Ирвинг Вашингтон

Рип ван Винкль - английский и русский параллельные тексты

Вашингтон Ирвинг. Рип Ван Винкль

RIP VAN WINKLE.

Вашингтон Ирвинг. Рип ван Винкль

A POSTHUMOUS WRITING OF DIEDRICH KNICKERBOCKER.

Посмертный труд Дитриха Никкербоккера

By Woden, God of Saxons, From whence comes Wensday, that is Wodensday, Truth is a thing that ever I will keep Unto thylke day in which I creep into My sepulchre-CARTWRIGHT.

Клянусь Вотаном, богом саксов, Творцом среды (среда - Вотанов день), Что правда - вещь, которую храню До рокового дня, когда свалюсь В могилу...Картрайт

WHOEVER has made a voyage up the Hudson must remember the Kaatskill mountains.

Всякий, кому приходилось подниматься вверх по Гудзону, помнит, конечно, Каатскильские горы.

They are a dismembered branch of the great Appalachian family, and are seen away to the west of the river, swelling up to a noble height, and lording it over the surrounding country.

Эти дальние отроги великой семьи Аппалачей, взнесенные на внушительную высоту и господствующие над окружающей местностью, виднеются к западу от реки.

Every change of season, every change of weather, indeed, every hour of the day produces some change in the magical hues and shapes of these mountains; and they are regarded by all the good wives, far and near, as perfect barometers.

Всякое время года, всякая перемена погоды, больше того - всякий час на протяжении дня вносят изменения в волшебную окраску и очертания этих гор, так что хозяюшки - что ближние, то и дальние - смотрят на них как на безупречный барометр.

When the weather is fair and settled, they are clothed in blue and purple, and print their bold outlines on the clear evening sky; but sometimes, when the rest of the landscape is cloudless, they will gather a hood of gray vapors about their summits, which, in the last rays of the setting sun, will glow and light up like a crown of glory.

Когда погода тиха и устойчива, они, одетые в пурпур и бирюзу, вычерчивают свои смелые контуры на прозрачном вечернем небе, но порою (хотя вокруг, куда ни глянь, все безоблачно) у их вершин собирается сизая шапка тумана, и в последних лучах заходящего солнца она горит и сияет, как венец славы.

At the foot of these fairy mountains, the voyager may have descried the light smoke curling up from a Village, whose shingle roofs gleam among the trees, just where the blue tints of the upland melt away into the fresh green of the nearer landscape.

У подножия этих сказочных гор путнику, вероятно, случалось видеть легкий дымок, вьющийся над селением, гонтовые крыши которого просвечивают между деревьями как раз там, где голубые тона предгорья переходят в яркую зелень расстилающейся перед ним местности.

It is a little village of great antiquity, having been founded by some of the Dutch colonists, in the early times of the province, just about the beginning of the government of the good Peter Stuyvesant (may he rest in peace!), and there were some of the houses of the original settlers standing within a few years, built of small yellow bricks, brought from Holland, having latticed windows and gable fronts, surmounted with weathercocks.

Это - старинная деревушка, построенная голландскими переселенцами еще в самую раннюю пору колонизации, в начале правления доброго Питера Стюйвезента (да будет мир праху его!), и еще совсем недавно тут стояло несколько домиков, сложенных первыми колонистами из мелкого, вывезенного из Г олландии желтого кирпича, с решетчатыми оконцами и флюгерами в виде петушков на гребнях островерхих крыш.

In that same village, and in one of these very houses (which, to tell the precise truth, was sadly time-worn and weather-beaten), there lived, many years since, while the country was yet a province of Great Britain, a simple, good-natured fellow, of the name of Rip Van Winkle.

Вот в этой-то деревушке и в одном из таких домов (который, сказать по правде, порядком пострадал от времени и непогоды), в давние времена, тогда, когда этот край был еще британской провинцией, жил простой, добродушный малый по имени Рип ван Винкль.

He was a descendant of the Van Winkles who figured so gallantly in the chivalrous days of Peter Stuyvesant, and accompanied him to the siege of Fort Christina.

Он принадлежал к числу потомков тех самых ван Винклей, которые с великою славою подвизались в рыцарственные дни Питера Стюйвезента и находились с ним при осаде форта Христина.

He inherited, however, but little of the martial character of his ancestors.

Воинственного характера своих предков он, впрочем, не унаследовал.

I have observed that he was a simple, good-natured man; he was, moreover, a kind neighbor, and an obedient henpecked husband.

Я заметил уже, что это был простой, добродушный малый; больше того, он был хороший сосед и покорный, забитый супруг.

Indeed, to the latter circumstance might be owing that meekness of spirit which gained him such universal popularity; for those men are apt to be obsequious and conciliating abroad, who are under the discipline of shrews at home.

Последнему обстоятельству он и был обязан, по-видимому, той кроткостью духа, которая снискала ему всеобщую любовь и широкую популярность, ибо наиболее услужливыми и покладистыми вне своего дома оказываются мужчины, привыкшие повиноваться сварливым и вечно бранящимся женам.

Their tempers, doubtless, are rendered pliant and malleable in the fiery furnace of domestic tribulation, and a curtain-lecture is worth all the sermons in the world for teaching the virtues of patience and long-suffering.

Их нрав, пройдя через огненное горнило домашних невзгод, становится, вне всякого сомнения, гибким и податливым, ибо супружеские нахлобучки лучше всех проповедей на свете научают человека добродетели терпения и послушания.

A termagant wife may, therefore, in some respects, be considered a tolerable blessing, and if so, Rip Van Winkle was thrice blessed.

Вот почему сварливую жену в некоторых отношениях можно считать благословением неба, а раз так, Рип ван Винкль был благословен трижды.

Certain it is, that he was a great favorite among all the good wives of the village, who, as usual with the amiable sex, took his part in all family squabbles, and never failed, whenever they talked those matters over in their evening gossipings, to lay all the blame on Dame Van Winkle.

Как бы там ни было, но он, бесспорно, пользовался горячей симпатией всех деревенских хозяюшек, которые, согласно обыкновению прекрасного пола, во всех семейных неурядицах Рипа неизменно становились на его сторону и, когда тараторили друг с другом по вечерам, не упускали случая взвалить всю вину на тетушку ван Винкль.

The children of the village, too, would shout with joy whenever he approached.

Даже деревенские ребятишки встречали его появление шумным и радостным гомоном.

He assisted at their sports, made their playthings, taught them to fly kites and shoot marbles, and told them long stories of ghosts, witches, and Indians.

Он принимал участие в их забавах, мастерил им игрушки, учил запускать змея и катать шарики {Речь идет о детской игре, наподобие наших бабок.} и рассказывал нескончаемые истории про духов, ведьм и индейцев.

Whenever he went dodging about the village, he was surrounded by a troop of them hanging on his skirts, clambering on his back, and playing a thousand tricks on him with impunity; and not a dog would bark at him throughout the neighborhood.

Когда бы ни проходил он по деревне, его постоянно окружала ватага ребят, цеплявшихся за полы его одежды, забиравшихся к нему на спину и безнаказанно учинявших тысячи шалостей; кстати, не было ни одной собаки в окрестностях, которой пришло бы в голову на него залаять.

The great error in Rip's composition was an insuperable aversion to all kinds of profitable labor.

Большим недостатком в характере Рипа было непреодолимое отвращение к производительному труду.

It could not be for want of assiduity or perseverance; for he would sit on a wet rock, with a rod as long and heavy as a Tartar's lance, and fish all day without a murmur, even though he should not be encouraged by a single nibble. He would carry a fowling-piece on his shoulder, for hours together, trudging through woods and swamps, and up hill and down dale, to shoot a few squirrels or wild pigeons.

Это происходило, однако, не потому, что у него нехватало усидчивости или терпения, - ведь сидел же он сиднем, бывало, на мокром камне с удочкой, длинною и тяжелой, как татарская пика, и безропотно удил целыми днями даже в тех случаях, когда ни разу не клюнет; бродил же он часами с ружьем на плече по лесам и болотам, по горам и по долам, чтобы подстрелить нескольких белок или лесных голубей.

He would never refuse to assist a neighbor even in the roughest toil, and was a foremost man in all country frolics for husking Indian corn, or building stone fences; the women of the village, too, used to employ him to run their errands, and to do such little odd jobs as their less obliging husbands would not do for them.

Никогда не отказывался он пособить соседу даже в самой трудной работе и был первым, если в деревне принимались сообща лущить кукурузу или возводить каменные заборы; жительницы деревни привыкли обращаться к нему с различными поручениями или просьбами сделать для них какую-нибудь мелкую докучливую работу, взяться за которую не соглашались их менее покладистые мужья.

In a word, Rip was ready to attend to anybody's business but his own; but as to doing family duty, and keeping his farm in order, he found it impossible.

Короче говоря, Рип охотно брался за чужие дела, но отнюдь не за свои собственные; исполнять обязанности отца семейства и содержать ферму в порядке представлялось ему немыслимым и невозможным.

In fact, he declared it was of no use to work on his farm; it was the most pestilent little piece of ground in the whole country; everything about it went wrong, in spite of him.

Он заявлял, что обрабатывать его землю не стоит это, мол, самый скверный участок в целом краю, все растет на нем из рук вон плохо и всегда будет расти отвратительно, несмотря на все труды и усилия.

His fences were continually falling to pieces; his cow would either go astray, or get among the cabbages; weeds were sure to grow quicker in his fields than anywhere else; the rain always made a point of setting in just as he had some out-door work to do; so that though his patrimonial estate had dwindled away under his management, acre by acre, until there was little more left than a mere patch of Indian corn and potatoes, yet it was the worst-conditioned farm in the neighborhood.

Изгороди у него то и дело разваливались; корова неизменно умудрялась заблудиться или попадала в чужую капусту; сорняки на его поле росли, конечно, быстрее, чем у кого бы то ни было; всякий раз, когда он собирался работать вне дома, начинал, как нарочно, лить дождь, и, хотя доставшаяся ему по наследству земля, сокращаясь акр за акром, превратилась в конце концов, благодаря его хозяйничанию, в узкую полоску картофеля и кукурузы, полоска эта была наихудшею в этих местах.

His children, too, were as ragged and wild as if they belonged to nobody.

Дети его ходили такими оборванными и одичалыми, словно росли без родителей.

His son Rip, an urchin begotten in his own likeness, promised to inherit the habits, with the old clothes, of his father.

Его сын Рип походил на отца, и по всему было видно, что вместе со старым платьем он унаследует и отцовский характер.

He was generally seen trooping like a colt at his mother's heels, equipped in a pair of his father's cast-off galligaskins, which he had much ado to hold up with one hand, as a fine lady does her train in bad weather.

Обычно он трусил мелкой рысцой, как жеребенок, по пятам матери, облаченный в старые отцовские, проношенные до дыр штаны, которые с великим трудом придерживал одною рукой, подобно тому как нарядные дамы в дурную погоду подбирают шлейф своего платья.

Rip Van Winkle, however, was one of those happy mortals, of foolish, well-oiled dispositions, who take the world easy, eat white bread or brown, whichever can be got with least thought or trouble, and would rather starve on a penny than work for a pound.

Рип ван Винкль тем не менее принадлежал к разряду тех вечно счастливых смертных, обладателей легкомысленного и беспечного нрава, которые живут не задумываясь, едят белый хлеб или черный, смотря по тому, какой легче добыть без труда и забот, и скорее готовы сидеть сложа руки и голодать, чем работать и жить в довольстве.

If left to himself, he would have whistled life away, in perfect contentment; but his wife kept continually dinning in his ears about his idleness, his carelessness, and the ruin he was bringing on his family.

Если бы Рип был предоставлен себе самому, он посвистывал бы в полное свое удовольствие на протяжении всей своей жизни, но, увы!.. супруга его жужжала ему без устали в уши, твердя об его лени, беспечности и о разорении, до которого он довел собственную семью.

Morning, noon, and night, her tongue was incessantly going, and every thing he said or did was sure to produce a torrent of household eloquence.

Утром, днем и ночью ее язык трещал без умолку и передышки: все, что бы ни сказал и что бы ни сделал ее супруг, вызывало поток домашнего красноречия.

Rip had but one way of replying to all lectures of the kind, and that, by frequent use, had grown into a habit. He shrugged his shoulders, shook his head, cast up his eyes, but said nothing.

У Рипа был единственный способ отвечать на все проповеди подобного рода, и благодаря частому повторению это превратилось в привычку: он пожимал плечами, покачивал головой, возводил к небу глаза и упорно молчал.

This, however, always provoked a fresh volley from his wife, so that he was fain to draw off his forces, and take to the outside of the house-the only side which, in truth, belongs to a henpecked husband.

Впрочем, это влекло за собой новые залпы со стороны его неугомонной супруги, и в конце концов ему приходилось отступать с поля сражения и скрываться за пределами дома - ведь только эти пределы и остаются несчастному мужу, живущему под башмаком у жены.

Rip's sole domestic adherent was his dog Wolf, who was as much henpecked as his master; for Dame Van Winkle regarded them as companions in idleness, and even looked upon Wolf with an evil eye, as the cause of his master's going so often astray.

Среди домашних единственным другом Рипа был пес по имени Волк - существо не менее подбашмачное, чем его бедняга-хозяин, - ибо госпожа ван Винкль, считая, что они товарищи по безделью, злобно косилась на Волка, видя в нем причину частых отлучек ее супруга.

True it is, in all points of spirit befitting in honorable dog, he was as courageous an animal as ever scoured the woods-but what courage can withstand the evil-doing and all-besetting terrors of a woman's tongue?

Волк же, в сущности говоря, обладал всеми чертами характера, которые полагается иметь честному псу; он не уступил бы в отваге ни одному зверю, рыскавшему в лесах, но какая отвага устоит перед нападками злого женского языка!

The moment Wolf entered the house, his crest fell, his tail drooped to the ground, or curled between his legs, he sneaked about with a gallows air, casting many a sidelong glance at Dame Van Winkle, and at the least flourish of a broomstick or ladle, he would fly to the door with yelping precipitation.

Стоило Волку переступить порог дома - и облик его сразу преображался: понурый, с опущенным в землю или зажатым между ног хвостом, крался он с видом преступника, то и дело бросая косые взгляды на хозяйку ван Винкль и при малейшем взмахе метлы или уполовника с воем и визгом кидаясь за дверь.

Times grew worse and worse with Rip Van Winkle as years of matrimony rolled on; a tart temper never mellows with age, and a sharp tongue is the only edged tool that grows keener with constant use.

С годами семейная жизнь Рипа становилась все тягостнее. Дурной характер никогда не смягчается с возрастом, а острый язык -единственный их всех режущих инструментов, которые не только не притупляется от постоянного употребления, но, наоборот, делается все острей и острей.

For a long while he used to console himself, when driven from home, by frequenting a kind of perpetual club of the sages, philosophers, and other idle personages of the village, which held its sessions on a bench before a small inn, designated by a rubicund portrait of his Majesty George the Third.

Будучи принужден частенько покидать домашний очаг, Рип мало-помалу привык находить отраду в посещении, так сказать, постоянного клуба мудрецов, философов и прочих деревенских бездельников. Клуб этот заседал на скамье у небольшого трактира, вывеской которому служил намалеванный красною краской портрет его королевского величества Георга III.

Here they used to sit in the shade through a long, lazy summer's day, talking listlessly over village gossip, or telling endless, sleepy stories about nothing.

Здесь просиживали они в холодке нескончаемый летний день, бесстрастно передавая друг другу деревенские сплетни или сонно пережевывая бесчисленные "истории ни о чем".

But it would have been worth any statesman's money to have heard the profound discussions which sometimes took place, when by chance an old newspaper fell into their hands from some passing traveller.

Впрочем, иным государственным деятелям стоило б выложить хорошие денежки, чтобы послушать глубокомысленные дискуссии, возникавшие порой между ними, когда какой-нибудь случайный проезжий снабжал их старой газетой.

How solemnly they would listen to the contents, as drawled out by Derrick Van Bummel, the school-master, a dapper learned little man, who was not to be daunted by the most gigantic word in the dictionary; and how sagely they would deliberate upon public events some months after they had taken place.

С какою торжественностью внимали они тогда неторопливому чтению Деррика ван Буммеля, школьного учителя, маленького и опрятного ученого человечка, который не запнувшись мог произнести самое гигантское слово во всем словаре! С какою мудростью толковали они о событиях многомесячной давности!

The opinions of this junto were completely controlled by Nicholas Vedder, a patriarch of the village, and landlord of the inn, at the door of which he took his seat from morning till night, just moving sufficiently to avoid the sun, and keep in the shade of a large tree; so that the neighbors could tell the hour by his movements as accurately as by a sun-dial.

Общественным мнением в этом высоком собрании заправлял Николае Веддер, патриарх деревни и владелец трактира, у порога которого он восседал с утра до ночи, передвигаясь ровно настолько, сколько требовалось, чтобы укрыться от солнца и остаться в тени могучего дерева, так что соседи, наблюдая его движения, могли определять время с такою же точностью, как если бы перед ними были солнечные часы.

It is true, he was rarely heard to speak, but smoked his pipe incessantly.

Правда, голос его можно было услышать не часто, зато трубкой своей он дымил беспрерывно.

His adherents, however (for every great man has his adherents), perfectly understood him, and knew how to gather his opinions.

И все же его приверженцы (а у великих людей всегда бывают приверженцы) отлично понимали его и умели угадывать его мнения.

When any thing that was read or related displeased him, he was observed to smoke his pipe vehemently, and to send forth, frequent, and angry puffs; but when pleased, he would inhale the smoke slowly and tranquilly, and emit it in light and placid clouds, and sometimes, taking the pipe from his mouth, and letting the fragrant vapor curl about his nose, would gravely nod his head in token of perfect approbation.

Было замечено, что если чтение или рассказ вызывали в нем неудовольствие, он начинал яростно попыхивать трубкой, выпуская изо рта частые, короткие и сердитые клубы дыма; если же, напротив, они ему нравились, он медлительно и спокойно затягивался и выпускал дым легкими, мирными облачками; время от времени, вынув изо рта трубку, он степенно кивал головой в знак полного одобрения, и тогда около его носа завивался ароматный дымок.

From even this stronghold the unlucky Rip was at length routed by his termagant wife, who would suddenly break in upon the tranquillity of the assemblage, and call the members all to nought; nor was that august personage, Nicholas Vedder himself, sacred from the daring tongue of this terrible virago, who charged him outright with encouraging her husband in habits of idleness.

Но даже из этой твердыни бедный Рип был выбит в конце концов своею сварливой женой, которая не раз нарушала спокойствие и безмятежность достопочтенного сборища, ставя членов его ни во что и допекая их своими насмешками. Даже священную особу Николае Веддера не пощадил дерзкий язык этой бешеной фурии, обвинявшей его во всеуслышанье в том, что он потворствует праздным наклонностям ее легкомысленного супруга.

Poor Rip was at last reduced almost to despair; and his only alternative, to escape from the labor of the farm and the clamor of his wife, was to take gun in hand, and stroll away into the woods.

Бедняга Рип был доведен таким образом почти до отчаяния; единственное, что ему оставалось, чтобы избавиться от работы на ферме и брани жены, - это взять в руки ружье и отправиться бродить по лесам.

Here he would sometimes seat himself at the foot of a tree, and share the contents of his wallet with Wolf, with whom he sympathized as a fellow-sufferer in persecution.

Здесь присаживался он иногда к подножию дерева и делился содержимым своей охотничьей сумки с Волком, к которому испытывал сострадание, как к товарищу по несчастью.

"Poor Wolf," he would say, "thy mistress leads thee a dog's life of it; but never mind, my lad, whilst I live thou shalt never want a friend to stand by thee!"

"Бедный Волк, - говаривал он в таких случаях, -твоя хозяйка устраивает тебе чертовски собачью жизнь? Ничего, приятель, пока я жив, есть кому за тебя постоять!"

Wolf would wag his tail, look wistfully in his master's face, and if dogs can feel pity, I verily believe he reciprocated the sentiment with all his heart.

Волк помахивал хвостом, грустно смотрел на хозяина, и, если только собаки способны сочувствовать людям, я охотно поверю, что он от всего сердца отвечал Рипу взаимностью.

In a long ramble of the kind, on a fine autumnal day, Rip had unconsciously scrambled to one of the highest parts of the Kaatskill mountains.

Как-то в погожий осенний день, совершая вылазку подобного рода, Рип неприметно для себя самого забрался высоко в горы.

He was after his favorite sport of squirrel-shooting, and the still solitudes had echoed and re-echoed with the reports of his gun.

Он предавался излюбленной им охоте на белок, и безлюдные горы отвечали многократным эхом на его выстрелы.

Panting and fatigued, he threw himself, late in the afternoon, on a green knoll, covered with mountain herbage, that crowned the brow of a precipice.

Уже к вечеру, тяжело дыша от усталости, опустился он на зеленый, поросший горной травою бугор у самого края пропасти.

From an opening between the trees, he could overlook all the lower country for many a mile of rich woodland.

Оттуда, сквозь просветы между деревьями, он видел обширную, тянувшуюся на многие мили равнину, покрытую густым лесом.

He saw at a distance the lordly Hudson, far, far below him, moving on its silent but majestic course, with the reflection of a purple cloud, or the sail of a lagging bark, here and there sleeping on its glassy bosom and at last losing itself in the blue highlands.

Г де-то внизу - там, далеко, далеко, - величаво и безмолвно катил свои воды могучий Гудзон (лишь изредка на его зеркальном лоне можно было заметить отражение багряного облачка или паруса медлительной, как бы застывшей на месте барки), но и самый Гудзон терялся, наконец, в синеве дальних предгорий.

On the other side he looked down into a deep mountain glen, wild, lonely, and shagged, the bottom filled with fragments from the impending cliffs, and scarcely lighted by the reflected rays of the setting sun.

С противоположной стороны перед ним открывалась глубокая, зажатая горами лощина -дикая, пустынная, взъерошенная, - дно которой, заваленное обломками нависших сверху утесов, было едва освещено отсветами лучей заходящего солнца.

For some time Rip lay musing on this scene; evening was gradually advancing; the mountains began to throw their long blue shadows over the valleys; he saw that it would be dark long before he could reach the village; and he heaved a heavy sigh when he thought of encountering the terrors of Dame Van Winkle.

Рип лежал и задумчиво глядел на эту картину; наступал вечер; горы отбрасывали длинные синие тени, закрывая ими долины. Рип понял, что стемнеет гораздо раньше, чем он успеет достигнуть деревни, и, тяжко вздохнув, представил себе грозную встречу, уготованную ему госпожою ван Винкль.

As he was about to descend, he heard a voice from a distance hallooing:

Вдруг, когда он собрался уже спускаться с горы, до него донесся издали окрик:

"Rip Van Winkle!

"Рип ван Винкль!

Rip Van Winkle!"

Рип ван Винкль!"

He looked around, but could see nothing but a crow winging its solitary flight across the mountain.

Рип взглянул во все стороны, но кругом никого не было, кроме вороны, направлявшей свой одинокий полет через горы.

He thought his fancy must have deceived him, and turned again to descend, when he heard the same cry ring through the still evening air,

Он решил, что воображение обмануло его, и снова приготовился к спуску, как вдруг услыхал тот же голос, отчетливо прозвучавший в тихом вечернем воздухе:

"Rip Van Winkle!

"Рип ван Винкль!

Rip Van Winkle!"-at the same time Wolf bristled up his back, and giving a low growl, skulked to his master's side, looking fearfully down into the glen.

Рип ван Винкль!" В то же мгновение Волк ощетинился, зарычал, прижался к хозяину и замер, испуганно смотря вниз.

Rip now felt a vague apprehension stealing over him; he looked anxiously in the same direction, and perceived a strange figure slowly toiling up the rocks, and bending under the weight of something he carried on his back.

Теперь и Рип проникся какой-то смутной тревогой; он устремил беспокойный взгляд в направлении, подсказанном ему Волком, и, различил, наконец, причудливую фигуру какого-то человека, с усилием взбиравшегося на скалы и сгибавшегося под тяжестью ноши, которую он тащил на спине.

He was surprised to see any human being in this lonely and unfrequented place, but supposing it to be some one of the neighborhood in need of his assistance, he hastened down to yield it.

Он удивился, встретив человеческое существо в такой пустынной и обычно никем не посещаемой местности, но, решив, что это кто-нибудь из окрестных жителей, нуждающийся в его помощи, поспешил на зов и начал спускаться.

On nearer approach, he was still more surprised at the singularity of the stranger's appearance.

Приблизившись, он еще больше поразился странной наружности незнакомца.

He was a short, square-built old fellow, with thick bushy hair, and a grizzled beard.

Перед ним стоял маленький коренастый старик с густою гривой волос и седой бородой.

His dress was of the antique Dutch fashion-a cloth jerkin strapped round the waist-several pairs of breeches, the outer one of ample volume, decorated with rows of buttons down the sides, and bunches at the knees.

Одет он был по старинной голландской моде: в суконный камзол, перетянутый у пояса ремнем, и несколько пар штанов, причем верхние, необыкновенно широкие, были украшены сбоку рядами пуговиц, а у колен -бантами.

He bore on his shoulders a stout keg, that seemed full of liquor, and made signs for Rip to approach and assist him with the load.

Он тащил на плече изрядный бочонок, очевидно наполненный водкой, и подавал Рипу знаки, прося его приблизиться и помочь.

Though rather shy and distrustful of this new acquaintance, Rip complied with his usual alacrity; and mutually relieving each other, they clambered up a narrow gully, apparently the dry bed of a mountain torrent.

Хотя Рип несколько оробел и не чувствовал особого доверия к незнакомцу, все же он со всегдашней готовностью откликнулся на его просьбу, и вот, помогая друг другу, они стали карабкаться вверх по промоине, представлявшей собой, надо полагать, высохшее русло ручья.

As they ascended, Rip every now and then heard long rolling peals, like distant thunder, that seemed to issue out of a deep ravine, or rather cleft between lofty rocks, toward which their rugged path conducted.

Во время подъема Рип не раз слышал глухие удары, напоминавшие раскаты далекого грома. Они доносились, казалось, из глубокого, вытянутого в длину оврага, или, вернее, ущелья между высокими скалами; к нему-то и вела та неровная, усыпанная щебнем тропа, которой они шли.

He paused for an instant, but supposing it to be the muttering of one of those transient thunder-showers which often take place in the mountain heights, he proceeded.

Рип на мгновение остановился и, рассудив, что это, должно быть, отдаленный гул быстротечного грозового ливня, какой часто бывает в горах, тронулся дальше.

Passing through the ravine, they came to a hollow, like a small amphitheatre, surrounded by perpendicular precipices, over the brinks of which impending trees shot their branches, so that you only caught glimpses of the azure sky, and the bright evening cloud.

Пройдя ущелье, они вышли в лощину, похожую на маленький амфитеатр. Ее со всех сторон окружали отвесные скалы, с краев которых свешивались ветви деревьев, так что снизу можно было увидеть лишь клочки лазурного неба или порою яркое вечернее облачко.

During the whole time Rip and his companion had labored on in silence; for though the former marvelled greatly what could be the object of carrying a keg of liquor up this wild mountain, yet there was something strange and incomprehensible about the unknown, that inspired awe, and checked familiarity.

За все это время ни Рип, ни его спутник не проронили ни слова, и хотя первый ломал себе голову, зачем же тащить бочонок с водкой в дикие, пустынные горы, он так и не решился обратиться за разъяснением к старику, ибо в нем было что-то необыкновенное и непостижимое, внушавшее страх и исключавшее возможность сближения.

On entering the amphitheatre, new objects of wonder presented themselves.

Добравшись до амфитеатра, Рип увидел немало достойного удивления.

On a level spot in the centre was a company of odd-looking personages playing at ninepins.

Посредине, на гладкой площадке, компания странных личностей резалась в кегли.

They were dressed in quaint outlandish fashion; some wore short doublets, others jerkins, with long knives in their belts, and most of them had enormous breeches, of similar style with that of the guide's.

На них было причудливое иноземное платье: одни - в кургузых куртках, другие - в камзолах, с длинными ножами у пояса, и почти все в таких же необъятных штанах, какие были на проводнике Рипа.

Their visages, too, were peculiar; one had a large head, broad face, and small piggish eyes; the face of another seemed to consist entirely of nose, and was surmounted by a white sugar-loaf hat, set off with a little red cock's tail.

Но и помимо платья все в их наружности было необычайно: у одного - длинная-предлинная борода, широкое лицо и маленькие свиные глазки; лицо другого (на нем был белый колпак, похожий на сахарную голову и украшенный красным петушьим перышком) состояло, казалось, из одного носа.

They all had beards, of various shapes and colors.

У всех были бороды различной формы и различного цвета.

There was one who seemed to be the commander. He was a stout old gentleman, with a weather-beaten countenance; he wore a laced doublet, broad belt and hanger, high-crowned hat and feather, red stockings, and high-heeled shoes, with roses in them.

Один из них был, по-видимому, начальником; на этом дюжем пожилом джентльмене с обветренным красным лицом был кафтан с галунами, широкий пояс и кортик, а также шляпа с высокой тульей и перьями, красные чулки и башмаки на высоченнейших каблуках, украшенные спереди пряжками.

The whole group reminded Rip of the figures in an old Flemish painting, in the parlor of Dominie Van Schaick, the village parson, and which had been brought over from Holland at the time of the settlement.

Вся группа в целом напомнила Рипу картину фламандского живописца в гостиной ван Шейка, деревенского пастора, привезенную из Голландии еще в те времена, когда здесь было основано первое поселение.

What seemed particularly odd to Rip was, that though these folks were evidently amusing themselves, yet they maintained the gravest faces, the most mysterious silence, and were, withal, the most melancholy party of pleasure he had ever witnessed.

Но вот что больше всего поразило Рипа: хотя эти ребята, судя по всему, развлекались от всего сердца, они удерживали на своих лицах суровое выражение и хранили таинственное молчание; никогда еще Рипу не доводилось присутствовать при такой унылой забаве.

Nothing interrupted the stillness of the scene but the noise of the balls, which, whenever they were rolled, echoed along the mountains like rumbling peals of thunder.

Кроме стука шаров, который будил в горах громкое эхо, грохотавшее подобно громовым раскатам, ничто не нарушало безмолвия этой сцены.

As Rip and his companion approached them, they suddenly desisted from their play, and stared at him with such a fixed statue-like gaze, and such strange uncouth, lack-lustre countenances, that his heart turned within him, and his knees smote together.

Когда Рип со своим спутником подошли ближе, эти люди разом прервали игру, и каждый из них уставился на него упорным, как у изваяния, взглядом; их лица были такие странные, такие чужие, такие безжизненные, что у Рипа екнуло сердце и задрожали поджилки.

His companion now emptied the contents of the keg into large flagons, and made signs to him to wait upon the company.

Между тем его спутник стал разливать содержимое бочонка по большим кубкам и знаком показал Рипу, что их следует поднести играющим.

He obeyed with fear and trembling; they quaffed the liquor in profound silence, and then returned to their game.

Рип повиновался со страхом и дрожью; в глубоком молчании проглотили они напиток и снова возвратились к игре.

By degrees, Rip's awe and apprehension subsided.

Мало-помалу Рип освоился с окружающим. Его страх и тревога прошли.

He even ventured, when no eye was fixed upon him, to taste the beverage which he found had much of the flavor of excellent Hollands.

Он осмелился даже - разумеется, лишь тогда, когда никто не глядел в его сторону - отведать напитка и нашел, что по вкусу и запаху это -отменная голландская водка.

He was naturally a thirsty soul, and was soon tempted to repeat the draught.

И так как по натуре своей он был вечно жаждущею душой, его вскоре стало томить искушение, не хлебнуть ли еще разочек.

One taste provoked another; and he reiterated his visits to the flagon so often, that at length his senses were overpowered, his eyes swam in his head, his head gradually declined, and he fell into a deep sleep.

Но поскольку один глоток влечет за собою другие, он прихлебывал себе да прихлебывал, так что сознание его в конце концов затуманилось, голова стала тяжелой и опустилась на грудь, и он погрузился в глубокий сон.

On waking, he found himself on the green knoll whence he had first seen the old man of the glen.

Проснувшись, Рип увидел себя на том же зеленом бугре, с которого он впервые заметил вчерашнего старика из ущелья.

He rubbed his eyes-it was a bright sunny morning.

Он протер глаза - было яркое, ясное утро.

The birds were hopping and twittering among the bushes, and the eagle was wheeling aloft, and breasting the pure mountain breeze.

В кустах порхали и чирикали птички; в небе широкими кругами парил орел, подставляя грудь чистому горному ветру.

"Surely," thought Rip, "I have not slept here all night." He recalled the occurrences before he fell asleep.

"Неужели, - подумал Рип, - я провел тут ночь напролет?"' Он припомнил все происшедшее с ним перед тем, как он задремал.

The strange man with the keg of liquor-the mountain ravine-the wild retreat among the rocks-the woe-begone party at ninepins-the flagon-"Oh! that flagon! that wicked flagon!" thought Rip-"what excuse shall I make to Dame Van Winkle?"

Странный человек с бочонком голландской водки... котловина в горах... дикий уголок среди скал... унылая партия в кегли... кубок... "Ох, этот кубок, - подумал Рип, - этот проклятый кубок! Как же мне оправдаться перед госпожою ван Винкль?"

He looked round for his gun, but in place of the clean well-oiled fowling-piece, he found an old firelock lying by him, the barrel encrusted with rust, the lock falling off, and the stock worm-eaten.

Он осмотрелся, разыскивая свое ружье, но, вместо нового, отлично смазанного дробовика, нашел рядом с собою старый кремневый мушкет; ствол был изъеден ржавчиною, замок отвалился, червями источено ложе.

He now suspected that the grave roysterers of the mountains had put a trick upon him, and, having dosed him with liquor, had robbed him of his gun.

Он заподозрил, что давешние суровые и немые гуляки, которых он встретил в горах, сыграли с ним шутку и, напоив водкой, стянули ружье.

Wolf, too, had disappeared, but he might have strayed away after a squirrel or partridge.

Волк тоже исчез; впрочем, он мог заблудиться, погнавшись за куропаткою или белкой.

He whistled after him and shouted his name, but all in vain; the echoes repeated his whistle and shout, but no dog was to be seen.

Рип свистнул и кликнул его по имени - все было напрасно. На его свист и крики многократно ответило эхо, собаки же нигде не было.

He determined to revisit the scene of the last evening's gambol, and if he met with any of the party, to demand his dog and gun.

Он решил еще раз наведаться в те места, где вчера шла игра в кегли; если встретится кто-нибудь из игроков, он потребует с него ружье и собаку.

As he rose to walk, he found himself stiff in the joints, and wanting in his usual activity.

Поднявшись на ноги, чтобы выполнить это намерение, он почувствовал ломоту в суставах и заметил, что ему недостает былой легкости и подвижности.

"These mountain beds do not agree with me," thought Rip, "and if this frolic, should lay me up with a fit of the rheumatism, I shall have a blessed time with Dame Van Winkle."

"Уж эти постели в горах, они, видно, не для меня, - подумал Рип, - и если после такой прогулочки я схвачу ко всему еще ревматизм, попадет же мне от хозяйки ван Винкль!"

With some difficulty he got down into the glen: he found the gully up which he and his companion had ascended the preceding evening; but to his astonishment a mountain stream was now foaming down it, leaping from rock to rock, and filling the glen with babbling murmurs.

С трудом спустившись в овраг, он отыскал промоину, по которой вчера вечером поднимался со своим спутником в гору. К его изумлению, по ней катился теперь, перескакивая со скалы на скалу и оглашая овраг ревом и рокотом, бурный горный поток.

He, however, made shift to scramble up its sides, working his toilsome way through thickets of birch, sassafras, and witch-hazel; and sometimes tripped up or entangled by the wild grape vines that twisted their coils and tendrils from tree to tree, and spread a kind of network in his path.

Рип тем не менее стал карабкаться вверх вдоль его берега, и ему пришлось пробираться сквозь заросли лавра, березняк и лещинник, путаясь и по временам увязая среди густых лоз дикого винограда, который, цепляясь за деревья своими усиками и завитками, соткал на его пути своеобразную сеть.

At length he reached to where the ravine had opened through the cliffs to the amphitheatre; but no traces of such opening remained.

Наконец добрался он до того места в ущелье, где между утесами должен был открыться проход в амфитеатр, но не обнаружил и следа какого-либо прохода.

The rocks presented a high impenetrable wall, over which the torrent came tumbling in a sheet of feathery foam, and fell into a broad deep basin, black from the shadows of the surrounding forest.

Скалы вздымались отвесной непреодолимой стеной; сверху легкою полосой перистой пены низвергался поток, стекавший в просторный водоем, глубокий и черный, укутанный тенью растущего вокруг леса.

Here, then, poor Rip was brought to a stand.

Здесь бедный Рип волей-неволей остановился.

He again called and whistled after his dog; he was only answered by the cawing of a flock of idle crows, sporting high in the air about a dry tree that overhung a sunny precipice; and who, secure in their elevation, seemed to look down and scoff at the poor man's perplexities.

Он еще раз свистнул и позвал своего пса, но в ответ донеслось лишь карканье праздных ворон, кружившихся высоко в воздухе над сухим деревом, свисавшим в озаренную солнцем пропасть; вороны, чувствуя себя в безопасности, - еще бы, на такой высоте! - поглядывали насмешливо вниз и потешались, казалось, над замешательством бедного Рипа.

What was to be done?

Что ж теперь делать?

The morning was passing away, and Rip felt famished for want of his breakfast.

Утро проходило, он испытывал голод; он ведь не завтракал!

He grieved to give up his dog and gun; he dreaded to meet his wife; but it would not do to starve among the mountains.

Его огорчила потеря ружья и собаки, он страшился встречи с женой, но не помирать же ему было с голода в этих горах!

He shook his head, shouldered the rusty firelock, and, with a heart full of trouble and anxiety, turned his steps homeward.

Покачав головою, он взвалил на плечо ржавый мушкет и с сердцем, исполненным забот и тревоги, направился восвояси.

As he approached the village, he met a number of people, but none whom he new, which somewhat surprised him, for he had thought himself acquainted with every one in the country round.

Подходя к деревне, Рип повстречал нескольких человек, но среди них кого, кто был бы ему знаком; это несколько удивило, его ибо он думал, что у себя в округе знает всякого встречного и поперечного.

Their dress, too, was of a different fashion from that to which he was accustomed.

Одежда их к тому же была совсем другого покроя, чем тот, к которому он привык.

They all stared at him with equal marks of surprise, and whenever they cast eyes upon him, invariably stroked their chins.

Все они глазели на него с одинаковым удивлением и всякий раз, взглянув на него, неизменно хватались за подбородок.

The constant recurrence of this gesture, induced Rip, involuntarily, to do, the same, when, to his astonishment, he found his beard had grown a foot long!

Видя постоянное повторение этого жеста, Рип невольно последовал их примеру и, к своему изумлению, обнаружил, что у него выросла борода длиной в добрый фут!

He had now entered the skirts of the village.

Он вошел, наконец, в деревню.

A troop of strange children ran at his heels, hooting after him, and pointing at his gray beard.

Ватага незнакомых ребят следовала за ним по пятам; они гикали и указывали пальцами на его белую бороду.

The dogs, too, not one of which he recognized for an old acquaintance, barked at him as he passed.

Собаки - но и среди них не было ни одной старой знакомой - бросались на него, надрываясь от лая.

The very village was altered: it was larger and more populous.

Да и деревня тоже переменилась - она разрослась и сделалась многолюдней.

There were rows of houses which he had never seen before, and those which had been his familiar haunts had disappeared.

Перед ним' тянулись ряды домов, которых он прежде не видел, а между тем хорошо известные ему домики исчезли бесследно.

Strange names were over the doors-strange faces at the windows-everything was strange.

Чужие имена на дверях, чужие лица в окнах -все стало чужое.

His mind now misgave him; he began to doubt whether both he and the world around him were not bewitched.

Было от чего потерять голову; Рип начал подумывать, уж не попали ли под власти колдовских чар он сам и весь окружающий мир.

Surely this was his native village, which he had left but a day before.

Конечно - ив этом не могло быть сомнений -пред ним была родная деревня, которую он покинул только вчера.

There stood the Kaatskill mountains-there ran the silver Hudson at a distance-there was every hill and dale precisely as it had always been-Rip was sorely perplexed-"That flagon last night," thought he, "has addled my poor head sadly!"

Там высятся Каатскильские горы, вдалеке серебрится быстрый Г удзон, а вот - те же холмы и долины, которые были тут испокон веков. Рип не на шутку смешался. "Вчерашний кубок, -подумал он, - задурил мне, видимо, голову".

It was with some difficulty that he found the way to his own house, which he approached with silent awe, expecting every moment to hear the shrill voice of Dame Van Winkle.

Не без труда нашел он дорогу к своему дому, к которому, кстати сказать, стал подходить с немым страхом, ожидая, что вот-вот раздастся пронзительный голос госпожи ван Винкль.

He found the house gone to decay-the roof had fallen in, the windows shattered, and the doors off the hinges.

Дом оказался в полном упадке: крыша обвалилась, окна разбиты, двери сорваны с петель.

A half-starved dog, that looked like Wolf, was skulking about it.

Вокруг дома бродила тощая, полуголодная, похожая на Волка собака.

Rip called him by name, but the cur snarled, showed his teeth, and passed on.

Рип кликнул ее, но она с ворчанием оскалила зубы и удалилась.

This was an unkind cut indeed.-"My very dog," sighed poor Rip, "has forgotten me!"

Это было уж вовсе обидно. "Моя собственная собака, - вздохнул бедный Рип, - и та забыла меня".

He entered the house, which, to tell the truth, Dame Van Winkle had always kept in neat order.

Он вошел в дом, который госпожа ван Винкль, надо отдать справедливость, всегда содержала в чистоте и порядке.

It was empty, forlorn, and apparently abandoned.

Дом был пуст, заброшен и явно покинут.

This desolateness overcame all his connubial fears-he called loudly for his wife and children-the lonely chambers rang for a moment with his voice, and then all again was silence.

Такое запустение заставило его забыть всякий страх пред супругой, и он стал громко звать ее и детей; пустые комнаты на мгновенье огласились звуками его голоса; затем снова воцарилась мертвая тишина.

He now hurried forth, and hastened to his old resort, the village inn-but it too was gone.

Рип торопливо вышел из дому и зашагал к своему старому приюту и утешению -деревенскому кабачку; но и кабачок бесследно исчез!

A large rickety wooden building stood in its place, with great gaping windows, some of them broken, and mended with old hats and petticoats, and over the door was painted,

На его месте стояла большая покосившаяся деревянная постройка, зияющая широкими окнами; некоторые из них были разбиты и заткнуты старыми шляпами или юбками; над входом в здание красовалась вывеска:

"The Union Hotel, by Jonathan Doolittle."

ГОСТИНИЦА "СОЮЗ" ДЖОНАТАНА ДУЛИТЛЯ

Instead of the great tree that used to shelter the quiet little Dutch inn of yore, there now was reared a tall naked pole, with something on the top that looked like a red nightcap, and from it was fluttering a flag, on which was a singular assemblage of stars and stripes-all this was strange and incomprehensible.

Вместо могучего дерева, под сенью которого безмятежно ютился когда-то скромный голландский кабачок, торчал простой голый шест с чем-то вроде красного ночного колпака на самой верхушке. На шесте развевался также флаг с изображением каких-то звезд и полос. Все это было чрезвычайно странно и непонятно.

He recognized on the sign, however, the ruby face of King George, under which he had smoked so many a peaceful pipe, but even this was singularly metamorphosed.

Он разглядел, впрочем, на вывеске, под которой не раз мирно курил свою трубку, румяное лицо короля Георга III, но и тот тоже изменился самым поразительным образом.

The red coat was changed for one of blue and buff, a sword was held in the hand instead of a sceptre, the head was decorated with a cocked hat, and underneath was painted in large characters, "GENERAL WASHINGTON."

Красный мундир стал канареечно-голубым; вместо скипетра в руке оказалась шпага; голову венчала треугольная шляпа, и внизу крупными буквами было выведено: "Генерал Вашингтон".

There was, as usual, a crowd of folk about the door, but none that Rip recollected.

Как всегда, у дверей толклось много народу, но среди них не было никого, кого бы Рип помнил.

The very character of the people seemed changed.

Изменился, казалось, даже самый характер людей.

There was a busy, bustling, disputatious tone about it, instead of the accustomed phlegm and drowsy tranquillity.

Вместо былой невозмутимости и сонного спокойствия во всем проступали деловитость, напористость, суетливость.

He looked in vain for the sage Nicholas Vedder, with his broad face, double chin, and fair long pipe, uttering clouds of tobacco-smoke, instead of idle speeches; or Van Bummel, the schoolmaster, doling forth the contents of an ancient newspaper.

Рип тщетно искал глазами, где же мудрый Николае Веддер с его широким лицом, двойным подбородком и славною длинною трубкой, взамен праздных речей наделявших своих собеседников густыми клубами табачного дыма, или школьный учитель ван Буммель, пережевывавший содержание старой газеты.

In place of these, a lean, bilious-looking fellow, with his pockets full of handbills, was haranguing, vehemently about rights of citizens-elections-members ofCongress-liberty-Bunker's hill-heroes of seventy-six-and other words, which were a perfect Babylonish jargon to the bewildered Van Winkle.

Вместо них тощий, желчного вида субъект, карманы которого были битком набиты какими-то объявлениями, шумно разглагольствовал о гражданских правах, о выборах, о членах Конгресса, о свободе, о Бэнкерс-Хилле, о героях 1776 года и о многом другом, так что речь его показалась ошеломленному Рипу каким-то вавилонским смешением языков.

The appearance of Rip, with his long, grizzled beard, his rusty fowling-piece, his uncouth dress, and the army of women and children at his heels, soon attracted the attention of the tavern politicians.

Появление Рипа, его длинная белая борода, ржавый кремневый мушкет, странное платье и целая армия женщин и ребятишек, следовавших за ним по пятам, немедленно привлекали внимание трактирных политиканов.

They crowded round him, eying him from head to foot, with great curiosity.

Они обступили его и с великим любопытством стали разглядывать с головы до ног и с ног до головы.

The orator bustled up to him, and, drawing him partly aside, inquired, "on which side he voted?"

Оратор в мгновение ока очутился возле Рипа и, отведя его в сторону, спросил, за кого он будет голосовать.

Rip stared in vacant stupidity.

Рип недоуменно уставился на него.

Another short but busy little fellow pulled him by the arm, and rising on tiptoe, inquired in his ear, "whether he was Federal or Democrat."

Не успел он опомниться, как какой-то низкорослый и юркий маленький человечек дернул его за рукав, поднялся на носки и зашептал ему на ухо: "Кто же вы - федералист, демократ?"

Rip was equally at a loss to comprehend the question; when a knowing, self-important old gentleman, in a sharp cocked hat, made his way through the crowd, putting them to the right and left with his elbows as he passed, and planting himself before Van Winkle, with one arm akimbo, the other resting on his cane, his keen eyes and sharp hat penetrating, as it were, into his very soul, demanded in an austere tone, "What brought him to the election with a gun on his shoulder, and a mob at his heels; and whether he meant to breed a riot in the village?"

Рип и на этот раз не понял ни слова. Вслед за тем почтенный и важный пожилой джентльмен в треуголке с острыми концами пробился к нему сквозь толпу, расталкивая всех и слева и справа локтями, и, остановившись пред Рипом ван Винклем, подбоченился, оперся другою рукой на трость и, проникая как бы в самую душу его своим пристальным взглядом и острием своей треуголки, строго спросил, на каком основании он явился на выборы вооруженным и чего ради привел с собою толпу: уж не намерен ли он поднять в деревне мятеж?

"Alas! gentlemen," cried Rip, somewhat dismayed,

- Помилуйте, джентльмены! - воскликнул Рип, окончательно сбитый с толку.

"I am a poor, quiet man, a native of the place, and a loyal subject of the King, God bless him!"

- Я человек бедный и мирный, уроженец здешних мест и верный подданный своего короля, да благословит его бог!

Here a general shout burst from the bystanders-"a tory! a tory! a spy! a refugee! hustle him! away with him!"

Тут поднялся отчаянный шум: - Тори! Тори! Шпион! Эмигрант! Держи его! Долой! Бэнкерс-Хилл - возвышенность близ Бостона, на которой 17 июня 1775 года произошло сражение между жителями американских колоний и английскими войсками. В борьбе за независимость победу одержали повстанцы.

It was with great difficulty that the self-important man in the cocked hat restored order; and having assumed a tenfold austerity of brow, demanded again of the unknown culprit, what he came there for, and whom he was seeking.

Важный человек в треуголке с превеликим трудом восстановил, наконец, порядок и, придав себе еще больше важности и суровости, еще раз допросил неведомого преступника: зачем он явился сюда и кого он разыскивает?

The poor man humbly assured him that he meant no harm, but merely came there in search of some of his neighbors, who used to keep about the tavern.

Бедняга Рип стал смиренно доказывать, что ничего худого он не замыслил и явился сюда лишь затем, чтобы повидать кого-нибудь из соседей, обычно собирающихся возле трактира.

"Well-who are they?-name them."

- Отлично, но кто же они? Назовите их имена!

Rip bethought himself a moment, and inquired, Where's Nicholas Vedder?

Рип задумался на минутку, потом сказал: "Николае Веддер".

There was a silence for a little while, when an old man replied, in a thin, piping voice,

Воцарилось молчание; его нарушил какой-то старик, который тонким, визгливым голосом пропищал:

"Nicholas Vedder? why, he is dead and gone these eighteen years!

- Николае Веддер? Вот уже восемнадцать лет, как он скончался и отошел в лучший мир.

There was a wooden tombstone in the churchyard that used to tell all about him, but that's rotten and gone too."

Над его могилой, что на церковном дворе, стоял деревянный крест, который мог бы о нем рассказать, но крест истлел, и теперь от него тоже ничего не осталось.

"Where's Brom Dutcher?"

- Ну, а где же Бром Детчер?

"Oh, he went off to the army in the beginning of the war; some say he was killed at the storming of Stony-Point-others say he was drowned in a squall at the foot of Antony's Nose.

- Ах, этот! Еще в начале войны он отправился в армию; одни утверждают, что он убит при взятии приступом Стони Пойнт, другие - будто он утонул во время бури у Антонова Носа.

I don't know-he never came back again."

Не знаю, кто из них прав. Он так и не вернулся назад.

"Where's Van Bummel, the schoolmaster?"

- А где ван Буммель, учитель?

"He went off to the wars, too; was a great militia general, and is now in Congress."

- Он тоже ушел на войну, стал важным генералом и теперь заседает в Конгрессе.

Rip's heart died away, at hearing of these sad changes in his home and friends, and finding himself thus alone in the world.

Услышав о переменах, происшедших в родной деревне, и о жестокой судьбе, отнявшей у него старых друзей, и рассудив, что он остался теперь один-одинешенек на всем белом свете, Рип почувствовал, как сердце его сжимается и замирает.

Every answer puzzled him too, by treating of such enormous lapses of time, and of matters which he could not understand: war-Congress-Stony-Point;-he had no courage to ask after any more friends, but cried out in despair,

К тому же каждый ответ порождал в нем глубокое недоумение, ибо дело шло о больших отрезках времени и о событиях, которые не укладывались в его сознании: война. Конгресс, Стони Пойнт. Он не решился спрашивать о прочих друзьях и вскричал в полном отчаянии:

"Does nobody here know Rip Van Winkle?"

- Неужели никто не знает тут Рипа ван Винкля?

"Oh, Rip Van Winkle!" exclaimed two or three.

- Ах, Рип ван Винкль! - раздались голоса в толпе.

"Oh, to be sure! that's Rip Van Winkle yonder, leaning against the tree."

- Ну еще бы! Вот он, Рип ван Винкль, вот он стоит, прислонившись к дереву.

Rip looked, and beheld a precise counterpart of himself as he went up the mountain; apparently as lazy, and certainly as ragged.

Рип взглянул в указанном направлении и увидел своего двойника, совершенно такого, каким был он, отправляясь в горы. Это был, по-видимому, такой же ленивец и во всяком случае такой же оборвыш!

The poor fellow was now completely confounded.

Бедняга Рип окончательно растерялся.

He doubted his own identity, and whether he was himself or another man.

Он усомнился в себе самом: кто же он - Рип ван Винкль или кто-то другой?

In the midst of his bewilderment, the man in the cocked hat demanded who he was, and what was his name?

И пока он стоял в замешательстве, человек в треуголке обратился к нему с вопросом:

"God knows!" exclaimed he at his wit's end;

- Кто вы и как вас зовут?

"I'm not myself-I'm somebody else-that's me yonder-no-that's somebody else, got into my shoes-I was myself last night, but I fell asleep on the mountain, and they've changed my gun, and everything's changed, and I'm changed, and I can't tell what's my name, or who I am!"

- Ты, Господи, веси! - воскликнул Рип, теряя рассудок. - Ведь я вовсе не я... я - кто-то другой... Вот я стою там... нет... это кто-то другой в моей шкуре... Вчера вечером я был настоящий, но я провел эту ночь среди гор, и мне подменили ружье, все переменилось, я переменился, и я не могу сказать, как меня зовут и кто я такой.

The by-standers began now to look at each other, nod, wink significantly, and tap their fingers against their foreheads.

Тут присутствующие начали переглядываться, перемигиваться, покачивать головой и многозначительно постукивать себя по лбу.

There was a whisper, also, about securing the gun, and keeping the old fellow from doing mischief; at the very suggestion of which, the self-important man with the cocked hat retired with some precipitation.

В толпе зашептались о том, что неплохо отнять у старого деда ружье, а не то, пожалуй, он натворит каких-нибудь бед. При одном упоминании о подобной возможности почтенный и важный человек в треуголке поспешно ретировался.

At this critical moment a fresh, comely woman pressed through the throng to get a peep at the gray-bearded man.

В эту решительную минуту молодая миловидная женщина, протолкавшись вперед, подошла взглянуть на седобородого старца.

She had a chubby child in her arms, which, frightened at his looks, began to cry.

На руках у нее был толстощекий малыш, который при виде Рипа заорал благим матом.

"Hush, Rip," cried she, "hush, you little fool; the old man won't hurt you."

- Молчи, Рип, - вскричала она. - Молчи, дурачок: дедушка тебе худого не сделает.

The name of the child, the air of the mother, the tone of her voice, all awakened a train of recollections in his mind.

Имя ребенка, внешность матери, ее голос - все это пробудило в Рипе вереницу далеких воспоминаний.

"What is your name, my good woman?" asked he.

- Как тебя зовут, милая? - спросил он.

"Judith Cardenier."

- Джудит Гарденир.

"And your father's name?"

- А как звали твоего отца?

"Ah, poor man, Rip Van Winkle was his name, but it's twenty years since he went away from home with his gun, and never has been heard of since,-his dog came home without him; but whether he shot himself, or was carried away by the Indians, nobody can tell.

- Его, беднягу, звали Рипом ван Винклем, но вот уже двадцать лет, как он ушел из дому с ружьем на плече, и с той поры о нем ни слуху ни духу. Собака одна вернулась домой, но что сталось с отцом, застрелил ли он сам себя или его захватили индейцы, - никто на это вам не ответит.

I was then but a little girl."

Я была тогда совсем маленькой девочкой.

Rip had but one more question to ask; but he put it with a faltering voice:

Рипу не терпелось выяснить еще одно обстоятельство, и с дрожью в голосе он задал последний вопрос:

"Where's your mother?"

- Ну, а где твоя мать?

Oh, she too had died but a short time since; she broke a blood-vessel in a fit of passion at a New-England pedler.

- Она тоже скончалась; это случилось недавно. У нее лопнула жила - она повздорила с коробейником, что прибыл из Новой Англии.

There was a drop of comfort, at least, in this intelligence.

По крайней мере хоть это известие заключало в себе кое-что утешительное.

The honest man could contain himself no longer.

Бедняга не мог дольше сдерживаться.

He caught his daughter and her child in his arms.

В одно мгновение и дочь и ребенок оказались в его объятиях.

"I am your father!" cried he-"Young Rip Van Winkle once-old Rip Van Winkle now-Does nobody know poor Rip Van Winkle!"

- Я - твой отец! - вскричал он взволнованно. - Я -Рип ван Винкль, когда-то молодой, а теперь старик Рип ван Винкль!

All stood amazed, until an old woman, tottering out from among the crowd, put her hand to her brow, and peering under it in his face for a moment exclaimed, "sure enough! it is Rip Van Winkle-it is himself.

Неужели никто на свете не признает беднягу Рипа ван Винкля? Все пялили на него глаза. Какая-то маленькая старушка, пошатываясь от слабости, вышла, наконец, из толпы, прикрыла ладонью глаза и, вглядевшись в его лицо, воскликнула: - Ну, конечно! Это же - Рип ван Винкль, он самый!

Welcome home again, old neighbor.

Добро пожаловать!

Why, where have you been these twenty long years?"

Где же ты пропадал, старина, в продолжении долгих двадцати лет?

Rip's story was soon told, for the whole twenty years had been to him but as one night.

История Рипа была на редкость короткой, ибо целое двадцатилетие пролетело для него, как одна летняя ночь.

The neighbors stared when they heard it; some were seen to wink at each other, and put their tongues in their cheeks; and the self-important man in the cocked hat, who, when the alarm was over, had returned to the field, screwed down the corners of his mouth, and shook his head-upon which there was a general shaking of the head throughout the assemblage.

Окружающие, слушая Рипа, уставились на него и дивились его рассказу; впрочем, нашлись и такие, которые подмигивали друг другу и корчили рожи, а почтенный человек в треуголке, по миновании тревоги возвратившийся к месту происшествия, поджал губы и покачал головой; тут закачались и головы всех собравшихся.

It was determined, however, to take the opinion of old Peter Vanderdonk, who was seen slowly advancing up the road.

Тогда порешили узнать мнение старого Питера Вандердонка; как раз в этот момент он медленно брел по дороге.

He was a descendant of the historian of that name, who wrote one of the earliest accounts of the province.

Он был потомком историка с тем же именем, оставившего одно из первых описаний этой провинции.

Peter was the most ancient inhabitant of the village, and well versed in all the wonderful events and traditions of the neighborhood.

Питер был самым старым из местных жителей и знал назубок все примечательные события и преданья округи.

He recollected Rip at once, and corroborated his story in the most satisfactory manner.

Он тотчас же признал Рипа и заявил, что считает его рассказ вполне достоверным.

He assured the company that it was a fact, handed down from his ancestor, the historian, that the Kaatskill mountains had always been haunted by strange beings. That it was affirmed that the great Hendrick Hudson, the first discoverer of the river and country, kept a kind of vigil there every twenty years, with his crew of the Half-moon; being permitted in this way to revisit the scenes of his enterprise, and keep a guardian eye upon the river and the great city called by his name.

Он заверил присутствующих, что Каатскильские горы, как подтверждает его предок-историк, искони кишели какими-то странными существами; передают, будто Гендрик Гудзон, впервые открывший и исследовавший реку и прилегающий край, раз в двадцать лет обозревает эти места вместе с командой своего "Полумесяца". Таким образом, он постоянно навещает область, бывшую ареною его подвигов, и присматривает бдительным оком за рекою и большим городом, названным его именем.

That his father had once seen them in their old Dutch dresses playing at ninepins in the hollow of the mountain; and that he himself had heard, one summer afternoon, the sound of their balls, like distant peals of thunder.

Отцу Питера Вандердонка будто бы удалось однажды увидеть их: призраки были одеты в старинное голландское платье, они играли в кегли в котловине между горами; да и ему самому случилось как-то летом под вечер услышать стук их шаров, похожий на раскаты далекого грома.

To make a long story short, the company broke up, and returned to the more important concerns of the election.

В конце концов толпа успокоилась и приступила к более важному делу - к выборам.

Rip's daughter took him home to live with her; she had a snug, well-furnished house, and a stout cheery farmer for a husband, whom Rip recollected for one of the urchins that used to climb upon his back.

Дочь Рипа поселила его у себя. У нее был уютный, хорошо обставленный дом и рослый жизнерадостный муж, в котором Рип узнал одного из тех сорванцов, что забирались во время оно к нему на спину.

As to Rip's son and heir, who was the ditto of himself, seen leaning against the tree, he was employed to work on the farm; but evinced an hereditary disposition to attend to any thing else but his business.

Что касается сына и наследника Рипа, точной копии своего незадачливого отца, того самого, которого мы видели прислонившимся к дереву, то он работал на ферме у зятя и отличался унаследованной от Рипа старшего склонностью заниматься всем чем угодно, но только не собственным делом.

Rip now resumed his old walks and habits; he soon found many of his former cronies, though all rather the worse for the wear and tear of time; and preferred making friends among the rising generation, with whom he soon grew into great favor.

Рип возобновил свои странствования и былые привычки; он разыскал также старых приятелей, но и они были не те: время не пощадило и их! По этой причине он предпочел друзей из среды юного поколения, любовь которого вскоре снискал.

Having nothing to do at home, and being arrived at that happy age when a man can be idle with impunity, he took his place once more on the bench, at the inn door, and was reverenced as one of the patriarchs of the village, and a chronicle of the old times "before the war."

Свободный от каких бы то ни было домашних обязанностей, достигнув того счастливого возраста, когда человек безнаказанно предается праздности, Рип занял старое место у порога трактира.

It was some time before he could get into the regular track of gossip, or could be made to comprehend the strange events that had taken place during his torpor.

Его почитали как одного из патриархов деревни и как живую летопись давних, "довоенных времен". Миновало немало дней, прежде чем он вошел в курс местных сплетен и уяснил себе поразительные события, происшедшие за время его многолетнего сна.

How that there had been a revolutionary war-that the country had thrown off the yoke of old England-and that, instead of being a subject to his Majesty George the Third, he was now a free citizen of the United States.

Много чего пришлось узнать Рипу: узнал он и про войну за независимость, и про свержение ига старой Англии, и, наконец, что он сам превратился из подданного короля Георга III в свободного гражданина Соединенных Штатов.

Rip, in fact, was no politician; the changes of states and empires made but little impression on him; but there was one species of despotism under which he had long groaned, and that was-petticoat government.

Сказать по правде, Рип плохо разбирался в политике: перемены в жизни государств и империй мало задевали его; ему был известен только один вид деспотизма, под гнетом которого он столь долго страдал, - деспотическое правление юбки.

Happily, that was at an end; he had got his neck out of the yoke of matrimony, and could go in and out whenever he pleased, without dreading the tyranny of Dame Van Winkle.

По счастью, этому деспотизму тоже пришел конец; сбросив со своей шеи ярмо супружества и не страшась больше тирании хозяйки ван Винкль, он мог уходить из дому и возвращаться домой, когда пожелает.

Whenever her name was mentioned, however, he shook his head, shrugged his shoulders, and cast up his eyes; which might pass either for an expression of resignation to his fate, or joy at his deliverance.

Всякий раз, однако, при упоминании ее имени он покачивал головою, пожимал плечами и возводил вверх глаза, что с одинаковым правом можно было счесть выражением и покорности своей печальной судьбе и радости по поводу неожиданного освобождения.

He used to tell his story to every stranger that arrived at Mr. Doolittle's hotel.

Рип рассказывал свою историю каждому новому постояльцу гостиницы мистера Дулитля.

He was observed, at first, to vary on some points every time he told it, which was, doubtless, owing to his having so recently awaked.

Было замечено, что вначале он всякий раз вносил в эту историю кое-что новое, вероятно из-за того, что только недавно пробудился от своих сновидений.

It at last settled down precisely to the tale I have related, and not a man, woman, or child in the neighborhood, but knew it by heart.

Под конец его история отлилась в тот самый рассказ, который я только что воспроизвел, и во всей округе не было мужчины, женщины или ребенка, которые не знали ее наизусть.

Some always pretended to doubt the reality of it, and insisted that Rip had been out of his head, and that this was one point on which he always remained flighty.

Иногда, впрочем, выражались сомнения в ее достоверности; кое-кто уверял, что Рип попросту спятил и что его история и есть тот пункт помешательства, который никак не вышибить из его головы.

The old Dutch inhabitants, however, almost universally gave it full credit.

Однако старые голландские поселенцы относятся к ней с полным доверием.

Even to this day, they never hear a thunder-storm of a summer afternoon about the Kaatskill, but they say Hendrick Hudson and his crew are at their game of ninepins; and it is a common wish of all henpecked husbands in the neighborhood, when life hangs heavy on their hands, that they might have a quieting draught out of Rip Van Winkle's flagon.

И сейчас, услышав в разгар лета под вечер раскаты далекого грома, доносящиеся со стороны Каатскильских гор, они утверждают, что это Гендрик Гудзон и команда его корабля режутся в кегли. И все мужья здешних мест, ощущающие на себе женин башмак, когда им жить становится невмоготу, мечтают о том, чтобы испить забвения из кубка Рипа ван Винкля.

Content

Ирвинг Вашингтон Рип ван Винкль - английский и русский параллельные тексты