыбочкой говорили: «Какая у вас милая собачка».

Милая собачка, освободив жертву от своей туши, неслась по коридору, чтобы предложить гостю тапочки. Эта картина, увиденная в первый раз, умилила Лельку до невозможности, но через три дня она была вынуждена констатировать, что запас гостевых тапочек иссяк, потому как их изгрызенные ошметки валяются по всей квартире, и ее восторги малость поугасли.

Было видно, что с собакой когда-то пытались заниматься. Она не только приносила тапки, но и охотно давала лапу и знала команду «сидеть». Но на этом азы ее воспитания заканчивались. На прогулке пес упрямо тянул поводок, периодически роняя Максима на скользкий асфальт, бросался на проходящих мимо собак, не делая различий между овчарками, пуделями и мини-йорками, его было страшно спускать с поводка, потому что команды «ко мне» он не признавал, и вообще это была добродушная, ласковая, веселая, но совершенно невоспитанная молодая собака, для тренировки которой требовался характер и специальные навыки.

Характера у Лельки было хоть отбавляй, а вот навыков в тренировке собак и свободного времени катастрофически не хватало. Обдумав проблему, она вспомнила совет доктора Цыплакова, отыскала телефон кинолога, который он ей дал, и, тяжело вздохнув, позвонила.

— Да. — Мужской голос в телефонной трубке был низким и приятным. Брутальный был голос. Это Лелька почувствовала по первому же слову, впрочем, тут же отбросив эту информацию за ненадобностью. Брутальные мужские голоса ее не интересовали ни капельки.

— Добрый день. Ваш телефон мне дал Владимир Владимирович Цыплаков. Меня зовут Любовь Павловна, и мне нужен кинолог.

— Дмитрий, — немного помолчав, произнесла трубка. — Для каких целей вам нужен кинолог?

— Мы взяли собаку. Взрослую. Из приюта, — уточнила Лелька. — А поскольку мы никогда не держали собак, то совершенно не умеем с ним управляться.

— Какой породы собака?

— Лабрадор.

— Поздравляю. Для первой собаки прекрасный выбор. Он у вас съест все, до чего дотянется. Охотники в вашей семье есть?

— Нет.

— Неужели ваш муж не увлекается охотой?

— У меня нет мужа. — Лелька начала злиться. — У меня есть сын семнадцати лет, который давно хотел именно лабрадора, и когда мы узнали про бездомную собаку этой породы, то решили ее забрать.

— Сделать доброе дело? — В голосе послышалась насмешка.

— Если хотите, — с вызовом ответила Лелька.

— Да я-то ничего не хочу. — Кинолог вздохнул. — Это вы хотите, чтобы я избавил вас от проблем, связанных с вашим необдуманным решением. Вы уверены, что через месяц-другой не передумаете и не сдадите собаку обратно в приют?

— Уверена. — Лелька сжала зубы. — Мы в ответе за тех, кого приручили, и все такое.

— Экзюпери, «Маленький принц»… Вы, наверное, в молодости председателем совета дружины были. Правильная очень.

— В молодости, как вы изволили выразиться, я прогуливала уроки, курила на заднем крыльце школы и ругалась отборным матом, — сухо сообщила Лелька. — Таких, как я, в пионерские активисты не брали. А комсомол на мне кончился, так что не довелось. А вам мои успехи в боевой и политической подготовке важно знать, чтобы определиться, будете вы заниматься с моей собакой или нет?

— Если честно, я пытаюсь вас напугать, — признался голос в трубке. — У меня довольно много работы и браться за ваш случай, который, как я понимаю, будет довольно сложным, мне лень. Вот я и делаю все для того, чтобы вы передумали.

— Я не передумаю. У меня выбора нет. У меня тоже довольно много работы, и искать другого кинолога по знакомым мне некогда, тем более что Владимир Владимирович сказал, что вы — лучший. Или он ошибается?

— Ни в коем случае. Я действительно лучший. — Голос засмеялся. — Ладно, Любовь. Уж вы извините, по отчеству я вас называть не буду. Лишняя трата времени. Если вы решительно настроены на занятия и вас не пугает мой мерзкий характер, то я жду вас с сыном сегодня на первое занятие. Предупреждаю сразу, ходить на занятия желательно вдвоем. Мне проще научить обращению с собакой вас обоих, чем потом без конца исправлять ошибки. Одно занятие стоит тысячу рублей. Если устраивает, то в 19.30 встречаемся на Митинском пустыре.

— Где? — Лельке показалось, что она ослышалась.

— На Митинском пустыре. Вы знаете, где это?

— Знаю, но… Это какое-то странное место для тренировки собаки. Там же безлюдно и темно совсем.

— Вот именно. Тренировать пса в людном месте — значит обрекать всю затею на провал. Обязательно найдется несколько сердобольных старушек, которые начнут приставать, зачем вы мучаете собаку. Предпочитаю работать в тишине и одиночестве.

— А мы будем мучить собаку? — Голос Лельки слегка задрожал. Мысль о Митинском пустыре была ей неприятна.

— Нет, мучить я буду только вас с сыном. Кстати, чтобы вы понимали. Учить я буду не собаку, а именно вас. А уже вы будете тренировать свою собаку. У нее должен быть один хозяин, а я для нее посторонний, так что пес не должен ко мне привыкать.

— А скажите, Дмитрий. — В голову Лельке пришла хорошая мысль. — Вопрос денег не имеет для меня значения, поэтому можно ли отдать собаку вам на месяц-полтора, а потом уже забрать обратно, обученную всем командам?

— Во-о-о-от, я так и знал, что вы ничего не поняли. — В голосе кинолога прозвучала очередная насмешка. — Я могу забрать собаку и выдрессировать ее, но она будет слушаться только меня, и когда я вам ее верну, вы вновь встанете перед той же проблемой, что и сегодня. Я научу вас, а уже вы сами будете учить свою собаку. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — упавшим голосом ответила Лелька, понимая, что отвертеться от заранее ненавистных тренировок вряд ли получится. — Тогда давайте все-таки перенесем занятия куда-то поближе к нашему дому. Мы живем на Московской улице.

— Нет, мы будем тренироваться на Митинском пустыре. У вас есть машина?

— Да.

— Тогда вам не составит никакого труда туда приехать. Хотя от Московской улицы до Митино двадцать пять минут пешком, прекрасная возможность выгулять собаку. На вашем месте я бы этим не пренебрегал. Итак, до вечера?

— До вечера, — мрачно ответила Лелька. На субботний вечер у нее, в общем-то, были совсем другие планы. Таскаться по холоду по заброшенному пустырю, где орудует неизвестный маньяк, ей не хотелось. Но в силу характера отступление было для нее смерти подобно, а потому даже не рассматривалось.

До вечера было еще далеко, поэтому, сходив на кухню за яблоком, она вернулась в кровать, блаженно откинулась на подушки и открыла новенький детектив норвежского писателя Ю Несбе. Его книги она открыла для себя недавно и читала с огромным удовольствием. Сейчас перед ней лежал роман «Снеговик», посвященный, как она знала из аннотации, поиску серийного убийцы.

Читать в постели и грызть что-нибудь вкусненькое — это было ее любимое времяпровождение выходного дня. Предвкушая тихий покой ближайшего часа-полутора, Лелька довольно улыбнулась. Яблоко, правда, оказалось невкусным. Картонным каким-то. Оставив его недоеденным на тумбочке у кровати, она перелистнула очередную страницу книги, на которой молодая женщина занималась любовью под тихо падающий за окном снег.

Шлеп-шлеп-шлеп, цок-цок-цок… В спальню заглянул Цезарь, периодически обходящий квартиру по периметру, дабы убедиться, что свои на месте, а чужих не наблюдается, тапочки не нужны. Посмотрев в сторону двери, Лелька в очередной раз мимоходом удивилась, какой он огромный.

Подойдя поближе, пес положил голову на край кровати и, скосив глаза в сторону тумбочки с лежащим на ней яблоком, скорчил умильную рожу.

— Ты что, яблоко хочешь? — догадалась Лелька. — На, возьми, мне не жалко. Не будешь ведь есть.

Пес продолжал жалобно коситься на тумбочку, не прикасаясь к вожделенному лакомству. Засмеявшись, Лелька протянула руку и пододвинула яблоко поближе к собачьей пасти. Благодарно ткнув ее носом, Цезарь блаженно захрумкал яблоком, съев его вместе с семечками, не оставив даже хвостика.

— Ишь ты, — удивилась Лелька. — Яблоки ешь. Чудной ты.

Чуть позже, когда она поделилась своим удивлением с сыном, тот закивал головой:

— Так да, он на улице на газонах все яблоки подбирает. Он, мам, наверное, пока бродяжничал, яблоками питался. В этом году их же много было, а другой еды на улице ведь не сыщешь. Вот и привык. К яблокам.

— Может быть, — задумчиво согласилась Лелька. Пес, за две недели ставший не таким худым, смотрел на нее, лежа у ног и благодарно виляя хвостом. Раздражение по поводу вечерней тренировки, которое она испытывала утром, прошло без следа. Это была ее собака. Красивая, ласковая и требующая регулярной заботы, в которую входили и тренировки. И проявлять эту заботу было совсем не трудно.

Кинолог Дмитрий оказался высоким стройным мужчиной по виду чуть за сорок. Добротный, хотя и недорогой пуховик, лыжная шапочка, надвинутая по самые брови, ботинки на толстой рифленой подошве. Взгляд немного сердитый, немного оценивающий. Вот и все, пожалуй, что отметила Лелька при первом знакомстве.

Встретились они у последнего в этой части города, недавно сданного дома, сразу за которым начинался Митинский пустырь, заросший мерзлым бурьяном в человеческий рост. Жилой дом приветливо светился вечерними окнами. За ними шла жизнь — со своими ссорами, примирениями, страстями, тихим чтением книги под одиноким торшером, интересным фильмом, который так здорово смотреть вдвоем, обнявшись под теплым пледом, уроками накануне новой учебной недели, со свернувшейся в ногах кошкой или собакой, которую нужно идти выгуливать, выползая из теплой квартиры на мороз.

Ей всегда было интересно гадать, кто эти люди, скрывающиеся за плотными шторами, как веки, прикрывающими уставшие глазницы окон. У каждого из них была своя история, о которой ничего нельзя знать наверняка. И кто-то сейчас наблюдал через щель в шторе за тепло одетой троицей — мужчиной, женщиной, мальчиком-подростком и большой собакой, которая вьюном вертится вокруг них.

— Здравствуйте. Я Дмитрий.

— А я Любовь Павловна, Люба. Это я вам звонила. А это мой сын Максим.

— Привет. — Кинолог стащил вязаную перчатку и, как со взрослым, поздоровался с Максом за руку. — А этого друга как зовут?

— Цезарь, только он еще про это не знает, — поспешил объяснить Максим. — Мы его неделю назад из приюта взяли. Как его по-настоящему зовут, мы не знаем, а на Цезаря он пока еще не откликается.

— Откликнется. — В голосе кинолога прозвучала убежденность. — Ты его, парень, когда зовешь гулять или кормить, обязательно по имени называй. За пару месяцев привыкнет. Ну что, если вы готовы, то пойдемте.

— Куда? — встревожилась Лелька.

— На пустырь. Не тут же нам заниматься. Во дворе чужого дома знаете сколько любопытных глаз мы привлечем. Да не бойтесь вы! Занятие часа полтора продлится, не успеете замерзнуть.

— А мы и не боимся. — Голос Лельки слегка дрожал. Она вглядывалась в неосвещенную пустошь, расстилающуюся перед глазами. Идти на пустырь страшно не хотелось. Но кинолог уже затопал своими тяжелыми ботинками по едва заметной тропинке, вьющейся среди бурьяна, Максим дернул за поводок и пошел следом, так что Лельке ничего не оставалось, как, вздохнув, тоже ступить на вздыбившуюся острыми комьями замерзшей земли, похожую на скелет динозавра дорожку.

Как выяснилось, идти не хотелось не только ей. Сделав пару шагов внутрь бурьяновых зарослей, пес довольно лихо достиг первой канавы, глубокой морщиной пересекающей их путь, после чего остановился и сел, широко расставив передние лапы.

— Цезарь, ты чего? — Максим потянул за поводок, но пес попрочнее уперся в землю и наотрез отказывался двигаться с места. — Цезарь, пошли, нам туда! — Максим посильнее дернул за поводок, клацнул карабин, заставив оглянуться уверенно шагающего впереди кинолога, но пес остался сидеть, угрожающе зарычав. Шерсть у него на холке поднялась дыбом, как будто в минуту сильнейшей опасности.

— Что тут у вас? — Дмитрий широкими шагами приближался к отставшей компании.

— Вот. — Максим был растерян. — Отказывается идти. Рычит, и все.

— Собака, ты что? — Кинолог присел на корточки и ласково провел рукой по вздыбившемуся загривку. — Чего ты испугался-то?

Заставив пса подняться, он взял его на короткий поводок и повел рядом с собой, практически прижав к ноге. Пес не осмелился ослушаться, но сильно дрожал. Так прошли еще несколько десятков метров, но при виде следующей канавы Цезарь лег на брюхо и наотрез отказался подниматься на ноги. Собаку била крупная дрожь.

— Может, тут кто-то есть? — дрожащим голосом спросила Лелька. — Это нехорошее место. Здесь уже несколько человек убили. Молодых парней, — уточнила она.

— Я знаю. — Голос кинолога звучал глухо. — Но тут никого нет. Перед тем как вас встретить, я обошел пустырь, чтобы убедиться, что нам никто не помешает.

— Тогда что это он?

— Не знаю. Но вашу собаку, несомненно, что-то связывает с этим местом. Откуда он у вас взялся, вы говорите?

— Моя сотрудница рассказала, что ее знакомая подобрала на улице и привела домой собаку. Но так как у нее не было возможности ее содержать, она сдала ее в приют. «Последняя надежда», знаете о таком? — Кинолог кивнул.

— Мы решили, что собака погибнет, а пес хороший, породистый. Сын у меня очень давно просил собаку, вот мы ее и взяли.

— То есть о его прошлом вам ничего не известно?

Лелька отрицательно покачала головой.

— Цезарь, пойдем. — Кинолог отдалился на некоторое расстояние, максимально возможное по длине поводка, там снова присел на корточки и достал из кармана какое-то лакомство. — Иди сюда, мой хороший.

Пес заколебался, неохотно поднялся с земли, сделал пару шагов по направлению к Дмитрию, потом снова лег на землю, снова встал и медленно и неохотно все-таки подошел за протянутым ему кусочком докторской колбасы.

— Молодец, умница, реагируешь на лакомство, — удовлетворенно сказал Дмитрий. — Не будем тебя мучить, дальше не пойдем. Тут площадка неплохая. Сегодня на ней потренируемся.

В течение получаса он рассказывал и показывал Максиму премудрости выполнения команды «рядом». Помимо своей воли Лелька тоже заинтересовалась происходящим. Вот только Цезарь все время отвлекался, тревожно озирался по сторонам, намеревался отбежать как можно дальше от зияющей впереди канавы и временами снова начинал дрожать.

Через полчаса кинолог сдался.

— Нет, тут все равно ничего не получится, — признал он. — Очень интересная все-таки реакция у собаки. Дорого бы я дал, чтобы понять почему, какие ассоциации вызывает у него это место. Давайте в следующий раз попробуем не здесь.

— А я вам предлагала, — тут же взъерепенилась Лелька.

— Да. Вы были правы, а я не прав, — неожиданно покладисто согласился кинолог. — Неподалеку от вашего дома есть парк, в следующий раз тренироваться будем там. Во вторник, если вас устроит. А пока… Парень, я тебе все показал. Во время прогулок утром и вечером ты должен не менее двухсот раз повторить команду, чтобы он ее запомнил. Тут от тебя все зависит. От твоей настойчивости и упорства. А сейчас все, можете идти.

— Деньги вы за каждое занятие будете брать? — уточнила Лелька, во всем предпочитающая ясность.

— Да, тысяча рублей, как и договаривались. Мы, конечно, сегодня мало занимались, но это не по моей вине. Собака слишком напряжена. В следующий раз это время компенсируем.

— Да ради бога. — Лелька независимо пожала плечами. — Это несущественно. — Достав из кармана своего ярко-красного пуховика тысячную купюру, она протянула ее кинологу.

— Пошли, Максим, — позвала она сына, махнув рукой в сторону тропинки, ведущей обратно к безмятежно светящемуся дому. До него, как до островка безопасности, было метров сто, не больше. — А вы идете?

— Нет, — как-то чересчур поспешно ответил кинолог. — Мне в другую сторону. Я машину у того конца пустыря поставил, за Осановской рощицей, так что прогуляюсь.

— Не боитесь по темноте ходить? — поддела его Лелька. — А вдруг получится, как в песне… В подворотне притаился маньяк.

— Не боюсь. — Голос прозвучал сухо и бесцветно. — Отбоялся свое. Поверьте, мне маньяки не страшны. Да и подворотни тут нет.

— До свиданья. — Повернувшись к новому знакомому спиной, Лелька зашагала вслед за сыном, стараясь не оступиться на скользкой земле. Цезарь уверенными скачками бежал впереди, таща за собой не поспевающего за ним Максима. Собаке, как и ее новой хозяйке, до смерти хотелось поскорее покинуть это место.

Только раздевшись в спасительном тепле дома, Лелька поняла, что замерзла. У нее просто зуб на зуб не попадал, хотя на улице было градусов восемь мороза, а ее финский пуховик был рассчитан на температуру до минус сорока.

«Заболеваю, что ли?» — уныло подумала с детства не любившая болеть Лелька. Ее деятельная натура не выносила пустопорожнего валяния в кровати, когда из-за высокой температуры даже почитать не удается. Кроме того, дел на работе из-за открытия нового направления было невпроворот, и она никак не могла себе позволить такой роскоши, как бесцельное времяпровождение.

Немного подумав, Лелька влезла в горячую ванну, прихватив с собой сваренный на скорую руку глинтвейн. Такая ударная мера довольно быстро позволила ей согреться. Дрожь прошла, и вполне довольная жизнью Лелька натянула теплую байковую пижаму и юркнула в кровать под пуховое одеяло, бабушкино, привезенное из деревни, когда ей было пять лет, и с тех пор служившее ей верой и правдой.

Одеяло было очень теплое и легкое, почти невесомое. Бабушка собственноручно набила его пухом домашних гусей, который собирала несколько лет. Чехол, в который были заключены легкие мягкие перышки, она сшила из ситца — белого в голубой и розовый цветочек. Одеяло казалось маленькой Лельке безумно красивым. Цветочки, выглядывающие через открытый ромб, вырезанный в белоснежном пододеяльнике, подмигивали ей, даря блаженный покой вечером и уговаривая подняться ни свет ни заря, чтобы с метлой или лопатой идти во двор.

Пока она росла, белый фон одеяла замуслился, а цветочки малость выцвели, поэтому мама, не спросив Лельку, как-то купила ярко-розового атласа и сшила на одеяло новый чехол. Лелька чуть не заплакала, когда пришла из школы и увидела все это великолепие. Уже переехав на новую квартиру, она решила вернуть одеялу прежний вид. Обойдя несколько магазинов, нашла именно то, что искала — тонкий ситец, на белом фоне которого расцветали голубые и розовые незабудки. Как в детстве.

Теперь ее одеяло было таким, как надо. Меняя спальные гарнитуры, переходя с сатинового белья на шелковые простыни, экспериментируя с бамбуковыми, шелковыми, ортопедическими, синтепоновыми и халофайберовыми подушками, одеяло она не меняла никогда. Теплое в морозы и легкое в летнюю жару, оно связывало ее с прошлым, в котором была жива мама и в котором она сама была не сильной, успешной и несгибаемой Любовью Павловной Молодцовой, а маленькой Лелькой, в случае невзгод утыкающей личико в мамины коленки.

Одеяло было ее личным способом утешения. Вот и сейчас, оттаивая телом и душой от незадавшейся тренировки с кинологом, от которой у нее почему-то осталась на душе тяжесть, а в желудке продолжали ворочаться камни, да нет, не камни, а ледяные глыбы, не до конца растаявшие даже под воздействием глинтвейна, она обхватила складки одеяла коленками, подтянула краешек к лицу и зарылась в него носом. Блаженно вздохнув, она решила почитать. Так и не осиленный по причине нехватки времени, но очень захватывающий «Снеговик» жаждал ее внимания. В конце концов, нужно же понять, кто тот маньяк, который на протяжении нескольких десятков лет убивает изменяющих своим мужьям женщин.

Впрочем, минут через десять Лелька поняла, что читать не может. Часы показывали десять минут десятого, детское время. Ну и пусть. Прокричав сыну «спокойной ночи», она отложила книжку, выключила свет и поглубже зарылась в спасительное одеяло. В конце концов, завтра понедельник, день тяжелый, так что выспаться совсем даже не грех.

Будильник зазвонил, ввинчиваясь в мозг с особой жестокостью. Разлепив глаза, Лелька схватила телефон, чтобы нажать отбой, и тут же выяснила, что это не будильник, до звонка которого, поставленного на восемь утра, оставалось еще сорок минут. Звонил сам телефон. На экране модного нынче айфона высвечивалась фотография невообразимо рыжей и прекрасной Инессы Перцевой. Зная, что подруга разделяет ее нелюбовь к ранним вставаниям, Лелька быстро нажала кнопку. Заставить Инку позвонить в такую рань могло только что-то чрезвычайное.

— Случилось что-нибудь? — осведомилась Лелька, привыкшая с ходу брать быка за рога.

— Ты с Максом поговорила? — тоже не здороваясь, спросила подруга.

— Про безопасность? Поговорила, конечно, но он, как всегда, счел мои опасения излишними. Ты же знаешь, он иронично уверяет, что у него сумасшедшая мать.

— Пусть лучше ты будешь сумасшедшей, — отрезала Инна. — Лелька, поговори с ним еще раз и очень серьезно. В Митине еще один труп нашли.

— Когда? — Лелька почувствовала, что у нее пересохло в горле.

— Рано утром. Я тут на пустыре с шести утра мерзну. Хорошо, что опер знакомый дежурил, позвонил. Так что я сразу фотоаппарат в зубы и сюда.

— А кого убили? — спросила Лелька, вспоминая крепкую фигуру кинолога, уверяющего, что ему не страшны маньяки, и растворяющегося в черноте пустыря.

— Кого, мать твою… Опять вьюнош, у которого еще молоко на губах не обсохло. Через месяц восемнадцать должно исполниться. Вчера вечером с тренировки волейбольной не вернулся. Родители всю ночь бегали, искали. Они довольно далеко от Митино живут, так что парню там вроде бы нечего было делать. Только в пять утра решили на всякий случай там пошукать. И нашли. Мать твою… Лель, поговори с Максимом. Пусть он из школы прямо домой идет, и все. И ни с какими посторонними не разговаривает. Поняла?

— Инн, — хриплым шепотом сказала внезапно потерявшая голос Лелька, — мы с Максом там вчера вечером были.

— Где?

— На Митинском пустыре. Мы собаку там тренировали и домой вернулись только в районе восьми вечера. И Цезарь, ну, наш пес, там все время дрожал и трясся, и убежать оттуда хотел. Он чего-то боялся, понимаешь? И я тоже.

— Твою мать! — Краем сознания Лелька отметила, что лексикон подруги не отличается значительным разнообразием. — Вставай. Я сейчас приеду.

Больше всего на свете люди любят читать про неприятности, случившиеся с другими людьми. Чтобы убедиться, что это правда, достаточно посмотреть ТОП-10 самых читаемых материалов любого новостного сайта или электронной версии любой газеты. Сводки происшествий, криминальная хроника, известия об ураганах, смерчах, авариях и катастрофах с уверенностью занимают верхние строчки любого рейтинга.

Именно поэтому люди так любят смотреть и читать детективы и приключенческие фильмы. Сидишь себе, как говаривал кто-то из классиков отечественного юмора, «ноги в горчице» и получаешь острые ощущения от событий, которые происходят не с тобой. И интересно, и не страшно.

Люди любят с болезненным любопытством наблюдать, как ведут себя другие в состоянии горя. Вглядываются в лица рыдающих на похоронах родственников, вчитываются в репортажи о трагедиях звезд, жадно впитывают все новые и новые подробности крушения самолетов, выспрашивают тончайшие детали чужой болезни. На этом болезненном интересе держится известность и неплохой заработок целой когорты журналистов, специализирующихся именно на таких горячих темах.

Почему чужое горе так притягательно? Так пугающе и маняще одновременно? Не потому ли, что каждый раз оно дает нам возможность обратиться к богу с пусть и внутренней, но молитвой. Чур меня, пусть все беды и испытания обойдут меня и моих близких стороной! Пусть меня никогда не накроют те эмоции, которые сейчас я так жадно изучаю на чужих лицах!

Чаще всего люди читают и смотрят про то, чего сами боятся больше всего на свете.

Глава 6

Женская логика в действии

В жизни всегда есть место подвигу. Надо только быть подальше от этого места.

Михаил Жванецкий

В нетерпеливом ожидании Инны Лелька наскоро приняла душ, натянула джинсы, которые проходили у нее под определением «душеспасительные» (вытертые, мягкие и удобные, купленные во время первой в ее жизни поездки за границу, «ни разу» не фирменные и уже очень и очень потрепанные, они надевались лишь в случае глубоких душевных потрясений), сварила кофе с корицей, потрепала причапавшую на звук ее шагов в кухню собаку по загривку и принялась думать.

Перед глазами у нее стояла одна и та же картинка: поворачивающийся к ним с Максом спиной кинолог, уходящий в черноту проклятого пустыря. Теперь, когда Лелька знала, что жертвой убийцы стал не он, а очередной ни в чем не повинный ребенок, она не могла отделаться от мысли, что именно кинолог, как никто лучше, тянул на роль злодея.

Лелька вспоминала, как рычал и упирался Цезарь, явно учуявший на пустыре что-то нехорошее. Как Дмитрий говорил, что перед их занятием обошел весь пустырь и убедился, что там никого нет. Зачем он это сделал? Что он искал на заброшенном пятачке земли с сомнительной репутацией? Что там могло быть такого, чтобы помешать тренировке? Из-за чего так беспокоилась собака?

Труп уже был там? Тогда почему кинолог сказал, что ничего не видел? Или пес учуял злоумышленника, прятавшегося в канаве? Тогда почему он понял, что это злоумышленник, ведь эта собака радуется любому незнакомому человеку, находящемуся в радиусе пятнадцати метров. Или все-таки Цезарь чуял зло, исходящее именно от кинолога, и поэтому наотрез отказывался заниматься?

Все эти вопросы не давали ей покоя, поэтому она поспешила высказать их приехавшей Инне.

— Так, а как его зовут? — спросила подруга, зажигая сигарету и прихлебывая огненный кофе, который Лелька варила просто отлично.

— Я ж тебе говорю, Дмитрий. Ты что, совсем меня не слушаешь? — рассердилась Лелька.

— Прекрасно я тебя слушаю, а фамилия у твоего Дмитрия есть?

— Есть. У нас в стране у всех людей есть фамилия, если ты не в курсе. Только я ее не знаю.

— Ну ты даешь! — искренне восхитилась Инна. — Доверяешь свою собаку вкупе со своим дражайшим сыночком совершенно незнакомому человеку и даже не спрашиваешь его фамилии? Это ты-то, образец правильности и фанат безопасности!

— Ну, сглупила, — признала Лелька. — Мне его доктор собачий рекомендовал, а у него очень хорошая репутация. Мне Наташка его насоветовала. И фамилию доктора я знаю. Инн, как ты думаешь, может, мне отменить, на хрен, эти тренировки? Я его боюсь.

— Во-первых, никто не доказал, что он убийца, — рассудительно заметила Инна. — Если нет, то ты будешь выглядеть как минимум глупо. Ты ж сама говоришь, что он лучший специалист в своем деле, так зачем отказываться-то?

— А во-вторых? Давай договаривай, знаю я тебя как облупленную. Наверняка уже придумала что-нибудь.

— А во-вторых, — глаза у Инны заблестели, — мы должны за ним проследить. Представляешь, как будет здорово, если это он, и мы это докажем!

— Ты с ума сошла, малахольная?! — закричала Лелька. — Зачем мне его ловить? Я что, Шерлок Холмс или Нат Пинкертон? Мы его ловить-то будем на Максима, как на живца! Ты вообще соображаешь, что предлагаешь?

— Не ори. — Инна спокойно затянулась сигаретой. — Ничего твоему Максиму не угрожает. На Митинский пустырь больше ни ногой. Это табу. А он убивает только там. Погуляешь недалеко от дома. Я вместе с тобой пару раз погуляю. Сфотографирую его невзначай, через Ваньку Бунина выясним, кто это такой. В общем, соберем информацию и посмотрим, есть ли в его поведении что-нибудь подозрительное. А потом Ваньке его и сдадим. На блюдечке с голубой каемочкой. И будет нам почет и уважение. А мне еще и «гвоздь» в номер.

— Ну что ты придумала, Инка! — Голос у Лельки чуть заметно дрожал. — Когда мне расследованиями заниматься? У меня открытие нового салона на носу, скоро предновогодний кипиш начнется, я буду сутками от кресла не отходить. Какие мне тренировки?

— Вот и надо в оставшееся время во всем разобраться, — убежденно ответила Инна. — Если этот твой кинолог — добропорядочный гражданин мира, так и будешь с ним Максима безбоязненно отпускать, пока сама стрижешь и красишь. Рядом со здоровым мужиком и здоровой собакой, — она покосилась на лежащего под столом Цезаря, — ему ничего угрожать не будет. А если мы маньяка поймаем, то и одному гулять станет можно. Просекаешь?

— Просекаю. — Лелька махнула рукой. — С тобой спорить все равно невозможно. Я тебе слово, ты мне десять.

— Вот и прекрасно. — Инна вскочила со стула и стремглав понеслась в прихожую. Эта женщина-метеор все делала быстро. — Поехали на работу, день уже в разгаре. Когда у вас ближайшая тренировка?

— Завтра в семь, в парке напротив.

— Прекрасно. Я приеду. Давай, подруга, до скорого. И не дрейфь ты! Все хорошо будет.

Ее убежденности Лелька отнюдь не разделяла, однако спорить с Инессой Перцевой, когда та что-то вбила в свою журналистскую голову, было абсолютно невозможно. Тяжело вздохнув, Лелька покорилась судьбе, надеясь, что вторничная тренировка по какой-то причине отменится сама собой.

Однако Дмитрий позвонил во вторник днем, чтобы подтвердить вечерние «явки-пароли». Она уже хотела соврать, что у нее изменились планы, но вспомнила, с каким нетерпением ждет нового занятия Максим, как он увлеченно рассказывает об успехах Цезаря, вздохнула и пообещала, что они придут в парк без опоздания.

Ровно в семь, одевшись потеплее, они стояли у входа в парк. Обещавшая приехать Инна, естественно, опаздывала. На Лелькиной памяти она еще ни разу никуда не пришла вовремя.

Парк представлял собой благоустроенную зеленую зону с фонарями вдоль выложенных тротуарной плиткой дорожек. Летом тут было полно скамеек, на которых отдыхали бабушки и мамочки с колясками, однако на зиму скамейки увозили на хранение, поэтому по вечерам парк был довольно безлюден.

Здесь охотно гуляли собачники, и сейчас Лелька с радостью насчитала минимум трех владельцев собак. Здоровенный «немец» бегал неподалеку, пристегнутый к длинному поводку пудель увлеченно обшаривал кусты, и в конце парка мелькал белый в черных пятнах пес, довольно крупный и лохматый.

Повертев головой и убедившись, что они не одни, Лелька немного успокоилась. Дмитрий появился откуда-то из-за спины. Его негромкое «здравствуйте» заставило ее подпрыгнуть.

— Вы чего подкрадываетесь?! — накинулась она на кинолога, смотрящего на нее с усмешкой.

— У вас проблемы с нервной системой? — осведомился он. — Я не подкрадываюсь. Я просто подошел и поздоровался, никак не ожидая подобной реакции. Привет, Максим.

— Здравствуйте. — Максим прямо светился от радости. Лелька видела, что растущему без мужского влияния сыну кинолог очень нравится. Юноша смотрел на него с жадным вниманием и чуть ли не благоговением. — Он ходит рядом, честное слово! Конечно, иногда не слушается, но я все делаю так, как вы велели. Вы посмотрите, да? А какую команду мы сегодня будем учить?

— Погоди, не части. — Дмитрий широко и открыто улыбнулся, и Лелька подумала, что так улыбаться могут только хорошие люди. Во время улыбки лучики морщинок разбегались у него от глаз, пуская тонкие стрелы к вискам. У него были крепкие зубы, очень белые. Лелька давно уже не видела ни у кого таких ярко-белых зубов. Просто голливудский оскал, а не улыбка! — Сейчас ты мне все покажешь, а потом мы будем учить команду «сидеть».

— А он ее знает. — Максим был страшно горд талантами своей собаки.

— Ну, тогда мы ее тоже повторим, а учить будем команду «стоять», — покладисто согласился кинолог. Цезарь тем временем деловито отошел в сторону и начал сосредоточенно рыться в засыпанной снегом клумбе. Отыскав в ней что-то, он судорожно заработал лапами, разгребая снег, а затем, выкопав большое, замерзшее, начавшее чернеть яблоко, ритмично заработал челюстями.

— Фу. — Реакция кинолога была стремительной. Дернув собаку за поводок, он подтащил ее к себе, стукнул по морде и, скинув перчатку, длинными пальцами залез в собачью пасть, чтобы достать злосчастное яблоко. Лелька опять вспомнила Иннину маму, выцарапывающую окурок из ротика внучки.

— А что, ему яблоки нельзя? — тревожно спросил Максим. — Он их очень любит.

— Дело не в яблоках, покупайте их ему, раз он ест. Нормальное лакомство, ничем не хуже других, — пояснил Дмитрий, закидывая добытый из пасти трофей далеко в кусты. — Но ни в коем случае не позволяй своей собаке подбирать что-то с земли. Вы про догхантеров слышали?

— Нет, а кто это? — спросила Лелька.

— Охотники на собак. Активизировались в последнее время сильно. Раскидывают отраву по городу, в основном в парках, скверах, на выгулочных площадках. Собаки десятками погибают.

— Зачем? — Максим блестящими от жалости глазами смотрел на кинолога.

— Говорят, что так они защищают людей от бродячих животных. Вот только метод этот достаточно негуманный, во-первых, и много хозяйских собак гибнет, во-вторых.

— Но это же жестокое обращение с животными! — Голос Максима дрожал.

— Несомненно. Но их надо поймать, а потом еще злой умысел доказать. Даже хозяева погибших собак заявлений в полицию, как правило, не пишут. Не хотят связываться. Раньше их поменьше было, а сейчас какой-то новый лидер у них появился, что ли. Объединяет молодняк на борьбу с собаками, отравой снабжает. Просто повальное бедствие стало. Так что, парень, еще раз тебе говорю, вне дома не давай ему ничего есть. С земли особенно.

В Лельку вселился какой-то бес. Умом она понимала, что нужно молчать, тем более что Инка куда-то запропастилась, но сдержать себя не могла. Не варежки же вязаные себе в рот запихивать. На глазах у изумленной публики.

— А вам собак, выходит, жалко, которых убивают? — спросила она с нехорошим прищуром.

— А вам нет? — вопросом на вопрос ответил кинолог.

— Мне жалко, несомненно. Я не вивисектор. Но мне людей жалко гораздо больше.

— Каких людей? Которые, по утверждению дохгхантеров, становятся жертвами бродячих собак? Так я таких, смею вам заметить, не встречал. Когда идешь мимо большой бесхозной собаки, нужно не приставать к ней, не размахивать палками, не орать и не бояться. Просто идти себе, как шел. И ничего не будет.

— Нет, мне жалко людей, которых убивают другие люди. Вы слышали, что на пустыре, где мы с вами гуляли в воскресенье, практически сразу после нашего ухода убили молодого парня? Очередного молодого парня, еще только-только начинающего жить.

— Да, знаю. — Голос кинолога зазвучал как-то глухо. Как говорят в театре, «в маску». — Вы были абсолютно правы, когда не хотели заниматься на Митинском пустыре. Нехорошее это место.

Лелька попробовала поймать его взгляд. Но тщетно. Кинолог смотрел куда-то в сторону. Вид у него был понурый и какой-то растерянный. Убитый, подобрала Лелька нужное слово.

— Почему собака так нервничала? — спросила она. Он, по-прежнему не глядя на нее, пожал плечами:

— Не знаю. Правда, не знаю. Может, чувствовала что-то. А может, у нее действительно что-то связано с этим местом.

— А вы собак давно тренируете?

— Ну, собаки у меня всю жизнь. Я с ними вырос, можно сказать. А кинологией занялся не так давно. Года три.

— А где вы работаете?

— А это важно? Работаю. В квалификации моей можете не сомневаться. Если будете выполнять мои рекомендации, то собака у вас будет просто загляденье.

Обнюхивающий кусты Цезарь поглядывал в их сторону. Максим, которому надоело стоять на одном месте, тоже.

— Может, пойдем уже? — робко спросил он.

— Конечно, просто у тебя мамаша любопытная, — ответил Дмитрий. — Не по годам.

Лелька фыркнула.

— А вы любых собак на тренировки берете? — Последнее слово всегда должно было оставаться за ней, а потому сдаваться без боя она не собиралась.

— Собак — да. Ну, кроме йоркширских терьеров. Потому что это не собаки. Я маленькую шелупонь вообще не признаю. А семьи — не все. Только те, где растут мальчики.

— Почему? — Упоминание о мальчиках Лельке категорически не нравилось. Митинский маньяк тоже предпочитал исключительно парней.

— Потому что крупной собаке, а с мелкими, как я сказал, не работаю, нужна твердая рука. Мужская. К женской способности выдрессировать пса я отношусь скептически. Вы уж меня извините, — он смерил ее с ног до головы, — но я вообще не очень высокого мнения о женщинах. Пошли, Максим.

— Мама — не как все женщины! — убежденно возразил сын, и они пошли вдоль дорожки. Со спины удивительно ладные и похожие друг на друга — высокие, стройные, в синих пуховиках и голубых вязаных шапочках. Впереди бежал довольный и веселый Цезарь.

У Лельки зазвонил телефон. Это была Инна, которая приехала ко входу в парк и спрашивала, как их найти.

— Стой на месте, — распорядилась Лелька, которой срочно нужно было хотя бы кем-нибудь покомандовать. — Я сейчас за тобой приду.

Посмотрев вслед уходящей троице, которой явно было хорошо друг с другом, она повернулась в противоположную сторону и отправилась встречать Инну.

— Ну что? — приветствовала ее та. — Он все такой же подозрительный?

— Да я уже ничего не знаю, — махнула рукой Лелька. — Вроде мужик как мужик. Но про убийство на пустыре знает. Как я об этом заговорила, мрачный такой стал. И вот еще. Он почему-то на тренировки соглашается только в том случае, если в семье есть парень. Я спросила, почему. Он как-то неубедительно ответил. Отбрехался, короче. Может, он в таких семьях юношей присматривает? В смысле будущих жертв?

— Все может быть в нашей жизни, — философски заметила Инна. — Версия богатая, не хуже других. Я, пожалуй, сегодня вечером Ваньке Бунину позвоню, повыспрашиваю, не было ли в семьях погибших домашних собак. Сейчас-то он где?

— Там. — Лелька махнула рукой в глубину парка.

— И ты не боишься Макса с ним оставлять? На такую переполошенную курицу-мамашу, как ты, даже не похоже.

— Я ж на пять минут отошла, — сказала Лелька, — тебя встретить и назад. Там людей много, с собаками гуляют, дорожки все освещены, так что не страшно. Да и не убивает же он нигде, кроме Митино.

— Мы еще не знаем, он это или не он, — глубокомысленно изрекла Инна. — Ладно, пойдем, посмотрим на вашего Чикатило. Легенда такая. Я хочу взять собаку, но не уверена, что смогу с нею справиться, поэтому, как высокоорганизованная особь, решила поучиться не на своих ошибках, а на чужих. На твоих то есть. Поняла?

— Поняла, — послушно кивнула Лелька.

По скрипящему снегу они двинулись в глубь парка, туда, где пару минут назад она оставила с кинологом Макса и собаку. На пятачке, где они расстались, гуляла лишь давешняя женщина с пуделем. По дороге им встретилась овчарка без поводка с мрачным хозяином. Но ни Макса с Цезарем, ни бело-черной собаки с мальчиком, ни кинолога нигде не было.

— Далеко еще? — спросила нетерпеливая Инна. — Так-то в мои планы не входит на каблуках километры по парку накручивать. — Лелька скосила глаза и скептически посмотрела на узконосые ботиночки на высокой шпильке, обрамленные вокруг изящной щиколотки черной норкой.

— Да подевались куда-то, — испуганно пробормотала она. — Женщина, — хозяйка с пуделем недовольно посмотрела в ее сторону, — тут мужчина с юношей и собакой гуляли. Вы не видели, куда они ушли? — Женщина отрицательно замотала головой.

— Да погоди ты, — глядя в побелевшее лицо подруги, успокаивающе сказала Инна. — Куда им деваться-то было? Здесь они. Парк большой. Но мы их сейчас найдем. Давай так, ты по левой дорожке иди, а я по правой. И не психуй ты раньше времени!

Кивнув, Лелька бросилась влево. Сердце раненой птицей билось в горле, как в клетке. Ужас, панический, останавливающий дыхание, сковывал ноги, не давая бежать вперед.

— Макс! — кричала она. — Макс, ты где?! Цезарь, Цезарь, ко мне! — Вечерняя тишина, белоснежной ватой окутывающая безмолвный парк, была ей ответом.

Дорожка под давлением нечищенного снега сужалась. Здесь под снежным накатом уже практически не было видно плитки. По бокам топорщились первые сугробы. От страха Лелька не понимала, есть вокруг следы или она бежит по снежной целине, не встревоженной ни человеком, ни зверем. Парк, как заколдованный вражеский лес, вставал за ее спиной, наступал по бокам, вырастал впереди, лишая ориентации в пространстве и остатков надежды.

На очередном повороте дорожки она поскользнулась и упала. Злые слезы потекли по лицу, она размазывала их мокрой от снега варежкой, выданной Максимкой из своих запасов (у нее самой в гардеробе были исключительно перчатки из тонкой лайки). Слезы и тающий снег смешивались и замерзали на морозе, покрывая лицо тонкой наледью, как хрупким стеклом.

Сидя в сугробе, она снова отчаянно закричала:

— Макс! Максим!!! Сыночек, ты где?!

— Мам, ты чего кричишь? Ты упала? Тебе больно? Ты что, встать не можешь? — Откуда-то сбоку к ней со всех ног мчался сын, целый и невредимый, таща за собой на поводке Цезаря. От высунутого собачьего языка валил пар. Следом спешил, догоняя свою убегающую жертву, кинолог, в его руке Лелька заметила нож.

Вскочив на ноги и смешно растопырив руки, она бросилась наперерез, стараясь закрыть собой сына.

— Вы что, головой ударились? — невозмутимо спросил «маньяк». — Чего орете, как заполошная? И что означают вот эти ваши странные прыжки и ужимки?

Неподалеку появилась Инна. Вид у нее был сердитый.

— Ты что, позвонить не могла, что уже их нашла? — возмущенно спросила она. — Я уже полпарка оббегала. А они вот, ведут светскую беседу. Ты в снегу-то вся почему? Здравствуйте, меня зовут Инна. — Последние слова предназначались уже Дмитрию.

— Инка, не подходи, у него нож, — сказала Лелька, по-прежнему стоя между сыном и Дмитрием.

— Какой нож? Вы точно головой ударились, — удивился тот, протягивая вперед руку, в которой оказался… небольшой фонарик. — Женщины, мне кто-нибудь может объяснить, что это вы тут устроили?

— Просто мама нас потеряла, — догадался Макс. — Она всегда с ума сходит, когда думает, что со мной что-то случилось. Никак не может поверить, что я уже взрослый.

— Да где тут теряться-то! — Дмитрий искренне засмеялся, переводя взгляд со взъерошенной Лельки на невозмутимо прекрасную Инну и весело улыбающегося Макса. Цезарь, не в силах сдержать переизбыток чувств, скакал рядом, норовя лизнуть кого-нибудь в лицо. Лелька поняла, что выглядит глупо. Надо было срочно спасать положение. Облегчение от того, что с Максом все в порядке, накрыло ее с головой, как морской прибой. Напряжение спадало, унося с собой страхи. На смену ему приходила злость. То ли на кинолога, то ли на себя саму. Она не понимала.

— Я думала, что вы маньяк с Митинского пустыря, — выпалила Лелька. — И что вы утащили куда-нибудь Максима, чтобы убить.

— Что-о-о-о-о?! — Возмущенные возгласы Дмитрия и Максима слились воедино. — Да вы с ума сошли!

— Мама, ты с ума сошла!

— Да как вам вообще это в голову взбрело? — спросил Дмитрий, раздраженно пряча фонарик в карман на широкой штанине. — Вы что, детективами увлекаетесь?

— Детективами увлекаюсь я, — включилась в разговор Инна, решившая, что подругу срочно нужно спасать. — Разрешите представиться, я журналист газеты «Курьер» Инесса Перцева. Специализируюсь на криминальных расследованиях.

— Да по хрен мне, кто вы, — грубо ответил Дмитрий. — Вы что, обе совсем ненормальные?

— Мы нормальные. — Лелька уже обретала спокойствие, а вместе с ним уверенность в себе. — Что я должна была подумать, если вы потащили нас на пустырь, где орудовал маньяк, а спустя пару часов там нашли очередной труп? И еще вы сказали, что занимаетесь исключительно с семьями, где растут парни, а потом пропали вместе с моим сыном? Я же даже фамилии вашей не знаю.

— Вообще-то для вывода, что я серийный убийца, этих аргументов маловато, — сухо заметил Дмитрий. — Но вижу, вы так не считаете, так же как ваша подруга. В противном случае она вряд ли поперлась бы вместе с вами на прогулку. Хотели убийцу поймать? — осведомился он у Инны. Та независимо кивнула. — Ох, женщины, женщины… И вы еще удивляетесь, что я предпочитаю иметь дело с мужской частью человечества! Ладно, чтобы вас успокоить, представлюсь. Так-то это хорошо, что вы такие бдительные. Меня зовут Дмитрий Воронов, я действительно кинолог, работаю в службе спасения. Собак служебных натаскиваю. А в свободное время тренирую домашних. Вот и все.

— То есть никакого личного интереса к Митинскому пустырю у вас нет, и то, что мы там тренировались, а собака нервничала, это простое совпадение? — Лельку было не так-то просто остановить, когда она стремилась дойти до самой сути.

— Я правда не знаю, почему ваша собака так странно себя вела, — сказал Дмитрий. — Я бы очень хотел это знать, но не знаю. А интерес, как вы это называете, к Митинскому пустырю у меня есть. Глубокий личный интерес. Дело в том, — Лелька внимательно посмотрела ему в лицо, заметив изменение в тембре голоса, — что пять лет назад на этом пустыре у меня убили сына.

Инна длинно присвистнула.

— Миша Воронов, — сказала она, блеснув глазами. — Семнадцать лет. Первая жертва митинского маньяка. Так, значит, вы его отец. Вы узнали о том, что началась новая волна убийств, и решили своими глазами посмотреть на место преступления. А чтобы все выглядело естественно, прикрыли свой интерес тренировкой с собакой. На тот случай, если убийца приглядывает за этим местом.

— Да. Именно так. — Он строго посмотрел на Инну. — Я надеюсь, вы не станете про это писать?

— Не деревянная, — обиделась та. — Я прекрасно понимаю, что можно делать, а что в интересах следствия не стоит. Кстати, если мне не изменяет память, когда произошло первое преступление, вы в милиции работали? Я еще пыталась с вами встретиться, но у меня не получилось.

— Работал. — Дмитрий склонил голову. — Потом ушел. Сейчас тренирую собак. А встретиться со мной у вас тогда действительно вряд ли бы получилось. Я и сейчас рассказываю вам об этом только затем, чтобы некоторые впечатлительные дамочки меня не боялись. — Лелька смущенно хихикнула.

— Простите меня, — сказала она. — Но вы правда очень подозрительно выглядели.

— Да ладно. — Он махнул рукой. — Вот что, дамы. Сейчас, когда все разъяснилось, я вам предлагаю пойти погреться в машину. Вы ведь на машине приехали? — спросил он у Инны. Она кивнула. — Вот и посидите там. У вас прямо глаза горят, так хочется пообсуждать все, что тут произошло. А мы с Максимом еще пару кружков с Цезарем сделаем и к вам присоединимся. Или вы все еще меня боитесь?

Лелька молчала, потому что оставлять Максима наедине с посторонним человеком ей не хотелось. Свою историю он вполне мог выдумать, но Инна решительно потянула ее за рукав куртки.

— Мы не боимся, — сказала она. — Я вас видела тогда, пять лет назад. Я приходила в управление, и мне вас показывали. Вы — это действительно вы, бывший мент Дмитрий Воронов. То, что вы не митинский маньяк, я ручаюсь. Пойдем, Лель.

— Блин, я такой дурой никогда в жизни себя не чувствовала, — устало сказала Лелька, залезая в машину. — Вот ведь правду говорят, что у страха глаза велики. Напридумывала себе всего.

— Ну, так-то ты не сильно ошиблась, — заметила Инна, заводя двигатель. — То есть он имеет отношение к Митинскому пустырю. Просто оно у него со знаком плюс, а не со знаком минус.

— Ничего себе плюс! Он в жизни испытал то, чего я больше всего на свете боюсь. Потерял сына.

— Надо будет из него как-нибудь подробности повытягивать, — задумчиво проговорила Инна. — Дело-то обрастает все новыми эпизодами. Газету будут рвать, как горячие пирожки.

— Инка, не смей! — Голос Лельки задрожал. — У него даже лицо изменилось, когда он про это говорил. И голос тоже. Не надо делать человеку больно, заставляя вспоминать весь этот ужас.

— Ему об этом ужасе каждое новое убийство напоминает, — возразила Инна. — И раз он мент, хоть и бывший, то думаю, что поедом себя ест, что маньяк до сих пор на свободе. Скорее всего он ведет собственное расследование. И я очень хочу быть рядом, когда его поиски увенчаются успехом.

Глава 7

Веселый клоун, грустный клоун

Если тебя никто не догоняет, значит, ты отстал.

Хань Сян-цзы

Он проснулся как от толчка. С ним такое часто бывало. Какая-то мысль приходила во сне, даруя спасение и выход из тупика, в котором он оказался, и он просыпался, вскидываясь на кровати и тут же понимая, что обманутый сонными видениями мозг вновь ничего не зафиксировал, а значит, ничего не изменилось. Да и вряд ли изменится.

Каждый раз он пытался усилием воли заставить себя не переходить от сна к яви, чтобы, оставаясь за зыбкой гранью реальности, досмотреть свой сон до конца, точно узнать рецепт будущего счастья, зафиксировать его в сознании, но у него не получалось. Только появляясь, тоненькая ниточка мысли разрывала сон в клочья, заставляя сесть в кровати с тяжело бьющимся сердцем и мокрой на груди футболкой.

С детских лет он всегда спал в футболке. Его жена, оставшаяся в мрачном, тяжелом прошлом, тогда, когда они еще были настоящей семьей, немало издевалась над этой его причудой, в которой ей виделось что-то немужское, ненастоящее.

— Ты не мужик! — Эту мысль она только однажды сформулировала во всей ее четкой жестокости. Перед тем как уйти, оставив его барахтаться в трясине боли и выть от безысходности. А до этого лишь намекала, высмеивая и эту футболку, и частые, по нескольку раз в день, звонки матери, и любовь к мальчиковым игрушкам, которыми он не наигрался в детстве.

Совершенно некстати он снова вспомнил, как с увлечением ползал по ворсистому ковру, разглядывая огромного робота на батарейках, подаренного сыну бабушкой. Робот доставал ему до колена, ходил, поднимая руки, поворачивая голову, мигал разноцветными огоньками и, кажется, даже что-то говорил. Двухлетний сын, для которого еще великоваты были такие игрушки, потерял к роботу интерес минуте на третьей, а он все вертел его, включал, выключал, пытаясь объяснить малышу, какой это на самом деле классный робот, и улыбался во весь рот, испытывая в тот момент настоящее всеобъемлющее счастье.

— Ты ребенок, гораздо больший, чем Минька, — снисходительно сказала жена, наблюдая за его действиями. Уже тогда, в самом начале их семейной жизни, она относилась к нему снисходительно.

Эта картина — робот на ковре, он сам, сидящий с идиотской улыбкой на фоне залитого солнцем окна, двухлетний Минька, увлеченно сопящий над плюшевым медведем, гораздо больше подходившим ему, чем новый робот, чуть надменная улыбка на красивом личике жены — накрыла его с головой, ударила под дых, заставив замычать и согнуться пополам, прижимая руки к солнечному сплетению, откуда расползалась по всему телу коварная жгучая боль, лишающая способности соображать.

— Ваша язва, батенька, исключительно на нервной почве, — так объяснял его странные, мучительные приступы, всегда накатывающие коварно, без предупреждения, старенький доктор Самуил Семенович, который тоже был одним из немногих приветов, доставшихся ему из детства. Мама при всех недомоганиях возила его к Самуилу Семеновичу, которому верила безоговорочно. От его ласковых, всегда теплых рук, разительно отличавшихся от рук участковой докторицы (у той они были просто ледяные, от их прикосновений он всегда покрывался гусиной кожей), проходили и кашель, и ангина, и подростковые мигрени.

Миньку жена старенькому доктору не доверяла, водила в расположенную неподалеку от дома платную детскую клинику, а Димка даже во взрослом возрасте продолжал лечиться только у Самуила Семеновича, первым поставившего неутешительный диагноз маме. Мама, Минька — все это теперь было в прошлом, из непроглядной пелены которого и приходила к нему, подкрадываясь, злая боль в желудке. А доктор был связующей нитью, тянущейся из прошлого. Этаким Хароном, передающим приветы с другого берега реки Стикс.

Превозмогая боль, он стащил себя с дивана, дошлепал до кухни и щелкнул кнопкой чайника. Настенные часы показывали четыре утра — самое страшное время, разделяющее мир на ночь и день, мрак и свет, смерть и жизнь. Все ночные кошмары, периодически его терзающие, впивались в его беззащитную голову как раз около четырех утра. После того как удавалось мучительно вырываться из их острых когтей, он уже боялся снова заснуть, до рассвета вертелся без сна и считал минуты до звонка будильника.

Выпив стакан теплой воды (именно теплой и маленькими глоточками, молодой человек, так учил Самуил Семенович), он осторожно выпрямился, чувствуя, как спазмы острой боли отступают, пусть на время, но все-таки сдавая позиции. Запив две таблетки но-шпы еще одним стаканом теплой воды, он поплелся обратно в комнату, на продавленный диван, на котором теперь предстояло коротать время до утра без всякой надежды на сон.

Откинувшись на подушку в цветастой, изрядно замусоленной наволочке (вечно ему лень поменять постельное белье), он вдруг подумал о своей новой клиентке Любе, воинственной хозяйке пса Цезаря. И невольно улыбнулся, вспомнив, как она, приняв его за убийцу, загораживала собой сына, пытаясь спасти от надвигающейся беды. Наивная, она не знает, что от беды нельзя спасти. Беда не бежит навстречу наперевес с ножом. А подкрадывается на мягких лапах, чтобы захватить тебя в плен беззащитного, не готового к атаке.

Утренние мысли и сопровождающая их вязкая мутная боль для него всегда имели цвет. Серые они были, как снег на месте преступления с отпечатавшимися на нем следами грязных башмаков. Как запрокинутое лицо Миньки, неживое, на глазах становящееся чужим. Как больничная простыня в палате у мамы.

Мысль о Любе Молодцовой была ярко-красной. Радостной, как транспаранты и флаги на демонстрациях 1 Мая, на которые он очень любил ходить в детстве. Другие не любили и всячески пытались «откосить», а ему нравились и пестрые колонны, и трепещущие на ветру флаги, и бумажные цветы, привязанные к веточкам с первой робкой листвой. 1 Мая навсегда осталось для него окрашенным в цвета праздника. И именно с этим весенним буйством красок ассоциировалась у него едва знакомая и не очень-то ему симпатизирующая Люба.

Она была такая… приятная. В меру аппетитная, с соблазнительными крупными формами, но не толстая. Между достаточно большой грудью и крепкой попкой наблюдалась тонкая, хорошо оформленная талия. Размер пятидесятый она носила, не меньше. Но ее это совсем не портило.

В своей прошлой жизни он много лет скрывал, что ему нравятся именно такие женщины. Его жена была худой и плоской и все равно постоянно сидела на диетах, ожесточенно пресекая появление на своих боках хотя бы грамма жира. Иногда в постели он в прямом смысле слова кололся о ее острые коленки и локти. Полежать на ее коленях было невозможно в принципе. Никто ведь в здравом рассудке не будет лежать на стиральной доске.

Потом, уже после развода, он много лет не мог смотреть на худых женщин без содрогания. Он вообще предпочитал на них не смотреть, выбирая для удовлетворения своих естественных потребностей проверенных проституток из борделя. Упаси господи, не худых. Впрочем, и это происходило довольно редко. Темперамент у него был достаточно спокойный, а под воздействием водки и вообще напоминал о себе не чаще раза в месяц-другой.

Такие несущественные детали, как цвет женских глаз или волос, при подобном подходе вообще не имели никакого значения. Он с изумлением понял, что разглядел и запомнил, что эта Люба была светленькая и сероглазая. С тяжелым узлом волос, низко собранным на затылке шпильками. Такую совершенно несовременную прическу всю жизнь носила его мама.

Мама была тоненькая и хрупкая. А эта, сразу видно, крепко стоит на земле. Боевая девка, ей-богу. В школе он дружил именно с такими, не очень-то доверяя тихоням и отличницам. У таких, как Люба, списать было, конечно, нельзя. Зато удавалось стрельнуть сигаретку за школой, вместе сбежать с уроков, чтобы повозиться на куче макулатуры в школьном сарае, а потом, разгоряченными и счастливыми, как ни в чем не бывало вернуться к следующему уроку.

Мама его подружек не одобряла. Ей нравились как раз отличницы, старательно зубрившие правила, необходимые для поступления в институт. Тонкие трепетные натуры, хранящие добродетель нетронутой до самой свадьбы. Он был настолько уверен, что это единственный подходящий вариант для женитьбы, что именно так и женился. Встречался с одними — веселыми, крепкими и разбитными. С ними ходил на футбол и пил портвейн в парке. С ними спал. А женился на другой, о чем потом сто, нет, тысячу раз пожалел.

Его семейная жизнь была окрашена в темно-фиолетовый цвет. Она целиком и полностью состояла из запретов. Туда не ходи, того не делай, таким тоном не разговаривай. Он привык к тому, что плохой муж. Не романтичный, мало зарабатывающий, устающий на немыслимой, собачьей, грязной работе. Привыкнуть к мысли, что он еще и плохой отец, который не смог уберечь своего единственного сына, было гораздо труднее. Невозможно было привыкнуть. За пять лет он так и не смог.

Как же получилось, что все яркие краски жизни остались в далеком детстве? Унылый фиолетовый, безнадежный серый, вязкая чернота, заливающая пространство под воздействием водки, рыжий, в который для него были окрашены собаки и все, что с ними связано, — только из этих цветов состоял калейдоскоп его повседневной реальности. Ярко-красная Люба возникла в ней неожиданно и как-то… естественно.

Ему нравилось смотреть, как она разговаривает, как двигается ее горло, смешно шевелится кончик носа, как темнеют ее серые глаза, когда она злится, и как белеют, когда пугается. Ему было интересно, какова она в постели. Уже много лет ни одна женщина не вызывала у него подобного интереса. Все было и так понятно — либо стискивающая бедра и зубы весталка, отдающая свое тело на поругание из супружеского долга, либо доступная, но равнодушная жрица любви, отрабатывающая купленные полчаса честно, но без эмоций.

Много лет он был эмоционально мертв. Боль и безнадежность завоевали все пространство внутри его головы, сердца и той особой зоны в организме, где было положено жить душе, вытеснив оттуда радость, интерес, восторг, любовь, желание.

Любовь Молодцова была живая. И за две их короткие встречи он успел почувствовать, что рядом с ней неожиданно для себя если не оживает, то хотя бы начинает оттаивать.

— Ма-а-ам! Мама-а-а-а, ты где?! — Вернувшийся с вечерней прогулки сын громко орал из прихожей. Видать, от переизбытка чувств. — Ма-а-ама, ты пришла уже или еще нет?!

— Пришла я, пришла. — Лелька вышла их кухни, привычно притянула немного упирающегося сына к себе (последние пару лет он стеснялся особых проявлений нежности, считая, что уже вырос) и ловко чмокнула в макушку. Это было непросто, потому что сын уже давно был выше ее. — По какому поводу бурные восторги?

— Помнишь, мы вчера в парке черно-белую собаку видели? Ну, когда ты еще Диму маньяком обозвала?

— Ах, он уже и Дима! — Лелька внимательно посмотрела на сына. — Он тебе разрешил так себя называть?

— Ну да. Сказал, что Дмитрий — это очень официально, а мы не на приеме в Администрации Президента.

— Можно подумать, он там был, — пробормотала Лелька — воспоминания о вчерашнем позоре ее нервировали.

— Мам, так ты собаку помнишь или нет?

— Ну, помню.

— Я с ней познакомился. То есть с хозяином ее. Его Серегой зовут. Он в техникуме машиностроительном учится. Мы с ним теперь дружим и решили вместе гулять. Ну, то есть утром по отдельности, потому что нам на учебу в разное время. А вечером вместе, когда у нас с Димой тренировок нет. У него собака знаешь какой породы?

— Не знаю, — пряча улыбку, ответила Лелька. Ее обычно невозмутимый сын, для которого не существовало ничего, кроме адвентивных почек, библиотеки генома, культуры каллусных тканей и прочих терминов, используемых в физиологии растений, махал руками в возбуждении. Глаза его горели.

— Лендзир. Это ньюфаунленд, то есть водолаз. Только они черные, а лендзиры — белые в черных пятнах. Ты помнишь, какой он здоровый, почти с Цезаря! А ему всего семь месяцев, то есть он еще щенок и будет дальше расти. Мама, он такой классный! Он только Серегу за хозяина принимает. Если Серега в своей комнате утром спит, то его мама даже разбудить не может, потому что Бред рычит и даже укусить может. Это щенка так зовут — Бред.

— Ну и хорошо, что у тебя приятель появился. Из машиностроительного техникума, — не преминула поддеть Лелька. У ее сына, родившегося у парикмахерши и водителя, был непомерно развит снобизм, правда, не социальный, как когда-то у ее директрисы, а интеллектуальный. Тех, кто в силу каких-либо обстоятельств не получил высшего образования, сын за людей не считал. Слушая его рассуждения на эту тему, Лелька всегда тихо благодарила судьбу, что все-таки, пусть и заочно, окончила институт бизнеса. — Вместе гулять веселее. Да и не страшно. Никто не обидит.

— О, мам! Насчет обидит. Вот было бы здорово с Цезарем в школу прийти. И с Бредом заодно. А то у нас новый физкультурник. Такой противный. Злой, ужас!

— Что значит злой? Он что, вас бьет или кричит на вас? — встревожилась Лелька. В гимназии у Гоголина таких вещей отродясь не бывало.

— Ну, ты что, нет, конечно. Мы же уже взрослые все-таки. Многие уже бреются. Как нас обидишь? Но он человек — очень плохой. У него глаза злые. Мне он не нравится.

— Подуу-умаешь. Мне вон твой Гоголин тоже не нравится, а ты его обожаешь, — засмеялась Лелька.

— Я его не обожаю, а уважаю, — рассудительно заметил Максим. — Это разные вещи. Александр Васильевич — настоящий профессионал. Он столько знает, что мне и не снилось. Кстати, он мне предложил дополнительно заниматься, после уроков. Нам через два месяца на олимпиаду ехать, надо подтянуть кое-что. Если я ее выиграю, то в МГУ без экзаменов возьмут. Есть за что упираться.

— А где заниматься? — Лелька почему-то встревожилась.

— Как где? В лицее, конечно. Три раза в неделю задерживаться на часик. Я тебе к тому говорю, что приходить буду не раньше шести. Чтобы ты ненароком ОМОН не вызвала.

— Хорошо, — кивнула Лелька. — Не буду вызывать ОМОН. А сколько эти твои дополнительные занятия стоят?

— Мам, ты что, заболела? Гоголь же принципиально денег не берет. Он даже с парнями из других школ бесплатно занимается, если считает, что у них есть шанс в нормальный вуз поступить. И тоже бесплатно. А уж с нами-то сам бог велел. Я же на предстоящей олимпиаде — золотая надежда лицея! Представляешь, стану чемпионом России!

— Хвастун ты, Макс. — Лелька засмеялась. — Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь. Ты еще подготовься сначала к этой самой олимпиаде.

— Теперь точно подготовлюсь, — убежденно сказал сын, — раз Гоголь индивидуальные занятия предложил, то это уже высший класс. Он редко кому предлагает.

— Значит, ты особенный, — горделиво заключила Лелька и снова чмокнула не успевшего увернуться сына в затылок. — Иди собаку кормить, а то мы тут стоим, как неродные, в прихожей, а он пустыми мисками гремит. — Появившийся в кухонном проеме пес действительно уже смотрел на них укоризненно.

Проконтролировав процесс кормления собаки и быстренько спроворив ужин Максиму, Лелька поднялась к себе в спальню. Уставшие за день от беготни на каблуках ноги гудели. Каблуки Лелька носила принципиально. Это было ее секретное оружие, с помощью которого она покоряла мир, нанизывая на тоненькие шпильки мужские сердца и пронзая завистью женские души.

Впрочем, все ее подруги поступали точно так же. Невозможно было себе представить, к примеру, Инну Полянскую в балетках или ботинках на толстой подошве. Она даже гуляла исключительно на тоненьких шпильках, балансируя на льду, как заправский канатоходец, «упадет-пропадет». До такого «беспредела» Лелька, конечно, не доходила, имея в хозяйстве запас кроссовок и «снегоходов», но надевала их исключительно на дачу или на зимние прогулки. На работу она ходила только на каблуках, считая их обязательным элементом делового дресс-кода. Даже к креслу вставала не в удобной, а в красивой обуви, считая, что внешнее совершенство — обязательный атрибут успешного, а главное, дорогого стилиста.

Сегодняшний день выдался суматошным, а потому ноги действительно устали. Стянув юбку и блузку, она надела огромный махровый халат, который обожала, закинула ноги на подушку, чтобы было повыше, и стащила с тумбочки клоуна.

Клоун был особенным. Мама сшила его из своего старого банного халата, когда Лельке было года три, а может, четыре. Халат был голубой, в белых облаках. От старости голубой тон слегка полинял и выцвел, но это все равно был самый красивый клоун на свете.

Ни у кого не было таких игрушек, как у нее. Мама всегда шила их своими руками из тряпок, которые попадались под руку. Клоуна Лелька любила особенно. Долгие годы их детства он был предметом особой зависти ее подружки Алисы.

Алиса как-то целый месяц канючила, пытаясь уговорить свою маму сшить ей такого же клоуна. Но мама отмахивалась, указывая на целую колонну кукол, плюшевых мишек и других игрушек, купленных в «Детском мире» и привезенных папой из-за границы. С ее точки зрения, не было никакой необходимости шить игрушки своими руками.

У Лелькиной мамы денег на магазинные игрушки не было, поэтому и выходили из-под ее рук веселые лопоухие собаки, задумчивые медведи, и вот этот мудрый, чуть печальный клоун, знающий о жизни что-то особенное. Именно ему Лелька нашептывала свои девичьи секреты, чтобы не волновать маму. У него спрашивала совета, принимая трудные и не очень решения.

Другие игрушки за долгие годы куда-то канули, а клоун остался, трепетно хранимый и заботливо перевозимый с квартиры на квартиру в отдельном полотняном мешочке. В нем она его и стирала, оберегая старую махровую ткань, которая уже истончилась настолько, что распадалась на отдельные ниточки. Из голубого клоун окончательно стал белым, даже сероватым, но это все равно было самое лучшее и самое надежное средство утешения и поднятия настроения.

Жил он на тумбочке у изголовья кровати. Лелька и сама не могла сказать, почему именно сейчас она нуждалась в старой игрушке. Ей не было ни грустно, ни тревожно, ни одиноко. Тем не менее она любовно перебирала пальцами старенькую махру, разглаживала пуговки на клоунском костюме, заглядывала в бусины-глаза.

Ее мысли, как она внезапно обнаружила, вертелись вокруг кинолога Дмитрия Воронова. Чем-то он зацепил ее. Высокий, неулыбчивый, даже хмурый мужчина с нелегкой, как она понимала, судьбой. В его жизни была трагедия, и, как полагала Лелька, даже не одна. Но он привлекал ее не своим трагическим образом, да и не было в его облике ничего трагического, а чем-то неуловимо мужским, надежным, обстоятельным, спокойным.

Быстрая как ветер Лелька ненавидела в людях суетливость. Она никогда не делала лишних движений, и, наверное, именно в точности ее рук таился секрет непревзойденного парикмахерского мастерства. Движения Воронова тоже были выверенными и точными. Он отдавал собаке команды, как танцевал. Эта картина завораживала, и Лелька ни за что на свете не отказалась бы уже от совсем недавно ненавистных ей тренировок, на которые приходилось тащиться после работы, несмотря на холод и усталость.

Сегодня тренировки не было, и она мимолетно огорчилась и даже вздохнула, погладив клоуна по колпачку. Нужно загрузить стиральную машину, посмотреть, вымыл ли Максим посуду, нажарить сыну сырников на утро. Убрав в шкаф юбку и блузку, она засунула клоуна в карман халата и пошла вниз. Лелька вспомнила, что днем заехала в собачий магазин и купила Цезарю игрушку — огромную веревку из разноцветных ниток с завязанными на ней узлами.

Ей почему-то все время хотелось баловать и утешать этого вислоухого потеряшку с печальными глазами. Пес уже вполне освоился в их доме и уже не ходил за ними с Максом по пятам, предпочитая спать на своей клетчатой подстилке, периодически поднимая голову, чтобы убедиться, что все на месте. Но иногда во сне он начинал жутко выть, повизгивая и дергая лапами, как будто куда-то бежал.

Услышав этот вой впервые, Лелька кубарем скатилась с лестницы. Она знала, что собаки воют к покойнику, и хотя никогда не была ни суеверной, ни особо впечатлительной, у нее аж дух захватило от этого пронзительного звука. Разбуженный пес перестал выть и выглядел сконфуженным, а Лелька, перерыв Интернет, вычитала, что большие собаки, как и лесные волки, частенько воют спросонья, потому что видят сны. И покойники тут совершенно ни при чем.

С тех пор Лелька уже не пугалась, когда Цезарь издавал жуткие звуки. Она считала, что ему снится прежняя бездомная жизнь, в которой ему было холодно, голодно и страшно. И ей становилось его отчаянно жалко. Почти до слез.

Спустившись вниз, Лелька порылась в своей огромной сумке (маленьких дамских сумочек она не признавала. Какие дамские сумочки, когда с собой всегда, помимо прочего, еще набор инструментов и даже маленький фен!), вытащила купленную веревку и принесла ее собаке:

— Цезарь, смотри, что я тебе купила! Интересно, ты будешь этим играть?

Увидев веревку, пес чуть ли не станцевал джигу. Он радостно схватил ее зубами, несколько раз обернулся в высоком прыжке вокруг своей оси, поприпадал в немом восторге на передние лапы и тут же потащил веревку Максиму, предлагая поиграть.

— Ух ты! Все-таки действительно умная собака, — восхитилась Лелька. — Сразу понял, зачем эта штука. Или это инстинкт? Макс, ты биолог, ты как думаешь?

— У него, наверное, у прежнего хозяина была такая игрушка, — рассудительно сказал сын. — Он ее помнит, потому и обрадовался. Иди ко мне, собака моя. Давай я с тобой поиграю. Вот наша мама молодец, какую отличную штуку нам купила!

Умильно наблюдая, как сын возится с их собакой (в том, что это ИХ собака, она уже не сомневалась), Лелька с ногами залезла на стоящий в кухне угловой диван и открыла на экране смартфона новостной сайт. Несмотря на занятость, она старалась следить за событиями в городе, стране и мире. Во-первых, ей следовало быть в курсе происходящего, а во-вторых, вовсе не улыбалось попасть на острый язычок подруги Инны, которая высмеивала всех и вся за информационную «глухоту».

Отставать хоть в чем-то Лелька не любила, поэтому предпочитала говорить с Инной на равных и следить за новостями.

«Подросток 17 лет пропал накануне в микрорайоне Митино, — прочитала она. — Максим Цветков (на имени она вздрогнула), житель Осановского проезда, ушел из дома вчера вечером. Молодой человек отправился погулять и к 21 часу домой не вернулся. С этого времени и до 4 утра его поиски родители вели самостоятельно, после чего обратились в полицию, сообщает информационное агентство «Город Информ» со ссылкой на ГУ МЧС.

К месту поиска выдвинулась оперативная группа областного управления МЧС России. К поискам также привлечены спасатели, пожарные, волонтеры. На данный момент в общей сложности около 40 человек. К месту розыска прибыли кинологические расчеты спасательного центра «Волга», а также дополнительные силы полиции».

«Там Дмитрий работает, в этом спасательном центре, — подумала Лелька. — Значит, он тоже сейчас ищет этого парня. Ищет и не может не думать о том, что, возможно, найдет уже мертвым. Как когда-то своего сына. Нет, я не буду про это думать. Не буду, не буду, не буду! Я, наверное, слабая, но, когда я про это думаю, у меня останавливается кровь. И я впервые в жизни физически понимаю, что значит выражение, что она стынет в жилах. Я не хочу думать, что он чувствует в этот момент. И что чувствуют родители этого парня. Только у них еще есть надежда. А у него уже нет».

Слезы потекли у нее из глаз и закапали с подбородка. Она слизывала их языком, вытирала мокрое лицо руками и заставляла себя читать дальше, хотя буквы расплывались на небольшом экране, смазывались непрошеными слезами. Она и не помнила, когда в последний раз плакала. Даже когда умерла мама, даже когда она узнала, что Шаповалов, которого она полюбила, — жестокий убийца, на совести которого десятки человеческих жизней, она не плакала, выжигая себе нутро немой сухой чернотой. А сейчас, поди ж ты, из-за чужого человека…

«По словам очевидцев, разыскиваемого Максима Цветкова в последний раз видели у здания школы № 15, где он учился, — прочитала она дальше. — Количество людей, ведущих поиски 17-летнего подростка, увеличено и составляет около 150 человек. Местные жители активно помогают в розыске. Сейчас представители силовых структур и волонтеры осматривают жилые дома, чердаки и подвалы микрорайона, а также заброшенные строения в других частях города.

Создан штаб розыска, в него вошли представители УМВД, МЧС, органов местного самоуправления. Не исключено, что Цветков на попутной машине двигается за пределы области. На постах ГИБДД идет осмотр автомобилей».

— Пусть его найдут, — попросила она у клоуна, вытащив его из огромного кармана. — Пожалуйста, пусть его найдут целым и невредимым! И пусть обязательно найдут и покарают того, кто делает такое. Этот пятилетний ужас должен, наконец, кончиться!

Глава 8

Судьба китайского мандарина

Только те, кто предпринимает абсурдные попытки, смогут достичь невозможного.

Альберт Эйнштейн

«Если дела идут хорошо, значит, вы чего-то не заметили», — мрачно думала Любовь Молодцова, глядя на заваленный бумагами рабочий стол. До открытия косметологического и спа-подразделения ее нового салона оставалось меньше месяца. А с учетом предстоящих новогодних праздников еще меньше. Ремонт, слава богу, был закончен, новая мебель завезена, хотя пока и не собрана. Зато поставщики люстр тянули кота за хвост, не давая никаких гарантий, что успеют к обещанному сроку.

Аппаратура тоже пока еще пришла не вся. Да что там пришла! Лелька проклинала себя, что летом, посчитав деньги, решила оставить покупку ряда аппаратов на конец года. Скачущий курс доллара и евро, в которых исчислялась стоимость техники, лишал последних иллюзий. Лелька отчетливо понимала, что японской бани и аппарата для фотоомоложения у нее в салоне пока не будет. Препараты для пилингов, инъекционной косметологии, маски и прочая дребедень теперь тоже стоили каких-то сумасшедших денег. Поговаривали об увеличении процентных ставок по ипотеке, и Лелька, купившая новое помещение в кредит, понимала, что в таком случае неизбежно обанкротится.

Впрочем, унывать и опускать руки она не то чтобы не любила, а в принципе не умела, поэтому целыми днями строила планы по выживанию, разрабатывала антикризисные программы, продумывала ценовую политику, а попутно стригла и красила своих клиенток, которых традиционно в декабре становилось вдвое больше обычного.

Уставала она просто зверски. К концу дня не чувствовала ни ног, ни рук, ни, пожалуй, головы. Максим ел одни пельмени, потому что на готовку не оставалось ни сил, ни времени. Спасало то, что привередой сын не был.

Неожиданной отдушиной во всей этой безумной бизнес-круговерти стали… вечерние прогулки с собакой. Тренировки, по настоянию Максима, проходили три раза в неделю. И Лелька, как бы ни была занята, старалась выкраивать на них время. Ей нравилось наблюдать за процессом воспитания пса. Нравилось видеть, как радуется раскрасневшийся на морозе Максим. Нравилось из-под слегка опущенных ресниц наблюдать за действиями Дмитрия Воронова. Нравилось ловить на себе его как будто случайный и безразличный, но на самом деле вполне заинтересованный взгляд.

На этих прогулках она отдыхала душой, немного возвращаясь в детство. У нее, конечно, не было своей собаки, но она вполне довольствовалась дворовым псом Шариком, который жил в будке возле их барака. Кормили его «всем миром». В деревне у бабушки тоже жила здоровая дворняга, с которой местная пацанва играла летом, бегая на речку купаться. Так что в игре в догонялки по зимнему парку было что-то давно забытое и очень веселое.

Выяснилось, что Цезарю нравится играть в снежки. Подкинутый Максимом комок снега он ловко ловил зубами, подпрыгивая не меньше чем на метр, переворачивался в воздухе, падал спиной в снег, не выпуская добычи. Как-то незаметно они с Дмитрием тоже втянулись в эту игру, и теперь после отработки обязательных команд, каждый раз новых, играли в снежки вчетвером: Лелька, Дмитрий, Максим и Цезарь. Дружный хохот и веселое собачье повизгивание разносились по заснеженному парку, заставляя улыбаться случайных прохожих. Было видно, как дружной компании хорошо и радостно вместе.

В один из вечером удалось встретиться и с подругами. У них была такая привычка — собираться в маленьком ресторанчике, чтобы обменяться последними новостями, всласть посплетничать и просто увидеться. Вот только Лелька, работающая допоздна, крайне редко успевала на такие встречи, о чем очень сожалела. А вот тут получилось.

— Девчонки, как же я рада вас видеть! — искренне сказала она, целуясь со всеми по очереди — с огненной Инной, спокойной и основательной Настей, элегантной Натальей и немного грустной Алисой, которая тяжело переживала вынужденную разлуку с любимым человеком. Обстоятельства вынудили его уехать в Америку, и, несмотря на регулярные романтические встречи в Париже, Лондоне или Риме, Алиса очень скучала и пребывала в «мерихлюндии», как называла это ее мама Александра Андреевна.

— Мы тоже рады тебя видеть, — ответила за всех Наталья. — Говорят, ты крутой косметологический центр открываешь. Чур, мы первые на очереди попробовать!

— Хорошо. — Лелька засмеялась. — Кризис, правда, будь он неладен, все планы рушит. Но я же упертая, вы знаете, так что будем нести красоту в массы, несмотря ни на что.

— А крестничек мой как поживает? — спросила Алиса. — Сто лет его не видела. Все так же влюблен в биологию?

— К счастью, помимо флоры, он начал замечать и фауну. — Лелька загадочно улыбнулась. — Если раньше его не интересовало ничего, кроме физиологии растений, то теперь он еще осваивает физиологию собак.

— Ну, собакой, положим, интересуется не только Макс, — невинно заметила Инна, — но и ты. Я бы даже сказала, что ты интересуешься собачьими тренерами.

— Ого, что-то новенькое! — оживилась Настя. — Лелька, у тебя что, новый роман? Неужто решила снять схиму?

— Да слушайте вы ее больше, балаболку эту! — рассердилась Лелька. — Нет у меня никакого романа. Конечно, я довольна, что в жизни Макса появился мужчина, который оказывает на него положительное влияние. Парню в семнадцать лет негоже мамошником быть. А Макс без отца рос со всеми вытекающими из этого последствиями. Так что занятия эти, конечно, не только Цезарю, но и ему полезны. А я уж так, рядом стою.

— Угу. — Инна хмыкнула в свой кофе, коричневые брызги полетели на кружевную салфетку, подложенную под стильную чашечку. Кафе они всегда выбирали дорогие и манерные. — Жизнь покажет, конечно. Но у меня глаз, как известно, алмаз. И я тебе скажу, что вы с этим кинологом точно друг на друга запали.

— Инка, отстань! — уже не на шутку рассердилась Лелька. — Ты же знаешь, я не люблю этих разговоров. Давайте я вам лучше расскажу, какой у меня Макс молодец. В конце января едет в Казань на всероссийскую олимпиаду по биологии. Убежден, что привезет оттуда золотую медаль. А значит, МГУ у нас в кармане.

— А что, может, и привезет, — согласилась Алиса. — Он у тебя парень башковитый. Так что будем за него болеть и палец в чернилах держать. Волнуется?

— Да ни фига он не волнуется! Уверен, что обязательно выиграет, хотя вы же знаете, что для него победа — не главное. Хотя для поступления заманчиво. Он же у меня не амбициозный.

— В отличие от мамани, — съязвила Инна.

— С ним Гоголин дополнительно занимается перед олимпиадой. — На Инкины шпильки Лелька никогда внимания не обращала. — Натаскивает его. Сам предложил, между прочим. Он же никогда не берется, когда его об этом родители просят. Только сам, когда считает кого-то одаренным.

— Ты бы, подруга, с Гоголиным поосторожнее, — предостерегла Инна. — Он же педофил.

Настала очередь Лельки поперхнуться кофе.

— Ты что, серьезно? — спросила она, отставляя чашку. — Ты ж понимаешь, что такими обвинениями не бросаются.

— Абсолютно серьезно. Ну, то есть он невинных мальчиков направо-налево не насилует, естественно. Никакой уголовщины. Упаси бог. Но он гомосексуалист, это всем известно. И предпочитает именно юношей. На грани совершеннолетия. На очень тонкой грани. Он даже мальчишку усыновил лет четырнадцати. Все еще диву давались, что одинокому мужику дали это сделать. Воспитывает его. Говорят, живут душа в душу. Ты что, не знала? Про это все знают.

Лельку передернуло.

— Нет, ну что у нас за страна такая! — возмутилась она. — Вот скажи ты мне, как можно давать работать с детьми человеку с такими наклонностями? А детей усыновлять? Ведь это же преступление! То-то я еще удивлялась, что в лицей только мальчиков берут. Как будто талантливых девочек в городе нет или развивать их не нужно. Ну ладно бы еще это военная школа была или кадетский корпус, тогда понятно. А тут лицей. В нем так-то все равны. И мальчики, и девочки.

— Так-то он на людей не бросается, — сказала Наталья. — Тем более на детей. Я тоже про его, м-м-м, увлечения слышала. Но он себя в руках держит. Учеников не щиплет и в отдельный кабинет не водит. А что он там в свободное от работы время делает, никого не касается. А педагог он хороший и организатор сильный. Что ж, охоту на ведьм устраивать из-за того, что у него ориентация нетрадиционная?

— Как говорила Раневская, своей задницей каждый вправе распоряжаться по собственному усмотрению, — сердито сказала Лелька. — Но разрешать ему делать учебное заведение для мальчиков было нельзя. Смешанную школу нужно было делать. Чтобы формировать у детей правильные модели сексуального поведения. Вот знаете, пусть я ханжа с устаревшими взглядами, но мысль, что мой сын учится в школе, где директор — педофил, мне не нравится. Ну тебя, Инка, зачем ты мне рассказала! Теперь буду думать, чем он там с Максом на дополнительных уроках занимается.

— Да ладно тебе, — махнула рукой Инна. — Предупрежден, значит, вооружен. А с чего эти занятия вдруг всплыли? Никогда ведь ты не говорила ни о каких дополнительных занятиях.

— Макс пришел и сказал, что Гоголин предложил заниматься после уроков. По его словам, такое частенько бывает. Он даже со старшеклассниками из других школ занимается, не только с лицеистами, если считает, что у них есть способности, которые можно развить. Занятия с ним — гарантия поступления в любой вуз.

— А вот это интересно, — пробормотала Инна. Так тихо, что ее никто не услышал. — Гоголин занимается с юношами из других школ. Очень интересно. — Лицо у нее стало задумчивым, но спустя минут десять она тряхнула головой и снова включилась в общий женский треп.

Домой Лелька вернулась в приподнятом настроении. Встречи с подругами всегда заряжали ее позитивом, которого хватало на много дней вперед. Она очень их любила, своих подруг. Таких разных и в то же время схожих своим вкусом к жизни. В их компании она чувствовала себя собой. Ей не нужно было выпендриваться, держать спину, а вместе с этим марку и фасон, не нужно было убеждать, что она чего-то стоит и с ней можно иметь дело. Здесь ее принимали любой, потому что помнили кто-то с детства, кто-то с юности, знали как облупленную и любили.

Макса и Цезаря дома не было.

Не вернулись с прогулки, поняла Лелька. Насыпав корма в собачью миску, чтобы сократить минуты ожидания ужина, она поднялась наверх переодеться. Внизу хлопнула входная дверь, зацокали лапы по кафельной плитке пола, звякнул карабин на снимаемом поводке. Тридцатикилограммовая туша ринулась к вожделенной миске. Шагов Максима почему-то было не слышно.

Убрав одежду в шкаф и распустив узел на затылке, чтобы дать волосам отдохнуть, Лелька спустилась на первый этаж и обнаружила сына сидящим на корточках в прихожей. Он плакал.

— Что случилось? — встревожилась она. — Тебя кто-то обидел? — Сын замотал головой.

— Цезаря? — Он снова сделал отрицательный жест и расплакался теперь уже в голос, как маленький. Лелька села рядом с ним, прямо на пол, притянула к груди его голову и ласково погладила по хохолку на затылке. — Сыночек, расскажи мне, что произошло? Из-за чего ты так расстроен?

— Бред. — Сын задыхался от слез, поэтому слова у него выходили неразборчиво. — Бред — это собака моего нового друга Сереги. Лендзир, помнишь, я тебе говорил?

— Помню. Я всегда очень внимательно тебя слушаю. Что с ним случилось?

— Он умер. Погиб. Его отравили эти проклятые догхантеры. Серега сегодня утром вывел его погулять, и он съел сосиску на улице. Представляешь, обычную сосиску. Она на земле валялась. Серега не успел ее отобрать. А потом они пришли домой, и Бреду стало плохо. Он умирал у Сереги на глазах, понимаешь, мама! Родители уже на работу ушли. И Серега был дома один. И не знал, что делать. Он звонил в ветеринарку, но там сказали, что они на дом не выезжают. И он лежал и умирал. А Серега ничем-ничем не мог ему помочь! Только смотрел, как Бред мучается. У него судороги были. А потом он умер. Час всего прошел, представляешь! Это такая была собака, такая собака! Красавец, умница… Он к Сереге никого не подпускал, не то что Цезарь, который вообще все человечество любить готов. А теперь его нет. Они его с папой похоронили. Специально на дачу ездили. И Серега пришел в парк сказать мне, что они с Бредом больше не будут с нами гулять. — Максим снова горько расплакался.

— Жизнь — жестокая штука, сынок, — задумчиво сказала Лелька. — И так случается, что в ней бывают потери. Горькие и страшные, но их надо пережить и идти дальше. Жизнь продолжается. Понимаешь, о чем я?

— Я понимаю, мам. Но только эти сволочи, которые отраву разбрасывают, они же тоже живут дальше. И их никто не ловит, никто не наказывает. Серега сказал, что Бред на него смотрел такими глазами… А они этих глаз не видят. Они кидают яд и трусливо убегают. У них перед глазами их жертвы не стоят.

— Можешь ли ты убить китайского мандарина… — тихо произнесла Лелька.

— Что?

— Есть такая категория — «нравственные дилеммы», это когда ты должен сделать непростой для себя выбор, — объяснила Лелька. — Представляешь, когда у людей спрашивают, нажмут ли они кнопку, если им заплатят миллион долларов, но при этом в Китае умрет один китайский мандарин, большинство отвечают утвердительно. А когда у них спрашивают, нажмут ли они на кнопку, если в результате умрет какой-то близкий им человек, родственник, друг или просто знакомый, то все отвечают отрицательно.

Нажать на кнопку и тем самым убить человека, которого ты никогда не то что не видел, а который вообще какой-то непонятный китайский мандарин, и он погибнет где-то там, в далекой стране, а ты про это даже не узнаешь, очень легко. Убить кого-то и видеть последствия его смерти, горе родных очень трудно. Эти догхантеры убивают собак как китайских мандаринов, понимаешь?

— Понимаю. — Максим шмыгнул носом и согласно кивнул. — Мама, я не знаю, я бы, наверное, тоже согласился убить китайского мандарина. Я бы не увидел, как он умирает, и вполне мог бы себе представить, что на самом деле этого нет. А миллион долларов — это круто. Ты бы могла не работать так много. Это очень плохо, что я так говорю? Я такой же, как догхантеры?

— Нет, сыночек. Это все-таки не совсем прямая аналогия. Дилемма как раз в том, чтобы сделать нравственный выбор между своей выгодой и сохранением чьей-то совершенно гипотетической жизни. Большинство людей приговаривают китайского мандарина, так что не кори себя. С догхантерами все проще и страшнее. Жизнь полна несправедливости. Поэтому они будут ходить на свободе, но… только до тех пор, пока кто-то не поступит с ними так же жестоко, как они. Рано или поздно зло всегда бывает наказано. Поверь мне.

— Разве? — Максим недоверчиво посмотрел на нее.

— Да. Возмездие неотвратимо. Даже если его приходится ждать всю жизнь. — Она поднялась и потянула сына за руку: — Вставай. Бреда очень жалко, но его не вернешь. Так что кончай сидеть на полу и рыдать. Иди налей Цезарю водички.

— Мама. — Сын уже стоял рядом и смотрел на нее блестящими от слез глазами. — Я очень за Цезаря боюсь. А вдруг его тоже отравят?

— Сынок, все может быть. Ты уже достаточно взрослый, чтобы не жить в плену самообмана. Вспомни, что говорил Дима. Надо не позволять ему подбирать ничего с земли. А еще завтра будет тренировка, давай спросим у Димы, существует ли у этого яда какое-нибудь противоядие. Если оно есть, мы его купим и тем самым подготовимся к возможным неприятностям.

— А если оно дорогое?

— Ну, если его можно будет купить, не убивая для этого китайского мандарина, то мы обязательно купим. А с Сергеем ты продолжай общаться. Ему нужна поддержка сейчас. Он друга потерял.

— Спасибо тебе, мама, — неожиданно сказал Максим и поцеловал Лельку в щеку, чего не делал уже несколько лет. Стеснялся. — Ты у меня самая хорошая. И вообще. Ты мой самый лучший друг. Я тебя люблю.

— Спасибо, сыночек. — Голос Лельки дрогнул. — Я тебя тоже люблю.

Подошедший Цезарь засунул морду между их прижатыми друг к другу телами.

«Меня, меня гладьте! — говорил он всем своим видом и отчаянно виляющим хвостом. — Вот он я. Я такой прекрасный, великолепный, замечательный пес! Я ваш пес! Ну обратите же на меня внимание, наконец!»

Все это настолько явственно читалось на его умильной морде, что Лелька с Максимом не сговариваясь засмеялись, погладили собаку и пошли пить чай. Ежевечерний совместный чай, который когда-то был традицией у Нади и Лели Сибирцевых и стал такой же семейной традицией у Любы и Максима Молодцовых.

Зло всегда бывает наказано. Поверьте, это происходит не только в сказках. Это объективная жизненная закономерность, в соответствии с которой рано или поздно каждому воздается по заслугам.

Говорят, что большинство людей, которые нарушают закон, делают это потому, что не верят в неотвратимость наказания. Можно ли стащить чужой кошелек, если тебя никто не видит? Можно ли обмануть слабого, обидеть того, кто не в состоянии тебе ответить, пнуть собаку, убить беззащитную кошку? А если возмездие все-таки неотвратимо?

Плюс сто пятьсот к карме, модно говорить сейчас, когда речь идет о совершении какого-то хорошего поступка. Вольно или невольно, мы всегда думаем об этом, когда делаем что-то достойное. Но вот не забываем ли мы вычитать свои «стопятьсот» каждый раз, когда говорим неправду, строим козни, шлепаем ребенка, в общем, «не переводим старушку через дорогу»?

Кто-то грозный и невидимый ведет строгий учет наших действий. И бездействий тоже. Поэтому, собираясь сделать подлость или сказать гадость, вспомните о том, что зло всегда бывает наказано.

Глава 9

Встреча с дьяволом

Не шутите с дьяволом, с ним шутки плохи. Никогда не знаешь, слушает ли он.

Фиона Хиггинс

Он жил в постоянном ужасе, физически чувствуя, как вокруг него сжимается какое-то невидимое, но полное злой силы кольцо. От этого не было спасения. Лежа по ночам без сна, прислушиваясь к тихому дыханию спящего рядом Сашеньки, он представлял себе стальной круг с острыми зубьями, который крутился, подключенный к невидимой дьявольской машине, на глазах уменьшаясь в диаметре и пытаясь впиться острыми зубьями в беззащитное горло.

Он боялся подходить к зеркалу, потому что оттуда, усмехаясь, смотрело не тонкое интеллигентное худое лицо с чуть удлиненным носом, а оскаленная волчья пасть. С острых клыков капала кровь. В зеркальном круге он видел не себя, а дьявола.

Он знал, что это кровь юношей. Сначала одного, потом еще одного, а теперь уже троих. Точнее, всего их было четверо, но пятого дьявол забрал у кого-то другого. Не у него. Он любил их. Это были хорошие юноши, находящиеся в том самом сладком возрасте, когда это уже не ребенок, но еще не мужчина. У них могло быть большое будущее. Могло. Но теперь они были лишены будущего, безжалостно отобранного у них. А значит, и у него.

Иногда он думал, что дьявол отбирает жизнь у этих юношей, чтобы наказать его. Только его. Когда это случилось впервые, он искренне горевал, но не сделал никаких выводов. После следующих двух случаев он сказал себе, что больше никогда не приблизится ни к кому настолько, чтобы привлечь внимание дьявола. Он знал, что тот мстит, отбирая избранных им. Они, избранные, были нужны богу, и дьявол никак не мог этого допустить.

Но прошло время, и он снова решился рискнуть. Опять нашелся тот, в ком можно было разжечь божью искру, заложенную природой. Для этого и нужно-то было совсем немного. Подтолкнуть, научить выразить то, что бушевало внутри. Он так хотел поделиться тем, что знал и умел! Он мечтал подарить себя. Но у него снова не получилось.

Три попытки. Это четвертая. Видит бог, сейчас он предпринимает ее в последний раз. Если снова не получится, если дьявол вновь одержит победу, то он сдастся. Опустит руки.

Этот молодой человек особенно хорош. Лучшее, что ему довелось видеть в своей жизни. В нем даже не божья искра зажжена, а горит ровный неукротимый огонь, который всего-то и надо, что не потушить, дать разгореться до ровного жаркого пламени. Максим. У него такая длинная шея, с нежно двигающимся кадыком на горле. Но про это нельзя думать. Такие мысли ускоряют приход дьявола, наводят его на след, приближают беду. Как же хочется, чтобы на этот раз все получилось, чтобы дьявол не забрал его очередной, такой близкий, такой желанный трофей, с которым он может одержать победу, заставить всех говорить о себе!

Его полугорячечные думы прервал телефонный звонок. Вынырнув из странного состояния, которое в последнее время накрывало его все чаще, он схватил маленький аппаратик, словно в нем таилось спасение.

— Да, Паша. Конечно, приезжай, я буду рад тебя видеть. Неужели надумал? Вот уж обрадовал так обрадовал! Ты не думай, тебе у нас хорошо будет. Что? Конечно, получится. Такого отличного словесника, как ты, еще поискать. Что? С Феденькой придешь? Он тебя привезет? Радикулит? — Голос его потеплел. — Это хорошо. То есть плохо, что ты болен, но Феденьке я рад. Я так давно не видел твоего мальчика. Заодно спрошу, что он так редко к нам приходит. Сашенька ему тоже всегда рад. Давай, жду.

Положив телефонную трубку, он вытер влажную от пота руку о штанину. Если Пашка о чем-то догадается, прибьет. Хотя нет, он всегда был слизняком. Преподаватель от бога. Литературу знает, как никто. А Мандельштама как читает! Заслушаешься. Но вот характер слабоват. Ни воли, ни решительности. Так, серединка на половинку. Про таких говорят «ни рыба ни мясо».

Зато Феденька у него… Феденька, Сашенька… Его мальчики. Представив, как четыре молодые горячие руки ласкают его стареющее тело, он судорожно дернулся. Кровь прилила к животу. Аа-ах, как сладко. Опустив руку в карман длинного сюртука, он начал поглаживать свою томящуюся от предвкушения плоть. Когда Феденька приезжал? Позавчера? Просто Пашке совсем не обязательно знать, как часто он у них бывает и чем именно они занимаются втроем.

Воспоминания накатывали жаркими волнами, одна за другой. Что ж поделать, если только в эти минуты он может не думать о дьяволе? Тот исчезает, растворяется в мягкой зыби удовольствия, сладким маревом заливающего мозг. Пусть так. И неважно, что бы про это подумали окружающие. Если узнают, не поймут. Шепчутся, конечно, но не пойман — не вор. А доказать ничего невозможно. Со свечкой никто не стоял. И все эти годы он был осторожен, убийственно осторожен. Он убежден, что не делает ничего плохого. Он даже не нарушает Уголовный кодекс. Его мальчики уже совершеннолетние. Человек имеет право быть счастливым. Да, с Феденькой и Сашенькой он счастлив. Пусть бог даровал ему трудное счастье. Тем ценнее оно, тем дороже. Тем сладостнее.

Глава 10

Перекрестки судьбы

Цифры не лгут. Посчитай, сколько людей тебя облаяло и сколько собак!

Пшекруй

Зима полностью освоила завоеванные позиции. Все выше становились сугробы в парке, все труднее Цезарю было отыскивать замерзшие яблоки на газонах, чему Лелька и Максим были несказанно рады. Ночные морозы уже не казались ноябрьской дикостью, а воспринимались как вполне нормальное для второй половины декабря явление. Город погружался в предновогоднюю атмосферу. Светились гирлянды в окнах, переливались витрины магазинов, в разных районах города высились украшенные елки, вокруг которых суетилась возбужденная детвора.

Народ в предпраздничном волнении сметал с магазинных полок подарки, а заодно с ними — гречку, тушенку, сахар и макароны. Все говорили о приближающемся кризисе, росте цен и даже возможном голоде. Еды в магазинах было завались, но предусмотрительная Лелька, помнившая пустые полки 80-х, поддалась паническим настроениям и закупила и гречки, и риса, и всего, что положено.

Покупки она сложила в большую клетчатую сумку, с такими челноки в 90-х ездили за товаром в Польшу. Сумка стояла в кладовке на первом этаже, и как-то о нее споткнулась Инна, забежавшая на чай и полезшая в кладовку за крыжовенным вареньем.

— Это что, «допровская корзинка»? — поинтересовалась она. В конце концов, не один Максим любил Ильфа и Петрова.

— Запас карман не тянет, — парировала Лелька. — У меня корни деревенские, так что запасливость у нас в роду.

— Да ладно. — Инна беспечно махнула рукой. — Я подумала было тоже запасы сделать, да Гоша меня оборжал. Говорит, у него на складах на мой век хватит. — Гошей звали Инниного мужа, который был единоличным на данный момент владельцем крупной сети городских супермаркетов. Лелька запоздало подумала, что гречкой с тушенкой действительно в любой момент могла бы снабдиться у него.

— Чего тебя на крыжовенное варенье-то потянуло? — спросила она подругу, которая уже ловко открыла банку, зачерпнула ложку, сунула в рот и блаженно зажмурилась.

— А я его, представляешь, только распробовала. Я ж привыкла творог есть со сметаной и кленовым сиропом. Сироп кончился, я пошла в магазин, протянула руку к баночке с ценником в пятьсот семьдесят рублей за двести граммов и притормозилась. Думаю, на кой хрен мне сдался этот кленовый сироп! И купила вместо него банку крыжовенного варенья нашего консервного завода за пятьдесят четыре рубля. Слушай, не отличить от кленового сиропа! Так что я теперь большая поклонница крыжовенного варенья.

— Летом можешь сама на моей даче собрать и сварить, — засмеялась Лелька. — Что нового на ниве борьбы с преступностью?

— Ой, парня же пропавшего нашли! — оживилась подруга. — Ну помнишь, искали-то всем миром. В Митине пропал. Максим Цветков.

— Мертвый? — с замиранием сердца спросила Лелька.

— Да в том-то и дело, что живой. На электричке в Москву двинул. Друг его по секции спортивной поехал к бабушке в Подмосковье, родители отправили, чтобы присмотреть за старушкой, а он с ним увязался, засранец.

— Посредине учебной четверти? К бабушке? На электричке? — усомнилась Лелька.

— Подруга дорогая, родители бывают разные, и дети бывают разные. Не все в лицеях учатся, как у некоторых. Другим наплевать на середину учебной четверти, так же как на ее начало и конец. Тому парню уже девятнадцать. Бабка заболела, его и снарядили ей дрова колоть и воду носить. Ну и этот вслед за ним поехал. Романтика же. А то, что родители будут волноваться, он как-то не подумал. Вернее, искренне считал, что они не заметят его отсутствия. У него отец — дальнобойщик, мать сменами работает. Думал, что пару дней там проведет и вернется. А бабка прямо захирела у друга. Пришлось задержаться. И денег на обратный билет не было. А звонить уже боялся. Я ж говорю, засранец.

— Да уж. — Лелька представила, что бы было с ней, если бы ее Максим десять дней не давал о себе знать, и поежилась. От одной мысли об этом ее бросило в озноб. На ее непедагогичный взгляд, Максима Цветкова нужно было выпороть так, чтобы он еще десять дней не мог сидеть. Дабы неповадно было.

— Нашелся — и слава богу, — подытожила Инна. — Вообще, если честно, я считаю, что в ближайшее время никаких новых убийств не будет.

— Почему?

— Потому что он убивает по какой-то одному ему понятной схеме. Первый раз был один юноша. Миша Воронов. — Лелька чуть заметно вздрогнула. — Потом, спустя три года, новое убийство, сейчас два. В общем, теперь, по логике, опять перерыв должен быть.

— А если он маньяк? Какая у маньяка может быть логика?

— Больная. Но логика есть всегда, — убежденно сказала Инна. — Я тут решила через Ваньку Бунина проверить кое-что. Он, правда, на меня злится. Из-за того, что я его просила проверить, есть ли у жертв собаки. Он решил, что я что-то знаю, кинулся проверять, а потом оказалось, что кинолог твой вне подозрений. Ух, как он на меня орал! Так что, когда я его попросила еще одну версию проверить, он меня чуть не убил. Но я его знаю как облупленного, никуда не денется.

— Какую версию?

— Вот узнаю все, тогда расскажу. — Инна в последний раз облизала ложку и выскочила из-за стола. — Ладно, побежала я. Мы с Полянским решили сегодня в кино сходить. А у тебя какие планы на вечер? Может, с нами?

— Нет, у нас сегодня тренировка. — Лелька посмотрела на часы и почувствовала привычную волну радости от того, что до полюбившейся ей прогулки осталось меньше часа.

— М-м-м-м, вижу, сияешь в предвкушении встречи, — проницательно заметила Инна и увернулась от брошенного в нее кухонного полотенца. — Ладно, видная собачница. Не злись. Постигай азы кинологической службы. Авось тоже научишься команды выполнять. Сидеть, давать лапу, а главное — лежать.

— Зараза ты, Инка! — Лелька засмеялась, всерьез сердиться на Инну Полянскую было невозможно.

Перемыв после ухода подруги чашки и убрав посуду, она еще раз взглянула на часы и пошла утепляться перед прогулкой.

— Максим, — крикнула она наверх, — собирайся. На тренировку пора.

Мягкий желтый свет фонарей создавал причудливые узоры на снегу, по которым хотелось гадать, как по открытой книге.

— Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья, — почему-то вспомнила Лелька строчки любимого Пастернака. Она вообще была начитанной, несмотря на свое далеко не дворянское происхождение. Мама, мечтавшая стать учительницей, но волею скрещений судьбы бросившая филфак, всю жизнь бредила стихами, читая их маленькой дочке по поводу и без повода. Золотой, а особенно Серебряный век русской поэзии был для убежденной двоечницы Лельки не пустым звуком. Цветаева, Пастернак, Блок… Вот только Мандельштама мама не любила.

Пока она думала о стихах, разглядывая снег, в отдалении Цезарь послушно выполнял команды, которые давал ему гордый своими и собакиными успехами Максим. Дмитрий исправлял ошибки, давал советы, и все это время Лелька чувствовала на себе его небрежный, не пристальный, а какой-то «боковой» взгляд. Под этим взглядом ей становилось тепло, даже щеки раскраснелись не от мороза, а от чего-то другого, названия чему она дать боялась.

— Фу! Фу, я сказал! — Громкий, резкий, как щелчок плети, окрик заставил ее вздрогнуть. Стоя на коленях перед собакой, кинолог старался что-то выцарапать из ее плотно сжатых челюстей.

— Что он съел, яблоко? — спросил Дмитрий у застывшего столбом Максима.

— Нет. — Голос сына был тихим и бесцветным от ужаса. — Дима, я видел. Это была сосиска. Бред умер, съев сосиску. Дима, это отрава?

— Подожди, сейчас посмотрим, ты не видел, откуда он ее притащил?

— Вон из того куста.

Не обращая внимания на то, что снег забивается внутрь зашнурованных грубых ботинок, Дмитрий полез в кусты и, упав на колени, начал что-то внимательно рассматривать.

— Дело плохо, — мрачно сказал он, вылезая обратно на дорожку. — Там красные пятна на снегу. Такую реакцию дает изониазид.

— Что это? — Лельку затрясло.

— На самом деле противотуберкулезный препарат. Применяется для лечения всех форм туберкулеза у людей. А для собак — смертельный яд, потому что они обладают повышенной чувствительностью к этому препарату.

— Это все? — Максим заплакал, глядя на сидящую рядом собаку, которая вела себя совершенно как обычно.

— Нет, парень. — Дмитрий присел на корточки и, заглядывая Максиму в лицо, спросил: — Ты мне веришь?

— Верю.

— Значит, мы еще поборемся. Люба, — он повернулся к онемевшей от безысходности Лельке, — вы купили витамин В6, как я вам велел?

— Да, конечно. — После смерти Бреда Максим, как и посоветовала мать, спросил у кинолога, существует ли противоядие, которое позволяет спасти собаку от яда догхантеров. Именно тогда он велел им создать дома достаточно большой запас обычного витамина.

— Тогда нам надо как можно быстрее оказаться дома и сделать собаке укол. В случае отравления есть пятнадцать минут, чтобы поставить капельницу. После укола у нас будет в запасе минут сорок. Вовке хватит.

— Какому Вовке, чего хватит? — не поняла Лелька.

— Цыплакову, — ответил Дмитрий и, доставая из кармана телефон, быстро пошел к выходу из парка. За ним на поводке понуро плелся Цезарь, который уже начал тяжело дышать. Из его открытой пасти текла пенистая слюна.

— Вовка, это я, — услышали едва поспевающие за кинологом Лелька и Максим. — У меня тут отравление. Похоже, изониазид. Я сейчас В6 вколю, конечно, слава богу, есть под рукой, хозяева правильные. Но ты приезжай давай, капельницу надо поставить. Собака килограммов тридцать пять. Лабрадор. Возраст — около полутора лет. Адрес, сейчас уточню. — Он вопросительно посмотрел на Лельку.

— Московская, 26, квартира 78, — подсказала она.

— Жду тебя, Вовка. — Дмитрий повторил адрес и сбросил вызов. — Так, пока мы с вами еще не траурная процессия, так что ускоряемся. Вовка сейчас приедет. А когда к делу подключается Вовка, все всегда заканчивается хорошо.

Лельке казалось, что следующие несколько часов она будет с содроганием вспоминать всю оставшуюся жизнь. Собака, ее собака, к которой она за минувший месяц прикипела душой, умирала у нее на глазах. От чувства бессилия хотелось выть и кататься по полу. Только стыдно было перед двумя чужими мужиками с серьезными, сердитыми даже лицами, которые без суеты и лишних эмоций совершали какие-то действия над практически бездыханным собачьим телом.

Останавливало и присутствие Максима, конечно. Ее мальчик, разом повзрослевший, как будто ему тридцать лет, а не семнадцать, с побелевшим лицом сидел на полу рядом с собачьей подстилкой, держа голову Цезаря на коленях с подстеленной пеленкой. Собаку безудержно рвало. Мощное, но сейчас совершенно безвольное тело сотрясалось от неукротимой дрожи, периодически переходящей в судороги. Пес тяжело и редко дышал, иногда стонал, глаза его были закрыты, и только лапы периодически бежали куда-то по важным собачьим делам, убегали от опасности, а может, это тоже были всего лишь судороги.

Лелька чувствовала себя лишней на своей собственной кухне. После того как она выдала Дмитрию ампулы с витамином В6 и шприцы, а потом, порывшись в аптечке, нашла по его просьбе упаковку активированного угля в здоровенных таблетках, которые он ловко, одним щелчком, закидал Цезарю на корень языка, заставив проглотить все десять штук, ей стало совсем нечего делать.

На тот момент Цезарь был еще относительно здоров, лишь шатался при ходьбе, смешно раскидывая лапы, да из пасти текла пена. Это уже чуть позже, когда приехал Цыплаков, а приехал он быстро, минут двадцать прошло после звонка Дмитрия, собака начала стремительно хиреть.

— Что давал? — спросил у Дмитрия Цыплаков, разрывая пакет на одноразовой капельнице.

— Витамин вколол, в большой дозе, и активированный уголь.

— Много?

— Весь, что был в доме, десять таблеток.

— Негусто, но лучше, чем ничего. Витамин — это хорошо. Ты позаботился, чтобы был в аптечке?

— Я.

— Молодец. Давай, поднимай флакон выше. Сейчас я ему катетер в вену введу и начнем капать.

— Ты сколько флаконов взял? Может, в аптеку съездить?

Цыплаков отрицательно покачал головой:

— Три флакона физраствора. Или откапаем, или не успеем. Больше не нужно. — На этих слова Лельку затрясло, а Максим, она видела, сжал зубы так, что у него аж скулы свело.

— Сейчас я ему еще рвотное дам. Сразу предупреждаю, слабонервным лучше покинуть помещение. И вы, дама, имейте в виду, он тут вам все изгадит.

— Ничего, отмою, — сухо сказала Лелька. — Макс, ты, может быть, в комнату свою поднимешься?

— А я могу делать что-нибудь полезное? — осведомился сын.

— Можешь. Ему бы голову подержать, чтобы он не захлебнулся. Такое не только с людьми бывает, но и с собаками тоже. Но это противно, имей в виду. — Доктор говорил равнодушно, но взгляд у него был испытующим.

— Ничего, — как только что Лелька, ответил ее сын. — Я биолог, вытерплю.

— Ну, давай, биолог. — В голосе Цыплакова скользнула какая-то непонятная нотка. Уважение, что ли. И после этого почти четыре часа они практически не разговаривали. Лишь Цыплаков цеплял флаконы физраствора, вместо штатива подвешенные на ручку кухонного шкафа, да Дмитрий менял запачканные пенистой рвотой пеленки, разложенные на коленях у Максима, ловко выдергивая их из-под лобастой собачьей головы.

— Он не умрет? — Это Максим спросил спустя пару часов после начала сложных манипуляций, когда судороги по-прежнему шли, практически не прерываясь, а Цыплаков только что сделал собаке какой-то очередной укол.

— Не знаю, — честно ответил ветеринар и посмотрел Максиму прямо в глаза. — Но он молодец, твой пес. Борется. Я ему сейчас препарат вколол, чтобы сердце поддержать, а то тяжело ему в судорогах. Если еще чуть-чуть продержится, то дальше лучше будет.

Максим кивнул в ответ и больше не задавал вопросов. Спустя еще час Цыплаков попросил чаю. Лелька отлепилась от подоконника, к которому, казалось, приклеилась спиной, и кинулась ставить чайник и собирать на стол нехитрое угощенье. Расселись за круглым стеклянным столом, лишь Макс остался на полу, поглаживая Цезаря по сотрясаемому судорогами боку. Правда, судороги теперь уже становились все реже, пес реже стонал, да и рвало его поменьше.

Около полуночи ветеринар вытащил из лапы катетер, перевязал ее бинтом, сложил лекарства в небольшой чемоданчик и собрался уходить.

— Все, — сказал он. — Откачали мы вашу псину. Славный парень. — Он наклонился и потрепал Цезаря по морде. — Я ему сейчас снотворное вколю, чтобы он не бродил пока. Вы уж не серчайте, но он у вас под себя написает. Ему жидкости влили полтора литра, так что не обессудьте.

— Уже, — сказал Максим. — Я вам просто не говорил.

— Эх ты! — Цыплаков засмеялся и теперь уже потрепал по голове Максима. — Добрый доктор Айболит. Будет из тебя в жизни толк, парень! Ты сейчас переложи пса на подстилку да иди мыться и спать.

— Он точно не умрет? — Лелька посмотрела на осунувшееся лицо сына и поняла, что он из последних сил сдерживается, чтобы не заплакать.

— Нет, теперь не умрет. До утра он будет спать, завтра вы ему давайте много пить и не кормите до вечера. У него слабость будет еще, шаткость походки. Я днем приеду, все необходимые уколы сделаю. Через пару дней будет бегать как ни в чем не бывало. Только к отраве уж его больше не подпускайте.

— Вовка, на моих глазах! — Дмитрий покачал головой. — Представляешь, я на секунду отвлекся, а он эту сосиску и сцапал. А еще других учу, раззява…

— Было бы без тебя, не вытащили бы, — серьезно ответил Цыплаков. — Они бы, — он кивнул на Лельку и Максима, перекладывающих собаку на коврик, — не успели вовремя отреагировать. Так что повезло этой псине, что ты раззява. — Он коротко усмехнулся и пошел одеваться.

К часу ночи Максим был вымыт, переодет и отправлен спать. Уснул он, едва коснувшись головой подушки. Лелька вымыла на кухне пол, вдвоем с Дмитрием снова поменяла пеленки под описавшейся в очередной раз собакой, которая теперь спала, ровно и глубоко дыша. Лишь иногда Цезарь тоненько и глухо стонал во сне, и каждый раз Лелька вскидывала в испуге голову, напряженно вглядываясь, не стало ли ему хуже.

— Вы тоже сейчас уйдете? — спросила она Дмитрия. Он уловил в ее голосе испуг, даже мольбу, и настолько непривычна была эта новая интонация для успешной самоуверенной Любы, что невольно засмеялся:

— Нет, посижу еще. Давайте понаблюдаем для собственного успокоения. Вы мне, Люба, только еще чаю налейте, пожалуйста. Если можно. И еще, у вас водка есть?

— Есть, — кивнула Лелька. — Налить?

— Налейте две рюмки. Одну вам, чтобы напряжение снять, а другую собаке.

— Как собаке? — не поняла она.

— Ну, так. Лишняя дезинфекция не помешает.

— А ему не вредно? Для сердца?

— Ему такая доза, как слону дробина. — Дмитрий снова усмехнулся. — Вы наливайте, я ему шприцем в пасть волью.

Лелька действительно хлопнула рюмку водки и спустя десять минут почувствовала, как тепло заструилось по венам и начали отогреваться ледяные пальцы на ногах. Она даже не думала, что так замерзла, и только сейчас ее затрясло, как давеча Цезаря. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять озноб.

— Сейчас пройдет, — успокоил Дмитрий. — Давайте-ка теперь я вам чаю налью. Вы не переживайте, Люба, теперь все хорошо будет. А Цезаря я вам так выдрессирую, что он больше никогда ничего с земли подбирать не станет. Верите?

— Верю. — Лелька слабо улыбнулась, наблюдая, как он хлопочет на ее кухне, уверенно открывая шкафы в поисках чашек-ложек и заваривая ей свежий огненный чай. — А вы почему водку вместе со мной пить не стали?

Он поставил перед ней огромную чашку с исходящим паром чаем, налил такую же себе и сел напротив нее, подперев голову рукой.

— А я, Люба, вообще не пью. Мне нельзя.

— Почему? — Она вдруг испугалась, что он может быть чем-то неизлечимо болен. — Вам здоровье не позволяет?

— Ну, можно и так сказать. — Он с грустью посмотрел в ее встревоженные глаза, отметив их глубокий серый, как будто графитовый, цвет. — Я алкоголик, Люба. Теперь уже, правда, в прошлом. Но пить мне нельзя ни капли. Иначе я не уверен, что не сорвусь.

— Вы начали пить после… — Она замолчала, остановив жестокие слова, которые чуть было не сорвались с языка, и не умея подобрать другие.

— Да, после смерти Миньки, — спокойно и как-то буднично ответил он. — Сначала во мне такая ярость проснулась, я сутками пропадал на работе, чтобы найти этого подонка. Как ушел на работу после похорон, так и не возвращался неделю. Даже спал в кабинете на диване. А когда пришел, помыться все-таки надо было, жена выплюнула мне в лицо, что это я во всем виноват.

Она вообще всегда считала, что я не мужик. И работа у меня непрестижная, и денег я мало зарабатываю, и с сыном мало времени провожу, и ее культурным запросам не соответствую. А тут еще и единственного сына не уберег.

Мы с ней и до этого плохо жили, но Минька нас как-то объединял, примирял с существованием друг друга. А тут… Как старое здание, у которого внутри все конструкции прогнили, и оно держится лишь на старом цементе. Но в какой-то момент цемент рассыпается в порошок, и бетонные плиты рушатся. В нашем случае — мне на голову.

— Вы развелись? — В голосе Любы слышалось сочувствие, не наносное, настоящее, живое, не обидное. Не размазывающее остатки самоуважения, а позволяющее вздохнуть полной грудью, так, как у него давно уже не получалось.

— Мы развелись, и мама умерла очень быстро. У нее рак нашли. Она угасла всего за пару месяцев. Я думаю, что это из-за стресса у нее организм перестал сопротивляться. Она Миньку очень любила, и из-за меня, понятное дело, расстраивалась. Она считала, что то, что жена от меня ушла, да еще в такое время, это предательство. В ее молодости женились иначе, на всю жизнь.

В общем, маму я похоронил, и получилось, что больше я в жизни никому не нужен. И у меня не осталось никого, ради кого стоило бы жить. Я и сорвался с резьбы. Пил по-черному, неделями из маминой квартиры не выходил. С работы меня уволили. Не сразу, конечно, месяцев через десять. Сначала жалели, выходки мои пьяные прощали, а потом уже не смогли глаза закрывать.

— И вы пошли в кинологи. — Теперь уже в голосе Любы слышалось неприкрытое страдание. Она представляла себе всю глубину его одиночества, его боль и ярость, его тоску по прошлой жизни, где у него были живы мама и почти взрослый сын, где у него была семья и работа, а главное — был смысл жить.

— Не сразу. — Он закурил и разогнал дым рукой. — Я очень низко пал, Люба. Практически бомжом стал, с той только разницей, что у меня была квартира. Я сдавал пустые бутылки, начал продавать мамины вещи, чтобы снова и снова покупать спиртное. Но расставаться с тем, что мама собирала всю жизнь, что ей отец дарил, было больно, поэтому я все-таки устроился на работу, грузчиком, в магазин в соседнем доме. Так и жил. Утром просыпался, похмелялся и шел грузить ящики. Вечером нажирался до беспамятства. Волосы не стриг, не брился, одежду не стирал. В общем, я не положительный герой романа, Люба. Я слабый, никчемный неудачник, который только и мог, что заливать горе водкой. Ничего героического.

— Каждый человек может потеряться в жизни. — Она пожала плечами. — Особенно в такой тяжелой ситуации. Не все рождаются героями, тем более что, с моей точки зрения, героизм все-таки заключается в чем-то другом. Да и герой тоже имеет право на временную слабость.

— Нет ничего более постоянного, чем временные трудности. — Он криво усмехнулся. — Я в эту мерзость упал на целый год. Непростительное слабоволие. И если бы не один человек, кто знает, может быть, я бы до сих пор так из нее бы и не вырвался.

— Какой человек? — спросила Лелька, и он видел, что ей это действительно важно. Мало у кого из людей был такой талант — искренне интересоваться чужой жизнью, искренне сопереживать чужому горю, как бы примеряя его на себя.

— Когда меня из органов поперли, на мое место в отдел другого опера взяли. Он к нам из Костромы приехал. Тоже с женой развелся. Мы с ним друг друга никогда не видели даже. Но однажды он в случайном разговоре рассказал про меня своей девушке, с которой тогда встречался. И представляете, она ему целый скандал закатила. Заявила, что мои друзья не имели права бросать меня в беде, что меня надо найти, что без человеческого участия я пропаду и все такое.

В общем, он дал ей честное слово, что меня разыщет. А она — настырная такая девчонка оказалась, разговор этот не забыла, так что пришлось ему свое обещание выполнять. Разыскали они меня. Приперлись ко мне домой вдвоем. А я на диване лежал, как всегда в состоянии крайнего «изумления», даже «муму» был выговорить не в силах. Ванька мне нарколога вызвал, откапывали меня полночи капельницами, как Цезаря сегодня. И вел я себя при этом так же, как он, гадил под себя со всех концов. Ира, девушка эта, квартиру мою отмыла, белье постирала, еду человеческую приготовила. В общем, когда я протрезвел, они меня отмыли в ванне, одели, как покойника, во все чистое, даже парикмахершу какую-то ко мне домой привезли, чтобы подстричь и побрить…

Смутные воспоминания шевельнулись в голове у Лельки.

— Подождите, — воскликнула она. — А этого вашего друга с девушкой Ирой случайно не Иваном Буниным зовут?

— Да. — Дмитрий удивленно посмотрел на Лельку. — Правда, другом он мне стал уже после этой эпопеи с возвращением меня к жизни. А на Ирке он женился, у них сынишке год скоро. А вы откуда их знаете?

— Да просто я — та самая парикмахерша, которую тогда к вам привозили. — Глядя в его изумленное лицо, Лелька весело расхохоталась. — Ира работала у моей ближайшей подруги, Алисы Стрельцовой, и с Ванькой они обе познакомились, когда у Алисы близкого друга убили. В общем, сначала Ванька Алисе очень не понравился, а потом она поняла, какой он, на самом деле, чудесный человек, и мы все стали с ним дружить. Не могу сказать, что очень близко, но все-таки встречаемся. А так как в нашей компании есть только один парикмахер, к которому можно обратиться с любой, даже самой экстравагантной просьбой, то, конечно, приводить вас в божеский вид вызвали меня. Понятно, что я вас сейчас не узнала. Во-первых, три года прошло. А во-вторых, вы, мягко говоря, теперь совсем иначе выглядите, чем тогда.

— Вы меня, наверное, тогда испугались? Привезли к полупьяному бомжу.

— Я не из пугливых. — Лелька снова усмехнулась. — Я, Дима, тоже отнюдь не лирическая героиня. В моей жизни грязи и смрада немало было, так что немытыми бородатыми мужиками меня испугать трудно.

— Надо же, какая жизнь круглая. — Дмитрий задумчиво посмотрел в чашку с остывшим чаем. — А я и не помню, кто меня тогда в божеский вид приводил. Худо мне было, ужас. Ломало всего, так выпить хотелось. А это, оказывается, были вы. То есть я мог вас еще три года назад встретить.

Лелька почему-то на этих словах застеснялась, как школьница на первом свидании. Ярко-алым цветом заполыхали щеки, предательский румянец спустился аж на шею, на переносице даже капельки пота выступили.

— Но все к лучшему, сейчас я гораздо больше подхожу для знакомства, чем тогда. Спасибо Ваньке с Иркой, что вернули меня к жизни, заставили пойти работать и вообще. — Он непонятно покрутил в воздухе руками, но Лелька прекрасно поняла, что он хотел сказать. — Характер у меня по-прежнему тяжелый. Людям я, если честно, предпочитаю собак, но пить не пью. И в обществе вполне себе социализирован.

— Дима, — Лелька уже второй раз называла его именно так, перестав использовать официальное «Дмитрий», и он это отметил, — можно я спрошу? Вы тренируете только семьи с мальчиками, потому что…

— …Потому что смотрю, каким бы вырос мой сын, — закончил он спокойно. — Меня Ванька заставлял делать то, что больно, страшно и не хочется. Говорил, что иначе я никогда не вернусь к нормальной жизни. Он был прав. Я себя за волосы вытаскивал из той грязи, в которой жил. Он заставил меня ходить на работу, общаться с людьми, привести в порядок мамину могилу, сделать в квартире ремонт. И только через одно я не мог переступить. Как видел на улице парнишек лет шестнадцати-семнадцати, так просто в соляной столб превращался. У меня было чувство, что с меня шкуру заживо сдирают. Но нужно было и через это пройти. Так что я начал давать уроки, брал семьи с мальчиками и приучал себя нормально с ними общаться, каждый раз не испытывая боли. У меня получилось. Я победил.

— Вашему Мише сейчас бы было двадцать два. Взрослый человек.

— Да. — Он кивнул, лицо его оставалось абсолютно спокойным, хотя Лелька каким-то обостренным внутренним чувством понимала, как непросто дается ему это спокойствие. Рана болела до сих пор, и никакое время не могло полностью затянуть и зарубцевать ее. — Большой уже, институт бы заканчивал. Интересно, каким человеком бы стал? Но… Этого я уже никогда не узнаю.

— А ваша бывшая жена?

— Живет. Вышла замуж, родила дочь. Общие знакомые иногда пытаются мне рассказать, как она живет, но мне неинтересно, если честно. Думаю, что в последние годы она тоже утратила ко мне интерес. Знать, что я пьянь подзаборная, было пикантно. Грело самолюбие, подтверждало в принятом решении, а сейчас… Не помер. Не спился, но и олигархом не стал. Никто и звать меня никак.

— Неправда! — горячо воскликнула Лелька. — Дима, вы талантливый кинолог. У вас призвание — с собаками заниматься, и человек вы неравнодушный к чужой беде. А это по нынешним временам немало.

— Спасибо. — Он улыбнулся той горячности, с которой она кинулась на его защиту. — Люба, уже четыре утра, давайте-ка я домой пойду. Вам поспать нужно хотя бы немного, иначе как вы завтра работать будете? С Цезарем все в порядке. — Он посмотрел на ровно дышащую во сне собаку. — Завтра Вовка придет. А послезавтра в обычное время в парке встретимся, на тренировке, хорошо?

— Хорошо. — Лелька как зачарованная вышла вслед за ним из кухни в прихожую и наблюдала, как он шнурует свои высокие ботинки. — Дима, у меня есть предложение, может быть, несколько странное, — неожиданно сказала она. Он внимательно посмотрел на нее.

— Мы с Максом сразу после Нового года уезжаем на недельку в деревню, кататься на лыжах и дышать свежим воздухом. Он же у меня книжный червь, ему нужно на свежем воздухе бывать. У нас самый обычный деревенский дом, с удобствами, правда, я провела и воду, и канализацию, но ничего сверхъестественного, я же не олигарх. Разумеется, мы Цезаря с собой возьмем. Может быть, вы с нами поедете, хотя бы на несколько дней? Потренировать Цезаря. Да и Максим… Он так к вам привык. Парню нужен мужской пригляд, поэтому он так к вам привязался. Он рад будет, если вы согласитесь.

— А вы? — тихо спросил он и, взяв Лельку за плечи, повернул ее к себе лицом, чтобы внимательно посмотреть в бездонные серые глаза.

— Что я? — Ее голос тоже упал почти до шепота.

— Вы будете рады, если я соглашусь?

— Это имеет значение?

— Основополагающее.

— Тогда да. Я буду рада. Сильнее, чем Цезарь. И больше, чем Максим. — Она смотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был тверд и бесстрашен. Она ничего не боялась, эта решительная, умопомрачительная женщина, от одного вида которой его мозг заполнялся ярко-красными всполохами внутреннего огня.

— Тогда я принимаю ваше приглашение. — Он отпустил ее плечи, накинул куртку и шагнул за порог. Мягко хлопнула входная дверь, и Лелька, как-то разом обессилев, села на кафельный пол в коридоре.

Глава 11

Новогодние игрушки, свечи и хлопушки

Я снова на год моложе, чем буду в следующем январе.

Янина Ипохорская

Конец декабря был для Лельки самым любимым временем в году. В эти дни ее всегда охватывало предвкушение чуда, которое обязательно случится после того, как пробьют куранты. И само по себе предвкушение значило для нее гораздо больше, чем новогодняя ночь, подарки под елкой и последующие чудеса, которые, как правило, не происходили.

Елку в их семье всегда ставили живую. Чудесный запах хвои, растекающийся по комнате, был для Лельки с раннего детства главным атрибутом новогоднего праздника. Елку из деревни привозил дед. И уже числа с пятнадцатого декабря Лелька с замиранием сердца каждый вечер ждала звонка в дверь, шуршания мягких лап по длинному общему барачному коридору и самого появления в комнате сначала елки, занимающей весь дверной проем, а потом улыбающегося сквозь колючие иголки деда.

Елку затаскивали в комнату, и пока она оттаивала в тепле у печки, начиная раскрывать свой неповторимый аромат, они вместе с дедом, отдуваясь, пили чай с присланными бабушкой деревенскими пирогами.

Мама доставала деревянную крестовину, припрятанную в недрах большого сундука, и дед, напившись чаю, устанавливал елку, которая нахально раскидывала лапы по их небольшой комнате, горделиво занимая все пространство.

Это было так чудесно, что маленькая Лелька с замиранием сердца стояла и смотрела на величественную красавицу в зеленой шубе. Иногда, пусть и не каждый год, попадалась елка с шишками, и тогда чудо становилось законченным, от его совершенства хотелось плакать.

Засыпая, Лелька все смотрела на таинственную лесную гостью и, просыпаясь, первым делом смотрела на елку, распушившуюся за ночь. Сунув ноги в обрезанные валенки (полы в их комнате всегда были просто ледяные), Лелька бежала к елке, с замиранием сердца заглядывая под нижние лапы. Там всегда лежали тоже привезенные дедом и тихонько переданные маме гостинцы — оранжевые мандарины, запах которых смешивался с ароматом хвои и сводил с ума, леденцовые петушки на палочке, шоколадка и кастрюлька с мочеными яблоками.

Яблоки, которые росли в их деревенском огороде и которые бабушка замачивала в огромной дубовой бочке, Лелька обожала. Не было для нее вкуснее лакомства, чем скользкое, чуть соленое яблоко, антоновка, которую она ела, читая книжку. Сок стекал по подбородку, оставляя на страницах мокрые разводы. Все ее детские книжки были в этих соленых разводах, но мама никогда ее за это не ругала, справедливо полагая, что удовольствие, получаемое за чтением, разрушать нельзя.

Максиму Лелька тоже всегда ставила живую елку. Конечно, стояла она гораздо меньше, чем искусственная, и иголки потом приходилось выметать чуть ли не до мая, но Лелька была тверда и несгибаема — Новый год нужно встречать у живой елки. И все. Без вариантов.

В этом году из деревни уже тоже была доставлена елка. Крайне удачная, как поняла Лелька при первом же взгляде на нее. Это была верхушка большой ели, ровная, пушистая, неохватная, усыпанная прямо-таки гроздьями шишек. Она занимала половину тридцатиметровой гостиной и украшена была по высшему разряду. Каждый год Лелька покупала новые елочные игрушки, увеличивая свою и без того богатую коллекцию.

В ее детстве не было ни таких игрушек, ни денег, чтобы их покупать. Елку украшали бумажными бусами, собственноручно склеенными из колечек цветной бумаги, пряниками, конфетами, которые после Нового года полагалось съесть, картонными человечками, купленными в «Детском мире».

Сейчас на Лелькиной елке мигали всеми цветами радуги шесть елочных гирлянд, красовались стеклянные шары и фигурки ручной работы, стоившие целое состояние. Пластмассовых китайских игрушек Лелька не признавала.

На даче они наряжали елку во дворе. И для нее она собирала другую коллекцию, не менее дорогую — деревянные винтажные фигурки, частенько тоже расписанные вручную, в том числе и довольно известными художниками. От разорения Лельку спасало то, что о ее увлечении, переходящем в безумие, знали все клиентки и целый декабрь дарили ей эксклюзивные елочные игрушки. Подлизывались. Любовь Молодцова была очень хорошим мастером, угодить которой хотели все.

Вернувшись вечером с работы, она разделась, пошуровала в холодильнике, с тоской понимая, что есть нечего, и отметая мысль о пельменях, как неконструктивную, налила себе чаю, достала из плетенки на столе обожаемый с детства твердый ванильный сухарь и прошла в гостиную, к елке.

С ногами забравшись на широченный угловой диван, она смотрела на мигающие огоньки и думала, что жизнь, в общем-то, довольно хорошая штука. Хлопнула входная дверь. С прогулки вернулись Максим и полностью поправившийся Цезарь. Радостно виляя хвостом, он забежал ее поприветствовать и тут же умчался на кухню, к заветной миске с кормом.

— Привет, мам. Медитируешь? — В гостиной появился сын. Она приглашающе похлопала по дивану рядом с собой:

— Ага, посиди со мной.

Максим плюхнулся на диван и потерся лбом о ее завернутое в махровый халат плечо.

— Устала?

— Да нет, ничего. Клиентов, конечно, ужас сколько. Все хотят встретить Новый год во всеоружии. Но я привычная, ты же знаешь.

— Знаю, ты у меня молодец, мам.

— А у тебя что нового?

— Ой, мам. — Сын оживился, вспомнив что-то смешное. — У нас новый препод появился. По литературе. Смешной, не могу. Толстый такой, важный. На разжиревшего и постаревшего Одина похож. Ну, помнишь, героя скандинавского эпоса. Блондин, только уже поседевший. По-моему, он нас боится.

— А чего вас бояться? — удивилась Лелька. — Вы ж в отличие от учеников обычных школ уроки не срываете. И вроде бы понимаете, что даже в вашем биологическом классе литература не лишняя. Тем более что выпускное сочинение снова надо писать.

— Мам, ну, конечно, мы мирные, — согласился Максим. — Просто он вообще не знает, как себя с нами вести. Он к нам из института перешел. Там его на пенсию выперли, а он какой-то старый друг Гоголя, поэтому тот его к нам и пристроил. Он нам сразу, на первом же уроке, начал Мандельштама читать. Представь, как парни ржали. Это ж так несовременно!

С подобной оценкой Мандельштама Лелька внутренне не согласилась, но сейчас ей было не до этого. Нехорошие подозрения шевельнулись у нее в душе.

— А как его зовут? — спросила она и замерла в предчувствии ответа.

— Павел Леонидович Широков, — ответил сын, не замечая ее расширенных глаз. — Он, мам, правда, странный какой-то. Они с Гоголем такая пара смешная! Гаргантюа и Пантагрюэль. Но говорят, что с молодости дружат.

— Но Гоголь же еще не на пенсии. — В волнении Лелька даже нарушила давно данное себе обещание не называть директора лицея кличкой.

— Так бывает. — Сын философски пожал плечами. — Гоголь же раньше тоже в педагогическом институте работал. На кафедре ботаники. Это он потом лицей создавать ушел. Вот, поди, и подружились на работе, хотя Гоголь младше, конечно. У него недавно день рождения был. Пятьдесят четыре года. Ну и что?

— Ничего, — устало откликнулась Лелька и решительно слезла с дивана. — Ты иди к себе, Макс. Мне нужно тете Инне позвонить.

— Вот, некоторым тоже друзья важнее родных детей, — укоризненно заметил Максим и, не выдержав серьезного тона, засмеялся. — Болтушка ты у меня. Иди, звони. Ни дня без своей Инны прожить не можешь.

— И без Алисы, и без Наташки, — согласилась Лелька. — Когда-нибудь ты поймешь, сыночек, как важно, чтобы в твоей жизни были люди, на которых можно положиться.

На кухне, тщательно притворив за собой дверь, она набрала номера мобильных Алисы и Инны.

— Полундра! — сказала она обеим. — Срочно приезжайте. Надо поговорить.

Менее чем через час дружная троица сидела на кухне за плотно притворенной дверью, чтобы их разговор, упаси бог, не услышал Макс. Впрочем, так они поступали почти всегда, потому что жизненные коллизии, в которые то и дело попадал кто-нибудь из них, во-первых, не были предназначены для ушей мальчика-подростка, а во-вторых, требовали хорошего перекура. После их посиделок в кухне можно было топор вешать, и плотно притворенные двери оказывались совсем не лишними.

— Чего случилось-то? — спросила Инна, плюхаясь на табуретку. — Это касается твоего кинолога, да? У тебя все-таки с ним роман?

— Какой роман? — оживилась Алиса. — А почему я ничего не знаю?

— Да нет никакого романа, успокойтесь обе! — отмахнулась Лелька. — Правда, я ему предложила на новогодние каникулы уехать с нами на дачу на пару дней, но это только для того, чтобы потренировать Цезаря. Если он еще раз на улице сожрет какую-нибудь отраву, я этого просто не переживу.

— Конечно, это исключительно для тренировки Цезаря, — притворно согласилась Инна, в глазах которой бесновались чертенята, а Алиса с любопытством спросила:

— И что, он согласился?

— К моему огромному изумлению, да. — Лелька закурила первую за сегодняшний вечер сигарету. — Но так-то в этом нет ничего удивительного. Он одинокий, живет как бирюк, почему бы и не поехать отдохнуть на свежем воздухе? Хоть какая, да компания. Да и Максим ему нравится.

— Конечно, — Инна снова склонила голову, соглашаясь, — ему очень нравится Макс. И собака Макса. А еще больше ему нравится мама Макса. И все, что она предлагает.

— Инка, перестань. — Лелька сделала вид, что сердится. Хотя на самом деле ни капельки не сердилась. Как разумная и вполне адекватная женщина, она никогда не позволяла себе сердиться на правду. — И вообще. Я вас вызвала совсем не для этого. С кинологом война план покажет, тем более что до новогодних каникул еще далеко. Тут более захватывающее событие случилось. Вы представляете, к Максу в класс преподавателем литературы пришел мой папаша.

— Кто? — не поняла Алиса, которая с детства знала, что никакого папаши у ее лучшей подружки нет, а есть только мама, тишайшая и добрейшая тетя Надя.

— Папаша мой. Ты же не считаешь, что я появилась на свет путем почкования? Так что абсолютно естественно, что кроме мамы у меня есть еще и биологический отец. Так вот он теперь учитель Максима.

— Погоди. — Алиса все еще не могла взять в толк, о чем она говорит. — Откуда ты знаешь, что это он? Ты что, с ним встречалась? Ты никогда про него ничего не рассказывала.

— Но это не означает, что я про него ничего не знала, — возразила Лелька. — Конечно, я, когда подросла, стала приставать к маме с вопросом про папку. Врать про то, что он геройски погибший летчик, она не стала. Рассказала как есть про стрекозла, и в том числе, где он работает.

Дальше Лелька рассказала подругам, как в детстве выследила своего отца, узнала, как его зовут и где он живет, а потом на долгие годы выбросила из памяти, поскольку ни к ней, ни к маме он больше не имел никакого отношения. И вот сегодня это запомнившееся словосочетание — Павел Леонидович Широков — она услышала из уст Максима.

— Так, может, это и не он, — рассудительно заметила Инна. — Мало ли на свете совпадений?

— Полные тезки, да к тому же одного возраста, не могут быть толстыми блондинами с серыми глазами и преподавать литературу на филфаке, — отрезала Лелька. — Девочки, это точно он, и я теперь не знаю, что мне с этим открытием делать.

— А зачем тебе с ним что-то делать? — не поняла Алиса. — Котлеты отдельно, мухи отдельно. Ну, будет темы сочинений Максиму диктовать его дед, и что? Если ты ему про это не скажешь, он ничего и не узнает. А папаша твой героический, как я понимаю, про тебя слыхом никогда не слыхивал, так что если даже вы с ним на родительском собрании встретитесь, это ни к каким тревожащим ваши души открытиям не приведет.

— Так-то оно так, конечно, — согласилась Лелька, — но это дикость какая-то, нонсенс. Привет из прошлого. Аккурат к Новому году.

— Ой, Лель, не усложняй, а, — сморщила точеный носик Инна. — У нас весь город живет в одном подъезде и спит под одним одеялом. Странно еще, что вы раньше не пересеклись. Вот если бы ты, как мы с Алиской, училась в педе, так ты б его каждый день в коридорах встречала. Иняз и филфак в одном здании расположены, между прочим. Забудь и разотри. Даже любопытно тебе должно быть — посмотреть на него через… сколько лет?

— Двадцать пять.

— Во-во. Двадцать три. Он жизнь прожил, не зная, какая ты у него растешь классная. А теперь он будет учить Макса, даже не подозревая, что вот этот талантливый паренек — его внук. Сюжет!

— Сюжет, — согласилась Лелька, которая теперь не могла понять, почему ее так «взбубетенило» сообщение Максима. Подумаешь, биологический отец! Правы девчонки, не было его в ее жизни и не надо. А встретиться они и впрямь уже тысячу раз могли.

— Слушайте лучше, девы, что я вам припасла, — сказала Инна, тоже закуривая сигарету. — Помнишь, Лель, я тебе сказала, что у меня идея одна появилась. Насчет маньяка.

— Помню.

— Так вот. Мне пришло в голову поинтересоваться, не связывало ли что-нибудь погибших юношей с вашим Гоголиным.

— А что их могло связывать? — Лелька пожала совершенными округлыми плечами. — Ты же сама говорила, что они в разных школах учились, а он из института сразу в лицей перешел и больше нигде никогда не работал.

— Правильно, — согласилась Инна. — Только именно ты мне со слов Максима поведала, что в разные годы он занимался с выпускниками разных школ, проявлявшими интерес к науке и имевшими шанс поступить в хороший вуз. То есть он готовил их к этим экзаменам, помнишь?

— Помню. — Лелька внезапно охрипла. — И что, тебе удалось это выяснить?

— Удалось! — Инна торжествующе посмотрела в заинтересованные лица подруг. — Конечно, Ванька меня сначала на хрен послал, но потом, когда я ему открыла ход своих гениальных мыслей, задумался. И информацию собрал.

— И что? — Лелька подалась вперед, не сводя с Инны глаз. — Да рассказывай ты, актриса погорелого театра! Вечно надо до истерики довести.

— Кульминационный момент! — провозгласила Инна. — Конечно, зачем мне вам все карты раскрывать, не получив маленького удовольствия для себя лично. Все-все. — Увидев взбешенное лицо Лельки, она подняла руки вверх. — Сдаюсь. Так вот, из четырех погибших юношей трое занимались с Гоголиным, причем незадолго до своей смерти.

— А четвертый? — спросила озадаченная Лелька.

— В том-то и дело, что четвертый — нет. И это смазывает всю картину, — призналась Инна. — То есть Миша Воронов, — Лелька постаралась не вздрогнуть при упоминании этого имени, — занимался с Гоголиным втайне от родителей. Хотел сделать им сюрприз, отлично сдав экзамены и поступив в престижный вуз. Про это знала только его бабушка, которая после гибели рассказала сыну своему, Дмитрию Воронову. — Она покосилась на Лельку, но та сделала вид, что не заметила ее взгляда. — Тот на эту информацию никакого внимания не обратил, а потом и забыл. И вспомнил, только когда у него Бунин напрямую спросил, не помнит ли он о Мишином преподавателе Гоголине.

Илью Соколова, погибшего два года назад, пристроила к нему заниматься бабушка. Он мечтал о биофаке, поэтому она и договорилась о дополнительных занятиях.

Павла Волкова, который в этом году погиб, Гоголин сам высмотрел на какой-то городской олимпиаде и предложил попробовать. У Павлика этого семья была не очень благополучная, всем на его талант было положить большой прибор, поэтому и заниматься он стал без благословения родителей. Просто сказал им, куда ходит, чтобы не ругали. И все.

— А четвертый парень? — снова спросила Лелька.

— Леша Константинов. Он никогда не занимался с Гоголиным. И никаких успехов в учебе вообще не показывал. Прогуливал уроки, хотел после школы работать идти. Никакой мечты об институте у него не было. Так что тут непонятно.

— Вот что. — Лелька решительно хлопнула ладонями по кухонному столу. Жалобно звякнуло стекло столешницы. — Наплевать мне на все в мире олимпиады, но больше мой сын заниматься с этим упырем не будет. Я ему запрещу даже близко к Гоголину подходить.

— А если это не он? — резонно заметила Инна. — Четвертый-то парень всю картину портит. Ты уже хотела кинологу своему от ворот поворот дать, когда думала, что он маньяк, а он вполне себе приличный мужик оказался. На радость некоторым. — Она ловко увернулась от запущенной в нее сушки. — И тут — то же самое. Будешь глупо выглядеть. Что ты Максу скажешь? Я считаю, что твой преподаватель — серийный убийца?

— А что мне делать? Сидеть и ждать, пока Максима задушат?! — закричала Лелька и тут же осеклась, испуганно посмотрев на закрытую дверь. — Одно исключение еще ничего не доказывает. Надо проверить, может, он с Гоголиным каким-то другим образом был связан.

— Да Ванька проверяет, — кивнула Инна. — Он в этот след вцепился зубами, не вырвать. Психует, что они сами такой закономерности не заметили. Видели, что парни из разных школ, и успокоились на этом. Тем более что между убийствами времени довольно много проходило. А насчет того, что тебе делать… Они ведь в школе занимаются?

— Да. — Лелька кивнула, спрятав руки между коленями. Ей почему-то стало отчаянно холодно.

— Вот и предупреди Макса, чтобы ни на какие занятия, кроме как в школе, не соглашался. И главное — никогда и ни при каких обстоятельствах не приближался к Митинскому пустырю.

Глава 12

Причуды воображения

Есть время работать, и есть время любить. Никакого другого времени не остается.

Коко Шанель

Белизна снега, расстилающегося вдоль излучины реки, резала глаз. Снег под лыжами слегка хрустел на двенадцатиградусном морозе. Деревня, в которой стоял дом, была обжитой. Здесь обитали круглый год, летом естественно увеличивая население за счет дачников, но и зимой над трубами вился дым, по субботам вкусно пахло пирогами, чистилась дорога, по которой приезжала автолавка с нехитрой снедью, а главное — звучали детские голоса.

Потому и лыжня выглядела укатанной и крепкой. Детвора гоняла на лыжах не только в свободное от учебы время, но и в школу, расположенную в полутора километрах, за излучиной реки, предпочитала добираться таким образом.

Лелька остановилась, чтобы немного отдышаться, и воткнула палки в снег. Ах, как она любила кататься на лыжах! С детства, приезжая к бабушке на каникулы, она в любую удобную минутку хватала лыжи и неслась к реке, чтобы оттолкнуться палками и заскользить, чувствуя ветер в ушах и небывалую свободу внутри.

Лыжи у нее тогда были простенькие, деревянные, с резиновыми креплениями, натягивающимися на валенки. Сейчас она каталась на беговых лыжах немецкой марки «Фишер», стоивших неприлично дорого для непрофессионала, встающего на них не более десятка раз за сезон, но отказывать себе в разумных удовольствиях Лелька не привыкла, а лыжи в ее табели о рангах как раз проходили по графе «разумное удовольствие».

У Максима были лыжи попроще, тем более что ее неспортивный мальчик от катания на них всячески увиливал, предпочитая поваляться с книжкой на диване. Она и не настаивала. Скользить по лыжне вдоль берегов, заросших замерзшей ивой, навстречу солнцу и думать о чем-то своем было для нее психологической разгрузкой, предполагавшей обязательное уединение. Им было хорошо вдвоем — ей и лыжне, и никто другой для компании не требовался. Даже Максим.

Опираясь на палки, она прищурилась и посмотрела вдаль, где солнце огромной собакой разлеглось на линии горизонта и, высунув жаркий огненный язык, жадно ело снег, которым была покрыта река. Собаки Лельке теперь виделись везде. Вот и солнце было похоже на бело-рыжего лабрадора с длинной мордой и веселыми висячими ушами.

Радуясь своему причудливому воображению, Лелька рассмеялась и повернула назад, к дому. Каталась она уже два часа, время близилось к полудню, и можно было возвращаться, отряхиваясь от снега, снимать лыжную амуницию (к слову, тоже весьма недешевую), любовно ставить на место лыжи и пить горячий чай с медом, после чего завалиться на кровать с книжкой и обожаемыми с детства мочеными яблоками.

Яблоки она по осени мочила собственноручно, в деревянной кадушке, по бабушкиному рецепту. Всю зиму кадушка стояла в сенях, и яблоки, доставаемые из нее, были крепкими и холодными. Такими холодными, что зубы ломило.

В этом году в полку почитателей любимого лакомства прибыло. Неожиданно выяснилось, что за моченые яблоки Цезарь готов душу продать. Вымоленное яблоко (у заветной кадушки пес припадал на передние лапы и чуть ли не кланялся) он бережно брал зубами, уносил к себе на подстилку, сделанную из старой дубленки, и съедал вместе с семечками, не оставляя даже хвостика. Огрызки Лелькиных яблок тоже доставались ему. И этот ценный, добытый тяжким трудом трофей он тоже уносил в свое логово и долго облизывал перед тем, как съесть. Глядя на маму и собаку, Максим недоуменно морщил лоб. Он моченые яблоки терпеть не мог.

Подкатив к берегу аккурат напротив своего дома, стоящего на небольшом пригорке, Лелька сняла лыжи и не спеша начала подниматься к калитке. Летом здесь был удобный и чистый пляж, на котором она с удовольствием загорала, когда выдавалось свободное время. Сейчас вокруг была нетронутая белая целина, похожая на шлейф платья невесты. Откинув крючок на резной калитке, Лелька зашла на участок и, бросив взгляд на крыльцо, остановилась. На крыльце кто-то сидел.

Деревня была довольно богатая и вполне себе благополучная. Даже пьяные (а местные мужики временами напивались до положения риз) казались здесь какими-то тихими и благопристойными. Кроме того, сама Лелька была не робкого десятка, поэтому, перехватив лыжи поудобнее, решительно пошла к дому, за дверью которого лаял оставленный в одиночестве Цезарь.

— Вы уж меня лыжами, пожалуйста, не бейте. А то креплением по голове — это больно, — произнесла вставшая ей навстречу фигура, и Лелька облегченно и обрадованно рассмеялась.

— Дима, как вы нашли наш дом? — смеясь, спросила она.

— Проявил дедукцию. В конце концов, я хоть и бывший, но полицейский. — Он тоже улыбался. — У Бунина спросил, если честно.

— Да, как я сразу не сообразила, они же с Иришкой тут бывали, — согласилась Лелька. — Иринка тут летом даже жила два месяца. Ребеночку хорошо на свежем воздухе, а места всем хватает, тем более что мы редко приезжаем. Дима, вы ведь сказали, что только через пару дней сможете.

Это действительно было так. Когда перед Новым годом Лелька повторила свое приглашение приехать к ним на дачу и сообщила, что они с Максимом отправятся туда второго января и пробудут не меньше недели, кинолог ответил, что у него как раз рабочие дни и вырваться он сможет не раньше пятого. Лелька поначалу даже загрустила, а потом махнула рукой. Она никогда подолгу не расстраивалась о том, чего не могла изменить.

Сегодня было третье. Но Дмитрий Воронов собственной персоной стоял на крыльце ее дома, и было видно, что ему, как и ей, радостно от того, что он здесь.

— Я сменами поменялся с ребятами, — объяснил он. — Решил, что незачем бездарно терять два дня, если можно на свежем воздухе потренировать отличную собаку. Кстати, что это он там у вас так лает? — За запертой дверью по-прежнему басовито громыхал Цезарь, недоумевающий, почему его любимые и родные люди стоят на крыльце и не пускают его к себе.

— Он один дома, — объяснила Лелька и отперла дверь. Цезарь выскочил на крыльцо и, чуть не сшибая их с ног, радостно запрыгал, пытаясь лизнуть в лицо то одного, то другого. Он был непомерно, всеобъемлюще счастлив. — Максим в город уехал, на занятие. Часа в три вернется, я думаю. — Она задрала рукав лыжной куртки и посмотрела на часики, браслет которых нежно обвивал запястье, довольно тонкое для ее габаритов.

«У нее и лодыжки такие же тонкие», — немного не вовремя подумал Дмитрий, опуская глаза на ноги, наглухо закрытые от посторонних взглядов теплыми спортивными штанами и высокими лыжными ботинками. Он не обманывал себя, потому что привык никогда этого не делать. Даже в самое тяжелое для себя время он отдавал себе отчет, что опускается все ниже и ниже и вряд ли сможет вырваться из мерзкой трясины отчаяния, которая его засасывает. Вот и сейчас он не обманывал себя — ему очень нравилась стоящая перед ним женщина со светлыми волосами, которые сегодня вместо уже ставшего привычным для него тяжелого узла были просто заплетены в косу, спадающую на спину из-под вязаной шапочки.

— А какие у Максима занятия, каникулы ведь? — спросил он, поскольку надо было что-то спросить, чтобы отвлечься от своих мыслей про ее руки, ноги, косу, глаза и прочие составляющие, которые он тоже был бы не прочь изучить.

— Он к поездке на олимпиаду готовится, — объяснила Лелька. — Мне, конечно, эти занятия не по душе…

— Почему? Сейчас такая редкость, чтобы парень занимался делом, а не собак гонял.

— Ну, собак мы теперь тоже гоняем, — засмеялась Лелька, — и это меня как раз очень радует. А то сидел целыми днями сиднем за микроскопом. А занятия мне не по душе, потому что я не люблю его педагога. И знаете, Дима, я давно хочу вам про это рассказать. Мне кажется, с ним что-то не в порядке.

— Что именно? — Дмитрий внимательно посмотрел на нее. Она не была похожа на человека, делающего выводы на пустом месте, на сплетнях или женских страхах. Ее суждения казались точными и выверенными, а потому, если она говорила, что с кем-то что-то не то, значит, можно было не сомневаться, что так оно и есть. Действительно, не то.

— Пойдемте в дом. А то я вас совсем на крыльце заморозила, — спохватилась Лелька. — Сейчас переоденусь, и будем пить чай с оладьями, я утром напекла. И за столом я вам все обязательно расскажу. А то мне иногда кажется, что мы с моими подругами с ума сходим. Напридумывали ужасов.

— А для вас это характерно? Придумывать ужасы? — уточнил он, входя в сени. — А это у вас в кадушке что? Квашеная капуста?

— Нет, моченые яблоки. Но, если вы хотите, капуста, конечно, тоже есть. В холодильнике. Будете? С подсолнечным маслом.

— Буду, — воодушевился Дмитрий. — И капусту, и яблоки, если можно.

— Вы их тоже любите? Мы с Цезарем просто обожаем. Первый раз в жизни вижу собаку, которая ест моченые яблоки, но он за них так унижается, что смотреть без слез невозможно.

— Умный пес. — Дмитрий потрепал Цезаря по морде, и тот, умильно косясь на кадушку, закрыл глаза от счастья.

— А ужасы придумывать для нас совсем не характерно. — Лелька продолжила прерванный разговор. — Мы, в общем-то, нормальные тетки. Твердо стоящие на земле. У нас у каждой в жизни разное бывало, но дамские истерики нам не свойственны. Хотя надо признать, что воображение у нас богатое. Особенно у Инны.

— Это вы обычный деревенский дом перестроили? — спросил Дмитрий, заходя в просторную гостиную с огромной русской печкой, украшенной дивной красоты изразцами.

— Да я и не перестраивала ничего. Облагородила только. Для меня было принципиально, чтобы у меня был не новорусский замок, в котором все новодел, а обычный добротный деревенский дом. Понятно, что канализацию я провела, скважину вырыла. Горячая вода, душевая кабина, унитаз, все дела. Это было важно. Радиаторы электрические, естественно. Хотя печку мы тоже топим. Мы ее в порядок привели, камин делать не стали. Зачем, когда такая печка есть замечательная?

— Правда, замечательная. — Дмитрий подошел поближе, разглядывая изразцы. — Это откуда же красота такая?

— Это куракинская керамика. Есть такие мастера в Вологодской области, Мишинцевы. Вот я у них и заказывала. Стоит, конечно, дорого, зато вон какая красота. Так что здесь все аутентичное. Деревянные стены. Деревянные полы. Деревянные потолки. Никакого тебе гипсокартона или ламината. Правда, в ванной кафель есть.

Разговаривая, она ловко накрывала огромный, стоящий посредине комнаты деревянный стол. На нем, как по мановению руки, появлялись тарелка с горячими, спрятанными в печке оладьями, миска с яблоками, тарелка с капустой, плошка с медом, еще одна с джемом из черной смородины, деревенский хлеб, исходящий паром электрический чайник.

— Вы знаете, что здесь самое аутентичное? — спросил Дмитрий, откровенно ею любуясь.

— Что?

— Вы. Вы как будто родились и выросли в деревне.

— Не родилась, но, пожалуй, выросла, — кивнула Лелька. — Вы знаете, это же родная деревня моей мамы. У меня дед с бабкой здесь по-прежнему живут. На другом конце, правда. С этой стороны в основном дачники обосновались, которые в конце девяностых участки выкупили и дома посносили, чтобы свои терема построить. А с другого конца деревни по-прежнему местные живут. И дядьки моего дом тоже там.

— У вас до сих пор живы бабушка с дедушкой?

— Да, а что тут странного? Мне тридцать семь. Если бы мама была жива, то ей было бы всего пятьдесят шесть. Она же меня рано родила. И умерла рано, совсем молодой, в сорок лет. У нее сердце было больное. Так что бабушке моей семьдесят восемь лет, а деду мы летом восемьдесят отметили. Он знаете какой, по субботам в бане при ста двадцати градусах парится! Если вы с ним пить сядете, так он вас запросто перепьет. Особенно если не водку, а самогон. А дядьке моему пятьдесят шесть лет. Он егерь в охотхозяйстве неподалеку. Именно он мне дом перестраивать помогал. Так что я, в полном смысле этого слова, местная. В детстве тут все каникулы проводила.

— А я почему-то думал, что у вас совсем никого нет.

— Ну, это я так выгляжу. Обособленно от всего, — немного непонятно объяснила Лелька. — Я же байстрючка, без отца росла. Меня этим все укоряли все детство. Соседи косо смотрели. Открыто, конечно, не говорили, деда боялись, он в гневе страшен был по молоду. Но за спиной шептались. Мама из-за этого сюда почти не ездила. Стеснялась. А меня отправляла. Ей без деревенского молока и овощей меня не поднять было бы.

Бабка у меня, конечно, суровая. И гордая. Так дочери ее грех до конца дней и не простила. И меня, в отличие от деда, всем сердцем не полюбила. Но все же привечала. Своя кровь. Но быть немного на отшибе я с детства привыкла.

— А вы у них бываете?

— Конечно. — Лелька, казалось, даже удивилась вопросу. — Как приезжаем, так сразу и идем. Вчера вот были. Я им лекарства привожу из города. Продукты кое-какие. И вообще, это же мои бабушка с дедушкой. Да и Максиму это важно. Он, так уж получилось, без бабушек растет, зато у него прабабушка есть. Вот завтра или послезавтра мы к ним сходим, я вас и познакомлю. Сегодня позвоним, бабуля пироги поставит. Она по пирогам удивительная мастерица, таких больше на всю деревню нет.

— С удовольствием. Я очень люблю пироги. И старых людей слушать люблю, — признался Дмитрий. — В них есть что-то настоящее, что с годами у других поколений потеряно. Люба, вы мне хотели что-то рассказать. Что вас тревожит. В связи с Максимом. Мне кажется, он уже скоро должен вернуться, и будет лучше, если вы успеете со мной поделиться, пока его нет дома.

— Разумно, — согласилась Лелька и рассказала ему все, что узнала про Гоголина, его трепетное отношение к мальчикам, усыновленного подростка, а главное — про связь с четырьмя погибшими из пяти. Он слушал ее внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Лицо у него было хмурое и сосредоточенное.

— Да, меня Ванька спрашивал про это, — сказал он. — Я действительно не знал, что Минька ходит на какие-то занятия. Мы с Тамарой, это моя бывшая жена, ругались все время, а он расстраивался и все мечтал нас помирить. Вот, видимо, и решил, что если будет учиться в престижном вузе, то мы будем им гордиться. Вместе.

— Дима, я боюсь, — честно призналась Лелька. — И запретить ему ходить на эти занятия не могу, потому что вдруг я ошибаюсь и Гоголин — просто отличный педагог, который заботится о своих талантливых учениках. И сердце не на месте, когда Максим там. Вот он сегодня уехал, а я все на часы смотрю, когда вернется. Я вообще такая, заполошная мать. Мне всегда ужасы чудятся. Что мне делать, Дима?

— Пока ничего. Ждать. Вы сказали, что Максим вернется около трех. Сейчас без десяти. Ждать осталось недолго. Если волнуетесь, не отпускайте его туда одного. Но ваши подруги правы. Главное — не приближаться к пустырю. Вы не волнуйтесь, Люба. Раз Бунин в курсе, значит, он уже не собьется со следа. Вцепится зубами и не выпустит. У него такая хватка, бульдожья. Он гораздо лучший опер, чем я… был.

Хлопнула входная дверь, и в дом ворвался Максим. Дмитрий заметил, как у Лельки сразу посветлело лицо. Радостно заскакал, цокая по дереву когтями, Цезарь. Забил хвостом, задевая металлическую батарею. Схватив тапочки, в зубах принес их хозяину.

— Мам, я вернулся. Ой, Дима, ты приехал. Здорово! Привет! Мама, а давай меня покормим, а то я ужас какой голодный. Гоголь предлагал чаю с тортом, но я отказался.

— Где тебе Гоголь предлагал чаю с тортом? В школе? — удивилась Лелька. — Так правильно и сделал, что отказался. Он еще доновогодний, поди.

— Нет, мам. Мы сегодня у Гоголя дома занимались.

— Где? — В голосе Лельки послышался священный ужас. — Макс, что ты делал у него дома? Я же тебе говорила, чтобы ты ходил к нему только в школу!

— Мама, ну я уже в город приехал, когда он позвонил и сказал, что в школу сегодня прийти никак не может. У него радикулит случился, он из дома не выходит. Не обратно же мне было возвращаться. Зря я, что ли, час в автобусе трясся! Я и поехал.

— И что вы там делали?

— Ты иногда такая смешная, мама! Что мы могли делать? Биологией занимались. Что же еще? А потом я уже собирался уходить, к нему друг пришел. Ну, этот… Тоже наш преподаватель. Широков, который все Мандельштама читает по поводу и без повода. А с ним его сын. Федей зовут. Они торт и принесли, так что он свежий был. В общем, они очень уговаривали меня остаться и выпить с ними чаю, но я застеснялся и ушел. Чего мне с преподами запанибрата общаться? Они учителя, я ученик. А Федя этот мне вообще не понравился. Тощий какой-то, вертлявый, манерный. Противный, в общем.

— А сколько лет этому Феде? — спросил Дмитрий.

— Да хрен его знает. Тридцать, наверное.

— Двадцать девять, — слабым голосом уточнила Лелька, понимая, что речь, скорее всего, идет о ее брате. Том самом мальчике, которого она давным-давно видела рядом со своим отцом, когда выслеживала его у дома.

— А ты откуда знаешь? — удивился Дмитрий, внезапно переходя на «ты», но она лишь махнула рукой, потом, мол.

— А сын его дома был?

— Чей? — не понял Макс.

— Гоголина. У него мальчик должен жить дома, примерно твоего возраста.

— Не было. — Максим покачал головой. — Когда я пришел, дома был один Гоголин. Ну, а потом эти двое пришли. Павел Леонидович с Федей. И я ушел и сюда поехал.

— А где Гоголин живет? — полюбопытствовал Дмитрий. — Далеко от лицея?

— Ну да, довольно далеко. Как он каждый день на работу добирается, ума не приложу. У него ведь машины нету. А живет он в новом доме у Митинского пустыря. Помните, мы там с вами в первый раз с Цезарем занимались. Еще по тропинке шли от этого дома, а потом к нему возвращались. Помнишь, мам?

Лелька смотрела на сына расширившимися от ужаса глазами. В памяти у нее всплыл высокий дом, уютно светящийся вечерними окнами, за которыми кипела чужая жизнь. Она вспоминала, как, идя мимо, думала о том, что за люди живут в этих квартирах, чем занимаются холодным вечером, о чем думают. Оказывается, именно в этом доме живет Гоголин. И все убийства совершались в двух шагах от его квартиры, в которую приходили гости, садились пить чай с тортом, о чем-то разговаривали…

— Макс. — Голос Дмитрия был сух, суров и бесцветен, — а скажи-ка мне, милый ребенок, какой дорогой ты шел, чтобы сесть на автобус, который привез тебя сюда? — Максим непонимающе посмотрел на него.

— Так там одна дорога, Дима… — начал он и осекся. Лелька взглянула на него, на Дмитрия и прижала ладонь ко рту. Для того чтобы попасть на автовокзал и уехать в деревню, Максим мог идти только одним путем. От дома Гоголина по тропинке пересечь Митинский пустырь, добраться до Осановского парка, пройти его насквозь и оказаться ровнехонько у автовокзала. Кружной путь был гораздо длиннее и неудобнее.

— Ты шел через Митинский пустырь, да? — спросил Дмитрий. — Правду говори.

— Ну да, — тихо согласился Максим и опасливо посмотрел на мать. Он хорошо помнил, что она несколько раз настойчиво запрещала ему приближаться к этому месту. Просто, выйдя из гоголинского подъезда, он начисто про это забыл. Да даже если бы и вспомнил, вряд ли отправился бы кружным путем. Напрямки было гораздо короче.

Лелька в отчаянии закрыла лицо руками и грузно плюхнулась на краешек стула. А Дмитрий подошел к Максиму, взял его за плечи, тряхнул и, глядя ему прямо в глаза, очень медленно сказал:

— Обещай мне, парень, что больше никогда, ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах ты туда не пойдешь.

— На пустырь? — уточнил Максим, понимая, что ругать, скорее всего, не будут.

— На пустырь, к Гоголину домой и вообще в тот район. Это очень серьезно, поверь мне. Поэтому обещай.

— Хорошо. — Максим переводил испуганный непонимающий взгляд с матери на кинолога. Оба казались взволнованными, но он не понимал, почему. — Я даю честное слово, что больше туда не пойду. Да что случилось-то?

— Ничего не случилось. — Лелька встала со стула, вытерла подступившие слезы и начала накрывать на стол. — К счастью, ничего. Переодевайся и мой руки. Буду вас кормить.

— Люба. — Дмитрий посмотрел на нее и начал надевать свои высокие ботинки. — Вы кормите, пожалуйста, Максима, а меня не надо. И завтрашние пироги у вашей бабушки тоже временно отменяются. Вы извините меня, Люба, но мне надо уехать.

— Вы вернетесь? — спросила она, даже не удивившись.

— Думаю, да. Пятого, как и обещал. Мы обязательно потренируем Цезаря. Но пока мне срочно нужно в город. И пожалуйста, отмените все занятия Максима до конца каникул.

— Хорошо, — прошептала она и, как зачарованная, еще долго смотрела на закрывшуюся за его спиной дверь.

Глава 13

Олимпийское спокойствие

Научитесь пользоваться вашими мозгами так же ловко, как и вашей пудреницей, и тогда, возможно, пудреница вам уже не понадобится…

Софи Лорен

Новогодние праздники кончились так же быстро, как они кончаются каждый год. Казалось бы, весь декабрь ты чувствуешь приближение новогодних каникул, томишься в предвкушении особенных, самых волшебных дней в году, и вот уже они прокатились мимо, мелькая за окнами поезда, самолета или автомобиля, если тебе повезло в Новый год отправиться в путешествие, лениво проплыли в бездельной неге, если ты проводишь каникулы в кровати, с пультом от телевизора в руках, промчались вместе с тобой с горы на «ватрушке» или сноуборде, просвистели ветром в ушах во время катания на снегоходе или лыжах. И все, нет их. Впереди только суровые трудовые будни. Ну и нетерпеливое ожидание весны, конечно.

Окунувшись в повседневную круговерть дел, Лелька почувствовала себя абсолютно счастливой. Во-первых, потому, что действительно любила свою работу. Во-вторых, потому, что ожидание весны в этом году для нее было наполнено каким-то новым смыслом, которого она еще не понимала. А в-третьих, потому что, расставляя бутылочки, баночки, столы и аппараты в своем новом салоне, продумывая рекламную рассылку посетителям, принимая первых клиенток и выслушивая первые восторженные отклики, она то и дело сбивалась на воспоминания о трех днях, проведенных на зимней даче вместе с Дмитрием Вороновым.

Он действительно вернулся пятого января, как и обещал. И были тренировки с абсолютно счастливым Цезарем. И был поход к бабушке на пироги, которые особенно удались. И бабушка смотрела на внучку благосклонно, наверное, впервые за все то время, что Лелька себя помнила. И дед улыбался в прокуренные усы, успев на крыльце при прощании шепнуть зардевшейся внучке, что он за нее спокоен. И Максим все время улыбался, и Дмитрий вытащил его на подледную рыбалку, и дед, естественно, потащился вместе с ними и втихаря наливал самогон из припрятанной в широких штанах плоской бутылки. Воронов благодарил и, пока дед лихо закидывал свою стопку в рот, тихонько выливал содержимое своей в лунку, а Максим потом, смеясь, рассказывал Лельке, что все время боялся, что дед заметит и прибьет Диму за перевод продукта. И день рождения ее, приходящийся на Рождество, они отметили как-то по-домашнему, и был он от этого каким-то особенным.

Лелька готовила еду на новомодной индукционной плите, пекла пирожки в жарко протопленной печке, до блеска натирала полы и прислушивалась к чужим, тяжелым мужским шагам, которые так редко можно было услышать в этом доме.

Мужчина — большой, основательный, неторопливый — ходил по старым скрипящим доскам, с шумом и фырканьем плескался в душе, храпел во сне, руками ел горячую печеную картошку, перекидывая ее с ладони на ладонь, чтобы не так обжигала, разговаривал с ее сыном и воспитывал ее собаку, и было во всем этом что-то безоглядно счастливое и необратимое. Как будто была проведена черта, зайдя за которую уже нельзя возвратиться обратно. Здесь, на даче, в старом деревенском доме, превращенном в комфортабельное современное жилище, зарождалась какая-то новая, неизведанная доселе жизнь, которая и манила Лельку, и страшила одновременно.

Именно поэтому в город она возвратилась в каком-то странном возбужденном состоянии, которое не проходило, несмотря на то что здесь все осталось по-старому: работа с утра до вечера и тренировки три раза в неделю, на которых они с Дмитрием едва здоровались, потому что все его дальнейшие слова были обращены только к Цезарю и Максиму.

И все равно Дмитрий как-то незримо присутствовал в ее жизни. Она слышала его дыхание за своей спиной, когда смотрела, как мастер-косметолог накладывает зеленые водоросли на лицо привередливой клиентке, когда продлевала кредиты в банке под новые, совершенно немыслимые проценты, благословляя судьбу, что кредиты эти взяты в рублях, а не в долларах, когда вставала с ножницами в руках к своему креслу.

В эти дни из-под ее рук выходили совершенно волшебные прически и совершенно новые образы. Клиентки ахали в восхищении, а она, отмахиваясь от благодарности, бежала в соседнюю часть здания, чтобы впервые в жизни сделать несколько укольчиков ботокса, пройти сеанс мезотерапии или фотоомоложения.

С ранней молодости Любу Молодцову не интересовало, как она выглядит. Она знала, что у нее интересная, привлекательная внешность, которая нравится мужчинам. Этого ей было вполне достаточно. Из всех ее подруг ее меньше всего волновали первые признаки старения, она никогда не вступала с ними в неравный бой, считая, что все, для чего может пригодиться молодость тела, у нее уже позади, а молодость души, позволяющая двигаться вперед по жизни, была для нее вечной и непреходящей.

И вот теперь она с трепетом отдавала свое лицо в руки косметолога, чтобы его подтянуть, подколоть, освежить и увлажнить.

«Вовремя я салон открыла», — думала она, стараясь не задумываться о том, к чему именно относится это «вовремя».

На протяжении каникул Максим больше ни разу не ездил на занятия к Гоголину. Лелька позвонила директору лицея и сухо проинформировала его, что ребенок устал и нуждается в отдыхе. Гоголин попытался спорить, но быстро увял, встретив жесткий отпор.

После того как началась третья четверть, подготовка к олимпиаде, срок которой приближался с неумолимой быстротой, возобновилась, но все занятия проходили в школе и только в школе, поэтому особых поводов для беспокойства у Лельки вроде как и не было.

И все-таки она волновалась. Предстоящая поездка в Казань, где Максим будет предоставлен на попечение директора, пугала ее. Она уговаривала себя, что туда едут и другие дети, что пятерых участников олимпиады из их города помимо Гоголина будет сопровождать еще один педагог и что поездка продлится всего три дня, не считая дороги, но иррациональный ужас, так легко поселяющийся в ее душе, не давал расслабиться.

Во время одной из тренировок она поделилась своими волнениями с Дмитрием. Он, кстати, так и не рассказал ей, зачем так спешно уехал тогда с дачи в город и что ему удалось узнать, лишь отмахнулся от ее расспросов. Но к тревоге по поводу поездки отнесся вполне серьезно.

— Ты точно не можешь с ним поехать? — спросил он, послав Максима с Цезарем на круг выполнять команду «рядом».

— Точно. Во-первых, у меня сейчас на работе самый завал. Но дело даже не в этом. Что я Максиму скажу? Как он будет выглядеть в глазах других парней, если его вдруг будет сопровождать мамочка? Тем более что это не первая олимпиада в его жизни и я никогда с ним никуда не ездила.

— Ну что ж, тогда с ним поеду я.

— Как? — Лелька ошарашенно смотрела на Дмитрия, не веря собственным ушам.

— Да так. Максиму мы скажем, что я еду в командировку в Казанский кинологический центр.

— А там есть такой? — Лелька слабо улыбнулась.

— Я не думаю, что он почувствует подвох и полезет в Интернет, чтобы это проверить, — засмеялся Дмитрий. — Кроме того, там абсолютно точно есть такой спасательный центр, как наш, и в нем есть собаки, так что я всегда смогу сказать, что он меня не так понял. В общем, «случайно» выяснится, что я буду в Казани в то же время, что и он. И жить буду в той же гостинице тоже абсолютно «случайно». Ты же знаешь, где они остановятся?

— Конечно, знаю, — ответила Лелька. — Слава богу, это действительно гостиница, хоть и не очень «звездная». А то бывало, что они и в школах жили, и в интернатах.

— Да уж, туда бы я не попал. Но мы бы все равно что-то придумали, — убежденно сказал Дмитрий. — Так что в свободное время от его учебы и моей «работы» мы будем вместе знакомиться с красотами Казани. Вы там бывали?

— Нет, не доводилось.

— И я не был, а город, говорят, красивый. Так что вместе и посмотрим. А тебе сувенир привезем. Кружку какую-нибудь.

— Кружку так кружку, — согласилась Лелька. Ей было весело и спокойно от всего, что он говорил. А от того, что история с поездкой Максима разрешилась таким вот образом, ее накрыла волна облегчения. Как лавина сошла с плеч.

— А на работе тебя отпустят? — вдруг встревожилась она.

— У меня есть целая куча дней отпуска. — Он беспечно махнул рукой. — Мне было незачем его брать, поэтому накопилось дней шестьдесят. Так что если я возьму недельку, против никто не будет.

— Билеты я тебе куплю, — быстро сказала Лелька, зажмурившись от неловкости. Она была уверена, что он будет возражать, и не ошиблась.

— Билеты в свой отпуск я куплю сам. — Голос его был сух и непреклонен. — Я не бомж, и ты — не сумасшедшая меценатка. И не придумывай ничего. Ты вовсе не нанимаешь меня на работу охранником своего сына.

— Нет? — Она лукаво приподняла бровь.

— Нет. Я решил провести отпуск в Казани и провести время с Максимом. Во-первых, он мне нравится. Во-вторых, я тоже за него беспокоюсь. О’кей?

— О’кей. — Лелька засмеялась. — Дима, — он внимательно посмотрел ей в глаза, — спасибо тебе.

— Мама, а ты знаешь, что в Казани пеньки с глазами? — приставал к Лельке возбужденный Максим, когда она везла его и Дмитрия с вокзала. Пять дней поездки пролетели как один миг. Казалось, только вчера она отвозила сына на вокзал, где у вагона их ждал Воронов со спортивной сумкой через плечо, и вот тебе пожалуйста, они уже едут обратно.

У Лельки перед глазами стояло недовольное лицо Гоголина, когда он узнал, что у команды олимпиадников будет нежданный попутчик.

— Это ваш знакомый? — кисло спросил он у Лельки, когда радостный Максим обнаружил, что Дима едет с ними в одном вагоне, и бурно рассказывал друзьям, какой он замечательный и как им будет с ним весело и здорово.

— Да, едет в командировку и заодно присмотрит за Максимом, — непринужденно ответила она, пристально изучая лицо директора. — И вам полегче будет. Все-таки пять одиннадцатиклассников — это биологическое оружие.

— Это наша работа. — Тон у Гоголина стал еще более кислым. Сметана бы свернулась. — Общение с детьми нам в радость, тем более с такими. Гордость школы. Гордость города. И я надеюсь, что при правильном подходе — гордость страны.

— А какой подход правильный? — уточнила Лелька.

— Творческо-педагогический. Понимаете, Любовь Павловна, ваш сын и другие мальчики сейчас находятся в таком ранимом возрасте, что любое грубое воздействие может привести к непоправимому результату. Сегодня им нравится учиться, нравится узнавать все новое, быть первооткрывателями научных знаний. Но они дети, пусть уже почти взрослые, но все-таки еще дети, и все может измениться, поэтому я и стараюсь приложить все силы, чтобы удержать вашего сына на научной стезе. Поверьте, при постоянных занятиях он может пойти очень далеко. Я уверен, что эта олимпиада откроет ему путь в один из лучших вузов Москвы. Вы, я надеюсь, не против?

— Александр Васильевич, как вы верно заметили, у Макса заканчивается детство и начинается юность. Я хочу, чтобы у него было время на то, чтобы гулять с собакой, возиться с ней, встречаться с друзьями, ходить в кино, встречаться с девочками, наконец. Да, мой сын — большая умница, и я хочу для него самого большого и светлого будущего, но не ценой досрочного старения, понимаете?

— Если честно, не очень. — Голос педагога стал скрипучим. — Какие девочки могут быть в семнадцать лет? Вам хочется, чтобы он склонялся не к науке, а к разврату?

— Семнадцать лет — самый возраст интересоваться девочками, — сказала Лелька жестко. — Это я вам как бывшая девочка говорю. Я гораздо раньше начала интересоваться мальчиками, если честно. — Рот директора непроизвольно дернулся в гримасе отвращения. — Я не против занятий своего сына, Александр Васильевич. Но я против того, чтобы он превращался в ученого сухаря. Как говорят современные дети, в ботаника. Именно поэтому я очень рада, что Дмитрию оказалось нужно в командировку в Казань в то же время, что и вам. После занятий он сможет сводить ребят в кино, накормить мороженым, потому что иначе вы будете говорить исключительно о биологии.

— Вы не правы, Любовь Павловна. — Гоголин заложил свои маленькие ручки с обгрызенными ногтями за спину и отошел в сторону, показывая, что разговор окончен. А Лелька в очередной раз возблагодарила бога, что на ее жизненном пути встретился бездомный пес Цезарь, который привел ее к знакомству с Дмитрием Вороновым, без которого ей сейчас было бы очень неуютно.

Неприятный разговор с Гоголиным, впрочем, как и вся поездка, теперь был позади. И счастливый сын, занявший на всероссийской олимпиаде по биологии первое место, самое первое из всех возможных, вертелся теперь на переднем сиденье ее машины, болтая про пеньки с глазами. Он был невозможно горд и чувствовал себя героем. Поступление в МГУ было делом решенным. Еще в Казани на его голову обрушилась лавина славы, теперь ему предстояла международная олимпиада в Москве, он вез с собой медаль, которую уже три раза вытаскивал из рюкзака и показывал матери, а дома ждал соскучившийся Цезарь, пять дней прогулок с которым стали для Лельки настоящим испытанием.

— Я так боялась, что он меня уронит, — рассказывала она внимательно слушающему Дмитрию, не сводившему с нее глаз. — Но ты его так здорово выдрессировал, он слушался всех моих команд, ходил рядом и совсем меня не дергал. Он очень умный пес, все понимает.

— Конечно, он умный, — встрял в разговор Максим. — Мама, а ты шарлотку испечешь? В честь моей победы.

— Уже испекла, — улыбнулась она. — Сейчас мы приедем домой и будем пить чай с шарлоткой. И Диму угостим за то, что он в Казани столько времени на тебя потратил.

— Мне было в радость, — серьезно ответил Дмитрий. — Мы же с Максом друзья. Правда, Макс?

— Ясен пень, — солидно ответил Максим, и они все расхохотались.

— Люба, если ты не против, я к тебе в гости еще одного человека позвал, — несколько смущенно сказал Дмитрий. — Ты прости, что я у тебя разрешения не спросил, но звонил Ванька Бунин, ему очень надо нам что-то рассказать.

— Нам? — Лелька бросила на него острый взгляд.

— Он хотел рассказать мне, но я думаю, что тебе тоже будет нелишним про это знать, — жестко ответил Воронов. — Если ты, конечно, пообещаешь никому про это не говорить. Ванька так-то материалами следствия ни с кем делиться не должен.

— Не расскажу, — пообещала Лелька, и он понял, что действительно не расскажет.

Майор полиции Иван Бунин уже ждал их на лавочке у подъезда.

— Привет, дядь Вань! — радостно поприветствовал его Максим. Так радостно, что у Лельки невольно сжалось сердце. Ее сыну, росшему без отца, крайне не хватало мужской компании. Иначе с чего бы он так радовался очень дальнему знакомому.

— Привет, Макс. Вот, приехал на вашего слона посмотреть. А то знающие люди рассказывают, что он у вас особенный.

— Это не слон, это теленок, — засмеялся Максим. — А приехали вы с мамой и Димой посекретничать. Я знаю.

— Экий ты догадливый, ничего от тебя не скроешь! Давай-ка я лучше тебя с победой поздравлю.

— Тоже знающие люди рассказали? — лукаво спросил Максим, и все опять расхохотались.

— Именно. Ты молодец, парень. Правильной дорогой в жизни идешь. Не зря тебя мамка в детстве порола.

— Вы что! — возмутился Максим. — Меня мама никогда пальцем не трогала.

— Да шучу я. — Бунин ласково приобнял мальчика за плечи. — Я же знаю, что вы оба с мамкой хорошие люди. Пошли в дом, а то я околел тут, на морозе, вас ожидаючи.

Шарлотка с яблоками, фирменное Лелькино блюдо, была сметена в мгновение ока. Поймав поскучневший взгляд Максима, которому обычно доставалось больше половины пирога, Лелька встала со стула и полезла в холодильник за продуктами — печь вторую.

— Сыночек, ты иди пока к себе, — попросила она. — Мы с ребятами поговорим, а там и новая шарлотка подоспеет, и я тебя позову.

— А шарлотка еще будет? — оживился Бунин. — Никогда в жизни такой вкусной не ел. Хотя, вы же знаете, моя Иришка готовит — пальчики оближешь. И теща моя любимая — тоже знатная кулинарка. Но это что-то с чем-то, Лель!

— Будет, — улыбнулась Лелька. — Сейчас две поставлю печь. Одну в духовку, вторую в мультиварку. Минут через тридцать готово будет.

— А почему ты ее Лелей зовешь? — спросил Бунина Дмитрий.

— Да ее все так зовут, — ответил майор полиции. — То есть поначалу-то, конечно, она мне представилась как порядочная: Любовь Молодцова, мол, я, а потом все вокруг говорили: «Лелька, Лелька», ну я и привык.

— Меня мама так звала, — пояснила Лелька. — Так с детства и пошло. Так что это действительно мое домашнее имя. Когда ко мне обращаются «Люба», мне даже усилие приходится делать, чтобы понять, что это ко мне.

— Тогда я тебя тоже буду Лелей звать, можно?

— Хорошо, а я тебя тогда Митей. Мне так больше нравится, чем Дима.

Дмитрий сглотнул. Митей его всю жизнь звала мама. Для окружающих мальчишек он всегда был Димкой. Его жена звала его «Димчик», и это слово он возненавидел навсегда. На работе он тоже был Дмитрий, Дима или Димон. Как-то так сложилось, что никто, кроме мамы, никогда не употреблял ласкающее слух Митя или еще нежнее — Митенька.

И вот теперь из уст Любы, вернее, Лельки, которая нравилась ему так, что у него захватывало дыхание и начинало покалывать в кончиках пальцев, его имя прозвучало так, как он уже и не надеялся ни от кого услышать.

— Хорошо. — Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся.

— Вот что, други мои и подруги, — сказал Бунин. — Пока дети из партера удалились, давайте-ка поговорим о делах более важных, нежели шарлотка. Лель, ты знаешь, что твоя неуемная подруга, нежно мной любимая и доводящая меня до белого каления Инна Полянская, сиречь Инесса Перцева, навела меня на богатую мысль, что все убитые юноши могли быть связаны с Гоголиным? Дим, ты как? Готов это слушать?

— Нормально, — кивнул Воронов. — С резьбы не сорвусь, обещаю. И вообще, Вань, я считаю, что надо наконец поймать эту сволочь. Он должен ответить и за Миньку, и за всех остальных.

— Тогда продолжаю. Вы оба в курсе, что связь удалось установить по всем жертвам, кроме одной. Леша Константинов никогда и ни при каких обстоятельствах не встречался с Гоголиным. Вернее, не должен был встречаться. Учился он плохо. Ни о каком институте речи идти не могло, биологией он не увлекался, по крайней мере, в нормальном смысле этого слова.

— А что, можно увлекаться биологией ненормально? — удивилась Лелька.

— Не лови меня на слове. В общем, нам этот Константинов всю схему ломал. Красивую такую, стройную схему. И тогда взялись мы за него поплотнее. То есть за его связи. С кем встречался, что делал. И выяснилось, что парень этот лабал на ударных в одной дворовой рок-группе. А так как дома у него ударной установки не было, а репетировать где-то было надо, он на почве любви к музыке шибко сблизился с одним из наших городских музыкантов, тех, что по квартирам и кабакам играют. И тот взял над ним своеобразное шефство. По крайней мере, их все время видели вместе. И в гости Леша к нему ходил, и по кабакам с ним вечерами отирался, пользуясь тем, что его никто дома не контролирует. Словом, очень важное место в жизни Леши занимал этот товарищ.

— А Гоголин тут при чем? — спросила напряженно слушающая Лелька.

— С одной стороны, вроде как и ни при чем, други мои. А с другой… Товарища этого музыкально-неформального зовут Федор Павлович Широков, двадцати девяти лет. Несмотря на довольно солидный возраст, он до сих пор не женат и проживает вдвоем с отцом, Павлом Леонидовичем Широковым, который является ближайшим другом, с юношеских еще лет, гражданина Гоголина. Чуете расклад?

У Лельки пересохло во рту. Бешено колотящееся сердце стучало в ушах.

— Это точно, Вань? — тихо спросила она.

— Точнее некуда. И вот вам для размышления еще один факт. Про ненормальную биологию. Все окружающие в один голос говорят, что Федор Широков — гомосексуалист. И что его влияние на Лешу Константинова было гораздо глубже, чем нам может показаться на первый взгляд.

— Ну вы же вскрытие делали? — уточнил Воронов. — Там же должно быть видно.

— Половых отношений с мужчиной парень перед смертью не имел. Это вскрытие установило, — кивнул Бунин. — Но, может, у них до дела и не дошло. Может, он его еще только охмурял.

— С учетом того, что у Гоголина тоже наклонности неоднозначные, ситуация вырисовывается интересная, — сказал Дмитрий. — Вань, ты держи меня, — он покосился на Лельку, — нас в курсе дела. Ладно?

— Естественно, — кивнул Бунин. — Надо в тебе возрождать интерес к сыскной работе. Такой опер пропадает!

Больше они о деле не говорили. Беседа перекинулась на бунинского годовалого сына, каких-то общих знакомых и особенности тренировки собак. Лелька слушала плохо. Водрузив на стол обещанные шарлотки, она кликнула Максима, налила всем троим мужчинам чаю и села у окна, практически не поддерживая разговор.

Попив чаю, Максим снова убежал к себе наверх, а Бунин, попрощавшись, ушел, попросив напоследок Лельку не делиться полученной информацией с подругой Инной.

— Клянусь, я ей все сам расскажу, первой, когда можно будет! — заверил он. — Тут дело серьезное. Мы маньяка ловим, который пять лет на свободе ходит. Одно неверное слово — и все.

— Я понимаю, — тихо сказала Лелька. — Ты не волнуйся, Ваня.

Закрыв за ним дверь, она вернулась на кухню и начала убирать со стола. Руки у нее дрожали. Подошедший сзади Дмитрий взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

— Что случилось, Леля? — спросил он, заглядывая ей в глаза. Она отчаянно замотала головой. — Ну, я же вижу! Скажи мне, из-за чего ты так расстроилась?

— Я ненавижу педофилов, — ответила она нехотя. — Может быть, потому, что у меня растет сын. А может быть, это какая-то внутренняя, биологическая ненависть. Но я не могу про это даже слышать, не то что думать. И то, что часть парней — совершеннолетние, мне по барабану. Это все равно противоестественно.

— Нет, что-то еще. — Он внимательно смотрел на нее. — Леля, расскажи мне. Тебе легче будет, вот увидишь.

— Митя. — Губы у нее запрыгали, а глаза налились слезами. — Митя, это мой брат.

— Кто? — Он ошарашенно посмотрел на нее.

— Федор Широков — мой брат. Сводный, разумеется.

— Как?

— Да так. Павел Леонидович Широков — преподаватель филфака, от которого забеременела моя мама. Мной. Спустя много лет после их неудачного романа, после которого он ее бросил, беременную, он женился, и у него родился сын. Это и есть Федор, понимаешь?

— Не совсем. Ты что, с ними общаешься? И теперь волнуешься, что с ними будет?

— Нет, они меня никогда в жизни не видели. Да и я их много лет назад, всего один раз. Мне тогда двенадцать лет было. И мне абсолютно наплевать, что с ними будет, даже если они оба сгинут в геенне огненной. Митя! — Она в отчаянии посмотрела на него. — Мне страшно. Мне очень страшно, что убийцей может оказаться человек, в жилах которого течет та же кровь, что и у меня. У моего сына… Я не смогу с этим жить, понимаешь?

Он притянул ее к себе, и она спрятала лицо у него на груди.

— Подожди, — тихо сказал он. — Не делай скоропалительных выводов. Еще ничего не известно. И, на мой взгляд, подозреваемым номер один остается пока все-таки Гоголин. Твой брат, — Лелька заплакала, — твой сводный брат просто мог привести того юношу к нему домой. А сам он, может быть, ни в чем не виноват. А если и виноват, — Дмитрий погладил ее по голове и ладонями поднял ее заплаканное лицо, чтобы снова посмотреть в глаза, — то ты тут точно ни при чем. Эти люди — абсолютно чужие тебе и Максиму. Вы оба стали такими, какие вы есть, только благодаря твоей маме и тебе, понимаешь? И никакие Широковы ничего в этом раскладе не изменят. Ты удивительный человек, Леля. Я очень рад, что ты вошла в мою жизнь. Что у меня теперь есть ты, Максим, Цезарь. Я никому вас не отдам. И никому не дам в обиду. Ты верь мне, ладно?

— Я верю, — убежденно сказала Лелька и улыбнулась сквозь слезы. — Я верю, Митя. Я всегда буду тебе верить.

Интересно, почему наша самооценка так сильно зависит от чужого мнения? Вот вроде бы каждый человек сам все про себя знает — и про успехи, и про недостатки, и про слабые стороны, и про сильные. Ан нет, стоит только услышать нелестную оценку, данную кем-то из окружающих, как настроение стремительно портится под нахлынувшим приступом самоедства. А вдруг они правы? А вдруг я не молодец? А вдруг у меня ничего не получится? А вдруг я не заслуживаю успеха?

Когда мы ругаем ребенка после родительского собрания, нас, по большому счету, расстраивают не его оценки, а тот позор, которому нас подвергли перед другими родителями.

Когда мы принимаем решение о разводе, то больше всего переживаем не из-за того, что не справились с подводными камнями семейной жизни, и не из-за того, что боимся одинокой старости. Страшнее всего нам, что скажут люди.

Мы боимся принимать смелые решения и круто менять свою жизнь, потому что не в силах вынести осуждения злопыхателей. И готовы отказаться от своей мечты, лишь бы не слышать язвительного шепота завистников. Мы продукт чужого мнения. И именно с ним нам нужно бороться ежедневно и ежечасно, чтобы отстоять собственное я.

Глава 14

Вынырнуть на поверхность

Даже сильным людям нужно сильное плечо. Это я о женщинах и о мужчинах.

Анджелина Джоли

Его жизнь теперь переливалась веселым разноцветьем. Расступившись, сгинула, исчезла без следа унылая серость, в которой, как в снежной февральской каше, вязли все повседневные дела и мысли. Ярко-красная радость от встреч с Лелькой сменялась окрашенным в синий цвет удовольствием от общения с Максимом. Привычный коричневый цвет, с которым он ассоциировал возню с собаками, изменился на ярко-оранжевый, видимо, в цвет ошейника Цезаря. Зелеными всполохами были окрашены встречи с Буниным, который, помимо хорошего друга, неожиданно превратился в напарника, с которым они до хрипоты обсуждали все тонкости расследования.

В Дмитрии вдруг проснулись старые инстинкты, давно забытые и, казалось, навсегда потерянные то ли на дне бутылки, то ли в мутной жиже неизбывного горя. В прошлой жизни он был высококлассным опером, и теперь все чаще в нем «просыпался» тот прежний Дмитрий Воронов, цепкий мозг которого не упускал ни малейшей детали.

Кроме цвета, в его жизни появились звуки, запахи, эмоции, а главное — желания. Идя по холодной январской улице, он вдруг останавливался, будто заново открывая для себя улицу, дома, людей. Он искренне смеялся над тем, что ему казалось смешным. Искренне радовался тому, что доставляло удовольствие. И так же искренне в нем бушевала ненависть, много лет маскировавшаяся под безразличие. Когда-то он нырнул в это безразличие, чтобы спастись от нестерпимой душевной боли, которая иначе разорвала бы его на куски. И долгие годы боялся вынырнуть на поверхность, чтобы снова не встретиться с этой болью.

Благодаря Любови Молодцовой, Любе, Лельке, он нашел в себе мужество «всплыть» и сейчас смело шагал по жизни, обдуваемый ее ветрами, подставляя голову под падающий снег и не боясь смотреть в глаза реальности.

Он даже достал спрятанные глубоко в альбоме фотографии мамы и Миньки, и заказал рамки, и повесил их на стену, и разговаривал с ними по вечерам, рассказывая, как прошел день. Он знал, что убийца его сына скоро будет наказан, и хотел сделать все, что в его силах, чтобы приблизить этот день. И еще он совершенно точно знал, что больше убийств не будет, потому что он, бывший майор Воронов, этого не допустит.

В его бессмысленной жизни вдруг появился смысл, и даже не один, и было ему от этого хорошо и радостно. Так что посреди январских морозов хотелось думать о весне, о капели и первых проталинах, об охапке тюльпанов, которую он принесет Лельке на Восьмое марта, и даже о поездке с Цезарем на охоту, настоящую утиную охоту, сезон которой откроется в апреле и для которой лабрадоры как будто специально созданы.

До весны еще, конечно, нужно было дожить, поэтому он сделал то, что было трудно, но выполнимо уже сейчас — притащил здоровенный букет разноцветных парниковых тюльпанов, ради которых смотался в пригородный совхоз цветов. Увидев это великолепие, Лелька ахнула и отступила в глубь квартиры, и опустила в охапку вмиг запылавшее лицо, и потом посмотрела на него глазами, в которых было столько счастья, что ради этого можно было и за тысячу километров смотаться, не то что за сорок.

Дни шли своим чередом. За Федором Широковым было установлено наблюдение, которое показало, что два-три раза в неделю по вечерам он ходит в гости к Гоголину.

— То есть они мало того, что знакомы, они еще и плотно общаются, — задумчиво сказал Дмитрий Бунину, который и принес ему эту информацию, заскочив прямо на работу. Огромная немецкая овчарка по кличке Дик послушно сидела у ног Воронова, терпеливо ожидая, пока он закончит разговор. — Причем смотри, в гости он ходит без папаши.

То есть старый друг, с которым съеден не один пуд соли, приходит к нему примерно раз в месяц. А вот его сын, которому и тридцати лет еще не исполнилось, таскается исправно, как на работу. Зачем?

— Папаша, так-то, с ним теперь в одной школе работает, — заметил Иван. — Может, им на работе общения хватает. А вот зачем сыночек ходит, таки большой вопрос. Гоголина он сильно младше, сына его приемного солидно старше. Что их объединяет?

— Как ни крути, а объединяют их жертвы митинского маньяка. Трое из них были близко знакомы с Гоголиным, один с Широковым. А эти двое тесно общаются между собой. Подозрительно это все, Ваня.

— Очень подозрительно, — согласился Бунин. — Поэтому я за младшим Широковым слежку и установил. И еще запрос сделал: выяснить, где находились Гоголин и Широков во время совершения всех этих убийств.

— Пять лет прошло с первого убийства, — с сомнением произнес Дмитрий. — Думаешь, получится?

— Попытка — не пытка, как говорил отец народов. Чем черт не шутит, вдруг получится.

— Тогда уж и по Павлу Широкову такие данные запроси.

— Уже. — Бунин засмеялся. — Что ты из меня непрофессионала лепишь? Догадался уж. Придешь к нам в выходные на пирожки? Ирка с картошкой напечет и с мясом обещала.

— Приду, — благодарно кивнул Дмитрий. — А вы можете еще Лелю позвать?

— Лельку? Можем, конечно. Эк тебя зацепило-то. — Он посмотрел на друга и усмехнулся. — Ты учти, она только выглядит лихой «бой-бабой», а на самом деле беззащитная, если глубоко копнуть. Ей досталось в жизни от мужиков, а последний так и вообще редкой сволочью оказался, так что с ней бережно надо, не сгоряча.

— Да я понял уже. — Дмитрий махнул рукой.

— Вы с ней в этом плане похожи. Оба — опаленные бедой, так что если срастетесь, то вам обоим от этого только польза.

— Не торопи ты коней, Ваня! — досадливо сказал Дмитрий. — Ты ж не баба, чтобы у тебя воображение вперед действий скакало. Пока мне нравится с ней общаться, потому что я рядом с ней чувствую, что к жизни возвращаюсь. А все остальное не будем пока загадывать.

— Да ладно, какой ты трепетный! Не обижайся, я ж по-доброму, я ж как лучше хочу. Так что завтра жду в гости, и Лельке Иринка тоже сегодня вечером позвонит.

Назавтра за щедро накрытым всякими вкусностями столом они вернулись к интересующей всех теме.

— Я вот тут подумал, почему все убийства происходят именно на Митинском пустыре, — сказал Бунин, надкусив очередной пирожок с мясом и благодарно посмотрев на жену. — В городе немало пустырей и заброшенных мест, где можно совершать преступления с гораздо меньшим риском быть замеченным. А он упорно возвращается именно в это место, значит, тут есть какая-то система.

— Ну давай, не томи, Шерлок Холмс! — добродушно проворчал Дмитрий, разморенный вкусной едой. — Ты ведь уже выяснил все.

— Мне не давала покоя мысль, что Гоголин живет в доме именно рядом с пустырем. То есть по логике убийце очень удобно совершать преступления неподалеку от своего дома.

— Но этот дом меньше года назад сдан, — заметила Лелька.

— Вот! — Бунин торжествующе поднял вверх указательный палец. — Именно поэтому я и навел справки, где жил наш товарищ директор образцового лицея для мальчиков до этого.

— И где? — с проснувшимся интересом спросил Воронов.

— В доме № 54 по Осановскому проезду, — торжествующе ответил Бунин, — который фактически находится совсем рядом, только с другой стороны пустыря! Но и это еще не все. — Все не отрываясь смотрели на него. — Однокомнатную квартиру в старом доме Гоголину много лет назад давали как молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института, это потом он ее продал и вместе со своим приемным сыном переехал в двухкомнатную новостройку. А в соседнем подъезде того же дома на Осановском двухкомнатную квартиру в то же время выделили тоже молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института Павлу Широкову. И именно в ней он и живет до сих пор вместе со своим сыном.

— Круто, — признал Воронов. — То есть уже много лет вся жизнь Гоголина и Широкова крутится вокруг Митинского пустыря.

— Ага, — согласился Бунин. — И кстати, именно по тропинке, пересекающей пустырь, ходит к Гоголину в гости Федор Широков.

— Это та самая тропинка, по которой Максим на автостанцию шел, — заметил Дмитрий, и Лелька заметно вздрогнула. — Вань, пойдем-ка на балкон, покурим, чтобы в квартире не дымить.

— Пойдем, — кивнул Бунин. — Я дома, правда, не курю, чтобы маленькому не повредило.

Накинув куртки, они вышли на лоджию и плотно затворили за собой дверь.

— Вот что, Ваня, — решительно сказал Дмитрий, — я это при Леле не хочу рассказывать, чтобы не волновать ее попусту. Но я сегодняшний день тоже не впустую провел. Мне стало интересно, а с каким количеством молодых людей в своей жизни занимался талантливый педагог Гоголин, готовя их к будущим свершениям во имя науки. И еще больше меня интересовало, сколько юношей он, так сказать, тренирует сейчас.

— И?

— И я подкатился к секретарше, которая в его лицее сидит. Ты не знаешь, ты тогда у нас в отделе еще не работал, но раньше у меня лучше всего получался именно неофициальный допрос свидетельниц.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Иван, бросив взгляд на высокую ладную фигуру Воронова и открытое мужественное лицо, которое чуть портили лишь глубокие морщины на лбу.

— В общем, вот что я тебе скажу, друг ты мой ситный. Я прикинулся папашей, который крайне озабочен светлым будущим для сына. И всячески уговаривал любезную даму, подсластив ее жизнь припасенными заранее конфетами и ананасом, открыть мне секретный путь к душе дражайшего Александра Васильевича, чтобы тот взял моего мальчика на воспитание. Мол, ЕГЭ в прошлом году сдали, баллов для поступления не хватило. Что дальше делать, не знаем. От армии пока бегаем, но в институт все равно хотим.

Так вот, выяснилось, что это абсолютно невозможно, что драгоценные алмазы, из которых он готов огранить великолепный бриллиант, наш Александр Васильевич изыскивает исключительно лично и собственноручно и на уговоры родителей никогда не ведется. Да и вообще, работа в лицее занимает у него столько сил и времени, что на частные уроки практически не остается. И история знает лишь четыре примера, когда он занимался со старшеклассниками в частном порядке и вообще соглашался их готовить в вуз.

— Четыре?

— Да. Три, которые мы с тобой знаем. Фамилий секретарша, конечно, не называла, но всех молодых людей описала довольно точно. А с четвертым ребенком он занимается сейчас. Это Максим Молодцов, сын нашей Лельки. И это мне уже категорически не нравится.

Бунин длинно присвистнул:

— Ничего себе. Правильно ты сделал, что вывел меня на мороз. Лельке это знать совершенно не обязательно.

— Вот именно. Но кроме трех жертв и Максима в последние пять лет у Гоголина не было других учеников.

В полном молчании они вернулись в комнату, чтобы их курительная пауза не выглядела слишком затянувшейся. Задумчивая Лелька сидела за столом в полном одиночестве и меланхолично жевала пирожок с мясом.

— Ты чего это одна, где Иринка? — спросил немного неестественным голосом Дмитрий.

— Маленького пошла укладывать, — ответила Лелька.

— Пойду поцелую ребенка на ночь, — сказал Иван, — вы не скучайте, ребята. Я быстро.

— Митя, я вот знаешь, что думаю, — проговорила Лелька, — мне эта мысль вот просто покоя не дает. Все знают, что в доме Гоголина живет приемный сын, юноша. И почему-то совершенно никто не озабочивается тем, что ему может грозить опасность.

— Ты думаешь, что его тоже могут убить? — спросил Дмитрий. — Мне кажется, вряд ли. Иначе это бы уже давно случилось.

— Убить не убить. — В голосе Лельки звучала непривычная для нее задумчивость. — Митя, он живет в противоестественных условиях, и опасность в этом доме ему грозит абсолютно точно. Если не для жизни, то для психики. Почему никто ничего не предпринимает?

— Я поговорю с Иваном, — пообещал Дмитрий. Но когда Бунины вернулись за стол, больше они к вопросу о Гоголине и совершенных преступлениях не возвращались. Возмущенная Ирина сказала, что по горло сыта всякими ужасными подробностями и хочет провести спокойный вечер в культурных и веселых разговорах со своими друзьями. Против такого желания трудно было возразить, а потому возражать никто и не стал.

Глава 15

Методика эффективного воспитания

Нет уродливых собак — есть только нелюбимые.

«Пшекруй»

Хрусткий февральский наст звонко скрипел под ногами. Лелька с Дмитрием вдвоем выгуливали в парке Цезаря. Максим был простужен, а потому, к величайшему своему сожалению, уже несколько дней был лишен удовольствия таких прогулок.

Дмитрий приходил теперь гулять с собакой каждый вечер, кроме тех, когда был на дежурстве. Как-то само собой, незаметно, он перестал брать с Лельки деньги за тренировки, а она и не предлагала, боясь оскорбить его и убить то робкое, непонятное, но удивительно светлое чувство, которое между ними зарождалось.

Впрочем, Цезарь больше и не нуждался ни в каких тренировках. Любые команды он понимал с полуслова и реагировал именно так, как и положено реагировать породистой, умной и отлично выдрессированной собаке.

Единственное, что удивляло Лельку, это его всеобъемлющая любовь к окружающим. В этом псе не было ни капли агрессии. Он радостно махал хвостом всем, кто встречался им по дороге. Приходящим в дом посторонним он по-прежнему вставал лапами на плечи и жарко облизывал лицо. Он всех любил и всех считал хорошими людьми и добрыми друзьями. Удивительно ласковая это была собака.

— Митя, разве это нормально? — спросила Лелька, когда Цезарь на прогулке радостно поприветствовал какого-то молодого парня, а тот испуганно шарахнулся в сторону.

— Почему нет? — Воронов пожал плечами. — Лабрадоры — очень мирная и добродушная порода. И вообще, тебе надо, чтобы я натаскал его как сторожевого пса?

— Нет, пожалуй, — подумав, сказала Лелька. — Но мне было бы спокойнее знать, что когда он гуляет с Максимом, то в случае чего встанет на его защиту.

— Лель, тогда тебе надо завести акита-ину или алабая, — засмеялся Дмитрий. — При виде рослого парня с большой собакой и так не каждый полезет задираться. Смотри, как прохожий от нас шарахнулся. На Цезаре же не написано, что он целоваться лезет, а не сонную артерию перегрызать. Это ты знаешь, что он добрый, а остальные слегка не в курсе.

— Ой, я знаешь что вспомнила. — Лелька весело рассмеялась, блеснув ровными белыми зубами. — Мы с Максом как-то в Египте отдыхали и на морскую прогулку поехали, ну, там, подводное плаванье, то-се. И вот уже вернулись мы обратно, слезли на пристани, идем к выходу, а там большой такой плакат с красивыми фотографиями разноцветных рыбок и пояснения для начинающих дайверов.

Ну, там, морская бабочка или антенна плавает носом вниз. Баллон в минуты опасности раздувается, как шарик, людей не кусает, но ядовита. Барракуда — хищная щука. Рыба-дьявол в три раза опаснее кобры. Крылатка, или рыба-лев, охотится по ночам. Рыба-молот — это очень хищная, кровожадная акула. Мурена, или морской дракон, вырастает до трех метров, ядовита. Все это с дикими ошибками, разумеется. И вот под огромной такой фотографией рыбы-наполеона было написано: этот рыба очень добрый. Он не кусается. Мы с Максимом так хохотали, до самого отеля остановиться не могли. Так что и про Цезаря можно сказать всем, кто его боится: этот рыба очень добрый.

— Погоди. — Дмитрий вдруг придержал ее за руку и остановился сам.

— Что случилось? — Она с изумлением посмотрела на него.

— Тише. — Он передал ей поводок Цезаря и, слегка пригнувшись, начал всматриваться куда-то в глубь парка.

— Митя, ты чего? — шепотом переспросила она и тоже, напрягая зрение, посмотрела в ту же сторону, что и он. В далеких кустах шевелилось что-то большое и темное.

— Стой здесь. Вместе с добрым рыбом, — приказал Дмитрий и тихо двинулся в сторону кустов. Ничего не понимающая Лелька осталась на месте.

Короткий прыжок, звук удара, тонкий вскрик, и вот уже Дмитрий сидел верхом на каком-то поверженном человеке, заломив ему руки за спину.

— Леля, иди сюда! — крикнул он. — Я догхантера поймал! На месте преступления, так сказать.

Еще ничего не понимающая, Лелька бросилась к нему.

— Аккуратно, я же не знаю, сколько он тут отравы разбросал! — крикнул Дмитрий и аккуратно, но сильно ткнул догхантера лицом в ледяную корку на снегу.

— Больно, — заскулил тот.

— Ничего, больно — не смертельно. Пока. Так, что ты тут разбрасываешь? Ага. Сосиска. И снег красный. Ну что, сволочь, давай, жри.

— Что жрать? — дрожащим голосом спросил догхантер, поднимая красное, расцарапанное лицо. К своему полному ужасу, Лелька узнала Петю, внука старой уборщицы бабы Вали.

— Сосиску, что ж еще.

— Так она ж отравленная. — В голосе Пети послышались слезы.

— И что? Это ж ты в нее отраву положил, своими собственными руками. Жри давай, падла. Иначе я тебе шею сломаю.

— Митя! — Голос Лельки был похож на всхлип. — Митя, не надо!

— Что не надо? — Он в бешенстве повернулся к ней. — Пусть запомнит на всю жизнь, гнида, каково это, когда у тебя яд внутри. Когда тебя наизнанку выворачивает и ломает, а ты сделать ничего не можешь. Пусть на своей шкуре испытает то, что для ни в чем не повинных собак устраивал. Ты понял меня, гаденыш, или тебя ударить? Жри, скотина!

— Я съем-съем. — По лицу Пети струились слезы, и Лелька чувствовала, что тоже плачет. Февральский ветер заставлял потоки на ее лице застывать колкими ледяными дорожками. Петя судорожно засовывал в рот протянутую ему Дмитрием сосиску и дрожал крупной дрожью.

— Съел? Молодец, — похвалил его Дмитрий и рывком поставил на ноги. — А теперь, пока ты еще в относительной трезвости рассудка, скажи-ка мне, парень, что тебе сделали бедные собаки. Чем быстрее ты мне все расскажешь, тем быстрее я тебя отпущу на промывку желудка. Так что у тебя, в отличие от собак, шанс выжить очень даже неплохой. Это крысиный яд или изониазид?

— Из-з-зониазид…

— Ну, тогда шансы еще повышаются. Для людей он не смертелен. Потошнит тебя малость. Глядишь, твои гнилые кишки наизнанку вывернет. Ну, давай рассказывай, пакостник. Давно ты этим промышляешь?

— Т-три месяца. — Петины зубы выбивали дрожь. Лельке казалось, что она находится в театре абсурда, на каком-то страшном, злом спектакле, в котором главную роль почему-то играет Митя, ее Митя, всегда такой добрый, спокойный и уравновешенный. Ей хотелось убежать, закрыв глаза и уши руками. Убежать, чтобы не видеть этого кошмара. Но, не в силах пошевелиться, она стояла и смотрела на дрожащего Петю и на карающего его Дмитрия.

— Рассказывай, говорю. — Голос Дмитрия был теперь тверд и спокоен. Колотившая его ярость куда-то пропала, словно ее и не было. Сейчас перед Лелькой находился следователь, ведущий допрос.

— Ну, нам учитель сказал, что собаки — исчадия ада. Что все беды от них. Что они заразу разносят и в стаи сбиваются, нападают на людей. И что надо их всех искоренять, потому что власти этого не делают. — Петин голос дрожал и срывался.

— А вы, значит, за власти работаете, да? Общественники вы, значит, — сказал Дмитрий, и тон его не предвещал для Пети ничего хорошего. — Этот ваш учитель — он кто?

— Так учитель. — В голосе Пети скользнуло удивление. — Он у нас секцию спортивную ведет. Ну и заодно разъясняет, как с собаками бездомными бороться.

— А то, что хозяйские собаки страдают и погибают, вы не подумали? — устало спросила Лелька, подходя поближе. Посмотрев на нее, Петя ойкнул, узнавая.

— Любовь Павловна, здравствуйте. Скажите ему, чтобы он меня отпустил. Мне плохо, — жалобно попросил он.

— Отпусти его, — тут же не то попросила, не то приказала Лелька.

— Погоди, пока не время, — твердо ответил Дмитрий. — Так, засранец, давай дальше рассказывай. Где этот твой учитель работает? Где вы собираетесь?

— Собираемся мы в спортивном клубе на Можайского. «Банзай» называется, может, слышали? — плаксиво спросил Петя, опасливо переводя взгляд с Лельки на Дмитрия и обратно.

— Слышали, — согласился Дмитрий.

— А так он — учитель физкультуры в лицее. А секцию в клубе для приработка ведет.

От изумления Лелька чуть не села в сугроб.

— Точно, мне Максим говорил, что у них новый учитель физкультуры и что он очень злой, — вспомнила она. — Господи, да что ж в этом лицее проклятом одни извращенцы-то работают!

— Когда у вас ближайшая тренировка, ну? — Дмитрий слегка тряхнул Петю, и тот опять задрожал.

— Завтра. В шесть.

— Сколько она длится?

— Два часа.

— Значит, так, выродок. Сейчас ты отправишься домой, лечить свои потроха. И завтра на тренировку не пойдешь, понял? И звонить предупреждать ты тоже больше никого не будешь. Я понятно излагаю свою мысль?

— Пон-нятно.

— Если я когда-нибудь только заподозрю, что ты продолжаешь травить собак, я тебя убью, ты меня понял?

— П-п-понял.

— Митя, не пугай ребенка, — решительно сказала Лелька, которой было тошно от всего, чему она стала свидетелем. — Я его бабушку знаю. Она у меня в салоне уборщицей работает. Много лет.

— Вот. У такой хорошей бабушки такой подонок растет. — Дмитрий повернул Петю спиной к себе и легонько пнул под зад. — Иди отсюда, убогий. Передай своей мамаше, что лучше бы у нее в свое время случился выкидыш.

— А мне только завтра на тренировку не ходить? — уточнил Петя. — Или потом тоже?

— А потом никакого не будет, — пообещал Дмитрий. — Ты, главное, завтра не ходи. А потом у твоего учителя уже не наступит. Давай, вали отсюда, пока я добрый.

Петя не заставил себя уговаривать, повернулся и быстро, как заяц, побежал по засыпанной снегом дорожке. Лелька увидела, как, отбежав на довольно приличное расстояние, он склонился под кустом. Его начало рвать.

— Митя, ты что, совсем железобетонный?! — закричала она. — Он же еще ребенок совсем, ты что, не видишь, ему плохо?!!

— Ничего, проблюется, станет хорошо, — спокойно ответил Воронов. — Это из него страх выходит. Это ему полезно.

— Я никогда не думала, что ты такой жестокий. — Лелька остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Это же ребенок! Запутавшийся, испуганный ребенок! А ты его ядом.

— Он не ребенок, а мужчина, начавший становление своей личности, — жестко сказал Дмитрий. — Очень печально, что в такой момент на его пути встретилась такая сволочь, как этот учитель. Кстати, надо будет спросить у Максима, как его зовут. Если сейчас, принимая жесткие меры, не вытравить в голове этого парня посеянные учителем семена зла, то они дадут очень плохие всходы. Помнишь, как в фильме «Москва слезам не верит» Гоша говорил? Теперь этот парень будет знать, что против силы может найтись другая сила.

— А если он умрет?! — в отчаянии спросила Лелька. — Митя, ты же не сможешь жить с ощущением, что ты убийца!

— От чего умрет, от сосиски? — удивился Дмитрий.

— От яда! Этого, как его, изониазида. И не делай вид, что ты чего-то не понимаешь.

— Лелечка. — Дмитрий обнял ее за плечи и засмеялся, она попыталась высвободиться из его крепких рук, но не сумела. — Ну что ты… Ты в самом деле думаешь, что я способен дать отраву живому человеку? Да подменил я эти сосиски. Вот его, в кармане у меня лежит. Я ее у твоего дома в мусорный бак выброшу, чтобы какая-нибудь псина не сожрала. А ему я обычную сосиску дал. Молочную.

— А откуда у тебя в кармане сосиска? — глупо спросила Лелька, чувствуя, как ее с головы до ног накрывает волна облегчения. — Ты что, знал, что мы рано или поздно догхантера встретим?

— Нет, конечно. Я на завтрак сосиски ем. И периодически их покупаю. Вот как раз сегодня по дороге к тебе зашел в магазин и купил. Так что они у меня совершенно случайно оказались. Вот, не веришь, так посмотри. Еще шесть штук есть. — Он вытащил из кармана куртки пакет, в котором действительно лежали сосиски.

— А почему его тогда тошнит? — Лелька все еще недоверчиво смотрела вдаль заснеженной аллеи, где под кустом в приступах рвоты по-прежнему сгибался Петя.

— От страха, я ж тебе сказал, — довольно нетерпеливо ответил Дмитрий. — Да и самовнушение — великая вещь. Он считает, что съел яд, ему от этого очень страшно, поэтому он и чувствует симптомы отравления. Не помрет, не переживай. Зато будет этому Муку наука.

— И все-таки это жестоко, — тихо сказала Лелька.

— Жизнь вообще жестокая штука, — согласился Дмитрий. — Но ты знаешь, вот такие ее уроки запоминаются на всю жизнь гораздо сильнее, чем любые уговоры и увещевания. Поверь мне.

— А что ты собираешься делать с этим учителем? Тоже устроишь урок жизни?

— Да. Обязательно. Будешь завтра участвовать в военной операции?

— Буду, — решительно сказала Лелька. — Этот учитель — не шестнадцатилетний пацан. Он и ответить может. Так что одного я тебя не отпущу.

— Если бы мне грозила опасность, я бы тебя с собой не взял, — с нежностью заметил Дмитрий. — Но уверяю тебя, что никакой опасностью там и не пахнет. Тем более что мы с тобой будем не одни.

— А с кем?

— С подкреплением, — непонятно ответил Дмитрий и, видя ее непонимающее лицо, быстро и легко чмокнул ее в холодный нос. — Завтра, уважаемая Любовь Павловна. Все завтра.

Козырек клуба «Банзай» переливался разноцветными лампочками. Стоящая на крыльце в ожидании Дмитрия Лелька опасливо косилась на здоровенных качков, которые проходили мимо нее внутрь. Впрочем, качки не обращали на нее ни малейшего внимания.

Периодически из здания выбегали веселые стайки подростков, которые возбужденно орали во все горло, шлепали друг друга по спинам рюкзаками, давая выход энергии, договаривали свои ребячьи разговоры, в которых Лелькино чуткое ухо то и дело выхватывало мат, и расходились в разные стороны.

Дмитрий опаздывал, что было на него, в общем-то, не похоже. Лелька уже довольно сильно замерзла, когда он вдруг появился из-за угла здания и тихонько свистнул, привлекая ее внимание. Поскальзываясь на тоненьких каблучках, она сбежала с заледенелого крыльца, приблизилась к нему и ойкнула. Рядом с ним, сливаясь с черным кустом, сидела огромная собака.

— Кто это? — спросила Лелька. — Где ты его взял?

— Это Дик. Мы с ним вместе работаем, — ответил Дмитрий, любовно поглаживая пса по холке. — Это то самое подкрепление, которое я тебе обещал.

— Мы будем пугать его собакой? — догадалась Лелька. — Могли бы и Цезаря взять.

— Цезарь, конечно, умный, но добрый, — усмехнулся Дмитрий. — По-моему, мы как раз это обсуждали перед тем, как поймать твоего малахольного Петю.

— А Дик злой? — Лелька опасливо покосилась на собачью морду, находившуюся в паре сантиметров от ее бедра. Морда была умная.

— А Дик — выдрессированный, — дипломатично ответил Дмитрий и, покосившись на ее ботиночки, покачал головой. — Дурында, кто в такой обуви на войну собирается! Как ты в снег полезешь?

— А надо?

— Надо. Мы с тобой должны пробраться вон к тому окну, — он показал на светящееся на торцевой стене окошко, — и понаблюдать немного.

Проваливаясь в снег и проклиная себя за то, что она действительно не надела теплые, нескользкие и устойчивые угги, Лелька вслед за Дмитрием и Диком пролезла вплотную к окну и, не дыша, заглянула внутрь. Перед ней был небольшой спортивный зал, в котором находилось девять мальчишек-подростков. Она не поленилась их сосчитать. Мальчишки были одеты не в спортивные костюмы, как она рассчитывала увидеть, а в повседневную одежду — джинсы и толстовки. Перед ними в позе лотоса сидел худой человек со стянутыми в тощий конский хвост волосами, тоже одетый в джинсы и вытянутый свитер, и что-то оживленно говорил. Лелька подтянулась поближе, чтобы расслышать, и стукнулась лбом в стекло.

— Тише, — прошипел Дмитрий. — Не надо обращать на себя внимание.

— А почему они так одеты, если у них тренировка? — шепотом спросила она.

— Леля, если мы их не слышим, то и они нас не слышат, — усмехнулся он. — В том-то и дело, что у них не тренировка. Этот упырь собирает своих последователей, которым проповедует убийство собак. Это у них собрание такое. Последнее. — Он нехорошо усмехнулся.

— А что мы будем делать?

— Придет время — узнаешь, — спокойно ответил он.

— А когда оно придет?

— По моим представлениям, минут через десять. — Дмитрий откинул рукав и посмотрел на часы.

Действительно, довольно скоро тощий мужчина поднялся и дал мальчишкам знак расходиться. Те стайками по два-три человека потянулись к дверям.

— Леля, сейчас ты обойдешь здание и войдешь внутрь, — приказал Дмитрий. Это звучало именно как приказ. — Твоя задача — дождаться, пока все дети уйдут, и задержать эту гниду внутри. Одного.

— А как? — Лелька в недоумении взглянула на него.

— Леля, включи мозг. Ты же деловая женщина, к тому же привлекательная. В свободное от убийства собак время этот гад проводит тренировки по карате. Скажешь ему, что ты бы очень хотела привести к нему в секцию сына. Что он ботаник из лицея, которому нужен мужской пригляд. Что тебе рассказывали, что это лучший тренер во всей вселенной. В общем, придумай что-нибудь. Твоя задача — задержать его, пока все уйдут, и отвлечь его внимание от окна. А когда я появлюсь, ты должна будешь сделать еще одно дело. Видишь, там стул стоит. — Лелька кивнула. — Надо будет вставить его ножку в дверную ручку. Сможешь?

— Смогу. — Лелька засмеялась. — В своей школьной юности я проделывала это тыщу раз.

— Вот и прекрасно. Все, иди.

— А как ты собираешься туда попасть, да еще с Диком?

— В окно влезу.

— Ты его разобьешь? Народ же сбежится.

— Мадам, что у вас за бандитские наклонности! Я еще прошлой ночью штапики аккуратно вынул. Так что пока эта тощая горилла будет облизываться на твои аппетитные формы, я в лучшем виде выставлю стекло. Иди.

Снова утопая в снегу, Лелька послушно выбралась на дорожку и, обогнув здание, подошла к крыльцу. Выбегавшие на него шестнадцати-семнадцатилетние юноши были возбуждены совсем по-иному, чем те, которых она видела полчаса назад. Бушевавшая в них энергия была наполнена темной злой силой. Эти парни были готовы убивать и испытывали удовольствие, предвкушая это убийство. Убийство ни в чем не повинных собак. Лелька вздрогнула и ускорила шаг.

Торопилась она не зря. Когда она вошла в зал, в нем уже никого не было, кроме тренера, который натягивал куртку из кожзаменителя, явно собираясь уходить. Приблизившись к нему, Лелька встала так, чтобы он повернулся спиной к окнам.

— У вас ко мне дело? — спросил он. — Я уже ухожу.

— Да, Игорь Валерьевич. — Она вовремя вспомнила имя, которое накануне вечером выяснила у Максима, и лучезарно улыбнулась, выставив вперед свою выдающуюся грудь, обтянутую тонким трикотажем умопомрачительно дорогой кофточки. «Все-таки правильно я оделась, и каблуки тут очень даже в тему», — невольно подумала она. Тренер тут же «повелся» и уставился в ее вырез, невольно сглотнув. Острый кадык дернулся на тощей, плохо выбритой шее, и к горлу Лельки тут же подступила тошнота.

— Давайте, если коротко, — недовольно буркнул он, переводя взгляд с ее груди на ухоженное симпатичное лицо и оценивая бриллианты в ушах.

— Конечно, коротко, очень коротко, — жеманно засюсюкала Лелька, строя из себя сладкую дурочку. — Видите ли, уважаемый Игорь Валерьевич, в наше время женщине так тяжело одной, без мужской поддержки воспитывать детей. Особенно сыновей, ну, вы понимаете, о чем я. — Она в притворном волнении положила холеную руку на изящную шею и провела вниз, к груди. Хищно полыхнул еще один бриллиант, теперь уже на пальце, и тренер снова уставился на ее грудь, на которой застыла рука, чуть поглаживающая тонкую ткань, чтобы убрать несуществующую соринку.

— Э-э-э, понимаю. — Тренер уже несся в расставленный капкан, как осел за морковкой. Глядя чуть мимо его грязной, давно не стриженной головы (при виде таких голов Лелька, как парикмахер, испытывала нравственные страдания), она заметила, как беззвучно исчезло стекло в оконной раме, и, отвлекая его внимание еще сильнее, хотя это казалось невозможным, провела руками по изгибам своего роскошного тела.

— Простите меня, Игорь Валерьевич, я так волнуюсь, — пролепетала она и чуть повернулась, чтобы успеть броситься к стоящему у двери стулу.

— Я что-то потерял нить нашего разговора, — признался тренер и обернулся на стук, раздавшийся у окна. Под окном вставал с корточек неизвестный ему мужик, а прямо на него мчалась огромная овчарка, вызывая в памяти чудище из «Собаки Баскервилей». Знойная красотка, к которой он уже начал испытывать интерес, метнулась к двери, захлопнула ее и зачем-то вставила в ручку ножку стула.

— Что тут происходит? — фальцетом закричал он и захрипел, падая на спину под тяжестью чудища, которое тут же вцепилось ему в горло. — Помогите. — Это было произнесено уже шепотом.

— Бог поможет, — спокойно ответил Дмитрий, взяв второй стул и спокойно садясь рядом с распластанным телом врага. — Дик, ты не там держишь. Так он разговаривать не сможет. Любезный, сейчас он отпустит твое горло, но лучше тебе не издавать ни звука без моей команды.

— Почему? — прошипел несчастный, чувствуя, как ослабевает собачья хватка, и тут же замолчал, пронзенный ужасом, — теперь собачьи зубы аккуратно сомкнулись вокруг его гениталий.

— Потому, — спокойно ответил Дмитрий. — Молодец, Дик. Умница. Я понимаю, что тебе противно держать за яйца это немытое чучело, но ты уж потерпи. — Лелька у двери, не выдержав, засмеялась.

— Что вам нужно? — жалобно, но тихо спросил тренер, реально оценивая угрозу, исходящую от жуткой псины.

— Да уж не твои фамильные драгоценности. Сейчас я включу камеру на мобильном телефоне, и ты мне обстоятельно и в подробностях расскажешь, как ты организовал преступную группу для травли собак.

— Ага, я совсем дурак в таком признаваться. — Дмитрий чуть приподнял бровь, и Дик тут же послушно сжал челюсти, заставив тренера закричать от страха.

— Не ори. Я же тебя предупредил, — укоризненно заметил Дмитрий. — Ладно, Дик, можешь немного ослабить хватку, я боюсь, чтобы тебя не стошнило. Итак, повторяю задание: рассказать на камеру, кто ты такой, как тебя зовут и как ты придумал и возглавил банду догхантеров. Давай, начинай.

Он достал из кармана телефон с надкусанным яблоком на крышке и навел его на лежащего на полу тренера.

— Тебе все равно никто не поверит, — запыхтел тот. — Доказательства, добытые пытками, в расчет не принимаются.

— Во-первых, где тут видно, что тебя пытают? — удивился Дмитрий. — Я, кроме твоей мерзкой рожи крупным планом, ничего снимать не буду. А во-вторых, с чего ты взял, что я собираюсь вмешивать в это дело правоохранительные органы?

— А зачем тогда запись? — Тренер был слегка сбит с толку, но неожиданно начал успокаиваться.

— А я ее в Сеть выложу. На все городские форумы. Хозяева, похоронившие своих любимцев, должны знать врага в лицо. Думаю, что после этого пару месяцев тебя периодически будут бить.

Мужик нервно сглотнул. По щекам его поползли красные пятна.

— Ты сумасшедший? — спросил он.

— Нет. Я-то как раз здоровый. Это ты сумасшедший. Садизм — это болезнь, психическое отклонение, ты разве не знал? Но я тебе гарантирую, что мы с Диком тебя вылечим. Не тяни ты время, вечер на дворе. Давай, исповедуйся, чучело.

Судорожно глядя в глазок видеокамеры, тренер начал говорить. Периодически Дмитрий задавал вопросы, что-то уточнял и переспрашивал, но запись все равно заняла не больше шести-семи минут. По скромным прикидкам душегуба, на счету организованной им группы было не менее пяти десятков погибших собак.

— Так, — удовлетворенно проговорил Дмитрий и убрал телефон в карман. — Первую часть Марлезонского балета мы закончили. Молодец, справился с поставленной задачей.

— А что, будет и вторая часть? — Тренер скосил глаза книзу, где между его разведенных ног примостился Дик.

— Конечно, балет всегда бывает в двух частях, — заверил его Дмитрий. — Дик!

Пес, не разжимая челюстей, поднял морду на хозяина и, получив едва заметный знак, сжал их сильнее. Тренер завизжал. С той стороны двери кто-то начал дергать ручку.

— Игорь, у тебя все в порядке? — Голос был женский.

— Я же велел не привлекать внимание, — укоризненно заместил Дмитрий. — Давай, исправляй ситуацию, иначе до того, как к тебе придут на помощь, ты станешь кастратом.

— Зинка, уйди, мы тут со знакомыми приемы отрабатываем, — тонким фальцетом закричал тренер. На лбу у него выступила испарина.

— А ты когда освободишься? — не успокаивалась настырная, неведомая Дмитрию и Лельке Зинка.

— Девушка, мы его отпустим минут через десять максимум, — заорал Воронов. Так громко, что Лелька даже вздрогнула от неожиданности. — Девушка, но если у вас с нашим товарищем запланировано свидание, то вы лучше не ждите. У него сегодня не получится.

— Почему? — глупо спросила сбитая с толку Зинка.

— Да потому что не встанет у него, девушка, — задушевно ответил Дмитрий. И, глядя на поверженного врага, ласково добавил: — Если вообще когда-нибудь встанет. — Прямо под собачьей пастью на штанах тренера начало расползаться мокрое пятно. — Фу, — поморщился Воронов. — Дик, прости ты меня за этого ссыкуна. Потом выйдем, водички попьешь. Ну что ж, дорогой ты наш товарищ, — снова обратился он к трясущемуся, жалкому существу в мокрых штанах, лежащему перед ним. — Запомни одну простую, как мычание, вещь, которую я тебе сейчас скажу. Хорошо запомни, надолго. Впечатай в память, так сказать.

Если в городе от отравы, даже случайно, погибнет хотя бы одна собака, то Дик выгрызет тебе яйца. Я это говорю абсолютно на полном серьезе. Я знаю, где ты работаешь и где живешь, поэтому, как бы ты ни прятался и ни хоронился, в один прекрасный день мы с Диком встретим тебя в укромном месте, и тогда ты всю оставшуюся жизнь будешь говорить тоненьким голосом и станешь на десяток граммов легче. Я не шучу. Отныне ты должен молиться, чтобы в городе не завелся еще какой-нибудь придурок, который захочет стать народным мстителем и травить собак. Можешь вести разъяснительную работу в массах, чтобы этого не случилось. Ты меня понял?

Тренер судорожно кивнул.

— Ты обзвонишь всех своих юных убийц и объяснишь им, что отныне ваша отравительная деятельность закончилась. Что ты им будешь говорить, как объяснять, как мотивировать, меня не касается. Но сроку я тебе даю три дня. Как раз синяки от зубов Дика сойдут. После этого любая погибшая собака будет на твоей совести, и ты можешь вбивать в стену гвоздь для твоих оторванных причиндалов.

Из глаз тренера катились крупные слезы страха и унижения.

— Что, мучительно больно? И страшно? — участливо спросил Воронов.

Тот кивнул.

— Отравленным собакам тоже было больно и страшно, и умирали они мучительной смертью. — В спокойном до этого голосе Воронова прорезалась ярость, и, отреагировав на нее, Дик еще сильнее сжал зубы. Тренер снова взвыл, слезы по его лицу катились уже градом.

— Кстати, чтобы тебе был понятен масштаб приключившегося с тобой бедствия, скажу, что таких собак, как Дик, у меня примерно полтора десятка. Дик, конечно, лучший, но все остальные тоже прекрасно понимают, чего я от них хочу. Усек, падаль?

Оставив извивающегося в рыданиях человека на полу, Дмитрий отозвал Дика, кивнул Лельке и, подойдя к двери, рывком вытащил стул.

— Все, концерт окончен, — сказал он. — Пошли домой. А то с этой сволочью в одной комнате дышать нечем.

Взбудораженная вечерним приключением Лелька полночи не могла уснуть. Она понимала, что то, что устроил Дмитрий в клубе «Банзай», во-первых, незаконно, а во-вторых, крайне сомнительно с точки зрения морали. Однако она вспоминала распластанного на коленях Максима Цезаря, сотрясаемого судорогами, и моральные принципы как-то отходили на второй план, размывались и терялись вдали.

«Зло должно быть наказано, — думала она, ворочаясь в кровати. — Этого гада не убили, не нанесли ему телесных повреждений. Его только унизили и напугали. Сильно напугали. Так сильно, что собаки, скорее всего, действительно перестанут гибнуть». Будет ли Дмитрий воплощать свою угрозу в жизнь, если догхантеры не прекратят свою деятельность, она предпочла у него не спрашивать.

Невыспавшаяся и потому злая, она к восьми утра приехала в салон. Финансистке из правительства снова экстренно понадобилась укладка «от Молодцовой», а потому нелюбовь к ранним подъемам пришлось отодвинуть на задний план.

С утра у нее все валилось из рук, она разбила любимую, привезенную Алисой из Лондона, чашку, чуть не обварилась кофе, порвала натягиваемые второпях колготки, а потому примчалась в салон минуты за три до назначенного клиентке срока. Паркуя машину, она даже увидела, как везде и всегда ходившая пешком финансистка появилась в конце улицы.

Влетев в холл, она чуть не врезалась в бабу Валю, натягивающую тряпку на новомодную «валявку».

— Доброе утро, Любовь Павловна, — певуче поздоровалась старуха, отдуваясь.

— Доброе утро, — бросила торопящаяся Лелька.

— Ба-а-а, тебе еще вода будет нужна или я могу идти? — Из туалета в конце коридора вышел с ведром в руках Петя, который, увидев Лельку, отчаянно покраснел и, поставив ведро возле бабки, независимо отвернулся. В коротком взгляде, брошенном на Лельку, была мольба.

«Вот дурачок! — невольно подумала она. — Боится, что я сейчас бабушке расскажу, чем ее драгоценный внучок в свободное от учебы и помощи ей время промышляет. Не понимает, что я ни за что не стану старуху попусту тревожить». А вслух сказала:

— Хорошего вы, баба Валя, внука воспитали. Почти каждый же день вам помогать приезжает. Молодец ты, Петя, что о бабушке заботишься.

— Ой, правда, Пална! Такой у меня внучок хороший, что не нарадуюся, — охотно подхватила разговор старая уборщица. — У подружек-то моих внуки к бабкам носа не кажут. Не допросишься огород вскопать. А мой Петенька, и просить не надо, все сделает.

— Молодец, хороший мальчик, — чуть насмешливо сказала Лелька. — Любовь к ближнему — богоугодное качество, ты его береги, Петенька.

На глазах Пети появились слезы. Хлюпнув носом, он схватил с вешалки в углу куртку и выбежал на улицу. За не успевшей закрыться дверью послышалось глухое рыдание.

— Что это с ним? — озабоченно проговорила баба Валя.

— Не переживайте. Скромный он у вас просто. Застеснялся, что похвалили, — ответила Лелька и, расплывшись в дежурной улыбке, поспешила навстречу входящей клиентке.

Глава 16

Жизненный расклад

Чтобы понять, как ты живешь, надо жить. Не думать об этом, а жить с этим.

Хелена Бонэм Картер

Иван Бунин с интересом смотрел на сидящую перед ним женщину. Она была уже немолода, приближалась к пенсионному рубежу, но явно следила за собой. Волосы и руки у нее были ухожены, гладкость лица свидетельствовала о приверженности к пластической хирургии, одежда была строгой, но довольно дорогой и со вкусом подобранной.

Эта женщина знала цену как себе, так и деньгам. И лишь усталое, слегка покорное выражение лица выдавало, что и в ее жизни были горести и переживания, оставившие след не только на внешности, но наверняка и в душе. Звали женщину Ольгой Сергеевной Широковой. Она приходилась женой Павлу Широкову и матерью Федору.

Бунин и сам не знал, зачем он вызвал ее на беседу. Что хотел узнать. Какие-то глубоко сидящие азартные инстинкты, которые он сам привык называть интуицией, толкали его на решения, которые он не всегда мог объяснить.

Ольга Сергеевна была непростая штучка. Дочка первого секретаря областного обкома КПСС выросла в условиях полного комфорта, но не вседозволенности. Особой красавицей она не была, очки с сильными бифокальными линзами еще больше портили ее внешность, потому что удивительно не шли к ее маленькому, остроносенькому лицу.

Отец ее был истинным партийцем, свято верящим в коммунистические идеалы, и чванство в дочери подавлял на корню. Ей и в голову не приходило хвастаться их большой четырехкомнатной квартирой, или машиной «Волга», или поездками на морские курорты, или возможностью одеваться на закрытой базе, чтобы приходить на занятия в гэдээровских водолазках, югославских сапогах и финских пальто.

Она считала себя такой же, как все, и была полна решимости поехать по распределению в сельскую глубинку, чтобы учить детей литературе и русскому языку, рассказывать им про Сонечку Мармеладову и Катерину Островского. Впрочем, ее идейный отец до таких крайностей не доходил даже в мыслях, поэтому и ему, и всем окружающим, помимо самой Ольги Сергеевны, было понятно, что по окончании института ее ждет аспирантура и престижная, спокойная работа на кафедре русского языка.

Ее судьба со всеми ее раскладами была абсолютно ясна и понятна и молодому доценту кафедры литературы Павлу Широкову, недавно защитившему диссертацию, получившему степень и обдумывающему планы на будущее. Слоняющаяся по институтским коридорам свободная дочка первого секретаря обкома вносила в эти планы известную перспективу. А потому очень быстро Ольга стала законной женой высокого красавца-блондина, чему предшествовали всего два-три месяца страстных ухаживаний и яростной читки Мандельштама.

Отец был не против. Он четко отдавал себе отчет, что дочка у него не красавица, а потому прельстить может лишь охотников за приданым. Доцент, по крайней мере, выглядел прилично и соответствовал занимаемому статусу в табели о рангах. Был реально увлечен наукой, ухаживал красиво, разговаривал почтительно, держался не нагло и нравился до этого сидевшей в девках дочке до обморочного тумана в глазах.

В общем, все свершилось ко всеобщему удовлетворению. И будущее молодой пары было расписано и предрешено на много лет вперед. И Павел Широков уже с удовольствием предвкушал написание докторской, место завкафедрой, а потом славный карьерный путь, который должен был закончиться ни больше ни меньше как в должности ректора педагогического института.

Молодым тут же дали от вуза двухкомнатную квартиру. Причем свекор многозначительно намекал на то, что уже очень скоро она будет заменена на трех-четырехкомнатный кооператив. Павел сдал на права, поскольку свадебным подарком тестя стали новенькие «Жигули». В гостиной красовалась чешская стенка и висела чешская же люстра. Через год родился сын Феденька. Жизнь переливалась радужными красками, и никто не мог предугадать, что вскоре все благополучие, казавшееся таким незыблемым, рухнет под обломками общественного строя.

После запрета КПСС свекор стал никому не нужным и совсем не почетным пенсионером и очень скоро умер от навалившегося на него в депрессии рака. Холеная и надменная свекровь, преподающая в том же институте научный коммунизм, превратилась в тихую и незаметную старушку, а Ольга Широкова — в рядовую, ничем не примечательную жену.

Крушение всех надежд стало для Павла Широкова серьезным ударом. Преподавательский труд из престижного и высокооплачиваемого превратился в нечто непонятное. Их с Ольгой доцентских зарплат еле-еле хватало, чтобы сводить концы с концами. Стало понятно, что докторскую он не вытянет, на кандидатскую-то таланта едва хватило. Да и вожделенный статус доктора филологических наук больше не давал никаких преимуществ, теперь ценилось умение покупать и продавать, делать деньги, создавать бизнес. Таких талантов у Павла Широкова тоже не было. Он по-прежнему читал лекции и декламировал Мандельштама, а после работы ложился дома на начинающий продавливаться диван и полностью устранялся от решения любых бытовых проблем, которые всем своим весом легли на плечи Ольги.

Она занималась репетиторством и штопала колготки. Выкраивала из скудного семейного бюджета деньги на виноград для Феденьки и новые ботинки для мужа, перелицовывала старые импортные юбки и по-новому перевязывала шелковый шарфик, привезенный отцом из давней поездки во Францию.

Муж ее не любил. Эта неприятная истина открылась ей не сразу, но, открывшись, не придавила к земле неподъемным грузом. Ольга восприняла этот факт как данность. Нет, Павел ей не изменял. Ему было слишком лень начинать ухаживать за студентками. Не было денег на подарки и рестораны. Страшили потенциальные неприятности с возможной беременностью любовниц и связанными с этим расходами. Нет, он ей не изменял. Но и не любил, живя рядом как квартирант, с каждым годом становясь все большей и большей обузой.

Впрочем, Ольгу это устраивало. Статус замужней дамы она терять не хотела, на новое перспективное замужество не надеялась, а ребенку был нужен отец, это даже не обсуждалось. Тянулись унылые годы безрадостного существования. Рос сын. И в этом спокойном постоянстве жизни не было ничего, что грозило бы безмятежному Ольгиному покою. Не хуже, чем у других, и ладно.

Все изменилось десять лет назад, когда она неожиданно для себя и уж тем более для мужа стала риелтором. Умерла мама, и Ольга занялась продажей родительской четырехкомнатной квартиры. Она планировала купить однокомнатную для Феди, к тому моменту ставшему студентом, однокомнатную для сдачи внаем, чтобы пополнить скудный семейный бюджет, а оставшиеся деньги пустить на ремонт их стремительно ветшающей двушки.

Смотреть квартиры, выбирать лучшие оказалось очень увлекательно, совершенно случайно она параллельно нашла варианты обмена двум своим институтским приятельницам, потом помогла соседке, а затем бросила институт, сняла офис неподалеку от дома и погрузилась в операции с недвижимостью, которые оказались ее коньком, ее альфой и омегой, делом всей ее жизни.

Впервые за ее семейную жизнь у нее появились свободные деньги. Ее деньги, которым она была хозяйкой. Естественно, что Павел, сперва высмеивавший ее затею, а затем заткнувшийся, так как она стала зарабатывать в два, четыре, а потом и в десять раз больше, чем он, имел на эти деньги виды. Да еще какие. Он мечтал о новой машине взамен латаного-перелатаного «жигуленка», грезил о Риме и Париже, поговаривал о покупке загородного дома и неожиданно пристрастился к дорогому коньяку.

Но тут уже Ольга встала насмерть. Неудачник муж, когда-то женившийся на ней ради карьеры и за всю жизнь не ударивший палец о палец ради ее благополучия, не имел никаких прав на ее собственным трудом заработанные деньги. Машину она ему, правда, купила, но не «Фольксваген» и не «БМВ», как он мечтал, а «Ладу Калину», смотревшуюся рядом с его потертыми штанами и обвисшим пузом вполне органично.

Загородный дом в ее планах тоже был, но, купленный, отремонтированный и перестроенный, он стал новым жилищем только для нее одной. Ошарашенному мужу она сказала, что от него уходит. А сыну предложила перебраться в купленную ему однокомнатную квартиру, гораздо больше и современнее той, первой, с которой когда-то начиналась ее риелторская карьера, и начать жить самостоятельно.

К тому моменту Феде уже исполнилось 24 года, но, немного поразмыслив, он предпочел остаться с отцом, сдав свою квартиру, чтобы можно было жить, не работая. Все свободное время он отдавал музыке.

Изумившийся до глубины души Павел ее вероломство, впрочем, пережил довольно спокойно. По-прежнему работал в институте, кое-как вел хозяйство, покупая готовую еду в супермаркете, к сыну не приставал и по-прежнему все свободное время валялся с книжкой на уже совсем продавленном диване. Официально они разводиться не стали, чтобы не делить нажитое Ольгой имущество, за что Павел все-таки выторговал у нее небольшие алименты. Каждый месяц она клала ему на карточку десять тысяч рублей, и никаких претензий к ней он не имел.

Скромность мужниных потребностей вызывала у Ольги жалость вкупе с брезгливостью, но в одностороннем порядке увеличивать компенсацию она не стала, предпочитая тратить деньги на молодого любовника, который жил с ней в ее роскошном загородном доме.

В общем, штучка была интересная, и сейчас она сидела перед майором Буниным, спокойно, без всякого волнения отвечая на его вопросы о Павле, Феде и их взаимоотношениях с Александром Гоголиным.

Готовясь к этой встрече, Бунин, наверное, в тысячный раз благодарил судьбу за то, что она свела его с пятью замечательными подругами, которые постоянно помогали ему в его расследованиях. То есть поначалу-то он считал, что Алиса Стрельцова, Наталья Удальцова, Любовь Молодцова, Инна Полянская и Настя Романова ему, наоборот, только мешают, но на практике каждый раз выходило, что без их неоценимой помощи ему было бы туго.

Алиса не только помогла ему вычислить жестокого преступника, но и подарила встречу с Иришкой. Наталья выступила в роли живца, на которого легко попался убийца, проходящий по делу о перстне царя Соломона. Настырная репортерка Инна постоянно вертелась под ногами и вообще влезала ему в печенки, но советы давала дельные и толковые, потому что обладала острым умом и удивительной наблюдательностью. Настя оказалась верным и надежным другом, который горой стоял за своих. А Лелька неизменно заражала оптимизмом, стригла по первой же просьбе, а теперь еще и на глазах изумленной публики возвращала к жизни Димку Воронова.

Все дамы, а также члены их семей вообще приходили на помощь по первому зову. Вот и сейчас секретами, как подобрать ключик к Ольге Широковой, с Иваном поделился муж Натальи Леонид Удальцов. Профессор кафедры русского языка, он много лет проработал вместе с Ольгой Сергеевной, да и самого Широкова знал достаточно хорошо. Именно он рассказал Ивану всю историю их семьи, а также составил точный психологический портрет Ольги, который помог майору Бунину правильно выстроить разговор с ней.

— Скажите, Ольга Сергеевна, а ваш муж давно дружит с Александром Васильевичем Гоголиным?

— С молодости. Знаете, молодые педагоги в вузе всегда держатся вместе. Преподавательская среда очень консервативна. И интриг в ней ничуть не меньше, чем среди актеров. Старые, умудренные опытом и сединами, не очень охотно уступают дорогу молодежи. Отдают самые неудобные пары, сверх меры нагружают писаниной. Поэтому молодняк, даже с разных кафедр, старается держаться вместе. Мы праздники вместе отмечали, в походы ходили. Молодость — веселое время.

— Но ведь Гоголин младше вашего мужа.

— Ну и что? — Ольга пожала плечами под безукоризненным строгим пиджаком. — Вообще-то это я их познакомила. Наши семьи дружили. Бабушка Гоголина хорошо знала моих родителей, поэтому я с ним практически выросла. Мы на многих праздниках встречались.

— Бабушка?

— Да. Ее звали Аделаида Сергеевна, она была чуть ли не дворянских кровей, по крайней мере, держалась очень благородно. Муж ее — генерал, областной военком, оттуда мой отец его и знал. Дочка у них была какая-то непутевая. Тихая, бледная, то ли мышка, то ли моль. И вдруг родила без мужа. Как раз Сашку и родила. Они фрустрированы, конечно, были ужасно, но из дома ее выгонять не стали, Сашку приняли и воспитывали. Аделаида Сергеевна ему практически за мать была. Дочка ее все стихи читала, иногда у нее нервные срывы бывали, они ее тогда потихоньку в психбольницу укладывали, в нервное отделение. Она как растение жила, практически из дома не выходила. Переводила с английского, так рукописи эти забирать и отдавать Аделаида Сергеевна ездила. И Сашка. Сколько я его помню, всегда при бабушке был.

— А потом?

— А что потом? Генерал умер, Сашка, наверное, класс в пятый ходил. Бабушка его дальше одна тянула, матери не доверяла. Мы с ним нечасто виделись. Только на детских праздниках. Аделаида Сергеевна до них была большая мастерица. Я таких замечательных дней рождения, как у Сашки, ни у кого больше не видела. С конкурсами, призами, театрализованными представлениями. Потом мы стали старше, праздники прекратились. И несколько лет мы с Сашкой не виделись. Ну, то есть встречались, конечно, в институте, привет, привет. Я на филфаке, он на биофаке, друзей общих нет.

Я знала, что у него бабушка умерла, что они с матерью вдвоем остались. А потом она то ли замуж вышла, то ли просто мужика какого-то в дом привела. Сашка переживал очень, прямо с лица спал. В институте дневал и ночевал, все опыты на своих растениях ставил. Поэтому никто и не удивился, что он после института на кафедре остался, в аспирантуру поступил.

Я на последнем курсе замуж за Павла вышла. Тоже в аспирантуру поступила. И начали мы общаться уже как молодые преподаватели, тем более что потом квартиру в одном доме получили.

— А как же ему квартиру дали, у него же было жилье? — полюбопытствовал Бунин.

— Ну, я же сказала, что мать у него замуж вышла. Прописала этого своего мужа к себе. А он своих детей от предыдущего брака прописал. В общем, по метрам Сашке квартира была очень даже положена, а жить с матерью и ее новой семьей он уже не мог совсем.

— То есть вы общались. А вас не удивляло, что Александр Васильевич не женится?

— Простите, вас как зовут?

— Иван Александрович.

— Видите ли, Иван Александрович, я одной из первых узнала, что Сашка — голубой. Мы одной компанией долго общались, понимаете? И Сашка своих пристрастий и не скрывал никогда. Именно поэтому с ним было очень здорово дружить. Мужчины-гомосексуалисты лучше всех понимают женщин.

— А ваш муж?

— Знал ли Павел? Нет, конечно. Он, видите ли, входит в российское большинство, которое считает нетрадиционную сексуальную ориентацию отклонением, поэтому мы никогда с ним эту тему не обсуждали. Он просто дружил с Сашкой, ничего не зная о его… м-м-м… предпочтениях. Они обсуждали искусство, литературу, поэзию. Мой муж, знаете ли, вообще всегда был человеком, крайне далеким от бытовых сторон жизни. Он женился на мне довольно поздно, поэтому в холостяцкой жизни Гоголина не видел ничего странного.

— А как он отнесся к тому, что Александр Васильевич усыновил ребенка?

— С уважительным непониманием. Сам он на такой поступок не способен, но отнесся к этому как к доброму чудачеству.

— А вы?

— Что я?

— Вы, зная о пристрастиях Гоголина, не сочли это двусмысленным?

— Сочла, — чуть резче, чем раньше, ответила Ольга Широкова. — Но я предпочла закрыть глаза на эту двусмысленность, за что и поплатилась.

— В смысле?

— Простите, Иван Александрович, можно я закурю?

— Да, конечно. — Иван пододвинул к ней пепельницу и предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Я, в общем-то, не собиралась перетрясать на людях грязное белье моей семьи, — сказала она и затянулась. — Но понимаю, что интересуетесь вы явно неспроста. Видите ли, Иван Александрович, дело в том, что Гоголин совратил моего сына.

— Что-о-о-о?

— Феде было лет девятнадцать. Он понимал, что трещина между мной и Павлом растет, страдал от этого, он был очень домашним ребенком. И потянулся к Гоголину, который его привечал, расспрашивал про музыкальные успехи, давал советы, дарил пластинки, редкие, дорогие, которые было трудно достать. Паша в их дружбе не видел ничего предосудительного, он же не знал про Гоголина, а я была с утра до вечера занята, и когда все поняла, было уже поздно.

— И вы не рассказали мужу?

— Нет, он бы не пережил такого удара. Для него это было бы чудовищно. А для меня Федя — мой сын, и я люблю его любым. Их роман длится уже много лет, хотя я знаю, что у Феденьки бывают и другие мужчины.

— А как к этому относится Гоголин?

— Думаю, что он про это не знает. — Она снова с силой затянулась.

— Вы так спокойно про это говорите…

— Когда я про это узнала, мне хотелось расцарапать Сашке лицо. Но Федя был уже совершеннолетний. И если его это радовало, то я бы ничего не добилась запретами, только психику бы ему искалечила. Поэтому я решила просто оставить все, как есть.

— То есть вы самоустранились?

— Считайте так. Как раз в это время в моей жизни наступил новый этап. Я стала жить так, как всегда мечтала. Я все для этого сделала сама. Мне никто не помогал. И тащить за собой в новую жизнь проблемы старой семьи мне не хотелось. В конце концов, Федя жив, здоров и счастлив. Для матери этого вполне достаточно.

— Ольга Сергеевна, а как по-вашему, Гоголин — жестокий человек?

— Сашка-то? Нет, что вы. Он, конечно, волевой, всегда добивается поставленных целей, но в душе очень мягкий и ранимый. У него это с детства. Знаете, властная бабушка, вялая тихоня-мать, которая после смерти Аделаиды Сергеевны как с цепи сорвалась, превратившись чуть ли не в нимфоманку, все это, несомненно, сказалось на его психике. У Сашки очень подвижная нервная система, он такой… легковозбудимый, да. Но не жестокий. А вы мне не скажете, что случилось?

— Нет, Ольга Сергеевна, и я очень попрошу вас отнестись к этому с пониманием и никому не рассказывать о нашем разговоре.

— Хорошо. — Она снова повела плечами. — Я бы не достигла успеха в бизнесе, если бы была треплива. Рано или поздно я ведь все равно обо всем узнаю, а любопытство мне не присуще. Тем более когда речь идет о моем бывшем муже и Гоголине.

Накинув невесомую курточку из стриженой норки, она спокойно покинула кабинет Ивана. Он зачарованно смотрел ей вслед.

— Железобетонная женщина, — пробормотал он. — Так-то речь идет о ее сыне. Но она, похоже, полностью отряхнула прах старой семьи со своих ног. Ничем ее не прошибешь.

Посидев в задумчивости совсем немного, он сделал новую запись в своем ежедневнике. Проверить алиби Ольги Широковой на даты убийств. В конце концов, у нее был весьма солидный повод на самом деле ненавидеть Гоголина так сильно, чтобы захотеть его подставить, выставив маньяком. Женщины способны на все. А уж сильные женщины — тем более.

Глава 17

Надежды маленький оркестрик

Все всегда заканчивается хорошо. Если все закончилось плохо, значит, это еще не конец.

Пауло Коэльо

Маленький летучий штаб, как это называла Лелька, собрался у нее на кухне, чтобы обсудить, как продвигается расследование. Максим уже отправился спать, но в любом случае он бы не стал подслушивать, о чем говорят мамины друзья за закрытой дверью кухни. Это было абсолютно исключено.

Лелька видела, что Иван Бунин напряжен. Вообще-то разглашать тайну следствия он не имел права, и если это станет известно, ему так влетит, что мама дорогая. Но Лелька отлично понимала, почему он это делает. Ради Воронова. Ради возвращения его интереса к жизни и расследованию. И ради этого Иван был готов рискнуть.

Дмитрий же действительно менялся на глазах. Даже глубокие морщины на лбу, казалось, разгладились. В еще совсем недавно пустых глазах горел неукротимый огонь. Кроме того, его огромный опыт был бесценным, и хотя сама Лелька мало в этом понимала, Иван не скрывал, что советы друга существенно помогают ему продвигаться в поисках убийцы.

Также Лелька не очень понимала, за какие такие заслуги в штаб включили ее, но глупых вопросов не задавала, чтобы Бунин и Воронов не опомнились и не перенесли свои сыщицкие встречи на какую-нибудь другую территорию. Ей было интересно и жутковато слушать их разговоры. И нравилось сидеть с ними плечом к плечу. Они оба были прекрасными образцами мужской надежности, которой так не хватало в ее одинокой, нелегкой жизни.

Сегодня на встрече присутствовала еще Инна Полянская. Лелька понимала, что, когда подруга рано или поздно узнает про их сыскную деятельность, ей самой придется отдуваться за то, что это увлекательнейшее занятие прошло мимо настырной журналистки Инессы Перцевой.

— Вань, — спросила она днем, когда они договаривались о встрече, и перешла на самый подхалимский тон, на который только была способна. — Вань, а Вань, а давай Инку тоже позовем. Ты же знаешь, что, пока ты ей не разрешишь, она ни строчки не напишет.

Бунин крякнул.

— Ты ж меня без ножа режешь! — уныло воззвал он. — Вы с Димкой и так из всех возможных инструкций меня вышибаете, а тут еще Перцева! Лель, меня ж уволят.

— Ваня, в твоей ситуации одним грехом больше, одним меньше — уже без разницы, — философски заметила Лелька, и он, скрипя зубами, согласился с таким убийственным аргументом.

Так что Инка тоже гордо восседала сейчас на кухне, благосклонно глядя на собравшихся. То, что ее пригласили в маленький летучий штаб, она оценила.

— В общем, други и подруги, — начал Бунин, искоса оглядев собравшихся, — во первых строках своего письма скажу я вам, что Гоголина можно исключить из числа подозреваемых.

— Как?! — ошарашенно воскликнула Лелька. — А это точно?

— Ну, точно вскрытие покажет, — мрачно отшутился Иван. — Мы проверили, где он находился в те даты, когда были совершены преступления. И выяснилось, что во время двух убийств он находился в городе и теоретически, с учетом того, что точное время совершения преступлений нам неизвестно, мог быть убийцей, но в день последнего убийства был в командировке в Москве. В Минобр ездил.

— Ну, сказать он мог все, что угодно, — заметил Дмитрий. — В Минобре подтвердили, что он у них был?

— С Минобром сейчас работают, — кивнул Иван. — Тут же важно мужику репутацию раньше времени не попортить. Но есть еще одно обстоятельство. Гоголин никак не мог совершить убийство твоего, Дима, сына. — Он откашлялся.

— Нормально. — Дмитрий хлопнул его по плечу. — Я вполне в состоянии слушать. Почему? Есть доказательства его невиновности?

— В то время он тоже был в Москве, уехал на недельную конференцию ученых-биологов. Его там видела целая куча народу.

— А вырваться на один день он не мог? От Москвы электричка четыре часа идет. Дел-то.

— В том-то и дело, что не мог. — Бунин покачал головой. — Накануне того дня, когда был убит Миша, — он снова покосился на Воронова, — он попал в больницу с гнойным аппендицитом. Его из гостиницы в Склиф «Скорая» доставила. И ночью накануне убийства ему была сделана полостная операция. Так что после этого он десять дней лежал в больнице. Операция дала осложнение, началось воспаление, в общем, не мог он в нашем городе оказаться и на Митинском пустыре сидеть. Никак. Факты — вещь упрямая.

— Что-то у нас во всех направлениях дыры получаются, — заволновалась Инна. — С тремя жертвами был знаком Гоголин, с четвертой — Широков. Двух человек мог убить Гоголин, а еще двух не мог. Прямо не расследование, а решето какое-то. Дырявое.

— Теперь о Широкове, — невозмутимо продолжил Иван. — Этот во время всех четырех убийств был в городе. И поскольку работа у него свободная, то никакого точного алиби у него на эти дни нет. Впрочем, так же, как у его матери.

— А она-то тут при чем? — удивилась Лелька, и Иван рассказал им все, что узнал от Ольги Широковой.

— Интересно девки пляшут, — присвистнул Дмитрий.

— Да уж, это бомба, — удовлетворенно заметила Инна. — Если выяснится, что митинский маньяк, пять лет наводящий ужас на город, это женщина, да еще дочь последнего первого секретаря обкома, я проснусь знаменитой.

— Последний первый секретарь — это круто, — засмеялась Лелька. — А знаменита ты у нас и так. Звезда ты наша! — И, став серьезной, сказала: — Ребята, если это правда, то приемному сыну Гоголина грозит смертельная опасность. Наш директор лицея фактически лишил сына Широковых нормальной жизни, и Ольга Широкова вполне может отомстить, забрав в ответ жизнь сына Гоголина. В конце концов, он же тоже юноша, поэтому может в любой момент стать жертвой митинского маньяка.

— С чего ты взяла, что он юноша? — удивилась Инна.

— Как? Ты же мне сама сказала.

— Лелька, не натягивай факты. Я тебе сказала, что Гоголин усыновил мальчика четырнадцати лет.

— А это не одно и то же?

— Нет. Потому что он усыновил его тринадцать лет назад.

Лелька ошарашенно смотрела на подругу.

— Да, — подтвердил ее правоту Бунин. — Приемному сыну Гоголина Александру сейчас уже двадцать семь лет. Так что стать жертвой убийцы ему не грозит. А вот сам он быть убийцей вполне себе даже может, тем более что на необходимые даты у него тоже нет алиби. Я проверил.

— Ужас какой-то! — Лелька зябко повела плечами. — Дело разрастается, как снежный ком. Подозреваемых становится больше и больше. Ребята, мне страшно. А если вы его не поймаете до тех пор, когда он решится на новое убийство?

— Поймаем, — произнес Дмитрий, и столько уверенности было в его голосе, что Лелька тут же безоговорочно ему поверила.

Лежа в кромешной темноте ночной комнаты, он беззвучно плакал, стараясь не разбудить сопящего рядом Сашеньку. Слезы стекали по круглым щекам и длинному носу, оставляя щипучие дорожки, и попадали в рот, горькие, как полынь.

Его плоть, много лет назад усмиренная в своем неистовом буйстве, отказывалась ему подчиняться. И ладно бы его желания были усмирены вместе с плотью, но нет, он горел в аду своих чертовых желаний, доставляющих ему нечеловеческие муки, и хорошо, слишком хорошо знал, что нужно предпринять для того, чтобы их реализовать. Вот только на этом пути его не ждало ничего, кроме возможных неприятностей. Тех самых, от которых он так прочно отгородился много лет назад, сведя к минимуму все возможные риски.

Он не виноват, что все сложилось так, как сложилось. Его отвращение к женщинам существовало на физиологическом уровне, и он не смог бы пересилить себя, даже если бы от этого зависела его жизнь. Хотя она и так от этого зависела. Уж если не жизнь, то репутация и карьера — точно.

Глотая слезы, он вспоминал, как в детстве ходил с бабушкой в баню. Летом горячую воду на месяц отключали даже в их «дворянском гнезде». Дед уезжал в санаторий, и он оставался дома с мамой и бабушкой, которая считала неразумным кипятить на кухне баки с водой. Да у них и баков-то никаких отродясь не было, а кастрюлями много не натаскаешь, как объясняла бабушка.

Мама как раз мылась из кастрюли. Ей вполне хватало одного разведенного таза, чтобы вымыть свои короткие пушистые волосы и ополоснуться самой. А он вместе с бабушкой ходил в баню — красивое двухэтажное здание с колоннами, расположенное в центре города. Ходил, разумеется, в женское отделение, потому что даже в восемь лет бабушка была уверена, что без нее он ошпарится кипятком.

Каждый июнь он с содроганием ждал субботы и уже с утра начинал томиться в предвкушении похода в баню. В жарком влажном воздухе ему сразу становилось плохо. Распаренные красные тела, снующие вокруг, качались в глазах, как в угаре. Он смежал веки, чтобы ничего не видеть, но бабушка шлепала его колючей мочалкой по тощему заду.

— Ну, и что ты стоишь, малахольный? Мы так до утра не управимся. Видишь, я уже скамейку окатила, давай, садись и мойся, вот тебе таз, вот мыло.

Под мылом бабушка понимала первый отечественный шампунь для тела «Селена», пахнущий елкой. Долгие годы при аромате еловой хвои у него перед глазами вставала серая мгла капель воды в душном воздухе и голые тетки вокруг, проявляющие к нему разную степень интереса.

Были те, кто его не замечал, и те, кто начинал строго выговаривать бабушке, что негоже водить такого большого мальчика в женскую баню, были и такие, кто, проходя мимо, старался задеть его большой мягкой грудью или с любопытством поглядывали на его не по возрасту большой писюн. Гениталии у него всегда были крупные.

На первых бабушка тоже не обращала внимания, со вторыми вступала в громкий визгливый спор, из которого всегда выходила победительницей, про третьих, видя его смущение, говорила: «Привыкай к бабьему интересу».

Но к этому невозможно было привыкнуть, и он так и не привык, хотя, когда ему исполнилось девять, бабушка все-таки вняла голосу разума и перестала брать его с собой в баню. Зато отдала в бассейн, в секцию плавания, где он ходил в душ вместе с другими пацанами. Их стройные, совсем не так, как у женщин, сложенные тела казались ему очень красивыми. Если бы он умел, он бы картины с них писал, и даже, став постарше, он спросил как-то у мамы, были ли художники, которые рисовали голыми не женщин, а мужчин.

— Обнаженными? — как всегда чуть рассеянно переспросила мама, ничуть не удивившись его вопросу. Ее сознание вообще скользило по краю жизни, не цепляясь за острые углы. Мама не замечала ничего, что могло бы вывести ее из состояния спокойного равновесия. Он даже вздрогнул, на минуту представив, что было бы, если бы он задал подобный вопрос бабушке.

А мама лишь спокойно предложила посмотреть в альбомах по искусству картины Энгра «Послы Агамемнона у Ахилла» и Давида «Леонид при Фермопилах». Полистав тяжеленные альбомы, стоящие у нее на полке, он, вздохнув, записался в библиотеку и вскоре уже знал, что юношеское тело охотно рисовали и два ученика Давида — Франсуа Жерар и Жан Брок, но все это было не то. Эта живопись не трогала, оставляла равнодушным.

Когда он мимоходом сказал об этом матери, она рассеянно посмотрела мимо него своими светлыми, чуть близорукими глазами и посоветовала еще Эдварда Мунка, опять не спросив, зачем это ему надо.

Репродукцию картины «Купающиеся мужчины», которую Мунк написал в 1907 году и которая хранилась в одном из музеев Хельсинки, он нашел довольно быстро и тщательно вгляделся в тела прорисованных на картине взрослых мужиков, которые не вызвали в нем никакого отклика. С его точки зрения, это было не так омерзительно, как голые женщины, но и красиво тоже не было.

Он изучил «спящего Эндимиона» на картинах Пинтуриккио, Чила де Конельяно, Бальдасара Перуцци, Тициана и Карпаччо, Пармиджанино и Тинторетто, Ван Дейка и Рубенса, Пуссена и Мурильо, Буше и Поттера, и все они тоже оставили его равнодушным.

Затем он узнал о двух картинах Альбрехта Дюрера — «Мужская баня» и «Женская баня». Первая была холодной, серой и скучной, напрочь лишенной эротизма. Вторая вызвала в нем воспоминания о ненавистных походах в баню с бабушкой, и он, содрогаясь в мучительных приступах рвоты, еле успел добежать до библиотечного туалета. Изображенные на гравюре голые бабы были ему омерзительны.

Пятнадцатилетний мальчик, он и сам не знал, зачем с таким постоянством ходит в зал искусств областной библиотеки, что пытается найти, но день за днем просиживал там часами, изучая историю мировой культуры и тему обнаженного мужского тела в ней. И нашел.

Купающиеся юноши. Первой картиной, которую он, затаив дыхание, увидел в одной из книг, стали «Купальщики» Фредерика Уокера. Очень скоро он уже знал, что написана она была в 1867 году и вызвала такой широкий общественный резонанс, что ей даже было посвящено несколько стихотворений. Купающиеся и играющие молодые люди, уже не мальчики, но еще не мужчины, были нежны, непосредственны и оттого особенно прекрасны. Он мог смотреть на них часами. Так же, как на купающихся парней на картинах Ханса фон Маареса, Людвига фон Хофманна, Саши Шнайдера и Макса Либермана.

Он завел отдельный альбом, который тщательно запирал в ящике стола, подальше от любопытных глаз бабушки. Туда он наклеивал репродукции этих картин, которые искал со страстью первооткрывателя, вырезал из редких журналов, перефотографировал на подаренный дедом фотоаппарат из книг по искусству.

Отдельным открытием стали для него картины «Ренуара юношеского тела» Генри Скота Тьюка. Его «Купальщики», «Августовская жара», «Рубин, золото и малахит» ласкали взор, вызывая смутные, но уже горячие желания.

Он вспомнил, как пару лет спустя плакал, роняя крупные слезы, точно такие же, как сейчас, когда увидел картину Магнуса Энкеля «Пробуждение». На ней на смятой, расхристанной кровати сидел голый юноша, такой же, как он сам. И смятение было написано на его лице, смятение человека, пробуждающегося не только от сна, но и от детской непосредственности. К тому моменту, как он увидел эту картину, он уже совершенно точно знал, что не такой, как все, что с этим ему придется жить всю жизнь, что ЭТО не принесет ему ни покоя, ни счастья, ни безмятежности, и внутренне смирился с подобной долей.

Уже будучи взрослым человеком, уже после того, как в его жизнь вошел восемнадцатилетний тогда Феденька Широков, угловатый, худощавый, с гладким бежевым телом, как загорающие молодые люди на картине Вернера Тома, он совершенно случайно, бродя по Интернету, который так кстати пришелся бы в его детских поисках живописных шедевров, наткнулся на Хоакина Соролья-и-Бастида.

Целая серия уникальных, неповторимых работ, объединенных под названием «Мальчики на пляже», снова заставила его плакать. Да что там плакать, рыдать! С этого момента он начал копить деньги, чтобы в отпуске путешествовать по музеям мира, где хранятся оригиналы этих работ. Испания и Германия, Великобритания и Голландия интересовали его только потому, что там можно было смотреть на «Мальчиков на пляже». Под репродукции этих работ, вставленные в дорогие дубовые рамы, он отвел самое почетное место в своей квартире.

Ему нравились юноши. Его возбуждали только юноши. Лет семнадцати-девятнадцати. Со смешной грацией жеребят на выпасе. Еще не знакомые с жестокостью жизни. Еще не опошленные. Еще не успевшие стать прокаженными под тлетворным женским дыханием, срывающимся с жирных накрашенных губ.

Он понимал, что не может позволить своим пристрастиям идти вразрез с законом. А потому был осторожен. Очень осторожен. Сначала он был вынужден довольствоваться эрзацем, взрослыми, готовыми к отношениям мужчинами, не подводящими его под Уголовный кодекс. Потом судьба подарила ему Феденьку. Тоже уже совершеннолетнего, но тощенького, скромного и совершенно забитого, ненужного ни себялюбивому отцу, ни строящей новую, свободную жизнь матери.

Феденька стал легкой добычей, доверчивый и нежный, он ласкал те струны души, которые отчаянно в этом нуждались, но взрослел на глазах, неотвратимо все дальше и дальше уходя за ту грань, за которой уже не было тонкой жеребячьей грации, от которой у Гоголина обрывалось сердце.

Конечно, он нашел выход. Он придумал усыновить юношу и выбрал Сашеньку, который в свои четырнадцать лет был точной копией мальчиков с картин Сорольи-и-Бастиды. Это было непросто — одинокому мужчине усыновить ребенка. Но у него получилось включить все свое обаяние, всю безупречную репутацию, чтобы добиться желаемого. Тот день, когда Сашенька вошел в его дом, он не забудет никогда. Четыре года он пестовал, холил и лелеял этого мальчишку, доводя его до совершенства. И позволил себе… лишнее только в день Сашенькиного совершеннолетия, не раньше.

Переведя дыхание, чтобы не всхлипывать, он слегка повернул голову на подушке (слезы тут же полились за уши) и посмотрел на белокурого ангела, лежащего рядом с ним. Ангел спал, смешно приоткрыв во сне рот. Все черты этого любимого лица были знакомы ему до мельчайших подробностей: родинка над левой бровью, чуть заметная складка на ровном алебастровом лбу, длинные ресницы, бросающие тень на совершенные щеки, с возрастом ставшие чуть впалыми.

С возрастом. То неотвратимое, что надвигалось на него с момента, как Сашеньке исполнилось двадцать два, сегодня стало неизбежностью. Он уже больше не мог лгать самому себе, что его тело нуждается в новом, более молодом любовнике. Сашеньке двадцать семь, Феденьке скоро тридцать. Его мальчики выросли, и он все слабее реагирует на их ласки, хоть и пытался несколько лет назад подстегнуть себя, отдавшись одновременно им обоим.

Тело все чаще отказывает ему, не подчиняется голосу разума. Ему все труднее и труднее получать удовольствие. И ладно бы он просто старел, утрачивая плотские желания. Так нет же. Его по-прежнему заводят юноши, вступающие в пору зрелости. Нежные и неиспорченные. Такие, как Максим Молодцов.

При одном воспоминании об этом имени слезы высохли у него на щеках. Представив Максима с его чуть растерянным за стеклами очков взглядом, он тут же завелся. В последнее время так происходило постоянно. Зажмурив глаза, он представил, как Максим ласкал бы его, лежа рядом в кровати, и невольно застонал от выгнувшего его дугой желания.

От этого негромкого, но слишком чувственного стона проснулся Сашенька, повернулся на бок, встретился взглядом с приоткрывшим глаза отцом и любовником и довольно засмеялся.

— Хочешь? — ласково спросил он, приникая к груди Гоголина. — Сейчас. Потерпи, сейчас тебе будет хорошо. Я ведь знаю, как сделать тебе хорошо.

Упав на спину и снова плотно смежив веки, Гоголин отдался на волю плотских чувств, волнами накрывающих его с головой. Он представлял, как через пару лет Максим будет обвиваться вокруг него кольцами, наклоняться между его ногами, скользить руками по пульсирующему телу. Иллюзия была такой полной, что он чувствовал и мощный прилив желания, и тугие импульсы удовольствия, расходящегося от головы до пяток. Ему было хорошо, очень хорошо, и он стонал, не сдерживая себя, в полном восторге от того, что все так здорово получается. Так здорово, как не было давно.

Сашенька рядом с ним вдруг остановился. Гоголин в недоумении открыл глаза и тут же получил мощную пощечину.

— Подонок! — Сашеньку трясло, по его лицу, прекрасному лицу начинающего стареть херувима, текли бурные потоки слез. — Ты же не обо мне сейчас думаешь! Сволочь, предатель, изменник! Ты хочешь меня бросить.

Очарование рассеялось, волна удовольствия откатила, оставив пустынный, покрытый битым стеклом грязный песок, на котором Гоголин чувствовал себя выброшенной на берег снулой рыбой. Он задыхался от разочарования, не получив требуемой организму разрядки, и с тревогой смотрел вслед убежавшему с кровати Сашеньке. Из ванной комнаты доносились бурные рыдания.

Еще раз вздохнув, отгоняя от себя разочарование, он встал с постели и побрел в ванную — мириться.

— Приезжай, — услышал он задыхающийся от слез Сашенькин голос. — Федя, пожалуйста, приезжай! Мне нужно с тобой поговорить. Утром? Хорошо, приезжай утром, только совсем рано, ладно?

На работу он собирался один. Сашенька лежал, отвернувшись к стене, и делал вид, что спит. Выяснять отношения Гоголину было лень, поэтому он принял предложенные ему правила игры, без аппетита позавтракал и отбыл на работу, хотя часы показывали всего семь утра.

Спустя десять минут к дому подъехал на мотоцикле Федор Широков.

— Ну, что случилось? — ласково спросил он, когда зареванный, с опухшим лицом Сашенька открыл ему дверь.

— Этот гад нам изменяет! — взвизгнул тот и отступил в глубь квартиры, приглашая друга войти. — У него кто-то есть или он думает о том, чтобы завести кого-то кроме нас. Я не переживу этого, Федя! Я его люблю. А он влюбился в кого-то другого.

— Ну, перестань. — Федя ласково обнял сотрясаемого нервной дрожью Сашеньку и прижал его голову к своей груди. — Перестань плакать, слышишь! Поверь мне, что никого он не заведет. Я об этом позабочусь. Не плачь. У тебя ведь есть я, а я никогда и никому не дам тебя в обиду. Просто порву любого, кто посмеет стать причиной твоих слез. Кстати, а ты знаешь, в кого именно он влюблен?

Глава 18

Второго шанса не будет

Никогда не позволяйте вашему сердцу брать верх над разумом, иначе у вас будут проблемы.

Уитни Хьюстон

Когда он смотрел на эту женщину, у него останавливалось дыхание и холодело где-то в районе позвоночника. Воронов совершенно точно знал, что никогда до этого ни одна женщина не вызывала в нем подобных эмоций. Даже Тома, которую он когда-то сдуру позвал под венец.

Она напоминала ему сливочный пломбир. Холодный, сладкий, с оставляемым на онемевших губах вкусом жирных сливок, восхитительный пломбир, покупка которого в детстве воспринималась как неожиданное и оттого еще более острое счастье.

Глядя на тяжелый узел светлых волос на затылке, серые глаза, быструю, но при этом томную негу движений, он ощущал изрядно забытый за давностью лет вкус пломбира и ничего не мог с этим поделать.

Она очень ему нравилась, и он понимал, что в этом внезапном чувстве кроется его шанс на спасение, на возврат к нормальной жизни, о которой он уже даже и не мечтал. По привычке никогда не врать самому себе он понимал, что просто не будет. Слишком разные они были, как выходцы их двух параллельных миров, которым не дано пересечься во вселенной. А вот поди ж ты, пересеклись.

Она была успешной бизнесвумен, и он знал, что гордость никогда не позволит ему сесть ей на шею. Жить в ее двухэтажной квартире, ездить на заграничное море, к которому она наверняка привыкла, пить дорогой алкоголь, не демонстративно, а, наоборот, очень органично стоящий в стеклянном шкафчике в ее огромной кухне.

И отобрать эту ее с таким трудом завоеванную финансовую свободу он тоже не мог. Переселить в пыльную и затхлую мамину трешку, заставить существовать на более чем скромную зарплату кинолога и редкие допзаработки, на которые теперь было жаль тратить время, отрывая его от общения с ней.

Он знал, что все как-то утрясется. Не бывает непреодолимых обстоятельств, бывают трудные решения, и он был готов к этим решениям, понимая, что горы свернет, чтобы быть рядом с ней. Лишь бы она этого захотела.

Вот как раз в этом и таилась главная трудность. Он не был уверен, что нужен ей. Со всем его грязным и мрачным прошлым, кошмарами по ночам, глухой тоской по ушедшим. А еще он знал, что должен предложить ей то, что никак не может предложить женщине влюбленный в нее мужчина. И понимал, что перестанет уважать себя, если не предложит.

Он должен был нейтрализовать митинского маньяка. Без этого о возвращении к нормальной жизни, в которой рядом находилась бы любимая женщина, ее сын и собака, а может быть, если бог так распорядится, то и еще один ребенок, не могло быть и речи. Он и так слишком долго уклонялся от своей священной обязанности — отомстить убийце сына.

Если бы не эта его медлительность, вызванная непростительной слабостью, возможно, еще трех жертв удалось бы избежать. И с этим грузом ему предстоит жить всю оставшуюся жизнь. Но сейчас он должен отдать долги, заплатить по всем счетам, и для этого ему нужно, чтобы Леля, его Леля, за слезинку которой он готов отдать жизнь, разрешила использовать своего единственного сына в качестве живой мишени, приманки, на которую должен клюнуть и обязательно клюнет убийца.

Собственно, именно в этом — в намерении ловить убийцу на живца — и заключался план Дмитрия Воронова. Он знал, что между жертвами маньяка и директором лицея Александром Гоголиным существует какая-то связь. Он знал, что Максим Молодцов — единственный, кто сейчас по какой-то неведомой Воронову причине вызвал интерес у Гоголина, а потому не мог не интересовать и убийцу.

— Ты с ума сошел! — сказал ему Бунин, когда он поделился с ним своей идеей. — Я тебе запрещаю даже думать об этом! Ты же опер, должен понимать, насколько это опасно. Да и Лелька ни за что не согласится. Она самая сумасшедшая мать из всех, кого я знаю.

— Если она не согласится, то мы его не возьмем, — тихо ответил Дмитрий. — Он опять затаится, на год или на два. А мы все это время будем тратить силы на то, чтобы держать Максима подальше от Митинского пустыря. Ведь все это время ему будет грозить опасность.

— Если вам дорога жизнь, держитесь подальше от торфяных болот, — пробормотал Бунин. — Как-то невольно вспоминается «Собака Баскервилей». Дим, я ведь все понимаю, но мне такую операцию никогда не согласуют. Ловить преступника на живца, которым является семнадцатилетний парнишка! Да мне голову оторвут и скажут, что так и было! Да и Лелька… Она скорее в другой город переедет, чтобы сына от опасности уберечь.

Воронов представил, что Лелька уезжает в другой город, и промелькнувшая в голове картина ему решительно не понравилась.

— Не знаю я, — упрямо буркнул он. — На мой взгляд, это единственный шанс.

— И думать не смей. — Бунин предостерегающе поднял вверх указательный палец. — Ты слышишь меня, Дима? Даже не вздумай заниматься самодеятельностью! Случись что, ты себе никогда в жизни этого не простишь.

— Вот именно, — непонятно ответил Дмитрий и перевел разговор на хоккей.

— Если что-то случится, я никогда себе этого не прощу. — Лелька в ужасе смотрела на Дмитрия, прижав ладони к пылающим щекам. — Митя, да как ты можешь мне такое предлагать?! У меня же, кроме Максима, нет никого…

— Именно поэтому я тебе и смею предлагать такое, — ответил он. — Леля, я не знаю, почему Гоголин из огромного числа юношей, которые учатся в лицее, выбрал именно Максима, но это и неважно. Из-за этой избранности Максиму угрожает реальная опасность. И она будет ему угрожать до тех пор, пока мы не обезвредим эту сволочь.

— Господи, за что! — В голосе Лельки послышались слезы. — Ну почему именно мой сын?

— А почему мой? — спросил Дмитрий очень тихо, но Лелька все-таки расслышала.

— Что именно ты предлагаешь? — спросила она, пытаясь уложить кольцами змею ужаса, прочно поселившуюся у нее в животе.

— Я предлагаю, чтобы ты позвонила Гоголину и сказала, что после победы Макса на олимпиаде поняла, что во время вашего разговора на вокзале была не права, и твоего сына действительно ждет большое будущее. И ты хочешь, чтобы Гоголин и дальше занимался с Максимом, тем более что уже в апреле состоится международная олимпиада, а к ней нужно готовиться всерьез. Ты извинишься перед ним и попросишь, чтобы уважаемый Александр Васильевич открыл твоему мальчику дорогу в науке. Я думаю, он обрадуется и тут же назначит Максиму дополнительные занятия.

Дальше Максим скажет, что в школе не может сосредоточиться и что ему очень понравилось заниматься у Гоголина дома. Они назначат занятия, один-два раза в неделю, на которые Максим будет ходить через Митинский пустырь.

— Нет! — против своей воли воскликнула Лелька.

— Леля, я буду всегда рядом. Я и Дик.

— Дик? Не Цезарь?

— Лелечка. — Несмотря на серьезность момента, Воронов засмеялся. — Я очень люблю твою собаку и признаю, что под моим чутким руководством она делает огромные успехи в боевой и политической подготовке, но Цезарь может напасть на преступника, только если у того в кармане будут лежать моченые яблоки. Да и то он его в лучшем случае зацелует, то есть залижет до смерти. Это ж такая добрая собака, что даже неприлично. Нет, я имею в виду именно Дика. Помнишь, как он сурово держал за причиндалы нашего друга из спортзала, когда мы с тобой охотились на догхантеров?

— Помню. — Лелька грустно улыбнулась, сглатывая тугой ком в горле. — И ты с Диком будешь провожать Максима на занятия?

— И встречать тоже. Естественно, незаметно для убийцы.

— А разве так возможно? Пустырь ведь открытый.

— Возможно. Меня этому учили. И Дика тоже. Максим ни на минуту не останется без присмотра. Я тебе обещаю.

— Мне очень страшно, Митя, — призналась она, глядя на него своими невозможными серыми глазами.

— Я знаю, — просто сказал он, прижав ее голову к своему плечу и укачивая, как маленькую.

— А мы Максиму расскажем? — спросила она, и Дмитрий понял, что она уже смирилась с неизбежным, приняв его как данность. На минуту он испугался той ответственности, которую взваливал на себя, и помотал головой, отгоняя не вовремя появившийся страх.

— Нет, любимая. — Он впервые произнес это слово, и она замерла, испуганной птичкой спрятавшись на его широкой груди. — Мы не будем его тревожить. Он должен вести себя естественно, чтобы ни Гоголин, ни убийца ничего не заподозрили.

— Митя, я все время думаю о том, что, скорее всего, этот нелюдь — мой брат. Как же так распорядилась природа, что уже во второй раз Широковы наносят вред моей семье? И если в прошлый раз мама была вынуждена грудью встать на защиту меня, брошенной отцом еще до рождения, то теперь я вынуждена грудью вставать на защиту своего сына от сына моего собственного биологического отца. Митя, это же чудовищно!

— В жизни много чудовищного, — ответил он, поглаживая ее по чудным волосам. — Но мы это обязательно поправим, Леля.

— Остается только надеяться, что мы не сделаем еще хуже, — тихо ответила она и, не выдержав, все-таки заплакала.

Разговор с Гоголиным оказался неожиданно легким. Совершенно зря по дороге в лицей Лелька нервничала и тщательно выстраивала фразы для начала беседы. К ее «явке с повинной» директор отнесся вполне благосклонно, ничуть не удивился, что она признает свою неправоту, принял извинения за резкий разговор на вокзале и сразу согласился заниматься с Максимом.

— Я рад, уважаемая Любовь Павловна, что вы вовремя одумались, — отеческим, чуть напыщенным тоном произнес он в ответ на ее смущенную тираду. — Максима действительно ждет большое будущее, и мне важно знать, что вы это понимаете. Ваш сын — уникальный молодой человек. Очень жаль, что вы воспитывали его без мужского влияния, и я буду рад, если смогу восполнить этот пробел.

На этом месте Лелька еле сдержалась, чтобы не «спеть», однако усилием воли заставила себя проглотить рвущиеся наружу слова. Ничего хорошего о «мужском воспитании» в исполнении Гоголина она не думала, но сейчас говорить об этом явно не следовало.

— С учетом приближающейся международной олимпиады мы будем заниматься два раза в неделю, — не заметив ее внутренних терзаний, продолжил Гоголин и полистал календарь, стоящий у него на столе. — Скажем, по вторникам и четвергам. Вас устроит, у Максима нет в это время других занятий?

— Он не увлекается ничем, кроме биологии, — честно ответила Лелька. — Занятия с собакой у нас по вечерам. Поэтому выбранные дни нас вполне устроят. Только знаете, Александр Васильевич, — она вспомнила наставления Мити и проникновенно понизила голос, — меня волнует, что Максим так много времени проводит в школе. Казенная атмосфера в течение всего дня отрицательно сказывается на его здоровье. А тут еще дополнительные занятия. Мне кажется, может быть, вы согласитесь… — Она замялась.

— Заниматься на дому?

— Да. — Она отчаянно импровизировала, одновременно отмечая, что в ней, оказывается, погибла неплохая актриса. — У нас большая удобная квартира, хотя, — она снова замялась, — дома все-таки не тот настрой. Так что, может быть, все-таки в школе…

— А давайте у меня! — Гоголин попал прямиком в заготовленный для него капкан. — И не в казенной атмосфере, и все-таки не дома. Я живу не очень близко к школе, но остановка недалеко. Да, Максим ведь уже был у меня, вроде бы ему понравилось.

— Я не против, Александр Васильевич, — лицемерно произнесла Лелька. — Тогда вы сами скажите Максиму о назначенных занятиях, а я подтвержу, что мы с вами обо всем договорились. Скажите, я вам буду что-нибудь должна?

— Любовь Павловна. — От голоса Гоголина повеяло арктической зимой. — Я не занимаюсь репетиторством. Это моя принципиальная позиция. Я ограняю бриллианты из тех редких алмазов, которые создает природа. В моей практике было совсем немного талантливых детей, которых я мог чему-нибудь научить. Думаю, чтобы их пересчитать, хватило бы пальцев одной руки. — Лелька внутренне содрогнулась. — Максим — самый талантливый юноша из всех, кого я встречал. Я буду с ним заниматься столько, сколько надо, и естественно, что ни о каком вознаграждении не может быть и речи. Уже следующей осенью он станет студентом МГУ, и для меня это будет самой лучшей наградой.

— Спасибо, Александр Васильевич, вы тоже очень редкий экземпляр, — искренне сказала Лелька, пытаясь скрыть жгучую ненависть в голосе. — Тогда будем считать, что наш разговор окончен.

Максим идею с дополнительными занятиями воспринял абсолютно спокойно. Заниматься биологией ему нравилось, к Гоголю он относился хорошо, был нацелен на победу в очередной олимпиаде, а потому понимал, что тренироваться придется много и упорно.

А вот на новость, что занятия будут проходить у Гоголина дома, он прореагировал с гораздо меньшим энтузиазмом.

— Ты же мне запрещала туда ходить! Вы с Митей тогда на меня так орали, на даче, что я чуть в штаны не наделал. А теперь ты сама меня туда отправляешь. Мама, мне там не понравилось.

— Заниматься там лучше, чем в школе, — ответила Лелька, чувствуя, что у нее впервые в жизни начинает болеть сердце. — Мы с Митей были против, потому что ходить по пустырю было довольно опасно, но сейчас ситуация изменилась.

— Странно это все, — заметил Максим, пожав плечами, и Лелька подумала, что ее сыну в логике не откажешь. — Ну ладно, в конце концов, на работе его все время отвлекают, а там быстрее заканчивать будем. Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. А если ты не будешь меня пилить за то, что я хожу самой короткой дорогой, так и вообще зашибись.

Вот уже две недели, как Макс по вторникам и четвергам ездил к Гоголину домой заниматься биологией. Занятия эти длились с пяти до шести вечера. Заканчивались они уже в темноте, и каждый раз Лелька отчаянно волновалась, чувствуя, как от страха за сына между четырьмя и семью часами прекращает не только думать, но и, кажется, дышать.

Воронов, как и обещал, выстраивал свой рабочий график так, чтобы в это время вместе с верным Диком незримо присутствовать на Митинском пустыре. Невидимые как для Максима, так и для его врага, они с собакой сливались с окружающим пространством, видя каждое движение идущего по дорожке парня. Максим действительно был под надежной охраной, и, как и обещал Воронин Лельке, ему действительно ничего не угрожало.

Дмитрий чувствовал себя как туго натянутая тетива лука, в любой момент готовая распрямиться, чтобы нанести молниеносный удар в цель. Все его мысли и чувства были собраны в мощный чувствительный «центр управления». Он был готов молниеносно отреагировать на атаку врага, вот только враг никак не хотел выходить на свою чудовищную охоту. Возвращаясь после каждого такого боевого дежурства, Дмитрий чувствовал, с одной стороны, разочарование, что еще один день прошел впустую, а с другой стороны, облегчение, что Максим цел и невредим.

Иногда он думал о том, что его умопостроение вообще может оказаться неправильным, а значит, все усилия будут затрачены впустую, однако гнал от себя эти мысли. Интуицией, тем самым шестым чувством, которое было развито у него необычайно сильно и позволяло слыть не просто хорошим, а отличным опером, он чувствовал, что прав, а потому рано или поздно убийца должен был попасться в капкан.

Нужно было набраться терпения и просто ждать. Это он умел, просто отлично умел, и лишь осунувшееся лицо Лельки, которая изводилась в беззвучной, но острой тревоге за сына, лишало его привычного хладнокровия. Он переживал за нее и злился, что эти переживания деморализуют его, заставляют отвлекаться от основной задачи, и пытался сосредоточиться на мысли об убийце и его возможных действиях, и снова ловил себя на том, что думает о Лельке, о ее бездонных серых глазах, в которых застыл страх.

— Ты же профессионал, черт тебя подери! — рычал он, сжав зубы в остром приступе ненависти к себе. — Соберись же ты, тряпка! Ты должен думать только о деле. Пустые эмоции ему только вредят. Соберись. Скоро все будет закончено. И если ты выйдешь победителем, эта женщина станет твоей навсегда. Давай же! Сосредоточься на деле. Ты не можешь ошибиться. Второго шанса убийца тебе не даст. Поэтому ты должен быть более быстрым, чем он.

Глава 19

В поиске приключений

Жизнь — это не рай, ты не должна быть идеальной.

Джиа Каранджи

На выходные было решено всем коллективом отправиться на горнолыжную базу. Погода прекрасная — легкий мороз и солнечно, ехать недалеко, есть склон для сноуборда, для женщин, отличающих горные лыжи от беговых, две трассы полегче, для мужчин — «черная трасса», на которой захватывает дух даже у бывалых горнолыжников, о чем же еще мечтать?

Дмитрий Воронов мечтал о том, чтобы этот нелепый день поскорее кончился. Горных лыж у него отродясь не было, хотя на обычных он бегал довольно сносно, да толку от этого на горнолыжной базе. Вставать на сноуборд он тоже не рискнул, хотя бы потому, что для охоты на маньяка, угрожающего Максиму, нужны были целые ноги. Катание на «ватрушках» казалось ему занятием бессмысленным, не говоря уж о том, что тоже небезопасным, и он мрачно стоял на вершине горы, глядя на визжащую от восторга Лельку, несущуюся вниз на этой самой «ватрушке», и ее не менее счастливых подруг Инну и Алису, а также Иннину дочку Настю.

Наталья Удальцова и ее муж Леонид вместе с мужем Инны Георгием Полянским ушли кататься на лыжах. Ромка Удальцов и Сердалион Стрельцов сразу отбились от взрослых и встали в очередь за сноубордами. И только Воронов и примкнувший к нему Максим остались совершенно неприкаянными.

Точнее, Максим себя неприкаянным вовсе не чувствовал. Найдя засыпанный снегом каток, огражденный высокой коробкой из прочной сетки, он залез туда вместе с Цезарем и спустил его с поводка. Обрадованная собака, до этого отпускаемая на волю только на Лелькиной даче, весело скакала по глубоким сугробам, радостно играла с Максимом и от переизбытка чувств ела снег.

В городе спускать Цезаря с поводка они не решались. Конечно, пес беспрекословно выполнял команду «ко мне», но они не знали, как именно он потерялся, и боялись, что охотничий инстинкт может сыграть с ним злую шутку, и, погнавшись за какой-нибудь кошкой или другой собакой, он потеряется снова. Здесь, в наглухо запертой коробке, отпустить собаку на свободу можно было без опаски, чем Макс и не преминул воспользоваться.

— Мить, ты чего там стоишь, иди к нам! — позвал он Дмитрия, видя, как тот в нерешительности топчется на горе. — Они без тебя покатаются. Иди, смотри, как нам с Цезарем весело.

Воронову весело вовсе не было. Он злился на себя, что согласился поехать на дурацкую базу. Сразу было понятно, что ничего хорошего из этой идеи не выйдет. Дмитрий был страшно далек от той красивой жизни, которая предусматривала подобные развлечения. Окружающие мужчины щеголяли в дорогих спортивных костюмах. Надписи «Боско» и «Сочи-2014» свидетельствовали об их положении в обществе вернее, чем красующиеся на волосатых запястьях «Ролексы» и «Монбланы».

Лыжи у них в руках стоили больше, чем вороновская месячная зарплата, и он в своих вытертых джинсах, голубой вязаной шапочке и непонятной породы пуховике чувствовал себя как бомж, тайком прокравшийся в чужой дворец и из-за портьеры подглядывающий за роскошным балом.

Обиднее всего было то, что Лелька и ее друзья в этом гнусном лощеном кругу чувствовали себя совершенно своими. Новомодные горнолыжные костюмы с символикой сочинских Олимпийских игр были только у Полянских, однако все остальные по этому поводу, кажется, совсем не парились.

— О чем страдаешь? — Вкрадчивый шепот над ухом заставил его вздрогнуть. Задумавшись, Дмитрий даже не заметил, что съехавшая с горы Лелька поднялась обратно и незаметно к нему подкралась.

— Я не страдаю, мне тут просто совершенно нечего делать, — отделался полуправдой Дмитрий, которому вовсе не улыбалось признаваться ей, что он попросту комплексует.

— Митенька, это очень демократичное место. — Лелька улыбнулась и слегка укусила его за ухо. Уху стало горячо и щекотно, и всему позвоночнику, вдоль которого вспыхнул жар, тоже. — Сюда приезжают представители очень сильно среднего класса, такие как я, как Наташка. Тут олигархи встречаются достаточно редко, это же не Швейцарские Альпы, не Куршавель и не новомодный горнолыжный курорт в Вероне.

— А разве в этом году Куршавель не отменен? — делано удивился он, радуясь, что она так хорошо его понимает, и стыдясь этой нечаянной радости.

— Ну, это и не Красная Поляна, не Роза Хутор и вообще… — Лелька непонятно повертела в воздухе ладонью, упакованной в яркую вязаную варежку. Он поймал ее руку, стащил варежку и поцеловал теплую мягкую ладошку. — Ми-и-тя. — Она вырвала руку и опасливо посмотрела по сторонам, не видит ли кто. — Ты не страдай. Все хорошо. Мои друзья не кусаются.

— Этот рыба очень добрый, — вдруг вспомнил Воронов, и они оба расхохотались.

— Правда, Митя. — Она вдруг стала серьезной. — Они все очень хорошие. И все понимают. Мы так давно друг друга знаем, ужас сколько времени! С детства. Иногда мне кажется, что я Алиску и Наташку знала еще до рождения. Нам всегда хорошо вместе. И тебе тоже понравится в нашей компании, вот увидишь.

— Мне везде понравится, если ты рядом, — сказал он. — Я ради этого даже вольер с крокодилами стерплю.

— Мои друзья не крокодилы. — Она снова оглянулась по сторонам и ласково провела ладонью по его чуть небритой щеке. — Ой, колючий какой! Они очень простые люди, Митя.

— Ага. Один — профессор филологии, другой — крутой бизнесмен, Наталья твоя — бизнес-леди, которая отель сама построила. Не женщина, а сметно-вычислительная машина. Алиса вообще замужем за олигархом. Какое счастье, что его еще тут нет!

— Это скорее несчастье, чем счастье. По крайней мере, для Игоря с Алисой, — покачала головой Лелька. — И все они не в одночасье стали богатыми и успешными. Много через что пройти пришлось.

— Ага, вот только алкоголизмом никто из них не страдал и до состояния бомжа не скатывался.

— Вот что, Митя. — Ее тон внезапно стал жестким, глаза сузились, и их серый перелив превратился в затвердевшую сталь. — Ты бы прекратил себя жалеть. Не маленький все-таки. Если тебе интересно, то, уйдя из спорта, Гоша закладывал за воротник так, что у него были все шансы оскотиниться. Если бы не Инка, скорее всего, так бы и вышло. Короче, ты не эксклюзивен, дорогой мой. И еще. Кончай страдать. Вливайся в коллектив. Уверена, что он тебе понравится.

— Ладно, Леля. — Он решил сдаться, внезапно почувствовав себя дураком. От белизны снега резало глаза. Солнце дурашливо скакало по небу, как Цезарь по ледовой коробке. Вокруг сновали беззаботные люди, а рядом стояла женщина, от одной улыбки которой мир вокруг начинал переливаться всеми цветами радуги. Впервые за много лет он вдруг почувствовал, что абсолютно счастлив.

— Иди, катайся, — он снова поймал ее уже начинающую замерзать ладошку и прижал к щеке. — Я пойду к Максиму и Цезарю. Не будем упускать возможности потренировать его без поводка. А потом пойдем есть шашлыки. У нас ведь шашлыки по плану?

— Ага. — Лелька беззаботно тряхнула головой, отчего на ее спортивной шапочке смешно запрыгали ярко-красные помпоны. — С той стороны навеса, под которыми мангалы, дрова, столы с лавками, в общем, все для того, чтобы пожарить шашлыки. Мы это место еще и потому любим, что с собой ничего тащить не надо. Арендовал один навес — и все. Мальчики жарят, а девочки пьют глинтвейн и разговаривают.

— Когда-то я был просто мастер спорта по шашлыкам, — важно сообщил Дмитрий. — Думаю, что руки помнят, так что жди самый вкусный шашлык от Дмитрия Воронова.

— С нетерпением буду ждать. — Она натянула варежку и, помахав рукой, как маленьким разноцветным солнышком, побежала к краю горы, где ее поджидала Инна.

— Леля! — окликнул он, и она с удовольствием оглянулась на его зов.

— Я абсолютно убежден, что подружусь с твоими друзьями! Можешь совершенно не переживать по этому поводу.

— А я и не переживаю, — засмеялась она. — Они замечательные, ты тоже замечательный, так что тут, как говорится, без вариантов!

Шашлык тоже получился замечательный. Аппетитные куски мяса исходили сочным паром, разносящимся в морозном воздухе на всю округу. Катающиеся издали с завистью смотрели на их навес, под которым краснели крупно нарезанные помидоры и теснились миски с соусом, распространяющим необыкновенную смесь запаха кинзы и чеснока. Маленькие соленые огурчики выглядели хрусткими, хлеб мягким, а уминавшая все это великолепие компания — счастливой и довольной.

— Первый раз такого профи вижу! — отдуваясь, сказал Гоша Полянский и восторженно хлопнул Дмитрия по спине. — Летом на даче будешь главным шашлычником, только, чур, не филонить!

— Не буду филонить, — засмеялся Дмитрий. — И приглашение на дачу принимаю. Договорились.

С этими людьми ему и правда было спокойно и хорошо. Все они были веселые, но без развязности, уверенные в себе, но без фанаберии. Мужчины любили своих жен, а жены мужей. Подросшие дети не приставали к взрослым, не капризничали по поводу еды и вообще не привлекали к себе внимания. Цезаря все гладили по умильной морде с умными глазами, и он, совершенно не обидевшись, что на него надели поводок, уплетал шашлык, облизываясь после каждого съеденного куска и поглядывая на большую металлическую миску, где находились стратегические запасы компании.

— Эта зверюга нас сейчас объест! — заметил Леонид Удальцов. — Лелька, ты как его дома-то кормишь?

— Дома он ест сухой корм и вообще не приближается к столу, — ответила она и вдруг встревожилась: — Митя, а ему не будет плохо от мяса?

— Лелечка, как может быть плохо от шашлыка! — искренне удивился Гоша. — Этот вид еды создан для того, чтобы всем, включая собак, было хорошо. Ну, если мы не в Корее, конечно.

— Он прав, — засмеялся Дмитрий. — Леля, я наблюдаю, не думай. Он только три куска пока съел. При его весе это слону дробина. Ты вспомни, что у меня совсем недавно получилось приучить его не есть всякую дрянь на улице. Так что желудок у него луженый исторически.

— Мужики, а не сходить ли нам в бар? — весело поинтересовался Гоша. — Нет. — Он протестующе поднял вверх руки, натолкнувшись на возмущенный взгляд Инны. — Мы помним, что мы сегодня проводим культурный семейный выезд без водки. Но нам никто не мешает выпить свежего разливного пива. А оно тут просто первостатейное.

— И правда, пойдемте, — оживился Леня. — К счастью, все наши дамы водят машину и на обратном пути могут сесть за руль. Так что можем себе позволить.

— А кофе там есть? — спросил Дмитрий. — Я бы лучше кофейку выпил.

— И кофе есть, — кивнул предупрежденный женой Леня. — Я тогда за компанию тоже выпью кофе, а Гоша пусть пьет свое пиво.

Когда мужская часть компании удалилась и женщины остались одни, Инна быстро услала детей с собакой обратно на ледовый корт и решительно повернулась к Лельке:

— Ну, давай, подруга, рассказывай, пока мужики не вернулись. С кофе они там долго не просидят.

— О чем рассказывать? — ненатурально удивилась Лелька.

— Как о чем? О своем романе с этим мужиком.

— С Митей?

— С Ми-итей, — передразнила ее Инна. — Можно подумать, у тебя сейчас еще кто-нибудь есть. Живешь, как монахиня, уже почти пять лет. А тут расцвела. Прискакал принц на белой собаке, разбудил спящую царевну, лежащую в хрустальном гробу.

— Да ну тебя, Инка, что ты болтаешь, какой гроб! — пробормотала Лелька.

— Да ладно, Лель, правда, давай рассказывай, нам ведь интересно. — Глаза Натальи горели любопытством. — Мы все — скучные замужние дамы, не способные на адюльтер, нам только и остается, что интересоваться твоей личной жизнью. По крайней мере, пока дети еще не в том возрасте, чтобы нас начала волновать их личная жизнь.

— Ой, Наташка, и давно ли ты у нас не способна на адюльтер? — ехидно спросила Инна, намекая на роман подруги с ее бывшим шефом, длившийся пять лет. Шеф был сволочь и бабник и испортил Наталье немало крови. Только в последние четыре года она как-то ожила. Бросила подлеца, которого терпеть не могли все ее подруги, поменяла работу и поняла, какой все-таки молодец ее муж Ленчик.

— Язва. — Наталья тряхнула головой. — Я говорю не о прошедшем времени, а о настоящем.

— А я и в настоящем способна. — Инна томно потянулась. — Как говорят мужики, хороший левак укрепляет брак, а я за равенство полов.

— Девки, успокойтесь уже! — вмешалась в разговор Алиса. — Речь не о вас, а о Лельке. У нас действительно немного времени, и, если мы хотим обсудить что-то интересное до того, как вернутся мужики, надо начать прямо сейчас.

— Да что рассказывать?.. — Лелька махнула рукой, но глаза у нее горели неукротимым огнем. — Девчонки, я влюбилась! Вот правда-правда! С молодости такого не было.

— Двадцать лет ничего подобного, — задумчиво произнесла Алиса слова персонажа «Собачьего сердца» Булгакова. — Это же здорово, Лелька! Ты что, не рада?

— Рада. Какое-то забытое ощущение, когда хочется нравиться мужчине. С ним непросто будет, девчонки. Он такой… — Она замолчала, подыскивая слово. — У него душа вся израненная. Он сына потерял, жена его предала, мама умерла. И все это в один момент. Тут любой сломается, и он сломался. И простить себя не может за то, что сломался. В общем, мне кажется, девочки, что он без меня пропадет.

— Мать Тереза! — фыркнула Инна, и Наталья сердито посмотрела на нее.

— Мы очень хотим, чтобы у тебя на этот раз все получилось, Лелечка, — тихо сказала она. — Ты, как никто другой, заслуживаешь счастья.

— Мне кажется, на этот раз получится. Девчонки, помните, в «Москва слезам не верит» героиня говорит: «Как долго я тебя искала». Так вот это про меня. Я Митю искала больше двадцати лет. Вот как начала в пятнадцать с парнями в школьном сарае обжиматься, так и отправилась на поиски. А успехом они увенчались только сейчас.

— Ой, Лель, может, не говори гоп, пока не перепрыгнешь? — спросила Инна недоверчиво.

— Нет. Я точно знаю, что он и есть мое долгожданное счастье, которое я так долго пыталась найти в чужих постелях. А оно было совсем рядом. Мы же с ним даже встретились один раз, только в тот момент не судьба нам, видимо, еще была вместе оказаться.

— Как это? — Алиса недоуменно приподняла совершенные брови. И Лелька рассказала им, как Бунин с Иришкой привозили к своему запойному другу парикмахера, которым была она.

— А если он сорвется? — Вечный скептик Инна не могла сдержать сомнений. — Знаешь, говорят, что бывших алкоголиков не бывает. И что ты тогда будешь делать? Нужны тебе подобные приключения?

— Приключения не нужны. Но он не сорвется, — твердо сказала Лелька. — Я это точно знаю.

— А почему тогда такое уныние на лице? Лелечка, это же здорово! Ты влюбилась. У тебя новый период жизни. И мужик он хороший, это сразу видно.

— У нас все получится только при одном условии, — тихо ответила Лелька, и в голосе ее послышались близкие слезы. — Он будет со мной, точнее, он будет сам с собой, только если сможет отомстить убийце своего сына.

— Что сделать? — В голосе Натальи послышался ужас.

— Поймать маньяка.

— Ты хочешь сказать, что он ведет свое расследование? Ловит маньяка? — В голосе Инны зазвучал неподдельный интерес. — Так-так-так.

— Да. Он хочет поймать убийцу на живца. И в роли этого живца выступает мой Максим! — Лелька уже плакала в голос.

— Что-о-о-о?! — в один голос воскликнули ее подруги.

— Да. Он вот что придумал. — И она рассказала про то, как Дмитрий сопровождает Максима на занятия.

— Подруга, ты с ума сошла! — воскликнула Инна. — Вот от кого-кого, а от тебя не ожидала! Такого самопожертвования ни один мужик не стоит. Да мало ли что ему нужно для самореализации, это его проблемы, он не имеет никакого права рисковать Максимом!

— Девочки, вы не подумайте, я не сумасшедшая, у которой из-за мужика так крышу снесло, что она готова отдать на заклание своего ребенка. — Лелька вытерла слезы. — Просто он прав. Максим и так в опасности. Все предыдущие жертвы занимались с Гоголиным. И Максим тоже уже занимался. А потому в любой момент он может стать следующей жертвой. Я не в состоянии всю оставшуюся жизнь контролировать каждый его шаг и молиться, чтобы его не занесло на Митинский пустырь. Кроме того, а где гарантия, что убийца не изменит своему правилу и не подстережет Макса где-нибудь в другом месте? Уж лучше действительно разобраться с этим раз и навсегда.

— Определенная логика в твоих словах есть, — подумав, согласилась Наталья. Сидя в шезлонге, она покачивала ногой в спортивном ботинке. Лелька совершенно не к месту подумала, что на Наташке даже ботинки на толстой платформе смотрятся элегантно. — Но это все равно очень страшно. Ты же каждый раз их как на фронт провожаешь. Я бы не смогла, наверное.

— Страшно, — подтвердила Лелька. — Я даже похудела на три килограмма. И, по-моему, сегодня первый раз за две недели поела нормально. Девчонки, почему он выбрал именно Максима? Как вы думаете?

— Это необъяснимо, — пожала плечами Инна. — Логика психически нездоровых людей не поддается анализу, хотя она у них, несомненно, есть.

— Как психически нездоровый человек может руководить лицеем? Почему ему это позволили? — медленно спросила Алиса. — Вот что страшно. Если бы ему закрыли доступ в педагогику, то, глядишь, и жертв бы не было.

— А меня интересует другой вопрос. — Инна недобро прищурилась. — А Ванька Бунин знает про то, что вы задумали?

— Нет, — ответила Лелька. — Митя сказал, что он бы ни за что не разрешил использовать Максима как наживку. Именно поэтому Митя сам за ним и ходит.

— Я так и знала, что это партизанская война, — кивнула Инна. — Нет, подруга, ты абсолютно ненормальная! Решиться на такой риск, это уметь надо! Ты понимаешь своей головой, что твоего Митю даже не страхует никто! Ты, подруга, как хочешь, но я намерена завтра же поговорить с Иваном. Хотя нет, не завтра, завтра мы номер сдаем, а у меня три полосы не написано. Во вторник. После редакционной планерки я еду в ГУВД и рассказываю Бунину про все ваши выкрутасы. Поняла?

— Поняла, — кивнула Лелька. — Наверное, ты права, и хуже не будет.

— Хуже не бу-удет, — передразнила ее Инна. — Ты не бойся, я так понимаю, что Ванька твоего Воронина ни за что не сдаст и не подставит, скорее сам подставится, так что придется ему тоже Максиму охрану обеспечивать. А нам именно этого и надо.

— Хотелось бы, чтобы у Вани не было потом неприятностей, — робко заметила Алиса. — Он этого не заслуживает, да и Ирка будет волноваться. А мне ее душевное спокойствие дорого. Ей на работу вот-вот выходить. Знаете, как я этого жду! Мой лучший сотрудник…

— Вы точно все малахольные! — в сердцах воскликнула Инна. — Одна думает о душевном комфорте едва знакомого мужика, вторая о влиянии настроения сотрудников на бизнес-процессы. А надо думать о Максиме. Только о Максиме! Вы это понимаете?

— Понимаем мы все, Инна, не агитируй ты нас, ради бога, — поморщилась Наталья. — Не одна ты тут святая, не одна умная. И хватит Лельку пугать, ей и без нашего хлопанья крыльями страшно. С Иваном ты поговори, конечно. От этого беды не будет. А во всем остальном… Все хорошо будет.

— А ты откуда знаешь? — воинственно спросила Инна.

— Во-первых, чувствую. А во-вторых, иначе просто быть не может. В конце концов, у всех нас в последние годы было немало приключений и опасностей, но все всегда кончалось хорошо, и в этот раз так будет.

Разговор пришлось прервать, потому что из бара вернулись мужчины, притащившие термос с горячим ароматным кофе. После сытного обеда снова кататься на лыжах и «ватрушках» никому не хотелось, поэтому вскоре компания начала собираться по домам.

На обратном пути сидящая за рулем Лелька краем глаза посматривала на устроившегося рядом Дмитрия. Между его ног удобно расположился Цезарь. Положив лобастую голову на вороновское колено, он прикрыл глаза и заснул.

— Во как набегался-то на воле! — засмеялся Дмитрий. — Сидя спит. Все-таки большой собаке нужно на воле жить, а не в городской квартире. Ничего, скоро охота начнется, возьму тебя с собой, научу приносить уток, и будешь ты бегать на вольных просторах.

— А не убежит? — опасливо спросил сидящий сзади Максим.

— Так это ж не город. Потеряться невозможно. Дичью приманим. Тем более что когда-то надо начинать спускать его с поводка.

Потом они все вместе долго пили чай с крыжовенным вареньем, сидя на уютной молодцовской кухне. Цезарь спал на своей клетчатой подстилке, периодически поднимая голову, чтобы проверить, тут ли его самые главные в жизни люди. Люди были тут, и он, успокоенный, засыпал снова и видел цветные яркие сны, от которых совсем не хотелось выть.

Позже Максим увел Цезаря гулять, мимоходом поинтересовавшись, пойдет ли кто-нибудь с ним. С ним никто не пошел, и он, понимающе ухмыляясь, увел пса один. Лелька насыпала корма в собачью миску, отметила, что сын с Цезарем вернулись, что Максим поднялся к себе, что в его комнате погас свет, значит, сын лег спать.

Все происходящее вокруг скользило по краю ее сознания. Она не могла оторваться от того неспешного разговора, который они вели с Митей. Ей было хорошо и спокойно. И страх отступил куда-то на задворки, не уйдя совсем, но спрятавшись в какой-то темной подворотне. Это был ее мужчина. И, глядя на него, она представляла их будущую совместную жизнь. Такие вот вечера на кухне, после работы. Общих детей. Будущих внуков. Собак. Цезаря и других. Она знала, что у них будут и другие собаки.

Вся будущая счастливая жизнь промелькнула у нее в голове за несколько секунд. Со всеми ее сюрпризами, подарками на день рождения и цветами к Восьмому марта, бурными ссорами, куда ж без этого, и приятными примирениями, и утренним кофе в постель, и криками: ну, куда ты со своей охоты столько грязи натащил, и прогулками рука об руку по дорожкам в парке — и сейчас, и через сорок лет, когда они оба будут уже совсем-совсем старенькими.

— Может, останешься сегодня? — робко спросила она, вынырнув из своих мыслей.

— Нет. — Он встал из-за стола и обнял ее за плечи. — Не сегодня. Мы ж не спросили, как Максим к этому отнесется.

Лелька хотела сказать, что Максим с детства привык, что у нее периодически остается кто-то ночевать, и что уж против Дмитрия он точно возражать не будет, но вовремя поймала себя за язык.

— Если ты завтра сможешь не ходить на работу, то я часов в десять к тебе приду. — Он уткнулся носом в ее волосы. — Пока Максим в школе, мы прекрасно проведем время, — он чуть замялся, — и привыкнем друг к другу.

«Да он же боится! — поняла вдруг Лелька. — У него давно ни с кем не было отношений. Поэтому он и хочет, чтобы все случилось без свидетелей, и если что пойдет не так, то он сбежит не на глазах у Макса. Вот дурачок!»

— Хорошо, я завтра не пойду на работу, — сказала она, пряча улыбку. — С превеликим удовольствием. Только тогда я желаю, чтобы все было по высшему разряду. С цветами и шампанским.

— Хорошо, — послушно согласился он. — Обещаю, что все будет по высшему разряду. Максим до скольки завтра в школе?

— До четырех. И слава богу, что занятия с Гоголиным завтра нет. Так что ты сможешь спокойно остаться у нас до вечера. Или до скольки сам захочешь.

— Звучит многообещающе, — засмеялся он. — Пошел готовиться. Завтрашний день обещает быть весьма насыщенным и богатым на сюрпризы.

Сколько бы раз впоследствии она ни вспоминала этот воскресный день, в памяти вставали яркое солнце над заснеженными трассами, фигурки лыжников, скользящих с горы на фоне стремящихся ввысь елей, алые помидоры в тарелках на деревянном столе, пар, поднимающийся над горячим мясом, Максим, беззаботно играющий со скачущим Цезарем на закрытой ледовой площадке, и счастливое лицо Дмитрия, обернувшегося с лестницы, чтобы еще раз посмотреть на нее.

Самое главное, что может быть в жизни каждого человека, это семья. Второе, за что нам следует постоянно благодарить бога, это наши друзья. Люди, которые рядом в печали, а главное — в радости.

Говорят, что крепость дружбы определяется как раз тем, в состоянии ли друг пережить твой успех. Твое неожиданно свалившееся на голову наследство, заработанное богатство, престижную должность, внезапную славу.

Впрочем, в обратную сторону это правило тоже работает. Остался ли твоим другом тот, с кем ты в детстве гонял собак на улице, в голодные студенческие годы ножом ел тушенку прямо из криво открытой железной банки, или оставил тебя в прошлом, перейдя на другой уровень общения, с такими же успешными, богатыми и знаменитыми, как он сам.

Говорят, что дружба — понятие круглосуточное. Настоящему другу можно позвонить в три часа ночи, чтобы всласть порыдать в телефонную трубку и выслушать слова утешения и поддержки, и поверить, что в жизни все не совсем дерьмово, и все обязательно наладится. Настоящий друг никогда не будет звонить в три часа ночи, чтобы сообщить, что наконец-то вернулся загулявший муж, любовник подарил новую машину, а весы показывают на два килограмма меньше. Счастье, в отличие от горя, вполне может подождать до утра.

Нам стоит почаще говорить друзьям, как мы их любим, как они нам важны, какие они классные. Не откладывайте эти слова на потом, ведь потом может не наступить. И происходит это, как правило, совершенно внезапно. Любите своих друзей. Дарите им подарки по поводу и без. Помните, какие цветы они любят, какое мороженое предпочитают, в каких блюдах не терпят лук.

Друзья — самый главный подарок, который делает нам жизнь. После семьи, конечно.

Глава 20

Цветы под снегом

Злость и гнев не в состоянии решить ни одной проблемы.

Грейс Келли

Сирень была белая, с крупными лепестками. Ее одуряющий запах растекался по подъезду, и казалось, что весна совсем близко, просто рукой подать. На самом деле, конечно, так и было. Конец февраля выдался неожиданно теплым, женщины на улицах уже выглядели совсем по-весеннему, снег съежился на газонах и обнажил тротуары, по которым днем вовсю бежали весенние ручьи. Но как бы то ни было, время еще было совсем не для сирени, и Воронов страшно гордился, что придумал с утра сгонять за ней в тот самый совхоз, где недавно покупал тюльпаны.

Сегодня тюльпаны продавали повсюду, а сирень выглядела экзотично. Ее хрупкие нежные ветки на фоне февральской погоды создавали таинственный, а оттого особенно приятный контраст, который Лелька, он это точно знал, не могла не оценить по достоинству.

— А как вы заставляете ее цвести на три месяца раньше срока? — полюбопытствовал он у суровой продавщицы и обрадовался этому своему любопытству, свидетельствующему о возвращении интереса к жизни. Слишком долго его не волновали всякие мелочи типа цветущей в феврале сирени.

— А как в сказке «Двенадцать месяцев», — неожиданно расцвела улыбкой продавщица. — Вот захотели мы, и зацвела у нас сирень. Да выгонка это, парень. Самая обычная выгонка.

— А выгонка — это что?

— Это прием такой в растениеводстве, с помощью которого растения выходят из состояния покоя и зацветают в несвойственное для них время. Мы в середине декабря ветки срезаем. В это время кусты уже от листьев отдохнули, в состоянии покоя месяца два побыли и к цветению готовы.

Выбираем ветки с крупными почками, недель на пять кладем в морозильник и выдерживаем при температуре — 2–5 градусов, не больше. Затем в конце января достаем и кладем в холодную воду, чтобы оттаяли, тоже недели на две-на три. Затем уже ставим в сосуды с комнатной температурой воды, расплющиваем молотком концы, добавляем сахар и какой-нибудь дезинфицирующий раствор — и все. Через две недели расцветает сирень.

— Так просто? — удивился Дмитрий. — То есть это можно и дома делать?

— Можно, если нужно, — философски пожала плечами продавщица. — А можно у нас купить. Какую будете брать, белую или сиреневую?

— Белую, — немного подумав, сказал Дмитрий. — Она как-то нежнее.

Лелька хоть и была матерью выдающегося юного ботаника, но всех хитростей с зимним цветением сирени не разумела, а потому при виде букета чуть не потеряла сознание.

— Ми-и-тя, — прошептала она, приложив руки к раскрасневшимся щекам, — ты что, волшебник? Ты где зимой сирень взял?

— Да, я волшебник. — Он был так рад произведенному эффекту, что улыбка мешала ему говорить. — Конечно, волшебник. Из сказки «Двенадцать месяцев». В квартиру-то можно зайти или ты меня все-таки за подснежниками отправишь?

— Нет, сирени вполне достаточно. — Лелька счастливо засмеялась и посторонилась, пропуская его в квартиру. — Боже мой, чудо-то какое!

— Вот, еще обещанное шампанское и к нему малина и голубика.

— Неожиданно.

— Ну, ананасы и клубника — пошло как-то, — чуть смущенно сказал он, — а ты вообще не можешь ассоциироваться с пошлостью. Поэтому я и купил совсем другое. Не то, что положено.

— Митька, ты чудо! — Глаза у Лельки светились. — Господи, я всегда смеялась над девчонками, что им нравятся всякие романтические штуки. Мне всегда казалось, что взрослые самодостаточные люди не могут тратить на это время. Но вот ты потратил — и мне нравится.

— Так это ж отлично! — Он поставил на пол пакет, который принес с собой, скинул куртку и ботинки и решительным жестом обнял Лельку вместе с букетом сирени. — Иди ко мне. Давай не будем тратить время на глупости. У нас его и так немного. — Он посмотрел на часы. — Сейчас двенадцать, Максим придет в четыре, и за это время мы с тобой должны предаться разврату, выпить шампанского, чего-нибудь съесть, потому что я точно знаю, что очень скоро мы станем жутко голодными, потом снова предаться разврату, а потом замести следы преступления и ждать Макса, спокойно попивая чай на кухне.

— План мне нравится, — засмеялась Лелька. — Но если ты голодный, то покормить я тебя могу в самом начале.

— Не надо меня кормить. — Он поцеловал ее, и его сухие губы заставили ее сердце пуститься вскачь. — Я хочу тебя целовать. Я об этом мечтаю, наверное, со второго раза, как тебя увидел.

— Со второго? — лукаво спросила она.

— Да. Врать не буду. Первый раз я тебя воспринял как новую клиентку, довольно взбалмошную, кстати. А вот уже во вторую нашу встречу ты мне понравилась.

— Это когда я решила, что ты маньяк? — спросила Лелька и испуганно прикусила губу. В такой момент, как сейчас, ей вовсе не хотелось переводить разговор на маньяка.

— У тебя был такой решительный вид, когда ты со страху села в сугроб… — Он снова легонько поцеловал ее и чуть слышно рассмеялся. — Леля, ты самая невероятная женщина, какую я встречал за свою жизнь. Точнее, ты вторая невероятная женщина, которую я встречал.

— А первая? — чуть ревниво спросила она.

— А первой была моя мама. Мне так жаль, что я не смогу тебя с ней познакомить, ты бы ей понравилась.

— Митенька, мне вполне достаточно, что я нравлюсь тебе. — Она ласково погладила его по щеке. — Не рви себе душу. Моя мама умерла, когда мне было всего двадцать, так что я знаю, что это такое — потерять мать. Но жизнь продолжается, и в ней есть место для счастья, новой любви, хотя память всегда остается с нами.

— Леля, а мы чего в коридоре стоим? — чуть хрипло спросил он.

— Ой, это ты на меня так действуешь, что я перестаю соображать. Проходи. Я сейчас сирень в вазу поставлю. — Она крутанулась на каблучках и стремительно двинулась в сторону кухни. Но не дошла. Удержав ее за плечо, Дмитрий вернул ее в свои объятия, легко подхватил на руки и понес к лестнице на второй этаж. Охнув, она непроизвольно охватила его шею руками, упала на пол пенная белая сирень, оставшись сиротливо лежать на ступенях дубовой лестницы.

— Ой, сирень! — жалобно воскликнула Лелька.

— Я тебе другую выращу. Меня научили. Буду каждый декабрь запасать ветки, и к концу февраля у тебя всегда будет сирень, если хочешь, — пропыхтел он. Все-таки Лелька была не то чтобы пушинка, и, услышав его запыхавшийся голос, она тут же привычно расстроилась из-за собственного несовершенства.

— Конечно, хочу, — сказала она, и это были последние слова, которые они сказали друг другу в ближайшие полтора часа.

У нее была изумительная кожа. Белая-белая, как алебастровая, и такая нежная, что казалось, будто ведешь рукой по тончайшему шелку. У нее была совершенная фигура — со всеми положенными выпуклостями, которые идеально ложились в его ладони, словно были созданы именно для него. У нее была тонкая талия, и переход от нее к округлым ягодицам приводил его в неописуемый экстаз. Вообще ее фигура точно подходила под классическое определение «песочные часы», и это было так красиво, что у него мутилось в голове. Он вообще не помнил, когда при виде обнаженного женского тела испытывал такие эмоции. Лишь в самый первый раз, наверное.

В нем уже давно не жил тот растерянный, четырнадцатилетний, не знающий жизни пацан, но чувства, которые он сейчас испытывал, были сродни тем самым, давно забытым. Это было так удивительно, что просто голова взрывалась, и он пытался собрать воедино осколки самого себя, чтобы снова стать взрослым, уставшим от жизни, чуть циничным и совершенно не романтичным мужиком, приближающимся к сорокапятилетнему рубежу.

— Ты абсолютно не романтичен, ты просто мужлан! — говорила ему Тома на протяжении всей их семейной жизни, и он вдруг подумал, что если бы Тома узнала, что он в состоянии встать в шесть утра, чтобы приехать к открытию цветочного салона за сорок километров от дома, чтобы купить сирень в феврале, то упала бы в обморок. Тот Воронов, за которым она восемнадцать лет была замужем, на это был совершенно точно не способен.

В отличие от отца. Мама до конца своих дней бережно хранила все его маленькие подарки. Засушенные букетики фиалок, любовные записки и открыточки, сделанные своими руками, коробки из-под конфет, в которые она складывала украшения. Полковник милиции Александр Воронов, несмотря на весь свой героизм и доблесть, был очень романтичным и нежно любящим свою жену человеком. Отец погиб, когда Дмитрию было всего восемь лет, и до этого момента сын никогда даже не задумывался, насколько, оказывается, на него похож.

Все эти мечущиеся в голове мысли совсем не мешали и не отвлекали от главного. Его сознание как будто раздвоилось. В одной его части текли все мысли, связанные с отцом, мамой, бывшей женой, а другая целиком и полностью принадлежала лежащей рядом с ним женщине, которую он завоевывал, как герой чужую территорию, познавал, как первооткрыватель неведомую землю, постигал, как начинающий ученый непонятную науку.

Его губы, руки, ноги, живот и другие положенные части тела участвовали в этом увлекательном процессе, открывая новые и новые восхитительные впадинки и ложбинки. При каждом новом открытии он то стонал, то рычал от восторга, потому что она оказывалась прекрасна снова и снова, и тоже стонала под его руками, губами и языком.

Ему нравилось, что она не ведет себя как завоеватель. Перед ним была покоряющаяся мужчине слабая податливая женщина, не бросающаяся под танк, не врывающаяся в горящую избу и не стремящаяся остановить коня на скаку. Самостоятельная, твердо стоящая на ногах, жесткая бизнесвумен Любовь Молодцова в постели оказалась пылкой, нежной девушкой, не пытающейся корчить из себя женщину-вамп. Ее нежность и податливость возбуждали неимоверно.

В какой-то момент были позабыты и навсегда выброшены из памяти унылые гимнастические упражнения, которые он совершал в постели с Томой, при условии, конечно, что ему удавалось ее сначала уговорить, а потом преодолеть некоторое чисто физическое сопротивление. Безвозвратно ушли в прошлое проститутки, которых он заказывал, чтобы не помереть от спермотоксикоза в последние пять лет своей безрадостной жизни. Не осталось никого и ничего, кроме Лельки. Осколки в голове в очередной раз с оглушительным треском разлетелись, разметав содержимое черепной коробки во все стороны, и быстро-быстро собрались вместе, как металлические опилки, притянутые мощным магнитом.

Откинувшись на подушки после этого мощного взрыва, Дмитрий вдруг почувствовал себя совершенно цельным существом с ясным сознанием и единственной мыслью: только что у него началась новая жизнь.

Основа этой жизни села рядом с ним в кровати и начала закручивать в тугой узел рассыпавшиеся по плечам волосы, собирая по постели разбросанные шпильки.

— А ты почему такую прическу носишь? — спросил он.

— А тебе что, не нравится? — Рука со шпилькой застыла в воздухе.

— Мне очень нравится. Именно такой низкий узел всегда носила моя мама. И для меня такая прическа — идеал женственности. Терпеть не могу ни короткие стрижки, ни уродские каре. У женщины должны быть длинные волосы. Но когда они распущены, мне тоже не нравится. А ты ведь парикмахер, причем уникальный, а сама ходишь с такой простой прической. Почему?

— Да потому и хожу, что мастер хороший, — усмехнулась она. — Я же не могу стричь сама себя, а когда доверяю свою голову кому-нибудь другому, то всегда недовольна результатом. Пару раз пробовала — и зареклась. Вот и выбрала такой вариант, потому что при нем меня никто не может изуродовать.

— Это просто великолепно! — искренне восхитился он. — Мы сегодня обязательно еще раз тебя растреплем, а потом снова причешем, ладно?

— Сколько угодно, — легко согласилась она и немного застеснялась этой легкости. — Митя, у меня такое чувство, что я тебя знаю тысячу лет. Что я с тобой вместе родилась и выросла, и ты всегда был в моей жизни. Даже когда тебя не было. Я непонятно говорю, да?

— Очень понятно. — Он притянул ее к себе. — Леля, я тебя люблю. Правда.

— Я тоже тебя люблю. — Голос ее чуть дрогнул. — Я даже не представляю, как жила без тебя все это время. Меня удивляет, какой пустой и бессмысленной была моя жизнь, а я этого даже не понимала.

— Открыть шампанское? — предложил он. — Я могу сюда принести, чтобы тебе не спускаться.

— Потом. — Она томно посмотрела на него и неприлично облизнула губы. От этого жеста у него снова слегка что-то сдвинулось в голове. — Иди ко мне, любимый мой. Не надо сейчас ничего больше.

«И они посидели еще немного, и еще немного, и еще немного»… Эта фраза из «Приключений Винни Пуха» вертелась в голове у Дмитрия, когда он, совсем обессиленный, откинулся на пуховые подушки широкой и удобной Лелькиной кровати. Знатная была кровать, что и говорить, и ему было приятно думать, что отныне, присно и во веки веков он будет проводить на ней довольно значительную часть своей жизни.

Лелька принесла снизу бутылку шампанского и голубику, включила какой-то дурацкий любовный фильм по телевизору, и они оба расслабленно смотрели телевизор, не понимая, впрочем, ни слова из того, что там говорилось.

— Даже не верится, что бывает так хорошо, — сказала Лелька. — То есть я, конечно, в книжках читала и в фильмах видела про холодное шампанское после секса и все такое. Но мне даже в голову не приходило, что на практике это так здорово.

— Здорово, — согласился Дмитрий, зарывшись носом в ее распущенные волосы. — Леля, как же так получилось, что мы с тобой так идеально подходим друг другу? И почему мы не встретились раньше?

— Я тоже про это думаю, — призналась Лелька. — Я ведь замуж выскочила только потому, что мама умерла и мне совсем невмоготу одной оставаться было. А потом… Столько времени понапрасну потеряно.

— А я женился, потому что надо было жениться. Маме очень хотелось внуков, а Тамаре очень хотелось штамп в паспорте, и я сделал ей предложение, хотя прекрасно понимал, что не люблю ее. За что и поплатился. Нельзя создавать семью без любви.

— Нельзя, — согласилась Лелька. — Мне всегда казалось, что мы с мамой несчастливые просто. Ну, что-то типа семейного проклятия. Еще радовалась, что оно передается по женской линии, а у меня мальчик. А может, и нет никакого проклятия? И надо было просто встретить своего человека?

— Нет проклятия. — Дмитрий нежно поцеловал ее в висок. — Мы с тобой будем жить долго и счастливо и умрем в один день от глубокой старости. Лет через пятьдесят.

— Согласна. — Лелька со стуком поставила на прикроватную тумбочку пустой бокал из-под шампанского. — Слушай, а сколько времени?

— Полчетвертого. Надо вставать, скоро Максим придет. И вообще. Кто-то еще часа два назад грозился меня покормить.

— А нечего отвлекать женщину от выполнения обязанностей, тогда и голодным не будешь, — счастливо расхохоталась Лелька. — Давай одеваться, и я обед разогрею. Если чуть-чуть потерпишь, то вместе с Максом поедим, ладно? Он любит семейные обеды.

— Звучит-то как хорошо — семейные обеды! — Дмитрий мечтательно зажмурился. — Ты, кстати, обрати внимание на тактичность нашей собаки. Ни разу в спальню не зашла. Понимает, что людям не надо мешать, когда им хорошо.

Лелька быстро натянула джинсы и тонкую трикотажную майку и быстро и ловко закрутила на затылке привычный узел. Накинув на кровать покрывало, она сбежала вниз, на кухню, и вот уже шумел чайник и стоящий у стола Дмитрий споро делал бутерброды.

— Не дотяну до прихода Макса, — виновато сказал он. — Голодный, как сто чертей. Будешь?

— Буду, — кивнула Лелька, наплевав на диету. Булку с сыром и колбасой она любила просто до неприличия, стесняясь даже подругам признаваться в такой «неэлегантной» страсти.

Сварив в высокой турке кофе с кружевной пенкой, она разлила его по чашкам, села за стол, откусила от бутерброда с копченой колбасой, прихлебнула кофе и блаженно зажмурилась.

Дмитрий, опершись на край раковины, пил свой кофе и открыто ею любовался. Она была такая красивая, что даже глаза резало. И такая родная, что хотелось плакать.

— Что-то Макс задерживается, — вдруг сказала женщина его мечты и нахмурилась. Словно в ответ на ее слова зазвонил телефон.

— Привет, сыночек, ты где? — спросила она, и Дмитрий увидел, как она на глазах тяжелеет от тревоги. Побелели косточки на руке, судорожно сжимающей трубку. Расширились зрачки глаз, которые из светло-серых вдруг стали графитовыми. — Я поняла, сыночек, — сказала она мертвым голосом и нажала кнопку отбоя.

— Леля, что случилось? — спросил Дмитрий, чувствуя, как, по-змеиному шипя, подползает к нему беда, готовая в клочья разметать его сегодняшнее долгожданное счастье. Будто солнечное затмение случилось, и залитая светом кухня в мгновение ока погрузилась в черноту.

— Гоголин занятие перенес, — непослушными губами сказала Лелька. — Он завтра уезжает в Москву, поэтому позвал Максима к себе домой сегодня. Он уже идет по Митинскому пустырю. Один.

Сорвавшись с места, Дмитрий бросился в прихожую.

— Ключи от машины давай, — бросил он отрывисто, в мгновение ока зашнуровав ботинки и натянув куртку.

— Я с тобой.

— Некогда. Я сам. Черт, Дика нет. Цезарь, иди ко мне! — Появившийся в прихожей лабрадор с тревогой и легким недоумением смотрел, как он берет в руки ошейник с пристегнутым к нему поводком. — Гулять, Цезарь!

— Он же не умеет ничего, — слабым голосом сказала Лелька.

— Лучше, чем ничего. Я поехал. Леля, срочно звони Ивану. Расскажи ему все. Поняла?

— Поняла. — По Лелькиному лицу потоком текли слезы. — Я позвоню Ивану. Митя, пожалуйста, спаси моего сына!

Закрылась входная дверь, по лестнице простучали грубые ботинки и процокали собачьи лапы, хлопнула дверь подъезда, под окнами незнакомо взревела Лелькина машина. Она осталась одна и бессильно стекла по стене на плиточный пол коридора. Из кухни доносился запах сирени. Белой сирени посредине белого февраля, который вот прямо сейчас грозил стать черным, как и вся ее оставшаяся жизнь.

Глава 21

Когда у собаки сердце льва

Не водите машину быстрее, чем летает ваш ангел-хранитель.

Михаил Жванецкий

Оставив машину с заведенным двигателем у богом проклятого дома Гоголина, Дмитрий бросился на пустырь. Он не помнил, как проехал расстояние, отделяющее пустырь от Лелькиного подъезда. Мелькнула мысль, что автомобиль, оставленный с ключами в замке зажигания, угонят, но она тут же ушла куда-то на задворки сознания, как лишняя, не имеющая отношения к реальности. Ненужная мысль мелькнула и исчезла под грузом острого страха, в котором не осталось практически ничего человеческого.

Он боялся, что не успеет. И понимал, что жизнь его кончится в тот самый момент, когда он поймет, что не успел. Дыхание хриплым рыком вырывалось из груди, рядом рвался на поводке ничего не понимающий Цезарь. У какого-то только одному ему видимого рубежа рядом с глубокой канавой пес опять остановился, упираясь и не желая идти дальше. Чертыхнувшись, Дмитрий спустил его с поводка.

Еще одна мысль из прошлого, оставшегося за гранью, проведенной звонком Максима, промелькнула в голове и канула. Они никогда не спускали Цезаря с поводка на неогороженном пространстве. Они не знали, как и при каких обстоятельствах потерялся этот пес, а потому опасались, что, ведомый охотничьими инстинктами, он может рвануть куда-то и убежать, снова став бездомным.

«Неважно. Сейчас неважно, даже если он потеряется, — вяло подумал Дмитрий. — Главное, чтобы не мешал мне искать».

Он хотел крикнуть, позвать Максима по имени, но не мог. Страх схватил горло судорогой, которая не давала прорваться звуку. Почувствовавший свободу пес действительно сначала лег на снег, а потом внезапно сорвался с места и огромными скачками понесся куда-то в глубь пустыря. Дмитрий отчаянно проводил его глазами и побежал дальше, обшаривая глазами каждый куст или встреченную канаву. Про Цезаря он тут же забыл.

Пустырь, открывающийся перед ним огромной белой пустошью, выглядел грозно и мрачно. Здесь все было мертвым. Сухостой, торчащий из сугробов, начинающий сереть ноздреватый февральский снег, брошенные автомобильные шины, кучи мусора, не донесенные жильцами дома до мусорных баков, ржавая арматура, напоминающая о фильмах ужасов. Именно ужасом пахло вокруг, он поднимался из ложбин, просачивался в колкий, еще морозный, но уже по-весеннему влажный воздух, забивал легкие, не давая вздохнуть.

Дмитрий не думал о том, что мальчик уже мог благополучно миновать опасное место и спокойно заниматься с репетитором. Он ЗНАЛ, что Максим здесь, на пустыре. И убийца, пять лет назад отнявший жизнь у Миньки, тоже здесь. И именно сегодня он решил, что пришло время забрать ее у Максима. Дмитрий не мог объяснить, откуда пришло к нему это знание, но даже не сомневался, что так оно и есть.

Он так много раз представлял себе этот день и эту встречу, когда он сможет посмотреть в глаза маньяку! Вот только не думал, что окажется не готов, что убийца обыграет его, подло изменив правила своей смертельной игры. И сейчас чувствовал себя бессильным.

— Идиот, как я мог подставить Максима, убить меня мало! — пробормотал он и снова побежал вперед, уже окончательно теряя надежду.

Краем глаза он вдруг заметил какое-то шевеление слева от себя и, разворачиваясь всем корпусом навстречу опасности, услышал слабый вскрик.

— Отстань, помогите, да отойди ты! — неслось из глубокой канавы, скрытой за огромным сугробом. Мимо нее можно было пробежать несколько раз и не заметить. Голос был тонкий, ломкий, юношеский, и Дмитрий вдруг почувствовал прилив сил от того, что это наверняка кричал Максим! Гигантскими прыжками он преодолел расстояние, отделяющее его от канавы, и прыгнул вниз.

Внизу был Цезарь, сомкнувший зубы на шее какого-то субтильного, сучащего ногами субъекта. Лица его не было видно из-под лобастой головы лабрадора, который всей своей тридцатикилограммовой тушей растекался по своей жертве, не давая ей встать. Рядом, не шевелясь, лежал Максим. Расстегнутая курточка задралась вместе с толстовкой, обнажая живот. Шапка слетела. А на шее чернела удавка.

Вскрикнув, Дмитрий кинулся к мальчишке, упал на колени, приподнял его голову и зубами начал рвать с шеи удавку. Сложный узел неожиданно легко поддался, Максим судорожно вздохнул и зашелся в страшном приступе кашля.

— Жив! Господи, спасибо тебе! — Дмитрий задрал голову в небо, не замечая, что по его лицу ручьем текут слезы. — Господи, ты можешь забрать у меня все, что хочешь! Ты меня можешь убить. Спасибо тебе, Господи, — бормотал он, гладя по лицу Максима, который все еще не открывал глаза.

— Убери собаку! — завизжало существо, лежащее неподалеку. — Ах ты, падла, я тебя урою сейчас!

Обернувшись, Дмитрий, как в замедленной съемке, увидел руку, которая потихоньку выпросталась из-под Цезаря и подобрала с земли нож. Взмах, и этот нож нацелился в бок беззащитной собаке.

Одним движением Дмитрий бережно отпустил голову Максима обратно на землю, прыгнул к руке с ножом, отбросил в сторону Цезаря, в пасти которого остался довольно большой лоскут человеческой кожи, выбил нож и ударил, вложив в кулак всю ненависть, которая накопилась в нем за пять лет.

Он бил и бил, не видя ничего вокруг. Существо истошно орало, превращаясь в окровавленное месиво. Максим пришел в себя и с трудом сел, держась за горло. Цезарь радостно скакал рядом, облизывая ему лицо. А со стороны Осановского парка к ним бежали люди.

— Дим, ты его забьешь, — тихо сказал подоспевший первым Иван Бунин. — Дима-а-а! Все. Все закончилось. Отпусти ты его! — И жестко потянул Воронова за плечи.

Ничего не видя из-за кровавой пелены, стоящей перед глазами, Дмитрий позволил отвести себя в сторону. Его трясло, как при жестоком приступе малярии. Он пытался вглядеться в лицо, нет, не человека, а именно существа, пять лет назад разрушившего его жизнь и чуть не сделавшего это повторно, и не мог сфокусировать взгляд.

Как во сне, он видел, что существо поднимают с земли, защелкивают наручники и ведут в сторону полицейского «уазика». Что опергруппа начинает следственные действия в глубине оврага. Что медики, бережно обняв Максима за плечи, помогают ему выбраться из ямы и ведут к «Скорой». Что мелькает на белом снегу ярко-красное пятно пуховика бегущей к ним со всех ног Лельки.

— Сыночек! — Лелька подбежала к сыну и, плюхнувшись на колени, начала ощупывать его тревожными руками. — Сыночек, ты цел? — Заметив полосу на тонкой шее, она глухо вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Лель, все хорошо. — Подошедший Бунин обнял ее за плечи. — Вставай. Максиму больше ничего не угрожает. И вообще никому. Убийца взят с поличным. Димка его задержал.

— Это не я. Это Цезарь, — сказал Воронов, чувствуя, как рот наполняется слюной, кислой и горькой одновременно. Перед глазами у него промелькнул держащий преступника за горло пес и рука с ножом, чуть не лишившая его жизни. Согнувшись в три погибели в приступе рвоты, он чувствовал, как толчками вперемешку выходят из него боль последних лет и ужас последних минут. — Это Цезарь спас Максима, — повторил он, вытирая рот и поворачиваясь к ним. — Я спустил его с поводка, и он его нашел. И преступнику в горло вцепился. Если бы не он, я бы не успел. Я никогда не думал, что лабрадоры могут быть защитниками. А Цезарь смог.

Максим плакал, вцепившись в холку своей собаке и зарыв нос в его короткой шерсти. И Лелька плакала, обнимая обоих — пса и сына. И у Ивана Бунина как-то подозрительно блестели глаза. И сам Воронов вдруг почувствовал, что снова плачет.

— Ладно, поехали домой, — сказал Бунин. — Ребята тут все доделают. А показания я с Макса и дома возьму. — Он приобнял Максима за плечо. — Пережил ты, парень, немало. Но врачи сказали, что все с тобой хорошо. Ты уже мужик почти. Димка с Цезарем вовремя успели. Вон, тебе даже в больницу не надо. Дима, машина где, там? — Дмитрий кивнул. — Я за руль сяду. Все хорошо, слышите?

Путь к машине занял неожиданно много времени. Она так и стояла во дворе дома, где жил Гоголин, — с распахнутой дверцей и заведенным двигателем. Дмитрий посмотрел на часы. С того момента, как он бросил машину и помчался на пустырь, прошло всего двадцать минут, а ему казалось, что несколько часов.

— Залезайте. — Бунин аккуратно усадил на заднее сиденье Максима, вслед за которым тут же юркнул Цезарь. Перед тем как нырнуть в нутро машины вслед за сыном и псом, Лелька подняла голову и в упор посмотрела на Дмитрия.

— Я больше не хочу тебя видеть, — тихо, но отчетливо сказала она. — Ты, пожалуйста, больше не приходи. Никогда.

Хлопнула дверца, и Бунин обернулся с водительского сиденья, чтобы поймать ее взгляд. В Лелькиных глазах стояли слезы.

— Поехали, Ванечка, — попросила она.

— Ты уверена, что права? — спросил он.

— Уверена.

— Ты хочешь его наказать за то, что Максим чуть не погиб? Или ты поверила, что Максима спасла собака, а не Димка?

— А может, я себя хочу наказать? — горько возразила Лелька. — Ты не знаешь, Вань, но, когда Макс позвонил, — она вцепилась сыну в рукав, чтобы еще раз удостовериться, что он рядом, — мы в постели лежали. Ну, то есть из постели мы уже, конечно, вылезли, но сути это не меняет. Мне было хорошо, Вань. — Она горько заплакала, некрасиво всхлипывая и руками размазывая слезы по щекам. — Мне было хорошо, я себя чувствовала абсолютно счастливой, а в это время мой сын шел на встречу с убийцей, а я ничего не чувствовала! Вот что страшно.

— Я большей глупости в жизни не слышал, — сердито сказал Бунин и, отвернувшись, тронул машину с места. — Все, что могло случиться, случилось. Больше никому ничего не угрожает. Димка победил всех своих химер, и впереди у вас нет ничего, кроме счастья. Тем более что ты говоришь, — он покосился на нее в зеркале заднего вида, — что тебе было хорошо. Ну так жили бы и радовались!

— Не такой ценой, Вань, — устало возразила она. — Не такой ценой.

— Да разбирайтесь вы сами! — зло отрезал он и больше до самого Лелькиного дома не проронил ни слова.

Уже вечером полностью успокоившийся и даже немножко гордый своим приключением, Максим пришел на кухню, где сидела Лелька, совершенно бездумно глядя на ветки сирени.

— Мам, — робко начал он.

— Что, сыночек?

— Мама, Митя хороший. Ты зря его прогнала.

— Макс, мы сами разберемся. Это совершенно не твое дело.

— Это мое дело. — В голосе сына вдруг послышалась мужская твердость. — Я к нему привык. И он тебя любит. И ты его любишь, я же вижу. И ты совершенно зря его сегодня обидела. То есть понятно, что у тебя стресс и все такое. Но завтра ты должна его найти и извиниться.

— За что мне извиняться?! — сорвалась на крик Лелька. — Ты понимаешь, что из-за его желания поймать убийцу он чуть было тебя не погубил?!

— Не погубил же. — Максим приобнял ее. — Мама, я сам виноват. Я должен был позвонить, что еду к Гоголю, а я вспомнил, когда уже из автобуса вышел. Пустырь этот проклятый увидел и вспомнил. Он еще быстро успел… Конечно, Цезарь первым этого козла схватил. — Максима вдруг затрясло от страшных воспоминаний. — Но и Митя быстро появился. И Цезаря спас. Тот хотел его ножом. Нашу собаку. — Он вдруг всхлипнул и теперь уже совсем по-детски заплакал. — Мама, ведь и Цезаря всему Митя научил. Так что ты не права.

— Как это было, сыночек? — спросила Лелька, пытаясь увести его от разговора о Воронове. Она и хотела услышать рассказ сына, и боялась, что не справится с эмоциями.

— Я не понял ничего, если честно, — ответил Максим. — Я тебе позвонил и пошел по тропинке. Идти было скользко, потому что тропинка узкая и обледенелая. Так что я медленно шел и даже раз упал. А потом увидел его, он шел мне навстречу. Я сначала даже внимания не обратил. Идет себе мужик и идет. А он поравнялся со мной, толкнул в эту канаву, прыгнул сверху и веревку на шею накинул. И стал душить. Я еще удивился, что он такой с виду худенький, а руки сильные, я пытался сопротивляться, но у меня не получалось, а потом я сознание потерял. Помню, что куда-то поплыл, как во сне, и в этом сне вдруг Цезаря увидел. Это я сейчас понимаю, что он нас нашел и в канаву прыгнул, а тогда думал, что он мне снится. А потом очнулся, меня Митя обнимает и плачет, а вдруг я руку с ножом увидел, и Митя тоже, потому что он меня на землю положил и как прыгнет. Это он Цезаря спасал, мам.

— Это был Федор? — спросила Лелька. Ответ она и так знала, спросила больше для проформы.

— Какой Федор? — не понял Максим. — Где был?

— Ну, этот… человек, который хотел тебя убить. Это же был Федор Широков? Помнишь, он со своим отцом приходил к Гоголину, когда ты на первом занятии был. Ты еще мне рассказывал.

— Ну что ты, мам, — удивился Максим. — Это был совсем другой человек. Я его раньше никогда не видел.

— Странно, — удивилась и немного встревожилась Лелька. — А ты точно ничего не путаешь?

— Да ничего я не путаю! — обиделся Максим. — Это совершенно незнакомый был парень.

— Ничего не понятно, но хорошо, — сказала Лелька. То, что убийца — не ее сводный брат, принесло мимолетное облегчение, тут же сменившееся глухой тоской.

Намаявшийся Цезарь спал на своей подстилке. Во сне он то и дело куда-то бежал, вздрагивая длинными лапами, шумно вздыхал, иногда поскуливал, иногда рычал.

— Как нам его бог послал? — полуутвердительно-полувопросительно проговорила Лелька. — А я, дура, его еще брать не хотела.

— Митю нам тоже бог послал, — упрямо сказал Максим. С перебинтованной шеей, в пижаме, он выглядел очень трогательно, но говорил по-прежнему как мужчина, серьезный мужчина. Решительно говорил.

— Сыночек, иди спать, пожалуйста, — попросила Лелька. — Ты еще успеешь меня повоспитывать, но сегодня у меня уже совсем ни на что сил нет.

— Тогда и ты иди спать, — рассудительно сказал Максим. — Так-то ты права, утро вечера мудренее.

— Сейчас сигаретку выкурю и пойду, — согласилась Лелька. — И ты ложись. Я зайду к тебе пожелать спокойной ночи. Как когда ты был маленький, помнишь?

— Конечно, помню, — улыбнулся сын. — Много не кури и приходи. Я не усну, буду тебя ждать.

Сигарета, нервно вздрагивающая в тонких, умелых Лелькиных пальцах, кончилась довольно быстро. Стоя у приоткрытого окна, она смотрела вниз на притихший, уснувший в февральской ночи город. С улицы чуть слышно пахло приближающейся весной. Или такое обманчивое ощущение дарила сирень?

Бросив окурок в окно, чего она не делала последние лет двадцать, Лелька захлопнула створку, решительно достала из вазы ветки сирени и запихала их в мусорное ведро, сердито стукнув дверцей шкафчика, за которой оно пряталось. Сирень не цветет в феврале. А значит, в ее жизни сегодня нет и не может быть места сирени.

Глава 22

Все точки над i

Собаки тоже смеются, только они смеются хвостом.

Макс Истман

На работу идти не хотелось. Последний раз такое приключилось с ней после известия, что ее несостоявшийся жених-олигарх — преступник. Тогда она, правда, оклемалась довольно быстро, дня за три. Сейчас с того страшного дня, когда чуть не погиб Максим и она велела Дмитрию Воронову больше никогда не приближаться к порогу ее дома, прошла уже неделя, но заставить себя одеться, собраться, завязать ненавистный узел на затылке, накрасить глаза, нацепить шпильки и дежурную улыбку и пойти на работу она так и не смогла.

Несколько дней, пока не зажила рана на шее, с ней дома провел Максим. Но сегодня он пошел на занятия, оставив Лельку одну. Маясь от безделья и даже не сняв пижамы, она слонялась по квартире, не зная, чем себя занять. Впрочем, именно так она ходила уже неделю, периодически натягивая махровый халат, если вдруг начинало знобить, и не выпуская из рук маминого клоуна, надежное средство утешения в трудные минуты.

Резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она никого не ждала, а громкие и неожиданные звуки сейчас не то чтобы пугали, но ударяли по встревоженным нервам, которые, как расстроенные гитарные струны, издавали противное скрежетание. Цезарь подбежал к двери и вопросительно повернул голову в ее сторону. Шаркая тапочками, как старушка, Лелька побрела следом и посмотрела в глазок.

На пороге стояли любимая подруженция Инна Полянская и майор Бунин собственной персоной. Лелька почувствовала внезапно накатившее разочарование и осознала, что секундой раньше в голове у нее мелькнула шальная мысль, что за дверью окажется Воронов.

Рассердившись на себя за эту глупую, непрошеную мысль, она рванула дверь, впуская гостей.

— Нормально. Мерихлюндию разводим. Упиваемся жалостью к себе, — констатировала Инна, окинув взором неприбранную Лельку.

— Имею право, большая уже девочка, — огрызнулась та. — Тебя не спросила.

— Женись, топись, море рядом. — Инна уже скинула свою щегольскую дубленку и деловито натягивала тапочки. — Это Сундуков говорил.

— Какой Сундуков? — Против желания Лелька улыбнулась, потому что при виде Инны улыбалась почти всегда. Такая у ее подруги была особенность.

— Из фильма «Три плюс два», не помнишь, что ли? Джексон застрелил Сундукова…

— Да ну тебя, — отмахнулась Лелька. — Вань, проходи на кухню, чего стоишь?

— А мы, между прочим, пришли тебе рассказать про маньяка, — затарахтела Инна. — Он во всем признался, так что теперь абсолютно понятно, почему и как он совершал эти преступления. Точнее, пришел Ванька, а я с ним увязалась. Мне ж статью сегодня сдавать. Гончаров ждет, три раза звонил уже, злющий, ужас.

Гончаров был Инкиным редактором, и она его на самом деле ни капельки не боялась. Более того, он был готов целовать следы ее ног хоть на песке, хоть на снегу, потому что именно она обеспечивала львиную долю тиража его издания.

— Вань, мне Максим сказал, что это был не Федор Широков. Ну, тот человек, который его… — Лелька запнулась, — душил. Он ошибся или правда?

— Правда. Федор Широков тут не то чтобы совсем ни при чем, но он не убийца.

И Иван рассказал Лельке и Инне все, что уже знал об убийце, вошедшем в историю их города как митинский маньяк.

Больше всего в жизни Саша Курицын боялся, что его перестанут любить. Когда-то он был долгожданным ребенком в семье двух научных работников. Отец преподавал физику, мать — биологию. У них долго не было детей, и какое-то время мать даже лечилась от бесплодия, но потом бросила. Наука требовала от нее всех сил без остатка, муж на обязательном появлении детей не настаивал, поэтому прилагать особые усилия к тому, чтобы забеременеть, она перестала.

Беременность все-таки наступила, когда ей исполнилось тридцать, и этому событию мать даже обрадовалась, правда, радость эта длилась совсем недолго, до того дня, как пришедший с работы отец вдруг не сказал, что его приглашают читать курс лекций в американский университет. Ехать на два года предстояло с женой, но никакие новорожденные дети в программу не входили.

Отказаться от американской мечты и уж тем более отпустить мужа одного Ирине Курицыной даже в голову не пришло. Она неторопливо собирала документы, необходимые для отъезда. Обстоятельный расчет показал, что до назначенной даты она успеет не только благополучно родить, но и избавиться от ненужной обузы.

Маленького Сашу она оставила в роддоме, подписав все бумаги об официальном отказе от ребенка.

— Может, передумаете? — с надеждой во взоре и ненавистью в голосе спросила заведующая роддомом. — Такой мальчик хороший. Здоровенький. Умненький.

Саша действительно рос умным и развивался раньше положенных сроков. В доме малютки его даже прозвали Профессором, то ли в память о родителях, то ли из-за того, что на его бледном тоненьком личике сверкали умные глазенки, выражавшие живой интерес ко всему происходящему. Он редко плакал, никогда не кричал и вообще не улыбался.

Впервые его усыновили, когда ему было три года. До этого срока заведующая домом малютки все надеялась, что вернувшиеся из-за границы родители одумаются и заберут сына. Она даже ходила по их домашнему адресу, чтобы рассказать, какой хороший мальчик Саша, и показать его фотографии, но дверь открыла какая-то нахальная деваха, снимающая тут квартиру, и сказала, что Курицыны остались за границей, подписав пятилетний контракт.

Когда Саше исполнилось три, его должны были перевести в обычный детский дом, и тут-то директриса, отбросив пустые надежды, решила подыскать ему семью. Вообще-то за ним очередь стояла, за абсолютно здоровым ребенком вполне приличных родителей без дурной наследственности. Привязавшаяся к нему заведующая выбрала самый хороший вариант, близкий по духу к его родной семье — искусствоведа областной картинной галереи, которая была замужем за известным художником. Семья много ездила по Европе, жила безбедно, могла дать мальчику хорошее образование и привить любовь к культуре. Вспоминая об этой истории много позже, Саша не раз думал, что лучше бы его отдали рабочим с вагонного завода.

Сколько он себя помнил, он всегда всем мешал. Новая мать печатала на машинке статьи, которые отправляла в крупные московские журналы. Пепел сыпался с ее сигареты на ворсистый персидский ковер. Стук клавиш ввинчивался в голову, не давая маленькому Саше уснуть. Он хотел есть. А еще хотел большое яблоко, лежащее на краю стола. Но брать яблоко без разрешения было нельзя, и спросить этого самого разрешения нельзя тоже, потому что отвлекать мамочку от работы было строжайше запрещено.

Своего нового отца он видел только на вернисажах, где стоял между родителями, наряженный в колючий костюмчик и душащую бабочку. В остальное время отец либо пропадал в мастерской, либо пил с приятелями, либо ездил по бесконечным заграничным турне, либо уезжал жить на дачу, потому что творческий человек нуждается в покое и одиночестве, либо переезжал жить к какой-нибудь почитательнице его таланта.

Съезды к почитательницам, сопровождаемые бурными скандалами и битьем посуды, а также возвращения блудного мужа домой, сопровождаемые столь же бурными примирениями, в его новой семье случались примерно раз в год. Естественно, что в такие периоды до маленького Саши дела родителям было еще меньше, чем обычно, хотя в принципе это было невозможно.

Когда ему исполнилось восемь, отец умер. Сердце не выдержало то ли обильных возлияний, то ли очередной сексуальной эскапады, то ли падающей популярности, а вместе с тем и доходов. Мать от горя слегла, едва придя с похорон, а назавтра после сорокового дня сдала Сашу в детдом, объяснив, что ей одной не поднять на ноги ребенка, так и оставшегося ей эмоционально чужим.

В детдоме было плохо и страшно. Гнусно пахло тушеной квашеной капустой, по утрам склизкая мерзкая масса, называемая отчего-то овсянкой, сползала вниз по пищеводу, вызывая рвотные спазмы, мальчишки часто били его, накрыв одеялом, просто так били, от живущей внутри злости. И не было ни запаха краски, ни картин, развешанных по стенам, ни разговоров об искусстве. Но главное, совсем-совсем не было надежды на любовь.

Ему было четырнадцать, когда его усыновил Гоголин. Саша даже не сразу понял, что этот дядька, похожий на известного писателя Гоголя, хочет его усыновить. А когда понял, то просто очумел от счастья. Теперь у него была своя спальня, мягкие белые подушки, теплое одеяло, которое можно было накидывать на голову, не боясь, что за этим последуют удары. Были булочки с корицей, кофе с молоком на ночь, рассказы про картины известных художников, развешанные по стенам. Правда, Саша понимал, что это не картины, а репродукции, но ему это казалось неважным, так же как то, что на картинах были нарисованы только юноши, обнаженные юноши и мальчики, беззаботно купающиеся в речке или валяющиеся на теплом песке.

Саша официально стал Александром Александровичем Гоголиным, но дома его никогда не звали иначе, чем Сашенькой. Его завораживала биология, мир которой постепенно открывал ему новый отец. Именно он раскопал и открыл Сашеньке его прошлое, рассказал про настоящих родителей, описал мать и отца, которых знал лично. Впервые в жизни Саша чувствовал себя нужным и любимым. За Гоголина он бы, не задумываясь, отдал жизнь, а потому в день своего совершеннолетия, через четыре года после усыновления, легко расстался с девственностью, пусть и не совсем традиционным способом. Гоголин был его кумиром, его божеством.

Федю Широкова он знал с первых дней пребывания в этом доме. Федя тоже любил его, маленького, испуганного детдомом мальчишку, отчаянно жаждущего любви. В какой-то момент времени в постели их стало трое, но Саша был готов ублажать своего кумира любыми способами, лишь бы тому было хорошо. Днем, оставаясь дома, он частенько пускал к себе Федю. Вдвоем им тоже было хорошо. И Саша мечтал, чтобы такая жизнь никогда не кончалась.

Ему было двадцать два, когда он понял, что в мыслях Гоголина появился другой. Однажды он проснулся ночью, как от толчка, и, с нежностью глядя на профиль спящего рядом отца и учителя, вдруг отчетливо понял, что в сердце того нашлось место еще для кого-то, кроме него, Сашеньки.

У него хватило ума не задавать вопросов, а проследить за Гоголиным, чтобы убедиться, что другой юноша действительно есть. Он очень хотел поступить в хороший вуз, чтобы помирить маму и папу, и Гоголин занимался с ним, чтобы тот смог успешно сдать вступительные экзамены. Мальчика звали Мишей. У него было все, чего Саша был лишен с детства: любящая родная семья, бабушка, которая не могла надышаться на внука, а главное, Саша видел, каким взглядом смотрел на него Гоголин, и от этого взгляда у него, Саши, все внутри переворачивалось.

Третий раз в жизни потерять надежду на любовь было для него немыслимо. Идея убить Мишу пришла легко и совсем не испугала. Парень оказался дружелюбным и охотно пошел через пустырь вместе со своим новым товарищем. Когда Саша его задушил, он думал только об одном: теперь Александр Васильевич снова принадлежит только ему.

О том, что его могли видеть, а значит, арестовать, ему даже в голову не приходило. И действительно, ни у одной живой души не возникло вопросов ни к нему, ни к Гоголину. Время шло, ничего не происходило, и спустя год Саша окончательно забыл об этой досадной истории. А еще через два года кошмар повторился.

У Александра Васильевича появился еще один ученик, как две капли воды похожий на юношей кисти Тьюка или Соролья-и-Бастиды. От ревности Саша перестал спать по ночам. В бессильной злобе он смотрел, как меняется лицо Гоголина, когда он готовится к очередному занятию с юным мерзавцем, возомнившим, что он хочет учиться в московском институте, как разглаживаются морщины на лбу, когда он рассматривает его фотографию, собственноручно сделанную на старенький, доставшийся еще от деда фотоаппарат. У Саши не было другого выхода, кроме как убить этого второго, покусившегося на его собственное счастье. И снова он смог вздохнуть полной грудью, потому что теперь между ним и его кумиром снова никто не стоял.

Он видел, что Гоголин тяжело переживает случившееся. Какая-то мысль неотступно терзала его, но он так и не решился заявить в полицию, что знал убитых, и, естественно, даже не подумал заподозрить в чем-то Сашеньку.

Этой осенью ему снова пришлось дважды пойти на убийство. И если в первом случае причиной этого снова были загоревшиеся глаза отца, начавшего занятия с очередным подающим надежды щенком, то второй сюрприз преподнес Федя, Феденька, который тоже запал на какого-то недоноска, вместе с ним лабающего на гитаре. Они были лучше Сашеньки только тем, что моложе. Им было восемнадцать, а ему уже двадцать семь.

Потерять Федю он тоже оказался не готов. Это был его Федя, их с Гоголиным Федя, который имел право принадлежать только им двоим и никому больше. И в этот раз все тоже прошло гладко. Саша чувствовал себя словно заколдованным, невидимым для полицейских орудием возмездия. И возмездие это считал более чем справедливым. У убитых юношей и без Гоголина с Федей было в жизни все, чего Саша был лишен с детства, так что они не имели морального права лишать его людей, которых он любил больше всего на свете.

Когда он понял, что в сердце Гоголина поселился Максим Молодцов, то совершенно озверел. Он физически ощущал, что с каждым днем все безвозвратнее теряет привлекательность в глазах своего идола. Он понимал, что они с Федей больше не возбуждают Гоголина, потому что неотвратимо удаляются от образов, запечатленных на его любимых полотнах. И осознавал, что очередное убийство уже ничего не изменит, но не мог остановиться.

— Если вы полагаете, что я сейчас пожалею этого ублюдка, то очень ошибаетесь, — выслушав эту историю, сказала Лелька. — Все причитания про тяжелое детство, отказ родителей, жизнь в детдоме не могут служить оправданием убийства четырех человек.

— Я вовсе не предлагаю тебе его жалеть, — пожал плечами Бунин. — Просто рассказываю.

— А он вообще как, вменяемый? — спросила Инна.

— Экспертиза показала, что да. Так что спрятаться от суда в «дурке» у него не получится. То есть нервы у него, конечно, расшатаны, и легкие отклонения есть, потому как совсем здоровый человек не убьет четверых молодых людей только за то, что в них вроде бы влюблен его половой партнер, но то, что он вменяем на момент совершения преступлений, это точно. Так что пожизненное ему светит, девушки.

— Если в камере не удавят, — философски заметила Инна. — А если я хоть что-то понимаю в этой жизни, то удавят обязательно.

— А Гоголин что говорит? — спросила Лелька, представив прямые, разделенные ровным пробором длинные волосы, тонкую оправу очков и почувствовав, как к горлу поднимается тошнота.

— Ничего не говорит. Плачет. Он и понятия не имел, что его обожаемый Сашенька на такое способен. Он у меня, конечно, никакой симпатии не вызывает, но смотреть на него жалко. Потерянный весь. Понимает, что и личная жизнь рухнула, и карьера, и репутация.

— А он понимает, что, кроме него, в этом никто не виноват? — довольно агрессивно спросила Лелька.

— Лель, человек не виноват в своих слабостях и сексуальных пристрастиях. Каждый имеет право быть счастливым. И он долгие годы делал все, чтобы его… м-м-м… особенности не сказывались на окружающих. В душе он, конечно, педофил, но ни разу в жизни к несовершеннолетнему не прикоснулся. Это факт. В конце концов, отклонения у его приемного сына вполне могли начаться и без факта совращения. Жизнь ему психику хорошенько поломала.

— Даже слушать не хочу. — Лелька зажала ладошками уши. — Гоголин мерзавец, а этот Сашенька — ублюдок, и все, что с ними происходит, вполне ими заслужено. Мне нет никакого дела до чужой половой жизни. Любой человек имеет право любить, кого хочет, если от этого никому не больно. Я не понимаю однополой любви, но я ее не осуждаю. Все, что происходит между двумя взрослыми людьми по их обоюдному согласию, — их личное дело. Но Гоголин — извращенец. И очень жаль, что его за это не накажут.

— Это в тебе пережитый ужас говорит, — упрямо гнул свое Бунин. — И Широков, и Гоголин-младший совершеннолетние. И писать на него заявление за дела давно минувших дней не будут. И вообще, человеком надо оставаться в любой ситуации. Заслуженное наказание каждый из них и так понесет.

Хлопнула дверь, пришел Максим.

— О, здравствуйте, — вежливо поздоровался он, увидев на кухне гостей. — А Митя не пришел?

— Как дела? — быстро перевела разговор на другую тему Лелька.

— Жесть! — Глаза Максима возбужденно засверкали. — Всем интересно, как меня чуть не убили. Аж язык опух рассказывать. А Гоголя нет, мам. Говорят, что он на больничном и заявление на увольнение написал. Что теперь с олимпиадой делать?

— Сам подготовишься, не маленький, — заметил Иван. — В институт ты уже, считай, поступил, так что справишься. Ладно, ребята. Мы пошли. Дел невпроворот.

— Пошли с Цезарем в парке погуляем, — вдруг предложила Лелька, закрыв за гостями дверь. — Я уже неделю на свежем воздухе не была. А вечером темно будет. Пошли?

— Конечно, пошли, — легко согласился Максим. Лелька подумала, что последние дни сын обращается с ней как с тяжело больной, стараясь предугадывать все ее желания, и ей стало стыдно. В конце концов, убивали его, а не ее.

В парке было малолюдно. Спущенный с поводка Цезарь радостно лазал по сугробам и охотно приносил веточку, которую ему кидал Максим. В воздухе пахло талым снегом и покоем. Как медный таз, сияло радующееся им солнце.

— Гай! Гай, старина, это ты? Иди ко мне. — Средних лет мужчина остановился неподалеку от них и радостно подзывал к себе Цезаря. — Гай, ну, это же точно ты! Ты что, меня не узнаешь?

Услышав голос и имя, Цезарь вдруг остановился на секунду и со всех ног понесся навстречу мужчине. Добежав, он прыгнул ему на грудь, чуть не уронив. Мужчина, охнув, на шаг отступил.

— Гай! Собака ты моя хорошая! Я ж тебя везде искал…

— Это ваша собака? — дрожащим голосом спросила Лелька. Застывший рядом Максим в ужасе смотрел на пса, радостно облизывающего лицо чужого человека.

— Да, моя. Точнее, моего отца. Я сам-то в Москве живу, к отцу приезжал не чаще раза в месяц, вот и купил ему лабрадора, чтобы ему не скучно было. Отец вырастил Гая со щенка, ладили они очень. А в конце октября отец умер от сердечного приступа. Я приехал сразу, как мне из больницы позвонили, а Гая нет. Соседи видели, как он за «Скорой» бежал, которая отца увозила. Ну и потерялся, скорее всего. Я его поискал немного, но мне уезжать нужно было, поэтому я его так и не нашел. А вы, видимо, подобрали, да?

— Его девушка одна нашла и сдала в собачий приют, — сказала Лелька, понимая, что ни за что не сможет расстаться с этой собакой. — А мы уже оттуда взяли. Вы его у нас забрать хотите? Может быть, я могу у вас его купить? Мы привыкли к нему, и, знаете, он неделю назад моему сыну жизнь спас, так что я не хотела бы с ним расставаться… — Она в отчаянии смотрела на мужчину.

Будто услышав ее слова, Цезарь перестал ластиться к мужчине и, подбежав к Максиму, спрятался за его спиной. Присев на корточки, Макс прижался к собачьей морде лицом, а потом незаметно пристегнул к ошейнику поводок.

— Я тебя не отдам, — шепнул он в собачье ухо. — Мы сейчас убежим, и этот мужик нас не догонит. А если мама ему сдуру скажет, где мы живем, я тебя у Мити спрячу, и он тебя не найдет. Ты моя собака!

— Нет, если вы не против, я не хотел бы его забирать, — сказал вдруг мужчина, и Лельке показалось, что она ослышалась. — Я же в Москве живу, вот, на два дня приехал, дела с отцовским домом утрясти. Так что забирать Гая мне некуда. А у вас, я вижу, ему хорошо. Так что пусть остается. И денег мне, безусловно, никаких не надо. Я переживал просто, что с ним да как. А теперь вижу, что все в порядке, и за него можно не беспокоиться.

— Спасибо! — выдохнула Лелька. — На самом деле я бы вам его все равно не отдала. Так что спасибо.

— Удачи вам. Пока, Гай. — Он помахал им рукой и не спеша пошел по тропинке к выходу из парка.

— Господи, спасибо тебе! — сказала Лелька и под наплывом чувств поцеловала собачью морду. — Ты теперь совсем-совсем наш! И никакой ты не Гай, а Цезарь.

Споткнувшись на этой фразе, она посмотрела на Максима, и они оба захохотали.

— Гай Юлий Цезарь, мам! — Максим давился хохотом. — Ты представляешь, как я ему здорово имя придумал!

— Да уж, ты у меня во всем талантливый, даже телепатически угадываешь, как собаку назвать.

— В общем, он точно Цезарь и точно наш. Я все время волновался, что найдется его настоящий хозяин и его заберет. А теперь можно не волноваться. Это же здорово! — Он опять спустил собаку с поводка, и они еще долго играли в снежки, счастливые и довольные друг другом женщина, ее сын и пес.

Глава 23

Пожизненный приговор отменяется

И у людей, и у собак одно желание — быть любимыми.

Эльчин Сафарли

Он был уверен, что его жизнь кончилась. Репутация, карьера, любовь, высокий доход, стабильность — все осталось в прошлом, разлетевшись на куски, рассыпавшись в прах, превратившись в пепел.

Буря, налетевшая на него и разбившая его жизнь, была столь стремительной, что он до сих пор чувствовал прикосновения холодного вихря к своему лицу. Где-то в глубине души он осознавал, что эта буря не была внезапной. Долгие годы он ждал ее появления, зная, что это обязательно произойдет. И вот произошло. Случилось.

Он всегда понимал, что его пагубная страсть преступна. И то, что он так долго держал себя в руках, все равно не помогло избежать крушения. Сашенька… Где он допустил оплошность, воспитывая этого мальчика? В тот момент, когда не заметил зарождения смертельной ревности? Когда не подумал показать мальчика психиатру, зная о его надломленной жизненными невзгодами психике? Когда посмел прикоснуться к его совершенному, только преодолевшему порог юности телу, в общем-то отдавая себе отчет, что совершает непоправимое?

Он находился в таком душевном смятении, не смея появиться на работе, показаться на глаза знакомым, услышать насмешку, увидеть всеобщее презрение, что даже выбрался к матери. Он уже давно общался с нею не чаще раза в год. Мать жила в каком-то своем, непонятном ему мире, но, даже находясь «за стеклом», все про него понимала.

— Что, хвост прищемили? — такими словами она встретила его на этот раз.

— Знаешь уже?

— Так ты ж герой всех газет и телеканалов, — усмехнулась она. Совсем уже старушка, с высохшим телом и сморщенным лицом, она была похожа на больную нахохлившуюся птицу. И в молодые годы она всегда казалась сыну тенью. Тихая, робкая, незаметная, живущая в вымышленном мире и питающаяся иллюзиями, она оказалась совершенно несгибаемой перед жизненными невзгодами. Даже быстро бросивший ее муж, унесший из дома все сбережения деда, не повлиял на ее безмятежность и спокойствие. Она ничему не удивлялась, ни от чего не расстраивалась и ничего не ждала.

— Я изгой, мама. — Гоголин тяжело задышал, глаза за стеклами очков стали влажными. — И я не знаю, как с этим жить.

— Живи как я. — Она пожала плечами под нелепой выцветшей шалью. — Читай книги, гуляй по парку, думай. Для того чтобы быть в ладу с собой, окружающие не нужны.

— Да. Тебе всегда были не нужны, — горько усмехнулся он. — Даже я.

— Мы рождаемся сами и умираем сами. И живем мы тоже сами. Кто как умеет. Ты еще молодой, умный. Тебя ни в чем не обвиняют. Ты волен ехать на все четыре стороны. Резюме у тебя прекрасное. Ты же доктор наук, как-никак. Езжай в Москву, в Питер, в Минск, в Европу, да куда хочешь. Начать все сначала никогда не поздно.

— Мама, я его любил. Сашку.

— Любил. Не ты виноват, что он стал зверем. Вернее, может, и ты, но сейчас это не имеет никакого значения. Хочешь жить под окнами той колонии для смертников, куда его отправят? Так не получится. Забудь. Это просто страница книги, которую ты уже прочел. Перелистни ее и открой другую. Это так просто!

— Почему ты не передала мне свое отношение к жизни? — в отчаянии спросил он. — У тебя все так просто!

— Так все на самом деле просто. — Она снова усмехнулась. — Если ничего не надумывать, то жизнь — очень простая штука. Ты дышишь, спишь, ешь. Этого вполне достаточно. Все остальное — никому не нужная рефлексия. Ты у меня останешься ночевать?

— Если ты не против. Совершенно не могу находиться дома, — признался он.

— Почему я должна быть против? Ты мне не мешаешь, — пожала плечами мать и вышла из комнаты, не предложив ему даже чаю.

Найдя в шкафу чистое постельное белье, он разложил диван в бывшем кабинете деда. Принял душ, тщательно побрился найденным в шкафчике в ванной тупым станком, заглянув в комнату матери, которая сидела за письменным столом и, шевеля губами, что-то читала, и вернулся к себе, тихонько притворив за собой дверь.

Табельный пистолет деда лежал там же, где всегда. В запертом нижнем ящике стола, который открывался ножом для разрезания бумаги. Достав пистолет, он проверил, заряжен ли он, и ловко послал патрон в ствол.

«Она не будет плакать, — подумал он о матери. — Пожмет плечами, отмоет пол от моих мозгов и заживет привычной жизнью. Она никогда не позволяла себе сильных эмоций».

Мысли текли вяло, наталкивались одна на другую, обрывались на полуслове. Он вспомнил всю свою прошлую жизнь и представил несостоявшуюся будущую. Последние несколько лет Сашенька стал для него обузой, не желая примиряться с новым распределением ролей. Он все ощутимей отдалялся от него и от Феденьки, которые становились ему не нужны. Что ж, случившееся навсегда избавило его от необходимости что-то объяснять им, принимать огорчительные для них решения. Как всегда говорила мама, в любой беде можно найти свои плюсы.

Осуждающие лица знакомых на расстоянии не будут значить ровным счетом ничего. Сашка — дурак, из-за глупой ревности теперь поломал всю свою жизнь. Не будет у него теперь этой жизни. Ничего не будет. Молодых ребят, конечно, жалко. Но он не готов расплачиваться за Сашкины действия своим будущим. Сашка натворил, Сашка и ответит. А он тут ни при чем.

Кряхтя от внезапно пронзившей спину боли, он поднялся из кресла, в котором сидел с пистолетом в руках, поставил его на предохранитель и бережно убрал обратно в ящик стола, щелкнув замком. Он не уйдет и не сдастся. Он начнет новую жизнь, стараясь не повторять прошлых ошибок. Все у него будет хорошо.

Спустя два дня Александр Васильевич Гоголин, собрав вещи и выставив на продажу их с Сашенькой квартиру, уехал в Москву.

— Вас нам бог послал! — всплеснула руками заведующая отделом образования в одном из районов столицы. — У нас на прошлой неделе скончался директор гимназии для одаренных детей. Пятьдесят два года всего, и вот пожалуйста, сердечный приступ! Мы с радостью возьмем вас на работу. У нас и зарплаты неплохие, вот только квартира…

— Не волнуйтесь, я собираюсь приобрести жилье. Средствами для этого я располагаю, — успокоил он свою будущую начальницу. — Пусть и не сразу, но это не должно быть вашей проблемой. Если вам нужны рекомендации, то в Министерстве образования меня хорошо знают.

— Конечно-конечно! — Чиновница снова всплеснула руками. — Доктор наук, автор многих научных работ. Да вы же Макаренко современности, мы за счастье почтем работу с вами! Если вы не против, давайте прямо сейчас проедем в гимназию, я вас с коллективом познакомлю. И можете завтра приступать к работе. Формальности займут всего пару дней.

Гимназия располагалась в уютном зеленом районе. Чугунный забор, удобная большая парковка, фасад, улыбающийся аккуратными пластиковыми окнами, — все говорило о том, что родители обучающихся здесь детей не жалеют средств на качественное образование для своих чад.

«Покупку квартиры действительно потяну, — лениво подумал Гоголин, оглядывая спортивный стадион перед школой и ровные ряды голых, но аккуратно подстриженных кустов. — Много ли мне надо… одному?»

— Подождите меня здесь, пожалуйста, — попросила представительница районо, о которой он уже успел забыть. — Я сейчас выпишу вам пропуск, у нас тут все очень строго. Знаете, у многих детей родители непростые, так что нам приходится думать о безопасности немного больше, чем в других местах.

— Хорошо, я с вашего позволения на крыльце подожду, — улыбнулся Гоголин. — Голова разболелась немного. Я подышу.

Вокруг стояла непривычная для школы тишина, хотя вполне возможно, что это объяснялось тем, что шел очередной урок. Оглядывая пространство и как бы примеряя его на себя, Гоголин вдруг понял, что все у него в этом городе и в этой школе будет хорошо.

— Вы кого-то ждете? — услышал он и обернулся.

Перед ним стоял молодой человек с картины Тьюка. Нет, конечно, он был одет, и окружающий снежный пейзаж, хоть и начинал пробуждаться к весне, мало напоминал пляж, на котором можно нежиться под жаркими лучами солнца, ласкающего кожу. Но такие лица писал именно Тьюк. В нем была томная нега, юношеская безмятежность, нежный задор, мягкое тепло. Лет семнадцать на вид. На задорном носу конопушки. Между ними блестят капельки пота, как роса на нежной июньской траве. Влажный лоб наводит на греховные мысли, которые пока абсолютно точно не к месту.

Усилием воли отогнав их от себя, Гоголин широко улыбнулся:

— Я буду тут работать. А ты кто?

— Максим Семенов, — бодро отрапортовал юноша ломающимся баском. — Я из одиннадцатого «А». Я пойду. — Глядя ему вслед, Гоголин задумался о том, что жизнь, несомненно, хорошая штука.

Серый цвет вернулся. Все вокруг было покрыто тусклым налетом, восковым и неживым, как на импортных яблоках. Серое небо грязным покрывалом лежало на серой простыне тающего снега. Серые лица прохожих мелькали за немытыми окнами автобуса, который медленно тащился по скучным улицам в тусклые трудовые будни.

Окружающая жизнь не дарила даже надежды на яркие пятна. Лишь иногда в памяти всплывал черный сгусток ненависти, отбрасывая его в грязную канаву, на дне которой лежало, скрючившись, существо, во второй раз отнявшее у него цветное восприятие мира. Единственное, что оставалось ярким, струящимся живыми красками, это сны. Просыпаясь по утрам, он долго не открывал глаза, пытаясь задержать счастливые видения, в которых было много красного, синего, желтого, зеленого…

И только спустив ноги с кровати и разомкнув наконец веки навстречу очередному бесконечному серому дню, Воронов начинал ждать ночи, вместе с которой к нему приходили Лелька, Максим, Цезарь, шашлыки на морозном воздухе, моченые яблоки в кадушке, оранжевое солнце, припадающее в неуемной жажде к реке, и предвкушение счастья, которое казалось таким близким.

— Дим, ну что ты растекся, как кисель по тарелке! — ворчал Иван Бунин, наблюдая за впавшим в уныние другом. — Ты же мужик! Ты же преступника вычислил и придумал, как взять! Ты же молодец и умница! А Лелька — она же баба! Ее кавалерийским наскоком брать надо. Она сама не понимает, чего ей для счастья надо. Вот и бери все в свои руки. Пришел, увидел, победил. Как Цезарь.

Как Цезарь… Воронов тут же вспоминал удивительно смелого пса, вступившего в смертельную схватку с врагом. Он никогда раньше не видел, чтобы охотничьи собаки, тем более такие ласковые, вдруг на глазах превращались в смертоносную машину. Он скучал по этому псу так же сильно, как по его юному хозяину и хозяйке. Когда он представлял, как они вместе играют в парке в снежки, у него разом начинали болеть все зубы. Застонав от этой внезапной тягучей боли, он крепко зажмурился.

— Ты чего, у тебя болит, что ли, что-то? — встревожился Иван. — Может, тебе к врачу надо?

— Никуда мне не надо, — раздраженно ответил Воронов. — Все у меня хорошо. Буду жить, как жил.

— Дурак ты, братец! — Бунин даже крякнул с досады. — Ты же потом всю жизнь себе не простишь, что не добился, чтобы она тебя простила! Это же твоя женщина. На все сто процентов твоя! Ты что, этого не понимаешь, что ли? Это же невооруженным глазом видно!

— Да все я понимаю. — Слова выходили с трудом, как будто встречая сопротивление. — Это моя женщина. И я никогда такой больше не встречу. И без нее мне жить не то чтобы не хочется, а как-то… неинтересно. Вот только никогда она меня не простит.

— Много ты знаешь… Никогда…

— Никогда, Вань. Такие, как она, все делают по серьезу. Если она сказала, чтобы я не приходил больше, значит, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Приговор. Он чувствовал себя как пожизненник, навсегда утративший надежду выйти на свободу и видящий в зарешеченное окно камеры лишь кусочек голубого неба. В его случае небо было даже не голубым, а мглистым, с низко нависшими тучами.

«Нельзя иметь все, — мрачно думал он, выйдя от Ивана и бесцельно бредя по улице. — Я взял убийцу Миньки, и теперь и он, и мама могут спать спокойно. Та страница моей жизни навсегда перевернута. Мне действительно стало спокойно. Я точно знаю, что больше никогда не опущусь на самое дно жизни, не буду пить, не потеряю работу. Наверное, стоит подумать о том, чтобы вернуться в отдел. Я действительно хороший опер, и я всегда любил это дело. Буду работать вместе с Ванькой. Почему бы и нет? А счастье… Что ж, и без него люди живут».

Он вдруг заметил, что навстречу попадаются исключительно веселые и нарядные женщины, а все мужики тащат подарочные пакеты, букеты тюльпанов и ветки мимозы.

«Праздник, что ли, какой? — подумал он и достал телефон, чтобы посмотреть, какое сегодня число. Если телефон не врал, то оказалось, во-первых, воскресенье, а во-вторых, восьмое марта.

— Не может быть. — Дмитрий даже остановился и обалдело помотал головой. — Я же от Ваньки иду, он на работе, значит, сегодня никак не может быть воскресенье.

Потыкав пальцами в кнопки, он набрал телефон друга.

— Тебе чего, забыл что-то? — довольно невежливо спросил Иван. — Давай, говори быстрее. Убийство у нас, меня на место происшествия вызвали.

— Какое убийство? — выдохнул Дмитрий. — Что, опять?

— Да бытовуха обычная, — успокоил его Бунин, и он почувствовал, как схлынула жаркая волна страха. — Начали вчера Женский день отмечать, продолжили сегодня с утра, и того. На фоне ревности. Так ты чего хочешь-то, старче?

— Да уточнить, какое сегодня число, — слабым голосом признался Дмитрий. — Правда, что ли, восьмое марта?

— Совсем ты, брат, очумел! — в сердцах сказал Бунин. — Восьмое. Международный женский день памяти Клары Цеткин и Розы Люксембург, упокой господи их душу.

— А ты почему на работе, если выходной?

— Дима, ты врачу покажись, а то я за тебя уже боюсь. — Бунин начал сердиться. — Я опер. У нас, знаете ли, выходные и праздники иногда выпадают на дежурства.

— Значит, сегодня праздник, — задумчиво сказал Дмитрий, осознавая, что со стороны он точно выглядит человеком «не в себе». — Спасибо, Вань. Удачного дежурства тебе.

— Ага, — язвительно сказал Бунин. — Вон, первый труп уже есть. И чует мое сердце, не последний. На фоне праздничных излияний и заливаний за воротник. Да иду, я иду! — это он уже произнес куда-то в сторону и практически сразу же отключился.

Дмитрий остановился посреди улицы, не замечая, что мешает прохожим. В голове возникла простая и очень ясная мысль, что сегодня решится его судьба. Отбросив страх быть отвергнутым, он собирался поздравить женщину, которую любил. Он не думал, что ее может не оказаться дома, а потому крайне удивился, нажав на кнопку звонка и не услышав привычных шагов за дверью.

Никто не открывал, и Дмитрий в растерянности замер, не зная, что теперь делать. Тяжелый пакет с подарком оттягивал правую руку. Он долго и тщательно выбирал этот подарок, решив отказаться от традиционных цветов. В их общей с Лелькой истории уже были тюльпаны и сирень, желтая мимоза вызывала у него глухую ненависть, в розах было что-то пошлое, недостойное его возлюбленной, поэтому, не придумав оригинального букета, он купил то, что сейчас лежало у него в пакете. Вот только дома никого не оказалось.

— Любочку ждешь? — Из соседней двери высунулась востроносенькая соседка.

— Да. Вы не знаете, куда она ушла? К друзьям или на работу?

— Да в деревню они с Максимкой уехали. Бабушку поздравить. И песика с собой взяли. Хороший у них песик, не кусается, не лает, тишину соблюдает, большой только больно. — Соседка с сомнением покачала головой. — А так они еще в пятницу уехали, позавчера то есть. Вернутся не раньше, чем завтра к вечеру.

— Спасибо! — искренне поблагодарил Дмитрий. — Вас как зовут-то?

— Глафира Тихоновна.

— С праздником вас, Глафира Тихоновна. И еще раз спасибо.

Провожаемый старушкиным взглядом, он вышел из подъезда и задрал голову к небу. Небо сияло отмытой распахнутой синевой, не запятнанной ни единым облачком. Синева эта была похожа на свадебное платье невесты, хотя, как запоздало вспомнил Дмитрий, невеста же всегда в белом. От этой синевы хотелось петь, приплясывать и делать глупости. Немного подумав, он решительно зашагал в сторону остановки автобуса.

Лелька пекла пироги. В доме уютно пахло сдобным тестом. На широком деревянном столе лежали, накрытые салфеткой, пирог с мясом, пирог с луком и яйцом, большущий рыбник и пирог с брусникой.

«Эх, яблок не догадалась купить! — подумала она. — Тесто остается, как раз бы на пирог с яблоками хватило. Максим их больше всего любит. Но магазин сегодня закрыт, так что яблок взять негде. Придется плюшки напечь, не выкидывать же тесто».

Поставив в русскую печь первые два поддона с пирогами, она обратила внимание на беспокойно крутящегося по кухне Цезаря.

— Собака, ты что? На улицу хочешь? — Пес скулил перед закрытой дверью, выразительно скреб порог лапой и всячески давал понять, что ему срочно требуется выйти наружу. — Ладно, погоди, сейчас куртку накину и выйдем. Макс, — позвала она, — Цезарь просится гулять, может, ты сходишь?

— Мам, сейчас, только книжку дочитаю, как раз до самого интересного дошел, — послышалось сверху, и, вздохнув, Лелька сунула ноги в стоящие у порога валенки, не глядя запустила руки в рукава своего ярко-красного пуховика и шагнула на крыльцо.

Промелькнувший мимо нее Цезарь пулей слетел с крыльца и помчался к забору. Понимающе усмехнувшись, прихватило парня, бывает, она неторопливо спустилась со ступенек, приложив руку ко лбу, чтобы защитить глаза от яркого солнца, посмотрела вслед убежавшей собаке и охнула. У забора стоял Воронов, вокруг которого скакал обезумевший от счастья Цезарь.

Увидев Лельку, Дмитрий на мгновение замер и быстрыми шагами пошел, почти побежал ей навстречу.

— Леля… — Он замолчал, не в силах подобрать нужные слова. — Я пришел тебя поздравить.

Острая волна счастья поднялась откуда-то от пяток, обдав жаром сердце, заставив задышать полной грудью, затопив голову и пролившись нежданными слезами.

— Митя, — прошептала Лелька сквозь эти слезы, — я так тебя ждала!

— Я тебе подарок принес. — Он неловко протянул ей свой пакет. — Мне показалось, что он будет очень кстати.

Она протянула руки, но не к пакету, а к нему. Как зачарованная, провела пальцами по шершавой куртке, поднялась к небритой, отливающей синевой щеке, пробежалась по бровям, легко коснулась губ и припала к ним в долгом освобождающем поцелуе.

Глухо вскрикнув, Воронов подхватил ее на руки и рванулся навстречу ее губам, по которым истосковался за последние три недели и с которых пил теперь опьяняющую живую прохладу.

Позабытый пакет выпал из его руки, и, приземлившись на снег, порвался. Крупные красные яблоки высыпались, раскатились по снегу, поймав своими глянцевыми боками первых в этом году солнечных зайчиков. Одно яблоко откатилось прямо к лапам Цезаря, который сразу лег и весело захрустел своей добычей.

— Яблоки, — прошептала Лелька, оторвавшись от Митиных губ. — Яблоки на снегу. Я никогда не знала, что это так красиво. Даже собирать жалко, хотя надо. Мне как раз на яблочный пирог не хватало. Ты волшебник, ты знаешь об этом? Хотя, — в ее голос вернулась привычная насмешливость, — если бы сейчас была осень, я бы предположила, что ты ограбил чей-то сад. Тут на десять пирогов хватит. Сколько здесь килограммов? Три? Пять?

— Десять. — Дмитрий поставил ее на землю и серьезно посмотрел ей в глаза. — Леля, я тебя люблю. Я буду тебя любить всю жизнь.

— Я знаю, — просто сказала она. — Давай яблоки собирать, пока Цезарь все не съел. А потом пойдем домой. К нам домой, Митя. Нас там сын ждет.

Эпилог

Вера ожидает невероятного.

Александр Кумор

— Макс, Макс, ты яблоки не забыл купить?

— Да не забыл я. Митя, ну что ты суетишься, как маленький! Смешно даже.

— Я не суечусь, я волнуюсь. А ты их спрятал? А то Цезарь найдет, и снова яблок в доме не будет. А мама их любит. Ей сейчас и нельзя ничего, кроме яблок.

— Найдет, еще купим. Тем более что вот он, Цезарь, с нами. И я маме еще груши купил и киви. Их она тоже любит. И они тоже гипоаллергенные.

— Ты уверен?

— Митя, ну я биолог все-таки. Первый курс МГУ, как-никак. Если ты так переживаешь, зачем сирень припер? На всю квартиру пахнет.

— Это романтично — сирень в марте. — Голос Воронова все-таки звучал не очень уверенно. — Если что, мы ее тебе в комнату спрячем. Ты все равно завтра обратно в Москву уедешь.

— И сирень ко мне в комнату, и Цезаря ко мне в комнату… Эх, чувствую я, будут меня в этой семье держать в черном теле. Правильно я от вас в столицу съехал.

— Не дрейфь, сиротка. Слушай, когда Иван с дамами подъедет? Времени совсем почти не осталось.

— Да подъедут. Никуда не денутся. Митя, да перестань ты дергаться! Все же хорошо.

— Не учи отца, — заворчал Воронов. — Никакого уважения к старшим. О, вон, едут!

Из подъехавших машин степенно выбрались Иван с Ириной, и, приплясывая от нетерпения на нерастаявшем снегу, вылетела Инна Полянская.

— Димка, — закричала она, — мы не опоздали? Иди, я тебя расцелую! И Максика тоже.

— Цезаря еще поцелуй, — пробурчал Максим, который терпеть не мог всех этих телячьих нежностей.

— Вы чего, собаку с собой приперли? — изумилась Инна, увидев Цезаря. — Ну, вы, парни, даете! Нашли место.

— Это член нашей семьи, — сказал Максим, неодобрительно глядя на мамину подругу. — Вся семья здесь, и он здесь. Это правильно.

— Конечно, правильно, — успокоил его Воронов, у которого слегка тряслись руки.

Подъехала еще одна машина, из которой вылезли Алиса Стрельцова и Наталья Удальцова с мужем Леонидом.

— Не опоздали мы? — с тревогой спросила Алиса.

— Нет, она еще не вышла, — снова закричала Инна. Эта женщина просто не умела говорить тихо.

В здании, у которого они стояли, открылась центральная дверь, и на пороге показалась улыбающаяся Лелька с большим свертком в руках. Вслед за ней выглянула недовольная санитарка, держащая в руках сумку с вещами.

— Ну что стоишь, папаша? — недовольно позвала она застывшего, как соляной столб, Воронова. — Возьми ребенка-то у жены! Да и пакет примите уже, холодно мне, чай, тут стоять.

Максим забрал у нее пакет и протянул букет цветов.

— Спасибо вам, — сказал он, косясь на компанию, которая, гомоня во все горло, сгрудилась вокруг Лельки и взявшего у нее из рук драгоценный сверток Воронова. — У нас тут, видите, все немного не в себе.

— Бывает. — Хмурая тетка неожиданно засмеялась. Как солнышко сквозь тучи, промелькнула улыбка на ее морщинистом угрюмом лице, и стало видно, что она совсем еще не старая, уставшая просто. — Когда радость, оно завсегда хорошо. Давайте, растите на здоровье.

Нежно прижимая к себе сверток, Дмитрий слышал лишь, как громко бухает у него в груди сердце. Тонкие Лелькины пальчики откинули угол одеяльца с крошечного зажмуренного личика. Ничего красивее Дмитрий в своей жизни не видел.

— Как мы ее назовем? — хриплым шепотом спросил он у Лельки.

— Вера, — ответила она и улыбнулась так, как улыбалась только ему. — Надежда в нашей семье была. Любовь есть. А теперь будет еще и Вера.

— Да, — согласился он. — Вера в то, что все будет хорошо, нужна обязательно. Теперь я это точно знаю.

Десять правил для тех, кто надеется и верит:

1. Всегда и во всем иди до конца.

Если что-то не получается, если на пути возникают препятствия, никогда не отступай и не бросай начатое.

2. Не лги и не утаивай правду.

Все возможно объяснить. Не думай, что человек, которого ты любишь, глупее тебя.

3. Всегда находи выход.

Если тебе кажется, что ты попала в безвыходное положение, «выключи» отчаяние и трезво оцени свои возможности. Выход обязательно найдется.

4. Прислушивайся к своей интуиции.

Как бы ни было трудно, у тебя всегда есть надежный и верный человек — это ты сама. Прислушайся, что говорит твой внутренний голос, и вместе вы обязательно справитесь.

5. Не теряй высокую самооценку.

Как бы ни было трудно, не переставай следить за собой, высоко держи голову, верь в свою счастливую звезду и знай, что ты достойна лучшей доли.

6. Успевай все.

Устраивайся на вторую работу, рожай третьего ребенка, заводи собаку, записывайся на тренировку, планируй отпуск, не забрасывай вечеринок с друзьями. Жизнь полна только тогда, когда она бьет вокруг тебя живым ключом.

7. Не опускай руки.

Не давай унынию ни единого шанса. Если что-то не получается, начинай сначала.

8. Верь в любовь.

Только она дарит надежду. Всегда, как бы тебя ни заставляли в этом усомниться, верь: она есть.

9. Всегда будь на шаг впереди.

Если ты хочешь, чтобы близкие тебя ценили, а посторонние уважали, подавай пример во всем. Будь рачительной хозяйкой, нежной женой, мудрой матерью, прекрасным работником и верным другом.

10. Будь открыта счастью.

Оно может ждать тебя за первым же поворотом. Главное — не проскочить этот поворот на полной скорости.

Content

Людмила Мартова
Февральская сирень

Пролог

Глава 1 Плюсы и минусы раннего пробуждения

Глава 2 Школа сословия

Глава 3 Приют последней надежды

Глава 4 Видовой классификатор мужчин

Глава 5 Тренируйся, бабка, тренируйся, Любка…

Глава 6 Женская логика в действии

Глава 7 Веселый клоун, грустный клоун

Глава 8 Судьба китайского мандарина

Глава 9 Встреча с дьяволом

Глава 10 Перекрестки судьбы

Глава 11 Новогодние игрушки, свечи и хлопушки

Глава 12 Причуды воображения

Глава 13 Олимпийское спокойствие

Глава 14 Вынырнуть на поверхность

Глава 15 Методика эффективного воспитания

Глава 16 Жизненный расклад

Глава 17 Надежды маленький оркестрик

Глава 18 Второго шанса не будет

Глава 19 В поиске приключений

Глава 20 Цветы под снегом

Глава 21 Когда у собаки сердце льва

Глава 22 Все точки над i

Глава 23 Пожизненный приговор отменяется

Эпилог

Десять правил для тех, кто надеется и верит: