Олдос Хаксли

О дивный новый мир - английский и русский параллельные тексты

Олдос Хаксли.

О дивный новый мир

Huxley Aldous

Олдос Хаксли

Brave New World

О дивный новый мир

Chapter One

Глава первая

A SQUAT grey building of only thirty-four stories.

Серое приземистое здание всего лишь в тридцать четыре этажа.

Over the main entrance the words, CENTRAL LONDON HATCHERY AND CONDITIONING CENTRE, and, in a shield, the World State's motto, COMMUNITY, IDENTITY, STABILITY.

Над главным входом надпись "ЦЕНТРАЛЬНО ЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР" и на геральдическом щите девиз Мирового Государства: "ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ".

The enormous room on the ground floor faced towards the north.

Огромный зал на первом этаже обращен окнами на север, точно художественная студия.

Cold for all the summer beyond the panes, for all the tropical heat of the room itself, a harsh thin light glared through the windows, hungrily seeking some draped lay figure, some pallid shape of academic goose-flesh, but finding only the glass and nickel and bleakly shining porcelain of a laboratory.

На дворе лето, в зале и вовсе тропически жарко, но по-зимнему холоден и водянист свет, что жадно течет в эти окна в поисках живописно драпированных манекенов или нагой натуры, пусть блеклой и пупырчатой, - и находит лишь никель, стекло, холодно блестящий фарфор лаборатории.

Wintriness responded to wintriness.

Зиму встречает зима.

The overalls of the workers were white, their hands gloved with a pale corpse-coloured rubber.

Белы халаты лаборантов, на руках перчатки из белесой, трупного цвета резины.

The light was frozen, dead, a ghost.

Свет заморожен, мертвен, призрачен.

Only from the yellow barrels of the microscopes did it borrow a certain rich and living substance, lying along the polished tubes like butter, streak after luscious streak in long recession down the work tables.

Только на желтых тубусах микроскопов он как бы сочнеет, заимствуя живую желтизну, словно сливочным маслом мажет эти полированные трубки, вставшие длинным строем на рабочих столах.

"And this," said the Director opening the door, "is the Fertilizing Room."

- Здесь у нас Зал оплодотворения, - сказал Директор Инкубатория и Воспитательного Центра, открывая дверь.

Bent over their instruments, three hundred Fertilizers were plunged, as the Director of Hatcheries and Conditioning entered the room, in the scarcely breathing silence, the absent-minded, soliloquizing hum or whistle, of absorbed concentration.

Склоняясь к микроскопам, триста оплодотворителей были погружены в тишину почти бездыханную, разве что рассеянно мурлыкнет кто-нибудь или посвистит себе под нос в отрешенной сосредоточенности.

A troop of newly arrived students, very young, pink and callow, followed nervously, rather abjectly, at the Director's heels.

По пятам за Директором робко и не без подобострастия следовала стайка новоприбывших студентов, юных, розовых и неоперившихся.

Each of them carried a notebook, in which, whenever the great man spoke, he desperately scribbled.

При каждом птенце был блокнот, и, как только великий человек раскрывал рот, студенты принимались яро строчить карандашами.

Straight from the horse's mouth.

Из мудрых уст - из первых рук.

It was a rare privilege.

Не каждый день такая привилегия и честь.

The D. H. C. for Central London always made a point of personally conducting his new students round the various departments.

Директор Центрально Лондонского ИВЦ считал всегдашним своим долгом самолично провести студентов новичков по залам и отделам.

"Just to give you a general idea," he would explain to them.

"Чтобы дать вам общую идею", - пояснял он цель обхода.

For of course some sort of general idea they must have, if they were to do their work intelligently-though as little of one, if they were to be good and happy members of society, as possible.

Ибо, конечно, общую идею хоть какую-то дать надо - для того, чтобы делали дело с пониманием, - но дать лишь в минимальной дозе, иначе из них не выйдет хороших и счастливых членов общества.

For particulars, as every one knows, make for virtue and happiness; generalities are intellectually necessary evils.

Ведь, как всем известно, если хочешь быть счастлив и добродетелен, не обобщай, а держись узких частностей; общие идеи являются неизбежным интеллектуальным злом.

Not philosophers but fret-sawyers and stamp collectors compose the backbone of society.

Не философы, а собиратели марок и выпиливатели рамочек составляют становой хребет общества.

"To-morrow," he would add, smiling at them with a slightly menacing geniality, "you'll be settling down to serious work.

- Завтра, - прибавлял он, улыбаясь им ласково и чуточку грозно, - наступит пора приниматься за серьезную работу.

You won't have time for generalities.

Для обобщений у вас не останется времени.

Meanwhile ..."

Пока же...

Meanwhile, it was a privilege.

Пока же честь оказана большая.

Straight from the horse's mouth into the notebook.

Из мудрых уст - и прямиком в блокноты.

The boys scribbled like mad.

Юнцы строчили как заведенные.

Tall and rather thin but upright, the Director advanced into the room.

Высокий, сухощавый, но нимало не сутулый, Директор вошел в зал.

He had a long chin and big rather prominent teeth, just covered, when he was not talking, by his full, floridly curved lips.

У Директора был длинный подбородок, крупные зубы слегка выпирали из-под свежих, полных губ.

Old, young?

Стар он или молод?

Thirty?

Тридцать ему лет?

Fifty?

Пятьдесят?

Fifty-five?

Пятьдесят пять?

It was hard to say.

Сказать было трудно.

And anyhow the question didn't arise; in this year of stability, A. F. 632, it didn't occur to you to ask it.

Да и не возникал у вас этот вопрос, ныне, на 632-м году эры стабильности, эры Форда, подобные вопросы в голову не приходили.

"I shall begin at the beginning," said the D.H.C. and the more zealous students recorded his intention in their notebooks: Begin at the beginning.

- Начнем с начала, - сказал Директор, и самые усердные юнцы тут же запротоколировали: "Начнем с начала".

"These," he waved his hand, "are the incubators."

- Вот здесь, - указал он рукой, - у нас инкубаторы.

And opening an insulated door he showed them racks upon racks of numbered test-tubes. "The week's supply of ova.

- Открыл теплонепроницаемую дверь, и взорам предстали ряды нумерованных пробирок -штативы за штативами, стеллажи за стеллажами -Недельная партия яйцеклеток.

Kept," he explained, "at blood heat; whereas the male gametes," and here he opened another door, "they have to be kept at thirty-five instead of thirty-seven.

Хранятся, - продолжал он, - при 37 градусах; что же касается мужских гамет, - тут он открыл другую дверь, - то их надо хранить при тридцати пяти.

Full blood heat sterilizes." Rams wrapped in theremogene beget no lambs.

Температура крови обесплодила бы их (барана ватой обложив, приплода не получишь).

Still leaning against the incubators he gave them, while the pencils scurried illegibly across the pages, a brief description of the modern fertilizing process; spoke first, of course, of its surgical introduc-tion-"the operation undergone voluntarily for the good of Society, not to mention the fact that it carries a bonus amounting to six months' salary"; continued with some account of the technique for preserving the excised ovary alive and actively developing; passed on to a consideration of optimum temperature, salinity, viscosity; referred to the liquor in which the detached and ripened eggs were kept; and, leading his charges to the work tables, actually showed them how this liquor was drawn off from the test-tubes; how it was let out drop by drop onto the specially warmed slides of the microscopes; how the eggs which it contained were inspected for abnormalities, counted and transferred to a porous receptacle; how (and he now took them to watch the operation) this receptacle was immersed in a warm bouillon containing free-swimming spermatozoa-at a minimum concentration of one hundred thousand per cubic centimetre, he insisted; and how, after ten minutes, the container was lifted out of the liquor and its contents re-examined; how, if any of the eggs remained unfertilized, it was again immersed, and, if necessary, yet again; how the fertilized ova went back to the incubators; where the Alphas and Betas remained until definitely bottled; while the Gammas, Deltas and Epsilons were brought out again, after only thirty-six hours, to undergo Bo-kanovsky's Process.

И, не сходя с места, он приступил к краткому изложению современного оплодотворительного процесса - а карандаши так и забегали, неразборчиво строча, по бумаге; начал он, разумеется, с хирургической увертюры к процессу - с операции, "на которую ложатся добровольно, ради блага общества, не говоря уже о вознаграждении, равном полугодовому окладу", затем коснулся способа, которым сохраняют жизненность и развивают продуктивность вырезанного яичника; сказал об оптимальных температуре, вязкости, солевом содержании; о питательной жидкости, в которой хранятся отделенные и вызревшие яйца, и, подведя своих подопечных к рабочим столам, наглядно познакомил с тем, как жидкость эту набирают из пробирок; как выпускают капля за каплей на специально подогретые предметные стекла микроскопов, как яйцеклетки в каждой капле проверяют на дефекты, пересчитывают и помещают в пористый яйцеприемничек; как (он провел студентов дальше, дал понаблюдать и за этим) яйцеприемник погружают в теплый бульон со свободно плавающими сперматозоидами, концентрация которых, подчеркнул он, должна быть не ниже ста тысяч на миллилитр, и как через десять минут приемник вынимают из бульона и содержимое опять смотрят, как, если не все яйцеклетки оказались оплодотворенными, сосудец снова погружают, а потребуется, то и в третий раз, как оплодотворенные яйца возвращают в инкубаторы и там альфы и беты остаются вплоть до укупорки, а гаммы, дельты и эпсилоны через тридцать шесть часов снова уже путешествуют с полок для обработки по методу Бокановского.

"Bokanovsky's Process," repeated the Director, and the students underlined the words in their little notebooks.

- По методу Бокановского, - повторил Директор, и студенты подчеркнули в блокнотах эти слова.

One egg, one embryo, one adult-normality.

Одно яйцо, один зародыш, одна взрослая особь -вот схема природного развития.

But a bokanovskified egg will bud, will proliferate, will divide.

Яйцо же, подвергаемое бокановскизации, будет пролиферировать - почковаться.

From eight to ninety-six buds, and every bud will grow into a perfectly formed embryo, and every embryo into a full-sized adult.

Оно даст от восьми до девяноста шести почек, и каждая почка разовьется в полностью оформленный зародыш, и каждый зародыш - во взрослую особь обычных размеров.

Making ninety-six human beings grow where only one grew before.

И получаем девяносто шесть человек, где прежде вырастал лишь один.

Progress.

Прогресс!

"Essentially," the D.H.C. concluded, "bokanovskification consists of a series of arrests of development.

- По существу, - говорил далее Директор, -бокановскизация состоит из серии процедур, угнетающих развитие.

We check the normal growth and, paradoxically enough, the egg responds by budding."

Мы глушим нормальный рост, и, как это ни парадоксально, в ответ яйцо почкуется.

Responds by budding. The pencils were busy.

"Яйцо почкуется", - строчили карандаши.

He pointed.

Он указал направо.

On a very slowly moving band a rack-full of test-tubes was entering a large metal box, another, rack-full was emerging.

Конвейерная лента, несущая на себе целую батарею пробирок, очень медленно вдвигалась в большой металлический ящик, а с другой стороны ящика выползала батарея уже обработанная.

Machinery faintly purred.

Тихо гудели машины.

It took eight minutes for the tubes to go through, he told them.

- Обработка штатива с пробирками длится восемь минут, - сообщил Директор.

Eight minutes of hard X-rays being about as much as an egg can stand.

- Восемь минут жесткого рентгеновского облучения - для яиц это предел, пожалуй.

A few died; of the rest, the least susceptible divided into two; most put out four buds; some eight; all were returned to the incubators, where the buds began to develop; then, after two days, were suddenly chilled, chilled and checked.

Некоторые не выдерживают, гибнут; из остальных самые стойкие разделяются надвое; большинство дает четыре почки; иные даже восемь; все яйца затем возвращаются в инкубаторы, где почки начинают развиваться; затем, через двое суток, их внезапно охлаждают, тормозя рост.

Two, four, eight, the buds in their turn budded; and having budded were dosed almost to death with alcohol; consequently burgeoned again and having budded-bud out of bud out of bud-were thereafter-further arrest being generally fatal-left to develop in peace.

В ответ они опять пролиферируют - каждая почка дает две, четыре, восемь новых почек, и тут же их чуть не насмерть глушат спиртом; в результате они снова, в третий раз, почкуются, после чего уж им дают спокойно развиваться, ибо дальнейшее глушение роста приводит, как правило, к гибели.

By which time the original egg was in a fair way to becoming anything from eight to ninety-six embryos-a prodigious improvement, you will agree, on nature.

Итак, из одного первоначального яйца имеем что-нибудь от восьми до девяноста шести зародышей - согласитесь, улучшение природного процесса фантастическое.

Identical twins-but not in piddling twos and threes as in the old viviparous days, when an egg would sometimes accidentally divide; actually by dozens, by scores at a time.

Причем это однояйцевые, тождественные близнецы - и не жалкие двойняшки или тройняшки, как в прежние живородящие времена, когда яйцо по чистой случайности изредка делилось, а десятки близнецов.

"Scores," the Director repeated and flung out his arms, as though he were distributing largesse.

- Десятки, - повторил Директор, широко распахивая руки, точно одаряя благодатью.

"Scores."

- Десятки и десятки.

But one of the students was fool enough to ask where the advantage lay.

Один из студентов оказался, однако, до того непонятлив, что спросил, а в чем тут выгода.

"My good boy!"

- Милейший юноша!

The Director wheeled sharply round on him.

- Директор обернулся к нему круто.

"Can't you see?

- Неужели вам неясно?

Can't you see?"

Неужели не-яс-но?

He raised a hand; his expression was solemn.

- Он вознес руку; выражение лица его стало торжественным.

"Bokanovsky's Process is one of the major instruments of social stability!"

- Бокановскизация - одно из главнейших орудий общественной стабильности.

Major instruments of social stability.

"Г лавнейших орудий общественной стабильности", - запечатлелось в блокнотах.

Standard men and women; in uniform batches.

Она дает стандартных людей. Равномерными и одинаковыми порциями.

The whole of a small factory staffed with the products of a single bokanovskified egg.

Целый небольшой завод комплектуется выводком из одного бокановскизированного яйца.

"Ninety-six identical twins working ninety-six identical machines!" The voice was almost tremulous with enthusiasm.

- Девяносто шесть тождественных близнецов, работающих на девяноста шести тождественных станках! - голос у Директора слегка вибрировал от воодушевления.

"You really know where you are.

- Тут уж мы стоим на твердой почве.

For the first time in history."

Впервые в истории.

He quoted the planetary motto. "Community, Identity, Stability."

"Общность, Одинаковость, Стабильность", -проскандировал он девиз планеты.

Grand words.

Величественные слова.

"If we could bo-kanovskify indefinitely the whole problem would be solved."

- Если бы можно было бокановскизировать беспредельно, то решена была бы вся проблема.

Solved by standard Gammas, unvarying Deltas, uniform Epsilons.

Ее решили бы стандартные гаммы, тождественные дельты, одинаковые эпсилоны.

Millions of identical twins.

Миллионы однояйцевых, единообразных близнецов.

The principle of mass production at last applied to biology.

Принцип массового производства, наконец-то примененный в биологии.

"But, alas," the Director shook his head, "we can't bokanovskify indefinitely."

- Но, к сожалению, - покачал Директор головой, -идеал недостижим, беспредельно бокановскизировать нельзя.

Ninety-six seemed to be the limit; seventy-two a good average.

Девяносто шесть - предел, по-видимому; а хорошая средняя цифра - семьдесят два.

From the same ovary and with gametes of the same male to manufacture as many batches of identical twins as possible-that was the best (sadly a second best) that they could do.

Приблизиться же к идеалу (увы, лишь приблизиться) можно единственно тем, чтобы производить побольше бокановскизированных выводков от гамет одного самца, из яйцеклеток одного яичника.

And even that was difficult.

Но даже и это непросто.

"For in nature it takes thirty years for two hundred eggs to reach maturity.

- Ибо в природных условиях на то, чтобы яичник дал две сотни зрелых яиц, уходит тридцать лет.

But our business is to stabilize the population at this moment, here and now.

Нам же требуется стабилизация народонаселения безотлагательно и постоянно.

Dribbling out twins over a quarter of a century-what would be the use of that?"

Производить близнецов через год по столовой ложке, растянув дело на четверть столетия, - куда это годилось бы?

Obviously, no use at all.

Ясно, что никуда бы это не годилось.

But Podsnap's Technique had immensely accelerated the process of ripening.

Однако процесс созревания в огромной степени ускорен благодаря методике Подснапа.

They could make sure of at least a hundred and fifty mature eggs within two years.

Она обеспечивает получение от яичника не менее полутораста зрелых яиц в короткий срок - в два года.

Fertilize and bo-kanovskify-in other words, multiply by seventy-two-and you get an average of nearly eleven thousand brothers and sisters in a hundred and fifty batches of identical twins, all within two years of the same age.

А оплодотвори и бокановскизируй эти яйца -иначе говоря, умножь на семьдесят два, - и полтораста близнецовых выводков составят в совокупности почти одиннадцать тысяч братцев и сестриц всего лишь с двухгодичной максимальной разницей в возрасте.

"And in exceptional cases we can make one ovary yield us over fifteen thousand adult individuals."

- В исключительных же случаях удается получить от одного яичника более пятнадцати тысяч взрослых особей.

Beckoning to a fair-haired, ruddy young man who happened to be passing at the moment. "Mr. Foster," he called.

В это время мимо проходил белокурый, румяный молодой человек. Директор окликнул его: "Мистер Фостер", сделал приглашающий жест.

The ruddy young man approached.

Румяный молодой человек подошел.

"Can you tell us the record for a single ovary, Mr. Foster?"

- Назовите нам, мистер Фостер, рекордную цифру производительности для яичника.

"Sixteen thousand and twelve in this Centre," Mr. Foster replied without hesitation. He spoke very quickly, had a vivacious blue eye, and took an evident pleasure in quoting figures.

- В нашем Центре она составляет шестнадцать тысяч двенадцать, - ответил мистер Фостер без запинки, блестя живыми голубыми глазами. Он говорил очень быстро и явно рад был сыпать цифрами.

"Sixteen thousand and twelve; in one hundred and eighty-nine batches of identicals.

- Шестнадцать тысяч двенадцать в ста восьмидесяти девяти однояйцевых выводках.

But of course they've done much better," he rattled on, "in some of the tropical Centres.

Но, конечно, - продолжал он тараторить, - в некоторых тропических центрах показатели намного выше.

Singapore has often produced over sixteen thousand five hundred; and Mombasa has actually touched the seventeen thousand mark.

Сингапур не раз уже переваливал за шестнадцать тысяч пятьсот, а Момбаса достигла даже семнадцатитысячного рубежа.

But then they have unfair advantages.

Но разве это состязание на равных?

You should see the way a negro ovary responds to pituitary!

Видели бы вы, как негритянский яичник реагирует на вытяжку гипофиза!

It's quite astonishing, when you're used to working with European material.

Нас, работающих с европейским материалом, это просто ошеломляет.

Still," he added, with a laugh (but the light of combat was in his eyes and the lift of his chin was challenging), "still, we mean to beat them if we can.

И все-таки, - прибавил он с добродушным смешком (но в глазах его зажегся боевой огонь, и с вызовом выпятился подбородок), - все-таки мы еще с ними потягаемся.

I'm working on a wonderful Delta-Minus ovary at this moment.

В данное время у меня работает чудесный дельта-минусовый яичник.

Only just eighteen months old.

Всего полтора года, как задействован.

Over twelve thousand seven hundred children already, either decanted or in embryo.

А уже более двенадцати тысяч семисот детей, раскупоренных или на ленте.

And still going strong.

И по-прежнему работает вовсю.

We'll beat them yet."

Мы их еще побьем.

"That's the spirit I like!" cried the Director, and clapped Mr. Foster on the shoulder.

-Люблю энтузиастов! - воскликнул Директор и похлопал мистера Фостера по плечу.

"Come along with us, and give these boys the benefit of your expert knowledge."

- Присоединяйтесь к нам, пусть эти юноши воспользуются вашей эрудицией.

Mr. Foster smiled modestly.

Мистер Фостер скромно улыбнулся:

"With pleasure."

- С удовольствием.

They went.

И все вместе они продолжили обход.

In the Bottling Room all was harmonious bustle and ordered activity.

В Укупорочном зале кипела деятельность дружная и упорядоченная.

Flaps of fresh sow's peritoneum ready cut to the proper size came shooting up in little lifts from the Organ Store in the sub-basement.

Из подвалов Органохранилища на скоростных грузоподъемниках сюда доставлялись лоскуты свежей свиной брюшины, выкроенные под размер.

Whizz and then, click! the lift-hatches hew open; the bottle-liner had only to reach out a hand, take the flap, insert, smooth-down, and before the lined bottle had had time to travel out of reach along the endless band, whizz, click! another flap of peritoneum had shot up from the depths, ready to be slipped into yet another bottle, the next of that slow interminable procession on the band.

Вззз! и затем - щелк! - крышка подъемника отскакивает; устильщице остается лишь протянуть руку, взять лоскут, вложить в бутыль, расправить, и еще не успела устланная бутыль отъехать, как уже - вззз, щелк! - новый лоскут взлетает из недр хранилища, готовый лечь в очередную из бутылей, нескончаемой вереницей следующих по конвейеру.

Next to the Liners stood the Matriculators.

Тут же за устильщицами стоят зарядчицы.

The procession advanced; one by one the eggs were transferred from their test-tubes to the larger containers; deftly the peritoneal lining was slit, the morula dropped into place, the saline solution poured in ... and already the bottle had passed, and it was the turn of the labellers.

Лента ползет; одно за другим переселяют яйца из пробирок в бутыли: быстрый надрез устилки, легла на место морула, залит солевой раствор... и уже бутыль проехала, и очередь действовать этикетчицам.

Heredity, date of fertilization, membership of Bokanovsky Group-details were transferred from test-tube to bottle.

Наследственность, дата оплодотворения, группа Бокановского- все эти сведения переносятся с пробирки на бутыль.

No longer anonymous, but named, identified, the procession marched slowly on; on through an opening in the wall, slowly on into the Social Predestination Room.

Теперь уже не безымянные, а паспортизованные, бутыли продолжают медленный маршрут и через окошко в стене медленно и мерно вступают в Зал социального предопределения.

"Eighty-eight cubic metres of card-index," said Mr. Foster with relish, as they entered.

- Восемьдесят восемь кубических метров - объем картотеки! - объявил, просмаковав цифру, мистер Фостер при входе в зал.

"Containing all the relevant information," added the Director.

- Здесь вся относящаяся к делу информация, -прибавил Директор.

"Brought up to date every morning."

- Каждое утро она дополняется новейшими данными.

"And co-ordinated every afternoon."

-И к середине дня увязка завершается.

"On the basis of which they make their calculations."

- На основании которой делаются расчеты нужных контингентов.

"So many individuals, of such and such quality," said Mr. Foster.

- Заявки на таких-то особей таких-то качеств, -пояснил мистер Фостер.

"Distributed in such and such quantities."

- В таких-то конкретных количествах.

"The optimum Decanting Rate at any given moment."

- Задается оптимальный темп раскупорки на текущий момент.

"Unforeseen wastages promptly made good."

- Непредвиденная убыль кадров восполняется незамедлительно.

"Promptly," repeated Mr. Foster.

- Незамедлительно, - подхватил мистер Фостер.

"If you knew the amount of overtime I had to put in after the last Japanese earthquake!"

- Знали бы вы, какой сверхурочной работой обернулось для меня последнее японское землетрясение!

He laughed good-humouredly and shook his head.

- Добродушно засмеявшись, он покачал головой.

"The Predestinators send in their figures to the Fertilizers."

- Предопределители шлют свои заявки оплодотворителям.

"Who give them the embryos they ask for."

-И те дают им требуемых эмбрионов.

"And the bottles come in here to be predestined in detail."

- И бутыли приходят сюда для детального предопределения.

"After which they are sent down to the Embryo Store."

- После чего следуют вниз, в Эмбрионарий.

"Where we now proceed ourselves."

- Куда и мы проследуем сейчас.

And opening a door Mr. Foster led the way down a staircase into the basement.

И, открыв дверь на лестницу, мистер Фостер первым стал спускаться в цокольный этаж.

The temperature was still tropical.

Температура и тут была тропическая.

They descended into a thickening twilight.

Сгущался постепенно сумрак.

Two doors and a passage with a double turn insured the cellar against any possible infiltration of the day.

Дверь, коридор с двумя поворотами и снова дверь, чтобы исключить всякое проникновение дневного света.

"Embryos are like photograph film," said Mr. Foster waggishly, as he pushed open the second door.

- Зародыши подобны фотопленке, -юмористически заметил мистер Фостер, толкая вторую дверь.

"They can only stand red light."

- Иного света, кроме красного, не выносят.

And in effect the sultry darkness into which the students now followed him was visible and crimson, like the darkness of closed eyes on a summer's afternoon.

И в самом деле, знойный мрак, в который вступили студенты, рдел зримо, вишнево, как рдеет яркий день сквозь сомкнутые веки.

The bulging flanks of row on receding row and tier above tier of bottles glinted with innumerable rubies, and among the rubies moved the dim red spectres of men and women with purple eyes and all the symptoms of lupus.

Выпуклые бока бутылей, ряд за рядом уходивших вдаль и ввысь, играли бессчетными рубинами, и среди рубиновых отсветов двигались мглисто-красные призраки мужчин и женщин с багряными глазами и багровыми, как при волчанке, лицами.

The hum and rattle of machinery faintly stirred the air.

Приглушенный ропот, гул машин слегка колебал тишину.

"Give them a few figures, Mr. Foster," said the Director, who was tired of talking.

- Попотчуйте юношей цифрами, мистер Фостер, -сказал Директор, пожелавший дать себе передышку.

Mr. Foster was only too happy to give them a few figures.

Мистер Фостер с великой радостью принялся потчевать цифрами.

Two hundred and twenty metres long, two hundred wide, ten high.

Длина Эмбрионария - двести двадцать метров, ширина - двести, высота - десять.

He pointed upwards.

Он указал вверх.

Like chickens drinking, the students lifted their eyes towards the distant ceiling.

Как пьющие куры, студенты задрали головы к далекому потолку.

Three tiers of racks: ground floor level, first gallery, second gallery.

Бесконечными лентами тянулись рабочие линии: нижние, средние, верхние.

The spidery steel-work of gallery above gallery faded away in all directions into the dark.

Куда ни взглянешь, уходила во мрак, растворяясь, стальная паутина ярусов.

Near them three red ghosts were busily unloading demijohns from a moving staircase.

Неподалеку три красных привидения деловито сгружали бутыли с движущейся лестницы.

The escalator from the Social Predestination Room.

- Эскалатор этот - из Зала предопределения.

Each bottle could be placed on one of fifteen racks, each rack, though you couldn't see it, was a conveyor traveling at the rate of thirty-three and a third centimetres an hour.

Прибывшая оттуда бутыль ставится на одну из пятнадцати лент, и каждая такая лента является конвейером, ползет неприметно для глаза с часовой скоростью в тридцать три и одну треть сантиметра.

Two hundred and sixty-seven days at eight metres a day.

Двести шестьдесят семь суток, по восемь метров в сутки.

Two thousand one hundred and thirty-six metres in all.

Итого две тысячи сто тридцать шесть метров.

One circuit of the cellar at ground level, one on the first gallery, half on the second, and on the two hundred and sixty-seventh morning, daylight in the Decanting Room.

Круговой маршрут внизу, затем по среднему ярусу, еще полкруга по верхнему, а на двести шестьдесят седьмое утро - Зал раскупорки и появление на свет, на дневной свет.

Independent existence-so called.

Выход в так называемое самостоятельное существование.

"But in the interval," Mr. Foster concluded, "we've managed to do a lot to them.

- Но до раскупорки, - заключил мистер Фостер, -мы успеваем плодотворно поработать над ними.

Oh, a very great deal." His laugh was knowing and triumphant.

О-очень плодотворно, - хохотнул он многозначительно и победоносно.

"That's the spirit I like," said the Director once more.

- Люблю энтузиастов, - похвалил опять Директор.

"Let's walk around.

- Теперь пройдемтесь по маршруту.

You tell them everything, Mr. Foster."

Потчуйте их знаниями, мистер Фостер, не скупитесь.

Mr. Foster duly told them.

И мистер Фостер не стал скупиться.

Told them of the growing embryo on its bed of peritoneum.

Он поведал им о зародыше, растущем на своей подстилке из брюшины.

Made them taste the rich blood surrogate on which it fed.

Дал каждому студенту попробовать насыщенный питательными веществами кровезаменитель, которым кормится зародыш.

Explained why it had to be stimulated with placentin and thyroxin.

Объяснил, почему необходима стимулирующая добавка плацентина и тироксина.

Told them of the corpus lu-teum extract.

Рассказал об экстракте желтого тела.

Showed them the jets through which at every twelfth metre from zero to 2040 it was automatically injected.

Показал инжекторы, посредством которых этот экстракт автоматически впрыскивается через каждые двенадцать метров по всему пути следования вплоть до 2040-го метра.

Spoke of those gradually increasing doses of pituitary administered during the final ninety-six metres of their course.

Сказал о постепенно возрастающих дозах гипофизарной вытяжки, вводимых на финальных девяноста шести метрах маршрута.

Described the artificial maternal circulation installed in every bottle at Metre 112; showed them the reservoir of blood-surrogate, the centrifugal pump that kept the liquid moving over the placenta and drove it through the synthetic lung and waste product filter.

Описал систему искусственного материнского кровообращения, которой оснащается бутыль на 112-м метре, показал резервуар с кровезаменителем и центробежный насос, прогоняющий без остановки эту синтетическую кровь через плаценту, сквозь искусственное легкое и фильтр очистки.

Referred to the embryo's troublesome tendency to anaemia, to the massive doses of hog's stomach extract and foetal foal's liver with which, in consequence, it had to be supplied.

Упомянул о неприятной склонности зародыша к малокровию и о необходимых в связи с этим крупных дозах экстрактов свиного желудка и печени лошадиного эмбриона.

Showed them the simple mechanism by means of which, during the last two metres out of every eight, all the embryos were simultaneously shaken into familiarity with movement.

Показал им простой механизм, с помощью которого бутыли на двух последних метрах каждого восьмиметрового отрезка пути встряхиваются все сразу, чтобы приучить зародыши к движению.

Hinted at the gravity of the so-called "trauma of decanting," and enumerated the precautions taken to minimize, by a suitable training of the bottled embryo, that dangerous shock.

Дал понять об опасности так называемой "раскупорочной травмы" и перечислил принимаемые контрмеры - рассказал о специальной тренировке обутыленных зародышей.

Told them of the test for sex carried out in the neighborhood of Metre 200.

Сообщил об определении пола, производимом в районе 200-го метра.

Explained the system of labelling-a T for the males, a circle for the females and for those who were destined to become freemartins a question mark, black on a white ground.

Привел условные обозначения: "Т" - для мужского пола, "О" - для женского, а для будущих "неплод" - черный вопросительный знак на белом фоне.

"For of course," said Mr. Foster, "in the vast majority of cases, fertility is merely a nuisance.

- Понятно ведь, - сказал мистер Фостер, - что в подавляющем большинстве случаев плодоспособность является только помехой.

One fertile ovary in twelve hundred-that would really be quite sufficient for our purposes.

Для наших целей был бы, в сущности, вполне достаточен один плодоносящий яичник на каждые тысячу двести женских особей.

But we want to have a good choice.

Но хочется иметь хороший выбор.

And of course one must always have an enormous margin of safety.

И, разумеется, должен всегда быть обеспечен огромный аварийный резерв плодоспособных яичников.

So we allow as many as thirty per cent of the female embryos to develop normally.

Поэтому мы позволяем целым тридцати процентам женских зародышей развиваться нормально.

The others get a dose of male sex-hormone every twenty-four metres for the rest of the course.

Остальные же получают дозу мужского полового гормона через каждые двадцать четыре метра дальнейшего маршрута.

Result: they're decanted as freemartins-structurally quite normal (except," he had to admit, "that they do have the slightest tendency to grow beards), but sterile.

В результате к моменту раскупорки они уже являются неплодами - в структурном отношении вполне нормальными особями (с той, правда, оговоркой, что у них чуточку заметна тенденция к волосистости щек), но неспособными давать потомство.

Guaranteed sterile.

Гарантированно, абсолютно неспособными.

Which brings us at last," continued Mr. Foster, "out of the realm of mere slavish imitation of nature into the much more interesting world of human invention."

Что наконец-то позволяет нам, - продолжал мистер Фостер, - перейти из сферы простого рабского подражания природе в куда более увлекательный мир человеческой изобретательности.

He rubbed his hands.

Он удовлетворенно потер руки.

For of course, they didn't content themselves with merely hatching out embryos: any cow could do that.

- Вынашивать плод и корова умеет; довольствоваться этим мы не можем.

"We also predestine and condition.

Сверх этого мы предопределяем и приспособляем, формируем.

We decant our babies as socialized human beings, as Alphas or Epsilons, as future sewage workers or future ..." He was going to say "future World controllers," but correcting himself, said "future Directors of Hatcheries," instead.

Младенцы наши раскупориваются уже подготовленными к жизни в обществе - как альфы и эпсилоны, как будущие работники канализационной сети или же как будущие... - он хотел было сказать "главноу правители", но вовремя поправился: - как будущие директора инкубаториев.

The D.H.C. acknowledged the compliment with a smile.

Директор улыбкой поблагодарил за комплимент.

They were passing Metre 320 on Rack 11.

Остановились далее у ленты 11, на 320-м метре.

A young Beta-Minus mechanic was busy with screw-driver and spanner on the blood-surrogate pump of a passing bottle. The hum of the electric motor deepened by fractions of a tone as he turned the nuts.

Молодой техник, бета-минусовик, настраивал там отверткой и гаечным ключом кровенасос очередной бутыли Он затягивал гайки, и гул электромотора понижался, густел понемногу.

Down, down ... A final twist, a glance at the revolution counter, and he was done.

Ниже, ниже... Последний поворот ключа, взгляд на счетчик, и дело сделано.

He moved two paces down the line and began the same process on the next pump.

Затем два шага вдоль конвейера, и началась настройка следующего насоса.

"Reducing the number of revolutions per minute," Mr. Foster explained.

- Убавлено число оборотов, - объяснил мистер Фостер.

"The surrogate goes round slower; therefore passes through the lung at longer intervals; therefore gives the embryo less oxygen.

- Кровезаменитель циркулирует теперь медленнее; следовательно, реже проходит через легкое; следовательно, дает зародышу меньше кислорода.

Nothing like oxygen-shortage for keeping an embryo below par." Again he rubbed his hands.

А ничто так не снижает умственно-телесный уровень, как нехватка кислорода.

"But why do you want to keep the embryo below par?" asked an ingenuous student.

- А зачем нужно снижать уровень? - спросил один наивный студент.

"Ass!" said the Director, breaking a long silence.

Длинная пауза. - Осел! - произнес Директор.

"Hasn't it occurred to you that an Epsilon embryo must have an Epsilon environment as well as an Epsilon heredity?"

- Как это не сообразить, что у эпсилон-зародыша должна быть не только наследственность эпсилона, но и питательная среда эпсилона.

It evidently hadn't occurred to him. He was covered with confusion.

Несообразительный студент готов был сквозь землю провалиться от стыда.

"The lower the caste," said Mr. Foster, "the shorter the oxygen."

- Чем ниже каста, - сказал мистер Фостер, - тем меньше поступление кислорода.

The first organ affected was the brain.

Нехватка, прежде всего, действует на мозг.

After that the skeleton.

Затем на скелет.

At seventy per cent of normal oxygen you got dwarfs.

При семидесяти процентах кислородной нормы получаются карлики.

At less than seventy eyeless monsters.

А ниже семидесяти - безглазые уродцы.

"Who are no use at all," concluded Mr. Foster.

Которые ни к чему уж не пригодны, - отметил мистер Фостер.

Whereas (his voice became confidential and eager), if they could discover a technique for shortening the period of maturation what a triumph, what a benefaction to Society!

- А вот изобрети мы только, - мистер Фостер взволнованно и таинственно понизил голос, -найди мы только способ сократить время взросления, и какая бы это была победа, какое благо для общества!

"Consider the horse."

Обратимся для сравнения к лошади.

They considered it.

Слушатели обратились мыслями к лошади.

Mature at six; the elephant at ten.

В шесть лет она уже взрослая. Слон взрослеет к десяти годам.

While at thirteen a man is not yet sexually mature; and is only full-grown at twenty.

А человек и к тринадцати еще не созрел сексуально; полностью же вырастает к двадцати.

Hence, of course, that fruit of delayed development, the human intelligence.

Отсюда, понятно, и этот продукт замедленного развития - человеческий разум.

"But in Epsilons," said Mr. Foster very justly, "we don't need human intelligence."

- Но от эпсилонов, - весьма убедительно вел далее мысль мистер Фостер, - нам человеческий разум не требуется.

Didn't need and didn't get it.

Не требуется, стало быть, и не формируется.

But though the Epsilon mind was mature at ten, the Epsilon body was not fit to work till eighteen.

Но хотя мозг эпсилона кончает развитие в десятилетнем возрасте, тело эпсилона лишь к восемнадцати годам созревает для взрослой работы.

Long years of superfluous and wasted immaturity.

Долгие потерянные годы непроизводительной незрелости.

If the physical development could be speeded up till it was as quick, say, as a cow's, what an enormous saving to the Community!

Если бы физическое развитие можно было ускорить, сделать таким же незамедленным, как, скажем, у коровы, - какая бы гигантская получилась экономическая выгода для общества!

"Enormous!" murmured the students. Mr. Foster's enthusiasm was infectious.

-Гигантская! - шепотом воскликнули студенты, зараженные энтузиазмом мистера Фостера.

He became rather technical; spoke of the abnormal endocrine coordination which made men grow so slowly; postulated a germinal mutation to account for it.

Он углубился в ученые детали: повел речь об анормальной координации эндокринных желез, вследствие которой люди и растут так медленно; ненормальность эту можно объяснить зародышевой мутацией.

Could the effects of this germinal mutation be undone?

А можно ли устранить последствия этой мутации?

Could the individual Epsilon embryo be made a revert, by a suitable technique, to the normality of dogs and cows?

Можно ли с помощью надлежащей методики вернуть каждый отдельный эпсилон зародыш к былой нормальной, как у собак и у коров, скорости развития?

That was the problem.

Вот в чем проблема.

And it was all but solved.

И ее уже чуть было не решили.

Pilkington, at Mombasa, had produced individuals who were sexually mature at four and full-grown at six and a half.

Пилкингтону удалось в Момбасе получить особи, половозрелые к четырем годам и вполне выросшие к шести с половиной.

A scientific triumph.

Триумф науки!

But socially useless.

Но в общественном аспекте бесполезный.

Six-year-old men and women were too stupid to do even Epsilon work.

Шестилетние мужчины и женщины слишком глупы - не справляются даже с работой эпсилонов.

And the process was an all-or-nothing one; either you failed to modify at all, or else you modified the whole way.

А метод Пилкингтона таков, что середины нет -либо все, либо ничего не получаешь, никакого сокращения сроков.

They were still trying to find the ideal compromise between adults of twenty and adults of six.

В Момбасе продолжаются поиски золотой середины между взрослением в двадцать и взрослением в шесть лет.

So far without success.

Но пока безуспешные.

Mr. Foster sighed and shook his head.

Мистер Фостер вздохнул и покачал головой.

Their wanderings through the crimson twilight had brought them to the neighborhood of Metre 170 on Rack 9.

Странствия в вишневом сумраке привели студентов к ленте 9, к 170-му метру.

From this point onwards Rack 9 was enclosed and the bottle performed the remainder of their journey in a kind of tunnel, interrupted here and there by openings two or three metres wide.

Начиная от этой точки, лента 9 была закрыта с боков и сверху; бутыли совершали дальше свой маршрут как бы в туннеле; лишь кое-где виднелись открытые промежутки в два-три метра длиной.

"Heat conditioning," said Mr. Foster. Hot tunnels alternated with cool tunnels.

- Формирование любви к теплу, - сказал мистер Фостер - Горячие туннели чередуются с прохладными.

Coolness was wedded to discomfort in the form of hard X-rays.

Прохлада связана с дискомфортом в виде жестких рентгеновских лучей.

By the time they were decanted the embryos had a horror of cold.

К моменту раскупорки зародыши уже люто боятся холода.

They were predestined to emigrate to the tropics, to be miner and acetate silk spinners and steel workers.

Им предназначено поселиться в тропиках или стать горнорабочими, прясть ацетатный шелк, плавить сталь.

Later on their minds would be made to endorse the judgment of their bodies.

Телесная боязнь холода будет позже подкреплена воспитанием мозга.

"We condition them to thrive on heat," concluded Mr. Foster. "Our colleagues upstairs will teach them to love it."

Мы приучаем их тело благоденствовать в тепле. А наши коллеги на верхних этажах внедрят любовь к теплу в их сознание, - заключил мистер Фостер.

"And that," put in the Director sententiously, "that is the secret of happiness and virtue-liking what you've got to do.

- И в этом, - добавил назидательно Директор, -весь секрет счастья и добродетели: люби то, что тебе предначертано.

All conditioning aims at that: making people like their unescapable social destiny."

Все воспитание тела и мозга как раз и имеет целью привить людям любовь к их неизбежной социальной судьбе.

In a gap between two tunnels, a nurse was delicately probing with a long fine syringe into the gelatinous contents of a passing bottle.

В одном из межтуннельных промежутков действовала шприцем медицинская сестра -осторожно втыкала длинную тонкую иглу в студенистое содержимое очередной бутыли.

The students and their guides stood watching her for a few moments in silence.

Студенты и оба наставника с минуту понаблюдали за ней молча.

"Well, Lenina," said Mr. Foster, when at last she withdrew the syringe and straightened herself up.

- Привет, Ленайна, - сказал мистер Фостер, когда она вынула, наконец, иглу и распрямилась.

The girl turned with a start.

Девушка, вздрогнув, обернулась.

One could see that, for all the lupus and the purple eyes, she was uncommonly pretty.

Даже в этой мгле, багрянившей ее глаза и кожу, видно было, что она необычайно хороша собой -как куколка.

"Henry!"

- Генри!

Her smile flashed redly at him-a row of coral teeth.

- Она блеснула на него алой улыбкой, коралловым ровным оскалом зубов.

"Charming, charming," murmured the Director and, giving her two or three little pats, received in exchange a rather deferential smile for himself.

- О-ча-ро-вательна, - заворковал Директор, ласково потрепал ее сзади, в ответ на что девушка и его подарила улыбкой, но весьма почтительной.

"What are you giving them?" asked Mr. Foster, making his tone very professional.

- Какие производишь инъекции? - спросил мистер Фостер сугубо уже деловым тоном.

"Oh, the usual typhoid and sleeping sickness."

- Да обычные уколы, от брюшного тифа и сонной болезни.

"Tropical workers start being inoculated at Metre 150," Mr. Foster explained to the students. "The embryos still have gills.

- Работников для тропической зоны начинаем колоть на 150-м метре, - объяснил мистер Фостер студентам, - когда у зародыша еще жабры.

We immunize the fish against the future man's diseases."

Иммунизируем рыбу против болезней будущего человека.

Then, turning back to Lenina,

- И, повернувшись опять к Ленайне, сказал ей.

"Ten to five on the roof this afternoon," he said, "as usual."

- Сегодня, как всегда, без десяти пять на крыше.

"Charming," said the Director once more, and, with a final pat, moved away after the others.

- Очаровательна, - бормотнул снова Директор, дал прощальный шлепочек и отошел, присоединившись к остальным.

On Rack 10 rows of next generation's chemical workers were being trained in the toleration of lead, caustic soda, tar, chlorine.

У грядущего поколения химиков - у длинной вереницы бутылей на ленте 10 - формировалась стойкость к свинцу, каустической соде, смолам, хлору.

The first of a batch of two hundred and fifty embryonic rocket-plane engineers was just passing the eleven hundred metre mark on Rack 3.

На ленте 3 партия из двухсот пятидесяти зародышей, предназначенных в бортмеханики ракетопланов, как раз подошла к тысяча сотому метру.

A special mechanism kept their containers in constant rotation.

Специальный механизм безостановочно переворачивал эти бутыли.

"To improve their sense of balance," Mr. Foster explained.

- Чтобы усовершенствовать их чувство равновесия, - разъяснил мистер Фостер.

"Doing repairs on the outside of a rocket in mid-air is a ticklish job.

- Работа их ждет сложная: производить ремонт на внешней обшивке ракеты во время полета непросто.

We slacken off the circulation when they're right way up, so that they're half starved, and double the flow of surrogate when they're upside down.

При нормальном положении бутыли скорость кровотока мы снижаем, и в это время организм зародыша голодает; зато в момент, когда зародыш повернут вниз головой, мы удваиваем приток кровезаменителя.

They learn to associate topsy-turvydom with well-being; in fact, they're only truly happy when they're standing on their heads.

Они приучаются связывать перевернутое положение с отличным самочувствием, и счастливы они по-настоящему бывают в жизни лишь тогда, когда находятся вверх тормашками.

"And now," Mr. Foster went on, "I'd like to show you some very interesting conditioning for Alpha Plus Intellectuals.

- А теперь, - продолжал мистер Фостер, - я хотел бы показать вам кое-какие весьма интересные приемы формовки интеллектуалов альфа-плюс.

We have a big batch of them on Rack 5.

Сейчас пропускаем по ленте 5 большую их партию.

First Gallery level," he called to two boys who had started to go down to the ground floor.

Нет, не на нижнем ярусе, на среднем, - остановил он двух студентов, двинувшихся было вниз.

"They're round about Metre 900," he explained.

- Это в районе 900-го метра, - пояснил он.

"You can't really do any useful intellectual conditioning till the foetuses have lost their tails.

- Формовку интеллекта практически бесполезно начинать прежде, чем зародыш становится бесхвостым.

Follow me."

Пойдемте.

But the Director had looked at his watch.

Но Директор уже поглядел на часы.

"Ten to three," he said.

- Без десяти минут три, - сказал он.

"No time for the intellectual embryos, I'm afraid.

- К сожалению, на интеллектуалов у нас не осталось времени.

We must go up to the Nurseries before the children have finished their afternoon sleep."

Нужно подняться в Питомник до того, как у детей кончится мертвый час.

Mr. Foster was disappointed.

Мистер Фостер огорчился.

"At least one glance at the Decanting Room," he pleaded.

- Тогда хоть на минуту заглянем в Зал раскупорки, - сказал он просяще.

"Very well then." The Director smiled indulgently.

- Согласен, - Директор снисходительно улыбнулся.

"Just one glance."

- Но только на минуту.

Chapter Two

Глава вторая

MR. FOSTER was left in the Decanting Room. The D.H.C. and his students stepped into the nearest lift and were carried up to the fifth floor.

Оставив мистера Фостера в Зале раскупорки, Директор и студенты вошли в ближайший лифт и поднялись на шестой этаж.

INFANT NURSERIES. NEO-PAVLOVIAN CONDITIONING ROOMS, announced the notice board.

"МЛАДОПИТОМНИК. ЗАЛЫ НЕОПАВЛОВСКОГО ФОРМИРОВАНИЯ РЕФЛЕКСОВ", - гласила доска при входе.

The Director opened a door.

Директор открыл дверь.

They were in a large bare room, very bright and sunny; for the whole of the southern wall was a single window.

Они очутились в большом голом зале, очень светлом и солнечном: южная стена его была одно сплошное окно.

Half a dozen nurses, trousered and jacketed in the regulation white viscose-linen uniform, their hair aseptically hidden under white caps, were engaged in setting out bowls of roses in a long row across the floor.

Пять или шесть нянь в форменных брючных костюмах из белого вискозного полотна и в белых асептических, скрывающих волосы шапочках были заняты тем, что расставляли на полу цветы.

Big bowls, packed tight with blossom.

Ставили в длинную линию большие вазы, переполненные пышными розами.

Thousands of petals, ripe-blown and silkily smooth, like the cheeks of innumerable little cherubs, but of cherubs, in that bright light, not exclusively pink and Aryan, but also luminously Chinese, also Mexican, also apoplectic with too much blowing of celestial trumpets, also pale as death, pale with the posthumous whiteness of marble.

Лепестки их были шелковисто гладки, словно щеки тысячного сонма ангелов - нежно-румяных индоевропейских херувимов, и лучезарно-чайных китайчат, и мексиканских смуглячков, и пурпурных от чрезмерного усердия небесных трубачей, и ангелов бледных как смерть, бледных мраморной надгробной белизною.

The nurses stiffened to attention as the D.H.C. came in.

Директор вошел - няни встали смирно.

"Set out the books," he said curtly.

- Книги по местам, - сказал он коротко.

In silence the nurses obeyed his command.

Няни без слов повиновались.

Between the rose bowls the books were duly set out-a row of nursery quartos opened invitingly each at some gaily coloured image of beast or fish or bird.

Между вазами они разместили стоймя и раскрыли большеформатные детские книги, манящие пестро раскрашенными изображениями зверей, рыб, птиц.

"Now bring in the children."

- Привезти ползунков.

They hurried out of the room and returned in a minute or two, each pushing a kind of tall dumb-waiter laden, on all its four wire-netted shelves, with eight-month-old babies, all exactly alike (a Bokanovsky Group, it was evident) and all (since their caste was Delta) dressed in khaki.

Няни побежали выполнять приказание и минуты через две возвратились; каждая катила высокую, в четыре сетчатых этажа, тележку, груженную восьмимесячными младенцами, как две капли воды похожими друг на друга (явно из одной группы Бокановского) и одетыми все в хаки (отличительный цвет касты "дельта").

"Put them down on the floor."

- Снять на пол.

The infants were unloaded.

Младенцев сгрузили с проволочных сеток.

"Now turn them so that they can see the flowers and books."

- Повернуть лицом к цветам и книгам.

Turned, the babies at once fell silent, then began to crawl towards those clusters of sleek colours, those shapes so gay and brilliant on the white pages.

Завидев книги и цветы, детские шеренги смолкли и двинулись ползком к этим скопленьям цвета, к этим красочным образам, таким празднично-пестрым на белых страницах.

As they approached, the sun came out of a momentary eclipse behind a cloud.

А тут и солнце вышло из-за облачка.

The roses flamed up as though with a sudden passion from within; a new and profound significance seemed to suffuse the shining pages of the books.

Розы вспыхнули, точно воспламененные внезапной страстью; глянцевитые страницы книг как бы озарились новым и глубинным смыслом.

From the ranks of the crawling babies came little squeals of excitement, gurgles and twitterings of pleasure.

Младенцы поползли быстрей, возбужденно попискивая, гукая и щебеча от удовольствия.

The Director rubbed his hands. "Excellent!" he said.

- Превосходно! - сказал Директор, потирая руки.

"It might almost have been done on purpose."

- Как по заказу получилось.

The swiftest crawlers were already at their goal.

Самые резвые из ползунков достигли уже цели.

Small hands reached out uncertainly, touched, grasped, unpetaling the transfigured roses, crumpling the illuminated pages of the books.

Ручонки протянулись неуверенно, дотронулись, схватили, обрывая лепестки преображенных солнцем роз, комкая цветистые картинки.

The Director waited until all were happily busy.

Директор подождал, пока все дети не присоединились к этому радостному занятию.

Then, "Watch carefully," he said.

- Следите внимательно! - сказал он студентам.

And, lifting his hand, he gave the signal.

И подал знак вскинутой рукой.

The Head Nurse, who was standing by a switchboard at the other end of the room, pressed down a little lever.

Старшая няня, стоявшая у щита управления в другом конце зала, включила рубильник.

There was a violent explosion.

Что-то бахнуло, загрохотало.

Shriller and ever shriller, a siren shrieked.

Завыла сирена, с каждой секундой все пронзительнее.

Alarm bells maddeningly sounded.

Бешено зазвенели сигнальные звонки.

The children started, screamed; their faces were distorted with terror.

Дети трепыхнулись, заплакали в голос; личики их исказились от ужаса.

"And now," the Director shouted (for the noise was deafening), "now we proceed to rub in the lesson with a mild electric shock."

- А сейчас, - не сказал, а прокричал Директор (ибо шум стоял оглушительный), - сейчас мы слегка подействуем на них электротоком, чтобы закрепить преподанный урок.

He waved his hand again, and the Head Nurse pressed a second lever.

Он опять взмахнул рукой, и Старшая включила второй рубильник.

The screaming of the babies suddenly changed its tone.

Плач детей сменился отчаянными воплями.

There was something desperate, almost insane, about the sharp spasmodic yelps to which they now gave utterance.

Было что-то дикое, почти безумное в их резких судорожных вскриках.

Their little bodies twitched and stiffened; their limbs moved jerkily as if to the tug of unseen wires.

Детские тельца вздрагивали, цепенели; руки и ноги дергались, как у марионеток.

"We can electrify that whole strip of floor," bawled the Director in explanation.

- Весь этот участок пола теперь под током, -проорал Директор в пояснение.

"But that's enough," he signalled to the nurse.

- Но достаточно, - подал он знак Старшей.

The explosions ceased, the bells stopped ringing, the shriek of the siren died down from tone to tone into silence.

Грохот и звон прекратился, вой сирены стих, иссяк.

The stiffly twitching bodies relaxed, and what had become the sob and yelp of infant maniacs broadened out once more into a normal howl of ordinary terror.

Тельца перестали дергаться, бесноватые вскрики и взрыды перешли в прежний нормальный перепуганный рев.

"Offer them the flowers and the books again."

- Предложить им снова цветы и книги.

The nurses obeyed; but at the approach of the roses, at the mere sight of those gaily-coloured images of pussy and cock-a-doodle-doo and baa-baa black sheep, the infants shrank away in horror, the volume of their howling suddenly increased.

Няни послушно подвинули вазы, раскрыли картинки; но при виде роз и веселых кисок-мурок, петушков-золотых гребешков и черненьких бяшек дети съежились в ужасе; рев моментально усилился.

"Observe," said the Director triumphantly, "observe."

- Видите! - сказал Директор торжествующе. -Видите!

Books and loud noises, flowers and electric shocks-already in the infant mind these couples were compromi singly linked; and after two hundred repetitions of the same or a similar lesson would be wedded indissolubly.

В младенческом мозгу книги и цветы уже опорочены, связаны с грохотом, электрошоком; а после двухсот повторений того же или сходного урока связь эта станет нерасторжимой.

What man has joined, nature is powerless to put asunder.

Что человек соединил, природа разделить бессильна.

"They'll grow up with what the psychologists used to call an 'instinctive' hatred of books and flowers.

- Они вырастут, неся в себе то, что психологи когда-то называли "инстинктивным" отвращением к природе.

Reflexes unalterably conditioned.

Рефлекс, привитый на всю жизнь.

They'll be safe from books and botany all their lives."

Мы их навсегда обезопасим от книг и от ботаники.

The Director turned to his nurses. "Take them away again."

- Директор повернулся к няням: - Увезти.

Still yelling, the khaki babies were loaded on to their dumb-waiters and wheeled out, leaving behind them the smell of sour milk and a most welcome silence.

Все еще ревущих младенцев в хаки погрузили на тележки и укатили, остался только кисломолочный запах, и наконец-то наступила тишина.

One of the students held up his hand; and though he could see quite well why you couldn't have lower-cast people wasting the Community's time over books, and that there was always the risk of their reading something which might undesirably decondition one of their reflexes, yet ... well, he couldn't understand about the flowers.

Один из студентов поднял руку: он, конечно, вполне понимает, почему нельзя, чтобы низшие касты расходовали время Общества на чтение книг, и притом они всегда ведь рискуют прочесть что-нибудь способное нежелательно расстроить тот или иной рефлекс, но вот цветы... насчет цветов неясно.

Why go to the trouble of making it psychologically impossible for Deltas to like flowers?

Зачем класть труд на то, чтобы для дельт сделалась психологически невозможной любовь к цветам?

Patiently the D.H.C. explained.

Директор терпеливо стал объяснять.

If the children were made to scream at the sight of a rose, that was on grounds of high economic policy.

Если младенцы теперь встречают розу ревом, то прививается это из высоких экономических соображений.

Not so very long ago (a century or thereabouts), Gammas, Deltas, even Epsilons, had been conditioned to like flowers-flowers in particular and wild nature in general.

Не так давно (лет сто назад) у гамм, дельт и даже у эпсилонов культивировалась любовь к цветам и к природе вообще.

The idea was to make them want to be going out into the country at every available opportunity, and so compel them to consume transport.

Идея была та, чтобы в часы досуга их непременно тянуло за город, в лес и поле, и, таким образом, они загружали бы транспорт.

"And didn't they consume transport?" asked the student.

- И что же, разве они не пользовались транспортом? - спросил студент.

"Quite a lot," the D.H.C. replied.

- Транспортом-то пользовались, - ответил Директор.

"But nothing else."

- Но на этом хозяйственная польза и кончалась.

Primroses and landscapes, he pointed out, have one grave defect: they are gratuitous.

У цветочков и пейзажей тот существенный изъян, что это блага даровые, подчеркнул Директор.

A love of nature keeps no factories busy.

Любовь к природе не загружает фабрик заказами.

It was decided to abolish the love of nature, at any rate among the lower classes; to abolish the love of nature, but not the tendency to consume transport.

И решено было отменить любовь к природе - во всяком случае, у низших каст; отменить, но так, чтобы загрузка транспорта не снизилась.

For of course it was essential that they should keep on going to the country, even though they hated it.

Оставалось существенно важным, чтобы за город ездили по-прежнему, хоть и питая отвращение к природе.

The problem was to find an economically sounder reason for consuming transport than a mere affection for primroses and landscapes.

Требовалось лишь подыскать более разумную с хозяйственной точки зрения причину для пользования транспортом, чем простая тяга к цветочкам и пейзажам.

It was duly found.

И причина была подыскана.

"We condition the masses to hate the country," concluded the Director.

- Мы прививаем массам нелюбовь к природе.

"But simultaneously we condition them to love all country sports.

Но одновременно мы внедряем в них любовь к загородным видам спорта.

At the same time, we see to it that all country sports shall entail the use of elaborate apparatus.

Причем именно к таким, где необходимо сложное оборудование.

So that they consume manufactured articles as well as transport.

Чтобы не только транспорт был загружен, но и фабрики спортивного инвентаря.

Hence those electric shocks."

Вот из чего проистекает связь цветов с электрошоком, - закруглил мысль Директор.

"I see," said the student, and was silent, lost in admiration.

- Понятно, - произнес студент и смолк в безмолвном восхищении.

There was a silence; then, clearing his throat, "Once upon a time," the Director began, "while our Ford was still on earth, there was a little boy called Reuben Rabinovitch.

Пауза; откашлянувшись, Директор заговорил опять: - В давние времена, еще до успения господа нашего Форда, жил был мальчик по имени Рувим Рабинович.

Reuben was the child of Polish-speaking parents."

Родители Рувима говорили по-польски.

The Director interrupted himself.

- Директор приостановился.

"You know what Polish is, I suppose?"

- Полагаю, вам известно, что такое "польский"?

"A dead language."

- Это язык, мертвый язык.

"Like French and German," added another student, officiously showing off his learning.

- Как и французский, и как немецкий, -заторопился другой студент выказать свои познания.

"And 'parent'?" questioned the D.H.C.

- А "родители"? - вопросил Директор.

There was an uneasy silence.

Неловкое молчание.

Several of the boys blushed.

Иные из студентов покраснели.

They had not yet learned to draw the significant but often very fine distinction between smut and pure science.

Они еще не научились проводить существенное, но зачастую весьма тонкое различие между непристойностями и строго научной терминологией.

One, at last, had the courage to raise a hand.

Наконец один набрался храбрости и поднял руку.

"Human beings used to be ..." he hesitated; the blood rushed to his cheeks.

-Люди были раньше... - Он замялся; щеки его залила краска.

"Well, they used to be viviparous."

- Были, значит, живородящими.

"Quite right."

- Совершенно верно.

The Director nodded approvingly.

- Директор одобрительно кивнул.

"And when the babies were decanted ..."

- И когда у них дети раскупоривались...

'"Born,"' came the correction.

- Рождались, - поправил Директор.

"Well, then they were the parents-I mean, not the babies, of course; the other ones." The poor boy was overwhelmed with confusion.

- Тогда, значит, они становились родителями, то есть не дети, конечно, а те, у кого... - Бедный юноша смутился окончательно.

"In brief," the Director summed up, "the parents were the father and the mother."

- Короче, - резюмировал Директор, - родителями назывались отец и мать.

The smut that was really science fell with a crash into the boys' eye-avoiding silence.

Гулко упали (трах! тарах!) в сконфуженную тишину эти ругательства, а в данном случае -научные термины.

"Mother," he repeated loudly rubbing in the science; and, leaning back in his chair, "These," he said gravely, "are unpleasant facts; I know it.

- Мать, - повторил Директор громко, закрепляя термин, и, откинувшись в кресле, веско сказал: -Факты это неприятные, согласен.

But then most historical facts are unpleasant."

Но большинство исторических фактов принадлежит к разряду неприятных.

He returned to Little Reuben-to Little Reuben, in whose room, one evening, by an oversight, his father and mother (crash, crash!) happened to leave the radio turned on.

Однако вернемся к Рувиму. Как-то вечером отец и мать (трах! тарах!) забыли выключить в комнате у Рувима радиоприемник.

("For you must remember that in those days of gross viviparous reproduction, children were always brought up by their parents and not in State Conditioning Centres.")

А вы должны помнить, что тогда, в эпоху грубого живородящего размножения, детей растили их родители, а не государственные воспитательные центры.

While the child was asleep, a broadcast programme from London suddenly started to come through; and the next morning, to the astonishment of his crash and crash (the more daring of the boys ventured to grin at one another), Little Reuben woke up repeating word for word a long lecture by that curious old writer ("one of the very few whose works have been permitted to come down to us"), George Bernard Shaw, who was speaking, according to a well-authenticated tradition, about his own genius.

Мальчик спал, а в это время неожиданно в эфире зазвучала передача из Лондона; и на следующее утро, к изумлению его отца и матери (те из юнцов, что посмелей, отважились поднять глаза, перемигнуться, ухмыльнуться), проснувшийся Рувимчик слово в слово повторил переданную по радио длинную беседу Джорджа Бернарда Шоу. ("Этот старинный писатель-чудак - один из весьма немногих литераторов, чьим произведениям было позволено дойти до нас"). По преданию, довольно достоверному, в тот вечер темой беседы была его, Шоу, гениальность.

To Little Reuben's wink and snigger, this lecture was, of course, perfectly incomprehensible and, imagining that their child had suddenly gone mad, they sent for a doctor.

Рувимовы отец и мать (перемигиванье, тайные смешки) ни слова, конечно, не поняли и, вообразив, что их ребенок сошел с ума, позвали врача.

He, fortunately, understood English, recognized the discourse as that which Shaw had broadcasted the previous evening, realized the significance of what had happened, and sent a letter to the medical press about it.

К счастью, тот понимал по-английски, распознал текст вчерашней радиобеседы, уразумел важность случившегося и послал сообщение в медицинский журнал.

"The principle of sleep-teaching, or hypnopaedia, had been discovered."

- Так открыли принцип гипнопедии, то есть обучения во сне.

The D.H.C. made an impressive pause.

- Директор сделал внушительную паузу.

The principle had been discovered; but many, many years were to elapse before that principle was usefully applied.

Открыть-то открыли; но много, много еще лет минуло, прежде чем нашли этому принципу полезное применение.

"The case of Little Reuben occurred only twenty-three years after Our Ford's first T-Model was put on the market." (Here the Director made a sign of the T on his stomach and all the students reverently followed suit.)

- Происшествие с Рувимом случилось всего лишь через двадцать три года после того, как господь наш Форд выпустил на автомобильный рынок первую модель "Т". - При сих словах Директор перекрестил себе живот знаком "Т", и все студенты набожно последовали его примеру.

"And yet ..."

- Но прошло еще...

Furiously the students scribbled.

Карандаши с бешеной быстротой бегали по бумаге.

"Hypnopdedia, first used officially in A.F. 214.

"Гипнопедия впервые официально применена в 214 г. э. Ф.

Why not before?

Почему не раньше?

Two reasons, (a) ..."

По двум причинам. 1)..."

"These early experimenters," the D.H.C. was saying, "were on the wrong track.

- Эти ранние экспериментаторы, - говорил Директор, - действовали в ложном направлении.

They thought that hypnopaedia could be made an instrument of intellectual education ..."

Они полагали, что гипнопедию можно сделать средством образования...

(A small boy asleep on his right side, the right arm stuck out, the right hand hanging limp over the edge of the bed.

(Малыш, спящий на правом боку; правая рука свесилась с кроватки.

Through a round grating in the side of a box a voice speaks softly.

Из репродуктора, из сетчатого круглого отверстия, звучит тихий голос:

"The Nile is the longest river in Africa and the second in length of all the rivers of the globe.

- Нил - самая длинная река в Африке и вторая по длине среди рек земного шара.

Although falling short of the length of the Mississippi-Missouri, the Nile is at the head of all rivers as regards the length of its basin, which extends through 35 degrees of latitude ..."

Хотя Нил и короче Миссисипи - Миссури, но он стоит на первом месте по протяженности бассейна, раскинувшегося на 35 градусов с юга на север...

At breakfast the next morning, "Tommy," some one says, "do you know which is the longest river in Africa?"

Утром, когда малыш завтракает, его спрашивают: - Томми, а какая река в Африке длиннее всех, ты знаешь?

A shaking of the head.

- Нет, - мотает головой Томми.

"But don't you remember something that begins: The Nile is the ..."

- Но разве ты не помнишь, как начинается: "Нил -самая..."?

"The - Nile - is - the - longest - river - in - Africa -and - the - second -in - length - of - all - the - rivers -of - the - globe ..."

- "Нил-самая-длинная-река-в-Африке-и-вторая-по--длине-среди-рек-земного-шара.

The words come rushing out.

- Слова льются потоком.

"Although - falling - short - of ..."

- Хотя Нил-и-короче..."

"Well now, which is the longest river in Africa?"

-Так какая же река длиннее всех в Африке?

The eyes are blank.

Глаза мальчугана ясны и пусты.

"I don't know."

- Не знаю.

"But the Nile, Tommy."

- А как же Нил?

"The - Nile - is - the - longest - river - in - Africa -and - second ..."

- "Нил-самая-длинная-река-в-Африке-и-вторая..."

"Then which river is the longest, Tommy?"

- Ну, так какая же река длинней всех, а, Томми?

Tommy burst into tears.

Томми разражается слезами.

"I don't know," he howls.)

- Не знаю, - ревет он).

That howl, the Director made it plain, discouraged the earliest investigators.

Этот горестный рев обескураживал ранних исследователей, подчеркнул Директор.

The experiments were abandoned.

Эксперименты прекратились.

No further attempt was made to teach children the length of the Nile in their sleep.

Были оставлены попытки дать детям во сне понятие о длине Нила.

Quite rightly.

И правильно сделали, что бросили эти попытки.

You can't learn a science unless you know what it's all about.

Нельзя усвоить науку без понимания, без вникания в смысл.

"Whereas, if they'd only started on moral education," said the Director, leading the way towards the door. The students followed him, desperately scribbling as they walked and all the way up in the lift.

- Но вот если бы они занялись нравственным воспитанием, - говорил Директор, ведя студентов к двери, а те продолжали поспешно записывать и на ходу, и пока поднимались в лифте.

"Moral education, which ought never, in any circumstances, to be rational."

- Вот нравственное-то воспитание никогда, ни в коем случае не должно основываться на понимании.

"Silence, silence," whispered a loud speaker as they stepped out at the fourteenth floor, and "Silence, silence," the trumpet mouths indefati-gably repeated at intervals down every corridor.

-Тише... Тише... - зашелестел репродуктор, когда они вышли из лифта на пятнадцатом этаже, и шелестенье это сопровождало их по коридорам, неустанно исходя из раструба репродукторов, размещенных через равные промежутки.

The students and even the Director himself rose automatically to the tips of their toes.

Студенты и даже сам Директор невольно пошли на цыпочках.

They were Alphas, of course, but even Alphas have been well conditioned.

Все они, конечно, были альфы; но и у альф рефлексы выработаны неплохо.

"Silence, silence." All the air of the fourteenth floor was sibilant with the categorical imperative.

"Тише... Тише..." - весь пятнадцатый этаж шелестел этим категорическим императивом.

Fifty yards of tiptoeing brought them to a door which the Director cautiously opened.

Пройдя на цыпочках шагов сто, Директор осторожно открыл дверь.

They stepped over the threshold into the twilight of a shuttered dormitory.

Они вошли и оказались в сумраке зашторенного спального зала.

Eighty cots stood in a row against the wall.

У стены стояли в ряд восемьдесят кроваток.

There was a sound of light regular breathing and a continuous murmur, as of very faint voices remotely whispering.

Слышалось легкое, ровное дыхание и некий непрерывный бормоток, точно слабенькие голоса журчали в отдалении.

A nurse rose as they entered and came to attention before the Director.

Навстречу вошедшим встала воспитательница и застыла навытяжку перед Директором.

"What's the lesson this afternoon?" he asked.

- Какой проводите урок? - спросил он.

"We had Elementary Sex for the first forty minutes," she answered.

- Первые сорок минут были уделены началам секса, - ответила она.

"But now it's switched over to Elementary Class Consciousness."

- А теперь переключила на основы кастового самосознания.

The Director walked slowly down the long line of cots.

Директор медленно пошел вдоль шеренги кроваток.

Rosy and relaxed with sleep, eighty little boys and girls lay softly breathing.

Восемьдесят мальчиков и девочек тихо дышали, разрумянившись от сна.

There was a whisper under every pillow.

Из-под каждой подушки тек шепот.

The D.H.C. halted and, bending over one of the little beds, listened attentively.

Директор остановился и, нагнувшись над кроваткой, вслушался.

"Elementary Class Consciousness, did you say?

- Основы, говорите вы, кастового самосознания?

Let's have it repeated a little louder by the trumpet."

Дадим-ка чуть погромче, через рупор.

At the end of the room a loud speaker projected from the wall.

В конце зала, на стене укреплен был громкоговоритель.

The Director walked up to it and pressed a switch.

Директор подошел, включил его.

"... all wear green," said a soft but very distinct voice, beginning in the middle of a sentence, "and Delta Children wear khaki.

- ...ходят в зеленом, - с полуфразы начал тихий, но очень отчетливый голос, - а дельты в хаки.

Oh no, I don't want to play with Delta children.

Нет, нет, не хочу я играть с детьми-дельтами.

And Epsilons are still worse.

А эпсилоны еще хуже.

They're too stupid to be able to read or write.

Они вовсе глупые, ни читать, ни писать не умеют.

Besides they wear black, which is such a beastly colour.

Да еще ходят в черном, а это такой гадкий цвет.

I'm so glad I'm a Beta." There was a pause; then the voice began again.

Как хорошо, что я бета.

"Alpha children wear grey They work much harder than we do, because they're so frightfully clever.

Дети-альфы ходят в сером. У альф работа гораздо трудней, чем у нас, потому что альфы страшно умные.

I'm really awfuly glad I'm a Beta, because I don't work so hard.

Прямо чудесно, что я бета, что у нас работа легче.

And then we are much better than the Gammas and Deltas.

И мы гораздо лучше гамм и дельт.

Gammas are stupid.

Гаммы глупые.

They all wear green, and Delta children wear khaki.

Они ходят в зеленом, а дельты в хаки.

Oh no, I don't want to play with Delta children.

Нет, нет, не хочу я играть с детьми-дельтами.

And Epsilons are still worse.

А эпсилоны еще хуже.

They're too stupid to be able ..."

Они вовсе глупые, ни...

The Director pushed back the switch.

Директор нажал выключатель.

The voice was silent.

Голос умолк.

Only its thin ghost continued to mutter from beneath the eighty pillows.

Остался только его призрак - слабый шепот, по-прежнему идущий из-под восьмидесяти подушек.

"They'll have that repeated forty or fifty times more before they wake; then again on Thursday, and again on Saturday.

- До подъема им повторят это еще разочков сорок или пятьдесят, затем снова в четверг и в субботу.

A hundred and twenty times three times a week for thirty months.

Трижды в неделю по сто двадцать раз в продолжение тридцати месяцев.

After which they go on to a more advanced lesson."

После чего они перейдут к другому, усложненному уроку.

Roses and electric shocks, the khaki of Deltas and a whiff of asafceti-da-wedded indissolubly before the child can speak.

Розы и электрошок, дельты в хаки и струя чесночной вони - эта связь уже нерасторжимо закреплена, прежде чем ребенок научился говорить.

But wordless conditioning is crude and wholesale; cannot bring home the finer distinctions, cannot inculcate the more complex courses of behaviour.

Но бессловесное внедрение рефлексов действует грубо, огульно; с помощью его нельзя сформировать более тонкие и сложные шаблоны поведения.

For that there must be words, but words without reason.

Для этой цели требуются слова, но вдумывания не нужно.

In brief, hyp-nopaedia.

Короче, требуется гипнопедия.

"The greatest moralizing and socializing force of all time."

- Величайшая нравоучительная сила всех времен, готовящая к жизни в обществе.

The students took it down in their little books.

Студенты записали это изречение в блокноты.

Straight from the horse's mouth.

Прямехонько из мудрых уст.

Once more the Director touched the switch.

Директор опять включил рупор.

"... so frightfully clever," the soft, insinuating, indefatigable voice was saying,

- ...страшно умные, - работал тихий, задушевный, неутомимый голос.

"I'm really awfully glad I'm a Beta, because ..."

- Прямо чудесно, что я бета, что у нас...

Not so much like drops of water, though water, it is true, can wear holes in the hardest granite; rather, drops of liquid sealing-wax, drops that adhere, incrust, incorporate themselves with what they fall on, till finally the rock is all one scarlet blob.

Словно это падает вода, капля за каплей, а ведь вода способна проточить самый твердый гранит, или, вернее, словно капает жидкий сургуч, и капли налипают, обволакивают и пропитывают, покуда бывший камень весь не обратится в ало-восковой комок.

"Till at last the child's mind is these suggestions, and the sum of the suggestions is the child's mind.

- Покуда, наконец, все сознание ребенка не заполнится тем, что внушил голос, и то, что внушено, не станет в сумме своей сознанием ребенка.

And not the child's mind only. The adult's mind too-all his life long.

И не только ребенка, а и взрослого - на всю жизнь.

The mind that judges and desires and decides-made up of these suggestions. But all these suggestions are our suggestions!" The Director almost shouted in his triumph.

Мозг рассуждающий, желающий, решающий -весь насквозь будет состоять из того, что внушено. Внушено нами! - воскликнул Директор торжествуя.

"Suggestions from the State."

- Внушено Государством!

He banged the nearest table.

- Он ударил рукой по столику.

"It therefore follows ..."

- И, следовательно...

A noise made him turn round.

Шум заставил его обернуться.

"Oh, Ford!" he said in another tone,

- О господи Форде! - произнес он сокрушенно.

"I've gone and woken the children."

- Надо же, детей перебудил.

Chapter Three

Глава третья

OUTSIDE, in the garden, it was playtime.

За зданием, в парке, было время игр.

Naked in the warm June sunshine, six or seven hundred little boys and girls were running with shrill yells over the lawns, or playing ball games, or squatting silently in twos and threes among the flowering shrubs.

Под теплым июньским солнцем шестьсот-семьсот голеньких мальчиков и девочек бегали со звонким криком по газонам, играли в мяч или же уединялись по двое и по трое, присев и примолкнув в цветущих кустах.

The roses were in bloom, two nightingales soliloquized in the boskage, a cuckoo was just going out of tune among the lime trees.

Благоухали розы, два соловья распевали в ветвях, кукушка куковала среди лип, слегка сбиваясь с тона.

The air was drowsy with the murmur of bees and helicopters.

В воздухе плавало дремотное жужжанье пчел и вертопланов.

The Director and his students stood for a short time watching a game of Centrifugal Bumble-puppy.

Директор со студентами постояли, понаблюдали, как детвора играет в центробежную лапту.

Twenty children were grouped in a circle round a chrome steel tower.

Десятка два детей окружали башенку из хромистой стали.

A ball thrown up so as to land on the platform at the top of the tower rolled down into the interior, fell on a rapidly revolving disk, was hurled through one or other of the numerous apertures pierced in the cylindrical casing, and had to be caught.

Мяч, закинутый на верхнюю ее площадку, скатывался внутрь и попадал на быстро вертящийся диск, так что мяч выбрасывало с силой через одно из многих отверстий в цилиндрическом корпусе башни, а дети, вставшие кружком, ловили.

"Strange," mused the Director, as they turned away, "strange to think that even in Our Ford's day most games were played without more apparatus than a ball or two and a few sticks and perhaps a bit of netting, imagine the folly of allowing people to play elaborate games which do nothing whatever to increase consumption.

- Странно, - размышлял вслух Директор, когда пошли дальше, - странно подумать, что даже при господе нашем Форде для большинства игр еще не требовалось ничего, кроме одного-двух мячей да нескольких клюшек или там сетки. Какая это была глупость - допускать игры, пусть и замысловатые, но нимало не способствующие росту потребления.

It's madness.

Дикая глупость.

Nowadays the Controllers won't approve of any new game unless it can be shown that it requires at least as much apparatus as the most complicated of existing games." He interrupted himself. "That's a charming little group," he said, pointing.

Теперь же главноу правители не разрешают никакой новой игры, не удостоверясь прежде, что для нее необходимо, по крайней мере, столько же спортивного инвентаря, как для самой сложной из уже допущенных игр... Что за очаровательная парочка, - указал он вдруг рукой.

In a little grassy bay between tall clumps of Mediterranean heather, two children, a little boy of about seven and a little girl who might have been a year older, were playing, very gravely and with all the fo-cussed attention of scientists intent on a labour of discovery, a rudimentary sexual game.

В траве на лужайке среди древовидного вереска двое детей - мальчик лет семи и девочка примерно годом старше - очень сосредоточенно, со всей серьезностью ученых, углубившихся в научный поиск, играли в примитивную сексуальную игру.

"Charming, charming!" the D.H.C. repeated sentimentally.

- Очаровательно, очаровательно! - повторил сентиментально Директор.

"Charming," the boys politely agreed.

- Очаровательно, - вежливо поддакнули юнцы.

But their smile was rather patronizing.

Но в улыбке их сквозило снисходительное презрение.

They had put aside similar childish amusements too recently to be able to watch them now without a touch of contempt.

Сами лишь недавно оставив позади подобные детские забавы, они не могли теперь смотреть на это иначе, как свысока.

Charming? but it was just a pair of kids fooling about; that was all.

Очаровательно? Да просто малыши балуются, и больше ничего.

Just kids.

Возня младенческая.

"I always think," the Director was continuing in the same rather maudlin tone, when he was interrupted by a loud boo-hooing.

- Я всегда вспоминаю, - продолжал Директор тем же слащавым тоном, но тут послышался громкий плач.

From a neighbouring shrubbery emerged a nurse, leading by the hand a small boy, who howled as he went.

Из соседних кустов вышла няня, ведя за руку плачущего мальчугана.

An anxious-looking little girl trotted at her heels.

Следом семенила встревоженная девочка.

"What's the matter?" asked the Director.

- Что случилось? - спросил Директор.

The nurse shrugged her shoulders.

Няня пожала плечами.

"Nothing much," she answered.

- Ничего особенного, - ответила она.

"It's just that this little boy seems rather reluctant to join in the ordinary erotic play.

- Просто этот мальчик не слишком охотно участвует в обычной эротической игре.

I'd noticed it once or twice before.

Я уже и раньше замечала.

And now again today.

А сегодня опять.

He started yelling just now ..."

Расплакался вот...

"Honestly," put in the anxious-looking little girl, "I didn't mean to hurt him or anything.

- Ей-форду, - встрепенулась девочка, - я ничего такого нехорошего ему не делала.

Honestly."

Ей-форду.

"Of course you didn't, dear," said the nurse reassuringly.

- Ну, конечно же, милая, - успокоила ее няня.

"And so," she went on, turning back to the Director, "I'm taking him in to see the Assistant Superintendent of Psychology. Just to see if anything's at all abnormal."

- И теперь, - продолжала она, обращаясь к Директору, - веду его к помощнику старшего психолога, чтобы проверить, нет ли каких ненормальностей.

"Quite right," said the Director. "Take him in. You stay here, little girl," he added, as the nurse moved away with her still howling charge.

- Правильно, ведите, - одобрил Директор, и няня направилась дальше со своим по-прежнему ревущим питомцем. - А ты останься в саду, деточка.

"What's your name?"

Как тебя зовут?

"Polly Trotsky."

- Полли Троцкая.

"And a very good name too," said the Director.

- Превосходнейшее имя, - похвалил Директор.

"Run away now and see if you can find some other little boy to play with."

- Беги-ка, поищи себе другого напарничка.

The child scampered off into the bushes and was lost to sight.

Девочка вприпрыжку побежала прочь и скрылась в кустарнике.

"Exquisite little creature!" said the Director, looking after her. Then, turning to his students, "What I'm going to tell you now," he said, "may sound incredible.

- Прелестная малютка, - молвил Директор, глядя ей вслед, затем, повернувшись к студентам, сказал: - То, что я вам сообщу сейчас, возможно, прозвучит как небылица.

But then, when you're not accustomed to history, most facts about the past do sound incredible."

Но для непривычного уха факты исторического прошлого в большинстве звучат как небылица.

He let out the amazing truth.

И он сообщил им поразительную вещь.

For a very long period before the time of Our Ford, and even for some generations afterwards, erotic play between children had been regarded as abnormal (there was a roar of laughter); and not only abnormal, actually immoral (no!): and had therefore been rigorously suppressed.

В течение долгих столетий до эры Форда и даже потом еще на протяжении нескольких поколений эротические игры детей считались чем-то ненормальным (взрыв смеха) и, мало того, аморальным ("Да что вы!"), и были поэтому под строгим запретом.

A look of astonished incredulity appeared on the faces of his listeners.

Студенты слушали изумленно и недоверчиво.

Poor little kids not allowed to amuse themselves?

Неужели бедным малышам не позволяли забавляться?

They could not believe it.

Да как же так?

"Even adolescents," the D.H.C. was saying, "even adolescents like yourselves ..."

- Даже подросткам не позволяли, - продолжал Директор, - даже юношам, как вы...

"Not possible!"

- Быть того не может!

"Barring a little surreptitious auto-erotism and homosexuality-abso-lutely nothing."

- И они, за исключением гомосексуализма и самоуслаждения, практикуемых украдкой и урывками, не имели ровно ничего.

"Nothing?"

- Ни-че-го?

"In most cases, till they were over twenty years old."

- Да, в большинстве случаев ничего - до двадцатилетнего возраста.

"Twenty years old?" echoed the students in a chorus of loud disbelief.

- Двадцатилетнего? - хором ахнули студенты, не веря своим ушам.

"Twenty," the Director repeated.

- Двадцатилетнего, а то и дольше.

"I told you that you'd find it incredible."

Я ведь говорил вам, что историческая правда прозвучит как небылица.

"But what happened?" they asked.

-И к чему же это вело? - спросили студенты.

"What were the results?"

- Что же получалось в результате?

"The results were terrible." A deep resonant voice broke startlingly into the dialogue.

- Результаты были ужасающие, - неожиданно вступил в разговор звучный бас.

They looked around.

Они оглянулись.

On the fringe of the little group stood a stranger-a man of middle height, black-haired, with a hooked nose, full red lips, eyes very piercing and dark.

Сбоку стоял незнакомый черноволосый человек, среднего роста, горбоносый, с сочными красными губами, с глазами очень проницательными и темными.

"Terrible," he repeated.

- Ужасающие, - повторил он.

The D.H.C. had at that moment sat down on one of the steel and rubber benches conveniently scattered through the gardens; but at the sight of the stranger, he sprang to his feet and darted forward, his hand outstretched, smiling with all his teeth, effusive.

Директор, присевший было на одну из каучуково-стальных скамей, удобно размещенных там и сям по парку, вскочил при виде незнакомца и ринулся к нему, широко распахнув руки, скаля все свои зубы, шумно ликуя.

"Controller!

- Главноуправитель!

What an unexpected pleasure!

Какая радостная неожиданность!

Boys, what are you thinking of? This is the Controller; this is his fordship, Mustapha Mond."

Представьте себе, юноши, сам Главноуправитель, Его Фордейшество Мустафа Монд!

In the four thousand rooms of the Centre the four thousand electric clocks simultaneously struck four.

Во всех четырех тысячах зал и комнат Центра четыре тысячи электрических часов одновременно пробили четыре.

Discarnate voices called from the trumpet mouths.

Зазвучали из репродукторов бесплотные голоса:

"Main Day-shift off duty.

- Главная дневная смена кончена.

Second Day-shift take over.

Заступает вторая дневная.

Main Day-shift off

Главная дневная смена...

In the lift, on their way up to the changing rooms, Henry Foster and the Assistant Director of Predestination rather pointedly turned their backs on Bernard Marx from the Psychology Bureau: averted themselves from that unsavoury reputation.

В лифте, поднимаясь к раздевальням, Генри Фостер и помощник главного Предопределителя подчеркнуто повернулись спиной к Бернарду Марксу, специалисту из отдела психологии, -отстранились от человечка со скверной репутацией.

The faint hum and rattle of machinery still stirred the crimson air in the Embryo Store.

Глухой рокот и гул машин по-прежнему колебал вишнево-сумрачную тишь эмбрионария.

Shifts might come and go, one lupus-coloured face give place to another; majestically and for ever the conveyors crept forward with their load of future men and women.

Смены могут приходить и уходить, одно лицо волчаночного цвета сменяться другим, но величаво и безостановочно ползут вперед конвейерные ленты, груженные будущими людьми.

Lenina Crowne walked briskly towards the door.

Ленайна Краун упругим шагом пошла к выходу.

His fordship Mustapha Mond!

Его Фордейшество Мустафа Монд!

The eyes of the saluting students almost popped out of their heads.

Глаза дружно приветствующих студентов чуть не выскакивали из орбит.

Mustapha Mond!

Мустафа Монд!

The Resident Controller for Western Europe!

Постоянный Главноуправитель Западной Европы!

One of the Ten World Controllers.

Один из десяти Главноуправителей мира.

One of the Ten ... and he sat down on the bench with the D.H.C, he was going to stay, to stay, yes, and actually talk to them ... straight from the horse's mouth.

Один из Десяти, а запросто сел на скамью рядом с Директором - и посидит, побудет с ними, побеседует... да, да, они услышат слова из фордейших уст.

Straight from the mouth of Ford himself.

Считай, из самих уст господних.

Two shrimp-brown children emerged from a neighbouring shrubbery, stared at them for a moment with large, astonished eyes, then returned to their amusements among the leaves.

Двое детишек, бурых от загара, как вареные креветки, явились из зарослей, поглядели большими, удивленными глазами и вернулись в кусты к прежним играм.

"You all remember," said the Controller, in his strong deep voice, "you all remember, I suppose, that beautiful and inspired saying of Our Ford's: History is bunk.

-Все вы помните,- сказал Главноуправитель своим звучным басом, - все вы, я думаю, помните прекрасное и вдохновенное изречение господа нашего Форда: "История - сплошная чушь".

History," he repeated slowly, "is bunk."

История, - повторил он, не спеша, - сплошная чушь.

He waved his hand; and it was as though, with an invisible feather wisk, he had brushed away a little dust, and the dust was Harappa, was Ur of the Chaldees; some spider-webs, and they were Thebes and Babylon and Cnossos and Mycenae.

Он сделал сметающий жест, словно невидимой метелкой смахнул горсть пыли, и пыль та была Ур Халдейский и Хараппа, смел древние паутинки, и то были Фивы, Вавилон, Кносс, Микены.

Whisk. Whisk-and where was Odysseus, where was Job, where were Jupiter and Gotama and Jesus?

Ширк, ширк метелочкой, - и где ты, Одиссей, где Иов, где Юпитер, Гаутама, Иисус?

Whisk-and those specks of antique dirt called Athens and Rome, Jerusalem and the Middle Kingdom-all were gone.

Ширк! - и прочь полетели крупинки античного праха, именуемые Афинами и Римом, Иерусалимом и Средним царством.

Whisk-the place where Italy had been was empty.

Ширк! - и пусто место, где была Италия.

Whisk, the cathedrals; whisk, whisk, King Lear and the Thoughts of Pascal.

Ширк! - сметены соборы; ширк, ширк! - прощай, "Король Лир" и Паскалевы "Мысли".

Whisk, Passion; whisk, Requiem; whisk, Symphony; whisk ...

Прощайте, "Страсти", ау, "Реквием"; прощай, симфония; ширк! ширк!..

"Going to the Feelies this evening, Henry?" enquired the Assistant Pre-destinator.

- Летишь вечером в ощущалку, Г енри? - спросил помощник Предопределителя.

"I hear the new one at the Alhambra is first-rate.

- Я слышал, сегодня в "Альгамбре" первоклассная новая лента.

There's a love scene on a bearskin rug; they say it's marvellous.

Там любовная сцена есть на медвежьей шкуре, говорят, изумительная.

Every hair of the bear reproduced.

Воспроизведен каждый медвежий волосок.

The most amazing tactual effects."

Потрясающие осязательные эффекты.

"That's why you're taught no history," the Controller was saying.

- Потому-то вам и не преподают историю, -продолжал Главноуправитель.

"But now the time has come ..."

- Но теперь пришло время...

The D.H.C. looked at him nervously.

Директор взглянул на него обеспокоенно.

There were those strange rumours of old forbidden books hidden in a safe in the Controller's study.

Ходят ведь странные слухи о старых запрещенных книгах, спрятанных у Монда в кабинете, в сейфе.

Bibles, poetry-Ford knew what.

Поэзия, библии всякие - Форд знает что.

Mustapha Mond intercepted his anxious glance and the corners of his red lips twitched ironically.

Мустафа Монд заметил этот беспокойный взгляд, и уголки его красных губ иронически дернулись.

"It's all right, Director," he said in a tone of faint derision, "I won't corrupt them."

- Не тревожьтесь, Директор, - сказал он с легкой насмешкой, - они не развратятся от моей беседы.

The D.H.C. was overwhelmed with confusion.

Директор устыженно промолчал.

Those who feel themselves despised do well to look despising.

Презирающих тебя сам встречай презрением.

The smile on Bernard Marx's face was contemptuous.

На лице Бернарда застыла надменная улыбка.

Every hair on the bear indeed!

Медвежий волосок - вот что они ценят.

"I shall make a point of going," said Henry Foster.

- Обязательно слетаю, - сказал Генри Фостер.

Mustapha Mond leaned forward, shook a finger at them.

Мустафа Монд подался вперед, к слушателям, потряс поднятым пальцем.

"Just try to realize it," he said, and his voice sent a strange thrill quivering along their diaphragms.

- Вообразите только, - произнес он таким тоном, что у юнцов под ложечкой похолодело, задрожало.

"Try to realize what it was like to have a viviparous mother."

- Попытайтесь вообразить, что это означало -иметь живородящую мать.

That smutty word again.

Опять это непристойное слово.

But none of them dreamed, this time, of smiling.

Но теперь ни у кого на лице не мелькнуло и тени улыбки.

"Try to imagine what 'living with one's family' meant."

- Попытайтесь лишь представить, что означало "жить в семье".

They tried; but obviously without the smallest success.

Студенты попытались, но видно было, что без всякого успеха.

"And do you know what a 'home' was?"

- А известно ли вам, что такое было "родной дом"?

They shook their heads.

- Нет, - покачали они головой.

From her dim crimson cellar Lenina Crowne shot up seventeen stories, turned to the right as she stepped out of the lift, walked down a long corridor and, opening the door marked GIRLS' DRESSING-ROOM, plunged into a deafening chaos of arms and bosoms and underclothing.

Из своего сумрачно-вишневого подземелья Ленайна Краун взлетела в лифте на семнадцатый этаж и, выйдя там, повернула направо, прошла длинный коридор, открыла дверь с табличкой "ЖЕНСКАЯ РАЗДЕВАЛЬНАЯ" и окунулась в шум, гомон, хаос рук, грудей и женского белья.

Torrents of hot water were splashing into or gurgling out of a hundred baths.

Потоки горячей воды с плеском вливались в сотню ванн, с бульканьем выливались.

Rumbling and hissing, eighty vibro-vacuum massage machines were simultaneously kneading and sucking the firm and sunburnt flesh of eighty superb female specimens. Every one was talking at the top of her voice.

Все восемьдесят вибровакуумных массажных аппаратов трудились, гудя и шипя, разминая, сосуще массируя тугие загорелые тела восьмидесяти превосходных экземпляров женской особи, наперебой галдящих.

A Synthetic Music machine was warbling out a super-cornet solo.

Из автомата синтетической музыки звучала сольная трель суперкорнета.

"Hullo, Fanny," said Lenina to the young woman who had the pegs and locker next to hers.

- Привет, Фанни, - поздоровалась Ленайна с молоденькой своей соседкой по шкафчику.

Fanny worked in the Bottling Room, and her surname was also Crowne.

Фанни работала в Укупорочном зале; фамилия ее была тоже Краун.

But as the two thousand million inhabitants of the plant had only ten thousand names between them, the coincidence was not particularly surprising.

Но поскольку на два миллиарда жителей планеты приходилось всего десять тысяч имен и фамилий, это совпадение не столь уж поражало.

Lenina pulled at her zippers-downwards on the jacket, downwards with a double-handed gesture at the two that held trousers, downwards again to loosen her undergarment.

Ленайна четырежды дернула книзу свои застежки-молнии: на курточке, справа и слева на брюках (быстрым движением обеих рук) и на комбилифчике.

Still wearing her shoes and stockings, she walked off towards the bathrooms.

Сняв одежду, она в чулках и туфлях пошла к ванным кабинам.

Home, home-a few small rooms, stiflingly over-inhabited by a man, by a periodically teeming woman, by a rabble of boys and girls of all ages.

Родной, родимый дом - в комнатенках его, как сельди в бочке, обитатели: мужчина, периодически рожающая женщина и разновозрастный сброд мальчишек и девчонок.

No air, no space; an understerilized prison; darkness, disease, and smells.

Духота, теснота; настоящая тюрьма, притом антисанитарная, темень, болезни, вонь.

(The Controller's evocation was so vivid that one of the boys, more sensitive than the rest, turned pale at the mere description and was on the point of being sick.)

(Главноуправитель рисовал эту тюрьму так живо, что один студент, повпечатлительнее прочих, побледнел и его чуть не стошнило).

Lenina got out of the bath, toweled herself dry, took hold of a long flexible tube plugged into the wall, presented the nozzle to her breast, as though she meant to commit suicide, pressed down the trigger.

Ленайна вышла из ванны, обтерлась насухо, взялась за длинный свисающий со стены шланг, приставила дульце к груди, точно собираясь застрелиться, и нажала гашетку.

A blast of warmed air dusted her with the finest talcum powder.

Струя подогретого воздуха обдула ее тончайшей тальковою пудрой.

Eight different scents and eau-de-Cologne were laid on in little taps over the wash-basin.

Восемь особых краников предусмотрено было над раковиной - восемь разных одеколонов и духов.

She turned on the third from the left, dabbed herself with chypre and, carrying her shoes and stockings in her hand, went out to see if one of the vibro-vacuum machines were free.

Она отвернула третий слева, надушилась "Шипром" и с туфлями в руке направилась из кабины к освободившемуся виброваку.

And home was as squalid psychically as physically.

А в духовном смысле родной дом был так же мерзок и грязен, как в физическом.

Psychically, it was a rabbit hole, a midden, hot with the frictions of tightly packed life, reeking with emotion.

Психологически это была мусорная яма, кроличья нора, жарко нагретая взаимным трением стиснутых в ней жизней, смердящая душевными переживаниями.

What suffocating intimacies, what dangerous, insane, obscene relationships between the members of the family group!

Какая душная психологическая близость, какие опасные, дикие, смрадные взаимоотношения между членами семейной группы!

Maniacally, the mother brooded over her children (her children) ... brooded over them like a cat over its kittens; but a cat that could talk, a cat that could say, "My baby, my baby," over and over again.

Как помешанная, тряслась мать над своими детьми (своими! родными!) - ни дать ни взять как кошка над котятами, но кошка, умеющая говорить, умеющая повторять без устали: "Моя детка, моя крохотка".

"My baby, and oh, oh, at my breast, the little hands, the hunger, and that unspeakable agonizing pleasure!

"О, моя детка, как он проголодался, прильнул к груди, о, эти ручонки, эта невыразимо сладостная мука!

Till at last my baby sleeps, my baby sleeps with a bubble of white milk at the corner of his mouth.

А вот и уснула моя крохотка, уснула моя детка, и на губах белеет пузырик молока.

My little baby sleeps ..."

Спит мой родной..."

"Yes," said Mustapha Mond, nodding his head, "you may well shudder."

- Да, - покивал головой Мустафа Монд, - вас недаром дрожь берет.

"Who are you going out with to-night?" Lenina asked, returning from the vibro-vac like a pearl illuminated from within, pinkly glowing.

- С кем развлекаешься сегодня вечером?

"Nobody."

- Ни с кем.

Lenina raised her eyebrows in astonishment.

Ленайна удивленно подняла брови.

"I've been feeling rather out of sorts lately," Fanny explained.

- В последнее время я как-то не так себя чувствую, - объяснила Фанни.

"Dr. Wells advised me to have a Pregnancy Substitute."

- Доктор Уотс прописал мне курс псевдобеременности.

"But, my dear, you're only nineteen.

- Но, милая, тебе всего только девятнадцать.

The first Pregnancy Substitute isn't compulsory till twenty-one."

А первая псевдобеременность не обязательна до двадцати одного года.

"I know, dear.

- Знаю, милочка.

But some people are better if they begin earlier.

Но некоторым полезно начать раньше.

Dr. Wells told me that brunettes with wide pelvises, like me, ought to have their first Pregnancy Substitute at seventeen.

Мне доктор Уотс говорил, что таким, как я, брюнеткам с широким тазом следует пройти первую псевдобеременность уже в семнадцать лет.

So I'm really two years late, not two years early."

Так что я не на два года раньше времени, а уже с опозданием на два года.

She opened the door of her locker and pointed to the row of boxes and labelled phials on the upper shelf.

Открыв дверцу своего шкафчика, Фанни указала на верхнюю полку, уставленную коробочками и флаконами.

"SYRUP OF CORPUS LUTEUM," Lenina read the names aloud. "OVARIN, GUARANTEED FRESH: NOT TO BE USED AFTER AUGUST 1ST, A.F.

- "Сироп желтого тела, - стала Ленайна читать этикетки вслух - Оварин, свежесть гарантируется; годен до 1 августа 632 г. э. Ф.

632. MAMMARY GLAND EXTRACT: TO BE TAKEN THREE TIMES DAILY, BEFORE MEALS, WITH A LITTLE WATER. PLACENTIN: 5cc TO BE INJECTED INTRAVENALLY EVERY THIRD DAY ... Ugh!" Lenina shuddered.

Экстракт молочной железы; принимать три раза в день перед едой, разведя в небольшом количестве воды. Плацентин; по 5 миллилитров через каждые два дня внутривенно..." Брр! - поежилась Ленайна.

"How I loathe intravenals, don't you?" "Yes.

- Ненавижу внутривенные. - И я их тоже не люблю.

But when they do one good ..."

Но раз они полезны...

Fanny was a particularly sensible girl.

Фанни была девушка чрезвычайно благоразумная.

Our Ford-or Our Freud, as, for some inscrutable reason, he chose to call himself whenever he spoke of psychological matters-Our Freud had been the first to reveal the appalling dangers of family life.

Господь наш Форд - или Фрейд, как он по неисповедимой некой причине именовал себя, трактуя о психологических проблемах, - господь наш Фрейд первый раскрыл гибельные опасности семейной жизни.

The world was full of fathers-was therefore full of misery; full of moth-ers-therefore of every kind of perversion from sadism to chastity; full of brothers, sisters, uncles, aunts-full of madness and suicide.

Мир кишел отцами - а значит, страданиями; кишел матерями - а значит, извращениями всех сортов, от садизма до целомудрия; кишел братьями, сестрами, дядьями, тетками - кишел помешательствами и самоубийствами.

"And yet, among the savages of Samoa, in certain islands off the coast of New Guinea ..."

- А в то же время у самоанских дикарей, на некоторых островах близ берегов Новой Гвинеи...

The tropical sunshine lay like warm honey on the naked bodies of children tumbling promiscuously among the hibiscus blossoms.

Тропическим солнцем, словно горячим медом, облиты нагие тела детей, резвящихся и обнимающихся без разбора среди цветущей зелени.

Home was in any one of twenty palm-thatched houses.

А дом для них - любая из двадцати хижин, крытых пальмовыми листьями.

In the Trobriands conception was the work of ancestral ghosts; nobody had ever heard of a father.

На островах Тробриан зачатие приписывали духам предков; об отцовстве, об отцах там не было и речи.

"Extremes," said the Controller, "meet.

- Крайности, - отметил Главноуправитель, -сходятся.

For the good reason that they were made to meet."

Ибо так и задумано было, чтобы они сходились.

"Dr. Wells says that a three months' Pregnancy Substitute now will make all the difference to my health for the next three or four years."

- Доктор Уэллс сказал, что трехмесячный курс псевдобеременности поднимет тонус, оздоровит меня на три-четыре года.

"Well, I hope he's right," said Lenina.

- Что ж, если так, - сказала Ленайна.

"But, Fanny, do you really mean to say that for the next three months you're not supposed to ..."

- Но, Фанни, выходит, ты целых три месяца не должна будешь...

"Oh no, dear.

- Ну что ты, милая.

Only for a week or two, that's all.

Всего неделю-две, не больше.

I shall spend the evening at the Club playing Musical Bridge.

Я проведу сегодня вечер в клубе, за музыкальным бриджем.

I suppose you're going out?"

А ты, конечно, полетишь развлекаться?

Lenina nodded.

Ленайна кивнула.

"Who with?"

- С кем сегодня?

"Henry Foster."

-С Генри Фостером.

"Again?" Fanny's kind, rather moon-like face took on an incongruous expression of pained and disapproving astonishment.

- Опять? - сказала Фанни с удивленно нахмуренным выражением, не идущим к ее круглому, как луна, добродушному лицу.

"Do you mean to tell me you're still going out with Henry Foster?"

- Неужели ты до сих пор все с Г енри Фостером? -укорила она огорченно.

Mothers and fathers, brothers and sisters.

Отцы и матери, братья и сестры.

But there were also husbands, wives, lovers.

Но были еще и мужья, жены, возлюбленные.

There were also monogamy and romance.

Было еще единобрачие и романтическая любовь.

"Though you probably don't know what those are," said Mustapha Mond.

- Впрочем, вам эти слова, вероятно, ничего не говорят, - сказал Мустафа Монд.

They shook their heads.

- "Ничего", - помотали головами студенты.

Family, monogamy, romance.

Семья, единобрачие, любовная романтика.

Everywhere exclusiveness, a narrow channelling of impulse and energy.

Повсюду исключительность и замкнутость, сосредоточенность влечения на одном предмете; порыв и энергия направлены в узкое русло.

"But every one belongs to every one else," he concluded, citing the hypnopaedic proverb.

- А ведь каждый принадлежит всем остальным, -привел Мустафа гипнопедическую пословицу.

The students nodded, emphatically agreeing with a statement which upwards of sixty-two thousand repetitions in the dark had made them accept, not merely as true, but as axiomatic, self-evident, utterly indisputable.

Студенты кивнули в знак полного согласия с утверждением, которое от шестидесяти двух с лишним тысяч повторений в сумраке спальни сделалось не просто справедливым, а стало истиной бесспорной, самоочевидной и не требующей доказательств.

"But after all," Lenina was protesting, "it's only about four months now since I've been having Henry."

- Но, - возразила Ленайна, - я с Г енри всего месяца четыре.

"Only four months!

- Всего четыре месяца!

I like that.

Ничего себе!

And what's more," Fanny went on, pointing an accusing finger, "there's been nobody else except Henry all that time.

И вдобавок, - обвиняюще ткнула Фанни пальцем, - все это время, кроме Генри, ты ни с кем.

Has there?"

Ведь ни с кем же?

Lenina blushed scarlet; but her eyes, the tone of her voice remained defiant.

Ленайна залилась румянцем. Но в глазах и в голосе ее осталась непокорность.

"No, there hasn't been any one else," she answered almost truculently.

- Да, ни с кем, - огрызнулась она.

"And I jolly well don't see why there should have been."

- И не знаю, с какой такой стати я должна еще с кем то.

"Oh, she jolly well doesn't see why there should have been," Fanny repeated, as though to an invisible listener behind Lenina's left shoulder. Then, with a sudden change of tone,

- Она, видите ли, не знает, с какой стати, -повторила Фанни, обращаясь словно к незримому слушателю, вставшему за плечом у Ленайны, но тут же переменила тон.

"But seriously," she said, "I really do think you ought to be careful.

- Ну, кроме шуток, - сказала она, - ну прошу тебя, веди ты себя осторожней.

It's such horribly bad form to go on and on like this with one man.

Нельзя же так долго все с одним да с одним - это ужасно неприлично.

At forty, or thirty-five, it wouldn't be so bad.

Уж пусть бы тебе было сорок или тридцать пять -тогда бы простительнее.

But at your age, Lenina!

Но в твоем-то возрасте, Ленайна!

No, it really won't do.

Нет, это никуда не годится.

And you know how strongly the D.H.C. objects to anything intense or long-drawn.

И ты же знаешь, как решительно наш Директор против всего чрезмерно пылкого и затянувшегося.

Four months of Henry Foster, without having another man-why, he'd be furious if he knew ..."

Четыре месяца все с Генри Фостером и ни с кем кроме - да узнай Директор, он был бы вне себя...

"Think of water under pressure in a pipe." They thought of it.

- Представьте себе воду в трубе под напором, -студенты представили себе такую трубу.

"I pierce it once," said the Controller.

- Пробейте в металле отверстие, - продолжал Главноуправитель.

"What a jet!"

- Какой ударит фонтан!

He pierced it twenty times. There were twenty piddling little fountains.

Если же проделать не одно отверстие, а двадцать, получим два десятка слабых струек. То же и с эмоциями.

"My baby.

"Моя детка.

My baby ...!"

Моя крохотка!..

"Mother!" The madness is infectious.

Мама!" - Безумие чувств заразительно. -

"My love, my one and only, precious, precious ..."

"Любимый, единственный мой, дорогой и бесценный..."

Mother, monogamy, romance.

Материнство, единобрачие, романтика любви.

High spurts the fountain; fierce and foamy the wild jet.

Ввысь бьет фонтан; неистово ярится пенная струя.

The urge has but a single outlet.

У чувства одна узенькая отдушина.

My love, my baby.

Мой любимый. Моя детка.

No wonder these poor pre-moderns were mad and wicked and miserable.

Немудрено, что эти горемыки, люди дофордовских времен, были безумны, порочны и несчастны.

Their world didn't allow them to take things easily, didn't allow them to be sane, virtuous, happy.

Мир, окружавший их, не позволял жить беспечально, не давал им быть здоровыми, добродетельными, счастливыми.

What with mothers and lovers, what with the prohibitions they were not conditioned to obey, what with the temptations and the lonely remorses, what with all the diseases and the endless isolating pain, what with the uncertainties and the pover-ty-they were forced to feel strongly.

Материнство и влюбленность, на каждом шагу запрет (а рефлекс повиновения запрету не сформирован), соблазн и одинокое потом раскаяние, всевозможные болезни, нескончаемая боль, отгораживающая от людей, шаткое будущее, нищета - все это обрекало их на сильные переживания.

And feeling strongly (and strongly, what was more, in solitude, in hopelessly individual isolation), how could they be stable?

А при сильных переживаниях - притом в одиночестве, в безнадежной разобщенности и обособленности - какая уж могла быть речь о стабильности?

"Of course there's no need to give him up.

- Разумеется, необязательно отказываться от Генри совсем.

Have somebody else from time to time, that's all.

Чередуй его с другими, вот и все.

He has other girls, doesn't he?"

Ведь он же не только с тобой?

Lenina admitted it.

- Не только, - сказала Ленайна.

"Of course he does.

- Ну, разумеется.

Trust Henry Foster to be the perfect gentle-man-always correct.

Уж Генри Фостер не нарушит правил жизни, он всегда корректен и порядочен.

And then there's the Director to think of. You know what a stickler..."

А подумай о Директоре. Ведь как неукоснительно Директор соблюдает этикет.

Nodding,

Ленайна кивнула:

"He patted me on the behind this afternoon," said Lenina.

- Да, он сегодня потрепал меня по ягодицам.

"There, you see!" Fanny was triumphant.

- Ну, вот видишь, - торжествующе сказала Фанни.

"That shows what he stands for. The strictest conventionality."

- Вот тебе пример того, как строжайше он держится приличий.

"Stability," said the Controller, "stability.

- Стабильность, - подчеркнул Главноуправитель, -устойчивость, прочность.

No civilization without social stability.

Без стабильного общества немыслима цивилизация.

No social stability without individual stability."

А стабильное общество немыслимо без стабильного члена общества.

His voice was a trumpet. Listening they felt larger, warmer.

- Голос Мустафы звучал как труба, в груди у слушателей теплело и ширилось.

The machine turns, turns and must keep on turning-for ever.

Машина вертится, работает и должна вертеться непрерывно и вечно.

It is death if it stands still.

Остановка означает смерть.

A thousand millions scrabbled the crust of the earth.

Копошился прежде на земной коре миллиард обитателей.

The wheels began to turn.

Завертелись шестерни машин.

In a hundred and fifty years there were two thousand millions.

И через сто пятьдесят лет стало два миллиарда.

Stop all the wheels.

Остановите машины.

In a hundred and fifty weeks there are once more only a thousand millions; a thousand thousand thousand men and women have starved to death.

Через сто пятьдесят не лет, а недель население земли сократится вполовину. Один миллиард умрет с голоду.

Wheels must turn steadily, but cannot turn untended.

Машины должны работать без перебоев, но они требуют ухода.

There must be men to tend them, men as steady as the wheels upon their axles, sane men, obedient men, stable in contentment.

Их должны обслуживать люди - такие же надежные, стабильные, как шестеренки и колеса, люди здоровые духом и телом, послушные, постоянно довольные.

Crying: My baby, my mother, my only, only love groaning: My sin, my terrible God; screaming with pain, muttering with fever, bemoaning old age and poverty-how can they tend the wheels?

А горемыкам, восклицавшим: "Моя детка, моя мама, мой любимый и единственный", стонавшим: "Мой грех, мой грозный Бог", кричавшим от боли, бредившим в лихорадке, оплакивавшим нищету и старость, - по плечу ли тем несчастным обслуживание машин?

And if they cannot tend the wheels ...

А если не будет обслуживания?..

The corpses of a thousand thousand thousand men and women would be hard to bury or burn.

Трупы миллиарда людей непросто было бы зарыть или сжечь.

"And after all," Fanny's tone was coaxing, "it's not as though there were anything painful or disagreeable about having one or two men besides Henry.

- И, в конце концов, - мягко уговаривала Фанни, -разве это тягостно, мучительно - иметь еще одного-двух в дополнение к Генри?

And seeing that you ought to be a little more promiscuous ..."

Ведь не тяжело тебе, а значит, обязательно надо разнообразить мужчин...

"Stability," insisted the Controller, "stability.

- Стабильность, - подчеркнул опять Главноуправитель, - стабильность.

The primal and the ultimate need.

Первооснова и краеугольный камень.

Stability.

Стабильность.

Hence all this."

Для достижения ее - все это.

With a wave of his hand he indicated the gardens, the huge building of the Conditioning Centre, the naked children furtive in the undergrowth or running across the lawns.

- Широким жестом он охватил громадные здания Центра, парк и детей, бегающих нагишом или укромно играющих в кустах.

Lenina shook her head. "Somehow," she mused, "I hadn't been feeling very keen on promiscuity lately.

Ленайна покачала головой, сказала в раздумье: - Что-то в последнее время не тянет меня к разнообразию.

There are times when one doesn't. Haven't you found that too, Fanny?"

А разве у тебя, Фанни, не бывает временами, что не хочется разнообразить?

Fanny nodded her sympathy and understanding.

Фанни кивнула сочувственно и понимающе.

"But one's got to make the effort," she said, sententiously, "one's got to play the game.

- Но надо прилагать старания, - наставительно сказала она, - надо жить по правилам.

After all, every one belongs to every one else."

Что ни говори, а каждый принадлежит всем остальным.

"Yes, every one belongs to every one else," Lenina repeated slowly and, sighing, was silent for a moment; then, taking Fanny's hand, gave it a little squeeze. "You're quite right, Fanny.

- Да, каждый принадлежит всем остальным, -повторила медленно Ленайна и, вздохнув, помолчала. Затем, взяв руку подруги, слегка сжала в своей: - Ты абсолютно права, Фанни.

As usual.

Ты всегда права.

I'll make the effort."

Я приложу старания.

Impulse arrested spills over, and the flood is feeling, the flood is passion, the flood is even madness: it depends on the force of the current, the height and strength of the barrier.

Поток, задержанный преградой, взбухает и переливается, позыв обращается в порыв, в страсть, даже в помешательство; сила потока множится на высоту и прочность препятствия.

The unchecked stream flows smoothly down its appointed channels into a calm well-being. (The embryo is hungry; day in, day out, the blood-surrogate pump unceasingly turns its eight hundred revolutions a minute.

Когда же преграды нет, поток стекает плавно по назначенному руслу в тихое море благоденствия. - Зародыш голоден, и день-деньской питает его кровезаменителем насос, давая свои восемьсот оборотов в минуту.

The decanted infant howls; at once a nurse appears with a bottle of external secretion.

Заплакал раскупоренный младенец, и тут же подошла няня с бутылочкой млечно-секреторного продукта.

Feeling lurks in that interval of time between desire and its consummation.

Эмоция таится в промежутке между позывом и его удовлетворением.

Shorten that interval, break down all those old unnecessary barriers.

Сократи этот промежуток, устрани все прежние ненужные препятствия.

"Fortunate boys!" said the Controller.

- Счастливцы вы! - воскликнул Главноуправитель.

"No pains have been spared to make your lives emotionally easy-to preserve you, so far as that is possible, from having emotions at all."

- На вас не жалели трудов, чтобы сделать вашу жизнь в эмоциональном отношении легкой, оградить вас, насколько возможно, от эмоций и переживаний вообще.

"Ford's in his flivver," murmured the D.H.C. "All's well with the world."

- Форд в своем "форде" - и в мире покой, -продекламировал вполголоса Директор.

"Lenina Crowne?" said Henry Foster, echoing the Assistant Predestina-tor's question as he zipped up his trousers.

- Ленайна Краун? - застегнув брюки на молнию, отозвался Генри Фостер.

"Oh, she's a splendid girl.

- О, это девушка великолепная.

Wonderfully pneumatic.

Донельзя пневматична.

I'm surprised you haven't had her."

Удивляюсь, как это ты не отведал ее до сих пор.

"I can't think how it is I haven't," said the Assistant Predestinator.

- Я и сам удивляюсь, - сказал помощник Предопределителя.

"I certainly will.

- Непременно отведаю.

At the first opportunity."

При первой же возможности.

From his place on the opposite side of the changing-room aisle, Bernard Marx overheard what they were saying and turned pale.

Со своего раздевального места в ряду напротив Бернард услышал этот разговор и побледнел.

"And to tell the truth," said Lenina, "I'm beginning to get just a tiny bit bored with nothing but Henry every day."

- Признаться, - сказала Ленайна, - мне и самой это чуточку прискучивать начинает, каждый день Генри да Генри.

She pulled on her left stock- ing.

- Она натянула левый чулок.

"Do you know Bernard Marx?" she asked in a tone whose excessive casualness was evidently forced.

- Ты Бернарда Маркса знаешь? - спросила она слишком уж нарочито-небрежным тоном.

Fanny looked startled. "You don't mean to say ...?"

-Ты хочешь с Бернардом? - вскинулась Фанни.

"Why not?

- А что?

Bernard's an Alpha Plus.

Бернард ведь альфа-плюсовик.

Besides, he asked me to go to one of the Savage Reservations with him.

К тому же он приглашает меня слетать с ним в дикарский заповедник - в индейскую резервацию.

I've always wanted to see a Savage Reservation."

А я всегда хотела побывать у дикарей.

"But his reputation?"

- Но у Бернарда дурная репутация!

"What do I care about his reputation?"

- А мне что за дело до его репутации?

"They say he doesn't like Obstacle Golf."

- Говорят, он гольфа не любит.

"They say, they say," mocked Lenina.

- Говорят, говорят, - передразнила Ленайна.

"And then he spends most of his time by himself-alone." There was horror in Fanny's voice.

- И потом он большую часть времени проводит нелюдимо, один, - с сильнейшим отвращением сказала Фанни.

"Well, he won't be alone when he's with me.

- Ну, со мной-то он не будет один.

And anyhow, why are people so beastly to him?

И вообще, отчего все к нему так по-свински относятся?

I think he's rather sweet."

По-моему, он милый.

She smiled to herself; how absurdly shy he had been!

- Она улыбнулась, вспомнив, как до смешного робок он был в разговоре.

Frightened almost-as though she were a World Controller and he a Gamma-Minus machine minder.

Почти испуган, как будто она Главноуправитель мира, а он дельта-минусовик из машинной обслуги.

"Consider your own lives," said Mustapha Mond.

- Поройтесь-ка в памяти, - сказал Мустафа Монд.

"Has any of you ever encountered an insurmountable obstacle?"

- Наталкивались ли вы хоть раз на непреодолимые препятствия?

The question was answered by a negative silence.

Студенты ответили молчанием, означавшим, что нет, не наталкивались.

"Has any of you been compelled to live through a long time-interval between the consciousness of a desire and its fufilment?"

- А приходилось ли кому-нибудь из вас долгое время пребывать в этом промежутке между позывом и его удовлетворением?

"Well," began one of the boys, and hesitated.

- У меня... - начал один из юнцов и замялся.

"Speak up," said the D.H.C.

- Говорите же, - сказал Директор.

"Don't keep his fordship waiting."

- Его Фордейшество ждет.

"I once had to wait nearly four weeks before a girl I wanted would let me have her."

- Мне однажды пришлось чуть не месяц ожидать, пока девушка согласилась.

"And you felt a strong emotion in consequence?"

- И, соответственно, желание усилилось?

"Horrible!"

- До невыносимости!

"Horrible; precisely," said the Controller.

- Вот именно, до невыносимости, - сказал Главноуправитель.

"Our ancestors were so stupid and short-sighted that when the first reformers came along and offered to deliver them from those horrible emotions, they wouldn't have anything to do with them."

- Наши предки были так глупы и близоруки, что когда явились первые преобразователи и указали путь избавления от этих невыносимых эмоций, то их не желали слушать.

"Talking about her as though she were a bit of meat." Bernard ground his teeth.

"Точно речь о бараньей котлете, - скрипнул зубами Бернард.

"Have her here, have her there."

- Не отведал, отведаю.

Like mutton.

Как будто она кусок мяса.

Degrading her to so much mutton. She said she'd think it over, she said she'd give me an answer this week.

Низводят ее до уровня бифштекса... Она сказала мне, что подумает, что даст до пятницы ответ.

Oh, Ford, Ford, Ford."

О господи Форде.

He would have liked to go up to them and hit them in the face-hard, again and again.

Подойти бы да в физиономию им со всего размаха, да еще раз, да еще".

"Yes, I really do advise you to try her," Henry Foster was saying.

- Я тебе настоятельно ее рекомендую, - говорил между тем Генри Фостер приятелю.

"Take Ectogenesis.

- Взять хоть эктогенез.

Pfitzner and Kawaguchi had got the whole technique worked out.

Пфицнер и Кавагучи разработали весь этот внетелесный метод размножения.

But would the Governments look at it? No.

Но правительства и во внимание его не приняли.

There was something called Christianity.

Мешало нечто, именовавшееся христианством.

Women were forced to go on being viviparous."

Женщин и дальше заставляли быть живородящими.

"He's so ugly!" said Fanny.

- Он же страшненький! - сказала Фанни.

"But I rather like his looks."

- А мне нравится, как он выглядит.

"And then so small." Fanny made a grimace; smallness was so horribly and typically low-caste.

- И такого маленького роста, - поморщилась Фанни. (Низкорослость - типичный мерзкий признак низших каст).

"I think that's rather sweet," said Lenina. "One feels one would like to pet him.

- А по моему, он милый, - сказала Ленайна - Его так и хочется погладить.

You know. Like a cat."

Ну, как котеночка.

Fanny was shocked.

Фанни брезгливо сказала:

"They say somebody made a mistake when he was still in the bottle-thought he was a Gamma and put alcohol into his blood-surrogate.

- Говорят, когда он еще был в бутыли, кто-то ошибся, подумал, он гамма, и влил ему спирту в кровезаменитель.

That's why he's so stunted."

Оттого он и щуплый вышел.

"What nonsense!" Lenina was indignant.

- Вздор какой! - возмутилась Ленайна.

"Sleep teaching was actually prohibited in England.

- В Англии запретили даже обучение во сне.

There was something called liberalism.

Было тогда нечто, именовавшееся либерализмом.

Parliament, if you know what that was, passed a law against it.

Парламент (известно ли вам это старинное понятие?) принял закон против гипнопедии.

The records survive.

Сохранились архивы парламентских актов.

Speeches about liberty of the subject.

Записи речей о свободе британского подданного.

Liberty to be inefficient and miserable.

О праве быть неудачником и горемыкой.

Freedom to be a round peg in a square hole."

Неприкаянным, неприспособленным к жизни.

"But, my dear chap, you're welcome, I assure you.

- Да что ты, дружище, я буду только рад.

You're welcome."

Милости прошу.

Henry Foster patted the Assistant Predestinator on the shoulder.

- Генри Фостер похлопал друга по плечу.

"Every one belongs to every one else, after all."

- Ведь каждый принадлежит всем остальным.

One hundred repetitions three nights a week for four years, thought Bernard Marx, who was a specialist on hypnopaedia.

"По сотне повторений три раза в неделю в течение четырех лет, - презрительно подумал Бернард; он был специалист-гипнопед.

Sixty-two thousand four hundred repetitions make one truth.

- Шестьдесят две тысячи четыреста повторений -и готова истина.

Idiots!

Идиоты!"

"Or the Caste System.

- Или взять систему каст.

Constantly proposed, constantly rejected.

Постоянно предлагалась, и постоянно отвергалась.

There was something called democracy.

Мешало нечто, именовавшееся демократией.

As though men were more than physico-chemically equal."

Как будто равенство людей заходит дальше физико-химического равенства.

"Well, all I can say is that I'm going to accept his invitation."

-А я все равно полечу с ним, - сказала Ленайна.

Bernard hated them, hated them.

"Ненавижу, ненавижу, - кипел внутренне Бернард.

But they were two, they were large, they were strong.

- Но их двое, они рослые, они сильные".

"The Nine Years' War began in A.F. 141."

-Девятилетняя война началась в 141-м году эры Форда.

"Not even if it were true about the alcohol in his blood-surrogate."

- Все равно, даже если бы ему и правда влили тогда спирту в кровезаменитель.

"Phosgene, chloropicrin, ethyl iodoacetate, diphenylcyanarsine, tri-chlormethyl, chloroformate, dichlorethyl sulphide.

- Фосген, хлорпикрин, йодуксусный этил, дифенилцианарсин, слезоточивый газ, иприт.

Not to mention hydrocyanic acid."

Не говоря уже о синильной кислоте.

"Which I simply don't believe," Lenina concluded.

- А никто не подливал, неправда, и не верю.

"The noise of fourteen thousand aeroplanes advancing in open order.

- Вообразите гул четырнадцати тысяч самолетов, налетающих широким фронтом.

But in the Kurfurstendamm and the Eighth Arrondissement, the explosion of the anthrax bombs is hardly louder than the popping of a paper bag."

Сами же разрывы бомб, начиненных сибирской язвой, звучали на Курфюрстендамм и в восьмом парижском округе не громче бумажной хлопушки.

"Because I do want to see a Savage Reservation."

- А потому что хочу побывать в диком заповеднике.

Ch 3 C6H2(N02)3+Hg(CNO) 2 =well, what?

- СН3С6Н2(NO2)3 + Н(СО)2, и что же в сумме?

An enormous hole in the ground, a pile of masonry, some bits of flesh and mucus, a foot, with the boot still on it, flying through the air and landing, flop, in the middle of the geraniums-the scarlet ones; such a splendid show that summer!

Большая воронка, груда щебня, куски мяса, комки слизи, нога в солдатском башмаке летит по воздуху и - шлеп! - приземляется среди ярко-красных гераней, так пышно цветших в то лето.

"You're hopeless, Lenina, I give you up."

- Ты неисправима, Ленайна, - остается лишь махнуть рукой.

"The Russian technique for infecting water supplies was particularly ingenious."

- Русский способ заражать водоснабжение был особенно остроумен.

Back turned to back, Fanny and Lenina continued their changing in silence.

Повернувшись друг к дружке спиной, Фанни и Ленайна продолжали одеваться уже молча.

"The Nine Years' War, the great Economic Collapse.

- Девятилетняя война, Великий экономический крах.

There was a choice between World Control and destruction.

Выбор был лишь между всемирной властью и полным разрушением.

Between stability and ..."

Между стабильностью и...

"Fanny Crowne's a nice girl too," said the Assistant Predestinator.

- Фанни Краун тоже девушка приятная, - сказал помощник Предопределителя.

In the nurseries, the Elementary Class Consciousness lesson was over, the voices were adapting future demand to future industrial supply.

В Питомнике уже отдолбили основы кастового самосознания, голоса теперь готовили будущего потребителя промышленных товаров.

"I do love flying," they whispered, "I do love flying, I do love having new clothes, I do love ..."

"Я так люблю летать, - шептали голоса, - я так люблю летать, так люблю носить все новое, так люблю..."

"Liberalism, of course, was dead of anthrax, but all the same you couldn't do things by force."

- Конечно, сибирская язва покончила с либерализмом, но все же нельзя было строить общество на принуждении.

"Not nearly so pneumatic as Lenina.

- Но Ленайна гораздо пневматичней.

Oh, not nearly."

Гораздо, гораздо.

"But old clothes are beastly," continued the untiring whisper.

- А старая одежда - бяка, - продолжалось неутомимое нашептывание.

"We always throw away old clothes.

- Старье мы выбрасываем.

Ending is better than mending, ending is better than mending, ending is better..."

Овчинки не стоят починки. Чем старое чинить, лучше новое купить; чем старое чинить, лучше...

"Government's an affair of sitting, not hitting. You rule with the brains and the buttocks, never with the fists.

- Править надо умом, а не кнутом. Не кулаками действовать, а на мозги воздействовать. Чтоб заднице не больно, а привольно.

For example, there was the conscription of consumption."

Есть у нас опыт: потребление уже однажды обращали в повинность.

"There, I'm ready," said Lenina, but Fanny remained speechless and averted.

- Вот я и готова, - сказала Ленайна, но Фанни по-прежнему молчала, не глядела.

"Let's make peace, Fanny darling."

- Ну, Фанни, милая, давай помиримся.

"Every man, woman and child compelled to consume so much a year.

- Каждого мужчину, женщину, ребенка обязали ежегодно потреблять столько-то.

In the interests of industry.

Для процветания промышленности.

The sole result ..."

А вызвали этим единственно лишь...

"Ending is better than mending.

- Чем старое чинить, лучше новое купить.

The more stitches, the less riches; the more stitches!!

Прорехи зашивать - беднеть и горевать; прорехи зашивать - беднеть и...

"One of these days," said Fanny, with dismal emphasis, "you'll get into trouble."

- Не сегодня-завтра, - раздельно и мрачно произнесла Фанни, - твое поведение доведет тебя до беды.

"Conscientious objection on an enormous scale.

- ...гражданское неповиновение в широчайшем масштабе.

Anything not to consume.

Движение за отказ от потребления.

Back to nature."

За возврат и природе...

"I do love flying. I do love flying."

- Я так люблю летать, я так люблю летать.

"Back to culture.

- За возврат к культуре.

Yes, actually to culture.

Даже к культуре, да-да.

You can't consume much if you sit still and read books."

Ведь сидя за книгой, много не потребишь.

"Do I look all right?" Lenina asked.

- Ну, как я выгляжу? - спросила Ленайна.

Her jacket was made of bottle green acetate cloth with green viscose fur; at the cuffs and collar.

На ней был ацетатный жакет бутылочного цвета, с зеленой вискозной опушкой на воротнике и рукавах.

"Eight hundred Simple Lifers were mowed down by machine guns at Golders Green."

- Уложили восемьсот сторонников простой жизни на Голдерс-Грин, скосили пулеметами.

"Ending is better than mending, ending is better than mending."

- Чем старое чинить, лучше новое купить; чем старое чинить, лучше новое купить...

Green corduroy shorts and white viscose-woollen stockings turned down below the knee.

Зеленые плисовые шорты и белые, вискозной шерсти чулочки до колен.

"Then came the famous British Museum Massacre. Two thousand culture fans gassed with dichlorethyl sulphide."

- Затем устроили Мор книгочеев: переморили горчичным газом в читальне Британского музея две тысячи человек.

A green-and-white jockey cap shaded Lenina's eyes; her shoes were bright green and highly polished.

Бело-зеленый жокейский картузик с затеняющим глаза козырьком. Туфли на Ленайне ярко-зеленые, отлакированные.

"In the end," said Mustapha Mond, "the Controllers realized that force was no good.

- В конце концов, - продолжал Мустафа Монд, -Главноуправители поняли, что насилием немногого добьешься.

The slower but infinitely surer methods of ectogenesis, neo-Pavlovian conditioning and hypnopaedia ..."

Хоть и медленней, но несравнимо верней другой способ - способ эктогенеза, формирования рефлексов и гипнопедии.

And round her waist she wore a silver-mounted green morocco-surrogate cartridge belt, bulging (for Lenina was not a freemartin) with the regulation supply of contraceptives.

А вокруг талии - широкий, из зеленого искусственного сафьяна, отделанный серебром пояс-патронташ, набитый уставным комплектом противозачаточных средств (ибо Ленайна не была неплодой).

"The discoveries of Pfitzner and Kawaguchi were at last made use of.

- Применили, наконец, открытия Пфицнера и Кавагучи.

An intensive propaganda against viviparous reproduction ..."

Широко развернута была агитация против живородящего размножения.

"Perfect!" cried Fanny enthusiastically. She could never resist Lenina's charm for long.

- Прелестно, - воскликнула Фанни в восторге, она не умела долго противиться чарам Ленайны.

"And what a perfectly sweet Malthusian belt!"

- А какой дивный мальтузианский пояс!

"Accompanied by a campaign against the Past; by the closing of museums, the blowing up of historical monuments (luckily most of them had already been destroyed during the Nine Years' War); by the suppression of all books published before A.F. 150."

- И одновременно начат поход против Прошлого, закрыты музеи, взорваны исторические памятники (большинство из них, слава Форду, и без того уже сравняла с землей Девятилетняя война), изъяты книги, выпущенные до 150-го года э. Ф.

I simply must get one like it," said Fanny.

- Обязательно и себе такой достану, - сказала Фанни.

There were some things called the pyramids, for example.

- Были, например, сооружения, именовавшиеся пирамидами.

My old black-patent bandolier..."

- Мой старый чернолаковый наплечный патронташ...

And a man called Shakespeare.

- И был некто, именовавшийся Шекспиром.

You've never heard of them of course."

Вас, конечно, не обременяли всеми этими наименованиями.

' It's an absolute disgrace-that bandolier of mine."

- Просто стыдно надевать мой чернолаковый.

'Such are the advantages of a really scientific education."

- Таковы преимущества подлинно научного образования.

'The more stitches the less riches; the more stitches the less ..."

- Овчинки не стоят починки, овчинки не стоят...

'The introduction of Our Ford's first T-Model ..."

- Дату выпуска первой модели "Т" господом нашим Фордом...

' I've had it nearly three months."

- Я уже чуть не три месяца его ношу.

' Chosen as the opening date of the new era."

- ...избрали начальной датой Новой эры.

'Ending is better than mending; ending is better ..."

- Чем старое чинить, лучше новое купить, чем старое...

'There was a thing, as I've said before, called Christianity."

- Как я уже упоминал, было тогда нечто, именовавшееся христианством.

'Ending is better than mending."

- Лучше новое купить.

' The ethics and philosophy of under-consumption ..."

- Мораль и философия недопотребления...

'I love new clothes, I love new clothes, I love ..."

- Люблю новое носить, люблю новое носить, люблю...

'So essential when there was under-production; but in an age of machines and the fixation of nitrogen-positively a crime against society."

- ...была существенно необходима во времена недопроизводства, но в век машин, в эпоху, когда люди научились связывать свободный азот воздуха, недопотребление стало прямым преступлением против общества.

'Henry Foster gave it me."

- Мне его Генри Фостер подарил.

All crosses had their tops cut and became T's.

- У всех крестов спилили верх - преобразовали в знаки "Т".

There was also a thing called God."

Было тогда некое понятие, именовавшееся Богом.

It's real morocco-surrogate."

- Это настоящий искусственный сафьян.

We have the World State now.

- Теперь у нас Мировое Государство.

And Ford's Day celebrations, and Community Sings, and Solidarity Services."

И мы ежегодно празднуем День Форда, мы устраиваем вечера песнословия и сходки единения.

Ford, how I hate them!" Bernard Marx was thinking.

"Господи Форде, как я их ненавижу", - думал Бернард.

There was a thing called Heaven; but all the same they used to drink enormous quantities of alcohol."

- Было нечто, именовавшееся Небесами; но, тем не менее, спиртное пили в огромном количестве.

' Like meat, like so much meat."

"Как бифштекс, как кусок мяса".

'There was a thing called the soul and a thing called immortality."

- Было некое понятие - душа, и некое понятие -бессмертие.

' Do ask Henry where he got it."

- Пожалуйста, узнай у Генри, где он его достал.

' But they used to take morphia and cocaine."

- Но, тем не менее, употребляли морфий и кокаин.

'And what makes it worse, she thinks of herself as meat."

"А хуже всего то, что она и сама думает о себе, как о куске мяса".

'Two thousand pharmacologists and bio-chemists were subsidized in A.P. 178."

-В 178-м году э. Ф. были соединены усилия и финансированы изыскания двух тысяч фармакологов и биохимиков.

He does look glum," said the Assistant Predestinator, pointing at Bernard Marx.

- А хмурый у малого вид, - сказал помощник Предопределителя, кивнув на Бернарда.

Six years later it was being produced commercially.

- Через шесть лет был налажен уже широкий выпуск.

The perfect drug."

Наркотик получился идеальный.

Let's bait him."

- Давай-ка подразним его.

Euphoric, narcotic, pleasantly hallucinant."

- Успокаивает, дает радостный настрой, вызывает приятные галлюцинации.

Glum, Marx, glum."

- Хмуримся, Бернард, хмуримся.

The clap on the shoulder made him start, look up. It was that brute Henry Foster.

- От хлопка по плечу Бернард вздрогнул, поднял глаза: это Генри Фостер, скотина отъявленная.

"What you need is a gramme of soma."

- Грамм сомы принять надо.

All the advantages of Christianity and alcohol; none of their defects."

- Все плюсы христианства и алкоголя - и ни единого их минуса.

Ford, I should like to kill him!"

"Убил бы скотину".

But all he did was to say,

Но вслух он сказал только:

"No, thank you," and fend off the proffered tube of tablets.

- Спасибо, не надо, - и отстранил протянутые таблетки.

Take a holiday from reality whenever you like, and come back without so much as a headache or a mythology."

- Захотелось, и тут же устраиваешь себе сомоотдых - отдых от реальности, и голова с похмелья не болит потом, и не засорена никакой мифологией.

Take it," insisted Henry Foster, "take it."

- Да бери ты, - не отставал Генри Фостер, - бери.

"Stability was practically assured."

- Это практически обеспечило стабильность.

"One cubic centimetre cures ten gloomy sentiments," said the Assistant Predestinator citing a piece of homely hypnopaedic wisdom.

- "Сомы грамм - и нету драм", - черпнул помощник Предопределителя из кладезя гипнопедической мудрости.

"It only remained to conquer old age."

- Оставалось лишь победить старческую немощь.

"Damn you, damn you!" shouted Bernard Marx.

- Катитесь вы от меня! - взорвался Бернард.

"Hoity-toity."

- Скажи пожалуйста, какие мы горячие.

"Gonadal hormones, transfusion of young blood, magnesium salts ..."

- Половые гормоны, соли магния, вливание молодой крови...

"And do remember that a gramme is better than a damn."

- К чему весь тарарам, прими-ка сомы грамм.

They went out, laughing.

- И, посмеиваясь, они вышли из раздевальной.

"All the physiological stigmata of old age have been abolished.

- Все телесные недуги старости были устранены.

And along with them, of course ..."

А вместе с ними, конечно...

"Don't forget to ask him about that Malthusian belt," said Fanny.

- Так не забудь, спроси у него насчет пояса, -сказала Фанни.

"Along with them all the old man's mental peculiarities.

- А с ними исчезли и все старческие особенности психики.

Characters remain constant throughout a whole lifetime."

Характер теперь остается на протяжении жизни неизменным.

"... two rounds of Obstacle Golf to get through before dark.

- ...до темноты успеть сыграть два тура гольфа с препятствиями.

I must fly."

Надо лететь.

"Work, play-at sixty our powers and tastes are what they were at seventeen.

- Работа, игры - в шестьдесят лет наши силы и склонности те же, что были в семнадцать.

Old men in the bad old days used to renounce, retire, take to religion, spend their time reading, thinking-thinking!"

В недобрые прежние времена старики отрекались от жизни, уходили от мира в религию, проводили время в чтении, в раздумье - сидели и думали!

"Idiots, swine!" Bernard Marx was saying to himself, as he walked down the corridor to the lift.

"Идиоты, свиньи!" - повторял про себя Бернард, идя по коридору к лифту.

"Now-such is progress-the old men work, the old men copulate, the old men have no time, no leisure from pleasure, not a moment to sit down and think-or if ever by some unlucky chance such a crevice of time should yawn in the solid substance of their distractions, there is always soma, delicious soma, half a gramme for a half-holiday, a gramme for a week-end, two grammes for a trip to the gorgeous East, three for a dark eternity on the moon; returning whence they find themselves on the other side of the crevice, safe on the solid ground of daily labour and distraction, scampering from feely to feely, from girl to pneumatic girl, from Electromagnetic Golf course to ..."

- Теперь же настолько шагнул прогресс - старые люди работают, совокупляются, беспрестанно развлекаются; сидеть и думать им некогда и недосуг, а если уж не повезет и в сплошной череде развлечений обнаружится разрыв, расселина, то ведь всегда есть сома, сладчайшая сома: принял полграмма - и получай небольшой сомоотдых; принял грамм - нырнул в сомоотдых вдвое глубже; два грамма унесут тебя в грезу роскошного Востока, а три умчат к луне на блаженную темную вечность. А возвратясь, окажешься уже на той стороне расселины, и снова ты на твердой и надежной почве ежедневных трудов и утех, снова резво порхаешь от ощущалки к ощущалке, от одной упругой девушки к другой, от электромагнитного гольфа к...

"Go away, little girl," shouted the D.H.C. angrily.

- Уходи, девочка! - прикрикнул Директор сердито.

"Go away, little boy!

- Уходи, мальчик!

Can't you see that his fordship's busy?

Не видите разве, что мешаете Его Фордейшеству?

Go and do your erotic play somewhere else."

Найдите себе другое место для эротических игр.

"Suffer little children," said the Controller.

- Пустите детей приходить ко мне, - произнес Главноуправитель.

Slowly, majestically, with a faint humming of machinery, the Conveyors moved forward, thirty-three centimters an hour.

Величаво, медленно, под тихий гул машин подвигались конвейеры - на тридцать три сантиметра в час.

In the red darkness glinted innumerable rubies.

Мерцали в красном сумраке бессчетные рубины.

Chapter Four

Глава четвертая

THE LIFT was crowded with men from the Alpha Changing Rooms, and Lenina's entry wars greeted by many friendly nods and smiles.

Лифт был заполнен мужчинами из альфа-раздевален, и Ленайну встретили дружеские, дружные улыбки и кивки.

She was a popular girl and, at one time or another, had spent a night with almost all of them.

Ее в обществе любили; почти со всеми ними - с одним раньше, с другим позже - провела она ночь.

They were dear boys, she thought, as she returned their salutations.

Милые ребята, думала она, отвечая на приветствия.

Charming boys!

Чудные ребята!

Still, she did wish that George Edzel's ears weren't quite so big (perhaps he'd been given just a spot too much parathyroid at Metre 328?).

Жаль только, что Джордж Эдзел лопоух (быть может, ему крошечку лишнего впрыснули гормона паращитовидки на 328-м метре?).

And looking at Benito Hoover, she couldn't help remembering that he was really too hairy when he took his clothes off.

А взглянув на Бенито Гувера, она невольно вспомнила, что в раздетом виде он, право, чересчур уж волосат.

Turning, with eyes a little saddened by the recollection, of Benito's curly blackness, she saw in a corner the small thin body, the melancholy face of Bernard Marx.

Глаза ее чуть погрустнели при мысли о чернокудрявости Гувера, она отвела взгляд и увидела в углу щуплую фигуру и печальное лицо Бернарда Маркса.

"Bernard!" she stepped up to him.

- Бернард! - Она подошла к нему.

"I was looking for you."

- А я тебя ищу.

Her voice rang clear above the hum of the mounting lift.

- Голос ее раздался звонко, покрывая гуденье скоростного идущего вверх лифта.

The others looked round curiously.

Мужчины с любопытством оглянулись.

"I wanted to talk to you about our New Mexico plan."

- Я насчет нашей экскурсии в Нью-Мексико.

Out of the tail of her eye she could see Benito Hoover gaping with astonishment. The gape annoyed her.

- Уголком глаза она увидела, что Бенито Гувер удивленно открыл рот.

"Surprised I shouldn't be begging to go with him again!" she said to herself.

"Удивляется, что не с ним горю желанием повторить поездку", - подумала она с легкой досадой.

Then aloud, and more warmly than ever, "I'd simply love to come with you for a week in July," she went on. (Anyhow, she was publicly proving her unfaithfulness to Henry.

Затем вслух еще горячей продолжала: - Прямо мечтаю слетать на недельку с тобой в июле. (Как бы ни было, она открыто демонстрирует сейчас, что не верна Генри Фостеру.

Fanny ought to be pleased, even though it was Bernard.)

На радость Фанни, хотя новым партнером будет все же Бернард).

"That is," Lenina gave him her most deliciously significant smile, "if you still want to have me."

То есть, - Ленайна подарила Бернарду самую чарующе многозначительную из своих улыбок, -если ты меня еще не расхотел.

Bernard's pale face flushed.

Бледное лицо Бернарда залилось краской.

"What on earth for?" she wondered, astonished, but at the same time touched by this strange tribute to her power.

"С чего он это?" - подумала она, озадаченная и в то же время тронутая этим странным свидетельством силы ее чар.

"Hadn't we better talk about it somewhere else?" he stammered, looking horribly uncomfortable.

- Может, нам бы об этом потом, не сейчас, -пробормотал он, запинаясь от смущения.

"As though I'd been saying something shocking," thought Lenina.

"Как будто я что-нибудь стыдное сказала, -недоумевала Ленайна.

"He couldn't look more upset if I'd made a dirty joke-asked him who his mother was, or something like that."

- Так сконфузился, точно я позволила себе непристойную шутку, спросила, кто его мать или тому подобное".

"I mean, with all these people about ..." He was choked with confusion.

-Не здесь, не при всех... - Он смолк, совершенно потерявшись.

Lenina's laugh was frank and wholly unmalicious.

Ленайна рассмеялась хорошим, искренним смехом.

"How funny you are!" she said; and she quite genuinely did think him funny.

- Какой же ты потешный! - сказала она, от души веселясь.

"You'll give me at least a week's warning, won't you," she went on in another tone. "I suppose we take the Blue Pacific Rocket?

- Только по крайней мере за неделю предупредишь меня, ладно? - продолжала она, отсмеявшись - Мы ведь "Синей Тихоокеанской" полетим?

Does it start from the Charing-T Tower?

Она с Черингтийской башни отправляется?

Or is it from Hampstead?"

Или из Хэмпстеда?

Before Bernard could answer, the lift came to a standstill.

Не успел еще Бернард ответить, как лифт остановился.

"Roof!" called a creaking voice.

- Крыша! - объявил скрипучий голосок.

The liftman was a small simian creature, dressed in the black tunic of an Epsilon-Minus Semi-Moron.

Лифт обслуживало обезьяноподобное существо, одетое в черную форменную куртку минус-эпсилон-полукретина.

"Roof!"

- Крыша!

He flung open the gates.

Лифтер распахнул дверцы.

The warm glory of afternoon sunlight made him start and blink his eyes.

В глаза ему ударило сиянье погожего летнего дня, он встрепенулся, заморгал.

"Oh, roof!" he repeated in a voice of rapture.

- О-о, крыша! - повторил он восхищенно.

He was as though suddenly and joyfully awakened from a dark annihilating stupor.

Он как бы очнулся внезапно и радостно от глухой, мертвящей спячки.

"Roof!"

- Крыша!

He smiled up with a kind of doggily expectant adoration into the faces of his passengers.

Подняв свое личико к лицам пассажиров, он заулыбался им с каким-то собачьим обожаньем и надеждой.

Talking and laughing together, they stepped out into the light.

Те вышли из лифта, переговариваясь, пересмеиваясь.

The liftman looked after them.

Лифтер глядел им вслед.

"Roof?" he said once more, questioningly.

- Крыша? - произнес он вопросительно.

Then a bell rang, and from the ceiling of the lift a loud speaker began, very softly and yet very imperiously, to issue its commands.

Тут послышался звонок, и с потолка кабины, из динамика, зазвучала команда, очень тихая и очень повелительная:

"Go down," it said, "go down.

- Спускайся вниз, спускайся вниз.

Floor Eighteen.

На девятнадцатый этаж.

Go down, go down.

Спускайся вниз.

Floor Eighteen.

На девятнадцатый этаж.

Go down, go ..."

Спускайся...

The liftman slammed the gates, touched a button and instantly dropped back into the droning twilight of the well, the twilight of his own habitual stupor.

Лифтер захлопнул дверцы, нажал кнопку и в тот же миг канул в гудящий сумрак шахты, в сумрак обычной своей спячки.

It was warm and bright on the roof.

Тепло и солнечно было на крыше.

The summer afternoon was drowsy with the hum of passing helicopters; and the deeper drone of the rocket-planes hastening, invisible, through the bright sky five or six miles overhead was like a caress on the soft air.

Успокоительно жужжали пролетающие вертопланы; рокотали ласково и густо ракетопланы, невидимо несущиеся в ярком небе, километрах в десяти над головой.

Bernard Marx drew a deep breath.

Бернард набрал полную грудь воздуха.

He looked up into the sky and round the blue horizon and finally down into Lenina's face.

Устремил взгляд в небо, затем на голубые горизонты, затем на Ленайну.

"Isn't it beautiful!" His voice trembled a little.

- Красота какая! - голос его слегка дрожал.

She smiled at him with an expression of the most sympathetic understanding.

Она улыбнулась ему задушевно, понимающе.

"Simply perfect for Obstacle Golf," she answered rapturously.

- Погода просто идеальная для гольфа, - упоенно молвила она.

"And now I must fly, Bernard.

- А теперь, Бернард, мне надо лететь.

Henry gets cross if I keep him waiting.

Генри сердится, когда я заставляю его ждать.

Let me know in good time about the date."

Значит, сообщишь мне заранее о дате поездки.

And waving her hand she ran away across the wide flat roof towards the hangars.

- И, приветно махнув рукой, она побежала по широкой плоской крыше к ангарам.

Bernard stood watching the retreating twinkle of the white stockings, the sunburnt knees vivaciously bending and unbending again, again, and the softer rolling of those well-fitted corduroy shorts beneath the bottle green jacket.

Бернард стоял и глядел, как мелькают, удаляясь, белые чулочки, как проворно разгибаются и сгибаются - раз-два, раз-два - загорелые коленки и плавней, колебательней движутся под темно-зеленым жакетом плисовые, в обтяжку шорты.

His face wore an expression of pain.

На лице Бернарда выражалось страданье.

"I should say she was pretty," said a loud and cheery voice just behind him.

- Ничего не скажешь, хороша, - раздался за спиной у него громкий и жизнерадостный голос.

Bernard started and looked around.

Бернард вздрогнул, оглянулся.

The chubby red face of Benito Hoover was beaming down at him-beaming with manifest cordiality.

Над ним сияло красное щекастое лицо Бенито Гувера- буквально лучилось дружелюбием и сердечностью.

Benito was notoriously good-natured.

Бенито славился своим добродушием.

People said of him that he could have got through life without ever touching soma.

О нем говорили, что он мог бы хоть всю жизнь прожить без сомы.

The malice and bad tempers from which other people had to take holidays never afflicted him.

Ему не приходилось, как другим, глушить приступы дурного или злого настроения.

Reality for Benito was always sunny.

Для Бенито действительность всегда была солнечна.

"Pneumatic too. And how!"

- И пневматична жутко!

Then, in another tone: "But, I say," he went on, "you do look glum!

Но послушай, - продолжал Бенито, посерьезнев, -у тебя вид такой хмурый!

What you need is a gramme of soma."

Таблетка сомы, вот что тебе нужно.

Diving into his right-hand trouser-pocket, Benito produced a phial.

- Из правого кармана брюк он извлек флакончик.

"One cubic centimetre cures ten gloomy ... But, I say!"

- Сомы грамм - и нету др... Куда ж ты?

Bernard had suddenly turned and rushed away.

Но Бернард, отстранившись, торопливо шагал уже прочь.

Benito stared after him.

Бенито поглядел вслед, подумал озадаченно:

"What can be the matter with the fellow?" he wondered, and, shaking his head, decided that the story about the alcohol having been put into the poor chap's blood-surrogate must be true.

"Что это с парнем творится?" - покачал головой и решил, что Бернарду и впрямь, пожалуй, влили спирту в кровезаменитель.

"Touched his brain, I suppose."

"Видно, повредили мозг бедняге".

He put away the soma bottle, and taking out a packet of sex-hormone chewing-gum, stuffed a plug into his cheek and walked slowly away towards the hangars, ruminating.

Он спрятал сому, достал пачку жевательной сексгормональной резинки, сунул брикетик за щеку и неторопливо двинулся к ангарам, жуя на ходу.

Henry Foster had had his machine wheeled out of its lock-up and, when Lenina arrived, was already seated in the cockpit, waiting.

Фостеру выкатили уже из ангара вертоплан, и, когда Ленайна подбежала, он сидел в кабине, ожидая.

"Four minutes late," was all his comment, as she climbed in beside him.

Она села рядом. - На четыре минуты опоздала, -кратко констатировал Генри.

He started the engines and threw the helicopter screws into gear.

Запустил моторы, включил верхние винты.

The machine shot vertically into the air.

Машина взмыла вертикально.

Henry accelerated; the humming of the propeller shrilled from hornet to wasp, from wasp to mosquito; the speedometer showed that they were rising at the best part of two kilometres a minute.

Генри нажал на акселератор; гуденье винтов из густого шмелиного стало осиным, затем истончилось в комариный писк; тахометр показывал, что скорость подъема равна почти двум километрам в минуту.

London diminished beneath them.

Лондон шел вниз, уменьшаясь.

The huge table-topped buildings were no more, in a few seconds, than a bed of geometrical mushrooms sprouting from the green of park and garden.

Еще несколько секунд, и огромные плосковерхие здания обратились в кубистические подобья грибов, торчащих из садовой и парковой зелени.

In the midst of them, thin-stalked, a taller, slenderer fungus, the Charing-T Tower lifted towards the sky a disk of shining concrete.

Среди них был гриб повыше и потоньше - это Черингтийская башня взносила на тонкой ноге свою бетонную тарель, блестящую на солнце.

Like the vague torsos of fabulous athletes, huge fleshy clouds lolled on the blue air above their heads.

Как дымчатые торсы сказочных атлетов, висели в синих высях сытые громады облаков.

Out of one of them suddenly dropped a small scarlet insect, buzzing as it fell.

Внезапно из облака выпала, жужжа, узкая, алого цвета букашка и устремилась вниз.

"There's the Red Rocket," said Henry, "just come in from New York."

- "Красная Ракета" прибывает из Нью-Йорка, -сказал Генри.

Looking at his watch. "Seven minutes behind time," he added, and shook his head.

Взглянул на часики, прибавил: - На семь минут запаздывает, - и покачал головой.

"These Atlantic services-they're really scandalously unpunctual."

- Эти атлантические линии возмутительно непунктуальны.

He took his foot off the accelerator.

Он снял ногу с акселератора.

The humming of the screws overhead dropped an octave and a half, back through wasp and hornet to bumble bee, to cockchafer, to stag-beetle.

Шум лопастей понизился на полторы октавы -пропев снова осой, винты загудели шершнем, шмелем, хрущом и, еще басовитей, жуком-рогачом.

The upward rush of the ma- chine slackened off; a moment later they were hanging motionless in the air.

Подъем замедлился; еще мгновенье - и машина повисла в воздухе.

Henry pushed at a lever; there was a click.

Г енри двинул от себя рычаг; щелкнуло переключение.

Slowly at first, then faster and faster, till it was a circular mist before their eyes, the propeller in front of them began to revolve.

Сперва медленно, затем быстрей, быстрей завертелся передний винт и обратился в зыбкий круг.

The wind of a horizontal speed whistled ever more shrilly in the stays.

Все резче засвистел в расчалках ветер.

Henry kept his eye on the revolution-counter; when the needle touched the twelve hundred mark, he threw the helicopter screws out of gear.

Генри следил за стрелкой; когда она коснулась метки "1200", он выключил верхние винты.

The machine had enough forward momentum to be able to fly on its planes.

Теперь машину несла сама поступательная тяга.

Lenina looked down through the window in the floor between her feet.

Ленайна глядела в смотровое окно у себя под ногами, и полу.

They were flying over the six kilometre zone of park-land that separated Central London from its first ring of satellite suburbs.

Они пролетали над шестикилометровой парковой зоной, отделяющей Лондон-центр от первого кольца пригородов-спутников.

The green was maggoty with fore-shortened life.

Зелень кишела копошащимися куцыми фигурками.

Forests of Centrifugal Bumble-puppy towers gleamed between the trees.

Между деревьями густо мелькали, поблескивали башенки центробежной лапты.

Near Shepherd's Bush two thousand Beta-Minus mixed doubles were playing Riemann-surface tennis.

В районе Шепардс-Буш две тысячи бета-минусовых смешанных пар играли в теннис на римановых поверхностях.

A double row of Escalator Fives Courts lined the main road from Notting Hill to Willesden.

Не пустовали и корты для эскалаторного хэндбола, с обеих сторон окаймляющие дорогу от Ноттинг-Хилла до Уилсдена.

In the Ealing stadium a Delta gymnastic display and community sing was in progress.

На Илингском стадионе дельты проводили гимнастический парад и праздник песнословия.

"What a hideous colour khaki is," remarked Lenina, voicing the hyp-nopaedic prejudices of her caste.

- Какой у них гадкий цвет - хаки, - выразила вслух Ленайна гипнопедический предрассудок своей касты.

The buildings of the Hounslow Feely Studio covered seven and a half hectares.

В Хаунслоу на семи с половиной гектарах раскинулась ощущальная киностудия.

Near them a black and khaki army of labourers was busy re-vitrifying the surface of the Great West Road.

А неподалеку армия рабочих в хаки и черном обновляла стекловидное покрытие Большой западной магистрали.

One of the huge travelling crucibles was being tapped as they flew over.

Как раз в этот момент открыли лётку одного из передвижных плавильных тиглей.

The molten stone poured out in a stream of dazzling incandescence across the road, the asbestos rollers came and went; at the tail of an insulated watering cart the steam rose in white clouds.

Слепяще-раскаленным ручьем тек по дороге каменный расплав; асбестовые тяжкие катки двигались взад-вперед; бело клубился пар из-под термозащищенной поливальной цистерны.

At Brentford the Television Corporation's factory was like a small town.

Целым городком встала навстречу фабрика Телекорпорации в Бредфорде.

"They must be changing the shift," said Lenina.

- У них, должно быть, сейчас пересменка, -сказала Ленайна.

Like aphides and ants, the leaf-green Gamma girls, the black Semi-Morons swarmed round the entrances, or stood in queues to take their places in the monorail tram-cars.

Подобно тлям и муравьям, роились у входов лиственно-зеленые гамма-работницы и черные полукретины стояли в очередях к монорельсовым трамваям.

Mulberry-coloured Beta-Minuses came and went among the crowd.

Там и сям в толпе мелькали темно-красные бета-минусовики.

The roof of the main building was alive with the alighting and departure of helicopters.

Кипело движение на крыше главного здания, одни вертопланы садились, другие взлетали.

"My word," said Lenina, "I'm glad I'm not a Gamma."

- А, ей-Форду, хорошо, что я не гамма, -проговорила Ленайна.

Ten minutes later they were at Stoke Poges and had started their first round of Obstacle Golf.

Десятью минутами поздней, приземлившись в Сток-Поджес, они уже начали свой первый круг гольфа с препятствиями.

§2 WITH eyes for the most part downcast and, if ever they lighted on a fellow creature, at once and furtively averted, Bernard hastened across the roof.

Бернард торопливо шел по крыше, пряча глаза, если и встречался взглядом с кем-либо, то бегло, тут же снова потупляясь.

He was like a man pursued, but pursued by enemies he does not wish to see, lest they should seem more hostile even than he had supposed, and he himself be made to feel guiltier and even more helplessly alone.

Шел, точно за ним погоня и он не хочет видеть преследователей: а вдруг они окажутся еще враждебней даже, чем ему мнится, и тяжелее тогда станет ощущение какой-то вины и еще беспомощнее одиночество.

"That horrible Benito Hoover!"

"Этот несносный Бенито Гувер!"

And yet the man had meant well enough.

А ведь Гувера не злоба толкала, а добросердечие.

Which only made it, in a way, much worse.

Но положение от этого лишь намного хуже.

Those who meant well behaved in the same way as those who meant badly.

Не желающие зла точно так же причиняют ему боль, как и желающие.

Even Lenina was making him suffer.

Даже Ленайна приносит страдание.

He remembered those weeks of timid indecision, during which he had looked and longed and despaired of ever having the courage to ask her.

Он вспомнил те недели робкой нерешительности, когда он глядел издали и тосковал, не отваживаясь подойти.

Dared he face the risk of being humiliated by a contemptuous refusal?

Что если напорешься на унизительный, презрительный отказ?

But if she were to say yes, what rapture!

Но если скажет "да" - какое счастье!

Well, now she had said it and he was still wretched-wretched that she should have thought it such a perfect afternoon for Obstacle Golf, that she should have trotted away to join Henry Foster, that she should have found him funny for not wanting to talk of their most private affairs in public.

И вот Ленайна сказала "да", а он по-прежнему несчастлив, несчастлив потому, что она нашла погоду "идеальной для гольфа", что бегом побежала к Г енри Фостеру, что он, Бернард, показался ей "потешным" из-за нежелания при всех говорить о самом интимном.

Wretched, in a word, because she had behaved as any healthy and virtuous English girl ought to behave and not in some other, abnormal, extraordinary way.

Короче, потому несчастен, что она вела себя, как всякая здоровая и добродетельная жительница Англии, а не как-то иначе, странно, ненормально.

He opened the door of his lock-up and called to a lounging couple of Delta-Minus attendants to come and push his machine out on to the roof.

Он открыл двери своего ангарного отсека и подозвал двух лениво сидящих дельта-минусовиков из обслуживающего персонала, чтобы выкатили вертоплан на крышу.

The hangars were staffed by a single Bokanovsky Group, and the men were twins, identically small, black and hideous.

Персонал ангаров составляли близнецы из одной группы Бокановского - все тождественно маленькие, черненькие и безобразненькие.

Bernard gave his orders in the sharp, rather arrogant and even offensive tone of one who does not feel himself too secure in his superiority.

Бернард отдавал им приказания резким, надменным, даже оскорбительным тоном, к какому прибегает человек, не слишком уверенный в своем превосходстве.

To have dealings with members of the lower castes was always, for Bernard, a most distressing experience.

Иметь дело с членами низших каст было Бернарду всегда мучительно.

For whatever the cause (and the current gossip about the alcohol in his blood-surrogate may very likely-for accidents will happen-have been true) Bernard's physique as hardly better than that of the average Gamma.

Правду ли, ложь представляли слухи насчет спирта, по ошибке влитого в его кровезаменитель (а такие ошибки случались), но физические данные у Бернарда едва превышали уровень гаммовика.

He stood eight centimetres short of the standard Alpha height and was slender in proportion.

Бернард был на восемь сантиметров ниже, чем определено стандартом для альф, и соответственно щуплее нормального.

Contact with members of he lower castes always reminded him painfully of this physical inadequacy.

При общении с низшими кастами он всякий раз болезненно осознавал свою невзрачность.

"I am I, and wish I wasn't"; his self- consciousness was acute and stressing.

"Я - это я; уйти бы от себя". Его мучило острое чувство неполноценности.

Each time he found himself looking on the level, instead of downward, into a Delta's face, he felt humiliated.

Когда глаза его оказывались вровень с глазами дельтовика (а надо бы сверху вниз глядеть), он неизменно чувствовал себя униженным.

Would the creature treat him with the respect due to his caste?

Окажет ли ему должное уважение эта тварь?

The question haunted him.

Сомнение его терзало.

Not without reason.

И не зря.

For Gammas, Deltas and Epsilons had been to some extent conditioned to associate corporeal mass with social superiority.

Ибо гаммы, дельты и эпсилоны приучены были в какой-то мере связывать кастовое превосходство с крупнотелостью.

Indeed, a faint hypnopaedic prejudice in favour of size was universal.

Да и во всем обществе чувствовалось некоторое гипнопедическое предубеждение в пользу рослых, крупных.

Hence the laughter of the women to whom he made proposals, the practical joking of his equals among the men.

Отсюда смех, которым женщины встречали предложение Бернарда; отсюда шуточки мужчин, его коллег.

The mockery made him feel an outsider; and feeling an outsider he behaved like one, which increased the prejudice against him and intensified the contempt and hostility aroused by his physical defects.

Из-за насмешек он ощущал себя чужим, а стало быть, и вел себя как чужой - и этим усугублял предубеждение против себя, усиливал презрение и неприязнь, вызываемые его щуплостью.

Which in turn increased his sense of being alien and alone.

Что, в свою очередь, усиливало его чувство одиночества и чуждости.

A chronic fear of being slighted made him avoid his equals, made him stand, where his inferiors were concerned, self-consciously on his dignity.

Из боязни наткнуться на неуважение он избегал людей своего круга, а с низшими вел себя преувеличенно гордо.

How bitterly he envied men like Henry Foster and Benito Hoover!

Как жгуче завидовал он таким, как Г енри Фостер и Бенито Гувер!

Men who never had to shout at an Epsilon to get an order obeyed; men who took their position for granted; men who moved through the caste system as a fish through water-so utterly at home as to be unaware either of themselves or of the beneficent and comfortable element in which they had their being.

Им-то не надо кричать для того, чтобы эпсилон исполнил приказание; для них повиновенье низших каст само собою разумеется; они в системе каст - словно рыбы в воде - настолько дома, в своей уютной, благодетельной стихии, что не ощущают ни ее, ни себя в ней.

Slackly, it seemed to him, and with reluctance, the twin attendants wheeled his plane out on the roof.

С прохладцей, неохотно, как показалось ему, обслуга выкатила вертоплан на крышу.

"Hurry up!" said Bernard irritably.

- Живей! - произнес Бернард раздраженно.

One of them glanced at him.

Один из близнецов взглянул на него.

Was that a kind of bestial derision that he detected in those blank grey eyes?

Не скотская ли издевочка мелькнула в пустом взгляде этих серых глаз?

"Hurry up!" he shouted more loudly, and there was an ugly rasp in his voice.

- Живей! - крикнул Бернард с каким-то уже скрежетом в голосе.

He climbed into the plane and, a minute later, was flying southwards, towards the river.

Влез в кабину и полетел на юг, к Темзе.

The various Bureaux of Propaganda and the College of Emotional Engineering were housed in a single sixty-story building in Fleet Street.

Институт технологии чувств помещался в шестидесятиэтажном здании на Флит-стрит.

In the basement and on the low floors were the presses and offices of the three great London newspapers-777e Hourly Radio, an upper-caste sheet, the pale green Gamma Gazette, and, on khaki paper and in words exclusively of one syllable, The Delta Mirror.

Цокольный и нижние этажи были отданы редакциям и типографиям трех крупнейших лондонских газет, здесь издавались "Ежечасные радиовести" для высших каст, бледно-зеленая "Гамма-газета", а также "Дельта-миррор", выходящая на бумаге цвета хаки и содержащая слова исключительно односложные.

Then came the Bureaux of Propaganda by Television, by Feeling Picture, and by Synthetic Voice and Music respectively-twenty-two floors of them.

В средних двадцати двух этажах находились разнообразные отделы пропаганды: телевизионной, ощущальной, синтетически-голосовой и синтетически-музыкальной.

Above were the search laboratories and the padded rooms in which Sound- Track Writers and Synthetic Composers did the delicate work.

Над ними помещались исследовательские лаборатории и защищенные от шума кабинеты, где занимались своим тонким делом звукосценаристы и творцы синтетической музыки.

The top eighteen floors were occupied the College of Emotional Engineering.

На долю института приходились верхние восемнадцать этажей.

Bernard landed on the roof of Propaganda House and stepped out.

Приземлившись на крыше здания, Бернард вышел из кабины.

"Ring down to Mr. Helmholtz Watson," he ordered the Gamma-Plus porter, "and tell him that Mr. Bernard Marx is waiting for him on the roof."

-Позвоните мистеру Гельмгольцу Уотсону,-велел он дежурному гамма-плюсовику, - скажите ему, что мистер Бернард Маркс ожидает на крыше.

He sat down and lit a cigarette.

Бернард присел, закурил сигарету.

Helmholtz Watson was writing when the message came down.

Звонок застал Гельмгольца Уотсона за рабочим столом.

"Tell him I'm coming at once," he said and hung up the receiver. Then, turning to his secretary, "I'll leave you to put my things away," he went on in the same official and impersonal tone; and, ignoring her lustrous smile, got up and walked briskly to the door.

- Передайте, что я сейчас поднимусь, - сказал Г ельмгольц и положил трубку; дописав фразу, он обратился к своей секретарше тем же безразлично-деловым тоном: - Будьте так добры прибрать мои бумаги, - и, без внимания оставив ее лучезарную улыбку, энергичным шагом направился к дверям.

He was a powerfully built man, deep-chested, broad-shouldered, massive, and yet quick in his movements, springy and agile.

Г ельмгольц был атлетически сложен, грудь колесом, плечист, массивен, но в движениях быстр и пружинист.

The round strong pillar of his neck supported a beautifully shaped head.

Мощную колонну шеи венчала великолепная голова.

His hair was dark and curly, his features strongly marked.

Темные волосы вились, крупные черты лица отличались выразительностью.

In a forcible emphatic way, he was handsome and looked, as his secretary was never tired of repeating, every centimetre an Alpha Plus.

Он был красив резкой мужской красотой, настоящий альфа-плюсовик "от темени до пневматических подошв", как говаривала восхищенно секретарша.

By profession he was a lecturer at the College of Emotional Engineering (Department of Writing) and the intervals of his educational activities, a working Emotional Engineer. He wrote regularly for The Hourly Radio, composed feely scenarios, and had the happiest knack for slogans and hyp-nopaedic rhymes.

По профессии он был лектор-преподаватель, работал на институтской кафедре творчества и прирабатывал как технолог-формовщик чувств: сочинял ощущальные киносценарии, сотрудничал в "Ежечасных радиовестях", с удивительной легкостью и ловкостью придумывал гипнопедические стишки и рекламные броские фразы.

"Able," was the verdict of his superiors.

"Способный малый", - отзывалось о нем начальство.

"Perhaps, (and they would shake their heads, would significantly lower their voices) "a little too able."

"Быть может, - и тут старшие качали головой, многозначительно понизив голос, - немножко даже чересчур способный".

Yes, a little too able; they were right.

Да, немножко чересчур; правы старшие.

A mental excess had produced in Helmholtz Watson effects very similar to those which, in Bernard Marx, were the result of a physical defect.

Избыток умственных способностей обособил Гельмгольца и привел почти к тому же, к чему привел Бернарда телесный недостаток.

Too little bone and brawn had isolated Bernard from his fellow men, and the sense of this apartness, being, by all the current standards, a mental excess, became in its turn a cause of wider separation.

Бернарда отгородила от коллег невзрачность, щуплость, и возникшее чувство обособленности (чувство умственно-избыточное по всем нынешним меркам) в свою очередь стало причиной еще большего разобщения.

That which had made Helmholtz so uncomfortably aware of being himself and all alone was too much ability.

А Гельмгольца - того талант заставил тревожно ощутить свою озабоченность и одинокость.

What the two men shared was the knowledge that they were indi- viduals.

Общим у обоих было сознание своей индивидуальности.

But whereas the physically defective Bernard had suffered all his life from the consciousness of being separate, it was only quite recently that, grown aware of his mental excess, Helmholtz Watson had also become aware of his difference from the people who surrounded him.

Но физически неполноценный Бернард всю жизнь страдал от чувства отчужденности, а Гельмгольц совсем лишь недавно, осознав свою избыточную умственную силу, одновременно осознал и свою несхожесть с окружающими.

This Escalator-Squash champion, this indefatigable lover (it was said that he had had six hundred and forty different girls in under four years), this admirable committee man and best mixer had realized quite suddenly that sport, women, communal activities were only, so far as he was concerned, second bests.

Этот теннисист-чемпион, этот неутомимый любовник (говорили, что за каких-то неполные четыре года он переменил шестьсот сорок девушек), этот деятельнейший член комиссий и душа общества внезапно обнаружил, что спорт, женщины, общественная деятельность служат ему лишь плохонькой заменой чего-то другого.

Really, and at the bottom, he was interested in something else. But in what? In what?

По-настоящему, глубинно его влечет иное. Но что именно?

That was the problem which Bernard had come to discuss with him-or rather, since it was always Helmholtz who did all the talking, to listen to his friend discussing, yet once more.

Вот об этом-то и хотел опять поговорить с ним Бернард, вернее, послушать, что скажет друг, ибо весь разговор вел неизменно Гельмгольц.

Three charming girls from the Bureau of Propaganda by Synthetic Voice waylaid him as he stepped out of the lift.

При выходе из лифта Уотсону преградили путь три обворожительных сотрудницы Синтетически-голосового отдела.

"Oh, Helmholtz, darling, do come and have a picnic supper with us on Exmoor." They clung round him imploringly.

- Ах, душка Гельмгольц, пожалуйста, поедем с нами в Эксмур на ужин-пикничок, - стали они умоляюще льнуть к нему.

He shook his head, he pushed his way through them. "No, no."

- Нет, нет, - покачал он головой, пробиваясь сквозь девичий заслон.

"We're not inviting any other man."

- Мы только тебя одного приглашаем!

But Helmholtz remained unshaken even by this delightful promise.

Но даже эта заманчивая перспектива не поколебала Гельмгольца.

"No," he repeated,

- Нет, - повторил он, решительно шагая.

"I'm busy."

- Я занят.

And he held resolutely on his course. The girls trailed after him.

Но девушки шли следом.

It was not till he had actually climbed into Bernard's plane and slammed the door that they gave up pursuit. Not without reproaches.

Он сел в кабину к Бернарду, захлопнул дверцу. Вдогонку Г ельмгольцу полетели прощальные укоры.

"These women!" he said, as the machine rose into the air.

- Ох, эти женщины! - сказал он, когда машина поднялась в воздух.

"These women!"

- Ох, эти женщины!

And he shook his head, he frowned.

- И покачал опять головой, нахмурился.

"Too awful," Bernard hypocritically agreed, wishing, as he spoke the words, that he could have as many girls as Helmholtz did, and with as little trouble.

- Беда прямо. - Спасенья нет, - поддакнул Бернард, а сам подумал: "Мне бы иметь столько девушек и так запросто".

He was seized with a sudden urgent need to boast.

Ему неудержимо захотелось похвастаться перед Гельмгольцем.

"I'm taking Lenina Crowne to New Mexico with me," he said in a tone as casual as he could make it.

- Я беру Ленайну Краун с собой в Нью-Мексико, -сказал он как можно небрежней.

"Are you?" said Helmholtz, with a total absence of interest.

- Неужели, - произнес Гельмгольц без всякого интереса.

Then after a little pause, "This last week or two," he went on, "I've been cutting all my committees and all my girls.

И продолжал после небольшой паузы: - Вот уже недели две, как я отставил и все свои свидания и заседания.

You can't imagine what a hullaba- loo they've been making about it at the College.

Ты не представляешь, какой из-за этого поднят шум в институте.

Still, it's been worth it, I think.

Но игра, по-моему, стоит свеч.

The effects ..." He hesitated.

В результате... - Он помедлил.

"Well, they're odd, they're very odd."

- Необычный получается результат, весьма необычный.

A physical shortcoming could produce a kind of mental excess.

Телесный недостаток может повести к, своего рода, умственному избытку.

The process, it seemed, was reversible.

Но получается, что и наоборот бывает.

Mental excess could produce, for its own purposes, the voluntary blindness and deafness of deliberate solitude, the artificial impotence of asceticism.

Умственный избыток может вызвать в человеке сознательную, целенаправленную слепоту и глухоту умышленного одиночества, искусственную холодность аскетизма.

The rest of the short flight was accomplished in silence.

Остаток краткого пути они летели молча.

When they had arrived and were comfortably stretched out on the pneumatic sofas in Bernard's room, Helmholtz began again.

Потом, удобно расположась на пневматических диванах в комнате у Бернарда, они продолжили разговор.

Speaking very slowly, "Did you ever feel," he asked, "as though you had something inside you that was only waiting for you to give it a chance to come out?

- Приходилось ли тебе ощущать, - очень медленно заговорил Гельмгольц, - будто у тебя внутри что-то такое есть и просится на волю, хочет проявиться?

Some sort of extra power that you aren't us-ing-you know, like all the water that goes down the falls instead of through the turbines?"

Будто некая особенная сила пропадает в тебе попусту, вроде как река стекает вхолостую, а могла бы вертеть турбины.

He looked at Bernard questioningly.

- Он вопросительно взглянул на Бернарда.

"You mean all the emotions one might be feeling if things were different?"

- Ты имеешь в виду те эмоции, которые можно было перечувствовать при ином образе жизни?

Helmholtz shook his head.

Гельмгольц отрицательно мотнул головой.

"Not quite.

- Не совсем.

I'm thinking of a queer feeling I sometimes get, a feeling that I've got something important to say and the power to say it-only I don't know what it is, and I can't make any use of the power.

Я о странном ощущении, которое бывает иногда, будто мне дано что-то важное сказать и дана способность выразить это что-то, но только не знаю, что именно, и способность моя пропадает без пользы.

If there was some different way of writing ... Or else something else to write about ..." He was silent; then,

Если бы по-другому писать... Или о другом о чем-то... - Он надолго умолк.

"You see," he went on at last, "I'm pretty good at inventing phrases-you know, the sort of words that suddenly make you jump, almost as though you'd sat on a pin, they seem so new and exciting even though they're about something hypnopaedically obvious.

- Видишь ли, - произнес он, наконец, - я ловок придумывать фразы, слова, заставляющие встрепенуться, как от резкого укола, такие внешне новые и будоражащие, хотя содержание у них гипнопедически-банальное.

But that doesn't seem enough.

Но этого мне как-то мало.

It's not enough for the phrases to be good; what you make with them ought to be good too."

Мало, чтобы фразы были хороши; надо, чтобы целость, суть, значительна была и хороша.

"But your things are good, Helmholtz." "Oh, as far as they go."

- Но, Гельмгольц, вещи твои и в целом хороши.

Helmholtz shrugged his shoulders.

Гельмгольц пожал плечами.

"But they go such a little way.

- Для своего масштаба.

They aren't important enough, somehow.

Но масштаб-то у них крайне мелкий. Маловажные я даю вещи.

I feel I could do something much more important.

А чувствую, что способен дать что-то гораздо более значительное.

Yes, and more intense, more violent.

И более глубокое, взволнованное.

But what?

Но что?

What is there more important to say?

Есть ли у нас темы более значительные?

And how can one be violent about the sort of things one's expected to write about?

А то, о чем пишу, может ли оно меня взволновать?

Words can be like X-rays, if you use them properly-they'll go through anything.

При правильном их применении слова способны быть всепроникающими, как рентгеновские лучи.

You read and you're pierced.

Прочтешь - и ты уже пронизан и пронзен.

That's one of the things I try to teach my students-how to write piercingly.

Вот этому я и стараюсь среди прочего научить моих студентов - искусству всепронизывающего слова.

But what on earth's the good of being pierced by an article about a Community Sing, or the latest improvement in scent organs?

Но на кой нужна пронзительность статье, об очередном фордослужении или о новейших усовершенствованиях в запаховой музыке?

Besides, can you make words really piercing-you know, like the very hardest X-rays-when you're writing about that sort of thing?

Да и можно ли найти слова по-настоящему пронзительные - подобные, понимаешь ли, самым жестким рентгеновским лучам, - когда пишешь на такие темы?

Can you say something about nothing?

Можно ли сказать нечто, когда перед тобой ничто?

That's what it finally boils down to.

Вот к чему, в конце концов, сводится дело.

I try and I try

Я стараюсь, силюсь...

"Hush!" said Bernard suddenly, and lifted a warning finger; they listened.

- Тшш! - произнес вдруг Бернард и предостерегающе поднял палец.

"I believe there's somebody at the door," he whispered.

- Кто-то там, по-моему, за дверью, - прошептал он.

Helmholtz got up, tiptoed across the room, and with a sharp quick movement flung the door wide open.

Гельмгольц встал, на цыпочках подошел к двери и распахнул ее рывком.

There was, of course, nobody there.

Разумеется, никого там не оказалось.

"I'm sorry," said Bernard, feeling and looking uncomfortably foolish.

- Прости, - сказал Бернард виновато, с глупо-сконфуженным видом.

"I suppose I've got things on my nerves a bit.

- Должно быть, нервы расшатались.

When people are suspicious with you, you start being suspicious with them."

Когда человек окружен недоверием, то начинает сам не доверять.

He passed his hand across his eyes, he sighed, his voice became plaintive.

Он провел ладонью по глазам, вздохнул, голос его звучал горестно.

He was justifying himself.

Он продолжал оправдываться.

"If you knew what I'd had to put up with recently," he said almost tearfully-and the uprush of his self-pity was like a fountain suddenly released.

- Если бы ты знал, что я перетерпел за последнее время, - сказал он почти со слезами. На него нахлынула, его затопила волна жалости к себе.

"If you only knew!"

- Если бы ты только знал!

Helmholtz Watson listened with a certain sense of discomfort.

Г ельмгольц слушал с чувством какой-то неловкости.

"Poor little Bernard!" he said to himself.

Жалко ему было бедняжку Бернарда.

But at the same time he felt rather ashamed for his friend.

Но в то же время и стыдновато за друга.

He wished Bernard would show a little more pride.

Не мешало бы Бернарду иметь немного больше самоуважения.

Chapter Five

Главая пятая

BY EIGHT O'CLOCK the light was failing.

К восьми часам стало смеркаться.

The loud speaker in the tower of the Stoke Poges Club House began, in a more than human tenor, to announce the closing of the courses.

Из рупоров на башне Гольф-клуба зазвучал синтетический тенор, оповещая о закрытии площадок.

Lenina and Henry abandoned their game and walked back towards the Club.

Ленайна и Генри прекратили игру и направились к домам клуба.

From the grounds of the Internal and External Secretion Trust came the lowing of those thousands of cattle which provided, with their hormones and their milk, the raw materials for the great factory at Farnham Royal.

Из-за ограды Треста внутренней и внешней секреции слышалось тысячеголосое мычание скота, чье молоко и чьи гормоны шли основным сырьем на большую фабрику в Фарнам-Ройал.

An incessant buzzing of helicopters filled the twilight.

Непрестанный вертопланный гул полнил сумерки.

Every two and a half minutes a bell and the screech of whistles announced the departure of one of the light monorail trains which carried the lower caste golfers back from their separate course to the metropolis.

Через каждые две с половиной минуты раздавался звонок отправления и сиплый гудок монорельсовой электрички, это низшие касты возвращались домой, в столицу, со своих игровых полей.

Lenina and Henry climbed into their machine and started off.

Ленайна и Генри сели в машину, взлетели.

At eight hundred feet Henry slowed down the helicopter screws, and they hung for a minute or two poised above the fading landscape.

На двухсотметровой высоте Г енри убавил скорость, и минуту-две они висели над меркнущим ландшафтом.

The forest of Burnham Beeches stretched like a great pool of darkness towards the bright shore of the western sky.

Как налитая мраком заводь, простирался внизу лес от Бернам-Бичез к ярким западным небесным берегам.

Crimson at the horizon, the last of the sunset faded, through orange, upwards into yellow and a pale watery green.

На горизонте там рдела последняя малиновая полоса заката, а выше небо тускнело, от оранжевых через желтые переходя к водянистым бледно-зеленым тонам.

Northwards, beyond and above the trees, the Internal and External Secretions factory glared with a fierce electric brilliance from every window of its twenty stories.

Правей, к северу, электрически сияла над деревьями фарнам-ройалская фабрика, свирепо сверкала всеми окнами своих двадцати этажей.

Beneath them lay the buildings of the Golf Club-the huge Lower Caste barracks and, on the other side of a dividing wall, the smaller houses reserved for Alpha and Beta members.

Прямо под ногами виднелись строения Г ольф-клуба - обширные, казарменного вида постройки для низших каст и за разделяющей стеной дома поменьше, для альф и для бет.

The approaches to the monorail station were black with the antlike pullulation of lower-caste activity.

На подходах к моновокзалу черно было от муравьиного кишенья низших каст.

From under the glass vault a lighted train shot out into the open.

Из-под стеклянного свода вынесся на темную равнину освещенный поезд.

Following its southeasterly course across the dark plain their eyes were drawn to the majestic buildings of the Slough Crematorium.

Проводив его к юго-востоку, взгляд затем уперся в здания махины Слауского крематория.

For the safety of night-flying planes, its four tall chimneys were flood-lighted and tipped with crimson danger signals.

Для безопасности ночных полетов четыре высоченные дымовые трубы подсвечены были прожекторами, а верхушки обозначены багряными сигнальными огнями.

It was a landmark.

Крематорий высился, как веха.

"Why do the smoke-stacks have those things like balconies around them?" enquired Lenina.

- Зачем эти трубы обхвачены как бы балкончиками? - спросила Ленайна.

"Phosphorus recovery," explained Henry telegraphically.

- Фосфор улавливать, - лаконично стал объяснять Генри.

"On their way up the chimney the gases go through four separate treatments. P2O5 used to go right out of circulation every time they cremated some one.

- Поднимаясь по трубе, газы проходят четыре разные обработки. Раньше при кремации пятиокись фосфора выходила из кругооборота жизни.

Now they recover over ninety-eight per cent of it. More than a kilo and a half per adult corpse.

Теперь же более девяноста восьми процентов пятиокиси улавливается.

Which makes the best part of four hundred tons of phosphorus every year from England alone."

Что позволяет ежегодно получать без малого четыреста тонн фосфора от одной только Англии.

Henry spoke with a happy pride, rejoicing whole-heartedly in the achievement, as though it had been his own.

- В голосе Генри было торжество и гордость, он радовался этому достижению всем сердцем, точно своему собственному.

"Fine to think we can go on being socially useful even after we're dead.

- Как приятно знать, что и после смерти мы продолжаем быть общественно полезными.

Making plants grow."

Способствуем росту растений.

Lenina, meanwhile, had turned her eyes away and was looking perpendicularly downwards at the monorail station.

Ленайна между тем перевела взгляд ниже, туда, где виден был моновокзал.

"Fine," she agreed.

- Приятно, - кивнула она.

"But queer that Alphas and Betas won't make any more plants grow than those nasty little Gammas and Deltas and Epsilons down there."

- Но странно, что от альф и бет растения растут не лучше, чем от этих противненьких гамм, дельт и эпсилонов, что копошатся вон там.

"All men are physico-chemically equal," said Henry sententiously.

- Все люди в физико-химическом отношении равны, - нравоучительно сказал Генри.

"Besides, even Epsilons perform indispensable services."

- Притом даже эпсилоны выполняют необходимые функции.

"Even an Epsilon ..." Lenina suddenly remembered an occasion when, as a little girl at school, she had woken up in the middle of the night and become aware, for the first time, of the whispering that had haunted all her sleeps.

"Даже эпсилоны..." Ленайна вдруг вспомнила, как она, младшеклассница тогда, проснулась за полночь однажды и впервые услыхала наяву шепот, звучавший все ночи во сне.

She saw again the beam of moonlight, the row of small white beds; heard once more the soft, soft voice that said (the words were there, unforgotten, unforgettable after so many night-long repetitions):

Лунный луч, шеренга белых кроваток; тихий голос произносит вкрадчиво (слова те после стольких повторений остались, не забыты, сделались незабываемы):

"Every one works for every one else.

"Каждый трудится для всех других.

We can't do without any one.

Каждый нам необходим.

Even Epsilons are useful.

Даже от эпсилонов польза.

We couldn't do without Epsilons.

Мы не смогли бы обойтись без эпсилонов.

Every one works for every one else.

Каждый трудится для всех других.

We can't do without any one ..." Lenina remembered her first shock of fear and surprise; her speculations through half a wakeful hour; and then, under the influence of those endless repetitions, the gradual soothing of her mind, the soothing, the smoothing, the stealthy creeping of sleep. ...

Каждый нам необходим..." Ленайна вспомнила, как она удивилась сразу, испугалась; как полчаса не спала и думала, думала; как под действием этих бесконечных повторений мозг ее упокаивался, постепенно, плавно, и наползал, заволакивал сон...

"I suppose Epsilons don't really mind being Epsilons," she said aloud.

- Наверно, эпсилона и не огорчает, что он эпсилон, - сказала она вслух.

"Of course they don't.

- Разумеется, нет.

How can they?

С чего им огорчаться?

They don't know what it's like being anything else.

Они же не знают, что такое быть не-эпсилоном.

We'd mind, of course.

Мы-то, конечно, огорчались бы.

But then we've been differently conditioned.

Но ведь у нас психика иначе сформирована.

Besides, we start with a different heredity."

И наследственность другая.

"I'm glad I'm not an Epsilon," said Lenina, with conviction.

- А хорошо, что я не эпсилон, - сказала Ленайна с глубочайшим убеждением.

"And if you were an Epsilon," said Henry, "your conditioning would have made you no less thankful that you weren't a Beta or an Alpha."

- А была бы эпсилоном, - сказал Г енри, - и благодаря воспитанию точно так же радовалась бы, что ты не бета и не альфа.

He put his forward propeller into gear and headed the machine towards London.

Он включил передний винт и направил машину к Лондону.

Behind them, in the west, the crimson and orange were almost faded; a dark bank of cloud had crept into the zenith.

За спиной, на западе почти уже угасла малиновая с оранжевым заря; по небосклону в зенит всползла темная облачная гряда.

As they flew over the crematorium, the plane shot upwards on the column of hot air rising from the chimneys, only to fall as suddenly when it passed into the descending chill beyond.

Когда пролетали над крематорием, вертоплан подхватило потоком горячего газа из труб и тут же снова опустило прохладным нисходящим током окружающего воздуха.

"What a marvellous switchback!" Lenina laughed delightedly.

- Чудесно колыхнуло, прямо как на американских горках, - засмеялась Ленайна от удовольствия.

But Henry's tone was almost, for a moment, melancholy. "Do you know what that switchback was?" he said.

- А отчего колыхнуло, знаешь? - произнес Г енри почти с печалью.

"It was some human being finally and definitely disappearing.

- Это окончательно, бесповоротно испарялась человеческая особь.

Going up in a squirt of hot gas.

Уходила вверх газовой горячей струей.

It would be curious to know who it was-a man or a woman, an Alpha or an Epsilon. ..."

Любопытно бы знать, кто это сгорел - мужчина или женщина, альфа или эпсилон?..

He sighed. Then, in a resolutely cheerful voice,

Он вздохнул, затем решительно и бодро закончил мысль:

"Anyhow," he concluded, "there's one thing we can be certain of; whoever he may have been, he was happy when he was alive.

- Во всяком случае, можем быть уверены в одном: кто б ни был тот человек, жизнь он прожил счастливую.

Everybody's happy now."

Теперь каждый счастлив.

"Yes, everybody's happy now," echoed Lenina.

- Да, теперь каждый счастлив, - эхом откликнулась Ленайна.

They had heard the words repeated a hundred and fifty times every night for twelve years.

Эту фразу им повторяли по сто пятьдесят раз еженощно в течение двенадцати лет.

Landing on the roof of Henry's forty-story apartment house in Westminster, they went straight down to the dining-hall.

Приземляясь в Вестминстере на крыше сорокаэтажного жилого дома, где проживал Генри, они спустились прямиком в столовый зал.

There, in a loud and cheerful company, they ate an excellent meal.

Отлично там поужинали в веселой и шумной компании.

Soma was served with the coffee.

К кофе подали им сому.

Lenina took two half-gramme tablets and Henry three.

Ленайна приняла две полуграммовых таблетки, а Генри - три.

At twenty past nine they walked across the street to the newly opened Westminster Abbey Cabaret.

В двадцать минут десятого они направились через улицу в Вестминстерское аббатство - в новооткрытое там кабаре.

It was a night almost without clouds, moonless and starry; but of this on the whole depressing fact Lenina and Henry were fortunately unaware.

Небо почти расчистилось; настала ночь, безлунная и звездная; но этого, в сущности, удручающего факта Ленайна и Генри, к счастью, не заметили.

The electric sky-signs effectively shut off the outer darkness. "CALVIN STOPES AND HIS SIXTEEN SEXOPHONISTS." From the fagade of the new Abbey the giant letters invitingly glared. "LONDON'S FINEST SCENT AND COLOUR ORGAN. ALL THE LATEST SYNTHETIC MUSIC."

Космическая тьма не видна была за световой рекламой. "КЭЛВИН СТОУПС И ЕГО ШЕСТНАДЦАТЬ СЕКСОФОНИСТОВ", -зазывно горели гигантские буквы на фасаде обновленного аббатства. "ЛУЧШИЙ В ЛОНДОНЕ ЦВЕТОЗАПАХОВЫЙ ОРГАН. ВСЯ НОВЕЙШАЯ СИНТЕТИЧЕСКАЯ МУЗЫКА".

They entered.

Они вошли.

The air seemed hot and somehow breathless with the scent of ambergris and sandalwood.

На них дохнуло теплом и душным ароматом амбры и сандала.

On the domed ceiling of the hall, the colour organ had momentarily painted a tropical sunset.

На купольном своде аббатства цветовой орган в эту минуту рисовал тропический закат.

The Sixteen Sexophonists were playing an old favourite:

Шестнадцать сексофонистов исполняли номер, давно всеми любимый:

"There ain't no Bottle in all the world like that dear little Bottle of mine."

"Обшарьте целый свет - такой бутыли нет, как милая бутыль моя".

Four hundred couples were five-stepping round the polished floor.

На лощеном полу двигались в файв-степе четыреста пар.

Lenina and Henry were soon the four hundred and first.

Ленайна с Г енри тут же составили четыреста первую.

The saxophones wailed like melodious cats under the moon, moaned in the alto and tenor registers as though the little death were upon them.

Как мелодичные коты под луной, взвывали сексофоны, стонали в альтовом и теноровом регистрах, точно в смертной муке любви.

Rich with a wealth of harmonics, their tremulous chorus mounted towards a climax, louder and ever louder-until at last, with a wave of his hand, the conductor let loose the final shattering note of ether-music and blew the sixteen merely human blowers clean out of existence. Thunder in A flat major.

Изобилуя обертонами, их вибрирующий хор рос, возносился к кульминации, звучал все громче, громче, и наконец по взмаху руки дирижера грянула финальная сверхчеловеческая, неземная нота, отбросив в небытие шестнадцать дудящих людишек, грянул гром в ля-бемоль мажоре.

And then, in all but silence, in all but darkness, there followed a gradual deturgescence, a diminuendo sliding gradually, through quarter tones, down, down to a faintly whispered dominant chord that lingered on (while the five-four rhythms still pulsed below) charging the darkened seconds with an intense expectancy.

Затем, почти в бездыханности, почти в темноте, последовало плавное спадание, диминуэндо -медленное, четвертями тона, нисхождение в доминантовый аккорд, нескончаемо и тихо шепчущий поверх биения ритма (в размере 5/4) и наполняющий секунды напряженным ожиданием.

And at last expectancy was fulfilled. There was a sudden explosive sunrise, and simultaneously, the Sixteen burst into song:

И вот томление разрешилось, взорвалось, брызнуло солнечным восходом, и все шестнадцать заголосили:

"Bottle of mine, it's you I've always wanted!

Бутыль моя, зачем нас разлучили?

Bottle of mine, why was I ever decanted? Skies are blue inside of you, The weather's always fine; For There ain 't no Bottle in all the world Like that dear little Bottle of mine."

Укупорюсь опять в моей бутыли. Там вечная весна, небес голубизна, Лазурное блаженство забытья. Обшарьте целый свет - такой бутыли нет, Как милая бутыль моя.

Five-stepping with the other four hundred round and round Westminster Abbey, Lenina and Henry were yet dancing in another world-the warm, the richly coloured, the infinitely friendly world of soma-holiday.

Ленайна и Г енри замысловато двигались по кругу вместе с остальными четырьмястами парами и в то же время пребывали в другом мире, в теплом, роскошно цветном, бесконечно радушном, праздничном мире сомы.

How kind, how good-looking, how delightfully amusing every one was!

Как добры, как хороши собой, как восхитительно забавны все вокруг!

"Bottle of mine, it's you I've always wanted ..."

"Бутыль моя, зачем нас разлучили?.."

But Lenina and Henry had what they wanted ... They were inside, here and now-safely inside with the fine weather, the perennially blue sky.

Но для Ленайны и для Г енри разлука эта кончилась... Они уже укупорились наглухо, надежно - вернулись под ясные небеса, в лазурное забытье.

And when, exhausted, the Sixteen had laid by their saxophones and the Synthetic Music apparatus was producing the very latest in slow Malthusian Blues, they might have been twin embryos gently rocking together on the waves of a bottled ocean of blood-surrogate.

Изнемогшие шестнадцать положили свои сексофоны, и аппарат синтетической музыки вступил самоновейшим медленным мальтузианским блюзом, и колыхало, баюкало Г енри с Ленайной, словно пару эмбрионов-близнецов на обутыленных волнах кровезаменителя.

"Good-night, dear friends.

- Спокойной ночи, дорогие друзья.

Good-night, dear friends." The loud speakers veiled their commands in a genial and musical politeness.

Спокойной ночи, дорогие друзья, - стали прощаться репродукторы, смягчая приказ музыкальной и милой учтивостью тона.

"Goodnight, dear friends ..."

- Спокойной ночи, дорогие...

Obediently, with all the others, Lenina and Henry left the building.

Послушно, вместе со всеми остальными Ленайна и Генри покинули Вестминстерское аббатство.

The depressing stars had travelled quite some way across the heavens.

Угнетающе дальние звезды уже переместились в небесах на порядочный угол.

But though the separating screen of the sky-signs had now to a great extent dissolved, the two young people still retained their happy ignorance of the night.

Но хотя завеса рекламных огней поредела, Ленайна с Г енри по-прежнему блаженно не замечали ночи.

Swallowing half an hour before closing time, that second dose of soma had raised a quite impenetrable wall between the actual universe and their minds.

Повторная доза сомы, проглоченная за полчаса перед окончанием танцев, отгородила молодую пару и вовсе уж непроницаемой стеной от реального мира.

Bottled, they crossed the street; bottled, they took the lift up to Henry's room on the twenty-eighth floor.

Укупоренные, пересекли они улицу; укупоренные, поднялись к себе на двадцать девятый этаж.

And yet, bottled as she was, and in spite of that second gramme of soma, Lenina did not forget to take all the contraceptive precautions prescribed by the regulations.

И однако, несмотря на укупоренность и на второй грамм сомы, Ленайна не забыла принять все предписанные правилами противозачаточные меры.

Years of intensive hypnopaedia and, from twelve to seventeen, Malthusian drill three times a week had made the taking of these precautions almost as automatic and inevitable as blinking.

Г оды интенсивной гипнопедии в сочетании с мальтузианским тренажем, проводимым трижды в неделю с двенадцати до семнадцати лет, выработали в Ленайне навык, почти такой же автоматический, непроизвольный, как мигание.

"Oh, and that reminds me," she said, as she came back from the bathroom, "Fanny Crowne wants to know where you found that lovely green morocco-surrogate cartridge belt you gave me."

- Да, кстати, - сказала она, вернувшись из ванной, - Фанни Краун интересуется, где ты раздобыл этот мой прелестный синсафьяновый патронташ.

§2 ALTERNATE Thursdays were Bernard's Solidarity Service days.

Раз в две недели, по четвергам, Бернарду положено было участвовать в сходке единения.

After an early dinner at the Aphroditzeum (to which Helrnholtz had recently been elected under Rule Two) he took leave of his friend and, hailing a taxi on the roof told the man to fly to the Fordson Community Singery.

В день сходки, перед вечером, он пообедал с Гельмгольцем в "Афродитеуме" (куда Гельмгольца недавно приняли, согласно второму параграфу клубного устава), затем простился с другом, сел на крыше в вертакси и велел пилоту лететь в Фордзоновский дворец фордослужений.

The machine rose a couple of hundred metres, then headed eastwards, and as it turned, there before Bernard's eyes, gigantically beautiful, was the Singery.

Поднявшись метров на триста, вертоплан понесся к востоку, и на развороте предстала глазам Бернарда великолепная громадина дворца.

Flood-lighted, its three hundred and twenty metres of white Carrara-surrogate gleamed with a snowy incandescence over Ludgate Hill; at each of the four corners of its helicopter platform an immense T shone crimson against the night, and from the mouths of twenty-four vast golden trumpets rumbled a solemn synthetic music.

В прожекторной подсветке снежно сиял на Ладгейтском холме фасад "Фордзона" - триста двадцать метров искусственного белого каррарского мрамора; по четырем углам взлетно-посадочной площадки рдели в вечернем небе гигантские знаки "Т", а из двадцати четырех огромных золотых труб-рупоров лилась, рокоча, торжественная синтетическая музыка.

"Damn, I'm late," Bernard said to himself as he first caught sight of Big Henry, the Singery clock.

- Опаздываю, будь ты неладно, - пробормотал Бернард, увидев циферблат Большого Генри на дворцовой башне.

And sure enough, as he was paying off his cab, Big Henry sounded the hour.

И в самом деле, не успел он расплатиться с таксистом, как зазвучали куранты.

"Ford," sang out an immense bass voice from all the golden trumpets.

- Форд, - буркнул густейший бас из золотых раструбов.

"Ford, Ford, Ford ..." Nine times.

- Форд, форд, форд... - и так девять раз.

Bernard ran for the lift.

Бернард поспешил к лифтам.

The great auditorium for Ford's Day celebrations and other massed Community Sings was at the bottom of the building.

В нижнем этаже дворца - грандиозный актовый зал для празднования Дня Форда и других массовых фордослужений.

Above it, a hundred to each floor, were the seven thousand rooms used by Solidarity Groups for their fortnight services.

А над залом - по сотне на этаж - семь тысяч помещений, где группы единения проводят дважды в месяц свои сходки.

Bernard dropped down to floor thirty-three, hurried along the corridor, stood hesitating for a moment outside Room 3210, then, having wound himself up, opened the door and walked in.

Бернард мигом спустился на тридцать четвертый этаж, пробежал коридор, приостановился перед дверью № 3210, собравшись с духом, открыл ее и вошел.

Thank Ford! he was not the last.

Слава Форду, не все еще в сборе.

Three chairs of the twelve arranged round the circular table were still unoccupied.

Три стула из двенадцати, расставленных по окружности широкого стола, еще не заняты.

He slipped into the nearest of them as inconspicuously as he could and prepared to frown at the yet later comers whenever they should arrive.

Он поскорей, понезаметней сел на ближайший и приготовился встретить тех, кто придет еще позже, укоризненным качаньем головы.

Turning towards him, "What were you playing this afternoon?" the girl on his left enquired. "Obstacle, or Electro-magnetic?"

- Ты сегодня в какой гольф играл - с препятствиями или в электромагнитный? -повернувшись к нему, спросила соседка слева.

Bernard looked at her (Ford! it was Morgana Rothschild) and blushingly had to admit that he had been playing neither.

Бернард взглянул на нее (господи Форде, это Моргана Ротшильд) и, краснея, признался, что не играл ни в какой.

Morgana stared at him with astonishment.

Моргана раскрыла глаза изумленно.

There was an awkward silence.

Наступило неловкое молчание.

Then pointedly she turned away and addressed herself to the more sporting man on her left.

Затем Моргана подчеркнуто повернулась к своему соседу слева, не уклоняющемуся от спорта.

"A good beginning for a Solidarity Service," thought Bernard miserably, and foresaw for himself yet another failure to achieve atonement.

"Хорошенькое начало для сходки", - горько подумал Бернард, предчувствуя уже свою очередную неудачу - неполноту единения.

If only he had given himself time to look around instead of scuttling for the nearest chair!

Оглядеться надо было, прежде чем кидаться к столу!

He could have sat between Fifi Bradlaugh and Joanna Diesel.

Ведь можно же было сесть между Фифи Брэдлоо и Джоанной Дизель.

Instead of which he had gone and blindly planted himself next to Morgana.

А вместо этого он слепо сунулся к Моргане.

Morgana!

К Моргане!

Ford!

О господи!

Those black eyebrows of hers-that eyebrow, rather-for they met above the nose.

Эти черные ее бровищи, вернее, одна слитная бровища, потому что брови срослись над переносицей.

Ford!

Господи Форде!

And on his right was Clara Deterding.

А справа - Клара Детердинг.

True, Clara's eyebrows didn't meet.

Допустим, что у нее брови не срослись.

But she was really too pneumatic.

Но Клара уж чересчур, чрезмерно пневматична.

Whereas Fifi and Joanna were absolutely right.

А вот Джоанна и Фифи - абсолютно в меру.

Plump, blonde, not too large ... And it was that great lout, Tom Kawa-guchi, who now took the seat between them.

Тугие блондиночки, не слишком крупные... И уже уселся между ними Том Кавагучи, верзила этот косолапый.

The last arrival was Sarojini Engels.

Последней пришла Сароджини Энгельс.

"You're late," said the President of the Group severely.

- Ты опоздала, - сурово сказал председатель группы.

"Don't let it happen again."

- Прошу, чтобы это не повторялось больше.

Sarojini apologized and slid into her place between Jim Bokanovsky and Herbert Bakunin.

Сароджини извинилась и тихонько села между Джимом Бокановским и Гербертом Бакуниным.

The group was now complete, the solidarity circle perfect and without flaw.

Теперь состав был полон, круг единения сомкнут и целостен.

Man, woman, man, in a ring of endless alternation round the table.

Мужчина, женщина, мужчина, женщина -чередование это шло по всему кольцу.

Twelve of them ready to be made one, waiting to come together, to be fused, to lose their twelve separate identities in a larger being.

Двенадцать сопричастников, чающих единения, готовых слить, сплавить, растворить свои двенадцать раздельных особей в общем большом организме.

The President stood up, made the sign of the T and, switching on the synthetic music, let loose the soft indefatigable beating of drums and a choir of instruments-near-wind and super-string-that plangently repeated and repeated the brief and unescapably haunting melody of the first Solidarity Hymn.

Председатель встал, осенил себя знаком "Т" и включил синтетическую музыку - квазидуховой и суперструнный ансамбль, щемяще повторяющий под неустанное, негромкое биение барабанов колдовски-неотвязную короткую мелодию первой Песни единения.

Again, again-and it was not the ear that heard the pulsing rhythm, it was the midriff; the wail and clang of those recurring harmonies haunted, not the mind, but the yearning bowels of compassion.

Опять, опять, опять - и не в ушах уже звучал этот пульсирующий ритм, а под сердцем где-то; звон и стон созвучий не головой воспринимались, а всем сжимающимся нутром.

The President made another sign of the T and sat down.

Председатель снова сотворил знаменье "Т" и сел.

The service had begun.

Фордослужение началось.

The dedicated soma tablets were placed in the centre of the table.

В центре стола лежали освященные таблетки сомы.

The loving cup of strawberry ice-cream soma was passed from hand to hand and, with the formula,

Из рук в руки передавалась круговая чаша клубничной сомовой воды с мороженым, и, произнеся:

"I drink to my annihilation," twelve times quaffed.

"Пью за мое растворение", каждый из двенадцати в свой черед осушил эту чашу.

Then to the accompaniment of the synthetic orchestra the First Solidarity Hymn was sung.

Затем под звуки синтетического ансамбля пропели первую Песнь единения:

"Ford, we are twelve; oh, make us one, Like drops within the Social River, Oh, make us now together run

Двенадцать воедино слей, Сбери нас, Форд, в поток единый. Чтоб понесло нас, как твоей

As swiftly as thy shining Flivver."

Сияющей автомашиной...

Twelve yearning stanzas.

Двенадцать зовущих к слиянию строф.

And then the loving cup was passed a second time.

Затем настало время пить по второй. Теперь тост гласил:

"I drink to the Greater Being" was now the formula.

"Пью за Великий Организм".

All drank.

Чаша обошла круг.

Tirelessly the music played.

Не умолкая играла музыка.

The drums beat.

Били барабаны.

The crying and clashing of the harmonies were an obsession in the melted bowels.

От звенящих, стенящих созвучий замирало, млело, таяло нутро.

The Second Solidarity Hymn was sung.

Пропели вторую Песнь единения, еще двенадцать куплетов.

"Come, Greater Being, Social Friend,

Приди, Великий Организм,

Annihilating Twelve-in-One!

И раствори в себе двенадцать.

We long to die, for when we end, Our larger life has but begun." Again twelve stanzas.

Большая, слившаяся жизнь Должна со смерти лишь начаться.

By this time the soma had begun to work.

Сома стала уже оказывать свое действие.

Eyes shone, cheeks were flushed, the inner light of universal benevolence broke out on every face in happy, friendly smiles.

Заблестели глаза, разрумянились щеки, внутренним светом вселюбия и доброты озарились лица и заулыбались счастливо, сердечно.

Even Bernard felt himself a little melted.

Даже Бернард и тот ощутил некоторое размягчение.

When Morgana Rothschild turned and beamed at him, he did his best to beam back.

Когда Моргана Ротшильд взглянула на него, лучась улыбкой, он улыбнулся в ответ, как только мог лучисто.

But the eyebrow, that black two-in-one-alas, it was still there; he couldn't ignore it, couldn't, however hard he tried.

Но эта бровь, черная сплошная бровь, увы, бровища не исчезла; он не мог, не мог отвлечься от нее, как ни старался.

The melting hadn't gone far enough.

Размягчение оказалось недостаточным.

Perhaps if he had been sitting between Fifi and Joanna ... For the third time the loving cup went round;

Возможно, если бы он сидел между Джоанной и Фифи... По третьей стали пить.

"I drink to the imminence of His Coming," said Morgana Rothschild, whose turn it happened to be to initiate the circular rite.

"Пью за близость Его Пришествия!" - объявила Моргана, чья очередь была пускать чашу по кругу.

Her tone was loud, exultant.

Объявила громко, ликующе.

She drank and passed the cup to Bernard.

Выпила и передала Бернарду.

"I drink to the imminence of His Coming," he repeated, with a sincere attempt to feel that the coming was imminent; but the eyebrow continued to haunt him, and the Coming, so far as he was concerned, was horribly remote.

"Пью за близость Его Пришествия", - повторил он, искренне силясь ощутить близость Высшего Организма; но бровища чернела неотступно, и для Бернарда Пришествие оставалось до ужаса неблизким.

He drank and handed the cup to Clara Deterding.

Он выпил, передал чашу Кларе Детердинг.

"It'll be a failure again," he said to himself.

"Опять не сольюсь, - подумал.

"I know it will."

- Уж точно не сольюсь".

But he went on doing his best to beam.

Но продолжал изо всех сил улыбаться лучезарно.

The loving cup had made its circuit.

Чаша пошла по кругу.

Lifting his hand, the President gave a signal; the chorus broke out into the third Solidarity Hymn.

Председатель поднял руку, и по ее взмаху запели хором третью Песнь единения.

"Feel how the Greater Being comes!

Его пришествие заслышав,

Rejoice and, in rejoicings, die!

Истай, восторга не тая!

Melt in the music of the drums!

В великом Организме Высшем

For I am you and you are I."

Я - это ты, ты - это я!

As verse succeeded verse the voices thrilled with an ever intenser excitement.

Строфа следовала за строфой, и голоса звучали все взволнованней.

The sense of the Coming's imminence was like an electric tension in the air.

Воздух наэлектризованно вибрировал от близости Пришествия.

The President switched off the music and, with the final note of the final stanza, there was absolute silence-the silence of stretched expectancy, quivering and creeping with a galvanic life.

Председатель выключил оркестр, и за финальной нотой финальной строфы настала полная тишина -тишь напрягшегося ожидания, дрожью, мурашками, морозом подирающего по спине.

The President reached out his hand; and suddenly a Voice, a deep strong Voice, more musical than any merely human voice, richer, warmer, more vibrant with love and yearning and compassion, a wonderful, mysterious, supernatural Voice spoke from above their heads.

Председатель протянул руку; и внезапно Голос, глубокий звучный Голос, музыкальней всякого человеческого голоса, гуще, задушевней, богаче трепетной любовью, и томлением, и жалостью, таинственный, чудесный, сверхъестественный Голос раздался над их головами.

Very slowly, "Oh, Ford, Ford, Ford," it said diminishingly and on a descending scale.

"О Форд, Форд, Форд", - очень медленно произносил он, постепенно понижаясь, убывая.

A sensation of warmth radiated thrillingly out from the solar plexus to every extremity of the bodies of those who listened; tears came into their eyes; their hearts, their bowels seemed to move within them, as though with an independent life.

Сладостно растекалась в слушателях теплота - от солнечного сплетения к затылку и кончикам пальцев рук, ног; слезы подступали; сердце, все нутро взмывало и ворочалось.

"Ford!" they were melting,

"О Форд!" - они истаивали;

"Ford!" dissolved, dissolved.

"Форд!" - растворялись, растворялись.

Then, in another tone, suddenly, star-tlingly.

И тут, внезапно и ошеломительно:

"Listen!" trumpeted the voice.

- Слушайте! - трубно воззвал Голос.

"Listen!"

- Слушайте!

They listened.

Они прислушались.

After a pause, sunk to a whisper, but a whisper, somehow, more penetrating than the loudest cry.

Пауза, и Голос сник до шепота, - до шепота, который потрясал сильнее вопля:

"The feet of the Greater Being," it went on, and repeated the words:

- Шаги Высшего Организма... И опять:

"The feet of the Greater Being."

- Шаги Высшего Организма...

The whisper almost expired.

И совсем уж замирая:

"The feet of the Greater Being are on the stairs."

- Шаги Высшего Организма слышны на ступенях.

And once more there was silence; and the expectancy, momentarily relaxed, was stretched again, tauter, tauter, almost to the tearing point.

И вновь настала тишина; и напряжение ожидания, на миг ослабевшее, опять возросло, натянулось почти до предела.

The feet of the Greater Being-oh, they heard them, they heard them, coming softly down the stairs, coming nearer and nearer down the invisible stairs.

Шаги Высшего Организма - о, их слышно, их слышно теперь, они тихо звучат на ступенях, близясь, близясь, сходя по невидимым этим ступеням.

The feet of the Greater Being. And suddenly the tearing point was reached.

Шаги Высшего, Великого... И напряжение внезапно достигло предела.

Her eyes staring, her lips parted. Morgana Rothschild sprang to her feet.

Расширив зрачки, раскрыв губы, Моргана Ротшильд поднялась рывком.

"I hear him," she cried.

- Я слышу его! - закричала она.

"I hear him."

- Слышу!

"He's coming," shouted Sarojini Engels.

- Он идет! - крикнула Сароджини.

"Yes, he's coming, I hear him."

- Да, он идет. Я слышу.

Fifi Bradlaugh and Tom Kawaguchi rose simultaneously to their feet.

- Фифи Брэдлоо и Том Кавагучи вскочили одновременно.

"Oh, oh, oh!" Joanna inarticulately testified.

-О, о, о! - нечленораздельно возгласила Джоанна.

"He's coming!" yelled Jim Bokanovsky.

- Он близится! - завопил Джим Бокановский.

The President leaned forward and, with a touch, released a delirium of cymbals and blown brass, a fever of tom-tomming.

Подавшись вперед, председатель нажал кнопку, и ворвался бедлам медных труб и тарелок, исступленный бой тамтамов.

"Oh, he's coming!" screamed Clara Deterding. "Aie!" and it was as though she were having her throat cut.

- Близится! Ай! - взвизгнула, точно ее режут, Клара Детердинг.

Feeling that it was time for him to do something, Bernard also jumped up and shouted:

Чувствуя, что пора и ему проявить себя, Бернард тоже вскочил и воскликнул:

"I hear him; He's coming."

- Я слышу, он близится!

But it wasn't true.

Но неправда.

He heard nothing and, for him, nobody was coming.

Ничего он не слышал, и к нему никто не близился.

Nobody-in spite of the music, in spite of the mounting excitement.

Никто - невзирая на музыку, несмотря на растущее вокруг возбуждение.

But he waved his arms, he shouted with the best of them; and when the others began to jig and stamp and shuffle, he also jigged and shuffled.

Но Бернард взмахивал руками, Бернард кричал, не отставая от других: и когда те начали приплясывать, притопывать, пришаркивать, то и он затанцевал и затоптался.

Round they went, a circular procession of dancers, each with hands on the hips of the dancer preceding, round and round, shouting in unison, stamping to the rhythm of the music with their feet, beating it, beating it out with hands on the buttocks in front; twelve pairs of hands beating as one; as one, twelve buttocks slabbily resounding.

Хороводом пошли они по кругу, каждый положив руки на бедра идущему перед ним, каждый восклицая и притопывая в такт музыке, отбивая, отбивая этот такт на ягодицах впереди идущего; закружили, закружили хороводом, хлопая гулко и все как один - двенадцать пар ладоней по двенадцати плотным задам.

Twelve as one, twelve as one.

Двенадцать как один, двенадцать как один.

"I hear Him, I hear Him coming."

"Я слышу, слышу, он идет".

The music quickened; faster beat the feet, faster, faster fell the rhythmic hands.

Темп музыки ускорился; быстрее затопали ноги, быстрей, быстрей забили ритм ладони.

And all at once a great synthetic bass boomed out the words which announced the approaching atonement and final consummation of solidarity, the coming of the Twelve-in-One, the incarnation of the Greater Being.

И тут мощный синтетический бас зарокотал, возвещая наступленье единения, финальное слиянье Двенадцати в Одно, в осуществленный, воплощенный Высший Организм.

"Orgy-porgy," it sang, while the tom-toms continued to beat their feverish tattoo: "Orgy-porgy, Ford and fun, Kiss the girls and make them One. Boys at One with girls at peace; Orgy-porgy gives release."

"Пей-гу-ляй-гу", - запел бас под ярые удары тамтамов: Пей-гу-ляй-гу, веселись, Друг-подруга, единись. Слиться нас Господь зовет, Обновиться нам дает.

"Orgy-porgy," the dancers caught up the liturgical refrain, "Orgy-porgy, Ford and fun, kiss the girls ..."

- Пей-гу-ляй-гу, ве-се-лись, - подхватили пляшущие литургический запев, - друг-по-дру-га, е-ди-нись...

And as they sang, the lights began slowly to fade-to fade and at the same time to grow warmer, richer, redder, until at last they were dancing in the crimson twilight of an Embryo Store.

Освещение начало медленно меркнуть, но в то же время теплеть, делаться краснее, рдяней, и вот уже они пляшут в вишневом сумраке Эмбрионария.

"Orgy-porgy ..." In their blood-coloured and foetal darkness the dancers continued for a while to circulate, to beat and beat out the indefatigable rhythm.

"Пей-гу-ляй-гу..." В своем бутыльном, кровяного цвета мраке плясуны двигались вкруговую, отбивая, отбивая неустанно такт.

"Orgy-porgy ..." Then the circle wavered, broke, fell in partial disintegration on the ring of couches which sur-rounded-circle enclosing circle-the table and its planetary chairs.

"Ве-се-лись..." Затем хоровод дрогнул, распался, разделился, пары опустились на диваны, образующие внешнее кольцо вокруг стола и стульев.

"Orgy-porgy ..." Tenderly the deep Voice crooned and cooed; in the red twilight it was as though some enormous negro dove were hovering benevolently over the now prone or supine dancers.

"Друг-по-друга..." Густо, нежно, задушевно ворковал могучий Г олос; словно громадный негритянский голубь в красном сумраке благодетельно парил над лежащими теперь попарно плясунами.

They were standing on the roof; Big Henry had just sung eleven.

Они стояли на крыше; Большой Г енри только что проблаговестил одиннадцать.

The night was calm and warm.

Ночь наступила тихая и теплая.

"Wasn't it wonderful?" said Fifi Bradlaugh.

- Как дивно было! - сказала Фифи Брэдлоо, обращаясь к Бернарду.

"Wasn't it simply wonderful?"

- Ну просто дивно!

She looked at Bernard with an expression of rapture, but of rapture in which there was no trace of agitation or excitement-for to be excited is still to be unsatisfied.

Взгляд ее сиял восторгом, но в восторге этом не было ни следа волнения, возбуждения, ибо где полная удовлетворенность, там возбуждения уже нет.

Hers was the calm ecstasy of achieved consummation, the peace, not of mere vacant satiety and nothingness, but of balanced life, of energies at rest and in equilibrium.

Восторг ее был тихим экстазом осуществленного слияния, покоем не пустоты, не серой сытости, а гармонии, жизненных энергий, приведенных в равновесие.

A rich and living peace.

Покой обогащенной, обновленной жизни.

For the Solidarity Service had given as well as taken, drawn off only to replenish.

Ибо сходка единения не только взяла, но и дала, опустошила для того лишь, чтобы наполнить.

She was full, she was made perfect, she was still more than merely herself.

Фифи всю, казалось, наполняло силами и совершенством; слияние для нее еще длилось.

"Didn't you think it was wonderful?" she insisted, looking into Bernard's face with those supernaturally shining eyes.

- Ведь правда же, дивно? - не унималась она, устремив на Бернарда свои сверхъестественно сияющие глаза.

"Yes, I thought it was wonderful," he lied and looked away; the sight of her transfigured face was at once an accusation and an ironical reminder of his own separateness.

- Да, именно дивно, - солгал он, глядя в сторону; ее преображенное лицо было ему и обвинением, и насмешливым напоминанием о его собственной неслиянности.

He was as miserably isolated now as he had been when the service began-more isolated by reason of his unreplenished emptiness, his dead satiety.

Бернард был сейчас все так же тоскливо отъединен от прочих, как и в начале сходки, еще даже горше обособлен, ибо опустошен, но не наполнен, сыт, но мертвой сытостью.

Separate and unatoned, while the others were being fused into the Greater Being; alone even in Morgana's embrace-much more alone, indeed, more hopelessly himself than he had ever been in his life before.

Оторван и далек в то время, когда другие растворялись в Высшем Организме; одинок даже в объятиях Морганы, одинок, как еще никогда в жизни, и безнадежней прежнего замурован в себе.

He had emerged from that crimson twilight into the common electric glare with a self-consciousness intensified to the pitch of agony.

Из вишневого сумрака в мир обычных электрических огней Бернард вышел с чувством отчужденности, обратившимся в настоящую муку.

He was utterly miserable, and perhaps (her shining eyes accused him), perhaps it was his own fault.

Он был до крайности несчастен, и, возможно (в том обвиняло сиянье глаз Фифи), - возможно, по своей же собственной вине.

"Quite wonderful," he repeated; but the only thing he could think of was Morgana's eyebrow.

- Именно дивно, - повторил он; но маячило в его мозгу по-прежнему одно - бровь Морганы.

Chapter Six

Глава шестая

ODD, ODD, odd, was Lenina's verdict on Bernard Marx.

Чудной, чудной, чудной - такое сложилось у Ленайны мнение о Бернарде.

So odd, indeed, that in the course of the succeeding weeks she had wondered more than once whether she shouldn't change her mind about the New Mexico holiday, and go instead to the North Pole with Benito Hoover.

Чудной настолько, что в последовавшие затем недели она не раз подумывала, а не отменить ли поездку в Нью-Мексико и не слетать ли взамен с Бенито Гувером на Северный полюс.

The trouble was that she knew the North Pole, had been there with George Edzel only last summer, and what was more, found it pretty grim.

Но только была она уже на полюсе - недавно, прошлым летом, с Джорджем Эдзелом - и безотрадно оказалось там.

Nothing to do, and the hotel too hopelessly old-fashioned-no television laid on in the bedrooms, no scent organ, only the most putrid synthetic music, and not more than twenty-five Escalator-Squash Courts for over two hundred guests.

Заняться нечем, отель до жути устарелый -спальни без телевизоров, и запахового органа нет, а только самая наидряннейшая синмузыка и всего-навсего двадцать пять эскалаторных кортов на двести с лишним отдыхающих.

No, decidedly she couldn't face the North Pole again.

Нет, снова на полюс - брр!

Added to which, she had only been to America once before.

Притом она разочек только летала в Америку.

And even then, how inadequately! A cheap week-end in New York-had it been with Jean-Jacques Habibullah or Bokanovsky Jones?

И то на два лишь дня, на уикенд. Дешевая экскурсия в Нью-Йорк с Жаном Жаком Хабибуллой - или с Бокановским Джонсом?

She couldn't remember.

Забыла уже.

Anyhow, it was of absolutely no importance.

Да и какая разница?

The prospect of flying West again, and for a whole week, was very inviting.

А полететь туда теперь на целую неделю - так заманчиво!

Moreover, for at least three days of that week they would be in the Savage Reservation.

Да к тому же из этой недели три дня, если не больше, провести в индейской резервации!

Not more than half a dozen people in the whole Centre had ever been inside a Savage Reservation.

Во всем их Центре лишь человек пять-шесть побывали в диких заповедниках.

As an Alpha-Plus psychologist, Bernard was one of the few men she knew entitled to a permit.

А Бернард как психолог-высшекастовик имеет право на пропуск к дикарям - среди ее знакомых чуть ли не единственный с таким правом.

For Lenina, the opportunity was unique.

Так что случай - из ряда вон.

And yet, so unique also was Bernard's oddness that she had hesitated to take it, had actually thought of risking the Pole again with funny old Benito.

Но и странности у Бернарда настолько из ряда вон, что Ленайна всерьез колебалась: не пренебречь ли этой редкостной возможностью и не махнуть ли все-таки на полюс с волосатеньким Бенито?

At least Benito was normal.

По крайней мере, Бенито нормален.

Whereas Bernard ...

А вот Бернард...

"Alcohol in his blood-surrogate," was Fanny's explanation of every eccentricity.

Для Фанни-то все его чудаковатости объяснялись одним - добавкой спирта в кровезаменитель.

But Henry, with whom, one evening when they were in bed together, Lenina had rather anxiously discussed her new lover, Henry had compared poor Bernard to a rhinoceros.

Но Генри, с которым Ленайна как-то вечером в постели озабоченно стала обсуждать своего нового партнера, - Генри сравнил бедняжку Бернарда с носорогом.

"You can't teach a rhinoceros tricks," he had explained in his brief and vigorous style.

- Носорога не выдрессируешь, - пояснил Г енри в своей лаконично-энергичной манере.

"Some men are almost rhinoceroses; they don't respond properly to conditioning. Poor Devils!

- Бывают и среди людей почти что носороги; формировке поддаются весьма туго.

Bernard's one of them.

Бернард из таких горемык.

Luckily for him, he's pretty good at his job.

Счастье его, что он работник неплохой.

Otherwise the Director would never have kept him.

Иначе Директор давно бы с ним распростился.

However," he added consolingly, "I think he's pretty harmless."

А впрочем, - прибавил Генри в утешение, - он, по-моему, вреда не причинит.

Pretty harmless, perhaps; but also pretty disquieting.

Вреда-то, может, и не причинит; но беспокойство очень даже причиняет.

That mania, to start with, for doing things in private.

Взять хотя бы эту его манию уединяться, удаляться от общества.

Which meant, in practice, not doing anything at all. For what was there that one could do in private. (Apart, of course, from going to bed: but one couldn't do that all the time.) Yes, what was there?

Ну чем можно заняться, уединясь вдвоем? (Не считая секса, разумеется, но невозможно же заниматься все время только этим). Ну, правда, чем заняться, уйдя от общества?

Precious little.

Да практически нечем.

The first afternoon they went out together was particularly fine.

День, который они впервые проводили вместе, выдался особенно хороший.

Lenina had suggested a swim at Toquay Country Club followed by dinner at the Oxford Union.

Ленайна предложила поплавать, покупаться в Торкийском пляжном клубе и затем пообедать в "Оксфорд-юнионе".

But Bernard thought there would be too much of a crowd.

Но Бернард возразил, что и в Торки, и в Оксфорде будет слишком людно.

Then what about a round of Electro-magnetic Golf at St. Andrew's?

- Ну тогда в Сент-Андрус, поиграем там в электромагнитный гольф.

But again, no: Bernard considered that Electro-magnetic Golf was a waste of time.

Но опять не хочет Бернард: не стоит, видите ли, на гольф тратить время.

"Then what's time for?" asked Lenina in some astonishment.

- А на что же его тратить? - спросила Ленайна не без удивления.

Apparently, for going walks in the Lake District; for that was what he now proposed.

На пешие, видите ли, прогулки по Озерному краю - именно это предложил Бернард.

Land on the top of Skiddaw and walk for a couple of hours in the heather.

Приземлиться на вершине горы Скиддо и побродить по вересковым пустошам.

"Alone with you, Lenina."

- Вдвоем с тобой, Ленайна.

"But, Bernard, we shall be alone all night."

- Но, Бернард, мы всю ночь будем вдвоем.

Bernard blushed and looked away.

Бернард покраснел, опустил глаза.

"I meant, alone for talking," he mumbled.

- Я хочу сказать - побродим, поговорим вдвоем, -пробормотал он.

"Talking?

- Поговорим?

But what about?"

Но о чем?

Walking and talking-that seemed a very odd way of spending an afternoon.

Бродить и говорить - разве так проводят люди день?

In the end she persuaded him, much against his will, to fly over to Amsterdam to see the Semi-Demi-Finals of the Women's Heavyweight Wrestling Championship.

В конце концов, она убедила Бернарда, как тот ни упирался, слетать в Амстердам на четвертьфинал чемпионата по борьбе среди женщин-тяжеловесов.

"In a crowd," he grumbled.

- Опять в толпу, - ворчал Бернард.

"As usual."

- Вечно в толпе.

He remained obstinately gloomy the whole afternoon; wouldn't talk to Lenina's friends (of whom they met dozens in the ice-cream soma bar between the wrestling bouts); and in spite of his misery absolutely refused to take the half-gramme raspberry sundae which she pressed upon him.

И до самого вечера хмурился упрямо; не вступал в разговоры с друзьями Ленайны, которых они встречали во множестве в баре "Сомороженое" в перерывах между схватками, и наотрез отказался полечить свою хандру сомовой водой с малиновым пломбиром, как ни убеждала Ленайна.

"I'd rather be myself," he said.

- Предпочитаю быть самим собой, - сказал он.

"Myself and nasty.

- Пусть хмурым, но собой.

Not somebody else, however jolly."

А не кем-то другим, хоть и развеселым.

"A gramme in time saves nine," said Lenina, producing a bright treasure of sleep-taught wisdom.

- Дорога таблетка к невеселому дню, - блеснула Ленайна перлом мудрости, усвоенной во сне.

Bernard pushed away the proffered glass impatiently.

Бернард с досадой оттолкнул протянутый фужер (полграмма сомы в сливочно-малиновом растворе).

"Now don't lose your temper," she said.

- Не надо раздражаться, - сказала Ленайна.

"Remember one cubic centimetre cures ten gloomy sentiments."

- Помни: "Сому ам!- и нету драм"

"Oh, for Ford's sake, be quiet!" he shouted.

- Замолчи ты, ради Форда! - воскликнул Бернард.

Lenina shrugged her shoulders.

Ленайна пожала плечами.

"A gramme is always better than a damn," she concluded with dignity, and drank the sundae herself.

- Лучше полграмма, чем ругань и драма, -возразила она с достоинством и выпила фужер сама.

On their way back across the Channel, Bernard insisted on stopping his propeller and hovering on his helicopter screws within a hundred feet of the waves.

На обратном пути через Ла-Манш Бернард из упрямства выключил передний винт, и вертоплан повис всего метрах в тридцати над волнами.

The weather had taken a change for the worse; a southwesterly wind had sprung up, the sky was cloudy.

Погода стала уже портиться; подул с юго-запада ветер, небо заволоклось.

"Look," he commanded.

- Гляди, - сказал он повелительно Ленайне.

"But it's horrible," said Lenina, shrinking back from the window.

Ленайна поглядела и отшатнулась от окна: - Но там ведь ужас!

She was appalled by the rushing emptiness of the night, by the black foam-flecked water heaving beneath them, by the pale face of the moon, so haggard and distracted among the hastening clouds.

Ее устрашила ветровая пустыня ночи, черная вздымающаяся внизу вода в клочьях пены, бледный, смятенный, чахлый лик луны среди бегущих облаков.

"Let's turn on the radio.

- Включим радио.

Quick!"

Скорей!

She reached for the dialling knob on the dash-board and turned it at random.

- Она потянулась к щитку управления, к ручке приемника, повернула ее наудачу.

"... skies are blue inside of you," sang sixteen tremoloing falsettos, "the weather's always ..."

- "...Там вечная весна, - запели, тремолируя, шестнадцать фальцетов, - небес голубиз..."

Then a hiccough and silence.

- Ик! - щелкнуло и пресекло руладу.

Bernard had switched off the current.

Это Бернард выключил приемник.

"I want to look at the sea in peace," he said.

- Я хочу спокойно глядеть на море, - сказал он.

"One can't even look with that beastly noise going on."

- А этот тошный вой даже глядеть мешает.

"But it's lovely.

- Но они очаровательно поют.

And I don't want to look."

И я не хочу глядеть.

"But I do," he insisted. "It makes me feel as though ..." he hesitated, searching for words with which to express himself, "as though I were more me, if you see what I mean.

- А я хочу, - не уступал Бернард - От моря у меня такое чувство... - Он помедлил, поискал слова. - Я как бы становлюсь более собой.

More on my own, not so completely a part of something else.

Понимаешь, самим собой, не вовсе без остатка подчиненным чему-то.

Not just a cell in the social body.

Не просто клеточкой, частицей общественного целого.

Doesn't it make you feel like that, Lenina?"

А на тебя, Ленайна, неужели не действует море?

But Lenina was crying. "It's horrible, it's horrible," she kept repeating.

Но Ленайна повторяла со слезами: - Там ведь ужас, там ужас.

"And how can you talk like that about not wanting to be a part of the social body?

И как ты можешь говорить, что не желаешь быть частицей общественного целого!

After all, every one works for every one else.

Ведь каждый трудится для всех других.

We can't do without any one.

Каждый нам необходим.

Even Epsilons ..."

Даже от эпсилонов...

"Yes, I know," said Bernard derisively. '"Even Epsilons are useful'!

- Знаю, знаю, - сказал Бернард насмешливо. -"Даже от эпсилонов польза".

So am I.

И даже от меня.

And I damned well wish I weren't!"

Но чихал я на эту пользу!

Lenina was shocked by his blasphemy.

Ленайну ошеломило услышанное фордохульство.

"Bernard!" She protested in a voice of amazed distress.

- Бернард! - воскликнула она изумленно и горестно.

"How can you?"

- Как это ты можешь?

In a different key, "How can I?" he repeated meditatively.

- Как это могу я? - Он говорил уже спокойней, задумчивей.

"No, the real problem is: How is it that I can't, or rather-because, after all, I know quite well why I can't-what would it be like if I could, if I were free-not enslaved by my conditioning."

- Нет, по настоящему спросить бы надо: "Как это я не могу?" - или, вернее (я ведь отлично знаю, отчего я не могу), "А что бы, если бы я мог, если б я был свободен, а не сформован по-рабьи?"

"But, Bernard, you're saying the most awful things."

- Но, Бернард, ты говоришь ужаснейшие вещи.

"Don't you wish you were free, Lenina?"

- А ты бы разве не хотела быть свободной?

"I don't know what you mean.

- Не знаю, о чем ты говоришь.

I am free.

Я и так свободна.

Free to have the most wonderful time.

Свободна веселиться, наслаждаться.

Everybody's happy nowadays."

Теперь каждый счастлив.

He laughed, "Yes,

- Да, - засмеялся Бернард. -

'Everybody's happy nowadays.'

"Теперь каждый счастлив".

We begin giving the children that at five.

Мы вдалбливаем это детям, начиная с пяти лет.

But wouldn't you like to be free to be happy in some other way, Lenina?

Но разве не манит тебя другая свобода - свобода быть счастливой как-то по-иному?

In your own way, for example; not in everybody else's way."

Как-то, скажем, по-своему, а не на общий образец?

"I don't know what you mean," she repeated. Then, turning to him, "Oh, do let's go back, Bernard," she besought;

- Не знаю, о чем ты, - повторила она и, повернувшись к нему, сказала умоляюще: - О Бернард, летим дальше!

"I do so hate it here."

Мне здесь невыносимо.

"Don't you like being with me?"

- Разве ты не хочешь быть со мной?

"But of course, Bernard. It's this horrible place."

- Да хочу же! Но не среди этого ужаса.

"I thought we'd be more ... more together here-with nothing but the sea and moon.

-Я думал, здесь... думал, мы сделаемся ближе друг другу, здесь, где только море и луна.

More together than in that crowd, or even in my rooms.

Ближе, чем в той толпе, чем даже дома у меня.

Don't you understand that?"

Неужели тебе не понять?

"I don't understand anything," she said with decision, determined to preserve her incomprehension intact.

- Ничего не понять мне, - решительно сказала она, утверждаясь в своем непонимании.

"Nothing.

- Ничего.

Least of all," she continued in another tone "why you don't take soma when you have these dreadful ideas of yours.

И непонятней всего, - продолжала она мягче, -почему ты не примешь сому, когда у тебя приступ этих мерзких мыслей.

You'd forget all about them.

Ты бы забыл о них тут же.

And instead of feeling miserable, you'd be jolly.

И не тосковал бы, а веселился.

So jolly," she repeated and smiled, for all the puzzled anxiety in her eyes, with what was meant to be an inviting and voluptuous cajolery.

Со мною вместе. - И сквозь тревогу и недоумение она улыбнулась, делая свою улыбку чувственной, призывной, обольстительной.

He looked at her in silence, his face unresponsive and very grave-looked at her intently.

Он молча и очень серьезно смотрел на нее, не отвечая на призыв, смотрел пристально.

After a few seconds Lenina's eyes flinched away; she uttered a nervous little laugh, tried to think of something to say and couldn't.

И через несколько секунд Ленайна дрогнула и отвела глаза с неловким смешком; хотела замять неловкость и не нашлась, что сказать.

The silence prolonged itself.

Пауза тягостно затянулась.

When Bernard spoke at last, it was in a small tired voice.

Наконец Бернард заговорил, тихо и устало.

"All right then," he said, "we'll go back."

- Ну ладно, - произнес он, - летим дальше.

And stepping hard on the accelerator, he sent the machine rocketing up into the sky.

- И, выжав педаль акселератора, послал машину резко ввысь.

At four thousand he started his propeller.

На километровой высоте он включил передний винт.

They flew in silence for a minute or two.

Минуты две они летели молча.

Then, suddenly, Bernard began to laugh.

Затем Бернард неожиданно начал смеяться.

Rather oddly, Lenina thought, but still, it was laughter.

"По-чудному как-то, - подумалось Ленайне, - но все же засмеялся".

"Feeling better?" she ventured to ask.

- Лучше стало? - рискнула она спросить.

For answer, he lifted one hand from the controls and, slipping his arm around her, began to fondle her breasts.

Вместо ответа он снял одну руку со штурвала и обнял ее этой рукой, нежно поглаживая груди.

"Thank Ford," she said to herself, "he's all right again."

"Слава Форду, - подумала она, - вернулся в норму".

Half an hour later they were back in his rooms.

Еще полчаса - и они уже в квартире Бернарда.

Bernard swallowed four tablets of soma at a gulp, turned on the radio and television and began to undress.

Он проглотил сразу четыре таблетки сомы, включил телевизор и радио и стал раздеваться.

"Well," Lenina enquired, with significant archness when they met next afternoon on the roof, "did you think it was fun yesterday?"

- Ну как?- спросила Ленайна многозначительно-лукаво, когда назавтра они встретились под вечер на крыше. - Ведь славно же было вчера?

Bernard nodded.

Бернард кивнул.

They climbed into the plane.

Они сели в машину.

A little jolt, and they were off.

Вертоплан дернулся, взлетел.

"Every one says I'm awfully pneumatic," said Lenina reflectively, patting her own legs.

- Все говорят, что я ужасно пневматична, -задумчивым тоном сказала Ленайна, похлопывая себя по бедрам.

"Awfully." But there was an expression of pain in Bernard's eyes.

- Ужасно, - подтвердил Бернард, но в глазах его мелькнула боль.

"Like meat," he was thinking.

"Будто о куске мяса говорят", - подумал он.

She looked up with a certain anxiety.

Ленайна поглядела на него с некоторой тревогой:

"But you don't think I'm too plump, do you?"

-А не кажется тебе, что я чересчур полненькая?

He shook his head. Like so much meat.

"Нет", - успокоительно качнул он головой. ("Будто о куске мяса...")

"You think I'm all right."

- Я ведь как раз в меру?

Another nod.

Бернард кивнул.

"In every way?"

- По всем статьям хороша?

"Perfect," he said aloud. And inwardly.

- Абсолютно по всем, - заверил он и подумал:

"She thinks of herself that way.

"Она и сама так на себя смотрит.

She doesn't mind being meat."

Ей не обидно быть куском мяса".

Lenina smiled triumphantly.

Ленайна улыбнулась торжествующе.

But her satisfaction was premature.

Но, как оказалось, прежде времени.

"All the same," he went on, after a little pause, "I still rather wish it had all ended differently."

- А все же, - продолжал он, помолчав, - пусть бы кончилось у нас вчера по-другому.

"Differently?"

- По-другому?

Were there other endings?

А какие другие бывают концы?

"I didn't want it to end with our going to bed," he specified.

- Я не хотел, чтобы кончилось у нас вчера постелью, - уточнил он.

Lenina was astonished.

Ленайна удивилась.

"Not at once, not the first day."

- Пусть бы не сразу, не в первый же вечер.

"But then what ...?"

- Но чем же тогда?..

He began to talk a lot of incomprehensible and dangerous nonsense.

В ответ Бернард понес несусветную и опасную чушь.

Lenina did her best to stop the ears of her mind; but every now and then a phrase would insist on becoming audible. "... to try the effect of arresting my impulses," she heard him say.

Ленайна мысленно заткнула себе уши поплотней; но отдельные фразы то и дело прорывались в ее сознание. - ...попробовать бы, что получится, если застопорить порыв, отложить исполнение желания...

The words seemed to touch a spring in her mind.

Слова эти задели некий рычажок в ее мозгу.

"Never put off till to-morrow the fun you can have to-day," she said gravely.

- Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня, - с важностью произнесла она.

"Two hundred repetitions, twice a week from fourteen to sixteen and a half," was all his comment.

- Двести повторений дважды в неделю с четырнадцати до шестнадцати с половиной лет, -сухо отозвался он на это.

The mad bad talk rambled on.

И продолжал городить свой дикий вздор.

"I want to know what passion is," she heard him saying.

- Я хочу познать страсть, - доходили до Ленайны фразы.

"I want to feel something strongly."

- Хочу испытать сильное чувство.

"When the individual feels, the community reels," Lenina pronounced.

- Когда страстями увлекаются, устои общества шатаются, - молвила Ленайна.

"Well, why shouldn't it reel a bit?"

- Ну и пошатались бы, что за беда.

"Bernard!"

- Бернард!

But Bernard remained unabashed.

Но Бернарда не унять было.

"Adults intellectually and during working hours," he went on.

- В умственной сфере и в рабочие часы мы взрослые.

"Infants where feeling and desire are concerned."

А в сфере чувства и желания - младенцы.

"Our Ford loved infants."

- Господь наш Форд любил младенцев.

Ignoring the interruption.

Словно не слыша, Бернард продолжал:

"It suddenly struck me the other day," continued Bernard, "that it might be possible to be an adult all the time."

- Меня осенило на днях, что возможно ведь быть взрослым во всех сферах жизни.

"I don't understand." Lenina's tone was firm.

- Не понимаю, - твердо возразила Ленайна.

"I know you don't.

- Знаю, что не понимаешь.

And that's why we went to bed together yesterday-like infants-instead of being adults and waiting."

Потому-то мы и легли сразу в постель, как младенцы, а не повременили с этим, как взрослые.

"But it was fun," Lenina insisted.

- Но было же славно, - не уступала Ленайна.

"Wasn't it?"

- Ведь славно?

"Oh, the greatest fun," he answered, but in a voice so mournful, with an expression so profoundly miserable, that Lenina felt all her triumph suddenly evaporate.

- Еще бы не славно, - ответил он, но таким скорбным тоном, с такой унылостью в лице, что весь остаток торжества Ленайны улетучился.

Perhaps he had found her too plump, after all.

"Видно, все-таки показалась я ему слишком полненькой".

"I told you so," was all that Fanny said, when Lenina came and made her confidences.

- Предупреждала я тебя, - только и сказала Фанни, когда Ленайна поделилась с ней своими печалями.

"It's the alcohol they put in his surrogate."

- Это все спирт, который влили ему в кровезаменитель.

"All the same," Lenina insisted. "I do like him.

- А все равно он мне нравится, - не сдалась Ленайна.

He has such awfully nice hands.

- У него ужасно ласковые руки.

And the way he moves his shoulders-that's very attractive."

И плечиками вздергивает до того мило.

She sighed.

- Она вздохнула.

"But I wish he weren't so odd."

- Жалко лишь, что он такой чудной.

§2 HALTING for a moment outside the door of the Director's room, Bernard drew a deep breath and squared his shoulders, bracing himself to meet the dislike and disapproval which he was certain of finding within.

Перед дверью директорского кабинета Бернард перевел дух, расправил плечи, зная, что за дверью его ждет неодобрение и неприязнь, и готовя себя к этому.

He knocked and entered.

Постучал и вошел.

"A permit for you to initial, Director," he said as airily as possible, and laid the paper on the writing-table.

- Нужна ваша подпись на пропуске, - сказал он как можно беззаботнее и положил листок Директору на стол.

The Director glanced at him sourly.

Директор покосился на Бернарда кисло.

But the stamp of the World Controller's Office was at the head of the paper and the signature of Mus-tapha Mond, bold and black, across the bottom.

Но пропуск был со штампом канцелярии Главноуправителя, и внизу размашисто чернело: Мустафа Монд.

Everything was perfectly in order.

Все в полнейшем порядке.

The director had no choice.

Придраться было не к чему.

He pencilled his initials-two small pale letters abject at the feet of Mustapha Mond-and was about to return the paper without a word of comment or genial Ford-speed, when his eye was caught by something written in the body of the permit.

Директор поставил свои инициалы - две бледных приниженных буковки в ногах у жирной подписи Главноуправителя - и хотел уже вернуть листок без всяких комментариев и без напутственного дружеского "С Фордом!", но тут взгляд его наткнулся на слово "Нью-Мексико".

"For the New Mexican Reservation?" he said, and his tone, the face he lifted to Bernard, expressed a kind of agitated astonishment.

- Резервация в Нью-Мексико? - произнес он, и в голосе его неожиданно послышалось - и на лице, поднятом к Бернарду, изобразилось -взволнованное удивление.

Surprised by his surprise, Bernard nodded.

В свою очередь удивленный, Бернард кивнул.

There was a silence.

Пауза.

The Director leaned back in his chair, frowning.

Директор откинулся на спинку кресла, хмурясь.

"How long ago was it?" he said, speaking more to himself than to Bernard.

- Сколько же тому лет? - проговорил он, обращаясь больше к себе самому, чем к Бернарду.

"Twenty years, I suppose.

- Двадцать, пожалуй.

Nearer twenty-five.

Если не все двадцать пять.

I must have been your age ..." He sighed and shook his head.

Я был тогда примерно в вашем возрасте... - Он вздохнул, покачал головой.

Bernard felt extremely uncomfortable.

Бернарду стало неловко в высшей степени.

A man so conventional, so scrupulously correct as the Director-and to commit so gross a solecism!

Директор, человек предельно благопристойный, щепетильно корректный, и на тебе - совершает такой вопиющий ляпсус!

It made him want to hide his face, to run out of the room.

Бернарду хотелось отвернуться, выбежать из кабинета.

Not that he himself saw anything intrinsically objectionable in people talking about the remote past; that was one of those hypnopaedic prejudices he had (so he imagined) completely got rid of.

Не то чтобы он сам считал в корне предосудительным вести речь об отдаленном прошлом - от подобных гипнопедических предрассудков он уже полностью освободился, как ему казалось.

What made him feel shy was the knowledge that the Director disapproved-disapproved and yet had been betrayed into doing the forbidden thing.

Конфузно ему стало оттого, что Директор был ему известен как ярый враг нарушений приличия, и вот этот же самый Директор нарушал теперь запрет.

Under what inward compulsion?

Что же его понудило, толкнуло предаться воспоминаниям?

Through his discomfort Bernard eagerly listened.

Подавляя неловкость, Бернард жадно слушал.

"I had the same idea as you," the Director was saying. "Wanted to have a look at the savages.

- Мне, как и вам, - говорил Директор, - захотелось взглянуть на дикарей.

Got a permit for New Mexico and went there for my summer holiday.

Я взял пропуск в Нью-Мексико и отправился туда на краткий летний отдых.

With the girl I was having at the moment.

С девушкой, моей очередной подругой.

She was a Beta-Minus, and I think" (he shut his eyes), "I think she had yellow hair.

Она была бета-минусовичка и, кажется... (он закрыл глаза), кажется, русоволосая.

Anyhow she was pneumatic, particularly pneumatic; I remember that.

Во всяком случае, пневматична, чрезвычайно пневматична - это я помню.

Well, we went there, and we looked at the savages, and we rode about on horses and all that.

Ну-с, глядели мы там на дикарей, на лошадях катались и тому подобное.

And then-it was almost the last day of my leave-then ... well, she got lost.

А потом, в последний уже почти день моего отпуска, потом вдруг... пропала без вести моя подруга.

We'd gone riding up one of those revolting mountains, and it was horribly hot and oppressive, and after lunch we went to sleep.

Мы с ней поехали кататься на одну из этих мерзких гор, было невыносимо жарко, душно, и, поев, мы прилегли и уснули.

Or at least I did.

Вернее, я уснул.

She must have gone for a walk, alone.

Она же, видимо, встала и пошла прогуляться.

At any rate, when I woke up, she wasn't there.

Когда я проснулся, ее рядом не было.

And the most frightful thunderstorm I've ever seen was just bursting on us.

А разразилась ужасающая гроза, буквально ужасающая.

And it poured and roared and flashed; and the horses broke loose and ran away; and I fell down, trying to catch them, and hurt my knee, so that I could hardly walk.

Лило, грохотало, слепило молниями; лошади наши сорвались с привязи и ускакали; я упал, пытаясь удержать их, и ушиб колено, да так, что вконец охромел.

Still, I searched and I shouted and I searched.

Но все же я искал, звал, разыскивал.

But there was no sign of her.

Нигде ни следа.

Then I thought she must have gone back to the rest-house by herself.

Тогда я подумал, что она, должно быть, вернулась одна на туристский пункт отдыха.

So I crawled down into the valley by the way we had come.

Чуть не ползком стал спускаться обратно в долину.

My knee was agonizingly painful, and I'd lost my soma.

Колено болело мучительно, а свои таблетки сомы я потерял.

It took me hours.

Спускался я не один час.

I didn't get back to the rest-house till after midnight.

Уже после полуночи добрался до пункта.

And she wasn't there; she wasn't there," the Director repeated.

И там ее не было; там ее не было, - повторил Директор.

There was a silence.

Помолчал.

"Well," he resumed at last, "the next day there was a search.

- На следующий день провели поиски.

But we couldn't find her.

Но найти мы ее не смогли.

She must have fallen into a gully somewhere; or been eaten by a mountain lion.

Должно быть, упала в ущелье куда-нибудь, или растерзал ее кугуар.

Ford knows.

Одному Форду известно.

Anyhow it was horrible.

Так или иначе, происшествие ужасное.

It upset me very much at the time.

Расстроило меня чрезвычайно.

More than it ought to have done, I dare say.

Я бы даже сказал, чрезмерно.

Because, after all, it's the sort of accident that might have happened to any one; and, of course, the social body persists although the component cells may change."

Ибо, в конце концов, несчастный случай такого рода может произойти с каждым; и, разумеется, общественный организм продолжает жить, несмотря на смену составляющих его клеток.

But this sleep-taught consolation did not seem to be very effective.

Но, по-видимому, это гипнопедическое утешение не вполне утешало Директора.

Shaking his head, "I actually dream about it sometimes," the Director went on in a low voice. "Dream of being woken up by that peal of thunder and finding her gone; dream of searching and searching for her under the trees."

Опустив голову, он тихо сказал: - Мне даже снится иногда, как я вскакиваю от удара грома, а ее нет рядом; как ищу, ищу, ищу ее в лесу.

He lapsed into the silence of reminiscence.

- Он умолк, ушел в воспоминания.

"You must have had a terrible shock," said Bernard, almost enviously.

- Большое вы испытали потрясение, - сказал Бернард почти с завистью.

At the sound of his voice the Director started into a guilty realization of where he was; shot a glance at Bernard, and averting his eyes, blushed darkly; looked at him again with sudden suspicion and, angrily on his dignity,

При звуке его голоса Директор вздрогнул и очнулся; бросил какой-то виноватый взгляд на Бернарда, опустил глаза, побагровел; метнул на Бернарда новый взгляд - опасливый - и с гневным достоинством произнес:

"Don't imagine," he said, "that I'd had any indecorous relation with the girl.

- Не воображайте, будто у меня с девушкой было что-либо неблагопристойное.

Nothing emotional, nothing long-drawn.

Ровно ничего излишне эмоционального или не в меру продолжительного.

It was all perfectly healthy and normal."

Взаимопользование наше было полностью здоровым и нормальным.

He handed Bernard the permit.

- Он вернул Бернарду пропуск.

"I really don't know why I bored you with this trivial anecdote."

- Не знаю, зачем я рассказал вам этот незначительный и скучный эпизод.

Furious with himself for having given away a discreditable secret, he vented his rage on Bernard.

И с досады на то, что выболтал постыдный свой секрет, Директор вдруг свирепо накинулся на Бернарда:

The look in his eyes was now frankly malignant. "And I should like to take this opportunity, Mr. Marx," he went on, "of saying that I'm not at all pleased with the reports I receive of your behaviour outside working hours.

- И я хотел бы воспользоваться случаем, мистер Маркс (в глазах Директора теперь была откровенная злоба), чтобы сообщить вам, что меня нимало не радуют сведения, которые я получаю о вашем внеслужебном поведении.

You may say that this is not my business.

Вы скажете, что это меня не касается.

But it is.

Нет, касается.

I have the good name of the Centre to think of.

На мне лежит забота о репутации нашего Центра.

My workers must be above suspicion, particularly those of the highest castes.

Мои работники должны вести себя безупречно, в особенности члены высших каст.

Alphas are so conditioned that they do not have to be infantile in their emotional behaviour.

Формирование альфовиков не предусматривает бессознательного следования инфантильным нормам поведения.

But that is all the more reason for their making a special effort to conform.

Но тем сознательнее и усерднее должны альфовики следовать этим нормам.

It is their duty to be infantile, even against their inclination.

Быть инфантильными, младенчески нормальными даже вопреки своим склонностям - их прямой долг.

And so, Mr. Marx, I give you fair warning."

Итак, вы предупреждены.

The Director's voice vibrated with an indignation that had now become wholly righteous and impersonal-was the expression of the disapproval of Society itself.

- Голос Директора звенел от гнева, уже вполне самоотрешенного и праведного, был уже голосом всего осуждающего Общества.

"If ever I hear again of any lapse from a proper standard of infantile decorum, I shall ask for your transference to a Sub-Centre-preferably to Iceland.

- Если я опять услышу о каком-либо вашем отступлении от младенческой благовоспитанности и нормальности, то осуществлю ваш перевод в один из филиалов Центра, предпочтительно в Исландию.

Good morning."

Честь имею.

And swivelling round in his chair, he picked up his pen and began to write.

- И, повернувшись в своем вращающемся кресле прочь от Бернарда, он взял перо, принялся что-то писать.

"That'll teach him," he said to himself.

"Привел в чувство голубчика", - думал Директор.

But he was mistaken. For Bernard left the room with a swagger, exulting, as he banged the door behind him, in the thought that he stood alone, embattled against the order of things; elated by the intoxicating consciousness of his individual significance and importance.

Но он ошибался: Бернард вышел гордо, хлопнув дверью, ликуя от мысли, что он один геройски противостоит всему порядку вещей; его окрыляло, пьянило сознание своей особой важности и значимости.

Even the thought of persecution left him undismayed, was rather tonic than depressing.

Даже мысль о гонениях не угнетала, а скорей бодрила.

He felt strong enough to meet and overcome affliction, strong enough to face even Iceland.

Он чувствовал в себе довольно сил, чтобы бороться с бедствиями и преодолевать их, даже Исландия его не пугала.

And this confidence was the greater for his not for a moment really believing that he would be called upon to face anything at all.

И тем увереннее был он в своих силах, что ни на секунду не верил в серьезность опасности.

People simply weren't transferred for things like that.

За такой пустяк людей не переводят.

Iceland was just a threat.

Исландия - не больше чем угроза.

A most stimulating and life-giving threat.

Бодрящая, живительная угроза.

Walking along the corridor, he actually whistled.

Шагая коридором, он даже насвистывал.

Heroic was the account he gave that evening of his interview with the D.H.C.

Вечером он поведал Гельмгольцу о стычке с Директором, и отвагою дышала его повесть.

"Whereupon," it concluded,

Заканчивалась она так:

"I simply told him to go to the Bottomless Past and marched out of the room.

- А в ответ я попросту послал его в Бездну Прошлого и круто вышел вон.

And that was that."

И точка.

He looked at Helmholtz Watson expectantly, awaiting his due reward of sympathy, encouragement, admiration.

Он ожидающе глянул на Гельмгольца, надеясь, что друг наградит его должной поддержкой, пониманием, восхищением.

But no word came.

Но не тут-то было.

Helmholtz sat silent, staring at the floor.

Гельмгольц сидел молча, уставившись в пол.

He liked Bernard; he was grateful to him for being the only man of his acquaintance with whom he could talk about the subjects he felt to be important.

Он любил Бернарда, был благодарен ему за то, что с ним единственным мог говорить о вещах по-настоящему важных.

Nevertheless, there were things in Bernard which he hated.

Однако были в Бернарде неприятнейшие черты.

This boasting, for example.

Это хвастовство, например.

And the outbursts of an abject self-pity with which it alternated.

И чередуется оно с приступами малодушной жалости к себе.

And his deplorable habit of being bold after the event, and full, in absence, of the most extraordinary presence of mind.

И эта удручающая привычка храбриться после драки, задним числом выказывать необычайное присутствие духа, ранее отсутствовавшего.

He hated these things-just because he liked Bernard.

Гельмгольц терпеть этого не мог - именно потому, что любил Бернарда.

The seconds passed.

Шли минуты.

Helmholtz continued to stare at the floor.

Гельмгольц упорно не поднимал глаз.

And suddenly Bernard blushed and turned away.

И внезапно Бернард покраснел и отвернулся.

§3 THE journey was quite uneventful.

Полет был ничем не примечателен.

The Blue Pacific Rocket was two and a half minutes early at New Orleans, lost four minutes in a tornado over Texas, but flew into a favourable air current at Longitude 95 West, and was able to land at Santa Fe less than forty seconds behind schedule time.

"Синяя Тихоокеанская ракета" в Новом Орлеане села на две с половиной минуты раньше времени, затем потеряла четыре минуты, попав в ураган над Техасом, но, подхваченная на 95-м меридиане попутным воздушным потоком, сумела приземлиться в Санта-Фе с менее чем сорокасекундным опозданием.

"Forty seconds on a six and a half hour flight.

- Сорок секунд на шесть с половиной часов полета.

Not so bad," Lenina conceded.

Не так уж плохо, - отдала должное экипажу Ленайна.

They slept that night at Santa Fe.

В Санта-Фе и заночевали.

The hotel was excellent-incompara-bly better, for example, than that horrible Aurora Bora Palace in which Lenina had suffered so much the previous summer.

Отель там оказался отличный - несравненно лучше, скажем, того ужасного "Полюсного сияния", где Ленайна так томилась и скучала прошлым летом.

Liquid air, television, vibro-vacuum massage, radio, boiling caffeine solution, hot contraceptives, and eight different kinds of scent were laid on in every bedroom.

В каждой спальне здесь подача сжиженного воздуха, телевидение, вибровакуумный массаж, радио, кипящий раствор кофеина, подогретые противозачаточные средства и на выбор восемь краников с духами.

The synthetic music plant was working as they entered the hall and left nothing to be desired.

В холле встретила их синтетическая музыка, не оставляющая желать лучшего.

A notice in the lift announced that there were sixty Escalator-Squash-Racket Courts in the hotel, and that Obstacle and Electro-magnetic Golf could both be played in the park.

В лифте плакатик доводил до сведения, что при отеле шестьдесят эскалаторно-теннисных кортов, и приглашал в парк, на гольф - как электромагнитный, так и с препятствиями.

"But it sounds simply too lovely," cried Lenina.

- Но это просто замечательно! - воскликнула Ленайна.

"I almost wish we could stay here.

- Прямо ехать никуда больше не хочется.

Sixty Escalator-Squash Courts ..."

Шестьдесят кортов!..

"There won't be any in the Reservation," Bernard warned her.

- А в резервации ни одного не будет, -предупредил Бернард.

"And no scent, no television, no hot water even.

- И ни духов, ни телевизора, ни даже горячей воды.

If you feel you can't stand it, stay here till I come back."

Если ты без этого не сможешь, то оставайся и жди меня здесь.

Lenina was quite offended.

Ленайна даже обиделась:

"Of course I can stand it.

- Отчего же не смогу?

I only said it was lovely here because ... well, because progress is lovely, isn't it?"

Я только сказала, что тут замечательно, потому что... ну потому, что замечательная же вещь прогресс.

"Five hundred repetitions once a week from thirteen to seventeen," said Bernard wearily, as though to himself.

- Пятьсот повторений, раз в неделю, от тринадцати до семнадцати, - уныло пробурчал Бернард себе под нос.

"What did you say?"

-Ты что-то сказал?

"I said that progress was lovely.

- Я говорю, прогресс - замечательная вещь.

That's why you mustn't come to the Reservation unless you really want to."

Поэтому, если тебе не слишком хочется в резервацию, то и не надо.

"But I do want to."

- Но мне хочется.

"Very well, then," said Bernard; and it was almost a threat.

- Ладно, едем, - сказал Бернард почти угрожающе.

Their permit required the signature of the Warden of the Reservation, at whose office next morning they duly presented themselves.

На пропуске полагалась еще виза Хранителя резервации, и утром они явились к нему.

An Epsilon-Plus negro porter took in Bernard's card, and they were admitted almost immediately.

Негр, эпсилон-плюсовик, отнес в кабинет визитную карточку Бернарда, и почти сразу же их пригласили туда.

The Warden was a blond and brachycephalic Alpha-Minus, short, red, moon-faced, and broad-shouldered, with a loud booming voice, very well adapted to the utterance of hypnopaedic wisdom.

Хранитель был коренастенький альфа-минусовик, короткоголовый блондин с круглым красным лицом и гудящим, как у лектора-гипнопеда, голосом.

He was a mine of irrelevant information and unasked-for good advice.

Он немедленно засыпал их нужной и ненужной информацией и непрошеными добрыми советами.

Once started, he went on and on-boomingly.

Раз начав, он уже не способен был остановиться.

"... five hundred and sixty thousand square kilometres, divided into four distinct Sub-Reservations, each surrounded by a high-tension wire fence."

- ...пятьсот шестьдесят тысяч квадратных километров и разделяется на четыре обособленных участка, каждый из которых окружен высоковольтным проволочным ограждением.

At this moment, and for no apparent reason, Bernard suddenly remembered that he had left the Eau de Cologne tap in his bathroom wide open and running.

Тут Бернард почему-то вспомнил вдруг, что в ванной у себя дома не завернул, забыл закрыть одеколонный краник.

"... supplied with current from the Grand Canyon hydro-electric station."

-Ток в ограду поступает от Гранд-Каньонской гидростанции.

"Cost me a fortune by the time I get back." With his mind's eye, Bernard saw the needle on the scent meter creeping round and round, antlike, indefatigable.

"Пока вернусь в Лондон, вытечет на колоссальную сумму", - Бернард мысленно увидел, как стрелка расходомера ползет и ползет по кругу, муравьино, неустанно.

"Quickly telephone to Helmholtz Watson."

"Быстрей позвонить Гельмгольцу".

"... upwards of five thousand kilometres of fencing at sixty thousand volts."

- ...пять с лишним тысяч километров ограды под напряжением в шестьдесят тысяч вольт.

"You don't say so," said Lenina politely, not knowing in the least what the Warden had said, but taking her cue from his dramatic pause.

Хранитель сделал драматическую паузу, и Ленайна учтиво изумилась: - Неужели! Она понятия не имела, о чем гудит Хранитель.

When the Warden started booming, she had inconspicuously swallowed half a gramme of soma, with the result that she could now sit, serenely not listening, thinking of nothing at all, but with her large blue eyes fixed on the Warden's face in an expression of rapt attention.

Как только он начал разглагольствовать, она незаметно проглотила таблетку сомы и теперь сидела, блаженно не слушая и ни о чем не думая, но неотрывным взором больших синих глаз выражая упоенное внимание.

"To touch the fence is instant death," pronounced the Warden solemnly.

- Прикосновение к ограде влечет моментальную смерть, - торжественно сообщил Хранитель.

"There is no escape from a Savage Reservation."

- Отсюда вытекает невозможность выхода из резервации.

The word "escape" was suggestive.

Слово "вытекает" подстегнуло Бернарда.

"Perhaps," said Bernard, half rising, "we ought to think of going."

- Пожалуй, - сказал он, привставая, - мы уже отняли у вас довольно времени.

The little black needle was scurrying, an insect, nibbling through time, eating into his money.

(Черная стрелка спешила, ползла юрким насекомым, сгрызая время, пожирая деньги Бернарда).

"No escape," repeated the Warden, waving him back into his chair; and as the permit was not yet countersigned Bernard had no choice but to obey.

- Из резервации выход невозможен, - повторил хранитель, жестом веля Бернарду сесть; и, поскольку пропуск не был еще завизирован, Бернарду пришлось подчиниться.

"Those who are born in the Reservation-and remember, my dear young lady," he added, leering obscenely at Lenina, and speaking in an improper whisper, "remember that, in the Reservation, children still are born, yes, actually born, revolting as that may seem ..." (He hoped that this reference to a shameful subject would make Lenina blush; but she only smiled with simulated intelligence and said,

- Для тех, кто там родился, - а не забывайте, дорогая моя девушка, - прибавил он, масляно глядя на Ленайну и переходя на плотоядный шепот, - не забывайте, что в резервации дети все еще родятся, именно рож-да-ют-ся, как ни отталкивающе это звучит... Он надеялся, что непристойная тема заставит Ленайну покраснеть; но она лишь улыбнулась, делая вид, что слушает и вникает, и сказала:

"You don't say so!"

- Неужели!

Disappointed, the Warden began again. )

Хранитель разочарованно продолжил:

"Those, I repeat who are born in the Reservation are destined to die there."

- Для тех, повторяю, кто там родился, вся жизнь до последнего дня должна протечь в пределах резервации.

Destined to die ... A decilitre of Eau de Cologne every minute.

Протечь... Сто кубиков одеколона каждую минуту.

Six litres an hour.

Шесть литров в час.

"Perhaps," Bernard tried again, "we ought ..."

- Пожалуй, - опять начал Бернард, - мы уже...

Leaning forward, the Warden tapped the table with his forefinger.

Хранитель, наклоняясь вперед, постучал по столу указательным пальцем.

"You ask me how many people live in the Reservation.

- Вы спросите меня, какова численность жителей резервации.

And I reply"-trium-phantly-"I reply that we do not know.

А я отвечу вам, - прогудел он торжествующе, - я отвечу, что мы не знаем.

We can only guess."

Оцениваем лишь предположительно.

"You don't say so."

- Неужели!

"My dear young lady, I do say so."

- Именно так, милая моя девушка.

Six times twenty-four-no, it would be nearer six times thirty-six.

Шесть помножить на двадцать четыре, нет, уже тридцать шесть часов протекло почти.

Bernard was pale and trembling with impatience.

Бернард бледнел, дрожал от нетерпения.

But inexorably the booming continued.

Но Хранитель неумолимо продолжал гудеть:

"... about sixty thousand Indians and half-breeds ... absolute savages ... our inspectors occasionally visit ... otherwise, no communication whatever with the civilized world ... still preserve their repulsive habits and customs ... marriage, if you know what that is, my dear young lady; families ... no conditioning ... monstrous superstitions ... Christianity and totemism and ancestor worship ... extinct languages, such as Zuni and Spanish and Athapascan ... pumas, porcupines and other ferocious animals ... infectious diseases ... priests ... venomous lizards ..."

- ...тысяч примерно шестьдесят индейцев и метисов, полнейшие дикари... наши инспектора навещают время от времени... никакой иной связи с цивилизованным миром... по настоящему хранят свой отвратительный уклад жизни... вступают в брак, но вряд ли вам, милая девушка, знаком этот термин; живут семьями... о научном формировании психики нет и речи... чудовищные суеверия... христианство, тотемизм, поклонение предкам... говорят лишь на таких вымерших языках, как зуньи, испанский, атапаскский... дикобразы, пумы и прочее свирепое зверье... заразные болезни... жрецы... ядовитые ящерицы...

"You don't say so?"

- Неужели!

They got away at last.

Наконец им все же удалось уйти.

Bernard dashed to the telephone.

Бернард кинулся к телефону.

Quick, quick; but it took him nearly three minutes to get on to Helmholtz Watson.

Скорей, скорей; но чуть не целых три минуты его соединяли с Гельмгольцем.

"We might be among the savages already," he complained.

- Словно мы уже среди дикарей, - пожаловался он. Ленайне.

"Damned incompetence!"

- Безобразно медленно работают!

"Have a gramme," suggested Lenina.

- Прими таблетку, - посоветовала Ленайна.

He refused, preferring his anger.

Он отказался, предпочитая злиться.

And at last, thank Ford, he was through and, yes, it was Helmholtz; Helmholtz, to whom he explained what had happened, and who promised to go round at once, at once, and turn off the tap, yes, at once, but took this opportunity to tell him what the D.H.C. had said, in public, yesterday evening ...

И наконец его соединили, Гельмгольц слушает; Бернард объяснил, что случилось, и тот пообещал незамедлительно, сейчас же слетать туда, закрыть кран, да-да, сейчас же, но сообщил, кстати, Бернарду, что Директор Инкубатория вчера вечером объявил...

"What?

-Как?

He's looking out for some one to take my place?" Bernard's voice was agonized.

Ищет психолога на мое место? - повторил Бернард горестным голосом.

"So it's actually decided?

- Уже и решено?

Did he mention Iceland? You say he did?

Об Исландии упомянул?

Ford!

Господи Форде!

Iceland ..." He hung up the receiver and turned back to Lenina.

В Исландию... - Он положил трубку, повернулся к Ленайне.

His face was pale, his expression utterly dejected.

Лицо его было как мел, вид - убитый.

"What's the matter?" she asked.

- Что случилось? - спросила она.

"The matter?" He dropped heavily into a chair.

- Случилось... - Он тяжело опустился на стул.

"I'm going to be sent to Iceland."

- Меня отправляют в Исландию.

Often in the past he had wondered what it would be like to be subjected (soma-less and with nothing but his own inward resources to rely on) to some great trial, some pain, some persecution; he had even longed for affliction.

Часто он, бывало, раньше думал, что не худо бы перенести какое-нибудь суровое испытание, мучение, гонение, причем без сомы, опираясь лишь на собственную силу духа; ему прямо мечталось об ударе судьбы.

As recently as a week ago, in the Director's office, he had imagined himself courageously resisting, stoically accepting suffering without a word.

Всего неделю назад, у Директора, он воображал, будто способен бесстрашно противостоять насилию, стоически, без слова жалобы, страдать.

The Director's threats had actually elated him, made him feel larger than life.

Угрозы Директора только окрыляли его, возносили над жизнью.

But that, as he now realized, was because he had not taken the threats quite seriously, he had not believed that, when it came to the point, the D.H.C. would ever do anything.

Но, как теперь он понял, потому лишь окрыляли, что он не принимал их полностью всерьез; он не верил, что Директор в самом деле будет действовать.

Now that it looked as though the threats were really to be fulfilled, Bernard was appalled.

Теперь, когда угрозы, видимо, осуществлялись, Бернард пришел в ужас.

Of that imagined stoicism, that theoretical courage, not a trace was left.

От воображаемого стоицизма, от сочиненного бесстрашия не осталось и следа.

He raged against himself-what a fooll-against the Director-how unfair not to give him that other chance, that other chance which, he now had no doubt at all, he had always intended to take.

Он бесился на себя: какой же я дурак! Бесился на Директора: как это несправедливо - не дать возможности исправиться (а он теперь не сомневался, что хотел, ей Форду, хотел исправиться).

And Iceland, Iceland ...

И в Исландию, в Исландию...

Lenina shook her head.

Ленайна покачала головой.

"Was and will make me ill," she quoted, "I take a gramme and only am."

- Примет сому человек - время прекращает бег, -напомнила она. - Сладко человек забудет и что было, и что будет.

In the end she persuaded him to swallow four tablets of soma.

В конце концов она уговорила его проглотить четыре таблетки сомы.

Five minutes later roots and fruits were abolished; the flower of the present rosily blossomed.

И в несколько минут прошлое с будущим исчезло, розово расцвел цвет настоящего.

A message from the porter announced that, at the Warden's orders, a Reservation Guard had come round with a plane and was waiting on the roof of the hotel.

Позвонил портье отеля и сказал, что по распоряжению Хранителя прилетел за ними охранник из резервации и ждет с вертолетом на крыше.

They went up at once.

Они без промедления поднялись туда.

An octoroon in Gamma-green uniform saluted and proceeded to recite the morning's programme.

Очень светлый мулат в гамма-зеленой форме поприветствовал их и ознакомил с программой сегодняшней экскурсии.

A bird's-eye view of ten or a dozen of the principal pueblos, then a landing for lunch in the valley of Malpais.

В первой половине дня - облет и обзор сверху десяти-двенадцати основных поселений-пуэбло, затем приземление и обед в долине Мальпаис.

The rest-house was comfortable there, and up at the pueblo the savages would probably be celebrating their summer festival.

Там неплохой туристский пункт, а наверху, в пуэбло, у дикарей летнее празднество должно быть.

It would be the best place to spend the night.

Закончить день там будет интереснее всего.

They took their seats in the plane and set off.

Они сели в вертоплан, поднялись в воздух.

Ten minutes later they were crossing the frontier that separated civilization from savagery.

Через десять минут они были уже над рубежом, отделяющим цивилизацию от дикости.

Uphill and down, across the deserts of salt or sand, through forests, into the violet depth of canyons, over crag and peak and table-topped mesa, the fence marched on and on, irresistibly the straight line, the geometrical symbol of triumphant human purpose.

Пересекая горы и долы, солончаки и пески, леса и лиловые недра каньонов, через утесы, острые пики и плоские месы гордо и неудержимо по прямой шла вдаль ограда - геометрический символ победной воли человека.

And at its foot, here and there, a mosaic of white bones, a still unrotted carcase dark on the tawny ground marked the place where deer or steer, puma or porcupine or coyote, or the greedy turkey buzzards drawn down by the whiff of carrion and fulminated as though by a poetic justice, had come too close to the destroying wires.

А у ее подножия там и сям белела мозаика сухих костей, темнел еще не сгнивший труп на рыжеватой почве, отмечая место, где коснулся смертоносных проводов бык или олень, кугуар, дикобраз или койот или слетел на мертвечину гриф и сражен был током, словно небесной карой за прожорливость.

"They never learn," said the green-uniformed pilot, pointing down at the skeletons on the ground below them.

- Нету им науки, - сказал зеленый охранник-пилот, указывая на белые скелеты внизу.

"And they never will learn," he added and laughed, as though he had somehow scored a personal triumph over the electrocuted animals.

- Неграмотная публика, - прибавил он со смехом, будто торжествуя личную победу над убитыми током животными.

Bernard also laughed; after two grammes of soma the joke seemed, for some reason, good.

Бернард тоже засмеялся; после принятых двух граммов сомы шуточка мулата показалась забавной.

Laughed and then, almost immediately, dropped off to sleep, and sleeping was carried over Taos and Tesuque; over Nambe and Picuris and Pojoaque, over Sia and Cochiti, over La-guna and Acoma and the Enchanted Mesa, over Zuhi and Cibola and Ojo Caliente, and woke at last to find the machine standing on the ground, Lenina carrying the suit-cases into a small square house, and the Gam ma-green octoroon talking incomprehensibly with a young Indian.

А посмеявшись, тут же и уснул и сонный пролетел над Таосом и Тесукве; над Намбе, Пикурисом и Похоакве, над Сиа и Кочити, над Лагуной, Акомой и Заколдованной Месой, над Зуньи, Сиболой и Охо-Кальенте, когда же проснулся, вертоплан стоял уже на земле, Ленайна с чемоданами в руках входила в квадратное зданьице, а зеленый пилот говорил на непонятном языке с хмурым молодым индейцем.

"Malpais," explained the pilot, as Bernard stepped out. "This is the rest-house.

- Прилетели, - сказал пилот вышедшему из кабины Бернарду. - Мальпаис, туристский пункт.

And there's a dance this afternoon at the pueblo.

А ближе к вечеру в пуэбло будет пляска.

He'll take you there."

Он проведет вас.

He pointed to the sullen young savage.

- Мулат кивнул на индейца.

"Funny, I expect."

- Потеха там, думаю, будет.

He grinned.

- Он широко ухмыльнулся.

"Everything they do is funny."

- Они все делают потешно.

And with that he climbed into the plane and started up the engines.

- И с этими словами он сел в кабину, запустил моторы.

"Back to-morrow.

- Завтра я вернусь.

And remember," he added reassuringly to Lenina, "they're perfectly tame; savages won't do you any harm.

Не беспокойтесь, - сказал он Ленайне, - они не тронут; дикари полностью ручные.

They've got enough experience of gas bombs to know that they mustn't play any tricks."

Химические бомбы отучили их кусаться.

Still laughing, he threw the helicopter screws into gear, accelerated, and was gone.

- Ухмыляясь, он включил верхние винты, нажал на акселератор и улетел.

Chapter Seven

Глава седьмая

THE MESA was like a ship becalmed in a strait of lion-coloured dust.

Меса была как заштилевший корабль среди моря светло-бурой пыли, вернее, среди извилистого неширокого пролива.

The channel wound between precipitous banks, and slanting from one wall to the other across the valley ran a streak of green-the river and its fields.

Между крутыми его берегами, по дну долины косо шла зеленая полоса - река с приречными полями.

On the prow of that stone ship in the centre of the strait, and seemingly a part of it, a shaped and geometrical outcrop of the naked rock, stood the pueblo of Malpais.

А на каменном корабле месы, на носу корабля, стояло поселение-пуэбло Мальпаис и казалось скальным выростом четких, прямых очертаний.

Block above block, each story smaller than the one below, the tall houses rose like stepped and amputated pyramids into the blue sky.

Древние дома вздымались многоярусно, как ступенчатые усеченные пирамиды.

At their feet lay a straggle of low buildings, a criss-cross of walls; and on three sides the precipices fell sheer into the plain.

У подошвы их был ералаш низеньких построек, путаница глиняных заборов, и затем отвесно падали обрывы на три стороны в долину.

A few columns of smoke mounted perpendicularly into the windless air and were lost.

Несколько прямых столбиков дыма таяло в безветренной голубой вышине.

"Queer," said Lenina.

- Странно здесь, - сказала Ленайна.

"Very queer."

- Очень странно.

It was her ordinary word of condemnation.

"Странно" было у Ленайны словом осуждающим.

"I don't like it.

- Не нравится мне.

And I don't like that man."

И человек этот не нравится.

She pointed to the Indian guide who had been appointed to take them up to the pueblo.

- Она кивнула на индейца-провожатого.

Her feeling was evidently reciprocated; the very back of the man, as he walked along before them, was hostile, sullenly contemptuous.

Неприязнь была явно обоюдной: даже спина индейца, шедшего впереди, выражала враждебное, угрюмое презрение.

"Besides," she lowered her voice, "he smells."

- И потом, - прибавила она вполголоса, - от него дурно пахнет.

Bernard did not attempt to deny it.

Бернард не стал отрицать этот факт.

They walked on.

Они продолжали идти.

Suddenly it was as though the whole air had come alive and were pulsing, pulsing with the indefatigable movement of blood.

Неожиданно воздух весь ожил, запульсировал, словно наполнившись неустанным сердцебиением.

Up there, in Malpais, the drums were being beaten.

Это сверху, из Мальпаиса, донесся барабанный бой.

Their feet fell in with the rhythm of that mysterious heart; they quickened their pace.

Они ускорили шаги, подчиняясь ритму таинственного этого сердца.

Their path led them to the foot of the precipice.

Тропа привела их к подножию обрыва.

The sides of the great mesa ship towered over them, three hundred feet to the gunwale.

Над ними возносил свои борта почти на сотню метров корабль месы.

"I wish we could have brought the plane," said Lenina, looking up resentfully at the blank impending rock-face.

- Ах, зачем с нами нет вертоплана, - сказала Ленайна, обиженно глядя на голую кручу.

"I hate walking.

- Ненавижу пешее карабканье.

And you feel so small when you're on the ground at the bottom of a hill."

Стоя под горой, кажешься такою маленькой.

They walked along for some way in the shadow of the mesa, rounded a projection, and there, in a water-worn ravine, was the way up the companion ladder.

Прошагали еще некоторое расстояние в тени холма, обогнули скальный выступ и увидели рассекающую склон ложбину, овражную промоину.

They climbed. It was a very steep path that zigzagged from side to side of the gully.

Стали подниматься по ней, как по корабельному трапу. Тропинка шла крутым зигзагом.

Sometimes the pulsing of the drums was all but inaudible, at others they seemed to be beating only just round the corner.

Пульс барабанов делался иногда почти неслышен, а порой казалось, что они бьют совсем где-то рядом.

When they were half-way up, an eagle flew past so close to them that the wind of his wings blew chill on their faces.

На половине подъема орел пролетел мимо них, так близко, что в лицо им дохнул холодноватый ветер крыльев.

In a crevice of the rock lay a pile of bones.

Куча костей валялась в расщелине.

It was all oppressively queer, and the Indian smelt stronger and stronger.

Все было угнетающе-странным, и от индейца пахло все сильнее.

They emerged at last from the ravine into the full sunlight.

Наконец они вышли наверх, в яркий солнечный свет.

The top of the mesa was a flat deck of stone.

Меса лежала перед ними плоской каменной палубой.

"Like the Charing-T Tower," was Lenina's comment.

- Как будто мы на диске Черингтийской башни, -обрадовалась Ленайна.

But she was not allowed to enjoy her discovery of this reassuring resemblance for long.

Но недолго пришлось ей радоваться этому успокоительному сходству.

A padding of soft feet made them turn round.

Мягкий топот ног заставил их обернуться.

Naked from throat to navel, their dark brown bodies painted with white lines ("like asphalt tennis courts," Lenina was later to explain), their faces inhuman with daubings of scarlet, black and ochre, two Indians came running along the path.

Темно-коричневые, обнаженные от горла до пупка и разрисованные белыми полосами ("...как теннисные корты на асфальте", - рассказывала потом Ленайна), с лицами, нелюдски заляпанными алым, черным и охряным, по тропе навстречу им бежали два индейца.

Their black hair was braided with fox fur and red flannel.

В их черные косы были вплетены полоски лисьего меха и красные лоскуты.

Cloaks of turkey feathers fluttered from their shoulders; huge feather diadems exploded gaudily round their heads.

Легкие, индюшиного пера накидки развевались за плечами; окружая голову, пышнели высокие короны перьев.

With every step they took came the clink and rattle of their silver bracelets, their heavy necklaces of bone and turquoise beads.

На бегу звенели и бряцали серебряные их браслеты, тяжелые мониста из костяных и бирюзовых бус.

They came on without a word, running quietly in their deerskin moccasins.

Они бежали молча, спокойно в своих оленьих мокасинах.

One of them was holding a feather brush; the other carried, in either hand, what looked at a distance like three or four pieces of thick rope.

Один держал метелку из перьев; у другого в каждой руке было три или четыре толстых веревки.

One of the ropes writhed uneasily, and suddenly Lenina saw that they were snakes.

Одна веревка косо дернулась, извилась, и Ленайна вдруг увидела, что это змеи.

The men came nearer and nearer; their dark eyes looked at her, but without giving any sign of recognition, any smallest sign that they had seen her or were aware of her existence.

Бегущие близились, близились; их черные глаза смотрели на Ленайну, но как бы совершенно не видя, как будто она пустое место.

The writhing snake hung limp again with the rest.

Змея, дернувшись, опять обвисла.

The men passed.

Индейцы пробежали мимо.

"I don't like it," said Lenina.

- Не нравится мне, - сказала Ленайна.

"I don't like it."

- Не нравится мне.

She liked even less what awaited her at the entrance to the pueblo, where their guide had left them while he went inside for instructions.

Но еще меньше понравилось ей то, что встретило при входе в пуэбло, где индеец их оставил, а сам пошел сказать о гостях.

The dirt, to start with, the piles of rubbish, the dust, the dogs, the flies.

Грязь их встретила, кучи отбросов, пыль, собаки, мухи.

Her face wrinkled up into a grimace of disgust.

Лицо Ленайны сморщилось в гадливую гримасу.

She held her handkerchief to her nose.

Она прижала к носу платочек.

"But how can they live like this?" she broke out in a voice of indignant incredulity. (It wasn't possible.)

- Да как они могут так жить? - воскликнула она негодуя, не веря глазам.

Bernard shrugged his shoulders philosophically.

Бернард пожал философски плечами.

"Anyhow," he said, "they've been doing it for the last five or six thousand years. So I suppose they must be used to it by now."

- Они ведь не со вчерашнего дня так живут, -сказал он. - За пять-шесть тысяч лет попривыкли, должно быть.

"But cleanliness is next to fordliness," she insisted.

- Но чистота - залог благофордия, - не успокаивалась Ленайна.

"Yes, and civilization is sterilization," Bernard went on, concluding on a tone of irony the second hypnopaedic lesson in elementary hygiene.

- Конечно. И без стерилизации нет цивилизации, -насмешливо процитировал Бернард заключительную фразу второго гипнопедического урока по основам гигиены.

"But these people have never heard of Our Ford, and they aren't civilized.

- Но эти люди никогда не слышали о господе нашем Форде, они не цивилизованы.

So there's no point in ..."

Так что не имеет смысла...

"Oh!"

-Ой!

She gripped his arm.

- Она схватила его за руку.

"Look."

- Гляди.

An almost naked Indian was very slowly climbing down the ladder from the first-floor terrace of a neighboring house-rung after rung, with the tremulous caution of extreme old age.

С нижней террасы соседнего дома сходил очень медленно по лесенке почти нагой индеец -спускался с перекладины на перекладину с трясучей осторожностью глубокой старости.

His face was profoundly wrinkled and black, like a mask of obsidian.

Лицо его было изморщинено и черно, как обсидиановая маска.

The toothless mouth had fallen in.

Беззубый рот ввалился.

At the corners of the lips, and on each side of the chin, a few long bristles gleamed almost white against the dark skin.

По углам губ и с боков подбородка торчали редкие длинные щетинки, белесо поблескивая на темной коже.

The long un-braided hair hung down in grey wisps round his face.

Незаплетенные волосы свисали на плечи и грудь седыми космами.

His body was bent and emaciated to the bone, almost fleshless.

Тело было сгорбленное, тощее - кожа, присохшая к костям.

Very slowly he came down, pausing at each rung before he ventured another step.

Мешкотно, медлительно спускался он, останавливаясь на каждой перекладинке.

"What's the matter with him?" whispered Lenina. Her eyes were wide with horror and amazement.

- Что с ним такое? - шепнула пораженная Ленайна, широкоглазая от ужаса.

"He's old, that's all," Bernard answered as carelessly as he could.

- Старость, вот и все, - ответил Бернард самым небрежным тоном.

He too was startled; but he made an effort to seem unmoved.

Он тоже был ошеломлен, но крепился и не подавал вида.

"Old?" she repeated.

- Старость? - переспросила она.

"But the Director's old; lots of people are old; they're not like that."

- Но и наш Директор стар, многие стары; но у них же ничего подобного.

"That's because we don't allow them to be like that.

- Потому что мы не даем им дряхлеть.

We preserve them from diseases.

Мы ограждаем их от болезней.

We keep their internal secretions artificially balanced at a youthful equilibrium.

Искусственно поддерживаем их внутренне-секреторный баланс на юношеском уровне.

We don't permit their magnesium-calcium ratio to fall below what it was at thirty.

Не позволяем магниево-кальциевому показателю упасть ниже цифры, соответствующей тридцати годам.

We give them transfusion of young blood.

Вливаем им молодую кровь.

We keep their metabolism permanently stimulated.

Постоянно стимулируем у них обмен веществ.

So, of course, they don't look like that.

И, конечно, они выглядят иначе.

Partly," he added, "because most of them die long before they reach this old creature's age.

Отчасти потому, - прибавил он, - что они в большинстве своем умирают задолго до возраста, какого достигла эта развалина.

Youth almost unimpaired till sixty, and then, crack! the end."

У них молодость сохраняется почти полностью до шестидесяти лет, а затем хруп! - и конец.

But Lenina was not listening.

Но Ленайна не слушала.

She was watching the old man.

Она смотрела на старика.

Slowly, slowly he came down.

Медленно, медленно спускался он.

His feet touched the ground.

Ноги его коснулись, наконец, земли.

He turned.

Тело повернулось.

In their deep-sunken orbits his eyes were still extraordinarily bright.

Глубоко запавшие глаза были еще необычайно ясны.

They looked at her for a long moment expressionlessly, without surprise, as though she had not been there at all.

Они неторопливо поглядели на Ленайну, не выразив ни удивления, ничего, словно ее здесь и не было.

Then slowly, with bent back the old man hobbled past them and was gone.

Сутуло, медленно старик проковылял мимо и скрылся.

"But it's terrible," Lenina whispered.

- Но это ужас, - прошептала Ленайна.

"It's awful.

- Это страх и ужас.

We ought not to have come here."

Нельзя было нам сюда ехать.

She felt in her pocket for her soma-only to discover that, by some unprecedented oversight, she had left the bottle down at the rest-house.

Она сунула руку в карман за сомой и обнаружила, что по оплошности, какой с ней еще не случалось, забыла свой флакончик на туристском пункте.

Bernard's pockets were also empty.

У Бернарда карманы тоже были пусты.

Lenina was left to face the horrors of Malpais unaided.

Приходилось противостоять ужасам Мальпаиса без крепительной поддержки.

They came crowding in on her thick and fast.

А ужасы наваливались на Ленайну один за другим.

The spectacle of two young women giving breast to their babies made her blush and turn away her face.

Вон две молодые женщины кормят грудью младенцев - Ленайна вспыхнула и отвернулась.

She had never seen anything so indecent in her life.

Никогда в жизни не сталкивалась она с таким непристойным зрелищем.

And what made it worse was that, instead of tactfully ignoring it, Bernard proceeded to make open comments on this revoltingly viviparous scene.

А тут еще Бернард, вместо того чтобы тактично не заметить, принялся вслух комментировать эту омерзительную сценку из быта живородящих.

Ashamed, now that the effects of the soma had worn off, of the weakness he had displayed that morning in the hotel, he went out of his way to show himself strong and unorthodox.

У него уже кончилось действие сомы, и, стыдясь слабонервности, проявленной утром в отеле, он теперь всячески старался показать, как он силен и независим духом.

"What a wonderfully intimate relationship," he said, deliberately outrageous.

- Что за чудесная, тесная близость существ, -восхитился он, намеренно порывая с приличиями.

"And what an intensity of feeling it must generate!

- И какую должна она порождать силу чувства!

I often think one may have missed something in not having had a mother.

Я часто думаю: быть может, мы теряем что-то, не имея матери.

And per- haps you've missed something in not being a mother, Lenina.

И, возможно, ты теряешь что-то, лишаясь материнства.

Imagine yourself sitting there with a little baby of your own. ..."

Вот представь, Ленайна, ты сидишь там, кормишь свое родное дитя...

"Bernard!

- Бернард!

How can you?"

Как не стыдно!

The passage of an old woman with ophthalmia and a disease of the skin distracted her from her indignation.

В это время прошла перед ними старуха с воспалением глаз и болезнью кожи, и Ленайна уж и возмущаться перестала.

"Let's go away," she begged.

- Уйдем отсюда, - сказала она просяще.

"I don't like it."

- Мне противно.

But at this moment their guide came back and, beckoning them to follow, led the way down the narrow street between the houses.

Но тут вернулся провожатый и, сделав знак, повел их узкой улочкой между домами.

They rounded a corner.

Повернули за угол.

A dead dog was lying on a rubbish heap; a woman with a goitre was looking for lice in the hair of a small girl.

Дохлый пес валялся на куче мусора; зобастая индианка искала в голове у маленькой девочки.

Their guide halted at the foot of a ladder, raised his hand perpendicularly, then darted it horizontally forward.

Проводник остановился у приставной лестницы, махнул рукою сперва вверх, затем вперед.

They did what he mutely command-ed-climbed the ladder and walked through the doorway, to which it gave access, into a long narrow room, rather dark and smelling of smoke and cooked grease and long-worn, long-unwashed clothes.

Они повиновались этому молчаливому приказу -поднялись по лестнице и через проем в стене вошли в длинную узкую комнату; там было сумрачно и пахло дымом, горелым жиром, заношенной, нестиранной одеждой.

At the further end of the room was another doorway, through which came a shaft of sunlight and the noise, very loud and close, of the drums.

Сквозь дверной проем в другом конце комнаты падал на пол свет солнца и доносился бой барабанов, громкий, близкий.

They stepped across the threshold and found themselves on a wide terrace.

Пройдя туда, они оказались на широкой террасе.

Below them, shut in by the tall houses, was the village square, crowded with Indians.

Под ними, плотно окруженная уступчатыми домами, была площадь, толпился у домов народ.

Bright blankets, and feathers in black hair, and the glint of turquoise, and dark skins shining with heat.

Пестрые одеяла, перья в черных волосах, мерцанье бирюзы, темная кожа, влажно блестящая от зноя.

Lenina put her handkerchief to her nose again.

Ленайна снова прижала к носу платок.

In the open space at the centre of the square were two circular platforms of masonry and trampled clay-the roofs, it was evident, of underground chambers; for in the centre of each platform was an open hatchway, with a ladder emerging from the lower darkness.

Посреди площади виднелись из-под земли две круговые каменные кладки, накрытые плоскими кровлями, видимо, верха двух подземных помещений; в центре каждой кровли - круглой, глиняной, утоптанной - открытый люк, и торчит из темноты оттуда деревянная лестница.

A sound of subterranean flute playing came up and was almost lost in the steady remorseless persistence of the drums.

Там, внизу, играют на флейтах, но звук их почти заглушен ровным, неумолимо-упорным боем барабанов.

Lenina liked the drums.

Барабаны Ленайне понравились.

Shutting her eyes she abandoned herself to their soft repeated thunder, allowed it to invade her consciousness more and more completely, till at last there was nothing left in the world but that one deep pulse of sound.

Она закрыла глаза, и рокочущие барабанные раскаты заполнили ее сознание, заполонили, и вот уже остался в мире один этот густой рокот.

It reminded her reassuringly of the synthetic noises made at Solidarity Services and Ford's Day celebrations.

Он успокоительно напоминал синтетическую музыку на сходках единения и празднования Дня Форда.

"Orgy-porgy," she whispered to herself.

"Пей гу-ляй-гу", - мурлыкнула Ленайна.

These drums beat out just the same rhythms.

Ритм в точности такой же.

There was a sudden startling burst of singing-hundreds of male voices crying out fiercely in harsh metallic unison.

Раздался внезапный взрыв пения, сотни мужских голосов в унисон металлически резко взяли несколько свирепых длинных нот.

A few long notes and si- lence, the thunderous silence of the drums; then shrill, in a neighing treble, the women's answer.

И - тишина, раскатистая тишина барабанов, затем пронзительный, заливчатый хор женщин дал ответ.

Then again the drums; and once more the men's deep savage affirmation of their manhood.

И снова барабаны, и опять дикое, медное утвержденье мужского начала.

Queer-yes.

Странно? Да, странно.

The place was queer, so was the music, so were the clothes and the goitres and the skin diseases and the old people.

Обстановка странная, и музыка, и одежда странная, и зобы, и кожные болезни, и старики.

But the performance itself-there seemed to be nothing specially queer about that.

Но в самом хоровом действе вроде ничего такого уж и странного.

"It reminds me of a lower-caste Community Sing," she told Bernard.

- Похоже на праздник песнословия у низших каст, - сказала Ленайна Бернарду.

But a little later it was reminding her a good deal less of that innocuous function.

Однако сходство с тем невинным праздником тут же стало и кончаться.

For suddenly there had swarmed up from those round chambers underground a ghastly troop of monsters.

Ибо неожиданно из круглых подземелий повалила целая толпа устрашающих чудищ.

Hideously masked or painted out of all semblance of humanity, they had tramped out a strange limping dance round the square; round and again round, singing as they went, round and round-each time a little faster; and the drums had changed and quickened their rhythm, so that it became like the pulsing of fever in the ears; and the crowd had begun to sing with the dancers, louder and louder; and first one woman had shrieked, and then another and another, as though they were being killed; and then suddenly the leader of the dancers broke out of the line, ran to a big wooden chest which was standing at one end of the square, raised the lid and pulled out a pair of black snakes.

В безобразных масках или размалеванные до потери человеческого облика, они пустились в причудливый пляс - вприхромку, топочуще, с пением; сделали по площади круг, другой, третий, четвертый, убыстряя пляску с каждым новым кругом; и барабаны убыстрили ритм, застучавший лихорадочно в ушах; и народ запел вместе с плясунами, громче и громче; и сперва одна из женщин испустила истошный вопль, а за ней еще, еще; затем вдруг головной плясун выскочил из круга, подбежал к деревянному сундуку, стоявшему на краю площади, откинул крышку и выхватил оттуда двух черных змей.

A great yell went up from the crowd, and all the other dancers ran towards him with outstretched hands.

Громким криком отозвалась площадь, и остальные плясуны все побежали к нему, протягивая руки.

He tossed the snakes to the first-comers, then dipped back into the chest for more.

Он кинул змей тем, что подбежали первыми, и опять нагнулся к сундуку.

More and more, black snakes and brown and mottled-he flung them out.

Все новых змей - черных, коричневых, крапчатых - доставал он, бросал плясунам.

And then the dance began again on a different rhythm.

И танец начался снова, в ином ритме.

Round and round they went with their snakes, snak-ily, with a soft undulating movement at the knees and hips.

Со змеями в руках пошли они по кругу, змеисто сами извиваясь, волнообразно изгибаясь в коленях и бедрах.

Round and round.

Сделали круг, и еще.

Then the leader gave a signal, and one after another, all the snakes were flung down in the middle of the square; an old man came up from underground and sprinkled them with corn meal, and from the other hatchway came a woman and sprinkled them with water from a black jar.

Затем, по знаку головного, один за другим побросали змей в центр площади, поднялся из люка старик и сыпнул на змей кукурузной мукой, а из другого подземелья вышла женщина и окропила их водой из черного кувшина.

Then the old man lifted his hand and, startlingly, terrifyingly, there was absolute silence.

Затем старик поднял руку, и - жуткая, пугающая -мгновенно воцарилась тишина.

The drums stopped beating, life seemed to have come to an end.

Смолкли барабаны, жизнь словно разом оборвалась.

The old man pointed towards the two hatchways that gave entrance to the lower world.

Старик простер руки к отверстиям, устьям подземного мира.

And slowly, raised by invisible hands from below, there emerged from the one a painted image of an eagle, from the other that of a man, naked, and nailed to a cross.

И медленно возносимые - а кем, сверху не видно -возникли два раскрашенных изваяния, из первого люка - орел, из второго - нагой человек, пригвожденный к кресту.

They hung there, seemingly self-sustained, as though watching.

Изваяния повисли, точно сами собой держась в воздухе и глядя на толпу.

The old man clapped his hands.

Старик хлопнул в ладоши.

Naked but for a white cotton breech-cloth, a boy of about eighteen stepped out of the crowd and stood before him, his hands crossed over his chest, his head bowed.

Из толпы выступил юноша лет восемнадцати в одной лишь набедренной белой повязке и встал перед стариком, сложив руки на груди, склонив голову.

The old man made the sign of the cross over him and turned away.

Старик перекрестил его.

Slowly, the boy began to walk round the writhing heap of snakes.

Медленно юноша пошел вокруг кучи змей, спутанно шевелящейся.

He had completed the first circuit and was half-way through the second when, from among the dancers, a tall man wearing the mask of a coyote and holding in his hand a whip of plaited leather, advanced towards him.

Совершил один круг, начал другой, и в это время, отделясь от плясунов, рослый человек в маске койота направился к нему с ременной плетью в руке.

The boy moved on as though unaware of the other's existence.

Юноша продолжал идти, как бы не замечая человека-койота.

The coyote-man raised his whip, there was a long moment of expectancy, then a swift movement, the whistle of the lash and its loud flat-sounding impact on the flesh.

Тот поднял плеть; долгий миг ожидания, резкое движенье, свист плети, хлесткий удар по телу.

The boy's body quivered; but he made no sound, he walked on at the same slow, steady pace.

Юноша дернулся весь, но он не издал ни звука, он продолжал идти тем же неторопливым, мерным шагом.

The coyote struck again, again; and at every blow at first a gasp, and then a deep groan went up from the crowd.

Койот хлестнул опять, опять; каждый удар толпа встречала коротким общим вздохом и глухим стоном.

The boy walked.

Юноша продолжал идти.

Twice, thrice, four times round he went.

Два, три, четыре раза обошел он круг.

The blood was streaming.

Кровь струилась по телу.

Five times round, six times round.

Пятый, шестой раз обошел.

Suddenly Lenina covered her face shish her hands and began to sob.

Ленайна вдруг закрыла лицо руками, зарыдала.

"Oh, stop them, stop them!" she implored.

- Пусть прекратят, пусть прекратят, - взмолилась она.

But the whip fell and fell inexorably.

Но плеть хлестала неумолимо.

Seven times round.

Седьмой круг сделал юноша.

Then all at once the boy staggered and, still without a sound, pitched forward on to his face.

И тут пошатнулся и по-прежнему без звука -рухнул плашмя, лицом вниз.

Bending over him, the old man touched his back with a long white feather, held it up for a moment, crimson, for the people to see then shook it thrice over the snakes.

Наклонясь над ним, старик коснулся его спины длинным белым пером, высоко поднял это перо, обагренное, показал людям и трижды тряхнул им над змеями.

A few drops fell, and suddenly the drums broke out again into a panic of hurrying notes; there was a great shout.

Несколько капель упало с пера, и внезапно барабаны ожили, рассыпались тревожной дробью, раздался гулкий клич.

The dancers rushed forward, picked up the snakes and ran out of the square.

Плясуны кинулись, похватали змей и пустились бегом.

Men, women, children, all the crowd ran after them.

За ними побежала вся толпа - мужчины, женщины, дети.

A minute later the square was empty, only the boy remained, prone where he had fallen, quite still.

Через минуту площадь была уже пуста, только юноша недвижно лежал там, где лег.

Three old women came out of one of the houses, and with some difficulty lifted him and carried him in.

Три старухи вышли из ближнего дома, подняли его с трудом и внесли туда.

The eagle and the man on the cross kept guard for a little while over the empty pueblo; then, as though they had seen enough, sank slowly down through their hatchways, out of sight, into the nether world.

Над площадью остались нести караул двое - орел и распятый; затем и они, точно насмотревшись вдоволь, неспешно канули в люки, в подземное обиталище.

Lenina was still sobbing.

Ленайна по-прежнему плакала.

"Too awful," she kept repeating, and all Bernard's consolations were in vain.

- Невыносимо, - всхлипывала она, и Бернард был бессилен ее утешить.

"Too awful!

- Невыносимо!

That blood!"

Эта кровь!

She shuddered.

- Она передернулась.

"Oh, I wish I had my soma."

- О, где моя сома!

There was the sound of feet in the inner room.

У них за спиной, в комнате, раздались шаги.

Lenina did not move, but sat with her face in her hands, unseeing, apart.

Ленайна не пошевелилась, сидела, спрятав лицо в ладони, погрузившись в свое страдание.

Only Bernard turned round.

Бернард оглянулся.

The dress of the young man who now stepped out on to the terrace was Indian; but his plaited hair was straw-coloured, his eyes a pale blue, and his skin a white skin, bronzed.

На террасу вышел молодой человек в одежде индейца; но косы его были цвета соломы, глаза голубые, и бронзово загорелая кожа была кожей белого.

"Hullo. Good-morrow," said the stranger, in faultless but peculiar English.

- День добрый и привет вам, - сказал незнакомец на правильном, но необычном английском языке.

"You're civilized, aren't you?

- Вы цивилизованные?

You come from the Other Place, outside the Reservation?"

Вы оттуда, из Заоградного мира?

"Who on earth ... ?" Bernard began in astonishment.

- А вы-то сами?.. - изумленно начал Бернард.

The young man sighed and shook his head.

Молодой человек вздохнул, покачал головой.

"A most unhappy gentleman."

- Пред вами несчастливец.

And, pointing to the bloodstains in the centre of the square, "Do you see that damned spot?" he asked in a voice that trembled with emotion.

- И, указав на кровь в центре площади, произнес голосом, вздрагивающим от волнения: - "Видите вон то проклятое пятно?"

"A gramme is better than a damn," said Lenina mechanically from behind her hands. "I wish I had my soma\"

- Лучше полграмма, чем ругань и драма, -машинально откликнулась Ленайна, не открывая лица.

"I ought to have been there," the young man went on.

- Там бы по праву следовало быть мне, -продолжал незнакомец.

"Why wouldn't they let me be the sacrifice?

- Они не захотели, чтобы жертвой был я.

I'd have gone round ten times-twelve, fifteen.

А я бы десять кругов сделал, двенадцать, пятнадцать.

Palowhtiwa only got as far as seven.

Палохтива сделал только семь.

They could have had twice as much blood from me.

Я дал бы им вдвое больше крови.

The multitudinous seas incarnadine."

Просторы обагрянил бы морей.

He flung out his arms in a lavish gesture; then, despairingly, let them fall again.

- Он распахнул руки в широком жесте, тоскливо уронил их опять.

"But they wouldn't let me.

- Но не позволяют мне.

They disliked me for my complexion.

Нелюбим я за белокожесть.

It's always been like that.

От века нелюбим.

Always."

Всегда.

Tears stood in the young man's eyes; he was ashamed and turned away.

- На глазах у него выступили слезы; он отвернулся, стыдясь этих слез.

Astonishment made Lenina forget the deprivation of soma.

От удивления Ленайна даже горевать перестала.

She uncovered her face and, for the first time, looked at the stranger.

Отняв ладони от лица, она взглянула на незнакомца.

"Do you mean to say that you wanted to be hit with that whip?"

-То есть вы хотели, чтобы плетью били вас?

Still averted from her, the young man made a sign of affirmation.

Молодой человек кивнул, не оборачиваясь.

"For the sake of the pueblo-to make the rain come and the corn grow.

- Да. Для блага пуэбло - чтоб дожди шли и тучнела кукуруза.

And to please Pookong and Jesus.

И в угоду Пуконгу и Христу.

And then to show that I can bear pain without crying out.

И чтобы показать, что могу выносить боль, не крикнув.

Yes," and his voice suddenly took on a new resonance, he turned with a proud squaring of the shoulders, a proud, defiant lifting of the chin "to show that I'm a man ... Oh!" He gave a gasp and was silent, gaping. He had seen, for the first time in his life, the face of a girl whose cheeks were not the colour of chocolate or dogskin, whose hair was auburn and permanently waved, and whose expression (amazing novelty!) was one of benevolent interest.

Да. - Голос его зазвенел, он гордо расправил плечи, гордо, непокорно вздернул голову, повернулся. - Показать, что я мужчи... - Ему перехватило дух, он так и застыл, не закрыв рта: впервые в жизни увидел он девушку с лицом не бурым, а светлым, с золотисто-каштановой завивкой, и глядит она с дружелюбным интересом (вещь небывалая!).

Lenina was smiling at him; such a nice-looking boy, she was thinking, and a really beautiful body.

Ленайна улыбнулась ему; такой привлекательный мальчик, подумала она, и тело по-настоящему красиво.

The blood rushed up into the young man's face; he dropped his eyes, raised them again for a moment only to find her still smiling at him, and was so much overcome that he had to turn away and pretend to be looking very hard at something on the other side of the square.

Темный румянец залил щеки молодого человека; он опустил глаза, поднял опять, увидел все ту же улыбку и до того уже смутился, что даже отвернулся, сделал вид, будто пристально разглядывает что-то на той стороне площади.

Bernard's questions made a diversion.

Выручил его Бернард - своими расспросами.

Who?

Кто он?

How?

Каким образом?

When?

Когда?

From where?

Откуда?

Keeping his eyes fixed on Bernard's face (for so passionately did he long to see Lenina smiling that he simply dared not look at her), the young man tried to explain himself.

Не отрывая взгляда от Бернарда (ибо так тянуло молодого человека к улыбке Ленайны, что он просто не смел повернуть туда голову), ни стал объяснять.

Linda and he-Linda was his mother (the word made Lenina look uncomfortable)-were strangers in the Reservation.

Он с Линдой - Линда его мать (Ленайна поежилась) - они здесь чужаки.

Linda had come from the Other Place long ago, before he was born, with a man who was his father. (Bernard pricked up his ears.) She had gone walking alone in those mountains over there to the North, had fallen down a steep place and hurt her head. ("Go on, go on," said Bernard excitedly.) Some hunters from Malpais had found her and brought her to the pueblo.

Линда прилетела из Того мира, давно, еще до его рожденья, вместе с отцом его. (Бернард навострил уши). Пошла гулять одна в горах, что к северу отсюда, и сорвалась, упала и поранила голову. ("Продолжайте, продолжайте", - возбужденно сказал Бернард). Мальпаисские охотники наткнулись на нее и принесли в пуэбло.

As for the man who was his father, Linda had never seen him again.

А отца его Линда больше так и не увидела.

His name was Tomakin. (Yes, "Thomas" was the D.H.C.'s first name.) He must have flown away, back to the Other Place, away without her-a bad, unkind, unnatural man.

Звали отца Томасик. (Так, так, имя Директора -Томас). Он, должно быть, улетел себе обратно в Заоградный мир, а ее бросил - черствый, жестокий сердцем человек.

"And so I was born in Malpais," he concluded.

- В Мальпаисе я и родился, - закончил он.

"In Malpais."

- В Мальпаисе.

And he shook his head.

- И грустно покачал головой.

The squalor of that little house on the outskirts of the pueblo!

Хибара за пустырем на окраине пуэбло. Какое убожество, грязь!

A space of dust and rubbish separated it from the village.

Пыльный пустырь завален мусором.

Two famine-stricken dogs were nosing obscenely in the garbage at its door.

У входа в хибару два оголодалых пса роются мордами в мерзких отбросах.

Inside, when they entered, the twilight stank and was loud with flies.

А внутри - затхлый, гудящий мухами сумрак.

"Linda!" the young man called.

- Линда! - позвал молодой человек.

From the inner room a rather hoarse female voice said, "Coming."

- Иду, - отозвался из другой комнатки довольно сиплый женский голос.

They waited.

Пауза ожидания.

In bowls on the floor were the remains of a meal, perhaps of several meals.

В мисках на полу - недоеденные остатки.

The door opened.

Дверь отворилась.

A very stout blonde squaw stepped across the threshold and stood looking at the strangers staring incredulously, her mouth open.

Через порог шагнула белесоватая толстуха-индианка и остановилась, пораженно выпучив глаза, раскрыв рот.

Lenina noticed with disgust that two of the front teeth were missing.

Ленайна с отвращением заметила, что двух передних зубов во рту нет.

And the colour of the ones that remained ... She shuddered.

А те, что есть, жуткого цвета... Брр!

It was worse than the old man.

Она гаже того старика.

So fat.

Жирная такая.

And all the lines in her face, the flabbiness, the wrinkles.

И все эти морщины, складки дряблого лица.

And the sagging cheeks, with those purplish blotches.

Обвислые щеки в лиловых пятнах прыщей.

And the red veins on her nose, the bloodshot eyes.

Красные жилки на носу, на белках глаз.

And that neck-that neck; and the blanket she wore over her head-ragged and filthy.

И эта шея, эти подбородки; и одеяло накинуто на голову, рваное, грязное.

And under the brown sack-shaped tunic those enormous breasts, the bulge of the stomach, the hips.

А под коричневой рубахой-балахоном эти бурдюки грудей, это выпирающее брюхо, эти бедра.

Oh, much worse than the old man, much worse!

О, куда хуже старика, куда гаже!

And suddenly the creature burst out in a torrent of speech, rushed at her with outstretched arms and-Ford! Ford! it was too revolting, in another moment she'd be sick-pressed her against the bulge, the bosom, and began to kiss her.

И вдруг существо это разразилось потоком слов, бросилось к ней с распахнутыми объятиями и -господи Форде! как противно, вот-вот стошнит -прижало к брюху, к грудям и стало целовать.

Ford! to kiss, slobberingly, and smelt too horrible, obviously never had a bath, and simply reeked of that beastly stuff that was put into Delta and Epsilon bottles (no, it wasn't true about Bernard), positively stank of alcohol.

Господи! Слюнявыми губами, и от тела запах скотский, видимо, не принимает ванны никогда, и разит изо рта ядовитой этой мерзостью, которую подливают в бутыли дельтам и эпсилонам (а Бернарду не влили, неправда), буквально разит алкоголем.

She broke away as quickly as she could.

Ленайна поскорей высвободилась из объятий.

A blubbered and distorted face confronted her; the creature was crying.

На нее глядело искаженное, плачущее лицо.

"Oh, my dear, my dear." The torrent of words flowed sobbingly.

- Ох, милая, милая вы моя, - причитало, хлюпая, существо.

"If you knew how glad-after all these years! A civilized face.

- Если б вы знали, как я рада! Столько лет не видеть цивилизованного лица.

Yes, and civilized clothes.

Цивилизованной одежды.

Because I thought I should never see a piece of real acetate silk again."

Я уж думала, так и не суждено мне увидать опять настоящий ацетатный шелк.

She fingered the sleeve of Lenina's shirt.

- Она стала щупать рукав блузки.

The nails were black.

Ногти ее были черны от грязи.

"And those adorable viscose velveteen shorts!

- А эти дивные вискозно-плисовые шорты!

Do you know, dear, I've still got my old clothes, the ones I came in, put away in a box.

Представьте, милая, я еще храню, прячу в сундуке свою одежду, ту, в которой прилетела.

I'll show them you afterwards.

Я покажу вам потом.

Though, of course, the acetate has all gone into holes.

Но, конечно, ацетат стал весь как решето.

But such a lovely white bandolier-though I must say your green morocco is even lovelier.

А такой прелестный у меня белый патронташ наплечный - хотя, должна признаться, ваш сафьяновый зеленый еще даже прелестнее.

Not that it did me much good, that bandolier."

Ах, подвел меня мой патронташ!

Her tears began to flow again.

- Слезы опять потекли по щекам.

"I suppose John told you.

- Джон вам, верно, рассказал уже.

What I had to suffer-and not a gramme of soma to be had.

Что мне пришлось пережить - и без единого грамма сомы.

Only a drink of mescal every now and then, when Pope used to bring it.

Разве что Попе принесет мескаля выпить.

Pope is a boy I used to know.

Попе ходил ко мне раньше.

But it makes you feel so bad afterwards, the mescal does, and you're sick with the peyotl; besides it always made that awful feeling of being ashamed much worse the next day.

Но выпьешь, а после так плохо себя чувствуешь от мескаля, и от пейотля тоже; и притом назавтра протрезвишься, и еще ужаснее, еще стыднее делается.

And I was so ashamed.

Ах, мне так стыдно было.

Just think of it: me, a Beta-having a baby: put yourself in my place." (The mere suggestion made Lenina shudder.)

Подумать только - я, бета, и ребенка родила; поставьте себя на мое место. (Ленайна поежилась).

"Though it wasn't my fault, I swear; because I still don't know how it happened, seeing that I did all the Malthusian Drill-you know, by numbers, One, two, three, four, always, I swear it; but all the same it happened, and of course there wasn't anything like an Abortion Centre here.

Но, клянусь, я тут не виновата; я до сих пор не знаю, как это стряслось; ведь я же все мальтузианские приемы выполняла, знаете, по счету: раз, два, три, четыре - всегда, клянусь вам, и все же забеременела; а, конечно, абортариев здесь нет и в помине.

Is it still down in Chelsea, by the way?" she asked. Lenina nodded.

Кстати, абортарий наш и теперь в Челси? (Ленайна кивнула).

"And still floodlighted on Tuesdays and Fridays?" Lenina nodded again.

И, как раньше, освещен весь прожекторами по вторникам и пятницам? (Ленайна снова кивнула).

"That lovely pink glass tower!"

Эта дивная из розового стекла башня!

Poor Linda lifted her face and with closed eyes ecstatically contemplated the bright remembered image.

- Бедная Линда, закрыв глаза, экстатически закинув голову, воскресила в памяти светлое виденье абортария.

"And the river at night," she whispered.

- А вечерняя река! - прошептала она.

Great tears oozed slowly out from behind her tight-shut eyelids.

- Крупные слезы медленно выкатились из-под ее век.

"And flying back in the evening from Stoke Poges.

- Летишь, бывало, вечером обратно в город из Сток-Поджес.

And then a hot bath and vibro-vacuum massage ... But there."

И ждет тебя горячая ванна, вибровакуумный массаж... Но что уж об этом.

She drew a deep breath, shook her head, opened her eyes again, sniffed once or twice, then blew her nose on her fingers and wiped them on the skirt of her tunic.

- Она тяжко вздохнула, покачав головой, открыла глаза, сопнула носом раз-другой, высморкалась в пальцы и вытерла их о подол рубахи.

"Oh, I'm so sorry," she said in response to Lenina's involuntary grimace of disgust.

- Ох, простите меня, - воскликнула она, заметив невольную гримасу отвращения на лице Ленайны.

"I oughtn't to have done that. I'm sorry.

- Как я могла так... Простите.

But what are you to do when there aren't any handkerchiefs?

Но что делать, если нет носовых платков?

I remember how it used to upset me, all that dirt, and nothing being aseptic.

Я помню, как переживала раньше из-за всей этой нечистоты, сплошной нестерильности.

I had an awful cut on my head when they first brought me here.

Меня с гор принесли сюда с разбитой головой.

You can't imagine what they used to put on it.

Вы не можете себе представить, что они прикладывали к моей ране.

Filth, just filth.

Грязь, буквальнейшую грязь.

' Civilization is Sterilization,' I used to say t them.

Учу их: "Без стерилизации нет цивилизации".

And

Говорю им:

'Streptocock-Gee to Banbury-T, to see a fine bathroom and W.C.' as though they were children.

"Смой стрептококков и спирохет. Да здравствует ванна и туалет", как маленьким детям.

But of course they didn't understand.

А они, конечно, не понимают.

How should they?

Откуда им понять?

And in the end I suppose I got used to it.

И, в конце концов, я, видимо, привыкла.

And anyhow, how can you keep things clean when there isn't hot water laid on?

Да и как можно держать себя и вещи в чистоте, если нет крана с горячей водой?

And look at these clothes.

А поглядите на одежду здешнюю.

This beastly wool isn't like acetate.

Эта мерзкая шерсть - это вам не ацетат.

It lasts and lasts.

Ей износу нет.

And you're supposed to mend it if it gets torn.

А и порвется, так чини ее изволь.

But I'm a Beta; I worked in the Fertilizing Room; nobody ever taught me to do anything like that.

Но я ведь бета; я в Зале оплодотворения работала; меня не учили заплаты ставить.

It wasn't my business.

Я другим занималась.

Besides, it never used to be right to mend clothes.

Притом чинить ведь вообще у нас не принято.

Throw them away when they've got holes in them and buy new.

Начинает рваться - выбрось и новое купи.

' The more stitches, the less riches.'

"Прорехи зашивать - беднеть и горевать".

Isn't that right?

Верно же?

Mending's anti-social.

Чинить старье - антиобщественно.

But it's all different here.

А тут все наоборот.

It's like living with lunatics.

Живешь, как среди ненормальных.

Everything they do is mad."

Все у них по-безумному.

She looked round; saw John and Bernard had left them and were walking up and down in the dust and garbage outside the house; but, none the less confidentially lowering her voice, and leaning, while Lenina stiffened and shrank, so close that the blown reek of embryo-poison stirred the hair on her cheek.

- Она оглянулась, увидела, что Бернард с Джоном вышли и прохаживаются по пустырю, но понизила тем не менее голос, пододвинулась близко, так что ядовито-алкогольное ее дыхание шевельнуло прядку у Ленайны на щеке, и та сжалась вся.

"For instance," she hoarsely whispered, "take the way they have one another here. Mad, I tell you, absolutely mad.

- Послушайте, к примеру, - зашептала Линда сипло, - как они тут взаимопользуются.

Everybody belongs to every one el-se-don't they? don't they?" she insisted, tugging at Lenina's sleeve.

Ведь каждый принадлежит всем остальным, ведь по-цивилизованному так? Ведь так же? -напирала она, дергая Ленайну за рукав.

Lenina nodded her averted head, let out the breath she had been holding and managed to draw another one, relatively untainted.

Ленайна кивнула, полуотвернувшись, делая украдкой вдох, набирая воздуху почище.

"Well, here," the other went on, "nobody's supposed to belong to more than one person.

- А здесь, - продолжала Линда, - каждый должен принадлежать только одному, и никому больше.

And if you have people in the ordinary way, the others think you're wicked and anti-social.

Если же ты взаимопользуешься по-цивилизованному, то считаешься порочной и антиобщественной.

They hate and despise you.

Тебя ненавидят, презирают.

Once a lot of women came and made a scene because their men came to see me.

Один раз явились сюда женщины со скандалом: почему, мол, их мужчины ко мне ходят?

Well, why not?

А почему б им не ходить?

And then they rushed at me ... No, it was too awful. I can't tell you about it."

И как накинутся женщины на меня скопом... Нет, невыносимо и вспоминать.

Linda covered her face with her hands and shuddered.

- Линда, содрогнувшись, закрыла лицо руками.

"They're so hateful, the women here.

- Здешние женщины ужасно злобные.

Mad, mad and cruel.

Безумные, безумные и жестокие.

And of course they don't know anything about Malthusian Drill, or bottles, or decanting, or anything of that sort.

И понятия, конечно, не имеют о мальтузианских приемах, о бутылях, о раскупорке.

So they're having children all the time-like dogs.

И потому рожают беспрерывно, как собаки.

It's too revolting.

Прямо омерзительно.

And to think that I ... Oh, Ford, Ford, Ford!

И подумать, что я... О господи, господи Форде.

And yet John was a great comfort to me.

Но все же Джон был мне большим утешением.

I don't know what I should have done without him.

Не знаю, как бы я тут без него.

Even though he did get so upset whenever a man ... Quite as a tiny boy, even.

Хотя он и переживал страшно всякий раз, как придет мужчина... Даже когда совсем еще был малышом.

Once (but that was when he was bigger) he tried to kill poor Waihusiwa-or was it Pope?-just because I used to have them sometimes.

Однажды (он тогда уже подрос) чуть было не убил бедного Попе - или Вайхусиву? - за то лишь, что они ко мне ходили.

Because I never could make him understand that that was what civilized people ought to do.

Сколько ему втолковывала, что у цивилизованных людей иначе и нельзя, но так и не втолковала.

Being mad's infectious I believe.

Безумие, видимо, заразительно.

Anyhow, John seems to have caught it from the Indians.

Джон, во всяком случае, заразился от индейцев.

Because, of course, he was with them a lot.

Он водится с ними.

Even though they always were so beastly to him and wouldn't let him do all the things the other boys did.

Несмотря на то, что они всегда относились к нему по-свински, не позволяли быть наравне с остальными мальчиками.

Which was a good thing in a way, because it made it easier for me to condition him a little.

Но это в некотором смысле к лучшему, потому что облегчало мне задачу - позволяло хоть слегка формировать его.

Though you've no idea how difficult that is.

Но вы себе вообразить не можете, как это трудно.

There's so much one doesn't know; it wasn't my business to know.

Ведь столького сама не знаешь; от меня и не требовалось знать.

I mean, when a child asks you how a helicopter works or who made the world-well, what are you to answer if you're a Beta and have always worked in the Fertilizing Room?

Допустим, спрашивает ребенок, как устроен вертоплан или кем создан мир, - ну, что будешь ему отвечать, если ты бета и работала в Зале оплодотворения?

What are you to answer?"

Ну, что ему ответишь?

Chapter Eight

Глава восьмая

OUTSIDE, in the dust and among the garbage (there were four dogs now), Bernard and John were walking slowly up and down.

Джон с Бернардом прохаживались взад-вперед на пустыре, среди пыли и мусора. (В отбросах рылось теперь уже четыре собаки).

"So hard for me to realize," Bernard was saying, "to reconstruct.

- Так трудно мне представить, постигнуть, -говорил Бернард.

As though we were living on different planets, in different centuries.

- Мы словно с разных планет, из разных столетий.

A mother, and all this dirt, and gods, and old age, and disease ..." He shook his head.

Мать, и грязь вся эта, и боги, и старость, и болезни... - Он покачал головой.

"It's almost inconceivable.

- Почти непостижимо.

I shall never understand, unless you explain."

Немыслимо понять, если вы не поможете, не объясните.

"Explain what?"

- Что объясню?

"This."

- Вот это.

He indicated the pueblo.

- Он указал на пуэбло.

"That."

- И это.

And it was the little house outside the village.

- Кивнул на хибару.

"Everything. All your life."

- Всю вашу жизнь.

"But what is there to say?"

- Но что ж тут объяснять?

"From the beginning.

- Все с самого начала.

As far back as you can remember."

С первых ваших воспоминаний.

"As far back as I can remember." John frowned.

- С первых моих... - Джон нахмурился.

There was a long silence.

Долго молчал, припоминая.

It was very hot.

Жара.

They had eaten a lot of tortillas and sweet corn.

Наелись лепешек, сладкой кукурузы.

Linda said, "Come and lie down, Baby."

- Иди сюда, малыш, приляг, - сказала Линда.

They lay down together in the big bed.

Он лег возле, на большой постели.

"Sing," and Linda sang.

- Спой, - попросил, и Линда запела.

Sang

Спела

"Streptocock-Gee to Banbury-T" and "Bye Baby Banting, soon you'll need decanting."

"Да здравствует ванна и туалет" и "Баю-баю, тили-тили, скоро детке из бутыли".

Her voice got fainter and fainter...

Голос ее удалялся, слабел...

There was a loud noise, and he woke with a start.

Он вздрогнул и проснулся от громкого шума.

A man was saying something to Linda, and Linda was laughing.

У постели стоит человек, большущий, страшный. Говорит что-то Линде, а Линда смеется.

She had pulled the blanket up to her chin, but the man pulled it down again.

Закрылась одеялом до подбородка, а тот стягивает.

His hair was like two black ropes, and round his arm was a lovely silver bracelet with blue stones in it.

У страшилы волосы заплетены, как два черных каната, и на ручище серебряный браслет с голубыми камешками.

He liked the bracelet; but all the same, he was frightened; he hid his face against Linda's body.

Браслет красивый; но ему страшно, он жмется лицом к материну боку.

Linda put her hand on him and he felt safer.

Линда обнимает его рукой, и страх слабеет.

In those other words he did not understand so well, she said to the man,

Другими, здешними словами, которые не так понятны, Линда говорит:

"Not with John here."

- Нет, не при Джоне.

The man looked at him, then again at Linda, and said a few words in a soft voice.

Человек смотрит на него, опять на Линду, тихо говорит несколько слов.

Linda said, "No."

- Нет, - говорит Линда.

But the man bent over the bed towards him and his face was huge, terrible; the black ropes of hair touched the blanket.

- Но тот наклоняется к нему, лицо громадно, грозно; черные канаты кос легли на одеяло.

"No," Linda said again, and he felt her hand squeezing him more tightly.

- Нет, - говорит опять Линда и сильней прижимает Джона к себе.

"No, no!"

- Нет, нет.

But the man took hold of one of his arms, and it hurt.

Но страшила берет его за плечо, больно берет.

He screamed.

Он вскрикивает.

The man put up his other hand and lifted him up.

И другая ручища берет, поднимает.

Linda was still holding him, still saying,

Линда не выпускает, говорит:

"No, no."

- Нет, нет.

The man said something short and angry, and suddenly her hands were gone.

Тот говорит что-то коротко, сердито, и вот уже отнял Джона.

"Linda, Linda." He kicked and wriggled; but the man carried him across to the door, opened it, put him down on the floor in the middle of the other room, and went away, shutting the door behind him.

- Линда, Линда - Джон бьет ногами, вырывается; но тот несет его за дверь, сажает на пол там среди комнаты и уходит к Линде, закрыв за собой дверь.

He got up, he ran to the door.

Он встает, он бежит к двери.

Standing on tiptoe he could just reach the big wooden latch.

Поднявшись на цыпочки, дотягивается до деревянной щеколды.

He lifted it and pushed; but the door wouldn't open.

Двигает ее, толкает дверь, но дверь не поддается.

"Linda," he shouted.

- Линда, - кричит он.

She didn't answer.

Не отвечает Линда.

He remembered a huge room, rather dark; and there were big wooden things with strings fastened to them, and lots of women standing round them-making blankets, Linda said.

Вспоминается обширная комната, сумрачная; в ней стоят деревянные рамы с навязанными нитями, и у рам много женщин - одеяла ткут, сказала Линда.

Linda told him to sit in the corner with the other children, while she went and helped the women.

Она велела ему сидеть в углу с другими детьми, а сама пошла помогать женщинам.

He played with the little boys for a long time.

Он играет с мальчиками, долго.

Suddenly people started talking very loud, and there were the women pushing Linda away, and Linda was crying.

Вдруг у рам заговорили очень громко, и женщины отталкивают Линду прочь, а она плачет, идет к дверям.

She went to the door and he ran after her.

Он побежал за ней.

He asked her why they were angry.

Спрашивает, почему на нее рассердились.

"Because I broke something," she said.

- Я сломала там что-то, - говорит Линда.

And then she got angry too.

И сама рассердилась.

"How should I know how to do their beastly weaving?" she said.

- Откуда мне уметь их дрянные одеяла ткать, -говорит.

"Beastly savages."

- Дикари противные.

He asked her what savages were.

- А что такое дикари? - спрашивает он.

When they got back to their house, Pope was waiting at the door, and he came in with them.

Дома у дверей ждет Попе и входит вместе с ними.

He had a big gourd full of stuff that looked like water; only it wasn't water, but something with a bad smell that burnt your mouth and made you cough.

Он принес большой сосуд из тыквы, полный воды не воды - вонючая такая, и во рту печет, так что закашляешься.

Linda drank some and Pope drank some, and then Linda laughed a lot and talked very loud; and then she and Pope went into the other room.

Линда выпила, и Попе выпил, и Линда смеяться стала и громко говорить; а потом с Попе ушла в другую комнату.

When Pope went away, he went into the room.

Когда Попе отправился домой, он вошел туда.

Linda was in bed and so fast asleep that he couldn't wake her.

Линда лежала в постели, спала так крепко, что не добудиться было.

Pope used to come often.

Попе часто приходил.

He said the stuff in the gourd was called mescal; but Linda said it ought to be called soma; only it made you feel ill afterwards.

Ту воду в тыкве он называл "мескаль", а Линда говорила, что можно бы называть "сома", если бы от нее не болела голова.

He hated Pope.

Он терпеть не мог Попе.

He hated them all-all the men who came to see Linda.

Он всех их не терпел - мужчин, ходивших к Линде.

One afternoon, when he had been playing with the other children-it was cold, he remembered, and there was snow on the mountains-he came back to the house and heard angry voices in the bedroom.

Как-то, наигравшись с детьми - было, помнится, холодно, на горах лежал снег, - он днем пришел домой и услыхал сердитые голоса в другой комнате.

They were women's voices, and they said words he didn't understand, but he knew they were dreadful words.

Женские голоса, а слов не понял; но понял, что это злая ругань.

Then suddenly, crash! something was upset; he heard people moving about quickly, and there was another crash and then a noise like hitting a mule, only not so bony; then Linda screamed.

Потом вдруг - грох! - опрокинули что-то; завозились, еще что-то шумно упало, и точно мула ударили хлыстом, но только звук мягче, мясистей; и крик Линды:

"Oh, don't, don't, don't!" she said.

"Не бейте, не бейте!"

He ran in.

Он кинулся туда.

There were three women in dark blankets.

Там три женщины в темных одеялах.

Linda was on the bed.

А Линда - на постели.

One of the women was holding her wrists.

Одна держит ее за руки.

Another was lying across her legs, so that she couldn't kick.

Другая легла поперек, на ноги ей, чтоб не брыкалась.

The third was hitting her with a whip.

Третья бьет ее плетью.

Once, twice, three times; and each time Linda screamed.

Раз ударила, второй, третий; и при каждом ударе Линда кричит.

Crying, he tugged at the fringe of the woman's blanket.

Он плача стал просить бьющую, дергать за кромку одеяла:

"Please, please."

- Не надо, не надо.

With her free hand she held him away.

Свободной рукой женщина отодвинула его.

The whip came down again, and again Linda screamed.

Плеть снова хлестнула, опять закричала Линда.

He caught hold of the woman's enormous brown hand between his own and bit it with all his might.

Он схватил огромную коричневую руку женщины обеими своими и укусил что было силы.

She cried out, wrenched her hand free, and gave him such a push that he fell down.

Та охнула, вырвала руку, толкнула его так, что он упал.

While he was lying on the ground she hit him three times with the whip.

И ударила трижды плетью.

It hurt more than anything he had ever felt-like fire.

Ожгло огнем - больней всего на свете.

The whip whistled again, fell.

Снова свистнула, упала плеть.

But this time it was Linda who screamed.

Но закричала на этот раз Линда.

"But why did they want to hurt you, Linda?" he asked that night.

- Но за что они тебя, Линда? - спросил он вечером.

He was crying, because the red marks of the whip on his back still hurt so terribly.

Красные следы от плети на спине еще болели, жгли, и он плакал.

But he was also crying because people were so beastly and unfair, and because he was only a little boy and couldn't do anything against them.

Но еще и потому плакал, что люди такие злые и несправедливые, а он малыш и драться с ними слаб.

Linda was crying too.

Плакала Линда.

She was grown up, but she wasn't big enough to fight against three of them.

Она хоть и взрослая, но от троих отбиться разве может?

It wasn't fair for her either.

И разве это честно - на одну втроем?

"Why did they want to hurt you, Linda?"

- За что они тебя, Линда?

"I don't know.

- Не знаю.

How should I know?"

Не понимаю.

It was difficult to hear what she said, because she was lying on her stomach and her face was in the pillow.

- Трудно было разобрать ее слова, она лежала на животе, лицом в подушку.

"They say those men are their men," she went on; and she did not seem to be talking to him at all; she seemed to be talking with some one inside herself.

- Мужчины, видите ли, принадлежат им, -говорила Линда, точно не к нему обращаясь вовсе, а к кому-то внутри себя.

A long talk which she didn't understand; and in the end she started crying louder than ever.

Говорила долго, непонятно; а кончила тем, что заплакала громче прежнего.

"Oh, don't cry, Linda. Don't cry."

- О, не плачь, Линда, не плачь.

He pressed himself against her.

Он прижался к ней.

He put his arm round her neck.

Обнял рукой за шею.

Linda cried out. "Oh, be careful.

- Ай, - взвизгнула Линда, - не тронь.

My shoulder!

Не тронь плечо.

Oh!" and she pushed him away, hard. His head banged against the wall.

Ай! - и как пихнет его от себя, он стукнулся головой о стену.

"Little idiot!" she shouted; and then, suddenly, she began to slap him.

- Ты, идиотик! - крикнула Линда и вдруг принялась его бить.

Slap, slap ...

Шлеп! Шлеп!..

"Linda," he cried out.

- Линда!

"Oh, mother, don't!"

Не бей, мама!

"I'm not your mother.

- Я тебе не мама.

I won't be your mother."

Не хочу быть твоей матерью.

"But, Linda ... Oh!" She slapped him on the cheek.

- Но, Линд... - Она шлепнула его по щеке.

"Turned into a savage," she shouted.

- В дикарку превратилась, - кричала она.

"Having young ones like an animal ... If it hadn't been for you, I might have gone to the Inspector, I might have got away.

- Рожать начала, как животные... Если б не ты, я бы к инспектору пошла, вырвалась отсюда.

But not with a baby.

Но с ребенком как же можно.

That would have been too shameful."

Я бы не вынесла позора.

He saw that she was going to hit him again, and lifted his arm to guard his face.

Она опять замахнулась, и он заслонился рукой.

"Oh, don't, Linda, please don't."

- О, не бей, Линда, не надо.

"Little beast!"

- Дикаренок!

She pulled down his arm; his face was uncovered.

- Она отдернула его руку от лица.

"Don't, Linda."

- Не надо.

He shut his eyes, expecting the blow.

- Он закрыл глаза, ожидая удара.

But she didn't hit him.

Но удара не было.

After a little time, he opened his eyes again and saw that she was looking at him.

Помедлив, он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него.

He tried to smile at her.

Улыбнулся ей робко.

Suddenly she put her arms round him and kissed him again and again.

Она вдруг обняла его и стала целовать.

Sometimes, for several days, Linda didn't get up at all.

Случалось, Линда по нескольку дней не вставала с постели.

She lay in bed and was sad.

Лежала и грустила.

Or else she drank the stuff that Pope brought and laughed a great deal and went to sleep.

Или пила мескаль, смеялась, смеялась, потом засыпала.

Sometimes she was sick.

Иногда болела.

Often she forgot to wash him, and there was nothing to eat except cold tortillas.

Часто забывала умыть его, и нечего было поесть, кроме черствых лепешек.

He remembered the first time she found those little animals in his hair, how she screamed and screamed.

И помнит он, как Линда в первый раз нашла этих сереньких тлей у него в голове, как она заахала, запричитала.

The happiest times were when she told him about the Other Place.

Сладчайшею отрадой было слушать, как она рассказывает о Том, о Заоградном мире.

"And you really can go flying, whenever you like?"

- И там правда можно летать, когда захочешь?

"Whenever you like."

- Когда захочешь.

And she would tell him about the lovely music that came out of a box, and all the nice games you could play, and the delicious things to eat and drink, and the light that came when you pressed a little thing in the wall, and the pictures that you could hear and feel and smell, as well as see, and another box for making nice smells, and the pink and green and blue and silver houses as high as mountains, and everybody happy and no one ever sad or angry, and every one belonging to every one else, and the boxes where you could see and hear what was happening at the other side of the world, and babies in lovely clean bottles-everything so clean, and no nasty smells, no dirt at all-and people never lonely, but living together and being so jolly and happy, like the summer dances here in Malpais, but much happier, and the happiness being there every day, every day. ... He listened by the hour.

И рассказывала ему про дивную музыку, льющуюся из ящичка, про прелестные разные игры, про вкусные блюда, напитки, про свет -надавишь в стене штучку, и он вспыхивает, - и про живые картины, которые не только видишь, но и слышишь, обоняешь, осязаешь пальцами, и про ящик, создающий дивные запахи, и про голубые, зеленые, розовые, серебристые дома, высокие, как горы, и каждый счастлив там, и никто никогда не грустит и не злится, и каждый принадлежит всем остальным, и экран включишь - станет видно и слышно, что происходит на другом конце мира. И младенцы все в прелестных, чистеньких бутылях, все такое чистое, ни вони и ни грязи, и никогда никто не одинок, а все вместе живут, и радостные все, счастливые, как на летних плясках в Мальпаисе, здесь, но гораздо счастливее, и счастье там всегда, всегда... Он слушал и заслушивался.

And sometimes, when he and the other children were tired with too much playing, one of the old men of the pueblo would talk to them, in those other words, of the great Transformer of the World, and of the long fight between Right Hand and Left Hand, between Wet and Dry; of Awonawilona, who made a great fog by thinking in the night, and then made the whole world out of the fog; of Earth Mother and Sky Father; of Ahaiyuta and Marsailema, the twins of War and Chance; of Jesus and Pookong; of Mary and Etsanat-lehi, the woman who makes herself young again; of the Black Stone at Laguna and the Great Eagle and Our Lady of Acoma.

Порою также, когда он и другие дети садились, устав от игры, кто-нибудь из стариков племени заводил на здешнем языке рассказ о великом Претворителе Мира, о долгой битве между Правой Рукой и Левой Рукой, между Хлябью и Твердью; о том, как Авонавилона задумался в ночи и сгустились его мысли во Мглу Возрастания, а из той туманной мглы сотворил он весь мир; о Матери Земле и Отце-Небе, об Агаюте и Марсайлеме - близнецах Войны и Удачи; об Иисусе и Пуконге, о Марии и об Этсанатлеи -женщине, вечно омолаживающей себя; о лагунском Черном Камне, о великом Орле и Богоматери Акомской.

Strange stories, all the more wonderful to him for being told in the other words and so not fully understood.

Диковинные сказы, звучавшие еще чудесней оттого, что сказывали их здешними словами, не полностью понятными.

Lying in bed, he would think of Heaven and London and Our Lady of Acoma and the rows and rows of babies in clean bottles and Jesus flying up and Linda flying up and the great Director of World Hatcheries and Awonawilona.

Лежа в постели, он рисовал в воображении Небо и Лондон, Богоматерь Акомскую и длинные ряды младенцев в чистеньких бутылях, и как Христос возносится и Линда взлетает; воображал всемирного начальника инкубаториев и великого Авонавилону.

Lots of men came to see Linda.

Много ходило к Линде мужчин.

The boys began to point their fingers at him.

Мальчишки стали уже тыкать на него пальцами.

In the strange other words they said that Linda was bad; they called her names he did not understand, but that he knew were bad names.

На своем, на здешнем, языке они называли Линду скверной, ругали ее непонятно, однако он знал, что слова это гнусные.

One day they sang a song about her, again and again.

Однажды запели о ней песню, и опять, и опять -не уймутся никак.

He threw stones at them.

Он стал кидать в них камнями.

They threw back; a sharp stone cut his cheek.

А они - в него, острым камнем рассекли ему щеку.

The blood wouldn't stop; he was covered with blood.

Кровь текла долго, он весь вымазался.

Linda taught him to read.

Линда научила его читать.

With a piece of charcoal she drew pictures on the wall-an animal sitting down, a baby inside a bottle; then she wrote letters. THE CAT IS ON THE MAT THE TOT IS IN THE POT He learned quickly and easily.

Углем она рисовала на стене картинки - сидящего зверька, младенца в бутыли; а под ними писала. "КОТ НЕ СПИТ. МНЕ ТУТ РАЙ". Он усваивал легко и быстро.

When he knew how to read all the words she wrote on the wall, Linda opened her big wooden box and pulled out from under those funny little red trousers she never wore a thin little book.

Когда выучился читать все, что она писала на стене, Линда открыла свой деревянный сундук и достала из-под тех красных куцых штанов, которых никогда не надевала, тоненькую книжицу.

He had often seen it before.

Он ее и раньше не раз видел.

"When you're bigger," she had said, "you can read it."

"Будешь читать, когда подрастешь", - говорила Линда.

Well, now he was big enough. He was proud.

Ну, вот и подрос, подумал он гордо.

"I'm afraid you won't find it very exciting," she said.

- Вряд ли эта книга тебя очень увлечет, - сказала Линда.

"But it's the only thing I have."

- Но других у меня нет.

She sighed.

- Она вздохнула.

"If only you could see the lovely reading machines we used to have in London!"

- Видел бы ты, какие прелестные читальные машины у нас в Лондоне!

He began reading.

Он принялся читать.

The Chemical and Bacteriological Conditioning of the Embryo.

"Химическая и бактериологическая обработка зародыша.

Practical Instructions for Beta Embryo-Store Workers.

Практическое руководство для бета-лаборантов эмбрионария".

It took him a quarter of an hour to read the title alone.

Четверть часа ушло на одоление слов этого заглавия.

He threw the book on the floor.

Он швырнул книжку на пол.

"Beastly, beastly book!" he said, and began to cry.

- Дрянь ты, а не книга! - сказал он и заплакал.

The boys still sang their horrible song about Linda.

По-прежнему мальчишки распевали свою гнусную дразнилку о Линде.

Sometimes, too, they laughed at him for being so ragged.

Смеялись и над тем, какой он оборванный.

When he tore his clothes, Linda did not know how to mend them.

Линда не умела чинить рваное.

In the Other Place, she told him, people threw away clothes with holes in them and got new ones.

В Заоградном мире, говорила она ему, если что порвется, сразу же выбрасывают и надевают новое.

"Rags, rags!" the boys used to shout at him.

"Оборвыш, оборвыш!" - дразнили мальчишки.

"But I can read," he said to himself, "and they can't.

"Зато я читать умею, - утешал он себя, - а они нет.

They don't even know what reading is."

Не знают даже, что значит - читать".

It was fairly easy, if he thought hard enough about the reading, to pretend that he didn't mind when they made fun of him.

Утешаясь этим, было легче делать вид, что не слышишь насмешек.

He asked Linda to give him the book again.

Он снова попросил у Линды ту книжку.

The more the boys pointed and sang, the harder he read.

Чем злее дразнились мальчишки, тем усерднее читал он книгу.

Soon he could read all the words quite well.

Скоро уже он разбирал в ней все слова.

Even the longest.

Даже самые длинные.

But what did they mean?

Но что они обозначают?

He asked Linda; but even when she could answer it didn't seem to make it very clear, And generally she couldn't answer at all.

Он спрашивал у Линды, но даже когда она и в состоянии была ответить, то ясности особой не вносила. Обычно же ответить не могла.

"What are chemicals?" he would ask.

- Что такое химикаты? - спрашивал он.

"Oh, stuff like magnesium salts, and alcohol for keeping the Deltas and Epsilons small and backward, and calcium carbonate for bones, and all that sort of thing."

- А это соли магния или спирт, которым глушат рост и отупляют дельт и эпсилонов, или углекислый кальций для укрепления костей и тому подобные вещества.

"But how do you make chemicals, Linda?

- А как делают химикаты, Линда?

Where do they come from?"

Где их добывают?

"Well, I don't know.

- Не знаю я.

You get them out of bottles.

Они во флаконах.

And when the bottles are empty, you send up to the Chemical Store for more.

Когда флакон кончается, то спускают новый из Химикатохранилища.

It's the Chemical Store people who make them, I suppose.

Там их и делают, наверное.

Or else they send to the factory for them.

Или же с фабрики получают.

I don't know.

Не знаю.

I never did any chemistry.

Я химией не занималась.

My job was always with the embryos.

Я работала всегда с зародышами.

It was the same with everything else he asked about.

И так вечно, что ни спроси.

Linda never seemed to know.

Никогда Линда не знает.

The old men of the pueblo had much more definite answers.

Старики племени отвечают куда определеннее.

"The seed of men and all creatures, the seed of the sun and the seed of earth and the seed of the sky-Awonawilona made them all out of the Fog of Increase.

"Семена людей и всех созданий, семя солнца и земли и неба - все семена сгустил Авонавилона из Мглы Возрастания.

Now the world has four wombs; and he laid the seeds in the lowest of the four wombs.

Есть у мира четыре утробы; в нижнюю и поместил он семена.

And gradually the seeds began to grow ..."

И постепенно взрастали они..."

One day (John calculated later that it must have been soon after his twelfth birthday) he came home and found a book that he had never seen before lying on the floor in the bedroom.

Придя как-то домой (Джон прикинул позже, что было это на тринадцатом году жизни), он увидел, что в комнате на полу лежит незнакомая книга.

It was a thick book and looked very old.

Толстая и очень старая на вид.

The binding had been eaten by mice; some of its pages were loose and crumpled.

Переплет обгрызли мыши; порядком растрепана вся.

He picked it up, looked at the title-page: the book was called The Complete Works of William Shakespeare.

Он поднял книгу, взглянул на заглавный лист: "Сочинения Уильяма Шекспира в одном томе".

Linda was lying on the bed, sipping that horrible stinking mescal out of a cup.

Линда лежала в постели, потягивая из чашки мерзкий свой вонючий мескаль.

"Pope brought it," she said. Her voice was thick and hoarse like somebody else's voice.

- Ее Попе принес, - сказала Линда сиплым, грубым, чужим голосом.

"It was lying in one of the chests of the Antelope Kiva.

- Валялась в Антилопьей киве, в одном из сундуков.

It's supposed to have been there for hundreds of years.

Сотни лет уже провалялась, говорят.

I expect it's true, because I looked at it, and it seemed to be full of nonsense.

И не врут, наверно, потому что полистала я, а там полно вздора.

Uncivilized.

Нецивилизованность жуткая.

Still, it'll be good enough for you to practice your reading on."

Но тебе пригодится - для тренировки в чтении.

She took a last sip, set the cup down on the floor beside the bed, turned over on her side, hiccoughed once or twice and went to sleep.

- Она допила, опустила чашку на пол, повернулась на бок, икнула раза два и заснула.

He opened the book at random.

Он раскрыл книгу наугад:

Nay, but to live

Похоти рабой

In the rank sweat of an enseamed bed, Stew'd in corruption, honeying and making love Over the nasty sty ...

Жить, прея в сальной духоте постели, Елозя и любясь в свиной грязи...

The strange words rolled through his mind; rumbled, like talking thunder; like the drums at the summer dances, if the drums could have spoken; like the men singing the Corn Song, beautiful, beautiful, so that you cried; like old Mitsima saying magic over his feathers and his carved sticks and his bits of bone and stone-kiathla tsilu silokwe si-lokwe silokwe. Kiai silu silu, tsithl-but better than Mitsima's magic, because it meant more, because it talked to him, talked wonderfully and only half-understandably, a terrible beautiful magic, about Linda; about Linda lying there snoring, with the empty cup on the floor beside the bed; about Linda and Pope, Linda and Pope.

О Линде; о Линде, что храпит в постели, и пустая чашка рядом на полу; о Линде и о Попе, о них обоих. Необычайные эти слова раздались, раскатились громово в мозгу, как барабаны летних плясок, но барабаны говорящие; как хор мужчин, поющий Песнь зерна, красиво, красиво до слез; как волшба старого Митсимы над молитвенными перьями и резными палочками, костяными и каменными фигурками: кьятла тсилу силокве силокве силокве. Кьяи силу силу, тситль - но сильнее, чем волшба Митсимы, потому что эти слова больше значат и обращены к нему, говорят ему чудесно и наполовину лишь понятно - грозная, прекрасная новая волшба, говорящая.

He hated Pope more and more.

Все горячей ненавидел он Попе.

A man can smile and smile and be a villain.

Да, можно улыбаться, улыбаться - и быть мерзавцем.

Remorseless, treacherous, lecherous, kindless villain.

Безжалостным, коварным, похотливым.

What did the words exactly mean? He only half knew.

Слова он понимал не до конца.

But their magic was strong and went on rumbling in his head, and somehow it was as though he had never really hated Pope before; never really hated him because he had never been able to say how much he hated him.

Но их волшба была могуча, они звучали в памяти, и было так, словно теперь только начал он по-настоящему ненавидеть Попе, потому что не мог раньше облечь свою ненависть в слова.

But now he had these words, these words like drums and singing and magic.

А теперь есть у него слова, волшебные, поющие, гремящие, как барабаны.

These words and the strange, strange story out of which they were taken (he couldn't make head or tail of it, but it was wonderful, wonderful all the same)-they gave him a reason for hating Pope; and they made his hatred more real; they even made Pope himself more real.

Слова эти и странный, странный сказ, из которого слова взяты (темен ему этот сказ, но чудесен, все равно чудесен), они обосновали ненависть, сделали ее острей, живей; самого даже Попе сделали живей.

One day, when he came in from playing, the door of the inner room was open, and he saw them lying together on the bed, asleep-white Linda and Pope almost black beside her, with one arm under her shoulders and the other dark hand on her breast, and one of the plaits of his long hair lying across her throat, like a black snake trying to strangle her.

Однажды, наигравшись, он пришел домой - дверь спальной комнатки растворена, и он увидел их, спящих вдвоем в постели, - белую Линду и рядом Попе, почти черного; Линда лежит у Попе на руке, другая темная рука на груди у нее, и одна из длинных кос индейца упала ей на горло, точно черная змея хочет задушить.

Pope's gourd and a cup were standing on the floor near the bed.

На полу возле постели - тыква, принесенная Попе, и чашка.

Linda was snoring.

Линда храпит.

His heart seemed to have disappeared and left a hole. He was empty.

Сердце в нем замерло, исчезло, и осталась пустота.

Empty, and cold, and rather sick, and giddy.

Пустота, озноб, мутит слегка, и голова кружится.

He leaned against the wall to steady himself.

Он прислонился к стене.

Remorseless, treacherous, lecherous ... Like drums, like the men singing for the corn, like magic, the words repeated and repeated themselves in his head.

Безжалостный, коварный, похотливый... Волшбой, поющим хором, барабанами гремят слова.

From being cold he was suddenly hot. His cheeks burnt with the rush of blood, the room swam and darkened before his eyes.

Озноб ушел, ему стало вдруг жарко, щеки загорелись, комната поплыла перед ним, темнея.

He ground his teeth.

Он скрежетнул зубами.

"I'll kill him, I'll kill him, I'll kill him," he kept saying.

"Я убью его, убью, убью".

And suddenly there were more words.

И загремело в мозгу:

When he is drunk asleep, or in his rage Or in the incestuous pleasure of his bed ...

Когда он в лежку пьян, когда им ярость Владеет или кровосмесный пыл

The magic was on his side, the magic explained and gave orders.

Волшба - на его стороне, волшба все проясняет, и дает приказ.

He stepped back in the outer room.

Он шагнул обратно, за порог.

"When he is drunk asleep ..." The knife for the meat was lying on the floor near the fireplace.

"Когда он в лежку пьян..." У очага на полу -мясной нож.

He picked it up and tiptoed to the door again.

Поднял его и на цыпочках - опять в дверь спальной комнаты.

"When he is drunk asleep, drunk asleep ..." He ran across the room and stabbed-oh, the bloodl-stabbed again, as Pope heaved out of his sleep, lifted his hand to stab once more, but found his wrist caught, held and-oh, oh!-twisted.

Бегом к постели, ткнул ножом, - ага, кровь! -снова ткнул (Попе взметнулся тяжко, просыпаясь), хотел в третий раз ударить, но почувствовал, что руку его схватили, сжали и -ох! - выворачивают.

He couldn't move, he was trapped, and there were Pope's small black eyes, very close, staring into his own.

Он пойман, двинуться не может, черные медвежьи глазки Попе глядят в упор, вплотную.

He looked away.

Он не выдержал их взгляда, опустил глаза.

There were two cuts on Pope's left shoulder.

На левом плече у Попе - две ножевых ранки.

"Oh, look at the blood!" Linda was crying.

- Ах, кровь течет! - вскрикнула Линда.

"Look at the blood!" She had never been able to bear the sight of blood.

- Кровь течет! (Вида крови она не выносит).

Pope lifted his other hand-to strike him, he thought.

Попе поднял свободную руку - чтобы ударить, конечно.

He stiffened to receive the blow.

Джон весь напрягся в ожидании удара.

But the hand only took him under the chin and turned his face, so that he had to look again into Pope's eyes.

Но рука взяла его за подбородок, повернула лицом к себе, и опять пришлось смотреть глаза в глаза.

For a long time, for hours and hours.

Долго, нескончаемо долго.

And suddenly-he couldn't help it-he began to cry.

И вдруг, как ни пересиливал себя, он заплакал.

Pope burst out laughing.

Попе рассмеялся.

"Go," he said, in the other Indian words.

- Ступай, - сказал он по-индейски.

"Go, my brave Ahaiyuta."

- Ступай, отважный Агаюта.

He ran out into the other room to hide his tears.

Он выбежал в другую комнату, пряча постыдные слезы.

"You are fifteen," said old Mitsima, in the Indian words.

- Тебе пятнадцать лет, - сказал старый Митсима индейскими словами.

"Now I may teach you to work the clay."

- Теперь можно учить тебя гончарству.

Squatting by the river, they worked together.

Они намесили глины, присев у реки.

"First of all," said Mitsima, taking a lump of the wetted clay between his hands, "we make a little moon."

- С того начинаем, - сказал Митсима, взявши в ладони ком влажной глины, - что делаем подобие луны.

The old man squeezed the lump into a disk, then bent up the edges, the moon became a shallow cup.

- Старик сплюснул ком в круглую луну, загнул края, и луна превратилась в неглубокую чашку.

Slowly and unskilfully he imitated the old man's delicate gestures.

Медленно и неумело повторил Джон точные, тонкие движения стариковских рук.

"A moon, a cup, and now a snake."

- Луна, чашка, а теперь змея.

Mitsima rolled out another piece of clay into a long flexible cylinder, trooped it into a circle and pressed it on to the rim of the cup.

- Взяв другой ком глины, Митсима раскатал его в длинную колбаску, свел ее в кольцо и налепил на ободок чашки.

"Then another snake.

- И еще змея.

And another.

И еще.

And another."

И еще.

Round by round, Mitsima built up the sides of the pot; it was narrow, it bulged, it narrowed again towards the neck.

- Кольцо за кольцом наращивал Митсима бока сосуда, узкий внизу, сосуд выпукло расширялся, опять сужался к горлышку.

Mitsima squeezed and patted, stroked and scraped; and there at last it stood, in shape the familiar water pot of Malpais, but creamy white instead of black, and still soft to the touch.

Митсима мял, прихлопывал, оглаживал, ровнял; и вот, наконец, стоит перед ним мальпаисский сосуд для воды, но не черный, обычный, а кремово-белый и еще мягкий на ощупь.

The crooked parody of Mitsima's, his own stood beside it.

А рядом - его собственное изделие, кривобокая пародия на сосуд Митсимы.

Looking at the two pots, he had to laugh.

Сравнив их, Джон поневоле рассмеялся.

"But the next one will be better," he said, and began to moisten another piece of clay.

- Но следующий будет лучше, - сказал он, намешивая еще глины.

To fashion, to give form, to feel his fingers gaining in skill and pow-er-this gave him an extraordinary pleasure.

Лепить, придавать форму, ощущать, как растет уменье и сноровка в пальцах, было необычайно приятно.

"A, B, C, Vitamin D," he sang to himself as he worked.

- А, бе, це, витамин Д, - напевал он, работая.

"The fat's in the liver, the cod's in the sea."

- Жир в тресковой печени, а треска в воде.

And Mitsima also sang-a song about killing a bear.

Пел и Митсима - песню о том, как добывают медведя.

They worked all day, and all day he was filled with an intense, absorbing happiness.

Весь день они работали, и весь тот день переполняло Джона чувство глубокого счастья.

"Next winter," said old Mitsima, "I will teach you to make the bow."

- А зимой, - сказал старый Митсима, - научу тебя делать охотничий лук.

He stood for a long time outside the house, and at last the ceremonies within were finished.

Долго стоял он у дома; наконец, обряд внутри кончился.

The door opened; they came out.

Дверь распахнулась, стали выходить.

Kothlu came first, his right hand out-stretched and tightly closed, as though over some precious jewel.

Первым шел Котлу, вытянув правую руку и сжав в кулак, точно неся в ней драгоценный камень.

Her clenched hand similarly outstretched, Kiakime followed.

За ним вышла Кьякиме, тоже вытянув сжатуюруку.

They walked in silence, and in silence, behind them, came the brothers and sisters and cousins and all the troop of old people.

Они шли молча, и молча следовали за ними братья, сестры, родичи и толпа стариков.

They walked out of the pueblo, across the mesa.

Вышли из пуэбло, прошли месу.

At the edge of the cliff they halted, facing the early morning sun.

Встали над обрывом - лицом к утреннему солнцу.

Kothlu opened his hand.

Котлу раскрыл ладонь.

A pinch of corn meal lay white on the palm; he breathed on it, murmured a few words, then threw it, a handful of white dust, towards the sun.

На ладони лежала горстка кукурузной муки, он дохнул на нее, прошептал несколько слов и бросил эту щепоть белой пыли навстречу встающему солнцу.

Kiakime did the same.

То же сделала и Кьякиме.

Then Khakime's father stepped forward, and holding up a feathered prayer stick, made a long prayer, then threw the stick after the corn meal.

Выступил вперед отец ее и, держа над собой оперенную молитвенную палочку, произнес длинную молитву, затем бросил и палочку навстречу солнцу.

"It is finished," said old Mitsima in a loud voice.

- Кончено, - возгласил старый Митсима.

"They are married."

- Они вступили в брак.

"Well," said Linda, as they turned away, "all I can say is, it does seem a lot of fuss to make about so little.

- Одного я не понимаю, - сказала Линда, возвращаясь в пуэбло вместе с Джоном, - зачем столько шума и возни по пустякам.

In civilized countries, when a boy wants to have a girl, he just ... But where are you going, John?"

В цивилизованных краях, когда парень хочет девушку, он просто... Но куда же ты, Джон?

He paid no attention to her calling, but ran on, away, away, anywhere to be by himself.

Но Джон бежал не останавливаясь, не желая слушать, прочь, прочь, куда-нибудь, где нет никого.

It is finished Old Mitsima's words repeated themselves in his mind.

Кончено. В ушах раздавался голос старого Митсимы.

Finished, finished ... In silence and from a long way off, but violently, desperately, hopelessly, he had loved Kiakime.

Кончено, кончено... Издали, молча, но страстно, отчаянно и безнадежно он любил Кьякиме.

And now it was finished.

А теперь кончено.

He was sixteen.

Ему было шестнадцать лет.

At the full moon, in the Antelope Kiva, secrets would be told, secrets would be done and borne.

В полнолуние в Антилопьей киве тайны будут звучать, тайны будут вершиться и передаваться.

They would go down, boys, into the kiva and come out again, men.

Они сойдут в киву мальчиками, а поднимутся оттуда мужчинами.

The boys were all afraid and at the same time impatient.

Всем им было боязно, и в то же время нетерпение брало.

And at last it was the day.

И вот наступил этот день.

The sun went down, the moon rose.

Солнце село, показалась луна.

He went with the others.

Он шел вместе с остальными.

Men were standing, dark, at the entrance to the kiva; the ladder went down into the red lighted depths.

У входа в киву стояли темной группой мужчины; уходила вниз лестница, в освещенную красную глубь.

Already the leading boys had begun to climb down.

Идущие первыми стали уже спускаться.

Suddenly, one of the men stepped forward, caught him by the arm, and pulled him out of the ranks.

Внезапно один из мужчин шагнул вперед, взял его за руку и выдернул из рядов.

He broke free and dodged back into his place among the others.

Он вырвал руку, вернулся, пятясь, на свое место.

This time the man struck him, pulled his hair.

Но мужчина ударил его, схватил за волосы.

"Not for you, white-hair!"

- Не для тебя это, белобрысый!

"Not for the son of the she-dog," said one of the other men.

- Не для сына блудливой сучки, - сказал другой.

The boys laughed.

Подростки засмеялись.

"Go!"

- Уходи отсюда.

And as he still hovered on the fringes of the group, "Go!" the men shouted again.

- И видя, что он медлит, стоит неподалеку, опять крикнули мужчины: - Уходи!

One of them bent down, took a stone, threw it.

Один из них нагнулся, поднял камень, швырнул.

"Go, go, go!"

- Уходи отсюда, уходи!

There was a shower of stones.

Камни посыпались градом.

Bleeding, he ran away into the darkness.

Окровавленный, побежал он в темноту.

From the red-lit kiva came the noise of singing.

А из красных недр кивы доносилось пение.

The last of the boys had climbed down the ladder.

Уже все подростки туда спустились.

He was all alone.

Он остался совсем один.

All alone, outside the pueblo, on the bare plain of the mesa.

Совсем один, за чертой пуэбло, на голой скальной равнине месы.

The rock was like bleached bones in the moonlight.

В лунном свете скала - точно кости, побелевшие от времени.

Down in the valley, the coyotes were howling at the moon.

Внизу, в долине, воют на луну койоты.

The bruises hurt him, the cuts were still bleeding; but it was not for pain that he sobbed; it was because he was all alone, because he had been driven out, alone, into this skeleton world of rocks and moonlight.

Ушибы от камней болят, кровь еще течет; но не от боли он рыдает, а оттого, что одинок, что выгнан вон, в этот безлюдный, кладбищенский мир камня и лунного света.

At the edge of the precipice he sat down.

Он опустился на край обрыва, спиной к луне.

The moon was behind him; he looked down into the black shadow of the mesa, into the black shadow of death.

Глянул вниз, в черную тень месы, в черную сень смерти.

He had only to take one step, one little jump. ... He held out his right hand in the moonlight.

Один только шаг, один прыжок... Он повернул к свету правую руку.

From the cut on his wrist the blood was still oozing.

Из рассеченной кожи на запястье сочилась еще кровь.

Every few seconds a drop fell, dark, almost colourless in the dead light.

Каждые несколько секунд падала капля, темная, почти черная в мертвенном свете.

Drop, drop, drop.

Кап, кап, кап.

To-morrow and to-morrow and to-morrow ...

Завтра, и снова завтра, снова завтра...

He had discovered Time and Death and God.

Ему открылись Время, Смерть, Бог.

"Alone, always alone," the young man was saying.

- Всегда, всегда один и одинок.

The words awoke a plaintive echo in Bernard's mind.

Эти слова Джона щемящим эхом отозвались в сердце Бернарда.

Alone, alone ...

Один и одинок...

"So am I," he said, on a gush of confidingness.

- Я тоже одинок, - вырвалось у него.

"Terribly alone."

- Страшно одинок.

"Are you?" John looked surprised.

- Неужели? - удивился Джон.

"I thought that in the Other Place ... I mean, Linda always said that nobody was ever alone there."

- Я думал, в Том мире... Линда же говорит, что там никто и никогда не одинок.

Bernard blushed uncomfortably.

Бернард смущенно покраснел.

"You see," he said, mumbling and with averted eyes, "I'm rather different from most people, I suppose.

- Видите ли, - пробормотал он, глядя в сторону, -я, должно быть, не совсем такой, как большинство.

If one happens to be decanted different ..."

Если раскупориваешься не таким...

"Yes, that's just it." The young man nodded.

- Да, в этом все дело, - кивнул Джон.

"If one's different, one's bound to be lonely.

- Если ты не такой, как другие, то обречен на одиночество.

They're beastly to one.

Относиться к тебе будут подло.

Do you know, they shut me out of absolutely everything?

Мне ведь нет ни к чему доступа.

When the other boys were sent out to spend the night on the mountains-you know, when you have to dream which your sacred animal is-they wouldn't let me go with the others; they wouldn't tell me any of the secrets.

Когда мальчиков посылали провести ночь на горах - ну, чтобы увидеть там во сне тайного твоего покровителя, твое священное животное, -то меня не пустили с ними; не хотят приобщать меня к тайнам.

I did it by myself, though," he added.

Но я сам все равно приобщился.

"Didn't eat anything for five days and then went out one night alone into those mountains there."

Пять суток ничего не ел, а затем ночью один поднялся на те вон горы.

He pointed.

- Он указал рукой.

Patronizingly, Bernard smiled.

Бернард улыбнулся снисходительно:

"And did you dream of anything?" he asked.

- И вам явилось что-нибудь во сне?

The other nodded.

Джон кивнул.

"But I mustn't tell you what."

- Но что явилось, открывать нельзя.

He was silent for a little; then, in a low voice, "Once," he went on, "I did something that none of the others did: I stood against a rock in the middle of the day, in summer, with my arms out, like Jesus on the Cross."

- Он помолчал, потом продолжал негромко: - А однажды летом я сделал такое, чего другие никто не делали: простоял под жарким солнцем, спиной к скале, раскинув руки, как Иисус на кресте...

"What on earth for?"

-А с какой стати?

"I wanted to know what it was like being crucified.

- Хотел испытать, каково быть распятым.

Hanging there in the sun ..."

Висеть на солнцепеке.

"But why?"

- Да зачем вам это?

"Why?

- Зачем?..

Well ..." He hesitated.

- Джон помялся.

"Because I felt I ought to.

- Я чувствовал, что должен.

If Jesus could stand it.

Раз Иисус вытерпел.

And then, if one has done something wrong ... Besides, I was unhappy; that was another reason."

И потом, я тогда худое сделал... И еще тосковал я, вот еще почему.

"It seems a funny way of curing your unhappiness," said Bernard.

- Странный способ лечить тоску, - заметил Бернард.

But on second thoughts he decided that there was, after all, some sense in it.

Но, чуть подумав, решил, что все же в этом есть некоторый смысл.

Better than taking soma ...

Чем глотать сому...

"I fainted after a time," said the young man.

- Стоял, пока не потерял сознание, - сказал Джон.

"Fell down on my face.

- Упал лицом в камни.

Do you see the mark where I cut myself?"

Видите метину?

He lifted the thick yellow hair from his forehead.

- Он поднял со лба густые желто-русые пряди.

The scar showed, pale and puckered, on his right temple.

На правом виске обнажился неровный бледный шрам.

Bernard looked, and then quickly, with a little shudder, averted his eyes.

Бернард глянул и, вздрогнув, быстренько отвел глаза.

His conditioning had made him not so much pitiful as profoundly squeamish.

Воспитание, формирование сделало его не то чтобы жалостливым, но до крайности брезгливым.

The mere suggestion of illness or wounds was to him not only horrifying, but even repulsive and rather disgusting.

Малейший намек на болезнь или рану вызывал в нем не просто ужас, а отвращение и даже омерзение. Брр!

Like dirt, or deformity, or old age.

Это как грязь, или уродство, или старость.

Hastily he changed the subject.

Он поспешно сменил тему разговора.

"I wonder if you'd like to come back to London with us?" he asked, making the first move in a campaign whose strategy he had been secretly elaborating ever since, in the little house, he had realized who the "father" of this young savage must be.

- Вам не хотелось бы улететь с нами в Лондон? -спросил он, делая этим первый ход в хитрой военной игре, стратегию которой начал втихомолку разрабатывать, как только понял, кто является так называемым отцом этого молодого дикаря.

"Would you like that?"

- Вы бы не против?

The young man's face lit up.

Лицо Джона все озарилось.

"Do you really mean it?"

- А вы правда возьмете с собой?

"Of course; if I can get permission, that is."

- Конечно, то есть если получу разрешение.

"Linda too?"

- И Линду возьмете?

"Well ..." He hesitated doubtfully.

-Гм... - Бернард заколебался.

That revolting creature!

Взять это отвратное существо?

No, it was impossible.

Нет, немыслимо.

Unless, unless ... It suddenly occurred to Bernard that her very revoltingness might prove an enormous asset.

А впрочем, впрочем... Бернарда вдруг осенило, что именно ее отвратность может оказаться мощнейшим козырем в игре.

"But of course!" he cried, making up for his first hesitations with an excess of noisy cordiality.

- Ну конечно же! - воскликнул он, чрезмерной и шумной сердечностью заглаживая свое колебание.

The young man drew a deep breath.

Джон глубоко и счастливо вздохнул:

"To think it should be coming true-what I've dreamt of all my life.

- Подумать только, осуществится то, о чем мечтал всю жизнь.

Do you remember what Miranda says?"

Помните, что говорит Миранда?

"Who's Miranda?"

- Кто?

But the young man had evidently not heard the question.

Но молодой человек, видимо, не слышал переспроса.

"O wonder!" he was saying; and his eyes shone, his face was brightly flushed.

- "О чудо! - произнес он, сияя взглядом, разрумянившись.

"How many goodly creatures are there here!

- Сколько вижу я красивых созданий!

How beauteous mankind is!" The flush suddenly deepened; he was thinking of Lenina, of an angel in bottle-green viscose, lustrous with youth and skin food, plump, benevolently smiling.

Как прекрасен род людской!" - Румянец стал гуще; Джон попомнил о Ленайне - об ангеле, одетом в темно-зеленую вискозу, с лучезарно юной, гладкой кожей, напоенной питательными кремами, с дружелюбной улыбкой.

His voice faltered.

Голос его дрогнул умиленно. -

"O brave new world," he began, then-suddenly interrupted himself; the blood had left his cheeks; he was as pale as paper.

"О дивный новый мир..." - Но тут он вдруг осекся; кровь отхлынула от щек, он побледнел как смерть.

"Are you married to her?" he asked.

- Она за вами замужем? - выговорил он.

"Am I what?"

- За мной - что?

"Married.

- Замужем.

You know-for ever.

Вступила с вами в брак.

They say 'for ever' in the Indian words; it can't be broken."

Это провозглашается индейскими словами и нерушимо вовек.

"Ford, no!"

- Да нет, какой там брак!

Bernard couldn't help laughing.

- Бернард невольно рассмеялся.

John also laughed, but for another reason-laughed for pure joy.

Рассмеялся и Джон, но по другой причине - от буйной радости.

"O brave new world," he repeated.

-"О дивный новый мир, - повторил он.

"O brave new world that has such people in it.

- О дивный новый мир, где обитают такие люди.

Let's start at once."

Немедля же в дорогу!"

"You have a most peculiar way of talking sometimes," said Bernard, staring at the young man in perplexed astonishment.

- У вас крайне эксцентричный способ выражаться, - сказал Бернард, озадаченно взирая на молодого человека.

"And, anyhow, hadn't you better wait till you actually see the new world?"

- Да и не лучше ли подождать с восторгами, увидеть прежде этот дивный мир?

Chapter Nine

Глава девятая

LENINA felt herself entitled, after this day of queerness and horror, to a complete and absolute holiday.

Ленайна чувствовала себя вправе - после дня, наполненного странным и ужасным, - предаться абсолютнейшему сомоотдыху.

As soon as they got back to the rest-house, she swallowed six half-gramme tablets of soma, lay down on her bed, and within ten minutes had embarked for lunar eternity.

Как только вернулись на туристский пункт, она приняла шесть полуграммовых таблеток сомы, легла в кровать и минут через десять плыла уже в лунную вечность.

It would be eighteen hours at the least before she was in time again.

Очнуться, очутиться опять во времени ей предстояло лишь через восемнадцать часов, а то и позже.

Bernard meanwhile lay pensive and wide-eyed in the dark.

А Бернард лежал, бессонно глядя в темноту и думая.

It was long after midnight before he fell asleep.

Было уже за полночь, когда он уснул.

Long after midnight; but his insomnia had not been fruitless; he had a plan.

Далеко за полночь; но бессонница дала плоды - он выработал план действий.

Punctually, on the following morning, at ten o'clock, the green-uniformed octoroon stepped out of his helicopter.

На следующее утро, точно в десять часов, мулат в зеленой форме вышел из приземлившегося вертоплана.

Bernard was waiting for him among the agaves.

Бернард ждал его среди агав.

"Miss Crowne's gone on soma-holiday," he explained. "Can hardly be back before five.

- Мисс Краун отдыхает, - сказал Бернард. -Вернется из сомоотдыха часам к пяти, не раньше.

Which leaves us seven hours."

Так что у нас в распоряжении семь часов.

He could fly to Santa Fe, do all the business he had to do, and be in Malpais again long before she woke up.

("Слетаю в Санта-Фе, - решил Бернард, - сделаю там все нужное и вернусь, а она еще спать будет").

"She'll be quite safe here by herself?"

- Безопасно ей будет здесь одной? - спросил он мулата.

"Safe as helicopters," the octoroon assured him.

- Как в кабине вертоплана, - заверил тот.

They climbed into the machine and started off at once.

Сели в машину, взлетели.

At ten thirty-four they landed on the roof of the Santa Fe Post Office; at ten thirty-seven Bernard had got through to the World Controller's Office in Whitehall; at ten thirty-seven he was speaking to his fordship's fourth personal secretary; at ten forty-four he was repeating his story to the first secretary, and at ten forty-seven and a half it was the deep, resonant voice of Mustapha Mond himself that sounded in his ears.

В десять тридцать четыре они приземлились на крыше сантафейского почтамта; в десять тридцать семь Бернарда соединили с канцелярией Главноуправителя на Уайтхолле; в десять тридцать девять он уже излагал свое дело четвертому личному секретарю Его Фордейшества; в десять сорок четыре повторял то же самое первому секретарю, а в десять сорок семь с половиной в его ушах раздался звучный бас самого Мустафы Монда.

"I ventured to think," stammered Bernard, "that your fordship might find the matter of sufficient scientific interest ..."

- Я взял на себя смелость предположить, -запинаясь, докладывал Бернард, - что вы, Ваше Фордейшество, сочтете случай этот представляющим достаточный научный интерес...

"Yes, I do find it of sufficient scientific interest," said the deep voice.

- Да, случай, я считаю, представляет достаточный научный интерес, - отозвался бас.

"Bring these two individuals back to London with you."

- Возьмите с собой в Лондон обоих индивидуумов.

"Your fordship is aware that I shall need a special permit ..."

- Вашему Фордейшеству известно, разумеется, что мне будет необходим специальный пропуск...

"The necessary orders," said Mustapha Mond, "are being sent to the Warden of the Reservation at this moment.

- Соответствующее распоряжение, - сказал Мустафа, - уже передается в данный момент Хранителю резервации.

You will proceed at once to the Warden's Office.

К нему и обратитесь безотлагательно.

Good-morning, Mr. Marx."

Всего наилучшего.

There was silence.

Трубка замолчала.

Bernard hung up the receiver and hurried up to the roof.

Бернард положил ее и побежал на крышу.

"Warden's Office," he said to the Gamma-green octoroon.

- Летим к Хранителю, - сказал он мулату в зеленом.

At ten fifty-four Bernard was shaking hands with the Warden.

В десять пятьдесят четыре Хранитель тряс руку Бернарду, здороваясь.

"Delighted, Mr. Marx, delighted." His boom was deferential.

- Рад вас видеть, мистер Маркс, рад вас видеть, -гудел он почтительно.

"We have just received special orders ..."

- Мы только что получили специальное распоряжение...

"I know," said Bernard, interrupting him.

- Знаю, - не дал ему кончить Бернард.

"I was talking to his fordship on the phone a moment ago."

- Я разговаривал сейчас по телефону с Его Фордейшеством.

His bored tone implied that he was in the habit of talking to his fordship every day of the week.

- Небрежно-скучающий тон Бернарда давал понять, что разговоры с Главноуправителем -вещь для Бернарда самая привычная и будничная.

He dropped into a chair.

Он опустился в кресло.

"If you'll kindly take all the necessary steps as soon as possible.

- Будьте добры совершить все формальности.

As soon as possible," he emphatically repeated.

Поскорей, будьте добры, - повторил он с нажимом.

He was thoroughly enjoying himself.

Он упивался своей новой ролью.

At eleven three he had all the necessary papers in his pocket.

В три минуты двенадцатого все необходимые бумаги были уже у него в кармане.

"So long," he said patronizingly to the Warden, who had accompanied him as far as the lift gates.

- До свидания, - покровительственно кивнул он Хранителю, проводившему его до лифта.

"So long."

- До свидания.

He walked across to the hotel, had a bath, a vibro-vac massage, and an electrolytic shave, listened in to the morning's news, looked in for half an hour on the televisor, ate a leisured luncheon, and at half-past two flew back with the octoroon to Malpais.

В отеле, расположенном неподалеку, он освежил себя ванной, вибровакуумным массажем, выбрился электролизной бритвой, прослушал утренние известия, провел полчасика у телевизора, отобедал не торопясь, со вкусом, и в половине третьего полетел с мулатом обратно в Мальпаис.

The young man stood outside the rest-house. "Bernard," he called.

- Бернард, - позвал Джон, стоя у туристского пункта.

"Bernard!"

- Бернард!

There was no answer.

Ответа не было.

Noiseless on his deerksin moccasins, he ran up the steps and tried the door.

Джон бесшумно взбежал на крыльцо в своих оленьих мокасинах и потянул дверную ручку.

The door was locked.

Дверь заперта.

They were gone!

Уехали!

Gone!

Улетели!

It was the most terrible thing that had ever happened to him.

Такой беды с ним еще не случалось.

She had asked him to come and see them, and now they were gone.

Сама приглашала прийти, а теперь нет их.

He sat down on the steps and cried.

Он сел на ступеньки крыльца и заплакал.

Half an hour later it occurred to him to look through the window.

Полчаса прошло, прежде чем он догадался заглянуть в окно.

The first thing he saw was a green suit-case, with the initials L.C. painted on the lid.

И сразу увидел там небольшой зеленый чемодан с инициалами Л. К. на крышке.

Joy flared up like fire within him.

Радость вспыхнула в нем пламенем.

He picked up a stone.

Он схватил с земли голыш.

The smashed glass tinkled on the floor.

Зазвенело, падая, разбитое стекло.

A moment later he was inside the room.

Мгновенье - и он уже в комнате.

He opened the green suit-case; and all at once he was breathing Lenina's perfume, filling his lungs with her essential being.

Раскрыл зеленый чемодан, и тут же в ноздри, в легкие хлынул запах Ленайны, ее духи, ее эфирная сущность.

His heart beat wildly; for a moment he was almost faint.

Сердце забилось гулко; минуту он был близок к обмороку.

Then, bending over the precious box, he touched, he lifted into the light, he examined.

Наклонясь к драгоценному вместилищу, он стал перебирать, вынимать, разглядывать.

The zippers on Lenina's spare pair of viscose velveteen shorts were at first a puzzle, then solved, a delight.

Застежки-молнии на вискозных шортах озадачили его сперва, а затем - когда решил загадку молний -восхитили.

Zip, and then zip; zip, and then zip; he was enchanted.

Дерг туда, дерг обратно, жжик жжик, жжик-жжик; он был в восторге.

Her green slippers were the most beautiful things he had ever seen.

Зеленые туфельки ее - ничего чудесней в жизни он не видел.

He unfolded a pair of zippicamiknicks, blushed, put them hastily away again; but kissed a perfumed acetate handkerchief and wound a scarf round his neck.

Развернув комбилифчик с трусиками, он покраснел, поспешно положил на место; надушенный ацетатный носовой платок поцеловал, а шарфик повязал себе на шею.

Opening a box, he spilt a cloud of scented powder.

Раскрыл коробочку - и окутался облаком просыпавшейся ароматной пудры.

His hands were floury with the stuff.

Запорошил все пальцы себе.

He wiped them on his chest, on his shoulders, on his bare arms.

Он вытер их о грудь свою, о плечи, о загорелые предплечья.

Delicious perfume!

Как пахнет!

He shut his eyes; he rubbed his cheek against his own powdered arm.

Он закрыл глаза; он потерся щекой о запудренное плечо.

Touch of smooth skin against his face, scent in his nostrils of musky dust-her real presence.

Прикосновение гладкой кожи, аромат этой мускусной пыльцы, будто сама Ленайна здесь.

"Lenina," he whispered.

- Ленайна! - прошептал он.

"Lenina!"

- Ленайна!

A noise made him start, made him guiltily turn.

Что-то ему послышалось, он вздрогнул, оглянулся виновато.

He crammed up his thieveries into the suit-case and shut the lid; then listened again, looked.

Сунул вынутые воровским образом вещи обратно, придавил крышкой; опять прислушался и огляделся.

Not a sign of life, not a sound.

Ни звука, ни признака жизни.

And yet he had certainly heard something-something like a sigh, something like the creak of a board.

Однако ведь он явственно слышал - не то вздох, не то скрип половицы.

He tiptoed to the door and, cautiously opening it, found himself looking on to a broad landing.

Он подкрался на цыпочках к двери, осторожно отворил, за дверью оказалась широкая лестничная площадка.

On the opposite side of the landing was another door, ajar.

А за площадкой - еще дверь, приоткрытая.

He stepped out, pushed, peeped.

Он подошел, открыл пошире, заглянул.

There, on a low bed, the sheet flung back, dressed in a pair of pink one-piece zippyjamas, lay Lenina, fast asleep and so beautiful in the midst of her curls, so touchingly childish with her pink toes and her grave sleeping face, so trustful in the helplessness of her limp hands and melted limbs, that the tears came to his eyes.

Там, на низкой кровати, сбросив с себя простыню, в комбинированной розовой пижамке на молниях лежала и спала крепким сном Ленайна - и была так прелестна в ореоле кудрей, так была детски-трогательна, со своим серьезным личиком и розовыми пальчиками ног, так беззащитно и доверчиво разбросала руки, что на глаза Джону навернулись слезы.

With an infinity of quite unnecessary precautions-for nothing short of a pistol shot could have called Lenina back from her soma-holiday before the appointed time-he entered the room, he knelt on the floor beside the bed.

С бесконечными и совершенно ненужными предосторожностями - ибо досрочно вернуть Ленайну из ее сомоотдыха мог разве что гулкий пистолетный выстрел - он пошел, он опустился на колени у кровати.

He gazed, he clasped his hands, his lips moved.

Глядел, сложив молитвенно руки, шевеля губами.

"Her eyes," he murmured,

"Ее глаза", - шептал он.

"Her eyes, her hair, her cheek, her gait, her voice;

Ее глаза, лицо, походка, голос;

Handiest in thy discourse O! that her hand,

Упомянул ты руки - их касанье

In whose comparison all whites are ink Writing their own reproach; to whose soft seizure The cygnet's down is harsh ..."

Нежней, чем юный лебединый пух, А перед царственной их белизною Любая белизна черней чернил

A fly buzzed round her; he waved it away.

Муха, жужжа, закружилась над ней; взмахом руки он отогнал муху.

"Flies," he remembered,

И вспомнил:

"On the white wonder of dear Juliet's hand, may seize And steal immortal blessing from her lips, Who, even in pure and vestal modesty, Still blush, as thinking their own kisses sin."

Мухе - и той доступно сесть На мраморное чудо рук Джульетты, Мухе - и той дозволено похитить Бессмертное благословенье с губ, Что разалелись от стыда, считая Грехом невольный этот поцелуй; О чистая и девственная скромность!

Very slowly, with the hesitating gesture of one who reaches forward to stroke a shy and possibly rather dangerous bird, he put out his hand.

Медленно-медленно, неуверенным движением человека, желающего погладить пугливую дикую птицу, которая и клюнуть может, он протянулруку.

It hung there trembling, within an inch of those limp fingers, on the verge of contact.

Дрожа, она остановилась в сантиметре от сонного локтя, почти касаясь.

Did he dare?

Посметь ли!

Dare to profane with his unworthiest hand that ... No, he didn't.

Посметь ли осквернить прикосновеньем низменной руки... Нет, нельзя.

The bird was too dangerous.

Слишком опасна птица и опаслива.

His hand dropped back.

Он убрал руку.

How beautiful she was!

Как прекрасна Ленайна!

How beautiful!

Как прекрасна!

Then suddenly he found himself reflecting that he had only to take hold of the zipper at her neck and give one long, strong pull ... He shut his eyes, he shook his head with the gesture of a dog shaking its ears as it emerges from the water.

Затем он вдруг поймал себя на мысли, что стоит лишь решительно и длинно потянуть вниз эту застежку у нее на шее... Он закрыл глаза, он тряхнул головой, как встряхивается, выходя из воды, ушастый пес.

Detestable thought!

Пакостная мысль!

He was ashamed of himself.

Стыд охватил его.

Pure and vestal modesty ...

"О чистая и девственная скромность!.."

There was a humming in the air.

В воздухе послышалось жужжание.

Another fly trying to steal immortal blessings?

Опять хочет муха похитить бессмертное благословенье?

A wasp?

Или оса?

He looked, saw nothing.

Он поднял глаза - не увидел ни осы, ни мухи.

The humming grew louder and louder, localized itself as being outside the shuttered windows.

Жужжание делалось все громче, и стало ясно, что оно идет из-за ставней, снаружи.

The plane!

Вертоплан!

In a panic, he scrambled to his feet and ran into the other room, vaulted through the open window, and hurrying along the path between the tall agaves was in time to receive Bernard Marx as he climbed out of the helicopter.

В панике Джон вскочил на ноги, метнулся вон, выпрыгнул в разбитое окно и, пробежав по тропке между высокими агавами, поспел как раз к приземленью вертоплана.

Chapter Ten

Глава десятая

THE HANDS of all the four thousand electric clocks in all the Blooms-bury Centre's four thousand rooms marked twenty-seven minutes past two.

На всех четырех тысячах электрических часов во всех четырех тысячах залов и комнат Центра стрелки показывали двадцать семь минут третьего.

"This hive of industry," as the Director was fond of calling it, was in the full buzz of work.

В "нашем трудовом улье", как любил выражаться Директор, стоял рабочий шум.

Every one was busy, everything in ordered motion.

Все и вся трудилось, упорядоченно двигалось.

Under the microscopes, their long tails furiously lashing, spermatozoa were burrowing head first into eggs; and, fertilized, the eggs were expanding, dividing, or if bokanovskified, budding and breaking up into whole populations of separate embryos.

Под микроскопами, яростно двигая длинными хвостиками, сперматозоиды бодливо внедрялись в яйцеклетки и оплодотворенные яйца разрастались, делились или же, пройдя бокановскизацию, почковались, давая целые популяции близнецов.

From the Social Predestination Room the escalators went rumbling down into the basement, and there, in the crimson darkness, stewingly warm on their cushion of peritoneum and gorged with blood-surrogate and hormones, the foetuses grew and grew or, poisoned, languished into a stunted Epsilonhood.

С урчанием шли эскалаторы из Зала предопределения вниз, в Эмбрионарий, и там, в вишневом сумраке, прея на подстилках из свиной брюшины, насыщаясь кровезаменителем и гормонами, росли зародыши или, отравленные спиртом, прозябали, превращались в щуплых эпсилонов.

With a faint hum and rattle the moving racks crawled imperceptibly through the weeks and the recapitulated aeons to where, in the Decanting Room, the newly-unbottled babes uttered their first yell of horror and amazement.

С тихим рокотом ползли конвейерные ленты незаметно глазу - сквозь недели, месяцы и сквозь биологические эры, повторяемые эмбрионами в своем развитии, - в Зал раскупорки, где новораскупоренные младенцы издавали первый вопль изумления и ужаса.

The dynamos purred in the sub-basement, the lifts rushed up and down.

Гудели в подвальном этаже электрогенераторы, мчались вверх и вниз грузоподъемнички.

On all the eleven floors of Nurseries it was feeding time.

На всех одиннадцати этажах Младопитомника было время кормления.

From eighteen hundred bottles eighteen hundred carefully labelled infants were simultaneously sucking down their pint of pasteurized external secretion.

Восемнадцать сотен снабженных ярлыками младенцев дружно тянули из восемнадцати сотен бутылок свою порцию пастеризованного млечного продукта.

Above them, in ten successive layers of dormitory, the little boys and girls who were still young enough to need an afternoon sleep were as busy as every one else, though they did not know it, listening unconsciously to hypnopaedic lessons in hygiene and sociability, in class-consciousness and the toddler's love-life.

Над ними в спальных залах, на десяти последующих этажах, малыши и малышки, кому полагался по возрасту послеобеденный сон, и во сне этом трудились не менее других, хотя и бессознательно, усваивали гипнопедические уроки гигиены и умения общаться, основы кастового самосознания и начала секса.

Above these again were the playrooms where, the weather having turned to rain, nine hundred older children were amusing themselves with bricks and clay modelling, hunt-the-zipper, and erotic play.

А еще выше помещались игровые залы, где по случаю дождя девятьсот детишек постарше развлекались кубиками, лепкой, прятками и эротической игрой.

Buzz, buzz! the hive was humming, busily, joyfully.

Жж-жж! - деловито, жизнерадостно жужжал улей.

Blithe was the singing of the young girls over their test-tubes, the Predestinators whistled as they worked, and in the Decanting Room what glorious jokes were cracked above the empty bottles!

Весело напевали девушки над пробирками; насвистывая, занимались своим делом предназначатели; а какие славные остроты можно было слышать над пустыми бутылями в Зале раскупорки!

But the Director's face, as he entered the Fertilizing Room with Henry Foster, was grave, wooden with severity.

Но у Директора, входящего с Генри Фостером в Зал оплодотворения, лицо выражало серьезность, деревянную суровость.

"A public example," he was saying.

-...В назидание всем, - говорил Директор.

"In this room, because it contains more high-caste workers than any other in the Centre.

- И в этом зале, поскольку здесь наибольшее у нас число работников высших каст.

I have told him to meet me here at half-past two."

Я велел ему явиться сюда в два тридцать.

"He does his work very well," put in Henry, with hypocritical generosity.

- Работник он очень хороший, - лицемерно свеликодушничал Генри.

"I know.

- Знаю.

But that's all the more reason for severity.

Но тем оправданнее будет суровость наказания.

His intellectual eminence carries with it corresponding moral responsibilities.

Повышенные умственные данные налагают и повышенную нравственную ответственность.

The greater a man's talents, the greater his power to lead astray.

Чем одаренней человек, тем способнее он разлагать окружающих.

It is better that one should suffer than that many should be corrupted.

Лучше, чтобы пострадал один, но спасены были от порчи многие.

Consider the matter dispassionately, Mr. Foster, and you will see that no offence is so heinous as unorthodoxy of behaviour.

Рассудите дело беспристрастно, мистер Фостер, и вы согласитесь, что нет преступления гнусней, чем нарушение общепринятых норм поведения.

Murder kills only the individual-and, after all, what is an individual?"

Убийство означает гибель особи, а, собственно, что для нас одна особь?

With a sweeping gesture he indicated the rows of microscopes, the test-tubes, the incubators.

- Взмахом руки Директор охватил ряды микроскопов, пробирки, инкубаторы.

"We can make a new one with the greatest ease-as many as we like.

- Мы с величайшей легкостью можем сотворить сколько угодно новых.

Unorthodoxy threatens more than the life of a mere individual; it strikes at Society itself.

Нарушение же принятых норм ставит под угрозу нечто большее, чем жизнь какой-то особи, наносит удар всему Обществу.

Yes, at Society itself," he repeated.

Да, всему Обществу, - повторил он.

"Ah, but here he comes."

- Но вот и сам преступник.

Bernard had entered the room and was advancing between the rows of fertilizers towards them.

Бернард приближался уже к ним, шел между рядами оплодотворителей.

A veneer of jaunty self-confidence thinly concealed his nervousness.

Вид у него был бойкий, самоуверенный, но из-под этой маскировки проглядывала тревога.

The voice in which he said, "Good-morning, Director," was absurdly too loud; that in which, correcting his mistake, he said, "You asked me to come and speak to you here," ridiculously soft, a squeak.

- Добрый день, Директор, - произнес он до нелепости громко; заметив это сам, он тут же сбавил тон чуть не до шепота и пискнул: - Вы назначили мне встречу здесь.

"Yes, Mr. Marx," said the Director portentously.

- Да, - сказал Директор важно и зловеще.

"I did ask you to come to me here.

- Назначил встречу здесь.

You returned from your holiday last night, I understand."

Вы вернулись, как я понимаю, из своего отпуска.

"Yes," Bernard answered.

- Да, - сказал Бернард.

"Yes-s," repeated the Director, lingering, a serpent, on the "s." Then, suddenly raising his voice,

- Так-с-сс, - змеино протянул звук "с" Директор и, внезапно повысив голос, трубно воззвал:

"Ladies and gentlemen," he trumpeted, "ladies and gentlemen."

- Леди и джентльмены, дамы и господа.

The singing of the girls over their test-tubes, the preoccupied whistling of the Microscopists, suddenly ceased.

Вмиг прекратилось мурлыканье лаборанток над пробирками, сосредоточенное посвистывание микроскопистов.

There was a profound silence; every one looked round.

Наступило молчание; лица всех обратились к Директору.

"Ladies and gentlemen," the Director repeated once more, "excuse me for thus interrupting your labours.

- Дамы и господа, - повторил он еще раз. -Простите, что прерываю ваш труд.

A painful duty constrains me.

Меня к тому вынуждает тягостный долг.

The security and stability of Society are in danger.

Под угрозу поставлены безопасность и стабильность Общества.

Yes, in danger, ladies and gentlemen.

Да, поставлены под угрозу, дамы и господа.

This man," he pointed accusingly at Bernard, "this man who stands before you here, this Alpha-Plus to whom so much has been given, and from whom, in consequence, so much must be expected, this colleague of yours-or should I anticipate and say this ex-colleague?-has grossly betrayed the trust imposed in him.

Этот человек, - указал он обвиняюще на Бернарда, - человек, стоящий перед вами, этот альфа-плюсовик, которому так много было дано и от которого, следовательно, так много ожидалось, этот ваш коллега грубо обманул доверие Общества.

By his heretical views on sport and soma, by the scandalous unorthodoxy of his sex-life, by his refusal to obey the teachings of Our Ford and behave out of office hours, 'even as a little infant,'" (here the Director made the sign of the T), "he has proved himself an enemy of Society, a subverter, ladies and gentlemen, of all Order and Stability, a conspirator against Civilization itself.

Своими еретическими взглядами на спорт и сому, своими скандальными нарушениями норм половой жизни, своим отказом следовать учению Г оспода нашего Форда и вести себя во внеслужебные часы "как дитя в бутыли", -Директор осенил себя знаком "Т", - он разоблачил себя, дамы и господа, как враг Общества, как разрушитель Порядка и Стабильности, как злоумышленник против самой Цивилизации.

For this reason I propose to dismiss him, to dismiss him with ignominy from the post he has held in this Centre; I propose forthwith to apply for his transference to a Subcen-tre of the lowest order and, that his punishment may serve the best interest of Society, as far as possible removed from any important Centre of population.

Поэтому я намерен снять его, отстранить с позором от занимаемой должности; я намерен немедленно осуществить его перевод в третьестепенный филиал, причем как можно более удаленный от крупных населенных центров, так будет в интересах Общества.

In Iceland he will have small opportunity to lead others astray by his unfordly example."

В Исландии ему представится мало возможностей сбивать людей с пути своим фордохульственным примером.

The Director paused; then, folding his arms, he turned impressively to Bernard.

Директор сделал паузу; скрестив руки на груди, повернулся величаво к Бернарду.

"Marx," he said, "can you show any reason why I should not now execute the judgment passed upon you?"

- Можете ли вы привести убедительный довод, который помешал бы мне исполнить вынесенный вам приговор?

"Yes, I can," Bernard answered in a very loud voice.

- Да, могу! - не сказал, а крикнул Бернард.

Somewhat taken aback, but still majestically,

Несколько опешив, но все еще величественно, Директор промолвил:

"Then show it," said the Director.

-Так приведите этот довод.

"Certainly.

- Пожалуйста.

But it's in the passage.

Мой довод в коридоре.

One moment."

Сейчас приведу.

Bernard hurried to the door and threw it open.

- Бернард торопливо пошел к двери, распахнул ее.

"Come in," he commanded, and the reason came in and showed itself.

- Входите, - сказал он, и довод явился и предстал перед всеми.

There was a gasp, a murmur of astonishment and horror; a young girl screamed; standing on a chair to get a better view some one upset two test-tubes full of spermatozoa.

Зал глухо ахнул, по нему прокатился ропот удивления и ужаса; взвизгнула юная лаборантка; кто-то вскочил на стул, чтобы лучше видеть, и при этом опрокинул две пробирки, полные сперматозоидов.

Bloated, sagging, and among those firm youthful bodies, those undistorted faces, a strange and terrifying monster of middle-agedness, Linda advanced into the room, coquet-tishly smiling her broken and discoloured smile, and rolling as she walked, with what was meant to be a voluptuous undulation, her enormous haunches.

Оплывшая, обрюзгшая - устрашающее воплощение безобразной немолодости среди этих молодых, крепкотелых, туголицых, - Линда вошла в зал, кокетливо улыбаясь своей щербатой, линялой улыбкой и роскошно, как ей казалось, колебля на ходу свои окорока.

Bernard walked beside her.

Бернард шел рядом с ней.

"There he is," he said, pointing at the Director.

- Вот он, - указал Бернард на Директора.

"Did you think I didn't recognize him?" Linda asked indignantly; then, turning to the Director, "Of course I knew you; Tomakin, I should have known you anywhere, among a thousand.

- Будто я уж такая беспамятная, - даже обиделась Линда и, повернувшись к Директору, воскликнула: - Ну конечно, я узнала, Томасик, я бы тебя узнала среди тысячи мужчин!

But perhaps you've forgotten me.

А неужели ты меня забыл?

Don't you remember?

Не узнаешь?

Don't you remember, Tomakin?

Не помнишь меня, Томасик?

Your Linda."

Твою Линдочку.

She stood looking at him, her head on one side, still smiling, but with a smile that became progressively, in face of the Director's expression of petrified disgust, less and less self-confident, that wavered and finally went out.

- Она глядела на него, склонив голову набок, продолжая улыбаться, но на лице Директора застыло такое отвращение, что улыбка Линды делалась все неуверенней, растерянней и угасла, наконец.

"Don't you remember, Tomakin?" she repeated in a voice that trembled.

- Не помнишь, Томасик? - повторила она дрожащим голосом.

Her eyes were anxious, agonized.

В глазах ее была тоска и боль.

The blotched and sagging face twisted grotesquely into the grimace of extreme grief.

Дряблое, в пятнах лицо перекосилось горестной гримасой.

"Tomakin!"

- Томасик!

She held out her arms.

- Она протянула к нему руки.

Some one began to titter.

Раздался чей-то смешок.

"What's the meaning," began the Director, "of this monstrous ..."

- Что означает, - начал Директор, - эта чудовищная...

"Tomakin!" She ran forward, her blanket trailing behind her, threw her arms round his neck, hid her face on his chest.

- Томасик! - она подбежала, волоча свою накидку-одеяло, бросилась Директору на шею, уткнулась лицом ему в грудь.

A howl of laughter went up irrepressibly.

Зал взорвался безудержным смехом.

"... this monstrous practical joke," the Director shouted.

- ...эта чудовищная шутка? - возвысил голос Директор.

Red in the face, he tried to disengage himself from her embrace.

Весь побагровев, он вырвался из объятий.

Desperately she clung.

Она льнула к нему цепко и отчаянно.

"But I'm Linda, I'm Linda.'" The laughter drowned her voice.

- Но я же Линда. Я же Линдочка. Голос ее тонул в общем смехе.

"You made me have a baby," she screamed above the uproar.

- Но я же родила от тебя, - прокричала она, покрывая шум.

There was a sudden and appalling hush; eyes floated uncomfortably, not knowing where to look.

И внезапно, грозно воцарилась тишина; все смолкли, пряча глаза в замешательстве.

The Director went suddenly pale, stopped struggling and stood, his hands on her wrists, staring down at her, horrified.

Директор побледнел, перестал вырываться, так и замер, ухватясь за руки Линды, глядя на нее остолбенело.

"Yes, a baby-and I was its mother."

- Да, родила, стала матерью.

She flung the obscenity like a challenge into the outraged silence; then, suddenly breaking away from him, ashamed, ashamed, covered her face with her hands, sobbing.

Она бросила это, как вызов, в потрясенную тишину; затем, отстранись от Директора, объятая стыдом, закрыла лицо, зарыдала.

"It wasn't my fault, Tomakin.

-Я не виновата, Томасик.

Because I always did my drill, didn't I? Didn't I?

Я же всегда выполняла все приемы.

Always ... I don't know how ... If you knew how awful, Tomakin ... But he was a comfort to me, all the same."

Всегда-всегда... Я не знаю, как это... Если бы ты только знал, Томасик, как ужасно... Но все равно он был мне утешением.

Turning towards the door,

- И, повернувшись к двери, позвала:

"John!" she called.

- Джон!

"John!"

Джон!

He came in at once, paused for a moment just inside the door, looked round, then soft on his moccasined feet strode quickly across the room, fell on his knees in front of the Director, and said in a clear voice:

Джон тут же появился на пороге, остановился, осмотрелся, затем быстро, бесшумно в своих мокасинах пересек зал, опустился на колени перед Директором и звучно произнес:

"My father!"

- Отец мой!

The word (for "father" was not so much obscene as-with its connotation of something at one remove from the loathsomeness and moral obliquity of child-bearing-merely gross, a scatological rather than a pornographic impropriety); the comically smutty word relieved what had become a quite intolerable tension.

Слово это (ибо ругательство "отец" менее прямо, чем "мать", связанное с мерзким и аморальным актом деторождения, звучит не столь похабно), комически-грязное это словцо разрядило атмосферу напряжения, ставшего уже невыносимым.

Laughter broke out, enormous, almost hysterical, peal after peal, as though it would never stop.

Грянул хохот-рев, оглушительный и нескончаемый.

My father-and it was the Director!

"Отец мой" - и кто же? Директор!

My father!

Отец!

Oh Ford, oh Ford!

О господи Фо-хо-хохо!..

That was really too good.

Да это ж фантастика!

The whooping and the roaring renewed themselves, faces seemed on the point of disintegration, tears were streaming.

Все новые, новые приступы, взрывы - лица раскисли от хохота, слезы текут.

Six more test-tubes of spermatozoa were upset.

Еще шесть пробирок спермы опрокинули.

My father!

Отец мой!

Pale, wild-eyed, the Director glared about him in an agony of bewildered humiliation.

Бледный, вне себя от унижения, Директор огляделся затравленно вокруг дикими глазами.

My father!

Отец мой!

The laughter, which had shown signs of dying away, broke out again more loudly than ever.

Хохот, начавший было утихать, раскатился опять, громче прежнего.

He put his hands over his ears and rushed out of the room.

Зажав руками уши, Директор кинулся вон из зала.

Chapter Eleven

Глава одиннадцатая

AFTER the scene in the Fertilizing Room, all upper-caste London was wild to see this delicious creature who had fallen on his knees before the Director of Hatcheries and Conditioning-or rather the ex-Director, for the poor man had resigned immediately afterwards and never set foot inside the Centre again-had flopped down and called him (the joke was almost too good to be true!) "my father."

После скандала в Зале оплодотворения все высшекастовое лондонское общество рвалось увидеть этого восхитительного дикаря, который упал на колени перед Директором Инкубатория (вернее сказать, перед бывшим Директором, ибо бедняга тотчас ушел в отставку и больше уж не появлялся в Центре), который бухнулся на колени и обозвал Директора отцом, - юмористика почти сказочная!

Linda, on the contrary, cut no ice; nobody had the smallest desire to see Linda.

Линда же, напротив, не интересовала никого.

To say one was a mother-that was past a joke: it was an obscenity.

Назваться матерью - это уже не юмор, а похабщина.

Moreover, she wasn't a real savage, had been hatched out of a bottle and conditioned like any one else: so couldn't have really quaint ideas.

Притом она ведь не настоящая дикарка, а из бутыли вышла, сформирована, как все, и подлинной эксцентричностью понятий блеснуть не может.

Final-ly-and this was by far the strongest reason for people's not wanting to see poor Linda-there was her appearance.

Наконец - и это наивесомейший резон, чтобы не знаться с Линдой, - ее внешний вид.

Fat; having lost her youth; with bad teeth, and a blotched complexion, and that figure (Fordl)-you simply couldn't look at her without feeling sick, yes, positively sick.

Жирная, утратившая свою молодость, со скверными зубами, с пятнистым лицом, с безобразной фигурой - при одном взгляде на нее буквально делается дурно.

So the best people were quite determined not to see Linda.

Так что лондонские сливки общества решительно не желали видеть Линду.

And Linda, for her part, had no desire to see them.

Да и Линда со своей стороны нимало не желала их видеть.

The return to civilization was for her the return to soma, was the possibility of lying in bed and taking holiday after holiday, without ever having to come back to a headache or a fit of vomiting, without ever being made to feel as you always felt after peyotl, as though you'd done something so shamefully anti-social that you could never hold up your head again.

Для нее возврат в цивилизацию значил возвращение к соме, означал возможность лежать в постели и предаваться непрерывному сомоотдыху без похмельной рвоты или головной боли, без того чувства, какое бывало всякий раз после пейотля, будто совершила что-то жутко антиобщественное, навек опозорившее.

Soma played none of these unpleasant tricks.

Сома не играет с тобой таких шуток.

The holiday it gave was perfect and, if the morning after was disagreeable, it was so, not intrinsically, but only by comparison with the joys of the holiday.

Она - средство идеальное, а если, проснувшись наутро, испытываешь неприятное ощущение, то неприятное не само по себе, а лишь сравнительно с радостями забытья.

The remedy was to make the holiday continuous.

И поправить положение можно - можно сделать забытье непрерывным.

Greedily she clamoured for ever larger, ever more frequent doses.

Линда жадно требовала все более крупных и частых доз сомы.

Dr. Shaw at first demurred; then let her have what she wanted.

Доктор Шоу вначале возражал; потом махнул рукой.

She took as much as twenty grammes a day.

Она глотала до двадцати граммов ежесуточно.

"Which will finish her off in a month or two," the doctor confided to Bernard.

- И это ее прикончит в месяц-два, - доверительно сообщил доктор Бернарду.

"One day the respiratory centre will be paralyzed.

- В один прекрасный день ее дыхательный центр окажется парализован.

No more breathing.

Дыхание прекратится.

Finished.

Наступит конец.

And a good thing too.

И тем лучше.

If we could rejuvenate, of course it would be different.

Если бы мы умели возвращать молодость, тогда бы дело другое.

But we can't."

Но мы не умеем.

Surprisingly, as every one thought (for on soma-holiday Linda was most conveniently out of the way), John raised objections.

К всеобщему удивлению (ну и пускай себе спит Линда и никому не мешает), Джон пытался возражать.

"But aren't you shortening her life by giving her so much?"

- Ведь закармливая этими таблетками, вы укорачиваете ей жизнь!

"In one sense, yes," Dr. Shaw admitted. "But in another we're actually lengthening it." The young man stared, uncomprehending.

- В некотором смысле укорачиваем, - соглашался доктор Шоу, - но в другом даже удлиняем. (Джон глядел на него непонимающе).

"Soma may make you lose a few years in time," the doctor went on.

Пусть сома укорачивает временное протяжение вашей жизни на столько-то лет, - продолжал врач.

"But think of the enormous, immeasurable durations it can give you out of time.

- Зато какие безмерные вневременные протяжения она способна вам дарить.

Every soma-holiday is a bit of what our ancestors used to call eternity."

Каждый сомоотдых - это фрагмент того, что наши предки называли вечностью.

John began to understand. "Eternity was in our lips and eyes," he murmured.

- "Вечность была у нас в глазах и на устах", -пробормотал Джон, начиная понимать.

"Eh?"

- Как? - не расслышал доктор Шоу.

"Nothing."

- Ничего. Так.

"Of course," Dr. Shaw went on, "you can't allow people to go popping off into eternity if they've got any serious work to do.

- Конечно, - продолжал доктор Шоу, - нельзя позволять людям то и дело отправляться в вечность, если они выполняют серьезную работу.

But as she hasn't got any serious work ..."

Но поскольку у Линды такой работы нет...

"All the same," John persisted, "I don't believe it's right."

- Все равно, - не успокаивался Джон, - по-моему, нехорошо это.

The doctor shrugged his shoulders.

Врач пожал плечами:

"Well, of course, if you prefer to have her screaming mad all the time ..."

- Что ж, если вы предпочитаете, чтобы она вопила и буянила, домогаясь сомы...

In the end John was forced to give in.

В конце концов, Джону пришлось уступить.

Linda got her soma.

Линда добилась своего.

Thenceforward she remained in her little room on the thirty-seventh floor of Bernard's apartment house, in bed, with the radio and television al

И залегла окончательно в своей комнатке на тридцать восьмом этаже дома, в котором жил Бернард.

ways on, and the patchouli tap just dripping, and the soma tablets within reach of her hand-there she remained; and yet wasn't there at all, was all the time away, infinitely far away, on holiday; on holiday in some other world, where the music of the radio was a labyrinth of sonorous colours, a sliding, palpitating labyrinth, that led (by what beautifully inevitable windings) to a bright centre of absolute conviction; where the dancing images of the television box were the performers in some indescribably delicious all-singing feely; where the dripping patchouli was more than scent-was the sun, was a million saxophones, was Pope making love, only much more so, incomparably more, and without end.

Радио, телевизор включены круглые сутки, из краника чуть-чуть покапывают духи пачули, и тут же под рукой таблетки сомы - так лежала она у себя в постели; и в то же время пребывала где-то далеко, бесконечно далеко, в непрерывном сомоотдыхе, в ином каком-то мире, где радиомузыка претворялась в лабиринт звучных красок, трепетно скользящий лабиринт, ведущий (о, какими прекрасно-неизбежными извивами!) к яркому средоточью полного, уверенного счастья; где танцующие телевизионные образы становились актерами в неописуемо дивном суперпоющем ощущальном фильме; где аромат каплющих духов разрастался в солнце, в миллион сексофонов, - в Попе, обнимающего, любящего, но неизмеримо сладостней, сильней - и нескончаемо.

"No, we can't rejuvenate.

- Нет, возвращать молодость мы не умеем.

But I'm very glad," Dr. Shaw had concluded, "to have had this opportunity to see an example of senility in a human being.

Но я крайне рад этой возможности понаблюдать одряхление на человеке.

Thank you so much for calling me in."

Сердечное спасибо, что пригласили меня.

He shook Bernard warmly by the hand.

- И доктор Шоу горячо пожал Бернарду руку.

It was John, then, they were all after.

Итак, видеть жаждали Джона.

And as it was only through Bernard, his accredited guardian, that John could be seen, Bernard now found himself, for the first time in his life, treated not merely normally, but as a person of outstanding importance.

А поскольку доступ к Джону был единственно через его официального опекуна и гида Бернарда, то к Бернарду впервые в жизни стали относиться по-человечески, даже более того, словно к очень важной особе.

There was no more talk of the alcohol in his blood-surrogate, no gibes at his personal appearance.

Теперь и речи не было про спирт, якобы подлитый в его кровезаменитель; не было насмешек над его наружностью.

Henry Foster went out of his way to be friendly; Benito Hoover made him a present of six packets of sex-hormone chewing-gum; the Assistant Predestinator came out and cadged almost abjectly for an invitation to one of Bernard's evening parties.

Генри Фостер весь излучал радушие; Бенито Гувер подарил шесть пачек секс-гормональной жевательной резинки; пришел помощник Предопределителя и чуть ли не подобострастно стал напрашиваться в гости - на какой-либо из званых вечеров, устраиваемых Бернардом.

As for the women, Bernard had only to hint at the possibility of an invitation, and he could have whichever of them he liked.

Что же до женщин, то Бернарду стоило лишь поманить их приглашением на такой вечер, и доступна делалась любая.

"Bernard's asked me to meet the Savage next Wednesday," Fanny announced triumphantly.

- Бернард пригласил меня на будущую среду, познакомит с Дикарем, - объявила торжествующе Фанни.

"I'm so glad," said Lenina.

- Рада за тебя, - сказала Ленайна.

"And now you must admit that you were wrong about Bernard.

- А теперь признайся, что ты неверно судила о Бернарде.

Don't you think he's really rather sweet?"

Ведь правда же, он мил?

Fanny nodded.

Фанни кивнула.

"And I must say," she said, "I was quite agreeably surprised."

- И не скрою, - сказала Фанни, - что я весьма приятно удивлена.

The Chief Bottler, the Director of Predestination, three Deputy Assistant Fertilizer-General s, the Professor of Feelies in the College of Emotional Engineering, the Dean of the Westminster Community Singery, the Supervisor of Bokanovskification-the list of Bernard's notabilities was interminable.

Начальник Укупорки, Главный предопределитель, трое заместителей помощника Главного оплодотворителя, профессор ощущального искусства из Института технологии чувств, Настоятель Вестминстерского храма песнословия, Главный бокановскизатор - бесконечен был перечень светил и знатных лиц, бывавших на приемах у Бернарда.

"And I had six girls last week," he confided to Helmholtz Watson.

- А девушек я на прошлой неделе имел шесть штук, - похвастался Бернард перед Гельмгольцем.

"One on Monday, two on Tuesday, two more on Friday, and one on Saturday.

- Одну в понедельник, двух во вторник, двух в пятницу и одну в субботу.

And if I'd had the time or the inclination, there were at least a dozen more who were only too anxious ..."

И еще по крайней мере дюжина набивалась, да не было времени и желания...

Helmholtz listened to his boastings in a silence so gloomily disapproving that Bernard was offended.

Гельмгольц слушал молча, с таким мрачным неодобрением, что Бернард обиделся.

"You're envious," he said.

- Тебе завидно, - сказал Бернард.

Helmholtz shook his head. "I'm rather sad, that's all," he answered.

- Нет, попросту грустновато, - ответил он.

Bernard went off in a huff.

Бернард ушел рассерженный.

Never, he told himself, never would he speak to Helmholtz again.

Никогда больше, дал он себе зарок, никогда больше не заговорит он с Гельмгольцем.

The days passed.

Шли дни.

Success went fizzily to Bernard's head, and in the process completely reconciled him (as any good intoxicant should do) to a world which, up till then, he had found very unsatisfactory.

Успех кружил Бернарду голову, как шипучий пьянящий напиток, и (подобно всякому хорошему опьяняющему средству) полностью примирил его с порядком вещей, прежде таким несправедливым.

In so far as it recognized him as important, the order of things was good.

Теперь этот мир был хорош, поскольку признал Бернардову значимость.

But, reconciled by his success, he yet refused to forego the privilege of criticizing this order.

Но, умиротворенный, довольный своим успехом, Бернард однако не желал отречься от привилегии критиковать порядок вещей.

For the act of criticizing heightened his sense of importance, made him feel larger.

Ибо критика усиливала в Бернарде чувство значимости, собственной весомости.

Moreover, he did genuinely believe that there were things to criticize. (At the same time, he genuinely liked being a success and having all the girls he wanted.) Before those who now, for the sake of the Savage, paid their court to him, Bernard would parade a carping unorthodoxy.

К тому же критиковать есть что - в этом он убежден был искренно. (Столь же искренне ему хотелось и нравилось иметь успех, иметь девушек по желанию). Перед теми, кто теперь любезничал с ним ради доступа к Дикарю, Бернард щеголял язвительным инакомыслием.

He was politely listened to.

Его слушали учтиво.

But behind his back people shook their heads.

Но за спиной у него покачивали головами и пророчили:

"That young man will come to a bad end," they said, prophesying the more confidently in that they themselves would in due course personally see to it that the end was bad.

"Этот молодой человек плохо кончит". Пророчили тем увереннее, что сами намерены были в должное время позаботиться о плохом конце.

"He won't find another Savage to help him out a second time," they said.

"И не выйдет он вторично сухим из воды - не вечно ему козырять дикарями", - прибавляли они.

Meanwhile, however, there was the first Savage; they were polite.

Пока же этот козырь у Бернарда был, и с Бернардом держались любезно.

And because they were polite, Bernard felt positively gigantic-gigantic and at the same time light with elation, lighter than air.

И Бернард чувствовал себя монументальной личностью, колоссом - и в то же время ног под собой не чуял, был легче воздуха, парил в поднебесье.

"Lighter than air," said Bernard, pointing upwards.

- Он легче воздуха, - сказал Бернард, показывая вверх.

Like a pearl in the sky, high, high above them, the Weather Department's captive balloon shone rosily in the sunshine.

Высоко-высоко там висел привязанный аэростат службы погоды и розово отсвечивал на солнце, как небесная жемчужина.

"... the said Savage," so ran Bernard's instructions, "to be shown civilized life in all its aspects. ..."

"...упомянутому Дикарю, - гласила инструкция, данная Бернарду, - надлежит наглядно показать цивилизованную жизнь во всех ее аспектах..."

He was being shown a bird's-eye view of it at present, a bird's-eye view from the platform of the Charing-T Tower.

Сейчас Дикарю показывали ее с высоты птичьего полета - со взлетно-посадочного диска Черингтийской башни.

The Station Master and the Resident Meteorologist were acting as guides.

Экскурсоводами служили начальник этого аэропорта и штатный метеоролог.

But it was Bernard who did most of the talking.

Но говорил главным образом Бернард.

Intoxicated, he was behaving as though, at the very least, he were a visiting World Controller.

Опьяненный своей ролью, он вел себя так, словно был, по меньшей мере, Главноуправителем.

Lighter than air.

Он парил в поднебесье.

The Bombay Green Rocket dropped out of the sky.

Оттуда, из этих небес, упала на диск "Бомбейская Зеленая ракета".

The passengers alighted.

Пассажиры сошли.

Eight identical Dravidian twins in khaki looked out of the eight portholes of the cabin-the stewards.

Из восьми иллюминаторов салона выглянули восемь одетых в хаки бортпроводников -восьмерка тождественных близнецов-дравидов.

"Twelve hundred and fifty kilometres an hour," said the Station Master impressively.

- Тысяча двести пятьдесят километров в час, -внушительно сказал начальник аэропорта.

"What do you think of that, Mr. Savage?"

- Скорость приличная, не правда ли, мистер Дикарь?

John thought it very nice. "Still," he said,

- Да, - сказал Дикарь.

"Ariel could put a girdle round the earth in forty minutes."

- Однако Ариель способен был в сорок минут всю землю опоясать.

"The Savage," wrote Bernard in his report to Mustapha Mond, "shows surprisingly little astonishment at, or awe of, civilized inventions.

"Дикарь, - писал Бернард Мустафе Монду в своем отчете, - выказывает поразительно мало удивления или страха перед изобретениями цивилизации.

This is partly due, no doubt, to the fact that he hasheard them talked about by the woman Linda, his m!!

Частично это объясняется, без сомнения, тем, что ему давно рассказывала о них Линда, его м..."

(Mustapha Mond frowned.

Мустафа Монд нахмурился.

"Does the fool think I'm too squeamish to see the word written out at full length?")

"Неужели этот дурак думает, что шокирует меня, если напишет слово полностью?"

"Partly on his interest being focussed on what he calls 'the soul,' which he persists in regarding as an entity independent of the physical environment, whereas, as I tried to point out to him ..."

"Частично же тем, что интерес его сосредоточен на фикции, которую он именует душой и упорно считает существующей реально и помимо вещественной среды; я же убеждаю его в том, что..."

The Controller skipped the next sentences and was just about to turn the page in search of something more interestingly concrete, when his eye was caught by a series of quite extraordinary phrases. " ... though I must admit," he read, "that I agree with the Savage in finding civilized infantility too easy or, as he puts it, not expensive enough; and I would like to take this opportunity of drawing your fordship's attention to ..."

Главноуправитель пропустил, не читая, Бернардовы рассуждения и хотел уже перевернуть страницу в поисках чего-либо конкретней, интересней, как вдруг наткнулся взглядом на весьма странные фразы. "...Хотя должен признаться, - прочел он, - что здесь я согласен с Дикарем и тоже нахожу нашу цивилизованную безмятежность чувств слишком легко нам достающейся, слишком, как выражается Дикарь, дешевой; и, пользуясь случаем, я хотел бы привлечь внимание Вашего Фордейшества к..."

Mustapha Mond's anger gave place almost at once to mirth. The idea of this creature solemnly lecturing him-fr/'m-about the social order was really too grotesque. The man must have gone mad.

Мустафа не знал, гневаться ему или смеяться. Этот нуль суется читать лекции о жизнеустройстве ему, Мустафе Монду! Такое уж ни в какие ворота не лезет! Да он с ума сошел!

"I ought to give him a lesson," he said to himself; then threw back his head and laughed aloud.

"Человечку необходим урок", - решил Главноуправитель; но тут же густо рассмеялся, закинув голову.

For the moment, at any rate, the lesson would not be given.

И мысль об уроке отодвинулась куда-то вдаль.

It was a small factory of lighting-sets for helicopters, a branch of the Electrical Equipment Corporation.

Посетили небольшой завод осветительных устройств для вертопланов, входящий в Корпорацию электрооборудования.

They were met on the roof itself (for that circular letter of recommendation from the Controller was magical in its effects) by the Chief Technician and the Human Element Manager.

Уже на крыше были встречены и главным технологом, и администратором по кадрам (ибо рекомендательное письмо-циркуляр Главноуправителя обладало силой магической).

They walked downstairs into the factory.

Спустились в производственные помещения.

"Each process," explained the Human Element Manager, "is carried out, so far as possible, by a single Bokanovsky Group."

- Каждый процесс, - объяснял администратор, -выполняется по возможности одной группой Бокановского.

And, in effect, eighty-three almost noseless black brachycephalic Deltas were cold-pressing.

И действительно, холодную штамповку выполняли восемьдесят три чернявых, круглоголовых и почти безносых дельтовика.

The fifty-six four-spindle chucking and turning machines were being manipulated by fifty-six aquiline and ginger Gammas.

Полсотни четырехшпиндельных токарно-револьверных автоматов обслуживались полусотней горбоносых рыжих гамм.

One hundred and seven heat-conditioned Epsilon Senegalese were working in the foundry.

Персонал литейной составляли сто семь сенегальцев-эпсилонов, с бутыли привычных к жаре.

Thirty-three Delta females, long-headed, sandy, with narrow pel vises, and all within 20 millimetres of 1 metre 69 centimetres tall, were cutting screws.

Резьбу нарезали тридцать три желто-русые, длинноголовые, узкобедрые дельтовички, ростом все как одна метр шестьдесят девять сантиметров (с допуском плюс-минус 20 мм).

In the assembling room, the dynamos were being put together by two sets of Gamma-Plus dwarfs.

В сборочном цехе два выводка гамма-плюсовиков карликового размера стояли на сборке генераторов.

The two low work-tables faced one another; between them crawled the conveyor with its load of separate parts; forty-seven blonde heads were confronted by forty-seven brown ones.

Ползла конвейерная лента с грузом частей; по обе стороны ее тянулись низенькие рабочие столы; и друг против друга стояли сорок семь темноволосых карликов и сорок семь светловолосых.

Forty-seven snubs by forty-seven hooks; forty-seven receding by forty-seven prognathous chins.

Сорок семь носов крючком - и сорок семь курносых; сорок семь подбородков, выдающихся вперед, - и сорок семь срезанных.

The completed mechanisms were inspected by eighteen identical curly auburn girls in Gamma green, packed in crates by thirty-four short-legged, left-handed male Delta-Minuses, and loaded into the waiting trucks and lorries by sixty-three blue-eyed, flaxen and freckled Epsilon Semi-Morons.

Проверку собранных генераторов производили восемнадцать схожих как две капли воды курчавых шатенок в зеленой гамма-форме; упаковкой занимались тридцать четыре коротконогих левши из разряда "дельта-минус", а погрузкой в ожидающие тут же грузовики и фургоны - шестьдесят три голубоглазых, льнянокудрых и веснушчатых эпсилон-полукретина.

"O brave new world ..." By some malice of his memory the Savage found himself repeating Miranda's words.

"О дивный новый мир..." Память злорадно подсказала Дикарю слова Миранды.

"O brave new world that has such people in it."

"О дивный новый мир, где обитают такие люди".

"And I assure you," the Human Element Manager concluded, as they left the factory, "we hardly ever have any trouble with our workers.

- И могу вас заверить, - подытожил администратор на выходе из завода, - с нашими рабочими практически никаких хлопот.

We always find ..."

У нас всегда...

But the Savage had suddenly broken away from his companions and was violently retching, behind a clump of laurels, as though the solid earth had been a helicopter in an air pocket.

Но Дикарь уже убежал от своих спутников за лавровые деревца, и там его вырвало так, будто не на твердой земле он находился, а в вертоплане, попавшем в болтанку.

"The Savage," wrote Bernard, "refuses to take soma, and seems much distressed because of the woman Linda, his m , remains permanently on holiday.

"Дикарь, - докладывал письменно Бернард, -отказывается принимать сому, и, по-видимому, его очень удручает то, что Линда, его м..., пребывает в постоянном сомоотдыхе.

It is worthy of note that, in spite of his m 's senility and the extreme repulsiveness of her appearance, the Savage frequently goes to see her and appears to be much attached to her-an interesting example of the way in which early conditioning can be made to modify and even run counter to natural impulses (in this case, the impulse to recoil from an unpleasant object)."

Стоит отметить, что, несмотря на одряхление и крайне отталкивающий вид его м... Дикарь зачастую ее навещает и весьма привязан к ней -любопытный пример того, как ранняя обработка психики способна смягчить и даже подавить естественные побуждения (в данном случае -побуждение избежать контакта с неприятным объектом)".

At Eton they alighted on the roof of Upper School.

В Итоне они приземлились на крыше школы.

On the opposite side of School Yard, the fifty-two stories of Lupton's Tower gleamed white in the sunshine.

Напротив, за прямоугольным двором, ярко белела на солнце пятидесятидвухэтажная Лаптонова Башня.

College on their left and, on their right, the School Community Singery reared their venerable piles of ferro-concrete and vita-glass.

Слева - колледж, а справа - Итонский храм песнословия возносили свои веками освященные громады из железобетона и витагласа.

In the centre of the quadrangle stood the quaint old chrome-steel statue of Our Ford.

В центре прямоугольника, ограниченного этими четырьмя зданиями, стояло причудливо-старинное изваяние господа нашего Форда из хромистой стали.

Dr. Gaffney, the Provost, and Miss Keate, the Head Mistress, received them as they stepped out of the plane.

Вышедших из кабины Дикаря и Бернарда встретили доктор Гэфни, ректор и мисс Кийт, директриса.

"Do you have many twins here?" the Savage asked rather apprehensively, as they set out on their tour of inspection.

- А близнецов у вас здесь много? - тревожно спросил Дикарь, когда приступили к обходу.

"Oh, no," the Provost answered.

- О нет, - ответил ректор.

"Eton is reserved exclusively for upper-caste boys and girls.

- Итон предназначен исключительно для мальчиков и девочек из высших каст.

One egg, one adult.

Одна яйцеклетка - один взрослый организм.

It makes education more difficult of course.

Это, разумеется, затрудняет обучение.

But as they'll be called upon to take responsibilities and deal with unexpected emergencies, it can't be helped."

Но поскольку нашим питомцам предстоит брать на плечи ответственность, принимать решения в непредвиденных и чрезвычайных обстоятельствах, бокановскизация для них не годится.

He sighed.

- Ректор вздохнул.

Bernard, meanwhile, had taken a strong fancy to Miss Keate.

Бернарду между тем весьма пришлась по вкусу мисс Кийт.

"If you're free any Monday, Wednesday, or Friday evening," he was saying.

- Если вы свободны вечером в любой понедельник, среду или пятницу, милости прошу, - говорил он ей.

Jerking his thumb towards the Savage, "He's curious, you know," Bernard added.

- Субъект, знаете ли, занятный, - прибавил он, кивнув на Дикаря.

"Quaint."

- Оригинал.

Miss Keate smiled (and her smile was really charming, he thought); said Thank you; would be delighted to come to one of his parties.

Мисс Кийт улыбнулась (и Бернард счел улыбку очаровательной), промолвила: "Благодарю вас", сказала, что с удовольствием принимает приглашение.

The Provost opened a door.

Ректор открыл дверь в аудиторию, где шли занятия с плюс-плюс-альфами.

Five minutes in that Alpha Double Plus classroom left John a trifle bewildered.

Послушав минут пять, Джон озадаченно повернулся к Бернарду.

"What is elementary relativity?" he whispered to Bernard.

- А что это такое - элементарная теория относительности? - шепотом спросил он.

Bernard tried to explain, then thought better of it and suggested that they should go to some other classroom.

Бернард начал было объяснять, затем предложил пойти лучше послушать, как обучают другим предметам.

From behind a door in the corridor leading to the Beta-Minus geography room, a ringing soprano voice called,

В коридоре, ведущем в географический зал для минус-бет, они услышали за одной из дверей звонкое сопрано:

"One, two, three, four," and then, with a weary impatience, "As you were."

- Раз, два, три, четыре, - и тут же новую, устало-раздраженную команду: - Отставить.

"Malthusian Drill," explained the Head Mistress.

- Мальтузианские приемы, - объяснила директриса.

"Most of our girls are freemartins, of course.

- Наши девочки, конечно, в большинстве своем неплоды.

I'm a freemartin myself." She smiled at Bernard.

Как и я сама, - улыбнулась она Бернарду.

"But we have about eight hundred unsterilized ones who need constant drilling."

- Но есть у нас учениц восемьсот нестерилизованных, и они нуждаются в постоянной тренировке.

In the Beta-Minus geography room John learnt that "a savage reservation is a place which, owing to unfavourable climatic or geological conditions, or poverty of natural resources, has not been worth the expense of civilizing."

В географическом зале Джон услышал, что "дикая резервация - это местность, где вследствие неблагоприятных климатических или геологических условий не окупились бы расходы на цивилизацию".

A click; the room was darkened; and suddenly, on the screen above the Master's head, there were the Penitentes of Acoma prostrating themselves before Our Lady, and wailing as John had heard them wail, confessing their sins before Jesus on the Cross, before the eagle image of Pookong.

Щелкнули ставни; свет в зале погас; и внезапно на экране, над головой у преподавателя, возникли penitentes, павшие ниц пред богоматерью Акомской (знакомое Джону зрелище); стеная, каялись они в грехах перед распятым Иисусом, перед Пуконгом в образе орла.

The young Etonians fairly shouted with laughter.

А юные итонцы в зале надрывали животики от смеха.

Still wailing, the Penitentes rose to their feet, stripped off their upper garments and, with knotted whips, began to beat themselves, blow after blow.

Penitentes поднялись, причитая, на ноги, сорвали с себя верхнюю одежду и узловатыми бичами принялись себя хлестать.

Redoubled, the laughter drowned even the amplified record of their groans.

Смех в зале до того разросся, что заглушил даже стоны бичующихся, усиленные звукоаппаратурой.

"But why do they laugh?" asked the Savage in a pained bewilderment.

- Но почему они смеются? - спросил Дикарь с недоумением и болью в голосе.

"Why?"

- Почему?

The Provost turned towards him a still broadly grinning face.

- Ректор обернулся к нему, улыбаясь во весь рот.

"Why? But because it's so extraordinarily funny."

- Да потому что смешно до невозможности.

In the cinematographic twilight, Bernard risked a gesture which, in the past, even total darkness would hardly have emboldened him to make.

В кинематографической полумгле Бернард отважился на то, на что в прошлом вряд ли решился бы даже в полной темноте.

Strong in his new importance, he put his arm around the Head Mistress's waist.

Окрыленный своей новой значимостью, он обнял директрису за талию.

It yielded, willowily.

Талия гибко ему покорилась.

He was just about to snatch a kiss or two and perhaps a gentle pinch, when the shutters clicked open again.

Он хотел уже сорвать поцелуйчик-другой или нежно щипнуть, но тут снова щелкнули, открылись ставни.

"Perhaps we had better go on," said Miss Keate, and moved towards the door.

- Пожалуй, продолжим осмотр, - сказала мисс Кийт, вставая.

"And this," said the Provost a moment later, "is Hypnopaedic Control Room."

- Вот здесь у нас, - указал ректор, пройдя немного по коридору, - гипнопедическая аппаратная.

Hundreds of synthetic music boxes, one for each dormitory, stood ranged in shelves round three sides of the room; pigeon-holed on the fourth were the paper sound-track rolls on which the various hypnopaedic lessons were printed.

Вдоль трех стен помещения стояли стеллажи с сотнями проигрывателей - для каждой спальной комнаты свой проигрыватель; четвертую стену всю занимали полки-ячейки с бумажными роликами, содержащими разнообразные гипнопедические уроки.

"You slip the roll in here," explained Bernard, interrupting Dr. Gaffney, "press down this switch ..."

- Ролик вкладываем сюда, - сказал Бернард, перебивая ректора, - нажимаем эту кнопку...

"No, that one," corrected the Provost, annoyed.

- Нет, вон ту, - поправил досадливо ректор.

"That one, then.

- Да, вон ту.

The roll unwinds. The selenium cells transform the light impulses into sound waves, and ..."

Ролик разматывается, печатная запись считывается, световые импульсы преобразуются селеновыми фотоэлементами в звуковые волны и...

"And there you are," Dr. Gaffney concluded.

- И происходит обучение во сне, - закончил доктор Гэфни.

"Do they read Shakespeare?" asked the Savage as they walked, on their way to the Bio-chemical Laboratories, past the School Library.

- А Шекспира они читают? - спросил Дикарь, когда, направляясь в биохимические лаборатории, они проходили мимо школьной библиотеки.

"Certainly not," said the Head Mistress, blushing.

- Ну разумеется, нет, - сказала директриса, зардевшись.

"Our library," said Dr. Gaffney, "contains only books of reference.

- Библиотека наша, - сказал доктор Гэфни, -содержит только справочную литературу.

If our young people need distraction, they can get it at the feelies.

Развлекаться наша молодежь может в ощущальных кинозалах.

We don't encourage them to indulge in any solitary amusements."

Мы не поощряем развлечений, связанных с уединением.

Five bus-loads of boys and girls, singing or in a silent embracement, rolled past them over the vitrified highway.

По остеклованной дороге прокатили мимо пять автобусов, заполненных мальчиками и девочками; одни пели, другие сидели в обнимку, молча.

"Just returned," explained Dr. Gaffney, while Bernard, whispering, made an appointment with the Head Mistress for that very evening, "from the Slough Crematorium.

- Возвращаются из Слау, из крематория, - пояснил ректор (Бернард в это время шепотом уговаривался с директрисой о свидании сегодня же вечером).

Death conditioning begins at eighteen months.

- Смертовоспитание начинается с полутора лет.

Every tot spends two mornings a week in a Hospital for the Dying.

Каждый малыш дважды в неделю проводит утро в Умиральнице.

All the best toys are kept there, and they get chocolate cream on death days.

Там его ожидают самые интересные игрушки и шоколадные пирожные.

They learn to take dying as a matter of course."

Ребенок приучается воспринимать умирание, смерть как нечто само собою разумеющееся.

"Like any other physiological process," put in the Head Mistress professionally.

- Как любой другой физиологический процесс, -вставила авторитетно директриса.

Eight o'clock at the Savoy. It was all arranged.

Итак, с нею договорено. В восемь часов вечера, в "Савое".

On their way back to London they stopped at the Television Corporation's factory at Brentford.

На обратном пути в Лондон они сделали краткую остановку на крыше Брентфордской фабрики телеоборудования.

"Do you mind waiting here a moment while I go and telephone?" asked Bernard.

- Подожди, пожалуйста, минутку, я схожу позвоню, - сказал Бернард.

The Savage waited and watched.

Ожидая, Дикарь глядел вокруг.

The Main Day-Shift was just going off duty.

Главная дневная смена как раз кончилась.

Crowds of lower-caste workers were queued up in front of the monorail station-seven or eight hundred Gamma, Delta and Epsilon men and women, with not more than a dozen faces and statures between them.

Рабочие низших каст толпились, выстраивались в очередь у моновокзала - сотен семь или восемь гамм, дельт и эпсилонов обоего пола, то есть не более дюжины одноликих и одноростых выводков.

To each of them, with his or her ticket, the booking clerk pushed over a little cardboard pillbox. The long caterpillar of men and women moved slowly forward.

Длинной гусеницей ползла очередь к окошку. Вместе с билетом кассир совал каждому картонную коробочку.

"What's in those" (remembering The Merchant of Venice) "those caskets?" the Savage enquired when Bernard had rejoined him.

-Что в этих... этих малых ларчиках? - вспомнив слово из "Венецианского купца", спросил Дикарь возвратившегося Бернарда.

"The day's soma ration," Bernard answered rather indistinctly; for he was masticating a piece of Benito Hoover's chewing-gum.

- Дневная порция сомы, - ответил Бернард слегка невнятно; он подкреплял энергию - жевал Гуверову секс-гормональную резинку.

"They get it after their work's over.

- Кончил смену - получай сому.

Four half-gramme tablets.

Четыре полуграммовых таблетки.

Six on Saturdays."

А по субботам - шесть.

He took John's arm affectionately and they walked back towards the helicopter.

Он взял Джона дружески под руку и направился с ним к вертоплану.

Lenina came singing into the Changing Room.

Ленайна вошла в раздевальню, напевая.

"You seem very pleased with yourself," said Fanny.

- У тебя такой довольный вид, - сказала Фанни.

"I am pleased," she answered. Zip!

- Да, у меня радость, - отвечала Ленайна. (Жжик! -расстегнула она молнию).

"Bernard rang up half an hour ago." Zip, zip! She stepped out of her shorts.

- Полчаса назад позвонил Бернард. (Жжик, жжик! - сняла она шорты).

"He has an unexpected engagement." Zip! "Asked me if I'd take the Savage to the feelies this evening.

У него непредвиденная встреча. (Жжик!) Попросил сводить Дикаря вечером в ощущалку.

I must fly."

Надо скорей лететь.

She hurried away towards the bathroom.

- И она побежала в ванную кабину.

"She's a lucky girl," Fanny said to herself as she watched Lenina go.

"Везет же девушке", - подумала Фанни, глядя вслед Ленайне.

There was no envy in the comment; good-natured Fanny was merely stating a fact.

Подумала без зависти; добродушная Фанни просто констатировала факт.

Lenina was lucky; lucky in having shared with Bernard a generous portion of the Savage's immense celebrity, lucky in reflecting from her insignificant person the moment's supremely fashionable glory.

Действительно, Ленайне повезло. Не на одного лишь Бернарда, но в щедрой мере и на нее падали лучи славы Дикаря (самая модная, самая громкая сенсация момента!) и озаряли ее малозначительную личность.

Had not the Secretary of the Young Women's Fordian Association asked her to give a lecture about her experiences?

Ведь сама руководительница Фордианского союза женской молодежи попросила ее прочесть лекцию о Дикаре!

Had she not been invited to the Annual Dinner of the Aphroditeum Club?

Ведь Ленайну пригласили на ежегодный званый обед клуба "Афродитеум"!

Had she not al- ready appeared in the Feelytone News-visibly, audibly and tactually appeared to countless millions all over the planet?

Ведь ее уже показывали в "Ощущальных новостях" - зримо, слышимо и осязаемо явили сотням миллионов жителей планеты!

Hardly less flattering had been the attentions paid her by conspicuous individuals.

Едва ль менее лестной для Ленайны была благосклонность видных лиц.

The Resident World Controller's Second Secretary had asked her to dinner and breakfast.

Второй секретарь Главноуправителя пригласил ее на ужин-завтрак.

She had spent one week-end with the Ford Chief-Justice, and another with the Arch-Community-Songster of Canterbury.

Один из своих уикендов Ленайна провела с верховным судьей, другой - с архипеснословом Кентерберийским.

The President of the Internal and External Secretions Corporation was perpetually on the phone, and she had been to Deau-ville with the Deputy-Governor of the Bank of Europe.

Ей то и дело звонил глава Корпорации секреторных продуктов, а с заместителем управляющего Европейским банком она слетала в Довиль.

"It's wonderful, of course.

- Чудесно, что и говорить.

And yet in a way," she had confessed to Fanny, "I feel as though I were getting something on false pretences.

Но, - призналась Ленайна подруге, - у меня какое-то такое чувство, точно я получаю все это обманом.

Because, of course, the first thing they all want to know is what it's like to make love to a Savage.

Потому что первым делом, конечно, все они допытываются, какой из Дикаря любовник.

And I have to say I don't know."

И приходится отвечать, что не знаю.

She shook her head.

- Она поникла головой.

"Most of the men don't believe me, of course.

- Конечно, почти никто не верит мне.

But it's true.

Но это правда.

I wish it weren't," she added sadly and sighed.

И жаль, что правда, - прибавила она грустно и вздохнула.

"He's terribly good-looking; don't you think so?"

- Он страшно же красивый, верно?

"But doesn't he like you?" asked Fanny.

- А разве ты ему не нравишься? - спросила Фанни.

"Sometimes I think he does and sometimes I think he doesn't.

- Иногда мне кажется - нравлюсь, а иногда нет.

He always does his best to avoid me; goes out of the room when I come in; won't touch me; won't even look at me.

Он избегает меня все время; стоит мне войти в комнату, как он уходит; не коснется рукой никогда, глядит в сторону.

But sometimes if I turn round suddenly, I catch him staring; and then-well, you know how men look when they like you."

Но, бывает, обернусь неожиданно и ловлю его взгляд на себе; и тогда - ну, сама знаешь, какой у мужчин взгляд, когда им нравишься.

Yes, Fanny knew.

Фанни кивнула.

"I can't make it out," said Lenina.

-Так что не пойму я, - дернула Ленайна плечом.

She couldn't make it out; and not only was bewildered; was also rather upset.

Она недоумевала, она была сбита с толку и удручена.

"Because, you see, Fanny, / like him."

- Потому что, понимаешь, Фанни, он-то мне нравится.

Liked him more and more.

"Нравится все больше, все сильней.

Well, now there'd be a real chance, she thought, as she scented herself after her bath.

И вот теперь свидание", - думала она, прыскаясь духами после ванны.

Dab, dab, dab-a real chance.

Здесь, и здесь, и здесь чуточку... Наконец, наконец-то свидание!

Her high spirits overflowed in a song.

Она весело запела:

"Hug me till you drug me, honey;

Крепче жми меня, мой кролик,

Kiss me till I'm in a coma; Hug me, honey, snuggly bunny; Love's as good as soma."

Целуй до истомы. Ах, любовь острее колик И волшебней сомы.

The scent organ was playing a delightfully refreshing Herbal Capric-cio-rippling arpeggios of thyme and lavender, of rosemary, basil, myrtle, tarragon; a series of daring modulations through the spice keys into ambergris; and a slow return through sandalwood, camphor, cedar and newmown hay (with occasional subtle touches of discord-a whiff of kidney pudding, the faintest suspicion of pig's dung) back to the simple aromatics with which the piece began.

Запаховый орган исполнил восхитительно бодрящее "Травяное каприччио" - журчащие арпеджио тимьяна и лаванды, розмарина, мирта, эстрагона; ряд смелых модуляций по всей гамме пряностей, кончая амброй; и медленный возврат через сандал, камфару, кедр и свежескошенное сено (с легкими порою диссонансами - запашком ливера, слабеньким душком свиного навоза), возврат к цветочным ароматам, с которых началось каприччио.

The final blast of thyme died away; there was a round of applause; the lights went up.

Повеяло на прощанье тимьяном; раздались аплодисменты; свет вспыхнул ярко.

In the synthetic music machine the sound-track roll began to unwind.

В аппарате синтетической музыки завертелся ролик звукозаписи, разматываясь.

It was a trio for hyper-violin, super-cello and oboe-surrogate that now filled the air with its agreeable languor.

Трио для экстраскрипки, супервиолончели и гипергобоя наполнило воздух своей мелодической негой.

Thirty or forty bars-and then, against this instrumental background, a much more than human voice began to warble; now throaty, now from the head, now hollow as a flute, now charged with yearning harmonics, it effortlessly passed from Gaspard's Forster's low record on the very frontiers of musical tone to a trilled bat-note high above the highest C to which (in 1770, at the Ducal opera of Parma, and to the astonishment of Mozart) Lucrezia Ajugari, alone of all the singers in history, once piercingly gave utterance.

Тактов тридцать или сорок, а затем на этом инструментальном фоне запел совершенно сверхчеловеческий голос: то грудной, то головной, то чистых, как флейта, тонов, то насыщенный томящими обертонами, голос этот без усилия переходил от рекордно басовых нот к почти ультразвуковым переливчатым верхам, далеко превосходящим высочайшее "до", которое, к удивлению Моцарта, пронзительно взяла однажды Лукреция Аюгари единственный в истории музыки раз - в 1770 году, в Герцоргской опере города Пармы.

Sunk in their pneumatic stalls, Lenina and the Savage sniffed and listened.

Глубоко уйдя в свои пневматические кресла, Ленайна и Дикарь обоняли и слушали.

It was now the turn also for eyes and skin.

А затем пришла пора глазам и коже включиться в восприятие.

The house lights went down; fiery letters stood out solid and as though self-supported in the darkness. THREE WEEKS IN A HELICOPTER . AN ALL-SUPER-SINGING, SYNTHETIC-TALKING, COLOURED, STEREOSCOPIC FEELY. WITH SYNCHRONIZED SCENT-ORGAN ACCOMPANIMENT.

Свет погас; из мрака встали жирные огненные буквы: ТРИ НЕДЕЛИ В ВЕРТОПЛАНЕ. СУПЕРПОЮЩИЙ, СИНТЕТИКО-РЕЧЕВОЙ, ЦВЕТНОЙ СТЕРЕОСКОПИЧЕСКИЙ ОЩУЩАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ. С СИНХРОННЫМ ОРГАНО-ЗАПАХОВЫМ СОПРОВОЖДЕНИЕМ.

"Take hold of those metal knobs on the arms of your chair," whispered Lenina.

- Возьмитесь за шишечки на подлокотниках кресла, - шепнула Ленайна.

"Otherwise you won't get any of the feely effects."

- Иначе не дойдут ощущальные эффекты.

The Savage did as he was told.

Дикарь взялся пальцами за обе шишечки.

Those fiery letters, meanwhile, had disappeared; there were ten seconds of complete darkness; then suddenly, dazzling and incomparably more solid-looking than they would have seemed in actual flesh and blood, far more real than reality, there stood the stereoscopic images, locked in one another's arms, of a gigantic negro and a golden-haired young brachycephalic Beta-Plus female.

Тем временем огненные буквы погасли; секунд десять длилась полная темнота; затем вдруг ослепительно великолепные в своей вещественности - куда живей живого, реальней реального - возникли стереоскопические образы великана-негра и золотоволосой юной круглоголовой бета-плюсовички. Негр и бета сжимали друг друга в объятиях.

The Savage started.

Дикарь вздрогнул.

That sensation on his lips!

Как зачесались губы!

He lifted a hand to his mouth; the titillation ceased; let his hand fall back on the metal knob; it began again.

Он поднял руку ко рту; щекочущее ощущение пропало; опустил руку на металлическую шишечку - губы опять защекотало.

The scent organ, meanwhile, breathed pure musk.

А орган между тем источал волны мускуса.

Ex-piringly, a sound-track super-dove cooed

Из репродукторов шло замирающее суперворкованье:

"Oo-ooh"; and vibrating only thirty-two times a second, a deeper than African bass made answer:

"Оооо"; и сверхафриканский густейший басище (частотой всего тридцать два колебания в секунду) мычал в ответ воркующей золотой горлице:

"Aa-aah." "Ooh-ah!

"Мм-мм".

Ooh-ah!" the stereoscopic lips came together again, and once more the facial erogenous zones of the six thousand spectators in the Alhambra tingled with almost intolerable galvanic pleasure.

Опять слились стереоскопические губы -"Оо-ммм! Оо-ммм!" - и снова у шести тысяч зрителей, сидящих в "Альгамбре", зазудели эротогенные зоны лица почти невыносимо приятным гальваническим зудом.

"Ooh ..."

"Ооо..."

The plot of the film was extremely simple.

Сюжет фильма был чрезвычайно прост.

A few minutes after the first Oohs and Aahs (a duet having been sung and a little love made on that famous bearskin, every hair of which-the Assistant Predestinator was perfectly right-could be separately and distinctly felt), the negro had a helicopter accident, fell on his head.

Через несколько минут после первых воркований и мычаний (когда любовники спели дуэт, пообнимались на знаменитой медвежьей шкуре, каждый волосок которой - совершенно прав помощник Предопределителя! - был четко и раздельно осязаем), негр попал в воздушную аварию, ударился об землю головой.

Thump! what a twinge through the forehead!

Бум! Какая боль прошила лбы у зрителей!

A chorus of ow's and aie's went up from the audience.

Раздался хор охов и ахов.

The concussion knocked all the negro's conditioning into a cocked hat.

От сотрясения полетело кувырком все формированье-воспитанье негра.

He developed for the Beta blonde an exclusive and maniacal passion.

Он воспылал маниакально-ревнивой страстью к златоволосой бете.

She protested.

Она протестовала.

He persisted.

Он не унимался.

There were struggles, pursuits, an assault on a rival, finally a sensational kidnapping.

Погони, борьба, нападение на соперника; наконец, захватывающее дух похищение.

The Beta blond was ravished away into the sky and kept there, hovering, for three weeks in a wildly anti-social tete-a-tete with the black madman.

Бета унесена ввысь, вертоплан три недели висит в небе, и три недели длится этот дико антиобщественный тет-а-тет блондинки с черным маньяком.

Finally, after a whole series of adventures and much aerial acrobacy three handsome young Alphas succeeded in rescuing her.

В конце концов, после целого ряда приключений и всяческой воздушной акробатики трем юным красавцам-альфовикам удается спасти девушку.

The negro was packed off to an Adult Re-conditioning Centre and the film ended happily and decorously, with the Beta blonde becoming the mistress of all her three rescuers.

Негра отправляют в Центр переформовки взрослых, и фильм завершается счастливо и благопристойно - девушка дарит своей любовью всех троих спасителей.

They interrupted themselves for a moment to sing a synthetic quartet, with full super-orchestral accompaniment and gardenias on the scent organ.

На минуту они прерывают это занятие, чтобы спеть синтетический квартет под мощный супероркестровый аккомпанемент, в органном аромате гардений.

Then the bearskin made a final appearance and, amid a blare of saxophones, the last stereoscopic kiss faded into darkness, the last electric titillation died on the lips like a dying moth that quivers, quivers, ever more feebly, ever more faintly, and at last is quiet, quite still.

Затем еще раз напоследок медвежья шкура - и под звуки сексофонов экран меркнет на финальном стереоскопическом поцелуе, и на губах у зрителей гаснет электрозуд, как умирающий мотылек, что вздрагивает, вздрагивает крылышками все слабей и бессильней - и вот уже замер, замер окончательно.

But for Lenina the moth did not completely die.

Но для Ленайны мотылек не оттрепетал еще.

Even after the lights had gone up, while they were shuffling slowly along with the crowd towards the lifts, its ghost still fluttered against her lips, still traced fine shuddering roads of anxiety and pleasure across her skin.

Зажегся уже свет, и они с Джоном медленно подвигались в зрительской толпе к лифтам, а призрак мотылька все щекотал ей губы, чертил на коже сладостно-тревожные ознобные дорожки.

Her cheeks were flushed.

Щеки Ленайны горели, глаза влажно сияли, грудь вздымалась.

She caught hold of the Savage's arm and pressed it, limp, against her side.

Она взяла Дикаря под руку, прижала его локоть к себе.

He looked down at her for a moment, pale, pained, desiring, and ashamed of his desire.

Джон покосился на нее, бледный, страдая, вожделея и стыдясь своего желания.

He was not worthy, not ... Their eyes for a moment met.

Он недостоин, недос... Глаза их встретились на миг.

What treasures hers promised!

Какое обещание в ее взгляде!

A queen's ransom of temperament.

Какие царские сокровища любви!

Hastily he looked away, disengaged his imprisoned arm.

Джон поспешно отвел глаза, высвободил руку.

He was obscurely terrified lest she should cease to be something he could feel himself unworthy of.

Он бессознательно страшился, как бы Ленайна не сделалась такой, какой он уже не будет недостоин.

"I don't think you ought to see things like that," he said, making haste to transfer from Lenina herself to the surrounding circumstances the blame for any past or possible future lapse from perfection.

- По-моему, это вам вредно, - проговорил он, торопясь снять с нее и перенести на окружающее вину за всякие прошлые или будущие отступления Ленайны от совершенства.

"Things like what, John?"

- Что вредно, Джон?

"Like this horrible film."

- Смотреть такие мерзкие фильмы.

"Horrible?" Lenina was genuinely astonished.

- Мерзкие? - искренно удивилась Ленайна.

"But I thought it was lovely."

- А мне фильм показался прелестным.

"It was base," he said indignantly, "it was ignoble."

- Гнусный фильм, - сказал Джон негодующе. -Позорный.

She shook her head. "I don't know what you mean."

- Не понимаю вас, - покачала она головой.

Why was he so queer?

Почему Джон такой чудак?

Why did he go out of his way to spoil things?

Почему он так упорно хочет все испортить?

In the taxicopter he hardly even looked at her.

В вертакси он избегал на нее смотреть.

Bound by strong vows that had never been pronounced, obedient to laws that had long since ceased to run, he sat averted and in silence.

Связанный нерушимыми обетами, никогда не произнесенными, покорный законам, давно уже утратившим силу, он сидел отвернувшись и молча.

Sometimes, as though a finger had plucked at some taut, almost breaking string, his whole body would shake with a sudden nervous start.

Иногда - будто чья-то рука дергала тугую, готовую лопнуть струну - по телу его пробегала внезапная нервная дрожь.

The taxicopter landed on the roof of Lenina's apartment house.

Вертакси приземлилось на крыше дома, где жила Ленайна.

"At last," she thought exultantly as she stepped out of the cab.

"Наконец-то", - ликующе подумала она, выходя из кабины.

At last-even though he had been so queer just now.

Наконец-то, хоть он и вел себя сейчас так непонятно.

Standing under a lamp, she peered into her hand mirror.

Остановившись под фонарем, она погляделась в свое зеркальце.

At last.

Наконец-то.

Yes, her nose was a bit shiny.

Да, нос чуть-чуть лоснится.

She shook the loose powder from her puff.

Она отряхнула пуховку.

While he was paying off the taxi-there would just be time.

Пока Джон расплачивается с таксистом, можно привести лицо в порядок.

She rubbed at the shininess, thinking:

Она заботливо прошлась пуховкой, говоря себе:

"He's terribly good-looking.

"Он ужасно красив.

No need for him to be shy like Bernard.

Ему-то незачем робеть, как Бернарду.

And yet ... Any other man would have done it long ago.

А он робеет... Любой другой давно бы уже.

Well, now at last."

Но теперь наконец-то".

That fragment of a face in the little round mirror suddenly smiled at her.

Из круглого зеркальца ей улыбнулись нос и полщеки, уместившиеся там.

"Good-night," said a strangled voice behind her.

- Спокойной ночи, - произнес за спиной у нее сдавленный голос.

Lenina wheeled round. He was standing in the doorway of the cab, his eyes fixed, staring; had evidently been staring all this time while she was powdering her nose, waiting-but what for? or hesitating, trying to make up his mind, and all the time thinking, thinking-she could not imagine what extraordinary thoughts.

Ленайна круто обернулась: Джон стоял в дверях кабины, глядя на Ленайну неподвижным взглядом; должно быть, он стоял так и глядел все время, пока она пудрилась, и ждал - но чего? -колебался, раздумывал, думал - но о чем? Что за чудак, уму непостижимый...

"Good-night, Lenina," he repeated, and made a strange grimacing attempt to smile.

- Спокойной ночи, Ленайна, - повторил он, страдальчески морща лицо в попытке улыбнуться.

"But, John ... I thought you were ... I mean, aren't you? ..."

-Но, Джон... Я думала, вы... То есть, разве вы не?..

He shut the door and bent forward to say something to the driver.

Дикарь, не отвечая, закрыл дверцу, наклонился к пилоту, что-то сказал ему.

The cab shot up into the air.

Вертоплан взлетел.

Looking down through the window in the floor, the Savage could see Lenina's upturned face, pale in the bluish light of the lamps.

Сквозь окошко в полу Дикарь увидел лицо Ленайны, бледное в голубоватом свете фонарей.

The mouth was open, she was calling.

Рот ее открыт, она зовет его.

Her foreshortened figure rushed away from him; the diminishing square of the roof seemed to be falling through the darkness.

Укороченная в ракурсе фигурка Ленайны понеслась вниз; уменьшаясь, стал падать во тьму квадрат крыши.

Five minutes later he was back in his room.

Через пять минут Джон вошел к себе в комнату.

From its hiding-place he took out his mouse-nibbled volume, turned with religious care its stained and crumbled pages, and began to read Othello.

Из ящика в столе он вынул обгрызенный мышами том и, полистав с благоговейной осторожностью мятые, захватанные страницы, стал читать "Отелло".

Othello, he remembered, was like the hero of Three Weeks in a Helicopter-a black man.

Он помнил, что, подобно герою "Трех недель в вертоплане", Отеллло - чернокожий.

Drying her eyes, Lenina walked across the roof to the lift.

Ленайна отерла слезы, направилась к лифту.

On her way down to the twenty-seventh floor she pulled out her soma bottle.

Спускаясь с крыши на свой двадцать восьмой этаж, она вынула флакончик с сомой.

One gramme, she decided, would not be enough; hers had been more than a one-gramme affliction.

Грамма, решила она, будет мало; печаль ее не из однограммовых.

But if she took two grammes, she ran the risk of not waking up in time to-morrow morning.

Но если принять два грамма, то, чего доброго, проспишь, опоздаешь завтра на работу.

She compromised and, into her cupped left palm, shook out three half-gramme tablets.

"Приму полтора", - и она вытряхнула на ладонь три таблетки.

Chapter Twelve

Глава двенадцатая

BERNARD had to shout through the locked door; the Savage would not open.

Бернарду пришлось кричать сквозь запертую дверь; Дикарь упорно не открывал.

"But everybody's there, waiting for you."

- Но все уже собрались и ждут тебя.

"Let them wait," came back the muffled voice through the door.

- Пускай ждут на здоровье, - глухо донеслось из-за двери.

"But you know quite well, John" (how difficult it is to sound persuasive at the top of one's voice!) "I asked them on purpose to meet you."

- Но, Джон, ты ведь отлично знаешь, - (как, однако, трудно придавать голосу убедительность, когда кричишь), - что я их пригласил именно на встречу с тобой.

"You ought to have asked me first whether I wanted to meet them."

- Прежде надо было меня спросить, хочу ли я с ними встретиться.

"But you always came before, John."

-Ты ведь никогда раньше не отказывался.

"That's precisely why I don't want to come again."

- А вот теперь отказываюсь. Хватит.

"Just to please me," Bernard bellowingly wheedled.

- Но ты же не подведешь друга, - льстиво проорал Бернард.

"Won't you come to please me?"

- Ну сделай одолжение, Джон.

"No."

- Нет.

"Do you seriously mean it?"

-Ты это серьезно?

"Yes."

-Да.

Despairingly, "But what shall I do?" Bernard wailed.

- Но мне что же прикажешь делать? - простонал в отчаянии Бернард.

"Go to hell!" bawled the exasperated voice from within.

-Убирайся к черту! - рявкнуло раздраженно за дверью.

"But the Arch-Community-Songster of Canterbury is there to-night." Bernard was almost in tears.

- Но у нас сегодня сам архипеснослов Кентерберийский! - чуть не плача, крикнул Бернард.

"Ai yaa takwa!"

- Аи яа таква!

It was only in Zuni that the Savage could adequately express what he felt about the Arch-Community-Songster.

- Единственно лишь на языке зуньи способен был Дикарь с достаточной силой выразить свое отношение к архипеснослову.

"Hani!" he added as an after-thought; and then (with what derisive ferocity!): "Sons eso tse-na."

- Хани! - послал он новое ругательство и добавил со свирепой насмешкой: - Сонс эсо це на.

And he spat on the ground, as Pope might have done.

- И плюнул на пол, как плюнул бы Попе.

In the end Bernard had to slink back, diminished, to his rooms and inform the impatient assembly that the Savage would not be appearing that evening.

Так и пришлось сникшему Бернарду вернуться ни с чем и сообщить нетерпеливо ожидающим гостям, что Дикарь сегодня не появится.

The news was received with indignation.

Весть эта была встречена негодованием.

The men were furious at having been tricked into behaving politely to this insignificant fellow with the unsavoury reputation and the heretical opinions.

Мужчины гневались, поскольку впустую потратили свои любезности на замухрышку Бернарда с его дурной репутацией и еретическими взглядами.

The higher their position in the hierarchy, the deeper their resentment.

Чем выше их положение в общественной иерархии, тем сильней была их досада.

"To play such a joke on me," the Arch-Songster kept repeating, "on me!"

- Сыграть такую шуточку со мной! - восклицал архипеснослов. - Со мной!

As for the women, they indignantly felt that they had been had on false pretences-had by a wretched little man who had had alcohol poured into his bottle by mistake-by a creature with a Gamma-Minus physique.

Дам же бесило то, что ими под ложным предлогом попользовался жалкий субъект, хлебнувший спирта во младенчестве, человечек с тельцем гамма-минусовика.

It was an outrage, and they said so, more and more loudly.

Это просто безобразие - и они возмущались все громче и громче.

The Head Mistress of Eton was particularly scathing.

Особенно язвительна была итонская директриса.

Lenina alone said nothing.

Только Ленайна молчала.

Pale, her blue eyes clouded with an unwonted melancholy, she sat in a corner, cut off from those who surrounded her by an emotion which they did not share.

Она сидела в углу бледная, синие глаза ее туманились непривычной грустью, и эта грусть отгородила, обособила ее от окружающих.

She had come to the party filled with a strange feeling of anxious exultation.

А шла она сюда, исполненная странным чувством буйной и тревожной радости.

"In a few minutes," she had said to herself, as she entered the room, "I shall be seeing him, talking to him, telling him" (for she had come with her mind made up) "that I like him-more than anybody I've ever known.

"Еще несколько минут, - говорила она себе, входя, - и я увижу его, заговорю с ним, скажу (она уже решилась ему открыться), что он мне нравится - больше всех, кого я знала в жизни.

And then perhaps he'll say ..."

И тогда, быть может, он мне скажет..."

What would he say?

Скажет - что?

The blood had rushed to her cheeks.

Ее бросало в жар и краску.

"Why was he so strange the other night, after the feelies?

"Почему он так непонятно вел себя после фильма?

So queer.

Так по-чудному.

And yet I'm absolutely sure he really does rather like me.

И все же я уверена, что на самом деле ему нравлюсь.

I'm sure ..."

Абсолютно уверена..."

It was at this moment that Bernard had made his announcement; the Savage wasn't coming to the party.

И в этот-то момент вернулся Бернард со своей вестью - Дикарь не выйдет к гостям.

Lenina suddenly felt all the sensations normally experienced at the beginning of a Violent Passion Surrogate treatment-a sense of dreadful emptiness, a breathless apprehension, a nausea.

Ленайна испытала внезапно все то, что обычно испытывают сразу после приема препарата ЗБС (заменитель бурной страсти), - чувство ужасной пустоты, теснящую дыхание тоску, тошноту.

Her heart seemed to stop beating.

Сердце словно перестало биться.

"Perhaps it's because he doesn't like me," she said to herself.

"Возможно, оттого не хочет выйти, что не нравлюсь я ему", - подумала она.

And at once this possibility became an established certainty: John had refused to come because he didn't like her.

И тотчас же возможность эта сделалась в ее сознании неопровержимым фактом, не нравится она ему.

He didn't like her. ...

Не нравится...

"It really is a bit too thick," the Head Mistress of Eton was saying to the Director of Crematoria and Phosphorus Reclamation.

- Это уж он Форд знает, что себе позволяет, -говорила между тем директриса заведующему крематориями и утилизацией фосфора.

"When I think that I actually ..."

- И подумать, что я даже...

"Yes," came the voice of Fanny Crowne, "it's absolutely true about the alcohol.

- Да, да, - слышался голос Фанни Краун, - насчет спирта все чистейшая правда.

Some one I know knew some one who was working in the Embryo Store at the time.

Знакомая моей знакомой как раз работала тогда в эмбрионарии.

She said to my friend, and my friend said to me ..."

Знакомая сама слышала от этой знакомой...

"Too bad, too bad," said Henry Foster, sympathizing with the Arch-Community-Songster.

- Скверная шуточка, скверная, - поддакнул архипеснослову Генри Фостер.

"It may interest you to know that our ex-Director was on the point of transferring him to Iceland."

- Вам небезынтересно будет узнать, что бывший наш Директор, если бы не ушел, то перевел бы его в Исландию.

Pierced by every word that was spoken, the tight balloon of Bernard's happy self-confidence was leaking from a thousand wounds.

Пронзаемый каждым новым словом, тугой воздушный шар Бернардова самодовольства съеживался на глазах, соча газ из тысячи проколов.

Pale, distraught, abject and agitated, he moved among his guests, stammering incoherent apologies, assuring them that next time the Savage would certainly be there, begging them to sit down and take a carotene sandwich, a slice of vitamin A pate, a glass of champagne-surrogate.

Смятенный, потерянный, бледный и жалкий, Бернард метался среди гостей, бормотал бессвязные извинения, заверял, что в следующий раз Дикарь непременно будет, усаживал и упрашивал угоститься каротинным сандвичем, отведать пирога с витамином А, выпить искусственного шампанского.

They duly ate, but ignored him; drank and were either rude to his face or talked to one another about him, loudly and offensively, as though he had not been there.

Г ости ели, но Бернарда уже знать не хотели; пили и либо ему грубили, либо же переговаривались о нем громко и оскорбительно, точно его не было с ними рядом.

"And now, my friends," said the Arch-Community-Songster of Canterbury, in that beautiful ringing voice with which he led the proceedings at Ford's Day Celebrations, "Now, my friends, I think perhaps the time has come ..." He rose, put down his glass, brushed from his purple viscose waistcoat the crumbs of a considerable collation, and walked towards the door.

- А теперь, друзья мои, - плотно подзакусив, промолвил архипеснослов Кентерберийский этим своим великолепным медным голосом, что вершит и правит празднованиями Дня Форда, -теперь, друзья мои, пора уже, я думаю... - Он встал с кресла, поставил бокал, стряхнул с пурпурного вискозного жилета крошки и направил стопы свои к выходу.

Bernard darted forward to intercept him.

Бернард ринулся на перехват:

"Must you really, Arch-Songster? ...

- Неужели?..

It's very early still. I'd hoped you would ..."

Ведь так еще рано... Я питал надежду, что ваше...

Yes, what hadn't he hoped, when Lenina confidentially told him that the Arch-Community-Songster would accept an invitation if it were sent.

Да, каких только надежд он не питал, после того как Ленайна сообщила ему по секрету, что архипеснослов примет приглашение, если таковое будет послано.

"He's really rather sweet, you know."

"А знаешь, он очень милый".

And she had shown Bernard the little golden zipper-fastening in the form of a T which the Arch-Songster had given her as a memento of the week-end she had spent at Lambeth.

И показала Бернарду золотую Т-образную застежечку, которую архипеснослов подарил ей в память уикенда, проведенного Ленайной в его резиденции.

To meet the Arch-Community-Songster of Canterbury and Mr. Savage. Bernard had proclaimed his triumph on every invitation card.

"Званый вечер с участием архипеснослова Кентерберийского и м-ра Дикаря" - эти триумфальные слова красовались на всех пригласительных билетах.

But the Savage had chosen this evening of all evenings to lock himself up in his room, to shout

Но именно этот-то вечер избрал Дикарь, чтобы запереться у себя и отвечать на уговоры ругательствами

"Hani!" and even (it was lucky that Bernard didn't understand Zuni) "Sons eso tse-na!"

"Хани!" и даже "Сонс эсо це-на!" (счастье Бернарда, что он не знает языка зуньи).

What should have been the crowning moment of Bernard's whole career had turned out to be the moment of his greatest humiliation.

То, что должно было стать вершинным мигом всей жизни Бернарда, стало мигом его глубочайшего унижения.

"I'd so much hoped ..." he stammeringly repeated, looking up at the great dignitary with pleading and distracted eyes.

-Я так надеялся...- лепетал он, глядя на верховного фордослужителя молящими и горестными глазами.

"My young friend," said the Arch-Community-Songster in a tone of loud and solemn severity; there was a general silence.

- Молодой мой друг, - изрек архипеснослов торжественно-сурово; все кругом смолкло.

"Let me give you a word of advice."

- Позвольте преподать вам совет. Добрый совет.

He wagged his finger at Bernard.

- Он погрозил Бернарду пальцем.

"Before it's too late. A word of good advice." (His voice became sepulchral.)

- Исправьтесь, пока еще не поздно. - В голосе его зазвучали гробовые ноты.

"Mend your ways, my young friend, mend your ways."

- Прямыми сделайте стези наши, молодой мой друг.

He made the sign of the T over him and turned away.

- Он осенил Бернарда знаком "Т" и отворотился от него.

"Lenina, my dear," he called in another tone.

- Ленайна, радость моя, - произнес он, меняя тон.

"Come with me."

- Прошу со мной.

Obediently, but unsmiling and (wholly insensible of the honour done to her) without elation, Lenina walked after him, out of the room.

Послушно, однако без улыбки и без восторга, совершенно не сознавая, какая оказана ей честь, Ленайна пошла следом.

The other guests followed at a respectful interval.

Переждав минуту из почтения к архипеснослову, двинулись к выходу и остальные гости.

The last of them slammed the door.

Последний хлопнул, уходя, дверью.

Bernard was all alone.

Бернард остался один.

Punctured, utterly deflated, he dropped into a chair and, covering his face with his hands, began to weep.

Совершенно убитый, он опустился на стул, закрыл лицо руками и заплакал.

A few minutes later, however, he thought better of it and took four tablets of soma.

Поплакав несколько минут, он прибегнул затем к средству действеннее слез - принял четыре таблетки сомы.

Upstairs in his room the Savage was reading Romeo and Juliet.

Наверху, в комнате у себя, Дикарь был занят чтением "Ромео и Джульетты".

Lenina and the Arch-Community-Songster stepped out on to the roof of Lambeth Palace.

Вертоплан доставил архипеснослова и Ленайну на крышу Собора песнословия.

"Hurry up, my young friend-I mean, Lenina," called the Arch-Songster impatiently from the lift gates.

-Поторопитесь, молодой мой... то есть Ленайна, -позвал нетерпеливо архипеснослов, стоя у дверей лифта.

Lenina, who had lingered for a moment to look at the moon, dropped her eyes and came hurrying across the roof to rejoin him.

Ленайна, замешкавшаяся на минуту - глядевшая на луну, - опустила глаза и поспешила к лифту.

"A New Theory of Biology" was the title of the paper which Mustapha Mond had just finished reading.

"Новая биологическая теория" - так называлась научная работа, которую кончил в эту минуту читать Мустафа Монд.

He sat for some time, meditatively frowning, then picked up his pen and wrote across the title-page:

Он посидел, глубокомысленно хмурясь, затем взял перо и поперек заглавного листа начертал:

"The author's mathematical treatment of the conception of purpose is novel and highly ingenious, but heretical and, so far as the present social order is concerned, dangerous and potentially subversive.

"Предлагаемая автором математическая трактовка концепции жизненазначения является новой и весьма остроумной, но еретической и по отношению к общественному порядку опасной и потенциально разрушительной.

Not to be published." He underlined the words.

Публикации не подлежит (эту фразу он подчеркнул).

"The author will be kept under supervision.

Автора держать под надзором.

His transference to the Marine Biological Station of St. Helena may become necessary."

Потребуется, возможно, перевод его на морскую биостанцию на острове Святой Елены".

A pity, he thought, as he signed his name.

"А жаль, - подумал он, ставя свою подпись.

It was a masterly piece of work.

- Работа сделана мастерски.

But once you began admitting explanations in terms of purpose-well, you didn't know what the result might be.

Но только позволь им начать рассуждать о назначении жизни - и Форд знает, до чего дорассуждаются.

It was the sort of idea that might easily decondition the more unsettled minds among the higher castes-make them lose their faith in happiness as the Sovereign Good and take to believing, instead, that the goal was somewhere beyond, somewhere outside the present human sphere, that the purpose of life was not the maintenance of well-being, but some intensification and refining of consciousness, some enlargement of knowledge.

Подобными идеями легко сбить с толку тех высшекастовиков, чьи умы менее устойчивы, разрушить их веру в счастье как Высшее Благо и убедить в том, что жизненная цель находится где то дальше, где-то вне нынешней сферы людской деятельности; что назначение жизни состоит не в поддержании благоденствия, а в углублении, облагорожении человеческого сознания, в обогащении человеческого знания.

Which was, the Controller reflected, quite possibly true.

И вполне возможно, - подумал Главноуправитель, - что такова и есть цель жизни.

But not, in the present circumstance, admissible.

Но в нынешних условиях это не может быть допущено".

He picked up his pen again, and under the words

Он снова взял перо и вторично подчеркнул слова

"Not to be published" drew a second line, thicker and blacker than the first; then sighed,

"Публикации не подлежит", еще гуще и чернее; затем вздохнул.

"What fun it would be," he thought, "if one didn't have to think about happiness!"

"Как бы интересно стало жить на свете, - подумал он, - если бы можно было отбросить заботу о счастье".

With closed eyes, his face shining with rapture, John was softly declaiming to vacancy:

Закрыв глаза, с восторженно-сияющим лицом, Дикарь тихо декламировал в пространство:

"Oh! she doth teach the torches to burn bright. It seems she hangs upon the cheek of night, Like a rich jewel in an Ethiop's ear; Beauty too rich for use, for earth too dear..."

Краса бесценная и неземная, Все факелы собою затмевая, Она горит у ночи на щеке, Как бриллиант в серьге у эфиопки

The golden T lay shining on Lenina's bosom.

Золотой Т-образный язычок блестел у Ленайны на груди.

Sportively, the Arch-Community-Songster caught hold of it, sportively he pulled, pulled.

Архипеснослов игриво взялся за эту застежечку, игриво дернул, потянул.

"I think," said Lenina suddenly, breaking a long silence,

-Я, наверно... - прервала долгое свое молчание Ленайна.

"I'd better take a couple of grammes of soma."

- Я, пожалуй, приму грамма два сомы.

Bernard, by this time, was fast asleep and smiling at the private paradise of his dreams.

Бернард к этому времени уже крепко спал и улыбался своим райским снам.

Smiling, smiling.

Улыбался, радостно улыбался.

But inexorably, every thirty seconds, the minute hand of the electric clock above his bed jumped forward with an almost imperceptible click.

Но неумолимо каждые тридцать секунд минутная стрелка электрочасов над его постелью совершала прыжочек вперед, чуть слышно щелкнув.

Click, click, click, click ... And it was morning.

Щелк, щелк, щелк, щелк... И настало утро.

Bernard was back among the miseries of space and time.

Бернард вернулся в пространство и время - к своим горестям.

It was in the lowest spirits that he taxied across to his work at the Conditioning Centre.

В полном унынии отправился он на службу, в Воспитательный центр.

The intoxication of success had evaporated; he was soberly his old self; and by contrast with the temporary balloon of these last weeks, the old self seemed unprecedentedly heavier than the surrounding atmosphere.

Недели опьянения кончились; Бернард очутился в прежней житейской оболочке; и, упавшему на землю с поднебесной высоты, ему как никогда тяжело было влачить эту постылую оболочку.

To this deflated Bernard the Savage showed himself unexpectedly sympathetic.

К Бернарду, подавленному и протрезвевшему, Дикарь неожиданно отнесся с сочувствием.

"You're more like what you were at Malpais," he said, when Bernard had told him his plaintive story.

- Теперь ты снова похож на того, каким был в Мальнаисе, - сказал он, когда Бернард поведал ему о печальном финале вечера.

"Do you remember when we first talked together?

- Помнишь наш первый разговор?

Outside the little house.

На пустыре у нас.

You're like what you were then."

Ты теперь опять такой.

"Because I'm unhappy again; that's why."

- Да, потому что я опять несчастен.

"Well, I'd rather be unhappy than have the sort of false, lying happiness you were having here."

- По мне лучше уж несчастье, чем твое фальшивое, лживое счастье прошлых недель.

"I like that," said Bernard bitterly.

-Ты б уж молчал, - горько сказал Бернард.

"When it's you who were the cause of it all.

- Ведь сам же меня подкосил.

Refusing to come to my party and so turning them all against me!"

Отказался сойти к гостям и всех их превратил в моих врагов.

He knew that what he was saying was absurd in its injustice; he admitted inwardly, and at last even aloud, the truth of all that the Savage now said about the worthlessness of friends who could be turned upon so slight a provocation into persecuting enemies.

Бернард сознавал, что слова его несправедливы до абсурда; он признавал в душе - и даже признал вслух - правоту Дикаря, возражавшего, что грош цена приятелям, которые, чуть что, превращаются во врагов и гонителей.

But in spite of this knowledge and these admissions, in spite of the fact that his friend's support and sympathy were now his only comfort, Bernard continued perversely to nourish, along with his quite genuine affection, a secret grievance against the Savage, to mediate a campaign of small revenges to be wreaked upon him.

Но сознавая и признавая все это, дорожа поддержкой, сочувствием друга и оставаясь искренне к нему привязанным, Бернард упрямо все же затаил на Дикаря обиду и обдумывал, как бы расквитаться с ним.

Nourishing a grievance against the Arch-Community-Songster was useless; there was no possibility of being revenged on the Chief Bottler or the Assistant Predestinator.

На архипеснослова питать обиду бесполезно; отомстить Главному укупорщику или помощнику Предопределителя у Бернарда не было возможности.

As a victim, the Savage possessed, for Bernard, this enormous superiority over the others: that he was accessible.

Дикарь же в качестве жертвы обладал тем огромным преимуществом, что был в пределах досягаемости.

One of the principal functions of a friend is to suffer (in a milder and symbolic form) the punishments that we should like, but are unable, to inflict upon our enemies.

Одно из главных назначений друга - подвергаться (в смягченной и символической форме) тем карам, что мы хотели бы, да не можем обрушить на врагов.

Bernard's other victim-friend was Helmholtz.

Второй жертвой-другом у Бернарда был Гельмгольц.

When, discomfited, he came and asked once more for the friendship which, in his prosperity, he had not thought it worth his while to preserve. Helmholtz gave it; and gave it without a reproach, without a comment, as though he had forgotten that there had ever been a quarrel.

Когда, потерпев крушение, он пришел к Г ельмгольцу, чтобы возобновить дружбу, которую в дни успеха решил прервать, Гельмгольц встретил его радушно, без слова упрека, словно не было у них никакой ссоры.

Touched, Bernard felt himself at the same time humiliated by this magnanimity-a magnanimity the more extraordinary and therefore the more humiliating in that it owed nothing to soma and everything to Helmholtz's character.

Бернард был тронут и в то же время унижен этим великодушием, этой сердечной щедростью, тем более необычайной (и оттого вдвойне унизительной), что объяснялась она отнюдь не воздействием сомы.

It was the Helmholtz of daily life who forgot and forgave, not the Helmholtz of a half-gramme holiday.

Простил и забыл Г ельмгольц трезвый и будничный, а не Г ельмгольц, одурманенный таблеткой.

Bernard was duly grateful (it was an enormous comfort to have his friend again) and also duly resentful (it would be pleasure to take some revenge on Helmholtz for his generosity).

Бернард, разумеется, был благодарен (дружба с Гельмгольцем теперь - утешение огромное) и, разумеется, досадовал (а приятно будет как-нибудь наказать друга за его великодушие и благородство).

At their first meeting after the estrangement, Bernard poured out the tale of his miseries and accepted consolation.

В их первую же встречу Бернард излил перед другом свои печали и услышал слова ободрения.

It was not till some days later that he learned, to his surprise and with a twinge of shame, that he was not the only one who had been in trouble.

Лишь спустя несколько дней он узнал, к своему удивлению - и стыду тоже, - что не один теперь в беде.

Helmholtz had also come into conflict with Authority.

Гельмгольц сам оказался в конфликте с Властью.

"It was over some rhymes," he explained.

- Из-за своего стишка, - объяснил Гельмгольц.

"I was giving my usual course of Advanced Emotional Engineering for Third Year Students.

- Я читаю третьекурсникам спецкурс по технологии чувств.

Twelve lectures, of which the seventh is about rhymes.

Двенадцать лекций, из них седьмая - о стихах.

'On the Use of Rhymes in Moral Propaganda and Advertisement,' to be precise.

Точнее, "О применении стихов в нравственной пропаганде и рекламе".

I always illustrate my lecture with a lot of technical examples.

Я всегда обильно ее иллюстрирую конкретными примерами.

This time I thought I'd give them one I'd just written myself.

В этот раз пришла мне мысль попотчевать студентов стишком, только что сочиненным.

Pure madness, of course; but I couldn't resist it."

Мысль сумасшедшая, конечно, но уж очень захотелось.

He laughed.

- Гельмгольц засмеялся.

"I was curious to see what their reactions would be. Besides," he added more gravely, "I wanted to do a bit of propaganda; I was trying to engineer them into feeling as I'd felt when I wrote the rhymes.

- К тому же, - прибавил он более серьезным тоном, - хотелось проверить себя как специалиста: смогу ли я внушить то чувство, какое испытывал сам, когда писал.

Ford!" He laughed again.

Господи Форде! - засмеялся он опять.

"What an outcry there was!

- Какой поднялся шум!

The Principal had me up and threatened to hand me the immediate sack.

Шеф вызвал меня к себе и пригрозил немедленно уволить.

I'm a marked man."

Отныне я взят на заметку.

"But what were your rhymes?" Bernard asked.

-А о чем твой стишок? - спросил Бернард.

"They were about being alone."

- О ночной уединенности.

Bernard's eyebrows went up.

Бернард поднял брови.

"I'll recite them to you, if you like."

- Если хочешь, прочту.

And Helmholtz began:

- И Гельмгольц начал:

"Yesterday's committee, Sticks, but a broken drum, Midnight in the City, Flutes in a vacuum, Shut lips, sleeping faces, Every stopped machine, The dumb and littered places Where crowds have been: ...

Кончено заседание. В Сити - полночный час. Палочки барабанные Немы. Оркестр угас. Сор уснул на панели. Спешка прекращена. Там, где толпы кишели,

All silences rejoice, Weep (loudly or low), Speak-but with the voice Of whom, I do not know.

Радуется тишина. Радуется и плачет, Шепотом или навзрыд. Что она хочет и значит? Голосом чьим говорит?

Absence, say, of Susan's, Absence of Egeria 's Arms and respective bosoms, Lips and, ah, posteriors, Slowly form a presence; Whose? and, I ask, of what So absurd an essence, That something, which is not, Nevertheless should populate Empty night more solidly Than that with which we copulate, Why should it seem so squalidly?

Вместо одной из многих Сюзанн, Марианн, Услад (У каждой плечи и ноги И аппетитный зад), - Со мной разговор затевает, Все громче свое запевает Химера? абсурд? пустота? - И ею ночь городская Гуще, плотней занята, Чем всеми теми многими, С кем спариваемся мы. И кажемся мы убогими Жителями тьмы.

Well, I gave them that as an example, and they reported me to the Principal."

Я привел им это в качестве примера, а они донесли шефу.

"I'm not surprised," said Bernard.

- Что ж удивляться, - сказал Бернард.

"It's flatly against all their sleep-teaching.

- Стишок этот идет вразрез со всем, что они с детства усвоили во сне.

Remember, they've had at least a quarter of a million warnings against solitude."

Вспомни, им, по крайней мере, четверть миллиона раз повторили в той или иной форме, что уединение вредно.

"I know.

- Знаю.

But I thought I'd like to see what the effect would be."

Но мне хотелось проверить действие стиха на слушателях.

"Well, you've seen now."

- Ну, вот и проверил.

Helmholtz only laughed.

В ответ Гельмгольц только рассмеялся.

"I feel," he said, after a silence, as though I were just beginning to have something to write about.

- У меня такое ощущение, - сказал он, помолчав, -словно брезжит передо мной что-то, о чем стоит писать.

As though I were beginning to be able to use that power I feel I've got inside me-that extra, latent power.

Словно начинает уже находить применение бездействовавшая во мне сила - та скрытая, особенная сила.

Something seems to be coming to me."

Что-то во мне пробуждается.

In spite of all his troubles, he seemed, Bernard thought, profoundly happy.

"Попал в беду, а рад и светел", - подумал Бернард.

Helmholtz and the Savage took to one another at once.

Гельмгольц с Дикарем сдружились сразу же.

So cordially indeed that Bernard felt a sharp pang of jealousy.

Такая тесная завязалась у них дружба, что Бернарда даже кольнула в сердце ревность.

In all these weeks he had never come to so close an intimacy with the Savage as Helmholtz immediately achieved.

За все эти недели ему не удалось так сблизиться с Дикарем, как Гельмгольцу с первого же дня.

Watching them, listening to their talk, he found himself sometimes resentfully wishing that he had never brought them together.

Глядя на них, слушая их разговоры, Бернард иногда жалел сердито, что свел их вместе.

He was ashamed of his jealousy and alternately made efforts of will and took soma to keep himself from feeling it. But the efforts were not very successful; and between the soma-holidays there were, of necessity, intervals.

Этого чувства он стыдился и пытался его подавить то сомой, то усилием воли. Но волевые усилия мало помогали, а сому непрерывно ведь не будешь глотать.

The odious sentiment kept on returning.

И гнусная зависть, ревность мучили снова и снова.

At his third meeting with the Savage, Helmholtz recited his rhymes on Solitude.

В третье свое посещенье Дикаря Г ельмгольц прочел ему злополучный стишок.

"What do you think of them?" he asked when he had done.

- Ну, как впечатление? - спросил он, кончив.

The Savage shook his head.

Дикарь покрутил головой.

"Listen to this," was his answer; and unlocking the drawer in which he kept his mouse-eaten book, he opened and read:

- Вот послушай-ка лучше, - сказал он и, отомкнув ящик, вынув заветную замызганную книгу, раскрыл ее и стал читать:

"Let the bird of loudest lay On the sole Arabian tree, Herald sad and trumpet be ..."

Птица звучного запева, Звонкий заревой трубач Воструби, воспой, восплачь С веток Фениксова древа...

Helmholtz listened with a growing excitement.

Гельмгольц слушал с растущим волнением.

At "sole Arabian tree" he started; at "thou shrieking harbinger" he smiled with sudden pleasure; at "every fowl of tyrant wing" the blood rushed up into his cheeks; but at "defunctive music" he turned pale and trembled with an unprecedented emotion.

Уже с первых строк он встрепенулся; улыбнулся от удовольствия, услышав "ухающая сова"; от строки "Хищнокрылые созданья" щекам вдруг стало жарко, а при словах "Скорбной музыкою смерти" он побледнел, вдоль спины дернуло не испытанным еще ознобом.

The Savage read on:

Дикарь читал дальше:

"Property was thus appall'd, That the self was not the same; Single nature's double name Neither two nor one was call'd Reason in itself confounded Saw division grow together..."

Стало Самости тревожно, Что смешались "я" и "ты"; Разделяющей черты Уж увидеть невозможно, Разум приведен в тупик Этим розного слияньем

"Orgy-porgy!" said Bernard, interrupting the reading with a loud, unpleasant laugh.

- "Слиться нас господь зовет", - перебил Бернард, хохотнув ехидно.

"It's just a Solidarity Service hymn."

- Хоть пой эту абракадабру на сходках единения.

He was revenging himself on his two friends for liking one another more than they liked him.

- Он мстил обоим - Дикарю и Гельмгольцу.

In the course of their next two or three meetings he frequently repeated this little act of vengeance.

В течение последующих двух-трех встреч он часто повторял свои издевочки.

It was simple and, since both Helmholtz and the Savage were dreadfully pained by the shattering and defilement of a favourite poetic crystal, extremely effective.

Месть несложная и чрезвычайно действенная, ибо и Г ельмгольца, и Дикаря ранило до глубины души это осквернение, растаптыванье хрусталя поэзии.

In the end, Helmholtz threatened to kick him out of the room if he dared to interrupt again.

Наконец Г ельмгольц пригрозил вышвырнуть Бернарда из комнаты, если тот перебьет Джона снова.

And yet, strangely enough, the next interruption, the most disgraceful of all, came from Helmholtz himself.

Но как ни странно, а прервал в следующий раз чтение сам Г ельмгольц, и еще более грубым образом.

The Savage was reading Romeo and Juliet aloud-reading (for all the time he was seeing himself as Romeo and Lenina as Juliet) with an intense and quivering passion.

Дикарь читал "Ромео и Джульетту" - с дрожью, с пылом страсти, ибо в Ромео видел самого себя, а в Джульетте - Ленайну.

Helmholtz had listened to the scene of the lovers' first meeting with a puzzled interest.

Сцену их первой встречи Гельмгольц прослушал с недоуменным интересом.

The scene in the orchard had delighted him with its poetry; but the sentiments expressed had made him smile.

Сцена в саду восхитила его своей поэзией; однако чувства влюбленных вызвали улыбку.

Getting into such a state about having a girl-it seemed rather ridiculous.

Так взвинтить себя из-за взаимопользования -смешновато как-то.

But, taken detail by verbal detail, what a superb piece of emotional engineering!

Но, если взвесить каждую словесную деталь, что за превосходный образец инженерии чувств!

"That old fellow," he said, "he makes our best propaganda technicians look absolutely silly."

- Перед стариканом Шекспиром, - признал Гельмгольц, - лучшие наши специалисты - ничто.

The Savage smiled triumphantly and resumed his reading.

Дикарь торжествующе улыбнулся и продолжил чтение.

All went tolerably well until, in the last scene of the third act, Capulet and Lady Capulet began to bully Juliet to marry Paris.

Все шло гладко до той последней сцены третьего акта, где супруги Капулетти понуждают дочь выйти замуж за Париса.

Helmholtz had been restless throughout the entire scene; but when, pathetically mimed by the Savage, Juliet cried out:

На протяжении всей сцены Г ельмгольц поерзывал; когда же, прочувственно передавая мольбу Джульетты, Дикарь прочел:

"Is there no pity sitting in the clouds, That sees into the bottom of my grief?

Все мое горе видят небеса Ужели нету жалости у неба?

O sweet my mother, cast me not away: Delay this marriage for a month, a week; Or, if you do not, make the bridal bed In that dim monument where Tybalt lies ..."

О, не гони меня, родная мать! Отсрочку дай на месяц, на неделю; А если нет, то брачную постель Стелите мне в могильном мраке склепа, Где погребен Тибальт.

when Juliet said this, Helmholtz broke out in an explosion of uncontrollable guffawing. The mother and father (grotesque obscenity) forcing the daughter to have some one she didn't want!

Тут уж Гельмгольц безудержно расхохотался: отец и мать (непотребщина в квадрате!) тащат, толкают дочку к взаимопользованию с неприятным ей мужчиной!

And the idiotic girl not saying that she was having some one else whom (for the moment, at any rate) she preferred!

А дочь, идиотка этакая, утаивает, что взаимопользуется с другим, кого (в данный момент, во всяком случае) предпочитает!

In its smutty absurdity the situation was irresistibly comical.

Дурацки непристойная ситуация, в высшей степени комичная.

He had managed, with a heroic effort, to hold down the mounting pressure of his hilarity; but "sweet mother" (in the Savage's tremulous tone of anguish) and the reference to Tybalt lying dead, but evidently uncremated and wasting his phosphorus on a dim monument, were too much for him.

До сих пор Г ельмгольцу еще удавалось героическим усилием подавлять разбиравший его смех; но "родная мать" (страдальчески, трепетно произнес это Дикарь) и упоминание о мертвом Тибальте, лежащем во мраке склепа - очевидно, без кремации, так что весь фосфор пропадает зря, - мать с Тибальтом доконали Гельмгольца.

He laughed and laughed till the tears streamed down his face-quenchlessly laughed while, pale with a sense of outrage, the Savage looked at him over the top of his book and then, as the laughter still continued, closed it indignantly, got up and, with the gesture of one who removes his pearl from before swine, locked it away in its drawer.

Он хохотал и хохотал, уже и слезы текли по лицу, и все не мог остановиться; а Дикарь глядел на него поверх страницы, бледнея оскорбленно, и наконец с возмущением захлопнул книгу, встал и запер ее в стол - спрятал бисер от свиней.

"And yet," said Helmholtz when, having recovered breath enough to apologize, he had mollified the Savage into listening to his explanations, "I know quite well that one needs ridiculous, mad situations like that; one can't write really well about anything else.

- И однако, - сказал Гельмгольц отдышавшись, извинясь и несколько смягчив Дикаря, - я вполне сознаю, что подобные нелепые, безумные коллизии необходимы драматургу; ни о чем другом нельзя написать по-настоящему захватывающе.

Why was that old fellow such a marvellous propaganda technician?

Ведь почему этот старикан был таким замечательным технологом чувств?

Because he had so many insane, excruciating things to get excited about.

Потому что писал о множестве вещей мучительных, бредовых, которые волновали его.

You've got to be hurt and upset; otherwise you can't think of the really good, penetrating, X-rayish phrases.

А так и надо - быть до боли взволнованным, задетым за живое; иначе не изобретешь действительно хороших, всепроникающих фраз.

But fathers and mothers!"

Но "отец"! Но "мать"!

He shook his head.

- Он покачал головой.

"You can't expect me to keep a straight face about fathers and mothers.

- Уж тут, извини, сдержать смех немыслимо.

And who's going to get excited about a boy having a girl or not having her?" (The Savage winced; but Helmholtz, who was staring pensively at the floor, saw nothing.)

Да и кого из нас взволнует то, попользуется парень девушкой или нет? (Дикаря покоробило, но Г ельмгольц, потупившийся в раздумье, ничего не заметил).

"No." he concluded, with a sigh, "it won't do.

- Нет, - подытожил он со вздохом, - сейчас такое не годится.

We need some other kind of madness and violence.

Требуется иной род безумия и насилия.

But what?

Но какой именно?

What?

Что именно?

Where can one find it?"

Где его искать?

He was silent; then, shaking his head, "I don't know," he said at last,

- Он помолчал; затем, мотнув головой, сказал, наконец: - Не знаю.

"I don't know."

Не знаю.

Chapter Thirteen

Глава тринадцатая

HENRY FOSTER loomed up through the twilight of the Embryo Store.

В красном сумраке эмбрионария замаячил Генри Фостер.

"Like to come to a feely this evening?"

- В ощущалку вечером махнем?

Lenina shook her head without speaking.

Ленайна молча покачала головой.

"Going out with some one else?"

-А с кем ты сегодня?

It interested him to know which of his friends was being had by which other.

- Ему интересно было знать, кто из его знакомых с кем взаимопользуется.

"Is it Benito?" he questioned.

- С Бенито?

She shook her head again.

Она опять качнула головой.

Henry detected the weariness in those purple eyes, the pallor beneath that glaze of lupus, the sadness at the corners of the unsmiling crimson mouth.

Генри заметил усталость в этих багряных глазах, бледность под ало-волчаночной глазурью, грусть в уголках неулыбающегося малинового рта.

"You're not feeling ill, are you?" he asked, a trifle anxiously, afraid that she might be suffering from one of the few remaining infectious diseases.

- Нездоровится тебе, что ли? - спросил он слегка обеспокоенно (а вдруг у нее одна из немногочисленных еще оставшихся заразных болезней?).

Yet once more Lenina shook her head.

Но снова Ленайна покачала головой.

"Anyhow, you ought to go and see the doctor," said Henry.

- Все-таки зайди к врачу, - сказал Генри. -

"A doctor a day keeps the jim-jams away," he added heartily, driving home his hypnopaedic adage with a clap on the shoulder.

"Прихворну хотя бы чуть, сразу к доктору лечу", -бодро процитировал он гипнопедическую поговорку, для вящей убедительности хлопнув Ленайну по плечу.

"Perhaps you need a Pregnancy Substitute," he suggested.

- Возможно, тебе требуется псевдобеременность.

"Or else an extra-strong V.P.S. treatment.

Или усиленная доза ЗБС.

Sometimes, you know, the standard passion surrogate isn't quite ..."

Иногда, знаешь, обычной бывает недоста...

"Oh, for Ford's sake," said Lenina, breaking her stubborn silence, "shut up!"

- Ох, замолчи ты ради Форда, - вырвалось у Лепайны.

And she turned back to her neglected embryos.

И она повернулась к бутылям на конвейерной ленте, от которых отвлек ее Генри.

A V.P.S. treatment indeed!

Вот именно, ЗБС ей нужен, заменитель бурной страсти!

She would have laughed, if she hadn't been on the point of crying.

Она рассмеялась бы Генри в лицо, да только боялась расплакаться.

As though she hadn't got enough V. P. of her own!

Как будто мало у нее своей БС!

She sighed profoundly as she refilled her syringe.

С тяжелым вздохом набрала она в шприц раствора.

"John," she murmured to herself, "John ..."

- Джон, - шепнула она тоскующе, - Джон...

Then "My Ford," she wondered, "have I given this one its sleeping sickness injection, or haven't I?"

"Господи Форде, - спохватилась она, - сделала я уже этому зародышу укол или не сделала?

She simply couldn't remember.

Совершенно не помню.

In the end, she decided not to run the risk of letting it have a second dose, and moved down the line to the next bottle. Twenty-two years, eight months, and four days from that moment, a promising young Alpha-Minus administrator at Mwanza-Mwanza was to die of trypanosomiasis-the first case for over half a century.

Еще вторично впрысну, чего доброго". Решив не рисковать этим, она занялась следующей бутылью. (Через двадцать два года восемь месяцев и четыре дня молодой, подающий надежды альфа-минусовик, управленческий работник в Мванза Мванза, умрет от сонной болезни - это будет первый случай за полстолетия с лишним).

Sighing, Lenina went on with her work.

Вздыхая, Ленайна продолжала действовать иглой.

An hour later, in the Changing Room, Fanny was energetically protesting. "But it's absurd to let yourself get into a state like this.

- Но это абсурд - так себя изводить, - возмущалась Фанни в раздевальне час спустя.

Simply absurd," she repeated.

- Просто абсурд, - повторила она.

"And what about?

- И притом из-за чего?

A man-one man."

Из-за мужчины, одного какого-то мужчины.

"But he's the one I want."

- Но я именно его хочу.

"As though there weren't millions of other men in the world."

- Как будто не существуют на свете миллионы других.

"But I don't want them."

- Но их я не хочу.

"How can you know till you've tried?"

- А ты прежде попробуй, потом говори.

"I have tried."

- Я пробовала.

"But how many?" asked Fanny, shrugging her shoulders contemptuously. "One, two?"

- Ну, скольких ты перепробовала? - Фанни пожала насмешливо плечиком - Одного, двух?

"Dozens.

- Несколько десятков.

But," shaking her head, "it wasn't any good," she added.

Но эффекта никакого.

"Well, you must persevere," said Fanny sententiously.

- Пробуй не покладая рук, - назидательно сказала Фанни.

But it was obvious that her confidence in her own prescriptions had been shaken.

Но было видно, что в ней уже поколебалась вера в этот рецепт.

"Nothing can be achieved without perseverance."

- Без усердия ничего нельзя достичь.

"But meanwhile ..."

- Усердие усердием, но я...

"Don't think of him."

- Выбрось его из мыслей.

"I can't help it."

- Не могу.

"Take soma, then."

- А ты сому принимай.

"I do."

- Принимаю.

"Well, go on."

- Ну и продолжай принимать.

"But in the intervals I still like him.

- Но в промежутках он не перестает мне нравиться.

I shall always like him."

И не перестанет никогда.

"Well, if that's the case," said Fanny, with decision, "why don't you just go and take him.

- Что ж, если так, - сказала Фанни решительно, -тогда просто-напросто пойди и возьми его.

Whether he wants it or no."

Все равно, хочет он или не хочет.

"But if you knew how terribly queer he was!"

- Но если бы ты знала, какой он ужасающий чудак!

"All the more reason for taking a firm line."

-Тем более необходима с ним твердость.

"It's all very well to say that."

- Легко тебе говорить.

"Don't stand any nonsense.

- Знать ничего не знай.

Act."

Действуй.

Fanny's voice was a trumpet; she might have been a Y.W.F.A. lecturer giving an evening talk to adolescent Beta-Minuses.

- Голос у Фанни звучал теперь фанфарно, словно у лекторши из ФСЖМ, проводящей вечернюю беседу с двенадцатилетними бетаминусовичками.

"Yes, act-at once.

- Да, действуй, и безотлагательно.

Do it now."

Сейчас.

"I'd be scared," said Lenina

- Боязно мне, - сказала Ленайна.

"Well, you've only got to take half a gramme of soma first.

- Прими сперва таблетку сомы - и все дела.

And now I'm going to have my bath."

Ну, я пошла мыться.

She marched off, trailing her towel.

- Подхватив мохнатую простыню, Фанни зашагала к кабинкам.

The bell rang, and the Savage, who was impatiently hoping that Helm-holtz would come that afternoon (for having at last made up his mind to talk to Helmholtz about Lenina, he could not bear to postpone his confidences a moment longer), jumped up and ran to the door.

В дверь позвонили, и Дикарь вскочил и бросился открывать, он решил наконец сказать Гельмгольцу, что любит Ленайну, и теперь ему уж не терпелось.

"I had a premonition it was you, Helmholtz," he shouted as he opened.

- Я предчувствовал, что ты придешь, - воскликнул он, распахивая дверь.

On the threshold, in a white acetate-satin sailor suit, and with a round white cap rakishly tilted over her left ear, stood Lenina.

На пороге, в белом, ацетатного атласа матросском костюме и в круглой белой шапочке, кокетливо сдвинутой на левое ухо, стояла Ленайна.

"Oh!" said the Savage, as though some one had struck him a heavy blow.

Дикарь так и ахнул, точно его ударили с размаха.

Half a gramme had been enough to make Lenina forget her fears and her embarrassments.

Полграмма сомы оказалось Ленайне достаточно, что бы позабыть колебанья и страхи.

"Hullo, John," she said, smiling, and walked past him into the room.

- Здравствуй, Джон, - сказала она с улыбкой и прошла в комнату.

Automatically he closed the door and followed her.

Машинально закрыл он дверь и пошел следом.

Lenina sat down.

Ленайна села.

There was a long silence.

Наступило длинное молчание.

"You don't seem very glad to see me, John," she said at last.

- Ты вроде бы не рад мне, Джон, - сказала наконец Ленайна.

"Not glad?"

- Не рад?

The Savage looked at her reproachfully; then suddenly fell on his knees before her and, taking Lenina's hand, reverently kissed it.

- В глазах Джона выразился упрек; он вдруг упал перед ней на колени, благоговейно поцеловал ейруку.

"Not glad?

- Не рад?

Oh, if you only knew," he whispered and, venturing to raise his eyes to her face,

О, если бы вы только знали, - прошептал он и, набравшись духу, взглянул ей в лицо.

"Admired Lenina," he went on, "indeed the top of admiration, worth what's dearest in the world." She smiled at him with a luscious tenderness.

- О восхитительнейшая Ленайна, достойная самого дорогого, что в мире есть. - (Она улыбнулась, обдав его нежностью).

"Oh, you so perfect" (she was leaning towards him with parted lips), "so perfect and so peerless are created" (nearer and nearer) "of every creature's best." Still nearer.

- О, вы так совершенны (приоткрыв губы, она стала наклоняться к нему), так совершенны и так несравненны (ближе, ближе); чтобы создать вас, у земных созданий взято все лучшее (еще ближе).

The Savage suddenly scrambled to his feet. "That's why," he said speaking with averted face, "I wanted to do something first ... I mean, to show I was worthy of you.

- Дикарь внезапно поднялся с колен - Вот почему, - сказал он, отворачивая лицо, - я хотел сперва совершить что-нибудь... Показать то есть, что достоин вас.

Not that I could ever really be that.

То есть я всегда останусь недостоин.

But at any rate to show I wasn't absolutely i/n-worthy. I wanted to do something."

Но хоть показать, что не совсем уж... Свершить что-нибудь.

"Why should you think it necessary ..." Lenina began, but left the sentence unfinished.

- А зачем это необходимо... - начала и не кончила Ленайна.

There was a note of irritation in her voice.

В голосе ее прозвучала раздраженная нотка.

When one has leant forward, nearer and nearer, with parted lips-only to find oneself, quite suddenly, as a clumsy oaf scrambles to his feet, leaning towards nothing at all-well, there is a reason, even with half a gramme of soma circulating in one's blood-stream, a genuine reason for annoyance.

Когда наклоняешься, тянешься губами ближе, ближе, а вдруг дуралей партнер вскакивает и ты как бы проваливаешься в пустоту, то поневоле возьмет досада, хотя в крови твоей и циркулирует полграмма сомы.

"At Malpais," the Savage was incoherently mumbling, "you had to bring her the skin of a mountain lion-I mean, when you wanted to marry some one.

- В Мальпаисе, - путано бормотал Дикарь, - надо принести шкуру горного льва, кугуара. Когда сватаешься то есть.

Or else a wolf."

Или волчью.

"There aren't any lions in England," Lenina almost snapped.

- В Англии нет львов, - сказала Ленайна почти резко.

"And even if there were," the Savage added, with sudden contemptuous resentment, "people would kill them out of helicopters, I suppose, with poison gas or something.

- Да если б и были, - неожиданно проговорил Дикарь с брезгливым возмущением, - то их бы с вертопланов, наверное, стреляли, газом бы травили.

I wouldn't do that, Lenina."

Не так бы я сражался со львом, Ленайна.

He squared his shoulders, he ventured to look at her and was met with a stare of annoyed incomprehension.

- Расправив плечи, расхрабрившись, он повернулся к Ленайне и увидел на лице у нее досаду и непонимание.

Confused, "I'll do anything," he went on, more and more incoherently.

- Я что угодно совершу, - продолжал он в замешательстве, все больше путаясь.

"Anything you tell me.

- Только прикажите.

There be some sports are painful-you know.

Среди забав бывают и такие, где нужен тяжкий труд.

But their labour delight in them sets off.

Но оттого они лишь слаще.

That's what I feel.

Вот и я бы.

I mean I'd sweep the floor if you wanted."

Прикажи вы только, я полы бы мел.

"But we've got vacuum cleaners here," said Lenina in bewilderment.

- Но на это существуют пылесосы, - сказала недоуменно Ленайна.

"It isn't necessary."

- Мести полы нет необходимости.

"No, of course it isn't necessary.

- Необходимости-то нет.

But some kinds of baseness are nobly undergone.

Но низменная служба бывает благородно исполнима.

I'd like to undergo something nobly. Don't you see?"

Вот и я хотел бы исполнить благородно.

"But if there are vacuum cleaners ..."

- Но раз у нас есть пылесосы...

"That's not the point."

- Не в том же дело.

"And Epsilon Semi-Morons to work them," she went on, "well, really, why?"

- И есть эпсилон-полукретины, чтобы пылесосить, - продолжала Ленайна, - то зачем это тебе, ну зачем?

"Why?

- Зачем?

But for you, for you.

Но для вас, Ленайна.

Just to show that I ..."

Чтобы показать вам, что я...

"And what on earth vacuum cleaners have got to do with lions ..."

- И какое отношение имеют пылесосы ко львам?..

"To show how much ..."

- Показать, как сильно...

"Or lions with being glad to see me ..."

- Или львы к нашей встрече?..

She was getting more and more exasperated.

- Она раздражалась все больше.

"How much I love you, Lenina," he brought out almost desperately.

- ...как вы мне дороги, Ленайна, - выговорил он с мукой в голосе.

An emblem of the inner tide of startled elation, the blood rushed up into Lenina's cheeks.

Волна радости затопила Ленайну, волна румянца залила ей щеки.

"Do you mean it, John?"

-Ты признаешься мне в любви, Джон?

"But I hadn't meant to say so," cried the Savage, clasping his hands in a kind of agony.

- Но мне еще не полагалось признаваться, -вскричал Джон, чуть ли не ломая себе руки.

"Not until ... Listen, Lenina; in Malpais people get married."

- Прежде следовало... Слушайте, Ленайна, в Мальпаисе влюбленные вступают в брак.

"Get what?"

- Во что вступают?

The irritation had begun to creep back into her voice. What was he talking about now?

- Ленайна опять уже начинала сердиться: что это он мелет?

"For always.

- Навсегда.

They make a promise to live together for always."

Дают клятву жить вместе навек.

"What a horrible idea!"

- Что за бредовая мысль!

Lenina was genuinely shocked.

- Ленайна не шутя была шокирована.

"Outliving beauty's outward with a mind that cloth renew swifter than blood decays."

- "Пускай увянет внешняя краса, но обновлять в уме любимый облик быстрей, чем он ветшает".

"What?"

- Что такое?

"It's like that in Shakespeare too.

- И Шекспир ведь учит:

'If thou cost break her virgin knot before allsanctimonious ceremonies may with full and holy rite!!!

"Не развяжи девичьего узла до совершения святых обрядов во всей торжественной их полноте..."

"For Ford's sake, John, talk sense.

- Ради Форда, Джон, говори по-человечески.

I can't understand a word you say.

Я не понимаю ни слова.

First it's vacuum cleaners; then it's knots.

Сперва пылесосы, теперь узлы.

You're driving me crazy."

Ты с ума меня хочешь свести.

She jumped up and, as though afraid that he might run away from her physically, as well as with his mind, caught him by the wrist.

- Она рывком встала и, словно опасаясь, что и сам Джон ускользнет от нее, как ускользает смысл его слов, схватила Джона за руку.

"Answer me this question: do you really like me, or don't you?"

- Отвечай мне прямо - нравлюсь я тебе или не нравлюсь?

There was a moment's silence; then, in a very low voice, "I love you more than anything in the world," he said.

Пауза; чуть слышно он произнес: - Я люблю вас сильней всего на свете.

"Then why on earth didn't you say so?" she cried, and so intense was her exasperation that she drove her sharp nails into the skin of his wrist.

- Тогда почему же молчал, не говорил! -воскликнула она. И так выведена была Ленайна из себя, что острые ноготки ее вонзились Джону в кожу.

"Instead of drivelling away about knots and vacuum cleaners and lions, and making me miserable for weeks and weeks."

- Городишь чепуху об узлах, пылесосах и львах. Лишаешь меня радости все эти недели.

She released his hand and flung it angrily away from her.

Она выпустила его руку, отбросила ее сердито от себя.

"If I didn't like you so much," she said, "I'd be furious with you."

- Если бы ты мне так не нравился, - проговорила она, - я бы страшно на тебя разозлилась.

And suddenly her arms were round his neck; he felt her lips soft against his own.

И вдруг обвила его шею, прижалась нежными губами к губам.

So deliciously soft, so warm and electric that inevitably he found himself thinking of the embraces in Three Weeks in a Helicopter.

Настолько сладостен, горяч, электризующ был этот поцелуй, что Джону не могли не вспомниться стереоскопически зримые и осязаемые объятия в "Трех неделях на вертоплане".

Ooh! ooh! the stereoscopic blonde and anh! the more than real blackamoor.

Воркование блондинки и мычанье негра.

Horror, horror, horror... he fired to disengage himself; but Lenina tightened her embrace.

Ужас, мерзость... он попытался высвободиться, но Ленайна обняла еще тесней.

"Why didn't you say so?" she whispered, drawing back her face to look at him.

- Почему ты молчал? - прошептала она, откинув голову и взглянув на него.

Her eyes were tenderly reproachful.

В глазах ее был ласковый укор.

"The murkiest den, the most opportune place" (the voice of conscience thundered poetically), "the strongest suggestion our worser genius can, shall never melt mine honour into lust.

"Ни злобный гений, пламенящий кровь, ни злачный луг, ни темная пещера, - загремел голос поэзии и совести, - ничто не соблазнит меня на блуд и не расплавит моей чести в похоть".

Never, never!" he resolved.

"Ни за что, ни за что", - решил Джон мысленно.

"You silly boy!" she was saying.

- Глупенький, - шептала Ленайна.

"I wanted you so much.

- Я так тебя хотела.

And if you wanted me too, why didn't you? ..."

А раз и ты хотел меня, то почему же?..

"But, Lenina ..." he began protesting; and as she immediately untwined her arms, as she stepped away from him, he thought, for a moment, that she had taken his unspoken hint.

- Но, Ленайна, - начал он; она тут же разомкнула руки, отшагнула от него, и он подумал на минуту, что Ленайна поняла его без слов.

But when she unbuckled her white patent cartridge belt and hung it carefully over the back of a chair, he began to suspect that he had been mistaken.

Но она расстегнула белый лакированный пояс с кармашками, аккуратно повесила на спинку стула.

"Lenina!" he repeated apprehensively.

- Ленайна, - повторил он, предчувствуя недоброе.

She put her hand to her neck and gave a long vertical pull; her white sailor's blouse was ripped to the hem; suspicion condensed into a too, too solid certainty.

Она подняла руку к горлу, дернула молнию, распахнув сверху донизу свою белую матроску; тут уж предчувствие сгустилось в непреложность.

"Lenina, what are you doing?"

- Ленайна, что вы делаете!

Zip, zip! Her answer was wordless.

Жжик, жжик! - прозвучало в ответ.

She stepped out of her bell-bottomed trousers. Her zippicamiknicks were a pale shell pink.

Она сбросила брючки клеш и осталась в перламутрово-розовом комби.

The Arch-Community-Songster's golden T dangled at her breast.

На груди блестела золотая Т-образная застежка, подарок архипеснослова.

"For those milk paps that through the window bars bore at men's eyes...." The singing, thundering, magical words made her seem doubly dangerous, doubly alluring.

"Ибо эти соски, что из решетчатых окошек разят глаза мужчин..." Вдвойне опасной, вдвойне обольстительной становилась она в ореоле певучих, гремучих, волшебных слов.

Soft, soft, but how piercing! boring and drilling into reason, tunnelling through resolution.

Нежна, мягка, но как разяща! Вонзается в мозг, пробивает, буравит решимость.

"The strongest oaths are straw to the fire i' the blood.

"Огонь в крови сжирает, как солому, крепчайшие обеты.

Be more abstemious, or else ..."

Будь воздержанней, не то..."

Zip!

Жжик!

The rounded pinkness fell apart like a neatly divided apple.

Округлая розовость комби распалась пополам, как яблоко, разрезанное надвое.

A wriggle of the arms, a lifting first of the right foot, then the left: the zippicamiknicks were lying lifeless and as though deflated on the floor.

Сбрасывающее движенье рук, затем ног - правой, левой - и комби легло безжизненно и смято на пол.

Still wearing her shoes and socks, and her rakishly tilted round white cap, she advanced towards him.

В носочках, туфельках и в белой круглой шапочке набекрень Ленайна пошла к Джону.

"Darling.

- Милый!

Darling!

Милый мой!

If only you'd said so before!"

Почему же ты раньше молчал!

She held out her arms.

- Она распахнула руки.

But instead of also saying

Но, вместо того чтобы ответить:

"Darling!" and holding out his arms, the Savage retreated in terror, flapping his hands at her as though he were trying to scare away some intruding and dangerous animal.

"Милая!" - и принять ее в объятия, Дикарь в ужасе попятился, замахав на нее, точно отгоняя опасного и напирающего зверя.

Four backwards steps, and he was brought to bay against the wall.

Четыре попятных шага, и он уперся в стену.

"Sweet!" said Lenina and, laying her hands on his shoulders, pressed herself against him.

- Любимый! - сказала Ленайна и, положив Джону руки на плечи, прижалась к нему.

"Put your arms round me," she commanded.

- Обними же меня, - приказала она.

"Hug me till you drug me, honey."

- Крепче жми меня, мой кролик.

She too had poetry at her command, knew words that sang and were spells and beat drums.

- У нее в распоряжении тоже была поэзия, слова, которые поют, колдуют, бьют в барабаны.

"Kiss me"; she closed her eyes, she let her voice sink to a sleepy murmur, "Kiss me till I'm in a coma.

- Целуй, - она закрыла глаза, обратила голос в дремотный шепот, - целуй до истомы.

Hug me, honey, snuggly ..."

Ах, любовь острее...

The Savage caught her by the wrists, tore her hands from his shoulders, thrust her roughly away at arm's length.

Дикарь схватил ее за руки, оторвал от своих плеч, грубо отстранил, не разжимая хватки.

"Ow, you're hurting me, you're ... oh!"

- Ай, мне больно, мне... ой!

She was suddenly silent.

- Она вдруг замолчала.

Terror had made her forget the pain. Opening her eyes, she had seen his face-no, not his face, a ferocious stranger's, pale, distorted, twitching with some insane, inexplicable fury.

Страх заставил забыть о боли - открыв глаза, она увидела его лицо; нет, чье-то чужое, бледное, свирепое лицо, перекошенное, дергающееся в необъяснимом, сумасшедшем бешенстве.

Aghast, "But what is it, John?" she whispered.

Оторопело она прошептала: - Но что с тобой, Джон?

He did not answer, but only stared into her face with those mad eyes.

Он не отвечал, упирая в нее свой исступленный взгляд.

The hands that held her wrists were trembling.

Руки, сжимающие ей запястья, дрожали.

He breathed deeply and irregularly.

Он дышал тяжело и неровно.

Faint almost to imperceptibility, but appalling, she suddenly heard the grinding of his teeth.

Слабый, чуть различимый, но жуткий, послышался скрежет его зубов.

"What is it?" she almost screamed.

- Да что с тобой? - вскричала она.

And as though awakened by her cry he caught her by the shoulders and shook her.

И словно очнувшись от этого вскрика, он схватил ее за плечи и затряс.

"Whore!" he shouted

- Блудница!

"Whore!

Шлюха!

Impudent strumpet!"

Наглая блудница!

"Oh, don't, do-on't," she protested in a voice made grotesquely tremulous by his shaking.

- Ой, не на-а-адо! - Джон тряс ее, и голос прерывался блеюще.

"Whore!"

- Шлюха!

"Plea-ease."

- Прошу-у те-бя-а-а.

"Damned whore!"

- Шлюха мерзкая!

"A gra-amme is be-etter..." she began.

- Лучше полгра-а-амма, чем...

The Savage pushed her away with such force that she staggered and fell.

Дикарь с такой силой оттолкнул ее, что она не удержалась на ногах, упала.

"Go," he shouted, standing over her menacingly, "get out of my sight or I'll kill you."

- Беги, - крикнул он, грозно высясь над нею. -Прочь с глаз моих, не то убью.

He clenched his fists.

- Он сжал кулаки.

Lenina raised her arm to cover her face.

Ленайна заслонилась рукой.

"No, please don't, John ..."

- Умоляю тебя, Джон...

"Hurry up.

- Беги.

Quick!"

Скорее!

One arm still raised, and following his every movement with a terrified eye, she scrambled to her feet and still crouching, still covering her head, made a dash for the bathroom.

Загораживаясь рукой, устрашенно следя за каждым его движением, она вскочила на ноги и, пригибаясь, прикрывая голову, бросилась в ванную.

The noise of that prodigious slap by which her departure was accelerated was like a pistol shot.

Дикарь дал ей, убегающей, шлепок, сильный и звонкий, как выстрел.

"Ow!" Lenina bounded forward.

- Ай! - сделала скачок Ленайна.

Safely locked into the bathroom, she had leisure to take stock of her injuries. Standing with her back to the mirror, she twisted her head. Looking over her left shoulder she could see the imprint of an open hand standing out distinct and crimson on the pearly flesh.

Запершись в ванной от безумца, отдышавшись, она повернулась к зеркалу спиной, взглянула через левое плечо. На жемчужной коже отчетливо алел отпечаток пятерни.

Gingerly she rubbed the wounded spot.

Она осторожно потерла алый след.

Outside, in the other room, the Savage was striding up and down, marching, marching to the drums and music of magical words.

А за стенкой Дикарь мерил шагами комнату под стучащие в ушах барабаны, в такт колдовским словам:

"The wren goes to't and the small gilded fly does lecher in my sight." Maddeningly they rumbled in his ears.

"Пичугой малой, золоченой мушкой - и теми откровенно правит похоть, - сумасводяще гремели слова.

"The fitchew nor the soiled horse goes to't with a more riotous appetite.

- Разнузданней хоря во время течки и кобылиц раскормленных ярей.

Down from the waist they are Centaurs, though women all above. But to the girdle do the gods inherit. Beneath is all the fiend's.

Вот что такое женщины - кентавры, и богова лишь верхняя их часть, а ниже пояса - все дьяволово.

There's hell, there's darkness, there is the sulphurous pit, burning scalding, stench, consumption; fie, fie, fie, pain, pain!

Там ад и мрак, там серная геенна смердит, и жжет, и губит. Тьфу, тьфу, тьфу!

Give me an ounce of civet, good apothecary, to sweeten my imagination."

Дай-ка, друг аптекарь, унцию цибета - очистить воображение".

"John!" ventured a small ingratiating voice from the bathroom.

- Джон! - донесся робеюще-вкрадчивый голосок из ванной.

"John!"

- Джон!

"O thou weed, who are so lovely fair and smell'st so sweet that the sense aches at thee.

"О сорная трава, как ты прекрасна, и ароматна так, что млеет сердце.

Was this most goodly book made to write 'whore' upon?

На то ль предназначали эту книгу, чтобы великолепные листы носили на себе клеймо "блудница"?

Heaven stops the nose at it ..."

Смрад затыкает ноздри небесам..."

But her perfume still hung about him, his jacket was white with the powder that had scented her velvety body.

Но в ноздрях у Джона еще благоухали духи Ленайны, белела пудра на его куртке, там, где касалось ее бархатистое тело.

"Impudent strumpet, impudent strumpet, impudent strumpet." The inexorable rhythm beat itself out.

"Блудница наглая, блудница наглая, - неумолимо стучало в сознании.

"Impudent ..."

- Блудница..."

"John, do you think I might have my clothes?"

- Джон, мне бы одежду мою.

He picked up the bell-bottomed trousers, the blouse, the zippicami-knicks.

Он поднял с пола брючки клеш, комби, матроску.

"Open!" he ordered, kicking the door.

- Открой! - сказал он, толкая ногой дверь.

"No, I won't." The voice was frightened and defiant.

- Нет уж, - испуганно и строптиво ответил голосок.

"Well, how do you expect me to give them to you?"

- А как же передать?

"Push them through the ventilator over the door."

- В отдушину над дверью.

He did what she suggested and returned to his uneasy pacing of the room.

Он протянул туда одежки и снова зашагал смятенно взад вперед по комнате.

"Impudent strumpet, impudent strumpet.

"Блудница наглая, блудница наглая.

The devil Luxury with his fat rump and potato finger..."

Как зудит в них жирнозадый бес любострастия..."

"John."

- Джон...

He would not answer.

Он не ответил.

"Fat rump and potato finger."

"Жирнозадый бес".

"John."

- Джон...

"What is it?" he asked gruffly.

- Что нужно? - угрюмо спросил он.

"I wonder if you'd mind giving me my Malthusian belt."

- Мне бы еще мой мальтузианский пояс.

Lenina sat, listening to the footsteps in the other room, wondering, as she listened, how long he was likely to go tramping up and down like that; whether she would have to wait until he left the flat; or if it would be safe, after allowing his madness a reasonable time to subside, to open the bathroom door and make a dash for it.

Сидя в ванной, Ленайна слушала затем, как он вышагивает за стеной. Сколько еще будет длиться это шаганье? Вот так и ждать, пока ему заблагорассудится уйти? Или, повременив, дав его безумию утихнуть, решиться на бросок из ванной к выходу?

She was interrupted in the midst of these uneasy speculations by the sound of the telephone bell ringing in the other room.

Эти ее тревожные раздумья прервал телефонный звонок, раздавшийся в комнате.

Abruptly the tramping ceased.

Шаги прекратились.

She heard the voice of the Savage parleying with silence.

Голос Джона повел диалог с тишиной.

"Hullo."

- Алло.

"Yes."

... -Да.

"If I do not usurp myself, I am."

... - Да, если не присвоил сам себя.

"Yes, didn't you hear me say so?

... -Говорю же вам - да.

Mr. Savage speaking."

Мистер Дикарь вас слушает.

"What?

... -Что?

Who's ill?

Кто заболел?

Of course it interests me."

Конечно, интересует.

"But is it serious?

... -Больна серьезно?

Is she really bad?

В тяжелом?

I'll go at once ..."

Сейчас же буду у нее.

"Not in her rooms any more?

... -Не дома у себя?

Where has she been taken?'

А где же она теперь?

"Oh, my God!

... -О боже!

What's the address?"

Дайте адрес!

"Three Park Lane-is that it?

... - Парк-Лейн, дом три?

Three?

Три?

Thanks."

Спасибо.

Lenina heard the click of the replaced receiver, then hurrying steps.

Стукнула трубка. Торопливые шаги.

A door slammed.

Хлопнула дверь.

There was silence.

Тишина.

Was he really gone?

В самом деле ушел?

With an infinity of precautions she opened the door a quarter of an inch; peeped through the crack; was encouraged by the view of emptiness; opened a little further, and put her whole head out; finally tiptoed into the room; stood for a few seconds with strongly beating heart, listening, listening; then darted to the front door, opened, slipped through, slammed, ran.

С бесконечными предосторожностями приоткрыла она дверь на полсантиметра; глянула в щелочку - там пусто; осмелев, открыла дверь пошире и выставила голову; вышла наконец на цыпочках из ванной; с колотящимся сердцем постояла несколько секунд, прислушиваясь; бросилась к наружной двери, открыла, выскользнула, затворила, кинулась бегом.

It was not till she was in the lift and actually dropping down the well that she began to feel herself secure.

Только в лифте, уносящем ее вниз, почувствовала она себя в безопасности.

Chapter Fourteen

Глава четырнадцатая

THE Park Lane Hospital for the Dying was a sixty-story tower of primrose tiles.

Умиральница на Парк-Лейн представляла собой дом-башню, облицованный лимонного цвета плиткой.

As the Savage stepped out of his taxicopter a convoy of gaily-coloured aerial hearses rose whirring from the roof and darted away across the Park, westwards, bound for the Slough Crematorium.

Когда Дикарь выходил из вертакси, с крыши взлетела вереница ярко раскрашенных воздушных катафалков и понеслась над парком на запад, к Слаускому крематорию.

At the lift gates the presiding porter gave him the information he required, and he dropped down to Ward 81 (a Galloping Senility ward, the porter explained) on the seventeenth floor.

Восседающая у входа в лифт вахтерша дала ему нужные сведения, и он спустился на восемнадцатый этаж, где лежала Линда в палате 81 (одной из палат скоротечного угасания, как пояснила вахтерша).

It was a large room bright with sunshine and yellow paint, and containing twenty beds, all occupied.

В большой этой палате, яркой от солнца и от желтой краски, стояло двадцать кроватей, все занятые.

Linda was dying in company-in company and with all the modern conveniences.

Линда умирала отнюдь не в одиночестве и со всеми современными удобствами.

The air was continuously alive with gay synthetic melodies.

В воздухе не умолкая звучали веселые синтетические мелодии.

At the foot of every bed, confronting its moribund occupant, was a television box. Television was left on, a running tap, from morning till night.

У каждой скоротечницы в ногах постели помещался телевизор, непрерывно, с утра до ночи, включенный.

Every quarter of an hour the prevailing perfume of the room was automatically changed.

Каждые четверть часа аромат, преобладавший в запаховой гамме, автоматически сменялся новым.

"We try," explained the nurse, who had taken charge of the Savage at the door, "we try to create a thoroughly pleasant atmosphere here-some-thing between a first-class hotel and a feely-palace, if you take my meaning."

- Мы стремимся, - любезно стала объяснять медсестра, которая встретила Дикаря на пороге палаты, - мы стремимся создать здесь вполне приятную атмосферу, - нечто среднее, так сказать, между первоклассным отелем и ощущальным кинодворцом.

"Where is she?" asked the Savage, ignoring these polite explanations.

-Где она? - перебил Дикарь, не слушая.

The nurse was offended. "You are in a hurry," she said.

- Вы, я вижу, торопитесь, - обиженно заметила сестра.

"Is there any hope?" he asked.

- Неужели нет надежды? - спросил он.

"You mean, of her not dying?" (He nodded.)

- Вы хотите сказать - надежды на выздоровление? Он кивнул.

"No, of course there isn't.

- Разумеется, нет ни малейшей.

When somebody's sent here, there's no ..."

Когда уж направляют к нам, то...

Startled by the expression of distress on his pale face, she suddenly broke off.

На бледном лице Дикаря выразилось такое горе, что она остановилась, изумленная.

"Why, whatever is the matter?" she asked.

- Но что с вами? - спросила сестра.

She was not accustomed to this kind of thing in visitors. (Not that there were many visitors anyhow: or any reason why there should be many visitors.) "You're not feeling ill, are you?"

Она не привыкла к подобным эмоциям у посетителей. (Да и посетителей такого рода бывало здесь немного; да и зачем бы им сюда являться?) - Вам что, нездоровится?

He shook his head.

Он мотнул головой.

"She's my mother," he said in a scarcely audible voice.

- Она моя мать, - произнес он чуть слышно.

The nurse glanced at him with startled, horrified eyes; then quickly looked away.

Сестра вздрогнула, глянула на него с ужасом и тут же потупилась.

From throat to temple she was all one hot blush.

Лицо ее и шея запылали.

"Take me to her," said the Savage, making an effort to speak in an ordinary tone.

- Проведите меня к ней, - попросил Дикарь, силясь говорить спокойно.

Still blushing, she led the way down the ward.

Все еще краснея от стыда, она пошла с ним вдоль длинного ряда кроватей.

Faces still fresh and un-withered (for senility galloped so hard that it had no time to age the cheeks-only the heart and brain) turned as they passed.

К Дикарю поворачивались лица - свежие, без морщин (умирание шло так быстро, что не успевало коснуться щек, гасило лишь мозг и сердце).

Their progress was followed by the blank, incurious eyes of second infancy.

Дикаря провожали тупые, безразличные глаза впавших в младенчество людей.

The Savage shuddered as he looked.

Его от этих взглядов пробирала дрожь.

Linda was lying in the last of the long row of beds, next to the wall.

Кровать Линды была крайняя в ряду, стояла у стены.

Propped up on pillows, she was watching the Semi-finals of the South American Riemann-Surface Tennis Championship, which were being played in silent and diminished reproduction on the screen of the television box at the foot of the bed.

Лежа высоко на подушках, Линда смотрела полуфинал южноамериканского чемпионата по теннису на римановых поверхностях.

Hither and thither across their square of illuminated glass the little figures noiselessly darted, like fish in an aquarium-the silent but agitated inhabitants of another world.

Фигурки игроков беззвучно метались по освещенному квадрату телеэкрана, как рыбы за стеклом аквариума - немые, но мятущиеся обитатели другого мира.

Linda looked on, vaguely and uncomprehendingly smiling.

Линда глядела с зыбкой, бессмысленной улыбкой.

Her pale, bloated face wore an expression of imbecile happiness.

На ее тусклом, оплывшем лице было выражение идиотического счастья.

Every now and then her eyelids closed, and for a few seconds she seemed to be dozing.

Веки то и дело смыкались, она слегка задремывала.

Then with a little start she would wake up again-wake up to the aquarium antics of the Tennis Champions, to the Super-Vox-Wurlitzeriana rendering of "Hug me till you drug me, honey," to the warm draught of verbena that came blowing through the ventilator above her head-would wake to these things, or rather to a dream of which these things, transformed and embellished by the soma in her blood, were the marvellous constituents, and smile once more her broken and discoloured smile of infantile contentment.

Затем, чуть вздрогнув, просыпалась, опять в глазах ее мелькали, рыбками носились теннисные чемпионы; в ушах пело "Крепче жми меня, мой кролик", исполняемое электронным синтезатором "Супер-Вокс-Вурлицериана"; из вентилятора над головой шел теплый аромат вербены - и все эти образы, звуки и запахи, радужно преображенные сомой, сплетались в один чудный сон, и Линда снова улыбалась своей щербатой, блеклой, младенчески-счастливой улыбкой.

"Well, I must go," said the nurse.

- Я вас покину, - сказала сестра.

"I've got my batch of children coming.

- Сейчас придет моя группа детей.

Besides, there's Number 3."

И надо следить за пациенткой № 3.

She pointed up the ward.

- Она кивнула на кровать ближе к двери.

"Might go off any minute now.

- С минуты на минуту может кончиться.

Well, make yourself comfortable."

А вы садитесь, будьте как дома.

She walked briskly away.

- И ушла бодрой походкой.

The Savage sat down beside the bed.

Дикарь сел у постели.

"Linda," he whispered, taking her hand.

- Линда, - прошептал он, взяв ее за руку.

At the sound of her name, she turned.

Она повернулась на звук своего имени.

Her vague eyes brightened with recognition.

Мутный взгляд ее просветлел, узнавая.

She squeezed his hand, she smiled, her lips moved; then quite suddenly her head fell forward.

Она улыбнулась, пошевелила губами; затем вдруг уронила голову на грудь.

She was asleep.

Уснула.

He sat watching her-seeking through the tired flesh, seeking and finding that young, bright face which had stooped over his childhood in Malpais, remembering (and he closed his eyes) her voice, her movements, all the events of their life together.

Он вглядывался, проницая взором усталую дряблую оболочку, мысленно видя молодое, светлое лицо, склонявшееся над его детством; закрыв глаза, вспоминал ее голос, ее движения, всю их жизнь в Мальпаисе.

"Streptocock-Gee to Banbury T ..." How beautiful her singing had been!

"Баю-баю, тили-тили, скоро детке из бутыли..." Как она красиво ему пела!

And those childish rhymes, how magically strange and mysterious!

Как волшебно странны и таинственны были они, детские эти стишки!

/A, B, C, vitamin D:

А, бе, це, витамин Д -

The fat's in the liver, the cod's in the sea.

Жир в тресковой печени, а треска в воде.

He felt the hot tears welling up behind his eyelids as he recalled the words and Linda's voice as she repeated them.

В памяти оживал поющий голос Линды, и к глазам подступали горячие слезы.

And then the reading lessons: The tot is in the pot, the cat is on the mat; and the Elementary Instructions for Beta Workers in the Embryo Store.

А уроки чтения: "Кот не спит. Мне тут рай", а "Практическое руководство для бета-лаборантов эмбрионария".

And long evenings by the fire or, in summertime, on the roof of the little house, when she told him those stories about the Other Place, outside the Reservation: that beautiful, beautiful Other Place, whose memory, as of a heaven, a paradise of goodness and loveliness, he still kept whole and intact, undefiled by contact with the reality of this real London, these actual civilized men and women.

А ее рассказы в долгие вечера у очага или в летнюю пору на кровле домишка - о Заоградном мире, о дивном, прекрасном Том мире, память о котором, словно память о небесном рае добра и красоты, до сих пор жива в нем невредимо, не оскверненная и встречей с реальным Лондоном, с этими реальными цивилизованными людьми.

A sudden noise of shrill voices made him open his eyes and, after hastily brushing away the tears, look round.

За спиной у него внезапно раздались звонкие голоса, и он открыл глаза, поспешно смахнул слезы, оглянулся.

What seemed an interminable stream of identical eight-year-old male twins was pouring into the room.

В палату лился, казалось, нескончаемый поток, состоящий из восьмилетних близнецов мужского пола.

Twin after twin, twin after twin, they came-a nightmare.

Близнец за близнецом, близнец за близнецом - как в кошмарном сне.

Their faces, their repeated face-for there was only one between the lot of them-puggishly stared, all nostrils and pale goggling eyes.

Их личики (вернее, бесконечно повторяющееся лицо, одно на всех) таращились белесыми выпуклыми глазками, ноздрястые носишки были как у курносых мопсов.

Their uniform was khaki.

На всех форма цвета хаки.

All their mouths hung open.

Рты у всех раскрыты.

Squealing and chattering they entered. In a moment, it seemed, the ward was maggoty with them.

Перекрикиваясь, тараторя, ворвались они в палату и закишели повсюду.

They swarmed between the beds, clambered over, crawled under, peeped into the television boxes, made faces at the patients.

Они копошились в проходах, карабкались через кровати, пролезали под кроватями, заглядывали в телевизоры, строили рожи пациенткам.

Linda astonished and rather alarmed them.

Линда их удивила и встревожила.

A group stood clustered at the foot of her bed, staring with the frightened and stupid curiosity of animals suddenly confronted by the unknown.

Кучка их собралась у ее постели, пялясь с испуганным и тупым любопытством зверят, столкнувшихся нос к носу с неведомым.

"Oh, look, look!" They spoke in low, scared voices.

- Глянь-ка, глянь! - переговаривались они тихо.

"Whatever is the matter with her?

- Что с ней такое?

Why is she so fat?"

Почему она жирнющая такая?

They had never seen a face like hers before-had never seen a face that was not youthful and taut-skinned, a body that had ceased to be slim and upright.

Им не приходилось видеть ничего подобного - у всех и всегда ведь лицо молодое, кожа тугая, тело стройное, спина прямая.

All these moribund sexagenarians had the appearance of childish girls.

У всех лежащих здесь шестидесятилетних скоротечниц внешность девочек.

At forty-four, Linda seemed, by contrast, a monster of flaccid and distorted senility.

Сравнительно с ними Линда в свои сорок четыре года - обрюзглое дряхлое чудище.

"Isn't she awful?" came the whispered comments.

- Какая страховидная, - шептались дети.

"Look at her teeth!"

- Ты на ее зубы глянь!

Suddenly from under the bed a pug-faced twin popped up between John's chair and the wall, and began peering into Linda's sleeping face.

Неожиданно из-под кровати, между стулом Джона и стеной, вынырнул курносый карапуз и уставился на спящее лицо Линды.

"I say ..." he began; but the sentence ended prematurely in a squeal.

- Ну и... - начал он, но завизжал, не кончив.

The Savage had seized him by the collar, lifted him clear over the chair and, with a smart box on the ears, sent him howling away.

Ибо Дикарь поднял его за шиворот, пронес над стулом и отогнал подзатыльником.

His yells brought the Head Nurse hurrying to the rescue.

На визг прибежала старшая медсестра.

"What have you been doing to him?" she demanded fiercely.

- Как вы смеете трогать ребенка! - накинулась она на Дикаря.

"I won't have you striking the children."

- Я не позволю вам бить детей.

"Well then, keep them away from this bed."

- А вы зачем пускаете их к кровати?

The Savage's voice was trembling with indignation.

- Голос Дикаря дрожал от возмущения.

"What are these filthy little brats doing here at all?

- И вообще зачем тут эти чертенята?

It's disgraceful!"

Это просто безобразие!

"Disgraceful?

- Как безобразие?

But what do you mean?

Вы что?

They're being death-conditioned.

Им же здесь прививают смертонавыки.

And I tell you," she warned him truculently, "if I have any more of your interference with their conditioning, I'll send for the porters and have you thrown out."

Имейте в виду, - сказала она зло, - если вы и дальше будете мешать их смертовоспитанию, я пошлю за санитарами и вас выставят отсюда.

The Savage rose to his feet and took a couple of steps towards her.

Дикарь встал и шагнул к старшей сестре.

His movements and the expression on his face were so menacing that the nurse fell back in terror.

Надвигался он и глядел так грозно, что та отшатнулась в испуге.

With a great effort he checked himself and, without speaking, turned away and sat down again by the bed.

С превеликим усилием он сдержал себя, молча повернулся, сел опять у постели.

Reassured, but with a dignity that was a trifle shrill and uncertain, "I've warned you," said the nurse,

Несколько ободрясь, но еще нервозно, неуверенно сестра сказала: - Я вас предупредила.

"I've warned you," said the nurse, "so mind."

Так что имейте в виду.

Still, she led the too inquisitive twins away and made them join in the game of hunt-the-zipper, which had been organized by one of her colleagues at the other end of the room.

Но все же она увела чересчур любознательных близнецов в дальний конец палаты, там другая медсестра организовала уже круговую сидячую игру в "поймай молнию".

"Run along now and have your cup of caffeine solution, dear," she said to the other nurse.

- Беги, милая, подкрепись чашечкой кофеинораствора, - велела ей старшая сестра.

The exercise of authority restored her confidence, made her feel better.

Велела - и от этого вернулись к старшей уверенность и бодрый настрой.

"Now children!" she called.

- Ну-ка, детки! - повела она игру.

Linda had stirred uneasily, had opened her eyes for a moment, looked vaguely around, and then once more dropped off to sleep.

А Линда, пошевелившись неспокойно, открыла глаза, огляделась зыбким взглядом и опять забылась сном.

Sitting beside her, the Savage tried hard to recapture his mood of a few minutes before.

Сидя рядом, Дикарь старался снова умилить душу воспоминаниями.

"A, B, C, vitamin D," he repeated to himself, as though the words were a spell that would restore the dead past to life.

"А, бе, це, витамин Д", - повторял он про себя, точно магическое заклинание.

But the spell was ineffective.

Но волшба не помогала.

Obstinately the beautiful memories refused to rise; there was only a hateful resurrection of jealousies and uglinesses and miseries.

Милые воспоминания отказывались оживать; воскресало в памяти лишь ненавистное, мерзкое, горестное.

Pope with the blood trickling down from his cut shoulder; and Linda hideously asleep, and the flies buzzing round the spilt mescal on the floor beside the bed; and the boys calling those names as she passed. ... Ah, no, no!

Попе с пораненным и кровоточащим плечом; Линда в безобразно пьяном сне, и мухи жужжат над мескалем, расплесканным на полу у постели; мальчишки, орущие ей вслед позорные слова... Ох, нет, нет!

He shut his eyes, he shook his head in strenuous denial of these memories.

Он зажмурился, замотал головой, гоня от себя эти образы.

"A, B, C, vitamin D ..." He tried to think of those times when he sat on her knees and she put her arms about him and sang, over and over again, rocking him, rocking him to sleep.

"А, бе, це, витамин Д..." Он силился представить, как, посадив на колени к себе, обняв, она поет ему, баюкает, укачивает:

"A, B, C, vitamin D, vitamin D, vitamin D ..."

"А, бе, це, витамин Д, витамин Д, витамин Д..."

The Super-Vox-Wurlitzeriana had risen to a sobbing crescendo; and suddenly the verbena gave place, in the scent-circulating system, to an intense patchouli.

Волна суперэлектронной музыки поднялась к томящему крещендо; и в системе запахоснабжения вербена разом сменилась густой струею пачулей.

Linda stirred, woke up, stared for a few seconds bewilderly at the Semi-finalists, then, lifting her face, sniffed once or twice at the newly perfumed air and suddenly smiled-a smile of childish ecstasy.

Линда заворочалась, проснулась, уставилась непонимающе на полуфиналистов в телевизоре, затем, подняв голову, вдохнула обновленный аромат и улыбнулась ребячески-блаженно.

"Pope!" she murmured, and closed her eyes.

- Попе! - пробормотала она и закрыла глаза.

"Oh, I do so like it, I do ..." She sighed and let herself sink back into the pillows.

- О, как мне хорошо, как... - Со вздохом она опустилась на подушку.

"But, Linda!" The Savage spoke imploringly,

- Но, Линда! - произнес Джон.

"Don't you know me?"

- Неужели ты не узнаешь меня?

He had tried so hard, had done his very best; why wouldn't she allow him to forget?

- Так мучительно он гонит от себя былую мерзость; почему же у Линды опять Попе на уме и на языке?

He squeezed her limp hand almost with violence, as though he would force her to come back from this dream of ignoble pleasures, from these base and hateful memories-back into the present, back into reality: the appalling present, the awful reality-but sublime, but significant, but desperately important precisely because of the imminence of that which made them so fearful.

Чуть не до боли сжал Дикарь ее вялую руку, как бы желая силой пробудить Линду от этих постыдных утех, от низменных и ненавистных образов прошлого, вернуть Линду в настоящее, в действительность; в страшную действительность, в ужасную, но возвышенную, значимую, донельзя важную именно из-за неотвратимости и близости того, что наполняет эту действительность ужасом.

"Don't you know me, Linda?"

- Неужели не узнаешь меня, Линда?

He felt the faint answering pressure of her hand.

Он ощутил слабое ответное пожатие руки.

The tears started into his eyes.

Глаза его наполнились слезами.

He bent over her and kissed her.

Он наклонился, поцеловал Линду.

Her lips moved.

Губы ее шевельнулись.

"Pope!" she whispered again, and it was as though he had had a pailful of ordure thrown in his face.

- Попе! - прошептала она, и точно ведром помоев окатили Джона.

Anger suddenly boiled up in him.

Гнев вскипел в нем.

Balked for the second time, the passion of his grief had found another outlet, was transformed into a passion of agonized rage.

Яростное горе, которому вот уже дважды помешали излиться слезами, обратилось в горестную ярость.

"But I'm John!" he shouted.

- Но я же Джон!

"I'm John!"

Я Джон!

And in his furious misery he actually caught her by the shoulder and shook her.

- И в страдании, в неистовстве своем он схватил ее за плечо и потряс.

Linda's eyes fluttered open; she saw him, knew him-" John! "-but situated the real face, the real and violent hands, in an imaginary world-among the inward and private equivalents of patchouli and the Super-Wurlitzer, among the transfigured memories and the strangely transposed sensations that constituted the universe of her dream.

Веки Линды дрогнули и раскрылись; она увидела его, узнала - "Джон!" - но перенесла это лицо, эти реальные, больно трясущие руки в воображаемый, внутренний свой мир дивно претворенной супермузыки и пачулей, расцвеченных воспоминаний, причудливо смещенных восприятий.

She knew him for John, her son, but fancied him an intruder into that paradisal Malpais where she had been spending her soma-holiday with Pope.

Это Джон, ее сын, но ей вообразилось, что он вторгся в райский Мальпаис, где она наслаждалась сомоотдыхом с Попе.

He was angry because she liked Pope, he was shaking her because Pope was there in the bed-as though there were something wrong, as though all civilized people didn't do the same.

Джон сердится, потому что она любит Попе; Джон трясет ее, потому что Попе с ней рядом в постели, - и разве в этом что-то нехорошее, разве не все цивилизованные люди так любятся?

"Every one belongs to every ..."

- Каждый принадлежит вс...

Her voice suddenly died into an almost inaudible breathless croaking. Her mouth fell open: she made a desperate effort to fill her lungs with air. But it was as though she had forgotten how to breathe.

Г олос ее вдруг перешел в еле слышное, задыхающееся хрипенье; рот раскрылся, отчаянно хватая воздух, но легкие словно разучились дышать.

She tried to cry out-but no sound came; only the terror of her staring eyes revealed what she was suffering.

Она тужилась крикнуть - и не могла издать ни звука; лишь выпученные глаза вопили о лютой муке.

Her hands went to her throat, then clawed at the air-the air she could no longer breathe, the air that, for her, had ceased to exist.

Она подняла руки к горлу, скрюченными пальцами ловя воздух, - воздух, который не могла уже поймать, которым кончила уже дышать.

The Savage was on his feet, bent over her.

Дикарь вскочил, нагнулся ближе.

"What is it, Linda?

- Что с тобой, Линда?

What is it?"

Что с тобой?

His voice was imploring; it was as though he were begging to be reassured.

- В голосе его была мольба; он словно хотел, чтобы его разуверили, успокоили.

The look she gave him was charged with an unspeakable terror-with terror and, it seemed to him, reproach.

Во взгляде Линды он прочел невыразимый ужас и, как показалось ему, упрек.

She tried to raise herself in bed, but fell back on to the pillows. Her face was horribly distorted, her lips blue.

Она приподнялась, упала опять в подушки, лицо все искажено, губы синие.

The Savage turned and ran up the ward.

Дикарь кинулся за помощью.

"Quick, quick!" he shouted.

- Скорей, скорей! - кричал он.

"Quick!"

- Скорее же!

Standing in the centre of a ring of zipper-hunting twins, the Head Nurse looked round.

Стоявшая в центре игрового круга старшая сестра обернулась к Дикарю.

The first moment's astonishment gave place almost instantly to disapproval.

На лице ее мелькнуло удивление и тут же уступило место осуждению.

"Don't shout!

- Не кричите!

Think of the little ones," she said, frowning.

Подумайте о детях, - сказала она, хмурясь.

"You might decondition ... But what are you doing?" He had broken through the ring.

- Вы можете расстроить... Да что это вы делаете? (Он ворвался в круг).

"Be careful!" A child was yelling.

Осторожней! (Задетый им ребенок запищал).

"Quick, quick!"

- Скорее, скорее!

He caught her by the sleeve, dragged her after him.

- Дикарь схватил ее за рукав, потащил за собой.

"Quick!

- Скорей!

Something's happened.

Произошло несчастье.

I've killed her."

Я убил ее.

By the time they were back at the end of the ward Linda was dead.

К тому времени, как он вернулся к материной постели, Линда была уже мертва.

The Savage stood for a moment in frozen silence, then fell on his knees beside the bed and, covering his face with his hands, sobbed uncontrollably.

Дикарь застыл в оцепенелом молчании, затем упал у изголовья на колени и, закрыв лицо руками, разрыдался.

The nurse stood irresolute, looking now at the kneeling figure by the bed (the scandalous exhibition!) and now (poor children!) at the twins who had stopped their hunting of the zipper and were staring from the other end of the ward, staring with all their eyes and nostrils at the shocking scene that was being enacted round Bed 20.

В нерешимости сестра стояла, глядя то на коленопреклоненного (постыднейшая невоспитанность!), то на близнецов (бедняжки дети!), которые, прекратив игру, пялились с того конца палаты, таращились и глазами, и ноздрями на скандальное зрелище.

Should she speak to him? try to bring him back to a sense of decency? remind him of where he was? of what fatal mischief he might do to these poor innocents?

Заговорить с ним? Попытаться его урезонить?

Undoing all their wholesome death-conditioning with this disgusting outcry-as though death were something terrible, as though any one mattered as much as all that!

Чтобы он вспомнил, где находится, осознал, какой роковой вред наносит бедным малюткам, как расстраивает все их здоровые смертонавыки этим своим отвратительным взрывом эмоций... Как будто смерть - что-то ужасное, как будто из-за какой-то одной человеческой особи нужно рыдать!

It might give them the most disastrous ideas about the subject, might upset them into reacting in the entirely wrong, the utterly anti-social way.

У детей могут возникнуть самые пагубные представления о смерти, могут укорениться совершенно неверные, крайне антиобщественные рефлексы и реакции.

She stepped forward, she touched him on the shoulder.

Подойдя вплотную к Дикарю, она тронула его за плечо.

"Can't you behave?" she said in a low, angry voice.

- Нельзя ли вести себя прилично! - негромко, сердито сказала она.

But, looking around, she saw that half a dozen twins were already on their feet and advancing down the ward. The circle was disintegrating.

Но тут, оглянувшись, увидела, что игровой круг распадается, что полдесятка близнецов уже поднялось на ноги и направляется к Дикарю.

In another moment ... No, the risk was too great; the whole Group might be put back six or seven months in its conditioning.

Еще минута, и... Нет, этим рисковать нельзя; смертовоспитание всей группы может быть отброшено назад на шесть-семь месяцев.

She hurried back towards her menaced charges.

Она поспешила к своим питомцам, оказавшимся под такой угрозой.

"Now, who wants a chocolate eclair?" she asked in a loud, cheerful tone.

- А кому дать шоколадное пирожное? - спросила она громко и задорно.

"Me!" yelled the entire Bokanovsky Group in chorus.

- Мне! - хором заорала вся группа Бокановского.

Bed 20 was completely forgotten.

И тут же кровать № 20 была позабыта.

"Oh, God, God, God ..." the Savage kept repeating to himself.

"О Боже, Боже, Боже..." - твердил мысленно Дикарь.

In the chaos of grief and remorse that filled his mind it was the one articulate word.

В сумятице горя и раскаяния, наполнявшей его мозг, одно лишь четкое осталось это слово.

"God!" he whispered it aloud.

- Боже! - прошептал он.

"God ..."

- Боже...

"Whatever is he saying?" said a voice, very near, distinct and shrill through the warblings of the Super-Wurlitzer.

- Что это он бормочет? - звонко раздался рядом голосок среди трелей супермузыки.

The Savage violently started and, uncovering his face, looked round.

Сильно вздрогнув, Дикарь отнял руки от лица, обернулся.

Five khaki twins, each with the stump of a long eclair in his right hand, and their identical faces variously smeared with liquid chocolate, were standing in a row, puggily goggling at him.

Пятеро одетых в хаки близнецов - в правой руке у всех недоеденное пирожное, и одинаковые лица по-разному измазаны шоколадным кремом -стояли рядком и таращились на него, как мопсы.

They met his eyes and simultaneously grinned.

Он повернулся к ним - они дружно и весело оскалили зубки.

One of them pointed with his eclair butt.

Один ткнул в Линду недоеденным пирожным.

"Is she dead?" he asked.

- Умерла уже? - спросил он.

The Savage stared at them for a moment in silence.

Дикарь молча поглядел на них.

Then in silence he rose to his feet, in silence slowly walked towards the door.

Молча встал, молча и медленно пошел к дверям.

"Is she dead?" repeated the inquisitive twin trotting at his side.

- Умерла уже? - повторил любознательный близнец, семеня у Дикаря под локтем.

The Savage looked down at him and still without speaking pushed him away.

Дикарь покосился на него и, по-прежнему молча, оттолкнул прочь.

The twin fell on the floor and at once began to howl.

Близнец упал на пол и моментально заревел.

The Savage did not even look round.

Дикарь даже не оглянулся.

Chapter Fifteen

Глава пятнадцатая

THE menial staff of the Park Lane Hospital for the Dying consisted of one hundred and sixty-two Deltas divided into two Bokanovsky Groups of eighty-four red headed female and seventy-eight dark dolycho-cephalic male twins, respectively.

Низший обслуживающий персонал Парк-лейнской умиральницы состоял из двух групп Бокановского, а именно из восьмидесяти четырех светло-рыжих дельтовичек и семидесяти восьми чернявых длинноголовых дельтовиков.

At six, when their working day was over, the two Groups assembled in the vestibule of the Hospital and were served by the Deputy Sub-Bursar with their soma ration.

В шесть часов, когда заканчивался их рабочий день, обе эти близнецовые группы собирались в вестибюле умиральницы, и помощник подказначея выдавал им дневную порцию сомы.

From the lift the Savage stepped out into the midst of them.

Выйдя из лифта, Дикарь очутился в их гуще.

But his mind was elsewhere-with death, with his grief, and his remorse; me-chanicaly, without consciousness of what he was doing, he began to shoulder his way through the crowd.

Но мыслями его по-прежнему владели смерть, скорбь, раскаяние; рассеянно и машинально он стал проталкиваться сквозь толпу.

"Who are you pushing?

- Чего толкается?

Where do you think you're going?"

Куда он прется?

High, low, from a multitude of separate throats, only two voices squeaked or growled.

Из множества ртов (с двух уровней - повыше и пониже) звучали всего лишь два голоса -тоненький и грубый.

Repeated indefinitely, as though by a train of mirrors, two faces, one a hairless and freckled moon haloed in orange, the other a thin, beaked bird-mask, stubbly with two days' beard, turned angrily towards him.

Бесконечно повторяясь, точно в коридоре зеркал, два лица - гладкощекий, веснушчатый лунный лик в оранжевом облачке волос и узкая, клювастая, со вчера небритая физиономия - сердито поворачивались к нему со всех сторон.

Their words and, in his ribs, the sharp nudging of elbows, broke through his unawareness. He woke once more to external reality, looked round him, knew what he saw-knew it, with a sinking sense of horror and disgust, for the recurrent delir- ium of his days and nights, the nightmare of swarming indistinguishable sameness.

Ворчанье, писк, острые локти дельт, толкающие под ребра, заставили его очнуться. Он огляделся и с тошнотным чувством ужаса и отвращения увидел, что снова его окружает неотвязный бред, круглосуточный кошмар роящейся, неразличимой одинаковости.

Twins, twins. ... Like maggots they had swarmed defil-ingly over the mystery of Linda's death.

Близнецы, близнецы... Червячками кишели они в палате Линды, оскверняя таинство ее смерти.

Maggots again, but larger, full grown, they now crawled across his grief and his repentance.

И здесь опять кишат, но уже взрослыми червями, ползают по его горю и страданию.

He halted and, with bewildered and horrified eyes, stared round him at the khaki mob, in the midst of which, overtopping it by a full head, he stood.

Он остановился, испуганными глазами окинул эту одетую в хаки толпу, над которой возвышался на целую голову.

"How many goodly creatures are there here!" The singing words mocked him derisively.

"Сколько вижу я красивых созданий! - поплыли в памяти, дразня и насмехаясь, поющие слона.

"How beauteous mankind is!

- Как прекрасен род людской!

O brave new world ..."

О дивный новый мир..."

"Soma distribution!" shouted a loud voice.

- Начинаем раздачу сомы! - объявил громкий голос.

"In good order, please.

- Прошу в порядке очереди.

Hurry up there."

Без задержек.

A door had been opened, a table and chair carried into the vestibule.

В боковую дверь уже внесли столик и стул.

The voice was that of a jaunty young Alpha, who had entered carrying a black iron cash-box.

Объявивший о раздаче бойкий молодой альфовик принес с собой черный железный сейфик.

A murmur of satisfaction went up from the expectant twins.

Толпа встретила раздатчика негромким и довольным гулом.

They forgot all about the Savage.

О Дикаре уже забыли.

Their attention was now focused on the black cash-box, which the young man had placed on the table, and was now in process of unlocking.

Внимание сосредоточилось на черном ящике, поставленном на стол. Альфовик отпер его.

The lid was lifted.

Поднял крышку.

"Oo-oh!" said all the hundred and sixty-two simultaneously, as though they were looking at fireworks.

- О-о! - выдохнули разом все сто шестьдесят две дельты, точно перед ними вспыхнул фейерверк.

The young man took out a handful of tiny pill-boxes.

Раздатчик вынул горсть коробочек.

"Now," he said peremptorily, "step forward, please.

- Ну-ка, - сказал он повелительно, - прошу подходить.

One at a time, and no shoving."

По одному, без толкотни.

One at a time, with no shoving, the twins stepped forward.

По одному и без толкотни близнецы стали подходить.

First two males, then a female, then another male, then three females, then ...

Двое чернявых, рыжая, еще чернявый, за ним три рыжие, за ними...

The Savage stood looking on.

Дикарь все глядел.

"O brave new world, O brave new world ..." In his mind the singing words seemed to change their tone.

"О дивный мир! О дивный новый мир..." Поющие слова зазвучали уже по-иному.

They had mocked him through his misery and remorse, mocked him with how hideous a note of cynical derision!

Уже не насмешкой над ним, горюющим и кающимся, не злорадной и наглой издевкой.

Fiendishly laughing, they had insisted on the low squalor, the nauseous ugliness of the nightmare.

Не дьявольским смехом, усугубляющим гнусное убожество, тошное уродство кошмара.

Now, suddenly, they trumpeted a call to arms.

Теперь они вдруг зазвучали трубным призывом к обновлению, к борьбе.

"O brave new world!"

"О дивный новый мир!"

Miranda was proclaiming the possibility of loveliness, the possibility of transforming even the nightmare into something fine and noble.

Миранда возвещает, что мир красоты возможен, что даже этот кошмар можно преобразить в нечто прекрасное и высокое.

"O brave new world!"

"О дивный новый мир!"

It was a challenge, a command.

Это призыв, приказ.

"No shoving there now!" shouted the Deputy Sub-Bursar in a fury.

- Кончайте толкотню! - гаркнул альфовик.

He slammed down he lid of his cash-box.

Захлопнул крышку ящика.

"I shall stop the distribution unless I have good behaviour."

- Я прекращу раздачу, если не восстановится порядок.

The Deltas muttered, jostled one another a little, and then were still.

Дельты поворчали, потолкались и успокоились.

The threat had been effective.

Угроза подействовала.

Deprivation of soma-appalling thought!

Остаться без сомы - какой ужас!

"That's better," said the young man, and reopened his cash-box.

- Вот так-то, - сказал альфовик и опять открыл ящик.

Linda had been a slave, Linda had died; others should live in freedom, and the world be made beautiful.

Линда жила и умерла рабыней; остальные должны жить свободными, мир нужно сделать прекрасным.

A reparation, a duty.

В этом его долг, его покаяние.

And suddenly it was luminously clear to the Savage what he must do; it was as though a shutter had been opened, a curtain drawn back.

И внезапно Дикаря озарило, что именно надо сделать, точно ставни распахнулись, занавес отдернулся.

"Now," said the Deputy Sub-Bursar. Another khaki female stepped forward.

- Следующий, - сказал раздатчик.

"Stop!" called the Savage in a loud and ringing voice. "Stop!"

- Остановитесь! - воскликнул Дикарь громогласно - Остановитесь!

He pushed his way to the table; the Deltas stared at him with astonishment.

Он протиснулся к столу; дельты глядели на него удивленно.

"Ford!" said the Deputy Sub-Bursar, below his breath.

- Господи Форде! - пробормотал раздатчик.

"It's the Savage."

- Это Дикарь.

He felt scared.

- Раздатчику стало страшновато.

"Listen, I beg of you," cried the Savage earnestly.

- Внемлите мне, прошу вас, - произнес горячо Дикарь.

"Lend me your ears ..." He had never spoken in public before, and found it very difficult to express what he wanted to say.

- Приклоните слух... - Ему никогда прежде не случалось говорить публично, и очень трудно было с непривычки найти нужные слова.

"Don't take that horrible stuff.

- Не троньте эту мерзость.

It's poison, it's poison."

Это яд, это отрава.

"I say, Mr. Savage," said the Deputy Sub-Bursar, smiling propitiatingly.

- Послушайте, мистер Дикарь, - сказал раздатчик, улыбаясь льстиво и успокоительно.

"Would you mind letting me ..."

- Вы мне позволите...

"Poison to soul as well as body."

- Отрава и для тела, и для души.

"Yes, but let me get on with my distribution, won't you?

- Да, но позвольте мне, пожалуйста, продолжить мою работу.

There's a good fellow."

Будьте умницей.

With the cautious tenderness of one who strokes a notoriously vicious animal, he patted the Savage's arm.

- Осторожным, мягким движением человека, имеющего дело с заведомо злобным зверем, он погладил Дикаря по руке.

"Just let me ..."

- Позвольте мне только...

"Never!" cried the Savage.

- Ни за что! - крикнул Дикарь.

"But look here, old man ..."

- Но поймите, дружище...

"Throw it all away, that horrible poison."

- Не раздавайте, а выкиньте вон всю эту мерзкую отраву.

The words "Throw it all away" pierced through the enfolding layers of incomprehension to the quick of the Delta's consciousness.

Слова "выкиньте вон" пробили толщу непонимания, дошли до мозга дельт.

An angry murmur went up from the crowd.

Толпа сердито загудела.

"I come to bring you freedom," said the Savage, turning back towards the twins.

- Я пришел дать вам свободу, - воскликнул Дикарь, поворачиваясь опять к дельтам.

"I come ..."

- Я пришел...

The Deputy Sub-Bursar heard no more; he had slipped out of the vestibule and was looking up a number in the telephone book.

Дальше раздатчик уже не слушал; выскользнув из вестибюля в боковую комнату, он спешно залистал там телефонную книгу.

"Not in his own rooms," Bernard summed up.

- Итак, дома его нет.

"Not in mine, not in yours.

И у меня его нет, и у тебя нет, - недоумевал Бернард.

Not at the Aphroditaum; not at the Centre or the College.

- И в "Афродитеуме", и в Центре, и в институте его нет.

Where can he have got to?"

Куда ж он мог деваться?

Helmholtz shrugged his shoulders.

Гельмгольц пожал плечами.

They had come back from their work expecting to find the Savage waiting for them at one or other of the usual meeting-places, and there was no sign of the fellow.

Они ожидали, придя с работы, застать Дикаря в одном из обычных мест встречи, но тот как в воду канул.

Which was annoying, as they had meant to nip across to Biarritz in Helm-holtz's four-seater sporticopter.

Досадно - они ведь собрались слетать сейчас в Биарриц на четырехместном спортолете Гельмгольца.

They'd be late for dinner if he didn't come soon.

Так и к обеду можно опоздать.

"We'll give him five more minutes," said Helmholtz.

- Подождем еще пять минут, - сказал Гельмгольц.

"If he doesn't turn up by then, we'll ..."

- И если не явится, то...

The ringing of the telephone bell interrupted him.

Зазвенел телефон.

He picked up the receiver.

Гельмгольц взял трубку.

"Hullo.

- Алло.

Speaking."

Я вас слушаю.

Then, after a long interval of listening, "Ford in Flivver!" he swore.

- Длинная пауза, и затем: - Форд побери! -выругался Гельмгольц.

"I'll come at once."

- Буду сейчас же.

"What is it?" Bernard asked.

- Что там такое? - спросил Бернард.

"A fellow I know at the Park Lane Hospital," said Helmholtz.

- Это знакомый - из Парк-лейнской умиральницы.

"The Savage is there.

Там у них Дикарь буйствует.

Seems to have gone mad.

Видимо, помешался.

Anyhow, it's urgent.

Времени терять нельзя.

Will you come with me?"

Летишь со мной?

Together they hurried along the corridor to the lifts.

И они побежали к лифту.

"But do you like being slaves?" the Savage was saying as they entered the Hospital.

- Неужели вам любо быть рабами? - услышали они голос Дикаря, войдя в вестибюль умиральницы.

His face was flushed, his eyes bright with ardour and indignation. "Do you like being babies?

Дикарь раскраснелся, глаза горели страстью и негодованием, - любо быть младенцами?

Yes, babies. Mewling and puking," he added, exasperated by their bestial stupidity into throwing insuits at those he had come to save.

Вы - сосунки, могущие лишь вякать и мараться, -бросил он дельтам в лицо, выведенный из себя животной тупостью тех, кого пришел освободить.

The insults bounced off their carapace of thick stupidity; they stared at him with a blank expression of dull and sullen resentment in their eyes.

Но оскорбления отскакивали от толстого панциря; в непонимающих взглядах была лишь тупая и хмурая неприязнь.

"Yes, puking!" he fairly shouted.

- Да, сосунки! - еще громче крикнул он.

Grief and remorse, compassion and duty-all were forgotten now and, as it were, absorbed into an intense overpowering hatred of these less than human monsters.

Скорбь и раскаяние, сострадание и долг - теперь все было позабыто, все поглотила густая волна ненависти к этим недочеловекам.

"Don't you want to be free and men?

- Неужели не хотите быть свободными, быть людьми?

Don't you even understand what manhood and freedom are?"

Или вы даже не понимаете, что такое свобода и что значит быть людьми?

Rage was making him fluent; the words came easily, in a rush.

- Гнев придал ему красноречия, слова лились легко.

"Don't you?" he repeated, but got no answer to his question.

- Не понимаете? - повторил он и опять не получил ответа.

"Very well then," he went on grimly.

- Что ж, хорошо, - произнес он сурово.

"I'll teach you; I'll make you be free whether you want to or not."

- Я научу вас, освобожу вас наперекор вам самим.

And pushing open a window that looked on to the inner court of the Hospital, he began to throw the little pill-boxes of soma tablets in handfuls out into the area.

- И, растворив толчком окно, выходящее во внутренний двор, он стал горстями швырять туда коробочки с таблетками сомы.

For a moment the khaki mob was silent, petrified, at the spectacle of this wanton sacrilege, with amazement and horror.

При виде такого святотатства одетая в хаки толпа окаменела от изумления и ужаса.

"He's mad," whispered Bernard, staring with wide open eyes.

- Он сошел с ума, - прошептал Бернард, широко раскрыв глаза.

"They'll kill him.

- Они убьют его.

They'll ..."

Они...

A great shout suddenly went up from the mob; a wave of movement drove it menacingly towards the Savage.

Толпа взревела, грозно качнулась, двинулась на Дикаря.

"Ford help him!" said Bernard, and averted his eyes.

- Спаси его Форд, - сказал Бернард, отворачиваясь.

"Ford helps those who help themselves."

- На Форда надейся, а сам не плошай!

And with a laugh, actually a laugh of exultation, Helmholtz Watson pushed his way through the crowd.

- И со смехом (да, с ликующим смехом!) Гельмгольц кинулся на подмогу сквозь толпу.

"Free, free!" the Savage shouted, and with one hand continued to throw the soma into the area while, with the other, he punched the indistinguishable faces of his assailants.

- Свобода, свобода! - восклицал Дикарь, правой рукой вышвыривая сому, а левой, сжатой в кулак, нанося удары по лицам, неотличимым одно от другого.

"Free!"

- Свобода!

And suddenly there was Helmholtz at his side-"Good old Helmholtz! "-also punching-"Men at last! "-and in the interval also throwing the poison out by handfuls through the open window.

И внезапно рядом с ним оказался Гельмгольц. "Молодчина Гельмгольц!" И тоже стал швырять горстями отраву в распахнутое окно.

"Yes, men! men!" and there was no more poison left.

- Да, люди, люди! - И вот уже выкинута вся сома.

He picked up the cash-box and showed them its black emptiness.

Дикарь схватил ящик, показал дельтам черную его пустоту:

"You're free!"

- Вы свободны!

Howling, the Deltas charged with a redoubled fury.

С ревом, с удвоенной яростью толпа опять хлынула на обидчиков.

Hesitant on the fringes of the battle. "They're done for," said Bernard and, urged by a sudden impulse, ran forward to help them; then thought better of it and halted; then, ashamed, stepped forward again; then again thought better of it, and was standing in an agony of humiliated indecision-thinking that they might be killed if he didn't help them, and that he might be killed if he did-when (Ford be praised!), goggle-eyed and swine-snouted in their gas-masks, in ran the police.

- Они пропали, - вырвалось у Бернарда, в замешательстве стоявшего в стороне от схватки. И, охваченный внезапным порывом, он бросился было на помощь друзьям; остановился, колеблясь; устыженно шагнул вперед; снова замялся и так стоял в муке стыда и боязни - без него ведь их убьют, а если присоединится, самого его убить могут. Но тут (благодарение Форду!) в вестибюль вбежали полицейские в очкастых свинорылых противогазных масках.

Bernard dashed to meet them.

Бернард метнулся им навстречу.

He waved his arms; and it was action, he was doing something.

Замахал руками - теперь и он участвовал, делал что-то!

He shouted

Закричал.

"Help!" several times, more and more loudly so as to give himself the illusion of helping.

- Спасите! Спасите! - все громче и громче, точно этим криком и сам спасал.

"Help!

- Спасите!

Help! HELP!"

Спасите!

The policemen pushed him out of the way and got on with their work.

Оттолкнув его, чтоб не мешал, полицейские принялись за дело.

Three men with spraying machines buckled to their shoulders pumped thick clouds of soma vapour into the air.

Трое, действуя заплечными распылителями, заполнили весь воздух клубами парообразной сомы.

Two more were busy round the portable Synthetic Music Box.

Двое завозились у переносного устройства синтетической музыки.

Carrying water pistols charged with a powerful anaesthetic, four others had pushed their way into the crowd and were methodically laying out, squirt by squirt, the more ferocious of the fighters.

Еще четверо - с водяными пистолетами в руках, заряженными мощным анестезирующим средством, - врезались в толпу и методически стали валить с ног самых ярых бойцов одного за другим.

"Quick, quick!" yelled Bernard.

- Быстрей, быстрей! - вопил Бернард.

"They'll be killed if you don't hurry.

- Быстрей, а то их убьют.

They'll ... Oh!" Annoyed by his chatter, one of the policemen had given him a shot from his water pistol.

Упп... - Раздраженный его криками, один из полицейских пальнул в него из водяного пистолета.

Bernard stood for a second or two wambling unsteadily on legs that seemed to have lost their bones, their tendons, their muscles, to have become mere sticks of jelly, and at last not even jelly-water: he tumbled in a heap on the floor.

Секунду-две Бернард покачался на ногах, ставших ватными, желеобразными, жидкими, как вода, и мешком свалился на пол.

Suddenly, from out of the Synthetic Music Box a Voice began to speak. The Voice of Reason, the Voice of Good Feeling. The sound-track roll was unwinding itself in Synthetic Anti-Riot Speech Number Two (Medium Strength). Straight from the depths of a non-existent heart,

Из музыкального устройства раздался Голос. Голос Разума, Голос Добросердия. Зазвучал синтетический "Призыв к порядку" № 2 (средней интенсивности).

"My friends, my friends!" said the Voice so pathetically, with a note of such infinitely tender reproach that, behind their gas masks, even the policemen's eyes were momentarily dimmed with tears, "what is the meaning of this?

-Друзья мои, друзья мои! - воззвал Голос из самой глубины своего несуществующего сердца с таким бесконечно ласковым укором, что даже глаза полицейских за стеклами масок на миг замутились слезами.

Why aren't you all being happy and good together?

- Зачем вся эта сумятица? Зачем? Соединимся в счастье и добре.

Happy and good," the Voice repeated.

В счастье и добре, - повторил Голос.

"At peace, at peace."

- В мире и покое.

It trembled, sank into a whisper and momentarily expired.

- Голос дрогнул, сникая до шепота, истаивая.

"Oh, I do want you to be happy," it began, with a yearning earnestness.

- О, как хочу я, чтоб вы были счастливы, -зазвучал он опять с тоскующей сердечностью.

"I do so want you to be good!

- Как хочу я, чтобы вы были добры!

Please, please be good and ..."

Прошу вас, прошу вас, отдайтесь добру и...

Two minutes later the Voice and the soma vapour had produced their effect.

В две минуты Г олос, при содействии паров сомы, сделал свое дело.

In tears, the Deltas were kissing and hugging one another-half a dozen twins at a time in a comprehensive embrace.

Дельты целовались в слезах и обнимались по пять-шесть близнецов сразу.

Even Helmholtz and the Savage were almost crying.

Даже Гельмгольц и Дикарь чуть не плакали.

A fresh supply of pill-boxes was brought in from the Bursary; a new distribution was hastily made and, to the sound of the Voice's richly affectionate, baritone valedictions, the twins dispersed, blubbering as though their hearts would break.

Из хозяйственной части принесли упаковки сомы; спешно организовали новую раздачу, и под задушевные, сочно-баритональные напутствия Голоса дельты разошлись восвояси, растроганно рыдая.

"Good-bye, my dearest, dearest friends, Ford keep you!

- До свидания, милые-милые мои, храни вас Форд!

Good-bye, my dearest, dearest friends, Ford keep you.

До свидания, милые милые мои, храни вас Форд.

Good-bye my dearest, dearest

До свидания, милые-милые.

When the last of the Deltas had gone the policeman switched off the current.

Когда ушли последние дельты, полицейский выключил устройство.

The angelic Voice fell silent.

Ангельский Голос умолк.

"Will you come quietly?" asked the Sergeant, "or must we anaesthetize?"

- Пойдете по-хорошему? - спросил сержант. - Или придется вас анестезировать?

He pointed his water pistol menacingly.

- Он с угрозой мотнул своим водяным пистолетом.

"Oh, we'll come quietly," the Savage answered, dabbing alternately a cut lip, a scratched neck, and a bitten left hand.

- Пойдем по-хорошему, - ответил Дикарь, утирая кровь с рассеченной губы, с исцарапанной шеи, с укушенной левой руки.

Still keeping his handkerchief to his bleeding nose Helmholtz nodded in confirmation.

Прижимая к разбитому носу платок, Гельмгольц кивнул подтверждающе.

Awake and having recovered the use of his legs, Bernard had chosen this moment to move as inconspicuously as he could towards the door.

Очнувшись, почувствовав под собой ноги, Бернард понезаметней направился в этот момент к выходу.

"Hi, you there," called the Sergeant, and a swine-masked policeman hurried across the room and laid a hand on the young man's shoulder.

- Эй, вы там! - окликнул его сержант, и свинорылый полисмен пустился следом, положил руку Бернарду на плечо.

Bernard turned with an expression of indignant innocence.

Бернард обернулся с невинно обиженным видом.

Escaping?

Что вы!

He hadn't dreamed of such a thing.

У него и в мыслях не было убегать.

"Though what on earth you want me for," he said to the Sergeant, "I really can't imagine."

- Хотя для чего я вам нужен, - сказал он сержанту, - понятия не имею.

"You're a friend of the prisoner's, aren't you?"

- Вы ведь приятель задержанных?

"Well ..." said Bernard, and hesitated.

- Видите ли... - начал Бернард и замялся.

No, he really couldn't deny it.

Нет, отрицать невозможно.

"Why shouldn't I be?" he asked.

- А что в этом такого? - спросил он.

"Come on then," said the Sergeant, and led the way towards the door and the waiting police car.

- Пройдемте, - сказал сержант и повел их к ожидающей у входа полицейской машине.

Chapter Sixteen

Глава шестнадцатая

THE ROOM into which the three were ushered was the Controller's study.

Всех троих пригласили войти в кабинет Главноуправителя.

"His fordship will be down in a moment."

- Его Фордейшество спустится через минуту.

The Gamma butler left them to themselves.

- И дворецкий в гамма-ливрее удалился.

Helmholtz laughed aloud. "It's more like a caffeine-solution party than a trial," he said, and let himself fall into the most luxurious of the pneumatic arm-chairs.

- Нас будто не на суд привели, а на кофеинопитие, - сказал со смехом Гельмгольц, погружаясь в самое роскошное из пневматических кресел.

"Cheer up, Bernard," he added, catching sight of his friend's green unhappy face.

- Не вешай носа, Бернард, - прибавил он, взглянув на друга, зеленовато-бледного от тревоги.

But Bernard would not be cheered; without answering, without even looking at Helmholtz, he went and sat down on the most uncomfortable chair in the room, carefully chosen in the obscure hope of somehow deprecating the wrath of the higher powers.

Но Бернард не поднял головы; не отвечая, даже не глядя на Гельмгольца, он присел на самом жестком стуле в смутной надежде как-то отвратить этим гнев Власти.

The Savage meanwhile wandered restlessly round the room, peering with a vague superficial inquisitiveness at the books in the shelves, at the sound-track rolls and reading machine bobbins in their numbered pigeon-holes.

А Дикарь неприкаянно бродил вдоль стен кабинета, скользя рассеянным взглядом по корешкам книг на полках, по нумерованным ячейкам с роликами звукозаписи и бобинами для читальных машин.

On the table under the window lay a massive volume bound in limp black leather-surrogate, and stamped with large golden T's.

На столе под окном лежал массивный том, переплетенный в мягкую черную искусственную кожу, на которой были вытиснены большие золотые знаки "Т".

He picked it up and opened it. MY LIFE AND WORK, BY OUR FORD.

Дикарь взял том в руки, раскрыл "Моя жизнь и работа", писание Господа нашего Форда.

The book had been published at Detroit by the Society for the Propa- gation of Fordian Knowledge.

Издано в Детройте Обществом фордианских знаний.

Idly he turned the pages, read a sentence here, a paragraph there, and had just come to the conclusion that the book didn't interest him, when the door opened, and the Resident World Controller for Western Europe walked briskly into the room.

Полистав страницы, прочтя тут фразу, там абзац, он сделал вывод, что книга неинтересная, и в это время отворилась дверь, и энергичным шагом вошел Постоянный Главноуправитель Западной Европы.

Mustapha Mond shook hands with all three of them; but it was to the Savage that he addressed himself.

Пожав руки всем троим, Мустафа Монд обратился к Дикарю.

"So you don't much like civilization, Mr. Savage," he said.

- Итак, вам не очень-то нравится цивилизация, мистер Дикарь.

The Savage looked at him.

Дикарь взглянул на Главноуправителя.

He had been prepared to lie, to bluster, to remain sullenly unresponsive; but, reassured by the good-humoured intelligence of the Controller's face, he decided to tell the truth, straightforwardly.

Он приготовился лгать, шуметь, молчать угрюмо; но лицо Монда светилось беззлобным умом, и ободренный Дикарь решил говорить правду напрямик.

"No." He shook his head.

- Да, не нравится.

Bernard started and looked horrified.

Бернард вздрогнул, на лице его выразился страх.

What would the Controller think?

Что подумает Главноуправитель?

To be labelled as the friend of a man who said that he didn't like civilization-said it openly and, of all people, to the Controller-it was terrible.

Числиться в друзьях человека, который говорит, что ему не нравится цивилизация, говорит открыто, и кому? Самому Главноуправителю! Это ужасно.

"But, John," he began.

- Ну что ты, Джон... - начал Бернард.

A look from Mustapha Mond reduced him to an abject silence.

Взгляд Мустафы заставил его съежиться и замолчать.

"Of course," the Savage went on to admit, "there are some very nice things.

- Конечно, - продолжал Дикарь, - есть у вас и хорошее.

All that music in the air, for instance ..."

Например, музыка, которой полон воздух.

"Sometimes a thousand twangling instruments will hum about my ears and sometimes voices."

- "Порой тысячеструнное бренчанье кругом, и голоса порой звучат".

The Savage's face lit up with a sudden pleasure.

Дикарь вспыхнул от удовольствия.

"Have you read it too?" he asked.

- Значит, и вы его читали?

"I thought nobody knew about that book here, in England."

Я уж думал, тут, в Англии, никто Шекспира не знает.

"Almost nobody.

- Почти никто.

I'm one of the very few.

Я один из очень немногих, с ним знакомых.

It's prohibited, you see.

Шекспир, видите ли, запрещен.

But as I make the laws here, I can also break them.

Но поскольку законы устанавливаю я, то я могу и нарушать их.

With impunity, Mr. Marx," he added, turning to Bernard.

Причем безнаказанно, - прибавил он, поворачиваясь к Бернарду.

"Which I'm afraid you can't do."

- Чего, увы, о вас не скажешь.

Bernard sank into a yet more hopeless misery.

Бернард еще безнадежней и унылей поник головой.

"But why is it prohibited?" asked the Savage.

- А почему запрещен? - спросил Дикарь.

In the excitement of meeting a man who had read Shakespeare he had momentarily forgotten everything else.

Он так обрадовался человеку, читавшему Шекспира, что на время забыл обо всем прочем.

The Controller shrugged his shoulders.

Главноуправитель пожал плечами.

"Because it's old; that's the chief reason.

- Потому что он - старье; вот главная причина.

We haven't any use for old things here."

Старье нам не нужно.

"Even when they're beautiful?"

- Но старое ведь бывает прекрасно.

"Particularly when they're beautiful.

-Тем более.

Beauty's attractive, and we don't want people to be attracted by old things.

Красота притягательна, и мы не хотим, чтобы людей притягивало старье.

We want them to like the new ones."

Надо, чтобы им нравилось новое.

"But the new ones are so stupid and horrible.

- Но ваше новое так глупо, так противно.

Those plays, where there's nothing but helicopters flying about and you feel the people kissing."

Эти фильмы, где все только летают вертопланы и ощущаешь, как целуются.

He made a grimace.

- Он сморщился брезгливо.

"Goats and monkeys!"

- Мартышки и козлы!

Only in Othello's word could he find an adequate vehicle for his contempt and hatred.

- Лишь словами Отелло мог он с достаточной силой выразить свое презрение и отвращение.

"Nice tame animals, anyhow," the Controller murmured parenthetically.

- А ведь звери это славные, нехищные, - как бы в скобках, вполголоса заметил Главноуправитель.

"Why don't you let them see Othello instead?"

- Почему вы не покажете людям "Отелло" вместо этой гадости?

"I've told you; it's old.

- Я уже сказал - старья мы не даем им.

Besides, they couldn't understand it."

К тому же они бы не поняли "Отелло".

Yes, that was true.

Да, это верно.

He remembered how Helmholtz had laughed at Romeo and Juliet.

Дикарь вспомнил, как насмешила Гельмгольца Джульетта.

"Well then," he said, after a pause, "something new that's like Othello, and that they could understand."

- Что ж, - сказал он после паузы, - тогда дайте им что-нибудь новое в духе "Отелло", понятное для них.

"That's what we've all been wanting to write," said Helmholtz, breaking a long silence.

- Вот именно такое нам хотелось бы написать, -вступил, наконец, Гельмгольц в разговор.

"And it's what you never will write," said the Controller.

- И такого вам написать не дано, - возразил Монд.

"Because, if it were really like Othello nobody could understand it, however new it might be.

- Поскольку, если оно и впрямь будет в духе "Отелло", то никто его не поймет, в какие новые одежды ни рядите.

And if were new, it couldn't possibly be like Othello."

А если будет ново, то уж никак не сможет быть в духе "Отелло".

"Why not?"

- Но почему не сможет?

"Yes, why not?" Helmholtz repeated.

- Да, почему? - подхватил Гельмгольц.

He too was forgetting the unpleasant realities of the situation.

Он тоже отвлекся на время от неприятной действительности.

Green with anxiety and apprehension, only Bernard remembered them; the others ignored him.

Не забыл о ней лишь Бернард, совсем позеленевший от злых предчувствий; но на него не обращали внимания.

"Why not?"

- Почему?

"Because our world is not the same as Othello's world.

- Потому что мир наш - уже не мир "Отелло".

You can't make flivvers without steel-and you can't make tragedies without social instability.

Как для "фордов" необходима сталь, так для трагедий необходима социальная нестабильность.

The world's stable now.

Теперь же мир стабилен, устойчив.

People are happy; they get what they want, and they never want what they can't get.

Люди счастливы; они получают все то, что хотят, и не способны хотеть того, чего получить не могут.

They're well off; they're safe; they're never ill; they're not afraid of death; they're blissfully ignorant of passion and old age; they're plagued with no mothers or fathers; they've got no wives, or children, or lovers to feel strongly about; they're so conditioned that they practically can't help behaving as they ought to behave.

Они живут в достатке, в безопасности; не знают болезней; не боятся смерти; блаженно не ведают страсти и старости; им не отравляют жизнь отцы с матерями; нет у них ни жен, ни детей, ни любовей - и, стало быть, нет треволнений; они так сформованы, что практически не могут выйти из рамок положенного.

And if anything should go wrong, there's soma.

Если же и случаются сбои, то к нашим услугам сома.

Which you go and chuck out of the window in the name of liberty, Mr. Savage.

А вы ее выкидываете в окошко, мистер Дикарь, во имя свободы.

Liberty!"

Свободы!

He laughed.

- Мустафа рассмеялся.

"Expecting Deltas to know what liberty is!

- Вы думали, дельты понимают, что такое свобода!

And now expecting them to understand Othello!

А теперь надеетесь, что они поймут "Отелло"!

My good boy!"

Милый вы мой мальчик!

The Savage was silent for a little.

Дикарь промолчал.

"All the same," he insisted obstinately, "Othello's good, Othello's better than those feelies."

Затем сказал упрямо: - Все равно "Отелло" -хорошая вещь, "Отелло" лучше ощущальных фильмов.

"Of course it is," the Controller agreed.

- Разумеется, лучше, - согласился Главноуправитель.

"But that's the price we have to pay for stability.

- Но эту цену нам приходится платить за стабильность.

You've got to choose between happiness and what people used to call high art.

Пришлось выбирать между счастьем и тем, что называли когда-то высоким искусством.

We've sacrificed the high art.

Мы пожертвовали высоким искусством.

We have the feelies and the scent organ instead."

Взамен него у нас ощущалка и запаховый орган.

"But they don't mean anything."

- Но в них нет и тени смысла.

"They mean themselves; they mean a lot of agreeable sensations to the audience."

- Зато в них масса приятных ощущений для публики.

"But they're ... they're told by an idiot."

- Но ведь это... это бредовой рассказ кретина.

The Controller laughed. "You're not being very polite to your friend, Mr. Watson.

-Вы обижаете вашего друга мистера Уотсона,-засмеявшись, сказал Мустафа.

One of our most distinguished Emotional Engineers!!

- Одного из самых выдающихся специалистов по инженерии чувств...

"But he's right," said Helmholtz gloomily.

- Однако он прав, - сказал Гельмгольц хмуро.

"Because it is idiotic.

- Действительно, кретинизм.

Writing when there's nothing to say ..."

Пишем, а сказать-то нечего...

"Precisely.

- Согласен, нечего.

But that requires the most enormous ingenuity.

Но это требует колоссальной изобретательности.

You're making flivvers out of the absolute minimum of steel-works of art out of practically nothing but pure sensation."

Вы делаете вещь из минимальнейшего количества стали - создаете художественные произведения почти что из одних голых ощущений.

The Savage shook his head.

Дикарь покачал головой.

"It all seems to me quite horrible."

- Мне все это кажется просто гадким.

"Of course it does.

- Ну разумеется.

Actual happiness always looks pretty squalid in comparison with the over-compensations for misery.

В натуральном виде счастье всегда выглядит убого рядом с цветистыми прикрасами несчастья.

And, of course, stability isn't nearly so spectacular as instability.

И, разумеется, стабильность куда менее колоритна, чем нестабильность.

And being contented has none of the glamour of a good fight against misfortune, none of the picturesqueness of a struggle with temptation, or a fatal overthrow by passion or doubt.

А удовлетворенность совершенно лишена романтики сражений со злым роком, нет здесь красочной борьбы с соблазном, нет ореола гибельных сомнений и страстей.

Happiness is never grand."

Счастье лишено грандиозных эффектов.

"I suppose not," said the Savage after a silence.

- Пусть так, - сказал Дикарь, помолчав.

"But need it be quite so bad as those twins?"

- Но неужели нельзя без этого ужаса - без близнецов?

He passed his hand over his eyes as though he were trying to wipe away the remembered image of those long rows of identical midgets at the assembling tables, those queued-up twin-herds at the entrance to the Brentford monorail station, those human maggots swarming round Linda's bed of death, the endlessly repeated face of his assailants.

- Он провел рукой по глазам, как бы желая стереть из памяти эти ряды одинаковых карликов у сборочного конвейера, эти близнецовые толпы, растянувшиеся очередью у входа в Брентфордский моновокзал, эти человечьи личинки, кишащие у смертного одра Линды, эту атакующую его одноликую орду.

He looked at his bandaged left hand and shuddered.

Он взглянул на свою забинтованную руку и поежился.

"Horrible!"

- Жуть какая!

"But how useful!

- Зато польза какая!

I see you don't like our Bokanovsky Groups; but, I assure you, they're the foundation on which everything else is built.

Вам, я вижу, не по вкусу наши группы Бокановского; но, уверяю вас, они - фундамент, на котором строится все остальное.

They're the gyroscope that stabilizes the rocket plane of state on its unswerving course."

Они - стабилизирующий гироскоп, который позволяет ракетоплану государства устремлять свой полет, не сбиваясь с курса.

The deep voice thrillingly vibrated; the gesticulating hand implied all space and the onrush of the irresistible machine. Mustapha Mond's oratory was almost up to synthetic standards.

- Главноуправительский бас волнительно вибрировал; жесты рук изображали ширь пространства и неудержимый лет ракетоплана; ораторское мастерство Мустафы Монда достигало почти уровня синтетических стандартов.

"I was wondering," said the Savage, "why you had them at all-seeing that you can get whatever you want out of those bottles.

- А разве нельзя обойтись вовсе без них? -упорствовал Дикарь. - Ведь вы можете получать что угодно в ваших бутылях.

Why don't you make everybody an Alpha Double Plus while you're about it?"

Раз уж на то пошло, почему бы не выращивать всех плюс-плюс-альфами?

Mustapha Mond laughed. "Because we have no wish to have our throats cut," he answered.

- Ну, нет, нам еще жить не надоело, - отвечал Монд со смехом.

"We believe in happiness and stability.

- Наш девиз - счастье и стабильность.

A society of Alphas couldn't fail to be unstable and miserable.

Общество же, целиком состоящее из альф, обязательно будет нестабильно и несчастливо.

Imagine a factory staffed by Alphas-that is to say by separate and unrelated individuals of good heredity and conditioned so as to be capable (within limits) of making a free choice and assuming responsibilities.

Вообразите вы себе завод, укомплектованный альфами, то есть индивидуумами разными и розными, обладающими хорошей наследственностью и по формовке своей способными - в определенных пределах - к свободному выбору и ответственным решениям.

Imagine it!" he repeated.

Вы только вообразите.

The Savage tried to imagine it, not very successfully.

Дикарь попробовал вообразить, но без особого успеха.

"It's an absurdity.

- Это же абсурд.

An Alpha-decanted, Alpha-conditioned man would go mad if he had to do Epsilon Semi-Moron work-go mad, or start smashing things up.

Человек, сформованный, воспитанный как альфа, сойдет с ума, если его поставить на работу эпсилон-полукретина, сойдет с ума или примется крушить и рушить все вокруг.

Alphas can be completely socialized-but only on condition that you make them do Alpha work.

Альфы могут быть вполне добротными членами общества, но при том лишь условии, что будут выполнять работу альф.

Only an Epsilon can be expected to make Epsilon sacrifices, for the good reason that for him they aren't sacrifices; they're the line of least resistance. His conditioning has laid down rails along which he's got to run. He can't help himself; he's foredoomed.

Только от эпсилона можно требовать жертв, связанных с работой эпсилона, - по той простой причине, что для него это не жертвы, а линия наименьшего сопротивления, привычная жизненная колея, по которой он движется, по которой двигаться обречен всем своим формированием и воспитанием.

Even after decanting, he's still inside a bot-tle-an invisible bottle of infantile and embryonic fixations.

Даже после раскупорки он продолжает жить в бутыли - в невидимой бутыли рефлексов, привитых эмбриону и ребенку.

Each one of us, of course," the Controller meditatively continued, "goes through life inside a bottle.

Конечно, и каждый из нас, - продолжал задумчиво Главноуправитель, - проводит жизнь свою в бутыли.

But if we happen to be Alphas, our bottles are, relatively speaking, enormous.

Но если нам выпало быть альфами, то бутыли наши огромного размера, сравнительно с бутылями низших каст.

We should suffer acutely if we were confined in a narrower space.

В бутылях поменьше объемом мы страдали бы мучительно.

You cannot pour upper-caste champagne-surrogate into lower-caste bottles.

Нельзя разливать альфа-винозаменитель в эпсилон-мехи.

It's obvious theoretically.

Это ясно уже теоретически.

But it has also been proved in actual practice.

Да и практикой доказано.

The result of the Cyprus experiment was convincing."

Кипрский эксперимент дал убедительные результаты.

"What was that?" asked the Savage.

- А что это был за эксперимент? - спросил Дикарь.

Mustapha Mond smiled. "Well, you can call it an experiment in rebot-tling if you like.

- Можете назвать его экспериментом по винорозливу, - улыбнулся Мустафа Монд.

It began in A.F. 473.

- Начат он был в 473-м году эры Форда.

The Controllers had the island of Cyprus cleared of all its existing inhabitants and re-colonized with a specially prepared batch of twenty-two thousand Alphas.

По распоряжению Главноуправителей мира остров Кипр был очищен от всех его тогдашних обитателей и заново заселен специально выращенной партией альф численностью в двадцать две тысячи.

All agricultural and industrial equipment was handed over to them and they were left to manage their own affairs.

Им дана была вся необходимая сельскохозяйственная и промышленная техника и предоставлено самим вершить свои дела.

The result exactly fulfilled all the theoretical predictions.

Результат в точности совпал с теоретическими предсказаниями.

The land wasn't properly worked; there were strikes in all the factories; the laws were set at naught, orders disobeyed; all the people detailed for a spell of low-grade work were perpetually intriguing for high-grade jobs, and all the people with high-grade jobs were counter-intriguing at all costs to stay where they were.

Землю не обрабатывали как положено; на всех заводах бастовали; законы в грош не ставили, приказам не повиновались; все альфы, назначенные на определенный срок выполнять черные работы, интриговали и ловчили как могли, чтобы перевестись на должность почище, а все, кто сидел на чистой работе, вели встречные интриги, чтобы любым способом удержать ее за собой.

Within six years they were having a first-class civil war.

Не прошло и шести лет, как разгорелась самая настоящая гражданская война.

When nineteen out of the twenty-two thousand had been killed, the survivors unanimously petitioned the World Controllers to resume the government of the island.

Когда из двадцати двух тысяч девятнадцать оказались перебиты, уцелевшие альфы обратились к Главноуправителям с единодушной просьбой снова взять в свои руки правление.

Which they did.

Просьба была удовлетворена.

And that was the end of the only society of Alphas that the world has ever seen."

Так пришел конец единственному в мировой истории обществу альф.

The Savage sighed, profoundly.

Дикарь тяжко вздохнул.

"The optimum population," said Mustapha Mond, "is modelled on the iceberg-eight-ninths below the water line, one-ninth above."

- Оптимальный состав народонаселения, - говорил далее Мустафа, - смоделирован нами с айсберга, у которого восемь девятых массы под водой, одна девятая над водой.

"And they're happy below the water line?"

- А счастливы ли те, что под водой?

"Happier than above it.

- Счастливее тех, что над водой.

Happier than your friend here, for example." He pointed.

Счастливее, к примеру, ваших друзей, - кивнул Монд на Гельмгольца и Бернарда.

"In spite of that awful work?"

- Несмотря на свой отвратный труд?

"Awful?

- Отвратный?

They don't find it so.

Им он вовсе не кажется таковым.

On the contrary, they like it.

Напротив, он приятен им.

It's light, it's childishly simple.

Он не тяжел, детски прост.

No strain on the mind or the muscles.

Не перегружает ни головы, ни мышц.

Seven and a half hours of mild, unexhausting labour, and then the soma ration and games and unrestricted copulation and the feelies.

Семь с половиной часов умеренного, неизнурительного труда, а затем сома в таблетках, игры, беззапретное совокупление и ощущалки.

What more can they ask for?

Чего еще желать им? - вопросил Мустафа.

True," he added, "they might ask for shorter hours.

- Ну, правда, они могли бы желать сокращения рабочих часов.

And of course we could give them shorter hours.

И, разумеется, можно бы и сократить.

Technically, it would be perfectly simple to reduce all lower-caste working hours to three or four a day.

В техническом аспекте проще простого было бы свести рабочий день для низших каст к трем-четырем часам.

But would they be any the happier for that?

Но от этого стали бы они хоть сколько-нибудь счастливей?

No, they wouldn't.

Отнюдь нет.

The experiment was tried, more than a century and a half ago.

Эксперимент с рабочими часами был проведен еще полтора с лишним века назад.

The whole of Ireland was put on to the four-hour day.

Во всей Ирландии ввели четырехчасовой рабочий день.

What was the result?

И что же это дало в итоге?

Unrest and a large increase in the consumption of soma; that was all.

Непорядки и сильно возросшее потребление сомы - и больше ничего.

Those three and a half hours of extra leisure were so far from being a source of happiness, that people felt constrained to take a holiday from them.

Три с половиной лишних часа досуга не только не стали источником счастья, но даже пришлось людям глушить эту праздность сомой.

The Inventions Office is stuffed with plans for labour-saving processes.

Наше Бюро изобретений забито предложениями по экономии труда.

Thousands of them."

Тысячами предложений!

Mustapha Mond made a lavish gesture.

- Монд широко взмахнул рукой.

"And why don't we put them into execution?

- Почему же мы не проводим их в жизнь?

For the sake of the labourers; it would be sheer cruelty to afflict them with excessive leisure.

Да для блага самих же рабочих; было бы попросту жестоко обрушивать на них добавочный досуг.

It's the same with agriculture.

То же и в сельском хозяйстве.

We could synthesize every morsel of food, if we wanted to.

Вообще можно было бы индустриально синтезировать все пищевые продукты до последнего кусочка, пожелай мы только.

But we don't.

Но мы не желаем.

We prefer to keep a third of the population on the land.

Мы предпочитаем держать треть населения занятой в сельском хозяйстве.

For their own sakes-because it takes longer to get food out of the land than out of a factory.

Ради их же блага - именно потому, что сельскохозяйственный процесс получения продуктов берет больше времени, чем индустриальный.

Besides, we have our stability to think of.

Кроме того, нам надо заботиться о стабильности.

We don't want to change.

Мы не хотим перемен.

Every change is a menace to stability.

Всякая перемена - угроза для стабильности.

That's another reason why we're so chary of applying new inventions.

И это вторая причина, по которой мы так скупо вводим в жизнь новые изобретения.

Every discovery in pure science is potentially subversive; even science must sometimes be treated as a possible enemy.

Всякое чисто научное открытие является потенциально разрушительным; даже и науку приходится иногда рассматривать как возможного врага.

Yes, even science."

Да, и науку тоже.

Science?

- Науку?..

The Savage frowned.

Дикарь сдвинул брови.

He knew the word.

Слово это он знает.

But what it exactly signified he could not say.

Но не знает его точного значения.

Shakespeare and the old men of the pueblo had never mentioned science, and from Linda he had only gathered the vaguest hints: science was something you made helicopters with, some thing that caused you to laugh at the Corn Dances, something that prevented you from being wrinkled and losing your teeth.

Старики-индейцы о науке не упоминали. Шекспир о ней молчит, а из рассказов Линды возникло лишь самое смутное понятие: наука позволяет строить вертопланы, наука поднимает на смех индейские пляски, наука оберегает от морщин и сохраняет зубы.

He made a desperate effort to take the Controller's meaning.

Напрягая мозг, Дикарь старался вникнуть в слова Главноуправителя.

"Yes," Mustapha Mond was saying, "that's another item in the cost of stability.

- Да, - продолжал Мустафа Монд. - И это также входит в плату за стабильность.

It isn't only art that's incompatible with happiness; it's also science.

Не одно лишь искусство несовместимо со счастьем, но и наука.

Science is dangerous; we have to keep it most carefully chained and muzzled."

Опасная вещь наука; приходится держать ее на крепкой цепи и в наморднике.

"What?" said Helmholtz, in astonishment.

- Как так? - удивился Гельмгольц.

"But we're always saying that science is everything.

- Но ведь мы же вечно трубим: "Наука превыше всего".

It's a hypnopaedic platitude."

Это же избитая гипнопедическая истина.

"Three times a week between thirteen and seventeen," put in Bernard.

- Внедряемая трижды в неделю, с тринадцати до семнадцати лет, - вставил Бернард.

"And all the science propaganda we do at the College!!

- А вспомнить всю нашу институтскую пропаганду науки...

"Yes; but what sort of science?" asked Mustapha Mond sarcastically.

- Да, но какой науки? - возразил Мустафа насмешливо.

"You've had no scientific training, so you can't judge.

- Вас не готовили в естествоиспытатели, и судить вы не можете.

I was a pretty good physicist in my time.

А я был неплохим физиком в свое время.

Too good-good enough to realize that all our science is just a cookery book, with an orthodox theory of cooking that nobody's allowed to question, and a list of recipes that mustn't be added to except by special permission from the head cook.

Слишком даже неплохим; я сумел осознать, что вся наша наука - нечто вроде поваренной книги, причем правоверную теорию варки никому не позволено брать под сомнение и к перечню кулинарных рецептов нельзя ничего добавлять иначе, как по особому разрешению главного повара.

I'm the head cook now.

Теперь я сам - главный повар.

But I was an inquisitive young scullion once.

Но когда-то я был пытливым поваренком.

I started doing a bit of cooking on my own.

Пытался варить по-своему.

Unorthodox cooking, illicit cooking.

По неправоверному, недозволенному рецепту.

A bit of real science, in fact."

Иначе говоря, попытался заниматься подлинной наукой.

He was silent.

- Он замолчал.

"What happened?" asked Helmholtz Watson.

- И чем же кончилось? - не удержался Г ельмгольц от вопроса.

The Controller sighed. "Very nearly what's going to happen to you young men.

- Чуть ли не тем же, чем кончается у вас, молодые люди, - со вздохом ответил Главноуправитель.

I was on the point of being sent to an island."

- Меня чуть было не сослали на остров.

The words galvanized Bernard into violent and unseemly activity.

Слова эти побудили Бернарда к действиям бурным и малопристойным.

"Send me to an island?"

- Меня сошлют на остров?

He jumped up, ran across the room, and stood gesticulating in front of the Controller.

- Он вскочил и подбежал к Главноуправителю, отчаянно жестикулируя.

"You can't send me.

- Но за что же?

I haven't done anything.

Я ничего не сделал.

It was the others.

Это все они.

I swear it was the others."

Клянусь, это они.

He pointed accusingly to Helmholtz and the Savage.

- Он обвиняюще указал на Гельмгольца и Дикаря.

"Oh, please don't send me to Iceland.

- О, прошу вас, не отправляйте меня в Исландию.

I promise I'll do what I ought to do.

Я обещаю, что исправлюсь.

Give me another chance.

Дайте мне только возможность.

Please give me another chance."

Прошу вас, дайте мне исправиться.

The tears began to flow.

- Из глаз его потекли слезы.

"I tell you, it's their fault," he sobbed. "And not to Iceland.

- Ей-форду, это их вина, - зарыдал он - О, только не в Исландию.

Oh please, your fordship, please ..." And in a paroxysm of abjection he threw himself on his knees before the Controller.

О, пожалуйста, ваше Фордейшество, пожалуйста... - И в припадке малодушия он бросился перед Мондом на колени.

Mustapha Mond tried to make him get up; but Bernard persisted in his grovelling; the stream of words poured out inexhaustibly.

Тот пробовал поднять его, но Бернард продолжал валяться в ногах; молящие слова лились потоком.

In the end the Controller had to ring for his fourth secretary.

В конце концов Главноуправителю пришлось нажатием кнопки вызвать четвертого своего секретаря.

"Bring three men," he ordered, "and take Mr. Marx into a bedroom.

- Позовите трех служителей, - приказал Мустафа, - отведите его в спальную комнату.

Give him a good soma vaporization and then put him to bed and leave him."

Дайте ему вдоволь подышать парами сомы, уложите в постель, и пусть проспится.

The fourth secretary went out and returned with three green-uniformed twin footmen.

Четвертый секретарь вышел и вернулся с тремя близнецами-лакеями в зеленых ливреях.

Still shouting and sobbing. Bernard was carried out.

Кричащего, рыдающего Бернарда унесли.

"One would think he was going to have his throat cut," said the Controller, as the door closed.

- Можно подумать, его убивают, - сказал Главноуправитель, когда дверь за Бернардом закрылась.

"Whereas, if he had the smallest sense, he'd understand that his punishment is really a reward.

- Имей он хоть крупицу смысла, он бы понял, что наказание его является, по существу, наградой.

He's being sent to an island.

Его ссылают на остров.

That's to say, he's being sent to a place where he'll meet the most interesting set of men and women to be found anywhere in the world.

То есть посылают туда, где он окажется в среде самых интересных мужчин и женщин на свете.

All the people who, for one reason or another, have got too selfconsciously individual to fit into community-life.

Это все те, в ком почему-либо развилось самосознание до такой степени, что они стали непригодными к жизни в нашем обществе.

All the people who aren't satisfied with orthodoxy, who've got independent ideas of their own.

Все те, кого не удовлетворяет правоверность, у кого есть свои самостоятельные взгляды.

Every one, in a word, who's any one.

Словом, все те, кто собой что-то представляет.

I almost envy you, Mr. Watson."

Я почти завидую вам, мистер Уотсон.

Helmholtz laughed.

Гельмгольц рассмеялся.

"Then why aren't you on an island yourself?"

- Тогда почему же вы сами не на острове? -спросил он.

"Because, finally, I preferred this," the Controller answered.

- Потому что все-таки предпочел другое, - ответил Главноуправитель.

"I was given the choice: to be sent to an island, where I could have got on with my pure science, or to be taken on to the Controllers' Council with the prospect of succeeding in due course to an actual Controllership.

- Мне предложили выбор - либо ссылка на остров, где я смог бы продолжать свои занятия чистой наукой, либо же служба при Совете Главноуправителей с перспективой занять впоследствии пост Главноуправителя.

I chose this and let the science go."

Я выбрал второе и простился с наукой.

After a little silence, "Sometimes," he added, "I rather regret the science.

Временами я жалею об этом, - продолжал он, помолчав.

Happiness is a hard master-particularly other people's happiness. A much harder master, if one isn't conditioned to accept it unquestioningly, than truth."

- Счастье - хозяин суровый. Служить счастью, особенно счастью других, гораздо труднее, чем служить истине, если ты не сформован так, чтобы служить слепо.

He sighed, fell silent again, then continued in a brisker tone,

- Он вздохнул, опять помолчал, затем заговорил уже бодрее.

"Well, duty's duty.

- Но долг есть долг.

One can't consult one's own preference.

Он важней, чем собственные склонности.

I'm interested in truth, I like science.

Меня влечет истина. Я люблю науку.

But truth's a menace, science is a public danger.

Но истина грозна; наука опасна для общества.

As dangerous as it's been beneficent.

Столь же опасна, сколь была благотворна.

It has given us the stablest equilibrium in history.

Наука дала нам самое устойчивое равновесие во всей истории человечества.

China's was hopelessly insecure by comparison; even the primitive matriarchies weren't steadier than we are.

Китай по сравнению с нами был безнадежно неустойчив; даже первобытные матриархии были не стабильней нас.

Thanks, I repeat, to science.

И это, повторяю, благодаря науке.

But we can't allow science to undo its own good work.

Но мы не можем позволить, чтобы наука погубила свое же благое дело.

That's why we so carefully limit the scope of its researches-that's why I almost got sent to an island.

Вот почему мы так строго ограничиваем размах научных исследований, вот почему я чуть не оказался на острове.

We don't allow it to deal with any but the most immediate problems of the moment.

Мы даем науке заниматься лишь самыми насущными сиюминутными проблемами.

All other enquiries are most sedulously discouraged.

Всем другим изысканиям неукоснительнейше ставятся препоны.

It's curious," he went on after a little pause, "to read what people in the time of Our Ford used to write about scientific progress.

А занятно бывает читать, - продолжил Мустафа после короткой паузы, - что писали во времена Господа нашего Форда о научном прогрессе.

They seemed to have imagined that it could be allowed to go on indefinitely, regardless of everything else.

Тогда, видимо, воображали, что науке можно позволить развиваться бесконечно и невзирая ни на что.

Knowledge was the highest good, truth the supreme value; all the rest was secondary and subordinate.

Знание считалось верховным благом, истина -высшей ценностью; все остальное -второстепенным, подчиненным.

True, ideas were beginning to change even then.

Правда, и в те времена взгляды начинали уже меняться.

Our Ford himself did a great deal to shift the emphasis from truth and beauty to comfort and happiness.

Сам Господь наш Форд сделал многое, чтобы перенести упор с истины и красоты на счастье и удобство.

Mass production demanded the shift.

Такого сдвига требовали интересы массового производства.

Universal happiness keeps the wheels steadily turning; truth and beauty can't.

Всеобщее счастье способно безостановочно двигать машины; истина же и красота - не способны.

And, of course, whenever the masses seized political power, then it was happiness rather than truth and beauty that mattered.

Так что, разумеется, когда властью завладевали массы, верховной ценностью становилось всегда счастье, а не истина с красотой.

Still, in spite of everytung, unrestricted scientific research was still permitted.

Но, несмотря на все это, научные исследования по-прежнему еще не ограничивались.

People still went on talking about truth and beauty as though they were the sovereign goods.

Об истине и красоте продолжали толковать так, точно они оставались высшим благом.

Right up to the time of the Nine Years' War.

Это длилось вплоть до Девятилетней войны.

That made them change their tune all right.

Война-то заставила запеть по-другому.

What's the point of truth or beauty or knowledge when the anthrax bombs are popping all around you?

Какой смысл в истине, красоте или познании, когда кругом лопаются сибиреязвенные бомбы?

That was when science first began to be controlled-after the Nine Years' War.

После той войны и была впервые взята под контроль наука.

People were ready to have even their appetites controlled then.

Люди тогда готовы были даже свою жажду удовольствий обуздать.

Anything for a quiet life.

Все отдавали за тихую жизнь.

We've gone on controlling ever since.

С тех пор мы науку держим в шорах.

It hasn't been very good for truth, of course.

Конечно, истина от этого страдает.

But it's been very good for happiness.

Но счастье процветает.

One can't have something for nothing.

А даром ничто не дается.

Happiness has got to be paid for.

За счастье приходится платить.

You're paying for it, Mr. Watson-paying because you happen to be too much interested in beauty.

Вот вы и платите, мистер Уотсон, потому что слишком заинтересовались красотой.

I was too much interested in truth; I paid too."

Я же слишком увлекся истиной и тоже поплатился.

"But you didn't go to an island," said the Savage, breaking a long silence.

- Но вы ведь не отправились на остров, - произнес молчаливо слушавший Дикарь.

The Controller smiled.

Главноуправитель улыбнулся.

"That's how I paid.

- В том и заключалась моя плата.

By choosing to serve happiness.

В том, что я остался служить счастью.

Other people's-not mine.

И не своему, а счастью других.

It's lucky," he added, after a pause, "that there are such a lot of islands in the world.

Хорошо еще, - прибавил он после паузы, - что в мире столько островов.

I don't know what we should do without them.

Не знаю, как бы мы обходились без них.

Put you all in the lethal chamber, I suppose.

Пришлось бы, вероятно, всех еретиков отправлять в умертвительную камеру.

By the way, Mr. Watson, would you like a tropical climate?

Кстати, мистер Уотсон, подойдет ли вам тропический климат?

The Marquesas, for example; or Samoa?

Например, Маркизские острова или Самоа?

Or something rather more bracing?"

Или же дать вам атмосферу пожестче?

Helmholtz rose from his pneumatic chair. "I should like a thoroughly bad climate," he answered.

- Дайте мне климат крутой и скверный, - ответил Гельмгольц, вставая с кресла.

"I believe one would write better if the climate were bad.

- Я думаю, в суровом климате лучше будет писаться.

If there were a lot of wind and storms, for example!!

Когда кругом ветра и штормы...

The Controller nodded his approbation.

Монд одобрительно кивнул.

"I like your spirit, Mr. Watson.

- Ваш подход мне нравится, мистер Уотсон.

I like it very much indeed. As much as I officially disapprove of it."

Весьма и весьма нравится - в такой же мере, в какой по долгу службы я обязан вас порицать.

He smiled.

- Он снова улыбнулся.

"What about the Falkland Islands?"

- Фолклендские острова вас устроят?

"Yes, I think that will do," Helmholtz answered.

- Да, устроят, пожалуй, - ответил Гельмгольц.

"And now, if you don't mind, I'll go and see how poor Bernard's getting on."

- А теперь, если позволите, я пойду к бедняге Бернарду, погляжу, как он там.

Chapter Seventeen

Глава семнадцатая

ART, SCIENCE-you seem to have paid a fairly high price for your happiness," said the Savage, when they were alone.

- Искусством пожертвовали, наукой, - немалую вы цену заплатили за ваше счастье, - сказал Дикарь, когда они с Главноуправителем остались одни.

"Anything else?"

- А может, еще чем пожертвовали?

"Well, religion, of course," replied the Controller.

- Ну, разумеется, религией, - ответил Мустафа.

"There used to be something called God-before the Nine Years' War.

- Было некое понятие, именуемое Богом - до Девятилетней войны.

But I was forgetting; you know all about God, I suppose."

Но это понятие, я думаю, вам очень знакомо.

"Well ..." The Savage hesitated.

- Да... - начал Дикарь и замялся.

He would have liked to say something about solitude, about night, about the mesa lying pale under the moon, about the precipice, the plunge into shadowy darkness, about death.

Ему хотелось бы сказать про одиночество, про ночь, про плато месы в бледном лунном свете, про обрыв и прыжок в черную тень, про смерть.

He would have liked to speak; but there were no words.

Хотелось, но слов не было.

Not even in Shakespeare.

Даже у Шекспира слов таких нет.

The Controller, meanwhile, had crossed to the other side of the room and was unlocking a large safe set into the wall between the bookshelves.

Главноуправитель тем временем отошел в глубину кабинета, отпер большой сейф, встроенный в стену между стеллажами.

The heavy door swung open.

Тяжелая дверца открылась.

Rummaging in the darkness within, "It's a subject," he said, "that has always had a great interest for me."

- Тема эта всегда занимала меня чрезвычайно, -сказал Главноуправитель, роясь в темной внутренности сейфа.

He pulled out a thick black volume.

Вынул оттуда толстый черный том.

"You've never read this, for example."

- Ну вот, скажем, книга, которой вы не читали.

The Savage took it.

Дикарь взял протянутый том.

"The Holy Bible, containing the Old and New Testaments/' he read aloud from the title-page.

- "Библия, или Книги Священного писания Ветхого и Нового завета", - прочел он на титульном листе.

"Nor this." It was a small book and had lost its cover.

- И этой не читали, - Монд протянул потрепанную, без переплета книжицу.

"The Imitation of Christ"

- "Подражание Христу".

"Nor this." He handed out another volume.

- И этой, - вынул Монд третью книгу.

"The Varieties of Religious Experience. By William James."

- Уильям Джеймс, "Многообразие религиозного опыта".

"And I've got plenty more," Mustapha Mond continued, resuming his seat.

- У меня еще много таких, - продолжал Мустафа Монд, снова садясь.

"A whole collection of pornographic old books.

- Целая коллекция порнографических старинных книг.

God in the safe and Ford on the shelves." He pointed with a laugh to his avowed li-brary-to the shelves of books, the rack full of reading-machine bobbins and sound-track rolls.

В сейфе Бог, а на полках Форд, - указал он с усмешкой на стеллажи с книгами, роликами, бобинами.

"But if you know about God, why don't you tell them?" asked the Savage indignantly.

- Но если вы о Боге знаете, то почему же не говорите им? - горячо сказал Дикарь.

"Why don't you give them these books about God?"

- Почему не даете им этих книг?

"For the same reason as we don't give them Othello: they're old; they're about God hundreds of years ago.

- По той самой причине, по которой не даем "Отелло", - книги эти старые; они - о Боге, каким он представлялся столетия назад.

Not about God now."

Не о Боге нынешнем.

"But God doesn't change."

- Но ведь Бог не меняется.

"Men do, though."

- Зато люди меняются.

"What difference does that make?"

- А какая от этого разница?

"All the difference in the world," said Mustapha Mond.

- Громаднейшая, - сказал Мустафа Монд.

He got up again and walked to the safe.

Он встал, подошел опять к сейфу.

"There was a man called Cardinal Newman," he said.

- Жил когда-то человек - кардинал Ньюмен.

"A cardinal," he exclaimed parenthetically, "was a kind of Arch-Community-Songster."

Кардинал, - пояснил Монд в скобках, - это нечто вроде теперешнего архипеснослова.

' "I Pandulph, of fair Milan, cardinal.'

- "Я, Пандульф, прекрасного Милана кардинал".

I've read about them in Shakespeare."

Шекспир о кардиналах упоминает.

"Of course you have.

- Да, конечно.

Well, as I was saying, there was a man called Cardinal Newman.

Так, значит, жил когда-то кардинал Ньюмен.

Ah, here's the book."

Ага, вот и книга его.

He pulled it out.

- Монд извлек ее из сейфа.

"And while I'm about it I'll take this one too.

- А кстати, выну и другую.

It's by a man called Maine de Biran.

Написанную человеком по имени Мен де Биран.

He was a philosopher, if you know what that was."

Он был философ. Что такое философ, знаете?

"A man who dreams of fewer things than there are in heaven and earth," said the Savage promptly.

- Мудрец, которому и не снилось, сколько всякого есть в небесах и на земле, - без промедления ответил Дикарь.

"Quite so.

- Именно.

I'll read you one of the things he did dream of in a moment.

Через минуту я вам прочту отрывок из того, что ему, однако, снилось.

Meanwhile, listen to what this old Arch-Community-Songster said."

Но прежде послушаем старого архипеснослова.

He opened the book at the place marked by a slip of paper and began to read. '"We are not our own any more than what we possess is our own.

- И, раскрыв книгу на листе, заложенном бумажкой, он стал читать: - "Мы не принадлежим себе, равно как не принадлежит нам то, что мы имеем.

We did not make ourselves, we cannot be supreme over ourselves.

Мы себя не сотворили, мы главенствовать над собой не можем.

We are not our own masters.

Мы не хозяева себе.

We are God's property.

Бог нам хозяин.

Is it not our happiness thus to view the matter?

И разве такой взгляд на вещи не составляет счастье наше?

Is it any happiness or any comfort, to consider that we are our own?

Разве есть хоть кроха счастья или успокоения в том, чтобы полагать, будто мы принадлежим себе?

It may be thought so by the young and prosperous.

Полагать так могут люди молодые и благополучные.

These may think it a great thing to have everything, as they suppose, their own way-to depend on no one-to have to think of nothing out of sight, to be without the irksomeness of continual acknowledgment, continual prayer, continual reference of what they do to the will of another.

Они могут думать, что очень это ценно и важно: делать все, как им кажется, по-своему, ни от кого не зависеть, быть свободным от всякой мысли о незримо сущем, от вечной и докучной подчиненности, вечной молитвы, от вечного соотнесения своих поступков с чьей-то волей.

But as time goes on, they, as all men, will find that independence was not made for man-that it is an unnatural state-will do for a while, but will not carry us on safely to the end ...'" Mustapha Mond paused, put down the first book and, picking up the other, turned over the pages.

Но с возрастом и они в свой черед обнаружат, что независимость - не для человека, что она для людей не естественна и годится разве лишь ненадолго, а всю жизнь с нею не прожить..." -Мустафа Монд замолчал, положил томик и стал листать страницы второй книги.

"Take this, for example," he said, and in his deep voice once more began to read: "'A man grows old; he feels in himself that radical sense of weakness, of listlessness, of discomfort, which accompanies the advance of age; and, feeling thus, imagines himself merely sick, lulling his fears with the notion that this distressing condition is due to some particular cause, from which, as from an illness, he hopes to recover.

- Ну вот, например, из Бирана, - сказал он и снова забасил: - "Человек стареет; он ощущает в себе то всепроникающее чувство слабости, вялости, недомогания, которое приходит с годами; и, ощутив это, воображает, что всего-навсего прихворнул; он усыпляет свои страхи тем, что, дескать, его бедственное состояние вызвано какой-то частной причиной, и надеется причину устранить, от хвори исцелиться.

Vain imaginings!

Тщетные надежды!

That sickness is old age; and a horrible disease it is.

Хворь эта - старость; и грозный она недуг.

They say that it is the fear of death and of what comes after death that makes men turn to religion as they advance in years.

Говорят, будто обращаться к религии в пожилом возрасте заставляет людей страх перед смертью и тем, что будет после смерти.

But my own experience has given me the conviction that, quite apart from any such terrors or imaginings, the religious sentiment tends to develop as we grow older; to develop because, as the passions grow calm, as the fancy and sensibilities are less excited and less excitable, our reason becomes less troubled in its working, less obscured by the images, desires and distractions, in which it used to be absorbed; whereupon God emerges as from behind a cloud; our soul feels, sees, turns towards the source of all light; turns naturally and inevitably; for now that all that gave to the world of sensations its life and charms has begun to leak away from us, now that phenomenal existence is no more bolstered up by impressions from within or from without, we feel the need to lean on something that abides, something that will never play us false-a reality, an absolute and everlasting truth.

Но мой собственный опыт убеждает меня в том, что религиозность склонна с годами развиваться в человеке совершенно помимо всяких таких страхов и фантазий; ибо, по мере того как страсти утихают, а воображение и чувства реже возбуждаются и становятся менее возбудимы, разум наш начинает работать спокойней, меньше мутят его образы, желания, забавы, которыми он был раньше занят; и тут-то является Бог, как из-за облака; душа наша воспринимает, видит, обращается к источнику всякого света, обращается естественно и неизбежно; ибо теперь, когда все, дававшее чувственному миру жизнь и прелесть, уже стало от нас утекать, когда чувственное бытие более не укрепляется впечатлениями изнутри или извне, - теперь мы испытываем потребность опереться на нечто прочное, неколебимое и безобманное - на реальность, на правду бессмертную и абсолютную.

Yes, we inevitably turn to God; for this religious sentiment is of its nature so pure, so delightful to the soul that experiences it, that it makes up to us for all our other losses.'" Mustapha Mond shut the book and leaned back in his chair.

Да, мы неизбежно обращаемся к Богу; ибо это религиозное чувство по природе своей так чисто, так сладостно душе, его испытывающей, что оно возмещает нам все наши утраты". - Мустафа Монд закрыл книгу, откинулся в кресле.

"One of the numerous things in heaven and earth that these philosophers didn't dream about was this" (he waved his hand), "us, the modern world.

- Среди множества прочих вещей, сокрытых в небесах и на земле, этим философам не снилось и все теперешнее, - он сделал рукой охватывающий жест, - мы, современный мир.

'You can only be independent of God while you've got youth and prosperity; independence won't take you safely to the end.'

"От Бога можно не зависеть лишь пока ты молод и благополучен; всю жизнь ты независимым не проживешь".

Well, we've now got youth and prosperity right up to the end.

А у нас теперь молодости и благополучия хватает на всю жизнь.

What follows?

Что же отсюда следует?

Evidently, that we can be independent of God.

Да то, что мы можем не зависеть от Бога.

'The religious sentiment will compensate us for all our losses.'

"Религиозное чувство возместит нам все наши утраты".

But there aren't any losses for us to compensate; religious sentiment is superfluous.

Но мы ничего не утрачиваем, и возмещать нечего; религиозность становится излишней.

And why should we go hunting for a substitute for youthful desires, when youthful desires never fail?

И для чего нам искать замену юношеским страстям, когда страсти эти в нас не иссякают никогда?

A substitute for distractions, when we go on enjoying all the old fooleries to the very last?

Замену молодым забавам, когда мы до последнего дня жизни резвимся и дурачимся по-прежнему?

What need have we of repose when our minds and bodies continue to delight in activity? of consolation, when we have soma? of something immovable, when there is the social order?"

Зачем нам отдохновение, когда наш ум и тело всю жизнь находят радость в действии? Зачем успокоение, когда у нас есть сома? Зачем неколебимая опора, когда есть прочный общественный порядок?

"Then you think there is no God?"

- Так, по-вашему, Бога нет?

"No, I think there quite probably is one."

- Вполне вероятно, что он есть.

"Then why? ..."

- Тогда почему?..

Mustapha Mond checked him.

Мустафа не дал ему кончить вопроса.

"But he manifests himself in different ways to different men.

- Но проявляет он себя по-разному в разные эпохи.

In premodern times he manifested himself as the being that's described in these books.

До эры Форда он проявлял себя, как описано в этих книгах.

Now ..."

Теперь же...

"How does he manifest himself now?" asked the Savage.

- Да, теперь-то как? - спросил нетерпеливо Дикарь.

"Well, he manifests himself as an absence; as though he weren't there at all."

- Теперь проявляет себя своим отсутствием; его как бы и нет вовсе.

"That's your fault."

- Сами виноваты.

"Call it the fault of civilization.

- Скажите лучше, виновата цивилизация.

God isn't compatible with machinery and scientific medicine and universal happiness.

Бог несовместим с машинами, научной медициной и всеобщим счастьем.

You must make your choice.

Приходится выбирать.

Our civilization has chosen machinery and medicine and happiness.

Наша цивилизация выбрала машины, медицину, счастье.

That's why I have to keep these books locked up in the safe.

Вот почему я прячу эти книжки в сейфе.

They're smut.

Они непристойны.

People would be shocked it ..."

Они вызвали бы возмущение у чита...

The Savage interrupted him. "But isn't it natural to feel there's a God?"

- Но разве не естественно чувствовать, что Бог есть? - не вытерпел Дикарь.

"You might as well ask if it's natural to do up one's trousers with zippers," said the Controller sarcastically.

- С таким же правом можете спросить: "Разве не естественно застегивать брюки молнией?" - сказал Главноуправитель саркастически.

"You remind me of another of those old fellows called Bradley.

- Вы напоминаете мне одного из этих пресловутых мудрецов - напоминаете Бредли.

He defined philosophy as the finding of bad reason for what one believes by instinct.

Он определял философию как отыскивание сомнительных причин в обоснованье того, во что веришь инстинктивно.

As if one believed anything by instinct!

Как будто можно верить инстинктивно!

One believes things because one has been conditioned to believe them.

Веришь потому, что тебя так сформировали, воспитали.

Finding bad reasons for what one believes for other bad reasons-that's philosophy.

Обоснование сомнительными причинами того, во что веришь по другим сомнительным причинам, -вот как надо определить философию.

People believe in God because they've been conditioned to.

Люди верят в Бога потому, что их так воспитали.

"But all the same," insisted the Savage, "it is natural to believe in God when you're alone-quite alone, in the night, thinking about death ..."

- А все равно, - не унимался Дикарь, - в Бога верить естественно, когда ты одинок, совсем один в ночи, и думаешь о смерти...

"But people never are alone now," said Mustapha Mond.

- Но у нас одиночества нет, - сказал Мустафа.

"We make them hate solitude; and we arrange their lives so that it's almost impossible for them ever to have it."

- Мы внедряем в людей нелюбовь к уединению и так строим их жизнь, что оно почти невозможно.

The Savage nodded gloomily.

Дикарь хмуро кивнул.

At Malpais he had suffered because they had shut him out from the communal activities of the pueblo, in civilized London he was suffering because he could never escape from those communal activities, never be quietly alone.

В Мальпаисе он страдал потому, что был исключен из общинной жизни, а теперь, в цивилизованном Лондоне, - оттого, что нельзя никуда уйти от этой общественной жизни, нельзя побыть в тихом уединении.

"Do you remember that bit in King Lear?" said the Savage at last. '"The gods are just and of our pleasant vices make instruments to plague us; the dark and vicious place where thee he got cost him his eyes,' and Edmund answers-you remember, he's wounded, he's dy-ing-'Thou hast spoken right; 'tis true.

- Помните в "Короле Лире"? - произнес он, подумав. - "Боги справедливы, и обращаются в орудья кары пороки, услаждающие нас; тебя зачал он в темном закоулке - и был покаран темной слепотой". И Эдмунд в ответ говорит (а Эдмунд ранен, умирает): "Да, это правда.

The wheel has come full circle; I am here.'

Колесо судьбы свершило полный круг, и я сражен".

What about that now?

Что вы на это скажете?

Doesn't there seem to be a God managing things, punishing, rewarding?"

Есть, стало быть, Бог, который управляет всем, наказывает, награждает?

"Well, does there?" questioned the Controller in his turn.

- Есть ли? - в свою очередь спросил Монд.

"You can indulge in any number of pleasant vices with a freemartin and run no risks of having your eyes put out by your son's mistress.

- Ведь можете услаждаться с девушкой-неплодой сколько и как вам угодно, не рискуя тем, что любовница вашего сына впоследствии вырвет вам глаза.

'The wheel has come full circle; I am here.'

"Колесо судьбы свершило полный круг, и я сражен".

But where would Edmund be nowadays?

Но сражен ли современный Эдмунд?

Sitting in a pneumatic chair, with his arm round a girl's waist, sucking away at his sex-hormone chewing-gum and looking at the feelies.

Он сидит себе в пневматическом кресле в обнимку с девушкой, жует секс-гормональную резинку и смотрит ощущальный фильм.

The gods are just.

Боги справедливы.

No doubt.

Не спорю.

But their code of law is dictated, in the last resort, by the people who organize society; Providence takes its cue from men."

Но божий свод законов диктуется в конечном счете людьми, организующими общество; Провидение действует с подсказки человека.

"Are you sure?" asked the Savage.

- Вы уверены? - возразил Дикарь.

"Are you quite sure that the Edmund in that pneumatic chair hasn't been just as heavily punished as the Edmund who's wounded and bleeding to death?

- Вы так уж уверены, что ваш Эдмунд в пневматическом кресле не понес кару столь же тяжкую, как Эдмунд, смертельно раненный, истекающий кровью?

The gods are just.

Боги справедливы.

Haven't they used his pleasant vices as an instrument to degrade him?"

Разве не обратили они пороки, услаждающие современного Эдмунда, в орудья его унижения?

"Degrade him from what position?

- Унижения? Соотносительно с чем?

As a happy, hard-working, goods-consuming citizen he's perfect.

Как счастливый, работящий, товаропотребляющий гражданин Эдмунд стоит очень высоко.

Of course, if you choose some other standard than ours, then perhaps you might say he was degraded.

Конечно, если взять иной, отличный от нашего, критерий оценки, то не исключено, что можно будет говорить об унижении.

But you've got to stick to one set of postulates.

Но надо ведь держаться одного набора правил.

You can't play Electromagnetic Golf according to the rules of Centrifugal Bumble-puppy."

Нельзя играть в электромагнитный гольф по правилам эскалаторного хэндбола.

"But value dwells not in particular will," said the Savage.

- "Но ценность независима от воли, -процитировал Дикарь из "Троила и Крессиды".

"It holds his estimate and dignity as well wherein 'tis precious of itself as in the prizer."

- Достойное само уж по себе достойно, не только по оценке чьей-нибудь".

"Come, come," protested Mustapha Mond, "that's going rather far, isn't it?"

- Ну-ну-ну, - сказал Мустафа. - Утверждение весьма спорное, не так ли?

"If you allowed yourselves to think of God, you wouldn't allow yourselves to be degraded by pleasant vices.

- Если бы вы допустили к себе мысль о Боге, то не унижались бы до услаждения пороками.

You'd have a reason for bearing things patiently, for doing things with courage.

Был бы тогда у нас резон, чтобы стойко переносить страдания, совершать мужественные поступки.

I've seen it with the Indians."

Я видел это у индейцев.

"I'm sure you have," said Mustapha Mond.

- Не сомневаюсь, - сказал Мустафа Монд.

"But then we aren't Indians.

- Но мы-то не индейцы.

There isn't any need for a civilized man to bear anything that's seriously unpleasant. And as for doing things-Ford forbid that he should get the idea into his head.

Цивилизованному человеку нет нужды переносить страдания, а что до совершения мужественных поступков, то сохрани Форд от подобных помыслов.

It would upset the whole social order if men started doing things on their own."

Если люди начнут действовать на свой риск, весь общественный порядок полетит в тартарары.

"What about self-denial, then?

- Ну а самоотречение, самопожертвование?

If you had a God, you'd have a reason for self-denial."

Будь у вас Бог, был бы тогда резон для самоотречения.

"But industrial civilization is only possible when there's no self-denial. Self-indulgence up to the very limits imposed by hygiene and economics.

- Но индустриальная цивилизация возможна лишь тогда, когда люди не отрекаются от своих желаний, а, напротив, потворствуют им в самой высшей степени, какую только допускают гигиена и экономика.

Otherwise the wheels stop turning."

В самой высшей, иначе остановятся машины.

"You'd have a reason for chastity!" said the Savage, blushing a little as he spoke the words.

- Был бы тогда резон для целомудрия! -проговорил Дикарь, слегка покраснев.

"But chastity means passion, chastity means neurasthenia.

- Но целомудрие рождает страсть, рождает неврастению.

And passion and neurasthenia mean instability.

А страсть с неврастенией порождают нестабильность.

And instability means the end of civilization.

А нестабильность означает конец цивилизации.

You can't have a lasting civilization without plenty of pleasant vices."

Прочная цивилизация немыслима без множества услаждающих пороков.

"But God's the reason for everything noble and fine and heroic.

- Но в Боге заключается резон для всего благородного, высокого, героического.

If you had a God ..."

Будь у вас...

"My dear young friend," said Mustapha Mond, "civilization has absolutely no need of nobility or heroism.

- Милый мой юноша, - сказал Мустафа Монд. -Цивилизация абсолютно не нуждается в благородстве или героизме.

These things are symptoms of political inefficiency.

Благородство, героизм - это симптомы политической неумелости.

In a properly organized society like ours, nobody has any opportunities for being noble or heroic.

В правильно, как у нас, организованном обществе никому не доводится проявлять эти качества.

Conditions have got to be thoroughly unstable before the occasion can arise.

Для их проявления нужна обстановка полнейшей нестабильности.

Where there are wars, where there are divided allegiances, where there are temptations to be resisted, objects of love to be fought for or defended-there, obviously, nobility and heroism have some sense.

Там, где войны, где конфликт между долгом и верностью, где противление соблазнам, где защита тех, кого любишь, или борьба за них, -там, очевидно, есть некий смысл в благородстве и героизме.

But there aren't any wars nowadays.

Но теперь нет войн.

The greatest care is taken to prevent you from loving any one too much.

Мы неусыпнейше предотвращаем всякую чрезмерную любовь.

There's no such thing as a divided allegiance; you're so conditioned that you can't help doing what you ought to do.

Конфликтов долга не возникает; люди так сформованы, что попросту не могут иначе поступать, чем от них требуется.

And what you ought to do is on the whole so pleasant, so many of the natural impulses are allowed free play, that there really aren't any temptations to resist.

И то, что от них требуется, в общем и целом так приятно, стольким естественным импульсам дается теперь простор, что, по сути, не приходится противиться соблазнам.

And if ever, by some unlucky chance, anything unpleasant should somehow happen, why, there's always soma to give you a holiday from the facts.

А если все же приключится в кои веки неприятность, так ведь у вас всегда есть сома, чтобы отдохнуть от реальности.

And there's always soma to calm your anger, to reconcile you to your enemies, to make you patient and long-suffering.

И та же сома остудит ваш гнев, примирит с врагами, даст вам терпение и кротость.

In the past you could only accomplish these things by making a great effort and after years of hard moral training.

В прошлом, чтобы достичь этого, вам требовались огромные усилия, годы суровой нравственной выучки.

Now, you swallow two or three half-gramme tablets, and there you are.

Теперь же вы глотаете две-три таблетки - и готово дело.

Anybody can be virtuous now.

Ныне каждый может быть добродетелен.

You can carry at least half your mortality about in a bottle.

По меньшей мере половину вашей нравственности вы можете носить с собою во флакончике.

Christianity without tears-that's what soma is."

Христианство без слез - вот что такое сома.

"But the tears are necessary.

- Но слезы ведь необходимы.

Don't you remember what Othello said?

Вспомните слова Отелло:

'If after every tempest came such calms, may the winds blow till they have wakened death.'

"Если каждый шторм кончается такой небесной тишью, пусть сатанеют ветры, будя смерть".

There's a story one of the old Indians used to tell us, about the Girl of Mataski.

Старик индеец нам сказывал о девушке из Мацаки.

The young men who wanted to marry her had to do a morning's hoeing in her garden.

Парень, захотевший на ней жениться, должен был взять мотыгу и проработать утро в ее огороде.

It seemed easy; but there were flies and mosquitoes, magic ones.

Работа вроде бы легкая; но там летали мухи и комары, не простые, а волшебные.

Most of the young men simply couldn't stand the biting and stinging.

Женихи не могли снести их укусов и жал.

But the one that could-he got the girl."

Но один стерпел - и в награду получил ту девушку.

"Charming! But in civilized countries," said the Controller, "you can have girls without hoeing for them, and there aren't any flies or mosquitoes to sting you.

-Прелестно! - сказал Главноуправитель. - Но в цивилизованных странах девушек можно получать и не мотыжа огороды; и нет у нас жалящих комаров и мух.

We got rid of them all centuries ago."

Мы всех их устранили столетия тому назад.

The Savage nodded, frowning. "You got rid of them. Yes, that's just like you.

- Вот, вот, устранили, - кивнул насупленно Дикарь - Это в вашем духе.

Getting rid of everything unpleasant instead of learning to put up with it.

Все неприятное вы устраняете - вместо того, чтобы научиться стойко его переносить.

Whether 'tis better in the mind to suffer the slings and arrows of outrageous fortune, or to take arms against a sea of troubles and by opposing end them ... But you don't do either. Neither suffer nor oppose.

"Благородней ли терпеть судьбы свирепой стрелы и каменья или, схватив оружие, сразиться с безбрежным морем бедствий..." А вы и не терпите, и не сражаетесь.

You just abolish the slings and arrows.

Вы просто устраняете стрелы и каменья.

It's too easy."

Слишком это легкий выход.

He was suddenly silent, thinking of his mother.

Он замолчал - вспомнил о матери.

In her room on the thirty-seventh floor, Linda had floated in a sea of singing lights and perfumed caresses-floated away, out of space, out of time, out of the prison of her memories, her habits, her aged and bloated body.

О том, как в комнатке на тридцать восьмом этаже Линда дремотно плыла в море поющих огней и ароматных ласк, уплывала из времени и пространства, из тюрьмы своего прошлого, своих привычек, своего обрюзгшего, дряхлеющего тела.

And Tomakin, ex-Director of Hatcheries and Conditioning, Tomakin was still on holiday-on holiday from humiliation and pain, in a world where he could not hear those words, that derisive laughter, could not see that hideous face, feel those moist and flabby arms round his neck, in a beautiful world ...

Да и ее милый Томасик, бывший Директор Инкубатория и Воспитательного Центра, до сих пор ведь на сомоотдыхе - заглушил сомой унижение и боль и пребывает в мире, где не слышно ни тех ужасных слов, не издевательского хохота, где нет перед ним мерзкого лица, липнущих к шее дряблых, влажных рук. Директор отдыхает в прекрасном мире...

"What you need," the Savage went on, "is something with tears for a change. Nothing costs enough here."

- Вам бы именно слезами сдобрить вашу жизнь, -продолжал Дикарь, - а то здесь слишком дешево все стоит.

("Twelve and a half million dollars," Henry Foster had protested when the Savage told him that.

("Двенадцать с половиной миллионов долларов, -возразил Г енри Фостер, услышав ранее от Дикаря этот упрек.

"Twelve and a half million-that's what the new Conditioning Centre cost. Not a cent less.")

- Двенадцать с половиной миллиончиков, и ни долларом меньше. Вот сколько стоит новый наш Воспитательный Центр").

"Exposing what is mortal and unsure to all that fortune, death and danger dare, even for an eggshell.

- "Смертного и хрупкого себя подставить гибели, грозе, судьбине за лоскуток земли".

Isn't there something in that?" he asked, looking up at Mustapha Mond.

Разве не заманчиво? - спросил Дикарь, подняв глаза на Мустафу.

"Quite apart from God-though of course God would be a reason for it.

- Если даже оставить Бога в стороне, хотя, конечно, за Бога подставлять себя грозе был бы особый резон.

Isn't there something in living dangerously?"

Разве нет смысла и радости в жизненных грозах?

"There's a great deal in it," the Controller replied.

- Смысл есть, и немалый, - ответил Главноуправитель.

"Men and women must have their adrenals stimulated from time to time."

- Время от времени необходимо стимулировать у людей работу надпочечников.

"What?" questioned the Savage, uncomprehending.

- Работу чего? - переспросил непонимающе Дикарь.

"It's one of the conditions of perfect health.

- Надпочечных желез. В этом одно из условий крепкого здоровья и мужчин, и женщин.

That's why we've made the V.P.S. treatments compulsory."

Потому мы и ввели обязательный прием ЗБС.

"V.P.S.?"

- Зебеэс?

"Violent Passion Surrogate.

- Заменителя бурной страсти.

Regularly once a month.

Регулярно, раз в месяц.

We flood the whole system with adrenin.

Насыщаемым организм адреналином.

It's the complete physiological equivalent of fear and rage. All the tonic effects of murdering Desdemona and being murdered by Othello, without any of the inconveniences."

Даем людям полный физиологический эквивалент страха и ярости - ярости Отелло, убивающего Дездемону, и страха убиваемой Дездемоны. Даем весь тонизирующий эффект этого убийства - без всяких сопутствующих неудобств.

"But I like the inconveniences."

- Но мне любы неудобства.

"We don't," said the Controller.

- А нам - нет, - сказал Главноуправитель.

"We prefer to do things comfortably."

- Мы предпочитаем жизнь с удобствами.

"But I don't want comfort.

- Не хочу я удобств.

I want God, I want poetry, I want real danger, I want freedom, I want goodness. I want sin."

Я хочу Бога, поэзии, настоящей опасности, хочу свободы, и добра, и греха.

"In fact," said Mustapha Mond, "you're claiming the right to be unhappy."

- Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, - сказал Мустафа.

"All right then," said the Savage defiantly,

- Пусть так, - с вызовом ответил Дикарь.

"I'm claiming the right to be unhappy."

- Да, я требую.

"Not to mention the right to grow old and ugly and impotent; the right to have syphilis and cancer; the right to have too little to eat; the right to be lousy; the right to live in constant apprehension of what may happen to-morrow; the right to catch typhoid; the right to be tortured by unspeakable pains of every kind."

- Прибавьте уж к этому право на старость, уродство, бессилие; право на сифилис и рак; право на недоедание; право на вшивость и тиф; право жить в вечном страхе перед завтрашним днем; право мучиться всевозможными лютыми болями.

There was a long silence.

Длинная пауза.

"I claim them all," said the Savage at last.

- Да, это все мои права, и я их требую.

Mustapha Mond shrugged his shoulders. "You're welcome," he said.

- Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права, - сказал Мустафа Монд, пожимая плечами.

Chapter Eighteen

Глава восемнадцатая

THE DOOR was ajar; they entered.

Дверь не заперта, приоткрыта; они вошли.

"John!"

- Джон!

From the bathroom came an unpleasant and characteristic sound.

Из ванной донесся неприятный характерный звук.

"Is there anything the matter?" Helmholtz called.

- Тебе что, нехорошо? - громко спросил Гельмгольц.

There was no answer.

Ответа не последовало.

The unpleasant sound was repeated, twice; there was silence.

Звук повторился, затем снова; наступила тишина.

Then, with a click the bathroom door opened and, very pale, the Savage emerged.

Щелкнуло, дверь ванной отворилась, и вышел Дикарь, очень бледный.

"I say," Helmholtz exclaimed solicitously, "you do look ill, John!"

- У тебя, Джон, вид совсем больной! - сказал Гельмгольц участливо.

"Did you eat something that didn't agree with you?" asked Bernard.

- Съел что-нибудь неподходящее? - спросил Бернард.

The Savage nodded.

Дикарь кивнул.

"I ate civilization."

- Я вкусил цивилизации.

"What?"

- ??

"It poisoned me; I was defiled.

- И отравился ею; душу загрязнил.

And then," he added, in a lower tone, "I ate my own wickedness."

И еще, - прибавил он, понизив голову, - я вкусил своей собственной скверны.

"Yes, but what exactly? ...

- Да, но что ты съел конкретно?..

I mean, just now you were ..."

Тебя ведь сейчас...

"Now I am purified," said the Savage.

- А сейчас я очистился, - сказал Дикарь.

"I drank some mustard and warm water."

- Я выпил теплой воды с горчицей.

The others stared at him in astonishment.

Друзья поглядели на него удивленно.

"Do you mean to say that you were doing it on purpose?" asked Bernard.

- То есть ты намеренно вызвал рвоту? - спросил Бернард.

"That's how the Indians always purify themselves."

-Так индейцы всегда очищаются.

He sat down and, sighing, passed his hand across his forehead.

- Джон сел, вздохнул, провел рукой по лбу.

"I shall rest for a few minutes," he said.

- Передохну.

"I'm rather tired."

Устал.

"Well, I'm not surprised," said Helmholtz.

- Немудрено, - сказал Гельмгольц.

After a silence, "We've come to say good-bye," he went on in another tone.

Сели и они с Бернардом. - А мы пришли проститься, - сказал Гельмгольц.

"We're off to-morrow morning."

- Завтра утром улетаем.

"Yes, we're off to-morrow," said Bernard on whose face the Savage remarked a new expression of determined resignation.

- Да, завтра улетаем, - сказал Бернард; Дикарь еще не видел у него такого выражения - решительного, успокоенного.

"And by the way, John," he continued, leaning forward in his chair and laying a hand on the Savage's knee, "I want to say how sorry I am about everything that happened yesterday."

- И, кстати, Джон, - продолжал Бернард, подавшись к Дикарю и рукой коснувшись его колена, - прости меня, пожалуйста, за все вчерашнее.

He blushed.

- Он покраснел.

"How ashamed," he went on, in spite of the unsteadiness of his voice, "how really ..."

- Мне так стыдно, - голос его задрожал, - так...

The Savage cut him short and, taking his hand, affectionately pressed it.

Дикарь не дал ему договорить, взял руку его, ласково пожал.

"Helmholtz was wonderful to me," Bernard resumed, after a little pause.

- Г ельмгольц - молодчина. Ободрил меня, -произнес Бернард.

"If it hadn't been for him, I should ..."

- Без него я бы...

"Now, now," Helmholtz protested.

- Да ну уж, - сказал Гельмгольц.

There was a silence.

Помолчали.

In spite of their sadness-because of it, even; for their sadness was the symptom of their love for one another-the three young men were happy.

Грустно было расставаться, потому что они привязались друг к другу, но и хорошо было всем троим чувствовать свою сердечную приязнь и грусть.

"I went to see the Controller this morning," said the Savage at last.

- Я утром был у Главноуправителя, - нарушил, наконец, молчание Дикарь.

"What for?"

- Зачем?

"To ask if I mightn't go to the islands with you."

- Просился к вам на острова.

"And what did he say?" asked Helmholtz eagerly.

- И разрешил он? - живо спросил Гельмгольц.

The Savage shook his head.

Джон покачал головой:

"He wouldn't let me."

- Нет, не разрешил.

"Why not?"

- А почему?

"He said he wanted to go on with the experiment.

- Сказал, что хочет продолжить эксперимент.

But I'm damned," the Savage added, with sudden fury, "I'm damned if I'll go on being experimented with.

Но будь я проклят, - взорвался бешено Дикарь, -будь я проклят, если дам экспериментировать над собой и дальше!

Not for all the Controllers in the world.

Хоть проси меня все Главноуправители мира.

I shall go away to-morrow too."

Завтра я уже уберусь отсюда.

"But where?" the others asked in unison.

- А куда? - спросили Гельмгольц с Бернардом.

The Savage shrugged his shoulders.

Дикарь пожал плечами.

"Anywhere. I don't care.

- Мне все равно куда.

So long as I can be alone."

Куда-нибудь, где смогу быть один.

From Guildford the down-line followed the Wey valley to Godalming, then, over Milford and Witley, proceeded to Haslemere and on through Petersfield towards Portsmouth.

От Гилфорда авиатрасса Лондон-Портсмут идет вдоль Уэйской долины к Годалмингу, а оттуда над Милфордом и У итли к Хейлзмиру и дальше, через Питерсфилд, на Портсмут.

Roughly parallel to it, the upline passed over Worplesden, Tongham, Puttenham, Elstead and Grayshott.

Почти параллельно этой воздушной линии легла трасса возвратная - через Уорплесдон, Тонгам, Патнам, Элстед и Грейшот.

Between the Hog's Back and Hindhead there were points where the two lines were not more than six or seven kilometres apart.

Между Хогсбэкской грядой и Хайндхедом были места, где эти трассы раньше проходили всего в шести-семи километрах друг от друга.

The distance was too small for careless flyers-particularly at night and when they had taken half a gramme too much.

Близость, опасная для беззаботных летунов, в особенности ночью или когда принял полграмма лишних.

There had been accidents.

Случались аварии.

Serious ones.

Даже катастрофы.

It had been decided to deflect the upline a few kilometres to the west.

Решено было отодвинуть трассу Портсмут-Лондон на несколько километров к западу.

Between Grayshott and Tongham four abandoned air-lighthouses marked the course of the old Portsmouth-to-London road.

И вехами старой трассы между Грейшотом и Тонгамом остались четыре покинутых авиамаяка.

The skies above them were silent and deserted.

Небо над ними тихо и пустынно.

It was over Selborne, Bordon and Farnham that the helicopters now ceaselessly hummed and roared.

Зато над Селборном, Борденом и Фарнамом теперь не умолкает гул и рокот вертопланов.

The Savage had chosen as his hermitage the old light-house which stood on the crest of the hill between Puttenham and Elstead.

Дикарь избрал своим прибежищем старый авиамаяк, стоящий на гребне песчаного холма между Патнамом и Элстедом.

The building was of ferro-concrete and in excellent condition-almost too comfortable the Savage had thought when he first explored the place, almost too civilizedly luxurious.

Маяк построен из железобетона и отлично сохранился. "Слишком даже здесь уютно будет, - подумал Дикарь, оглядев помещение, -слишком по-цивилизованному".

He pacified his conscience by promising himself a compensatingly harder self-discipline, purifications the more complete and thorough.

Он успокоил свою совесть, решив тем строже держать себя в струне и очищение совершать тем полнее и тщательнее.

His first night in the hermitage was, deliberately, a sleepless one.

Первую ночь здесь он провел без сна всю напролет.

He spent the hours on his knees praying, now to that Heaven from which the guilty Claudius had begged forgiveness, now in Zuni to Awonawilona, now to Jesus and Pookong, now to his own guardian animal, the eagle.

Простоял на коленях, молясь - то небесам (у которых некогда молил прощенья преступный Клавдий), то Авонавилоне (по-зунийски), то Иисусу и Пуконгу, то своему заветному хранителю - орлу.

From time to time he stretched out his arms as though he were on the Cross, and held them thus through long minutes of an ache that gradually increased till it became a tremulous and excruciating agony; held them, in voluntary crucifix- ion, while he repeated, through clenched teeth (the sweat, meanwhile, pouring down his face),

Временами Джон раскидывал руки, точно распятый, и подолгу держал их так, и боль постепенно разрасталась в жгучую муку, не опуская дрожащих рук, он повторял сквозь стиснутые зубы (а пот ручьями тек по лицу).

"Oh, forgive me!

"О, прости меня!

Oh, make me pure!

О, сделай меня чистым!

Oh, help me to be good!" again and again, till he was on the point of fainting from the pain.

О, помоги мне стать хорошим!" Повторял снова и снова, почти уже теряя сознание от боли.

When morning came, he felt he had earned the right to inhabit the lighthouse; yet, even though there still was glass in most of the windows, even though the view from the platform was so fine.

Когда наступило утро, он почувствовал, что имеет теперь право жить на маяке; да, имеет - даром что в окнах почти все стекла уцелели, даром что вид с верхней площадки открывается великолепный.

For the very reason why he had chosen the lighthouse had become almost instantly a reason for going somewhere else.

Потому Дикарь и выбрал этот маяк и потому чуть было сразу же и не ушел отсюда.

He had decided to live there because the view was so beautiful, because, from his vantage point, he seemed to be looking out on to the incarnation of a divine being.

Вид сверху так чудесен - глазам как бы предстает воплощенье божества.

But who was he to be pampered with the daily and hourly sight of loveliness?

Но кто Дикарь такой, чтобы нежить взор беспрерывным зрелищем красоты?

Who was he to be living in the visible presence of God?

Кто он такой, чтобы жить в зримом присутствии Бога?

All he deserved to live in was some filthy sty, some blind hole in the ground. Stiff and still aching after his long night of pain, but for that very reason inwardly reassured, he climbed up to the platform of his tower, he looked out over the bright sunrise world which he had regained the right to inhabit.

Ему бы по его заслугам обитать в свином хлеву, в слепой норе... Тело Дикаря одеревенело, плечи ныли после долгой ночной муки, но этим-то и был он внутренне ободрен, и, поднявшись на верх своей башни, он окинул взглядом яркий рассветный мир, в котором обрел право жить.

On the north the view was bounded by the long chalk ridge of the Hog's Back, from behind whose eastern extremity rose the towers of the seven skyscrapers which constituted Guildford.

На северном горизонте тянулась Хогсбэкская меловая гряда, за ее восточной оконечностью вставали семь узких небоскребов, составляющих Гилфорд.

Seeing them, the Savage made a grimace; but he was to become reconciled to them in course of time; for at night they twinkled gaily with geometrical constellations, or else, flood-lighted, pointed their luminous fingers (with a gesture whose significance nobody in England but the Savage now understood) solemnly towards the plumbless mysteries of heaven.

При виде их Дикарь поморщился, но он вскоре с ними примирится, ибо по ночам они сверкают огнями, как веселые и симметричные созвездия, или же в сплошной прожекторной подсветке высятся, наподобие светозарных перстов, указующих вверх, в непроницаемые тайны неба (хоть жеста этого никто в Англии теперь не понимает, кроме Дикаря).

In the valley which separated the Hog's Back from the sandy hill on which the lighthouse stood, Puttenham was a modest little village nine stories high, with silos, a poultry farm, and a small vitamin-D factory.

В долине, отделяющей Хогсбэкскую гряду от холма с маяком, виден Патнам - скромный девятиэтажный поселочек с силосными башнями, птицефермой и фабричкой, производящей витамин Д.

On the other side of the lighthouse, towards the South, the ground fell away in long slopes of heather to a chain of ponds.

А на юг от маяка пологие вересковые склоны спускаются к прудам.

Beyond them, above the intervening woods, rose the fourteen-story tower of Elstead.

За цепочкою прудов, над лесом встает четырнадцатиэтажной башней Элстед.

Dim in the hazy English air, Hindhead and Selborne invited the eye into a blue romantic distance.

Подернутые смутной английской дымкой, Хайндхед и Селборн манят глаз в голубую романтическую даль.

But it was not alone the distance that had attracted the Savage to his lighthouse; the near was as seductive as the far.

Но не только дали манят, приманчива и близь.

The woods, the open stretches of heather and yellow gorse, the clumps of Scotch firs, the shining ponds with their overhanging birch trees, their water lilies, their beds of rushes-these were beautiful and, to an eye accustomed to the aridities of the American desert, astonishing.

Леса, открытые пространства, поросшие вереском и желтым от цветов утесником, группы сосен, поблескивающие пруды с прибрежными березами, с кувшинками и зарослями камыша -все это красиво и поражает глаз, привыкший к бесплодию американской пустыни.

And then the solitude!

А уединенность какая!

Whole days passed during which he never saw a human being.

Целыми днями не увидишь человеческой фигурки.

The lighthouse was only a quarter of an hour's flight from the Charing-T Tower; but the hills of Malpais were hardly more deserted than this Surrey heath.

От маяка всего лишь четверть часа лететь до Черингтийской лондонской башни, но даже и холмы Мальпаиса не пустыннее этих суррейских вересковых пустошей.

The crowds that daily left London, left it only to play Electro-magnetic Golf or Tennis.

Толпы, ежедневно устремляющиеся из Лондона, летят играть в электромагнитный гольф или в теннис.

Puttenham possessed no links; the nearest Riemann-surfaces were at Guildford. Flowers and a landscape were the only attractions here.

В Патнаме игровых полей нет; ближайшие римановы поверхности находятся в Гилфорде, а здесь - только цветы да пейзажи.

And so, as there was no good reason for coming, nobody came.

Так что лететь сюда незачем.

During the first days the Savage lived alone and undisturbed.

Первые дни Дикарь прожил, никем не тревожимый.

Of the money which, on his first arrival, John had received for his personal expenses, most had been spent on his equipment.

Большую часть денег, что по прибытии в Англию Джон получил на личные расходы, он потратил теперь, покидая Лондон.

Before leaving London he had bought four viscose-woollen blankets, rope and string, nails, glue, a few tools, matches (though he intended in due course to make a fire drill), some pots and pans, two dozen packets of seeds, and ten kilogrammes of wheat flour.

Купил четыре одеяла из вискозной шерсти, нужный инструмент, гвоздей, веревок и бечевок, клею, спичек (с намереньем, однако, смастерить потом дрель для добывания огня), купил простейшую кухонную утварь, пакетов двадцать семян и десять килограммов пшеничной муки.

"No, not synthetic starch and cotton-waste flour-substitute," he had insisted.

"Нет, не нужен мне мучной суррогат из синтетического крахмала и пакли, - твердо заявил он продавцу.

"Even though it is more nourishing."

- Пусть суррогат питательней, не надо".

But when it came to pan-glandular biscuits and vitaminized beef-surrogate, he had not been able to resist the shopman's persuasion.

Но полигормональное печенье и витаминизированую эрзац-говядину ему все-таки всучили.

Looking at the tins now, he bitterly reproached himself for his weakness. Loathesome civilized stuff!

Тьфу, цивилизованная гадость!

He had made up his mind that he would never eat it, even if he were starving.

"С голоду помру, а не притронусь.

"That'll teach them," he thought vindictively.

Я им покажу!" - давал он мысленно свирепый зарок.

It would also teach him.

И себе покажет тоже, слабаку!

He counted his money.

Он пересчитал деньги.

The little that remained would be enough, he hoped, to tide him over the winter.

Осталось мало, но все же хватит, наверное, чтобы перебиться до весны.

By next spring, his garden would be producing enough to make him independent of the outside world.

А там огород даст ему независимость от внешнего мира.

Meanwhile, there would always be game.

И можно пока что охотиться.

He had seen plenty of rabbits, and there were waterfowl on the ponds.

Тут кругом водятся кролики, и на прудах есть дикая птица.

He set to work at once to make a bow and arrows.

Он принялся, не мешкая, делать лук и стрелы.

There were ash trees near the lighthouse and, for arrow shafts, a whole copse full of beautifully straight hazel saplings.

Поблизости от маяка росли ясени, а для стрел была целая заросль молодого, прямого орешника.

He began by felling a young ash, cut out six feet of unbranched stem, stripped off the bark and, paring by paring, shaved away the white wood, as old Mit-sima had taught him, until he had a stave of his own height, stiff at the thickened centre, lively and quick at the slender tips.

Он начал с того, что срубил ясенек, снял со ствола, свободного от сучьев, кору, стал осторожно и тонко, как учил старый Митсима, обстругивать и выстругал шестифутовое, в собственный рост, древко с довольно толстой средней частью и суженными, гибкими, упругими концами.

The work gave him an intense pleasure.

Работалось сладко и радостно.

After those weeks of idleness in London, with nothing to do, whenever he wanted anything, but to press a switch or turn a handle, it was pure delight to be doing something that demanded skill and patience.

После всех этих бездельных недель в Лондоне, где только кнопки нажимай да выключателями щелкай, он изголодался по труду, требующему сноровки и терпения.

He had almost finished whittling the stave into shape, when he realized with a start that he was singing-s/ng/'ng/ It was as though, stumbling upon himself from the outside, he had suddenly caught himself out, taken himself flagrantly at fault. Guiltily he blushed.

Он почти уже кончил строгать, как вдруг поймал себя на том, что напевает! Поет! Он виновато покраснел, точно разоблачил себя внезапно, застиг на месте преступления.

After all, it was not to sing and enjoy himself that he had come here. It was to escape further contamination by the filth of civilized life; it was to be purified and made good; it was actively to make amends.

Ведь не петь и веселиться он сюда приехал, а спасаться от цивилизованной скверны, заразы, чтобы стать здесь чистым и хорошим; чтобы покаянным трудом загладить свою вину.

He realized to his dismay that, absorbed in the whittling of his bow, he had forgotten what he had sworn to himself he would constantly remember-poor Linda, and his own murderous unkindness to her, and those loathsome twins, swarming like lice across the mystery of her death, insulting, with their presence, not merely his own grief and repentance, but the very gods themselves.

Смятенно он спохватился, что углубясь в работу, забыл то, о чем клялся постоянно помнить, -бедную Линду забыл, и свою убийственную к ней жестокость, и этих мерзких близнецов, кишевших, точно вши, у ее одра, оскорбительно, кощунственно кишевших.

He had sworn to remember, he had sworn unceasingly to make amends.

Он поклялся помнить и неустанно заглаживать вину.

And there was he, sitting happily over his bow-stave, singing, actually singing. ...

А теперь вот сидит, строгает весело и поет, да-да, поет...

He went indoors, opened the box of mustard, and put some water to boil on the fire.

Он пошел, открыл пачку горчицы, поставил чайник на огонь.

Half an hour later, three Delta-Minus landworkers from one of the Put-tenham Bokanovsky Groups happened to be driving to Elstead and, at the top of the hill, were astonished to see a young man standing Outside the abandoned lighthouse stripped to the waist and hitting himself with a whip of knotted cords.

Получасом позже проезжали мимо, направляясь в Элстед, трое патнамских сельхозрабочих-близнецов, минус-дельтовиков, и на холме увидели такое зрелище: стоит у маяка парень, обнаженный до пояса, и хлещет себя веревочным бичом.

His back was horizontally streaked with crimson, and from weal to weal ran thin trickles of blood.

Спина у парня вся в багровых поперечных полосах, и струйками сочится кровь.

The driver of the lorry pulled up at the side of the road and, with his two companions, stared open-mouthed at the extraordinary spectacle.

Остановив свой грузовик на обочине, они стали глядеть издали с разинутыми ртами и считать удары.

One, two three-they counted the strokes. After the eighth, the young man interrupted his self-punishment to run to the wood's edge and there be violently sick.

Один, два, три... После восьмого удара парень прервал бичевание, отбежал к опушке, и там его стошнило.

When he had finished, he picked up the whip and began hitting himself again.

Затем он схватил бич и захлестал себя снова.

Nine, ten, eleven, twelve ...

Девять, десять, одиннадцать, двенадцать...

"Ford!" whispered the driver.

- Форд! - пошептал водитель.

And his twins were of the same opinion.

Братья его были ошарашены не меньше.

"Fordey!" they said.

- Фордики-моталки! - вырвалось у них.

Three days later, like turkey buzzards settling on a corpse, the reporters came.

Через три дня, как стервятники на падаль, налетели репортеры.

Dried and hardened over a slow fire of green wood, the bow was ready.

Древко было уже закалено, высушено над слабым, из сырых веток, огнем - лук был готов.

The Savage was busy on his arrows.

Дикарь занялся стрелами.

Thirty hazel sticks had been whittled and dried, tipped with sharp nails, carefully nocked.

Он огладил ножом и высушил тридцать ореховых прутов, снабдил их острыми гвоздями-наконечниками, а на другом конце каждой стрелы аккуратно сделал выемку для тетивы.

He had made a raid one night on the Puttenham poultry farm, and now had feathers enough to equip a whole armoury.

Совершив ночной набег на патнамскую птицеферму, он запасся перьями в количестве, достаточном для целого арсенала арбалетов и луков.

It was at work upon the feathering of his shafts that the first of the reporters found him.

За опереньем стрел и застал Дикаря репортер, прилетевший первым.

Noiseless on his pneumatic shoes, the man came up behind him.

Он подошел сзади бесшумно на своих пневматических подошвах.

"Good-morning, Mr. Savage," he said.

- Здравствуйте, мистер Дикарь, - произнес он.

"I am the representative of The Hourly Radio."

- Я из "Ежечасных радиовестей".

Startled as though by the bite of a snake, the Savage sprang to his feet, scattering arrows, feathers, glue-pot and brush in all directions.

Дикарь вскинулся, как от змеиного укуса, вскочил, рассыпая стрелы, перья, опрокинув клей, уронив кисть для клея.

"I beg your pardon," said the reporter, with genuine compunction.

- Прошу извинить, - искренне и сокрушенно сказал репортер.

"I had no intention ..." He touched his hat-the aluminum stove-pipe hat in which he carried his wireless receiver and transmitter.

- Я вовсе не хотел... - Он коснулся своей шляпы -алюминиевого цилиндра, в котором был смонтирован приемопередатчик.

"Excuse my not taking it off," he said.

- Простите, что не снимаю шляпы.

"It's a bit heavy.

Слегка тяжеловата.

Well, as I was saying, I am the representative of The Hourly ..."

Как я уже сказал, я представляю "Ежечасные..."

"What do you want?" asked the Savage, scowling.

- Что надо? - спросил Дикарь, грозно хмурясь.

The reporter returned his most ingratiating smile.

Репортер ответил самой своей обворожительной улыбкой.

"Well, of course, our readers would be profoundly interested ..." He put his head on one side, his smile became almost coquettish.

- Ну разумеется, наши читатели с огромным интересом... - Он склонил голову на бочок, улыбка его сделалась почти кокетливой.

"Just a few words from you, Mr. Savage." And rapidly, with a series of ritual gestures, he uncoiled two wires connected to the portable battery buckled round his waist; plugged them simultaneously into the sides of his aluminum hat; touched a spring on the crown-and antennae shot up into the air; touched another spring on the peak of the brim-and, like a jack-in-the-box, out jumped a microphone and hung there, quivering, six inches in front of his nose; pulled down a pair of receivers over his ears; pressed a switch on the left side of the hat-and from within came a faint waspy buzzing; turned a knob on the right-and the buzzing was interrupted by a stethoscopic wheeze and cackle, by hiccoughs and sudden squeaks.

- Всего лишь несколько слов, мистер Дикарь -Последовал ряд быстрых ритуальных жестов: мигом размотаны два проводка от поясной портативной батареи и воткнуты сразу с обоих боков алюминиевой шляпы-цилиндра; нажата пружинка на тулье цилиндра - и тараканьими усами выросли антенны; нажата другая, спереди на полях - и, как чертик из коробочки, выскочил микрофон, закачался у репортера пред носом; опущены радионаушники, нажат включатель слева на тулье - и в цилиндре раздалось слабое осиное жужжанье; повернута ручка справа - к жужжанию присоединились легочные хрипы, писк, икота, присвист.

"Hullo," he said to the microphone, "hullo, hullo ..."

- Алло, - сказал репортер в микрофон, - алло, алло.

A bell suddenly rang inside his hat.

- В цилиндре вдруг раздался звон.

"Is that you, Edzel?

- Это ты, Эдзел?

Primo Mellon speaking.

Говорит Примо Меллон.

Yes, I've got hold of him.

Да, дело в шляпе.

Mr. Savage will now take the microphone and say a few words.

Сейчас мистер Дикарь возьмет микрофон, скажет несколько слов.

Won't you, Mr. Savage?"

Пожалуйста, мистер Дикарь.

He looked up at the Savage with another of those winning smiles of his.

- Он взглянул на Дикаря, одарил его еще одной своей победительной улыбкой.

"Just tell our readers why you came here.

- Объясните в двух словах нашим читателям, зачем вы поселились здесь.

What made you leave London (hold on, Edzel!) so very suddenly. And, of course, that whip." (The Savage started. How did they know about the whip?) "We're all crazy to know about the whip.

Почему так внезапно покинули Лондон. (Не уходи с приема, Эдзел!) И, конечно же, зачем бичуетесь. (Дикарь вздрогнул: откуда им про бич известно?) Все мы безумно жаждем знать разгадку бича.

And then something about Civilization.

А потом что нибудь о цивилизации.

You know the sort of stuff. 'What I think of the Civilized Girl.'

"Мое мнение о цивилизованной девушке" - в этом духе.

Just a few words, a very few ..."

Пять-шесть слов всего, не больше...

The Savage obeyed with a disconcerting literalness.

Дикарь исполнил просьбу с огорошивающей пунктуальностью.

Five words he uttered and no more-five words, the same as those he had said to Bernard about the Arch-Community-Songster of Canterbury.

Пять слов он произнес - и не больше, - тех самых индейских слов, которые услышал от него Бернард в ответ на просьбу выйти к важному гостю - архипеснослову Кентерберийскому.

"Hani!

- Хани!

Sons eso tse-na!"

Сонс эсо це-на!

And seizing the reporter by the shoulder, he spun him round (the young man revealed himself invitingly well-covered), aimed and, with all the force and accuracy of a champion foot-and-mouth-baller, delivered a most prodigious kick.

- И, схватив репортера за плечи, повернул его задом к себе (зад оказался заманчиво выпуклым), примерился и дал пинка со всей силой и точностью чемпиона-футболиста.

Eight minutes later, a new edition of The Hourly Radio was on sale in the streets of London. "HOURLY RADIO REPORTER HAS COCCYX KICKED BY MYSTERY SAVAGE," ran the headlines on the front page. "SENSATION IN SURREY."

Восемь минут спустя на улицах Лондона уже продавали новейший выпуск "Ежечасных радиовестей". Через первую полосу было пущено жирно: "Загадочный ДИКАРЬ ФУТБОЛИТ нашего корреспондента. СНОГСШИБАТЕЛЬНАЯ НОВОСТЬ".

"Sensation even in London," thought the reporter when, on his return, he read the words.

"Что верно, то верно - сногсшибательная", -подумал репортер, когда по возвращении в Лондон прочел заголовок.

And a very painful sensation, what was more. He sat down gingerly to his luncheon.

Осторожненько, морщась от боли, он сел обедать.

Undeterred by that cautionary bruise on their colleague's coccyx, four other reporters, representing the New York Times, the Frankfurt Four-Dimensional Continuum, The Fordian Science Monitor, and The Delta Mirror, called that afternoon at the lighthouse and met with receptions of progressively increasing violence.

Не устрашенные этим предостерегающим ударом по копчику коллеги, еще четверо репортеров - из ньюйоркской "Таймс", франкфуртского "Четырехмерного континуума", бостонской "Фордианской науки", а также из "Дельта миррор" - явились в этот день на маяк, и Дикарь встречал их со все возрастающей свирепостью.

From a safe distance and still rubbing his buttocks, "Benighted fool!" shouted the man from The Fordian Science Monitor, "why don't you take soma?"

- Закоснелый глупец! - с безопасного расстояния кричал ему корреспондент "Фордианской науки", потирая свои ягодицы. - Прими сому!

"Get away!"

- Убирайся!

The Savage shook his fist.

- Дикарь погрозил кулаком.

The other retreated a few steps then turned round again.

Ученый репортер отошел еще дальше и снова закричал:

"Evil's an unreality if you take a couple of grammes."

- Прими два грамма, и зло обратится в нереальность.

"Kohakwa iyathtokyai!"The tone was menacingly derisive.

- Кохатва ияттокяй! - послал ему в ответ Дикарь зловеще и язвительно.

"Pain's a delusion."

- Боль - всего лишь обман чувств.

"Oh, is it?" said the Savage and, picking up a thick hazel switch, strode forward. The man from The Fordian Science Monitor made a dash for his helicopter.

- Ах, всего лишь? - и Дикарь, схватив палку, шагнул к репортеру - тот шарахнулся к своему вертоплану.

After that the Savage was left for a time in peace.

После этого Дикарь был на время оставлен в покое.

A few helicopters came and hovered inquisitively round the tower.

Прилетали, правда, вертопланы, кружили любознательно над башней.

He shot an arrow into the importunately nearest of them.

Дикарь послал стрелу в самый нижний и назойливый.

It pierced the aluminum floor of the cabin; there was a shrill yell, and the machine went rocketing up into the air with all the acceleration that its super-charger could give it.

Стрела пробила алюминиевый пол кабины, раздался вопль, и машина газанула ввысь со всей прытью, на какую была способна.

The others, in future, kept their distance respectfully.

С тех пор вертопланы держались на почтительной дистанции от маяка.

Ignoring their tiresome humming (he likened himself in his imagination to one of the suitors of the Maiden of Matsaki, unmoved and persistent among the winged vermin), the Savage dug at what was to be his garden.

Не обращая внимания на их зудливый рокот, сравнивая себя мысленно со стойким индейским женихом, не поддающимся кровожадному гнусу, Дикарь вскапывал свой огород.

After a time the vermin evidently became bored and flew away; for hours at a stretch the sky above his head was empty and, but for the larks, silent.

Позудев над головой и, видимо, соскучась, вертопланное комарье улетало; небеса на целые часы пустели, затихали, только жаворонок пел.

The weather was breathlessly hot, there was thunder in the air.

Было безветренно и душно, пахло грозой.

He had dug all the morning and was resting, stretched out along the floor.

Все утро он копал и теперь прилег отдохнуть на полу.

And suddenly the thought of Lenina was a real presence, naked and tangible, saying "Sweet!" and "Put your arms round me! "-in shoes and socks, perfumed.

И внезапно им овладел образ Ленайны - реальной, в туфельках, нагой, осязаемой, благоуханной. "Милый! Обними же меня!" - зазвучало в ушах.

Impudent strumpet!

Блудница наглая!

But oh, oh, her arms round his neck, the lifting of her breasts, her mouth!

Ох, но обвившиеся руки, приподнявшиеся груди, приникшие губы!

Eternity was in our lips and eyes.

Вечность была у нас в глазах и на устах.

Lenina ...

Ленайна.

No, no, no, no!

Нет, нет, нет, нет!

He sprang to his feet and, half naked as he was, ran out of the house.

Он вскочил на ноги и как был, полуголый, выбежал во двор.

At the edge of the heath stood a clump of hoary juniper bushes.

На краю пустоши кучно росли сизые можжевеловые кусты.

He flung himself against them, he embraced, not the smooth body of his desires, but an armful of green spikes.

Он грудью кинулся на можжевельник, хватая в объятия не бархатное желанное тело, а охапку жестких игл.

Sharp, with a thousand points, they pricked him.

Тысяча острых уколов его обожгла.

He tried to think of poor Linda, breathless and dumb, with her clutching hands and the unutterable terror in her eyes.

Он попытался вернуться мыслью к бедной Линде, задыхающейся немо, к скрюченным ее пальцам, к диким от ужаса глазам Линды.

Poor Linda whom he had sworn to remember.

Линды, о которой он поклялся помнить.

But it was still the presence of Lenina that haunted him. Lenina whom he had promised to forget.

Но по прежнему владел им образ Ленайны, которую он поклялся забыть.

Even through the stab and sting of the juniper needles, his wincing flesh was aware of her, unescapably real.

Даже колющие, жалящие иголки можжевельника не могли погасить этот образ, живой, неотступный.

"Sweet, sweet ...

"Милый, милый.

And if you wanted me too, why didn't you ..."

А раз и ты хотел меня, то почему же..."

The whip was hanging on a nail by the door, ready to hand against the arrival of reporters.

Бич висел на гвозде за дверью - на случай нового вторжения репортеров.

In a frenzy the Savage ran back to the house, seized it, whirled it.

Вне себя Дикарь бросился к бичу, схватил, взмахнул.

The knotted cords bit into his flesh.

Узловато перевитая веревка впилась в тело.

"Strumpet!

- Шлюха!

Strumpet!" he shouted at every blow as though it were Lenina (and how frantically, without knowing it, he wished it were), white, warm, scented, infamous Lenina that he was dogging thus.

Шлюха! - восклицал он при каждом ударе, точно под бичом была Ленайна (и как он яростно и сам того не сознавая желал, чтобы она явилась!), белая, горячая, душистая, бесстыжая.

"Strumpet!"

- Распутница!

And then, in a voice of despair, "Oh, Linda, forgive me.

- И взывал в отчаянии: - О Линда, прости меня!

Forgive me, God.

Прости меня, Боже!

I'm bad.

Я скверный.

I'm wicked.

Я мерзкий.

I'm ... No, no, you strumpet, you strumpet!"

Я... Нет же, нет, шлюха ты, шлюха!

From his carefully constructed hide in the wood three hundred metres away, Darwin Bonaparte, the Feely Corporation's most expert big game photographer had watched the whole proceedings.

Из своего укрытия, хитро устроенного в лесу, метрах в трехстах от маяка, Дарвин Бонапарт, самый искусный из репортеров - киноохотников за крупной дичью, видел все происходящее.

Patience and skill had been rewarded.

Его уменье и терпенье были наконец-то вознаграждены.

He had spent three days sitting inside the bole of an artificial oak tree, three nights crawling on his belly through the heather, hiding microphones in gorse bushes, burying wires in the soft grey sand.

Три дня просидел он внутри своего скрадка, имеющего вид высокого дубового пня, три ночи проползал на животе среди утесника и вереска, пряча микрофоны в кусточках, присыпая провода серым мелким песком.

Seventy-two hours of profound discomfort.

Трое суток жесточайших неудобств.

But now me great moment had come-the greatest, Darwin Bonaparte had time to reflect, as he moved among his instruments, the greatest since his taking of the famous all-howling stereoscopic feely of the gorillas' wedding.

Зато теперь настал звездный миг - миг самой крупной удачи (успел подумать Дарвин Бонапарт, приводя в действие аппаратуру), самой крупной с тех пор, как удалось снять тот знаменитый стереовоющий фильм о свадьбе горилл.

"Splendid," he said to himself, as the Savage started his astonishing performance. "Splendid!"

"Прелестно! - мысленно воскликнул Бонапарт, когда Дикарь начал свой поразительный спектакль - Прелестно!"

He kept his telescopic cameras carefully aimed-glued to their moving objective; clapped on a higher power to get a close-up of the frantic and distorted face (admirable!); switched over, for half a minute, to slow motion (an exquisitely comical effect, he promised himself); listened in, meanwhile, to the blows, the groans, the wild and raving words that were being recorded on the sound-track at the edge of his film, tried the effect of a little amplification (yes, that was decidedly better); was delighted to hear, in a momentary lull, the shrill singing of a lark; wished the Savage would turn round so that he could get a good close-up of the blood on his back-and almost instantly (what astonishing luck!) the accommodating fellow did turn round, and he was able to take a perfect close-up.

Он тщательно навел телескопические камеры, прильнул к визиру, следуя за движениями Дикаря, надел насадку, чтобы крупным планом снять перекошенное бешено лицо (превосходно!); на полминуты включил ускоренную съемку (замедленность движений даст изумительный комический эффект!); послушал удары, стоны, дикие бредовые слова, записываемые на звуковую дорожку, попробовал слегка их усилить (да, так будет, безусловно, лучше), восхитился контрастом, услыхав и записав в промежутке затишья звонкое пение жаворонка, подумал: вот если бы Дикарь повернулся, дал заснять крупным планом кровь на спине; и почти тотчас (везет же сегодня!) Дикарь услужливо повернулся, как надо, и подарил великолепный кадр.

"Well, that was grand!" he said to himself when it was all over.

"Грандиозно! - поздравил себя Дарвин, кончив съемку.

"Really grand!"

- Просто грандиозно!"

He mopped his face.

Он вытер потное лицо.

When they had put in the feely effects at the studio, it would be a wonderful film.

Присоединят на студии ощущальные эффекты, и замечательный получится фильм.

Almost as good, thought Darwin Bonaparte, as the Sperm Whale's Love-Life-and that, by Ford, was saying a good deal!

Почти не хуже "Любовной жизни кашалота", а этим что-нибудь да сказано!

Twelve days later The Savage of Surrey had been released and could be seen, heard and felt in every first-class feely-palace in Western Europe.

Через двенадцать дней "Неистовый Дикарь" был выпущен Ощущальной корпорацией на экраны всех перворазрядных кинодворцов Западной Европы - смотрите, слушайте, ощущайте!

The effect of Darwin Bonaparte's film was immediate and enormous.

Фильм подействовал незамедлительно и мощно.

On the afternoon which followed the evening of its release John's rustic solitude was suddenly broken by the arrival overhead of a great swarm of helicopters.

На следующий же день после премьеры, под вечер, уединение Джона было нарушено целой ордой вертопланов.

He was digging in his garden-digging, too, in his own mind, laboriously turning up the substance of his thought.

Джон копал гряды - и в то же время вскапывал усердно свой духовный огород, ворошил, ворочал мысли.

Death-and he drove in his spade once, and again, and yet again.

"Смерть", - и он вонзил лопату в землю.

And all our yesterdays have lighted fools the way to dusty death.

"И каждый день прошедший освещал глупцам дорогу в смерть и прах могилы".

A convincing thunder rumbled through the words.

Вон и в небе дальний гром рокочет подтверждающе.

He lifted another spadeful of earth.

Джон вывернул лопатой ком земли.

Why had Linda died?

Почему Линда умерла?

Why had she been allowed to become gradually less than human and at last ... He shuddered.

Почему ей дали постепенно превратиться в животное, а затем... Он поежился.

A good kissing carrion.

В целуемую солнцем падаль.

He planted his foot on his spade and stamped it fiercely into the tough ground.

Яростно нажав ступней, он вогнал лопату в плотную почву.

As flies to wanton boys are we to the gods; they kill us for their sport.

"Мы для богов, что мухи для мальчишек, себе в забаву давят нас они".

Thunder again; words that proclaimed themselves true-truer somehow than truth itself.

И рокот в небе - подтверждением этих слов, которые правдивей самой правды.

And yet that same Gloucester had called them ever-gentle gods.

Однако тот же Глостер назвал богов вечноблагими.

Besides, thy best of rest is sleep and that thou oft provok'st; yet grossly fear'st thy death which is no more.

И притом "сон - лучший отдых твой, ты то и дело впадаешь в сон - и все же трусишь смерти, которая не более чем сон".

No more than sleep.

Не более.

Sleep.

Уснуть.

Perchance to dream.

И видеть сны, быть может.

His spade struck against a stone; he stooped to pick itup.

Лезвие уперлось в камень; нагнувшись, он отбросил камень прочь.

For in that sleep of death, what dreams? ...

Ибо в том смертном сне какие сны приснятся?

A humming overhead had become a roar; and suddenly he was in shadow, there was something between the sun and him.

Рокот над головой обратился в рев, и Джона вдруг покрыла тень, заслонившая солнце.

He looked up, startled, from his digging, from his thoughts; looked up in a dazzled bewilderment, his mind still wandering in that other world of truer-than-truth, still focused on the immensities of death and deity; looked up and saw, close above him, the swarm of hovering machines.

Он поднял глаза, пробуждаясь от мыслей, отрываясь от копки; взглянул недоуменно, все еще блуждая разумом и памятью в мире слов, что правдивей правды, среди необъятностей божества и смерти; взглянул - и увидел близко над собой нависшие густо вертопланы.

Like locusts they came, hung poised, descended all around him on the heather.

Саранчовой тучей они надвигались, висели, опускались повсюду на вереск.

And from out of the bellies of these giant grasshoppers stepped men in white viscose-flannels, women (for the weather was hot) in acetate-shantung pyjamas or velveteen shorts and sleeveless, half-unzippered singlets-one couple from each.

Из брюха каждого севшего саранчука выходила парочка - мужчина в белой вискозной фланели и женщина в пижамке из ацетатной чесучи (по случаю жары) или в плисовых шортах и майке.

In a few minutes there were dozens of them, standing in a wide circle round the lighthouse, staring, laughing, clicking their cameras, throwing (as to an ape) peanuts, packets of sex-hormone chewing-gum, pan-glandular petite beurres.

Через несколько минут уже десятки зрителей стояли, образовав у маяка широкий полукруг, глазея, смеясь, щелкая камерами, кидая Джону, точно обезьяне, орехи, жвачку, полигормональные пряники.

And every moment-for across the Hog's Back the stream of traffic now flowed unceasingly-their numbers increased.

И с каждой минутой благодаря авиасаранче, летящей беспрерывно из-за Хогсбэкской гряды, число их росло.

As in a nightmare, the dozens became scores, the scores hundreds.

Они множились, будто в страшном сне, десятки становились сотнями.

The Savage had retreated towards cover, and now, in the posture of an animal at bay, stood with his back to the wall of the lighthouse, staring from face to face in speechless horror, like a man out of his senses.

Дикарь отступил к маяку и, как окруженный собаками зверь, прижался спиной к стене, в немом ужасе переводя взгляд с лица на лицо, словно лишась рассудка.

From this stupor he was aroused to a more immediate sense of reality by the impact on his cheek of a well-aimed packet of chewing-gum.

Метко брошенная пачка секс-гормональной резинки ударила Дикаря в щеку.

A shock of startling pain-and he was broad awake, awake and fiercely angry.

Внезапная боль вывела его из оцепенения, он очнулся, гнев охватил его.

"Go away!" he shouted.

- Уходите! - крикнул он.

The ape had spoken; there was a burst of laughter and hand-clapping.

Обезьяна заговорила! Раздались аплодисменты, смех.

"Good old Savage!

- Молодец, Дикарь!

Hurrah, hurrah!"

Ура! Ура!

And through the babel he heard cries of:

И сквозь разноголосицу донеслось:

"Whip, whip, the whip!"

- Бичеванье покажи нам, бичеванье!

Acting on the word's suggestion, he seized the bunch of knotted cords from its nail behind the door and shook it at his tormentors.

Показать? Он сдернул бич с гвоздя и потряс им, грозя своим мучителям.

There was a yell of ironical applause.

Жест этот был встречен насмешливо одобрительным возгласом толпы.

Menacingly he advanced towards them.

Дикарь угрожающе двинулся вперед.

A woman cried out in fear.

Вскрикнула испуганно женщина.

The line wavered at its most immediately threatened point, then stiffened again, stood firm.

Кольцо зрителей дрогнуло, качнулось перед Дикарем и опять застыло.

The consciousness of being in overwhelming force had given these sightseers a courage which the Savage had not expected of them.

Ощущенье своей подавляющей численности и силы придало этим зевакам храбрости, которой Дикарь от них не ожидал.

Taken aback, he halted and looked round.

Не зная, что делать, он остановился, огляделся.

"Why don't you leave me alone?"

- Почему вы мне покоя не даете?

There was an almost plaintive note in his anger.

- В гневном этом вопросе прозвучала почти жалобная нотка.

"Have a few magnesium-salted almonds!" said the man who, if the Savage were to advance, would be the first to be attacked. He held out a packet.

- На вот миндаль с солями магния! - сказал стоящий прямо перед Дикарем мужчина, протягивая пакетик.

"They're really very good, you know," he added, with a rather nervous smile of propitiation.

- Ей-форду, очень вкусный, - прибавил он с неуверенной, умиротворительной улыбкой.

"And the magnesium salts will help to keep you young."

- А соли магния сохраняют молодость.

The Savage ignored his offer.

Дикарь не взял пакетика.

"What do you want with me?" he asked, turning from one grinning face to another.

- Что вы от меня хотите? - спросил он, обводя взглядом ухмыляющиеся лица.

"What do you want with me?"

- Что вы от меня хотите?

"The whip," answered a hundred voices confusedly.

- Бича хотим, - ответила нестройно сотня голосов.

"Do the whipping stunt.

- Бичеванье покажи нам.

Let's see the whipping stunt."

Хотим бичеванья.

Then, in unison and on a slow, heavy rhythm, "We-want-the whip," shouted a group at the end of the line.

- Хотим бича, - дружно начала группа поодаль, неторопливо и твердо скандируя.

"We-want-the whip."

- Хо-тим би-ча.

Others at once took up the cry, and the phrase was repeated, parrot-fashion, again and again, with an ever-growing volume of sound, until, by the seventh or eighth reiteration, no other word was being spoken.

Другие тут же подхватили, как попугаи, раскатывая фразу все громче, и вскоре уже все кольцо ее твердило:

"We-want-the whip."

- Хо-тим би-ча!

They were all crying together; and, intoxicated by the noise, the unanimity, the sense of rhythmical atonement, they might, it seemed, have gone on for hours-almost indefinitely.

Кричали все как один; и, опьяненные криком, шумом, чувством ритмического единения, они могли, казалось, скандировать так бесконечно.

But at about the twenty-fifth repetition the proceedings were startlingly interrupted.

Но на двадцать примерно пятом повторении случилась заминка.

Yet another helicopter had arrived from across the Hog's Back, hung poised above the crowd, then dropped within a few yards of where the Savage was standing, in the open space between the line of sightseers and the lighthouse.

Из-за Хогсбэкской гряды прилетел очередной вертоплан и, повисев над толпой, приземлился в нескольких метрах от Дикаря, между зрителями и маяком.

The roar of the air screws momentarily drowned the shouting; then, as the machine touched the ground and the engines were turned off:

Рев воздушных винтов на минуту заглушил скандирование; но, когда моторы стихли, снова зазвучало:

"We-want-the whip; we-want-the whip," broke out again in the same loud, insistent monotone.

"Хо-тим би-ча, хо-тим би-ча", - с той же громкостью, настойчивостью и монотонностью.

The door of the helicopter opened, and out stepped, first a fair and ruddy-faced young man, then, in green velveteen shorts, white shirt, and jockey cap, a young woman.

Дверца вертоплана открылась, и вышел белокурый и румяный молодой человек, а за ним -девушка в зеленых шортах, белой блузке и жокейском картузике.

At the sight of the young woman, the Savage started, recoiled, turned pale.

При виде ее Дикарь вздрогнул, подался назад, побледнел.

The young woman stood, smiling at him-an uncertain, imploring, almost abject smile. The seconds passed.

Девушка стояла, улыбаясь ему - улыбаясь робко, умоляюще, почти униженно.

Her lips moved, she was saying something; but the sound of her voice was covered by the loud reiterated refrain of the sightseers.

Вот губы ее задвигались, она что-то говорит; но слов не слышно за скандирующим хором.

"We-want-the whip!

- Хо-тим би-ча!

We-want-the whip!"

Хо-тим би-ча!

The young woman pressed both hands to her left side, and on that peach-bright, doll-beautiful face of hers appeared a strangely incongruous expression of yearning distress.

Девушка прижала обе руки к груди, слева, и на кукольно красивом, нежно-персиковом ее лице выразилась горестная тоска, странно не вяжущаяся с этим личиком.

Her blue eyes seemed to grow larger, brighter; and suddenly two tears rolled down her cheeks.

Синие глаза ее словно бы стали больше, ярче; и внезапно две слезы скатились по щекам.

Inau-dibly, she spoke again; then, with a quick, impassioned gesture stretched out her arms towards the Savage, stepped forward.

Она опять проговорила что-то; затем быстро и пылко протянула руки к Дикарю, шагнула.

"We-want-the whip!

- Хо-тим би-ча!

We-want ..."

Хо-тим би...

And all of a sudden they had what they wanted.

И неожиданно зрители получили желаемое.

"Strumpet!"

- Распутница!

The Savage had rushed at her like a madman.

- Дикарь кинулся к ней, точно полоумный.

"Fitchew!"

- Хорек блудливый!

Like a madman, he was slashing at her with his whip of small cords.

- И, точно полоумный, ударил ее бичом.

Terrified, she had turned to flee, had tripped and fallen in the heather.

Перепуганная, она бросилась было бежать, споткнулась, упала в вереск.

"Henry, Henry!" she shouted.

- Генри, Генри! - закричала она.

But her ruddy-faced companion had bolted out of harm's way behind the helicopter.

Но ее румяный спутник пулей метнулся за вертоплан - подальше от опасности.

With a whoop of delighted excitement the line broke; there was a convergent stampede towards that magnetic centre of attraction.

Кольцо зрителей смялось, с радостным кличем бросились они все разом к магнетическому центру притяжения.

Pain was a fascinating horror.

Боль ужасает людей - и притягивает.

"Fry, lechery, fry!"

- Жги, похоть, жги!

Frenzied, the Savage slashed again.

- Дикарь исступленно хлестнул бичом.

Hungrily they gathered round, pushing and scrambling like swine about the trough.

Алчно сгрудились зеваки вокруг, толкаясь и топчась, как свиньи у корыта.

"Oh, the flesh!"

- Умертвить эту плоть!

The Savage ground his teeth. This time it was on his shoulders that the whip descended.

- Дикарь скрипнул зубами, ожег бичом собственные плечи.

"Kill it, kill it!"

- Убить, убить!

Drawn by the fascination of the horror of pain and, from within, impelled by that habit of cooperation, that desire for unanimity and atonement, which their conditioning had so ineradicably implanted in them, they began to mime the frenzy of his gestures, striking at one another as the Savage struck at his own rebellious flesh, or at that plump incarnation of turpitude writhing in the heather at his feet. "Kill it, kill it, kill it ..." The Savage went on shouting.

Властно притянутые жутью зрелища, приученные к стадности, толкаемые жаждой единения, неискоренимо в них внедренной, зрители невольно заразились неистовством движений Дикаря и стали ударять друг друга - в подражание ему. - Бей, бей, бей... - кричал Дикарь, хлеща то свою мятежную плоть, то корчащееся в траве гладкотелое воплощенье распутства.

Then suddenly somebody started singing

Тут кто то затянул:

"Orgy-porgy" and, in a moment, they had all caught up the refrain and, singing, had begun to dance.

- Бей гу-ляй-гу... И вмиг все подхватили, запели и заплясали.

Orgy-porgy, round and round and round, beating one another in six-eight time. Orgy-porgy ...

- Бей гу-ляй-гу, - пошли они хороводом, хлопая друг друга в такт, - ве-се-лись...

It was after midnight when the last of the helicopters took its flight.

Было за полночь, когда улетел последний вертоплан.

Stupefied by soma, and exhausted by a long-drawn frenzy of sensuality, the Savage lay sleeping in the heather.

Изнуренный затянувшейся оргией чувственности, одурманенный сомой, Дикарь лежал среди вереска, спал.

The sun was already high when he awoke.

Проснулся - солнце уже высоко.

He lay for a moment, blinking in owlish incomprehension at the light; then suddenly remembered-everything.

Полежал, щурясь, моргая по-совиному, не понимая; затем внезапно вспомнил все.

"Oh, my God, my God!"

- О Боже, Боже мой!

He covered his eyes with his hand.

- Он закрыл лицо руками.

That evening the swarm of helicopters that came buzzing across the Hog's Back was a dark cloud ten kilometres long. The description of last night's orgy of atonement had been in all the papers.

Под вечер из-за гряды показались вертопланы, летящие темной тучей десятикилометровой длины. (Во всех газетах была описана вчерашняя оргия единения).

"Savage!" called the first arrivals, as they alighted from their machine.

- Дикарь! - позвали лондонец и лондонка, приземлившиеся первыми.

"Mr. Savage!"

- Мистер Дикарь!

There was no answer.

Ответа нет.

The door of the lighthouse was ajar.

Дверь маяка приоткрыта.

They pushed it open and walked into a shuttered twilight.

Они толкнули ее, вошли в сумрак башни.

Through an archway on the further side of the room they could see the bottom of the staircase that led up to the higher floors.

В глубине комнаты - сводчатый выход на лестницу, ведущую в верхние этажи.

Just under the crown of the arch dangled a pair of feet.

Высоко за аркой там виднеются две покачивающиеся ступни.

"Mr. Savage!"

- Мистер Дикарь!

Slowly, very slowly, like two unhurried compass needles, the feet turned towards the right; north, north-east, east, south-east, south, south-south-west; then paused, and, after a few seconds, turned as unhurriedly back towards the left.

Медленно медленно, подобно двум неторопливым стрелкам компаса, ступни поворачиваются вправо - с севера на северо-восток, восток, юго-восток, юг, остановились, повисели и так же неспешно начали обратный поворот.

South-south-west, south, southeast, east. ...

Юг, юго-восток, восток...

Content

Олдос Хаксли О дивный новый мир - английский и русский параллельные тексты