Гессе Герман

Сиддхартха - английский и русский параллельные тексты

Герман Гессе. Сиддхартха

Siddhartha, by Herman Hesse Translator: Gunther Olesch, Anke Dreher, Amy Coulter, Stefan Langer and Semyon Chaichenets.

Герман Гессе Сиддхартха  Перевод: Б. Д. Прозоровская

SIDDHARTHA An Indian Tale by Hermann Hesse FIRST PART To Romain Rolland, my dear friend

Сиддхартха Часть первая.

THE SON OF THE BRAHMAN

СЫН БРАХМАНА

In the shade of the house, in the sunshine of the riverbank near the boats, in the shade of the Sal-wood forest, in the shade of the fig tree is where Siddhartha grew up, the handsome son of the Brahman, the young falcon, together with his friend Govinda, son of a Brahman.

Под сенью родительского дома, на солнце речного берега у лодок, в тени салового леса, в тени смоковниц вырос прекрасный сын брахмана, юный сокол Сиддхартха, вместе с Говиндой, своим другом, сыном брахмана.

The sun tanned his light shoulders by the banks of the river when bathing, performing the sacred ablutions, the sacred offerings.

Солнце покрывало загаром его белые плечи на берегу реки, при купании, при священных омовениях, при жертвенных обрядах.

In the mango grove, shade poured into his black eyes, when playing as a boy, when his mother sang, when the sacred offerings were made, when his father, the scholar, taught him, when the wise men talked.

Тень вливалась в его черные очи - в манговой роще, при играх мальчиков, при песнях матери, при священных жертвоприношениях, при поучениях ученого отца и беседах мудрецов.

For a long time, Siddhartha had been partaking in the discussions of the wise men, practising debate with Govinda, practising with Govinda the art of reflection, the service of meditation.

Давно уже Сиддхартха принимал участие в этих беседах; вместе с Г овиндой упражнялся он в словесных состязаниях, в искусстве созерцания, с целью самоуглубления.

He already knew how to speak the Om silently, the word of words, to speak it silently into himself while inhaling, to speak it silently out of himself while exhaling, with all the concentration of his soul, the forehead surrounded by the glow of the clear-thinking spirit.

Уже он в состоянии был беззвучно произносить слово "Ом", это слово слов, - беззвучно выговаривать его при дыхании и выдыхании, с сосредоточенной душой, с челом, озаренным сиянием ясной мысли.

He already knew to feel Atman in the depths of his being, indestructible, one with the universe.

Уже в глубине своего существа он познавал Атмана, непреходящего, со вселенной единого.

Joy leapt in his father's heart for his son who was quick to learn, thirsty for knowledge; he saw him growing up to become great wise man and priest, a prince among the Brahmans.

Радость наполняла сердце отца при виде сына, столь одаренного, жаждущего знания: великого мудреца и священно служителя провидел он в нем, князя среди брахманов.

Bliss leapt in his mother's breast when she saw him, when she saw him walking, when she saw him sit down and get up, Siddhartha, strong, handsome, he who was walking on slender legs, greeting her with perfect respect.

Блаженством преисполнялась грудь матери, когда она глядела на сына, когда видела, как двигался, садился и вставал Сиддхартха, сильный, прекрасный, как ступали его стройные ноги, с какой отменной благопристойностью он ее приветствовал.

Love touched the hearts of the Brahmans' young daughters when Siddhartha walked through the lanes of the town with the luminous forehead, with the eye of a king, with his slim hips.

Любовь зарождалась в сердцах юных дочерей брахманов, когда Сиддхартха проходил по улицам города, с лучезарным челом, с царственным взором, с узкими бедрами.

But more than all the others he was loved by Govinda, his friend, the son of a Brahman.

Но всех больше любил его Г овинда, его друг, сын брахмана.

He loved Siddhartha's eye and sweet voice, he loved his walk and the perfect decency of his movements, he loved everything Siddhartha did and said and what he loved most was his spirit, his transcendent, fiery thoughts, his ardent will, his high calling.

Он любил очи и чарующий голос Сиддхартхи, любил его походку и исполненные благородства движения, любил все, что делал и говорил Сиддхартха - а всего больше любил его душу, его огненные мысли, его пламенную волю, его высокое призвание.

Govinda knew: he would not become a common Brahman, not a lazy official in charge of offerings; not a greedy merchant with magic spells; not a vain, vacuous speaker; not a mean, deceitful priest; and also not a decent, stupid sheep in the herd of the many.

Ибо знал Г овинда - не рядовым брахманом станет его друг, не небрежным исполнителем жертвенных обрядов, не алчным продавцом заклинаний, не тщеславным пустым краснобаем, не злым и коварным жрецом, - как не будет он добродушным и глупым бараном в многоголовом стаде.

No, and he, Govinda, as well did not want to become one of those, not one of those tens of thousands of Brahmans.

Нет, не будет этого! Да и он - Говинда - не хотел стать одним из тех брахманов, каких существуют десятки тысяч.

He wanted to follow Siddhartha, the beloved, the splendid.

Он хотел следовать во всем за Сиддхартхой, за любимым, чудным.

And in days to come, when Siddhartha would become a god, when he would join the glorious, then Govinda wanted to follow him as his friend, his companion, his servant, his spear-carrier, his shadow.

И если Сиддхартха когда-нибудь станет богом, если он приобщится к сонму лучезарных, - тогда и он, Г овинда, последует за ним, - как друг его, как спутник, как слуга и копьеносец, как тень.

Siddhartha was thus loved by everyone.

Все любили Сиддхартху.

He was a source of joy for everybody, he was a delight for them all.

Во всех он вселял радость, для всех был утехой.

But he, Siddhartha, was not a source of joy for himself, he found no delight in himself.

Но сам он, Сиддхартха, не ведал радости, не знал утех.

Walking the rosy paths of the fig tree garden, sitting in the bluish shade of the grove of contemplation, washing his limbs daily in the bath of repentance, sacrificing in the dim shade of the mango forest, his gestures of perfect decency, everyone's love and joy, he still lacked all joy in his heart.

Гуляя по розовым дорожкам сада, среди смоковниц, сидя под голубоватой сенью Рощи Созерцания, совершая ежедневные очистительные омовения, принося жертвоприношения в тенистой глубине манговой рощи, с отменной благопристойностью в каждом своем движении, всеми любимый, всем радуя взоры, - сам он, однако, не находил радости в своем сердце.

Dreams and restless thoughts came into his mind, flowing from the water of the river, sparkling from the stars of the night, melting from the beams of the sun, dreams came to him and a restlessness of the soul, fuming from the sacrifices, breathing forth from the verses of the Rig-Veda, being infused into him, drop by drop, from the teachings of the old Brahmans.

В струях речных вод, в мерцании ночных светил, в сиянии солнечных лучей мелькали перед ним образы, носились неугомонные мысли. Грезы и душевную тревогу навевали на него и курение жертвенного фимиама, и стихи Ригведы, и поучения древних брахманов.

Siddhartha had started to nurse discontent in himself, he had started to feel that the love of his father and the love of his mother, and also the love of his friend, Govinda, would not bring him joy for ever and ever, would not nurse him, feed him, satisfy him.

И Сиддхартха познал муки неудовлетворенности. Он почувствовал, что любви родителей, любви Г овинды, его друга, недостаточно, чтобы навсегда и всецело осчастливить, успокоить и насытить его.

He had started to suspect that his venerable father and his other teachers, that the wise Brahmans had already revealed to him the most and best of their wisdom, that they had already filled his expecting vessel with their richness, and the vessel was not full, the spirit was not content, the soul was not calm, the heart was not satisfied.

Он догадывался, что его достопочтенный отец и другие его учителя - мудрые брахманы уже передали ему большую и лучшую часть своей мудрости, что они уже передали все свое богатство в его алчущий сосуд, - но не наполнился сосуд, не удовлетворена мысль, не успокоилась душа, не умиротворено сердце.

The ablutions were good, but they were water, they did not wash off the sin, they did not heal the spirit's thirst, they did not relieve the fear in his heart.

Омовения вещь хорошая, - но не водою же смыть грех, утолить жажду души, унять тревогу сердца?

The sacrifices and the invocation of the gods were excellent-but was that all?

Превосходны жертвоприношения и вознесения молитв к богам - но разве этого достаточно?

Did the sacrifices give a happy fortune?

Разве жертвоприношения дают счастье?

And what about the gods?

А боги?

Was it really Prajapati who had created the world? Was it not the Atman, He, the only one, the singular one?

Действительно ли творцом мира был Праджапати, а не Атман - Он, Единственный, Всеединый?

Were the gods not creations, created like me and you, subject to time, mortal? Was it therefore good, was it right, was it meaningful and the highest occupation to make offerings to the gods?

Ведь и боги существа сотворенные, как я и ты, подчиненные времени, преходящие... И хорошо ли в таком случае, правильно ли, имеет ли смысл приносить им жертвы?

For whom else were offerings to be made, who else was to be worshipped but Him, the only one, the Atman?

Кому же и приносить жертвы, кому поклоняться, как не Ему, Единственному, Атману?

And where was Atman to be found, where did He reside, where did his eternal heart beat, where else but in one's own self, in its innermost part, in its indestructible part, which everyone had in himself?

И где искать Атмана, где Он пребывает, где бьется Его извечное сердце? Где, как не в собственном Я, в его сокровенной глубине, в том неуничтожаемом, что каждый носит в себе?

But where, where was this self, this innermost part, this ultimate part?

Но где же, где это Я, это сокровенное, это начало начал?

It was not flesh and bone, it was neither thought nor consciousness, thus the wisest ones taught.

Оно не в плоти и не в крови, не в мысли и не в сознании, - учат мудрейшие.

So, where, where was it?

Где оно тогда?

To reach this place, the self, myself, the Atman, there was another way, which was worthwhile looking for?

Существует ли иной путь, чтоб проникнуть туда, к этому Я, ко мне, к Атману? И стоит ли его искать?

Alas, and nobody showed this way, nobody knew it, not the father, and not the teachers and wise men, not the holy sacrificial songs!

Увы, никто не может указать этот путь, никто не знает его, - ни отец, ни наставники и мудрецы, ни священные жертвенные песнопения.

They knew everything, the Brahmans and their holy books, they knew everything, they had taken care of everything and of more than everything, the creation of the world, the origin of speech, of food, of inhaling, of exhaling, the arrangement of the senses, the acts of the gods, they knew infinitely much-but was it valuable to know all of this, not knowing that one and only thing, the most important thing, the solely important thing?

Все-то они - брахманы и их священные книги -знают, всем-то и даже более чем всем они интересовались - творением мира, происхождением речи, пищи, вдыхания и выдыхания, соотношением чувств, деяниями богов. Бесконечно много знают они, - но какую цену имеет все это знание, если не знаешь Единого и Единственного, важнейшего, единственно важного?

Surely, many verses of the holy books, particularly in the Upanishades of Samaveda, spoke of this innermost and ultimate thing, wonderful verses.

Правда, во многих стихах священных книг, в особенности в упанишадах Самаведы говорится об этом сокровенном, изначальном... Дивные это стихи!

"Your soul is the whole world", was written there, and it was written that man in his sleep, in his deep sleep, would meet with his innermost part and would reside in the Atman.

"Твоя душа - это весь мир", - гласят они. И еще в них говорится, что человек в состоянии глубокого сна - входит в свое сокровенное Я, пребывает в Атмане.

Marvellous wisdom was in these verses, all knowledge of the wisest ones had been collected here in magic words, pure as honey collected by bees.

Дивная мудрость звучит в этих стихах; все знание мудрейших собрано тут и высказано в магических словах, - чистое, как пчелами собранный мед.

No, not to be looked down upon was the tremendous amount of enlightenment which lay here collected and preserved by innumerable generations of wise Brahmans.- But where were the Brahmans, where the priests, where the wise men or penitents, who had succeeded in not just knowing this deepest of all knowledge but also to live it?

Нет, нельзя не относиться с глубочайшим уважением к столь огромным запасам знания, собранным и сохраненным бесчисленными поколениями мудрых брахманов. Но где брахманы и жрецы, где те мудрецы и подвижники, которым удалось не только достигнуть, но и воплотить в жизнь это глубочайшее знание?

Where was the knowledgeable one who wove his spell to bring his familiarity with the Atman out of the sleep into the state of being awake, into the life, into every step of the way, into word and deed?

Где тот чародей, который сумел бы это пребывание в Атмане во время сна перенести в бодрственное состояние, в жизнь, в действие, в слово и дело?

Siddhartha knew many venerable Brahmans, chiefly his father, the pure one, the scholar, the most venerable one.

Многих почтенных брахманов знал Сиддхартха. Прежде всего - своего отца, чистого, ученого, почтеннейшего из почтенных.

His father was to be admired, quiet and noble were his manners, pure his life, wise his words, delicate and noble thoughts lived behind its brow -but even he, who knew so much, did he live in blissfulness, did he have peace, was he not also just a searching man, a thirsty man?

Достоин преклонения был его отец: кротостью и благородством дышало его обращение, чиста была его жизнь, мудро было его слово, утонченная и возвышенная мысль отражалась на его челе. Но и он, - столь много познавший, -видал ли он блаженство? Жил ли он в мире с самим собой, не был ли и он лишь ищущим, жаждущим?

Did he not, again and again, have to drink from holy sources, as a thirsty man, from the offerings, from the books, from the disputes of the Brahmans?

Разве не приходилось ему, чтобы утолить свою жажду, снова и снова черпать из священных источников, - из жертвоприношений, из книг, из собеседований с брахманами?

Why did he, the irreproachable one, have to wash off sins every day, strive for a cleansing every day, over and over every day?

Зачем ему, безупречному, надо каждый день смывать грех, каждый день совершать очищение -каждый день пределывать все сызнова?

Was not Atman in him, did not the pristine source spring from his heart?

Разве Атман не живет в нем, разве не течет в его собственном сердце первоисточник?

It had to be found, the pristine source in one's own self, it had to be possessed!

Его-то - этот первоисточник - и надо отыскать в собственном Я. Им-то и надо овладеть.

Everything else was searching, was a detour, was getting lost.

Все же остальное лишь искание, лишь хождение окольными путями, блуждание.

Thus were Siddhartha's thoughts, this was his thirst, this was his suffering.

Таковы были мысли Сиддхартхи, вот что его мучило, причиняло страдание.

Often he spoke to himself from a Chandogya-Upanishad the words:

Часто он повторял слова из одной Упанишады Чхандогья:

"Truly, the name of the Brahman is satyam-verily, he who knows such a thing, will enter the heavenly world every day."

"Воистину имя Брамы - Satуam. - Воистину тот, кто постиг это, ежедневно вступает в небесное царствие".

Often, it seemed near, the heavenly world, but never he had reached it completely, never he had quenched the ultimate thirst.

Подчас оно и ему казалось таким близким, это небесное царствие, но ни разу не удалось ему достигнуть его окончательно, утолить жажду вполне.

And among all the wise and wisest men, he knew and whose instructions he had received, among all of them there was no one, who had reached it completely, the heavenly world, who had quenched it completely, the eternal thirst.

И среди всех мудрых и мудрейших, которых он знал, поучениям которых внимал, не было ни одного, кто достиг бы вполне этого небесного царства, ни одного, кто утолил бы всецело эту вечную жажду.

"Govinda," Siddhartha spoke to his friend, "Govinda, my dear, come with me under the Banyan tree, let's practise meditation."

- Г овинда, - сказал однажды Сиддхартха своему другу, - Говинда, милый, пойдем под банановое дерево - будем упражняться в самопогружении.

They went to the Banyan tree, they sat down, Siddhartha right here, Govinda twenty paces away.

И они пошли к банановому дереву и сели под ним - тут Сиддхартха, а в двадцати шагах от него Говинда.

While putting himself down, ready to speak the Om, Siddhartha repeated murmuring the verse:

И Сиддхартха, садясь, готовый произнести слово Ом, - шепотом повторил стих:

Om is the bow, the arrow is soul, The Brahman is the arrow's target, That one should incessantly hit.

Ом - есть лук, душа-стрела. А Брахма - цель для стрел, В ту цель попасть старайся ты.

After the usual time of the exercise in meditation had passed, Govinda rose.

Когда прошло время, посвященное самопогружению, Говинда поднялся с места.

The evening had come, it was time to perform the evening's ablution.

Уже наступил вечер, пора было приступить к вечернему омовению.

He called Siddhartha's name. Siddhartha did not answer.

Он окликнул Сиддхартху, но тот не отозвался.

Siddhartha sat there lost in thought, his eyes were rigidly focused towards a very distant target, the tip of his tongue was protruding a little between the teeth, he seemed not to breathe.

Сиддхартха сидел, всецело погруженный в самого себя - глаза его неподвижно глядели в даль, кончик языка слегка высунулся между зубов, -казалось, он даже перестал дышать.

Thus sat he, wrapped up in contemplation, thinking Om, his soul sent after the Brahman as an arrow.

Так он сидел, погруженный в созерцание, мысля Ом - и душа его была стрелой, устремленной к Браме.

Once, Samanas had travelled through Siddhartha's town, ascetics on a pilgrimage, three skinny, withered men, neither old nor young, with dusty and bloody shoulders, almost naked, scorched by the sun, surrounded by loneliness, strangers and enemies to the world, strangers and lank jackals in the realm of humans.

Однажды через город, в котором жил Сиддхартха, прошли саманы - три странника аскета, высохшие, угасшие люди, не старые и не молодые, с покрытыми пылью и кровью плечами, почти нагие, опаленные солнцем, окруженные одиночеством, чуждые и враждебные миру, пришельцы и исхудалые шакалы в царстве людей.

Behind them blew a hot scent of quiet passion, of destructive service, of merciless self-denial.

Знойным дыханием безмолвной страсти веяло от них, - дыханием изнуряющего радения, беспощадного самоотрешения.

In the evening, after the hour of contemplation, Siddhartha spoke to Govinda:

Вечером, когда миновал час созерцания, Сиддхартха сказал Говинде:

"Early tomorrow morning, my friend, Siddhartha will go to the Samanas. He will become a Samana."

- Друг мой, завтра с рассветом Сиддхартха уйдет к саманам: он станет - саманой.

Govinda turned pale, when he heard these words and read the decision in the motionless face of his friend, unstoppable like the arrow shot from the bow.

Г овинда побледнел, когда услыхал эти слова, когда в не подвижном лице друга прочитал решимость - непреклонную, как пущенная из лука стрела.

Soon and with the first glance, Govinda realized: Now it is beginning, now Siddhartha is taking his own way, now his fate is beginning to sprout, and with his, my own.

И сразу, с первого же взгляда Говинда понял: "Вот оно - началось! Уже Сиддхартха вступает на свой путь, уже начинает свершаться его судьба, а с ней и моя".

And he turned pale like a dry banana-skin.

И он стал бледен, как сухая кожица банана.

"O Siddhartha," he exclaimed, "will your father permit you to do that?"

- О Сиддхартха! - воскликнул он, - позволит ли твой отец?

Siddhartha looked over as if he was just waking up.

Сиддхартха взглянул на него, как пробудившийся от сна.

Arrow-fast he read in Govinda's soul, read the fear, read the submission.

С быстротой стрелы он прочел то, что происходило в душе Говинды, прочел его страх, прочел его покорность.

"O Govinda," he spoke quietly, "let's not waste words.

- О Г овинда, - сказал он тихо, - не будем расточать напрасно слов.

Tomorrow, at daybreak I will begin the life of the Samanas.

Завтра с наступлением дня я начинаю жизнь саманы.

Speak no more of it."

Не будем больше говорить об этом.

Siddhartha entered the chamber, where his father was sitting on a mat of bast, and stepped behind his father and remained standing there, until his father felt that someone was standing behind him.

И Сиддхартха вошел в горницу, где на плетеной циновке сидел его отец. Он стал за его спиной и стоял так до тех пор, пока отец не почувствовал, что кто-то стоит позади него.

Quoth the Brahman:

И сказал брахман:

"Is that you, Siddhartha?

-Ты ли это, Сиддхартха?

Then say what you came to say."

Поведай же то, что ты пришел сказать.

Quoth Siddhartha:

И ответил Сиддхартха:

"With your permission, my father. I came to tell you that it is my longing to leave your house tomorrow and go to the ascetics.

- С твоего позволения, отец, я пришел сказать тебе, что сердце велит мне завтра покинуть твой дом и уйти к аскетам.

My desire is to become a Samana.

Стать саманой - вот в чем мое желание.

May my father not oppose this."

Да не воспротивится этому отец мой!

The Brahman fell silent, and remained silent for so long that the stars in the small window wandered and changed their relative positions, 'ere the silence was broken.

Брахман молчал - молчал так долго, что звезды успели переместиться в маленьком окошечке и изменить свое расположение, пока в горнице длилось молчание.

Silent and motionless stood the son with his arms folded, silent and motionless sat the father on the mat, and the stars traced their paths in the sky.

Безмолвно и не подвижно, со скрещенными руками, стоял сын, - безмолвно и неподвижно сидел на циновке отец. Звезды же передвигались по небесному своду.

Then spoke the father:

И сказал отец:

"Not proper it is for a Brahman to speak harsh and angry words.

- Не подобает брахману говорить резкие и гневные слова.

But indignation is in my heart.

Но гнева исполнено мое сердце.

I wish not to hear this request for a second time from your mouth."

Да не услышу я эту просьбу из твоих уст вторично.

Slowly, the Brahman rose; Siddhartha stood silently, his arms folded.

Медленно поднялся с места брахман. Сиддхартха же продолжал стоять, безмолвный, со скрещенными руками.

"What are you waiting for?" asked the father.

- Чего же ты ждешь? - спросил отец.

Quoth Siddhartha: "You know what."

-Ты знаешь! - ответил Сиддхартха.

Indignant, the father left the chamber; indignant, he went to his bed and lay down.

В гневе покинул горницу отец; в гневе он отыскал свое ложе и опустился на него.

After an hour, since no sleep had come over his eyes, the Brahman stood up, paced to and fro, and left the house.

Пришел час, а сон все еще не сомкнул его очей. Тогда брахман встал, прошелся по комнате и вышел из дому.

Through the small window of the chamber he looked back inside, and there he saw Siddhartha standing, his arms folded, not moving from his spot.

Через маленькое окошечко заглянул он в горницу и увидел, что Сиддхартха стоит на том же месте, скрестив руки, непоколебимый.

Pale shimmered his bright robe.

Белели в сумраке его светлые одежды.

With anxiety in his heart, the father returned to his bed.

С тревогой в душе вернулся отец на свое ложе.

After another hour, since no sleep had come over his eyes, the Brahman stood up again, paced to and fro, walked out of the house and saw that the moon had risen.

Прошел еще час, а сон все не приходит. Тогда брахман снова встал, ходил взад и вперед, вышел из дому и увидал, что луна уже взошла.

Through the window of the chamber he looked back inside; there stood Siddhartha, not moving from his spot, his arms folded, moonlight reflecting from his bare shins.

Через окошечко заглянул он в горницу -Сиддхартха стоял все на том же месте, со скрещенными руками, и лунный свет играл на его обнаженных коленях.

With worry in his heart, the father went back to bed.

И полон заботы вернулся отец на свое ложе.

And he came back after an hour, he came back after two hours, looked through the small window, saw Siddhartha standing, in the moon light, by the light of the stars, in the darkness.

И снова он приходил - через час, через два, заглядывал в маленькое окошечко; Сиддхартха все так же стоял - при свете луны, при свете звезд, в темноте.

And he came back hour after hour, silently, he looked into the chamber, saw him standing in the same place, filled his heart with anger, filled his heart with unrest, filled his heart with anguish, filled it with sadness.

Каждый час, молча, брахман выходил, заглядывал в горницу, видел неподвижно стоящего, - и сердце его наполнялось гневом, тревогой, трепетом и горем.

And in the night's last hour, before the day began, he returned, stepped into the room, saw the young man standing there, who seemed tall and like a stranger to him.

Но когда в последний час ночи, перед рассветом, он вышел опять, то вошел в горницу и, взглянув на стоящего юношу, который показался ему выросшим и каким-то чуждым, сказал:

"Siddhartha," he spoke, "what are you waiting for?"

- Чего ты ждешь, Сиддхартха?

"You know what."

-Ты знаешь.

"Will you always stand that way and wait, until it'll becomes morning, noon, and evening?"

- Ты все будешь стоять так и ждать, пока не наступит день, полдень, вечер?

"I will stand and wait.

- Я буду стоять и ждать.

"You will become tired, Siddhartha."

- Ты устанешь, Сиддхартха!

"I will become tired."

- Устану.

"You will fall asleep, Siddhartha." "I will not fall asleep." "You will die, Siddhartha."

-Ты умрешь, Сиддхартха!

"I will die."

- Умру.

"And would you rather die, than obey your father?"

- Ты предпочитаешь умереть, чем слушаться отца?

"Siddhartha has always obeyed his father."

- Сиддхартха всегда слушался отца.

"So will you abandon your plan?"

-Так ты отказался от своего намерения?

"Siddhartha will do what his father will tell him to do."

- Сиддхартха сделает то, что прикажет ему отец.

The first light of day shone into the room.

Первый проблеск зари проник в горницу.

The Brahman saw that Siddhartha was trembling softly in his knees.

Брахман увидал, что колени Сиддхартхи слегка дрожат.

In Siddhartha's face he saw no trembling, his eyes were fixed on a distant spot.

Но в лице Сиддхартхи не было дрожи. В бесконечную даль были устремлены его глаза.

Then his father realized that even now Siddhartha no longer dwelt with him in his home, that he had already left him.

И понял отец, что Сиддхартха уже не с ним, не в родном доме, что он уже покинул его.

The Father touched Siddhartha's shoulder.

Тогда отец дотронулся до плеча Сиддхартхи и сказал:

"You will," he spoke, "go into the forest and be a Samana.

-Ты пойдешь в лес и станешь саманой.

When you'll have found blissfulness in the forest, then come back and teach me to be blissful.

Если в лесу ты обретешь блаженство, приходи научить и меня.

If you'll find disappointment, then return and let us once again make offerings to the gods together. Go now and kiss your mother, tell her where you are going to. But for me it is time to go to the river and to perform the first ablution."

Если же постигнет тебя разочарование, вернись, и мы снова будем вместе творить жертвоприношения богам.

He took his hand from the shoulder of his son and went outside.

Он снял руку с плеча сына и вышел из дому.

Siddhartha wavered to the side, as he tried to walk.

Сиддхартха пошатнулся, когда делал первый шаг.

He put his limbs back under control, bowed to his father, and went to his mother to do as his father had said.

Но он овладел своими членами, поклонился отцу и пошел к матери, как велел ему отец.

As he slowly left on stiff legs in the first light of day the still quiet town, a shadow rose near the last hut, who had crouched there, and joined the pilgrim-Govinda.

Когда при первых утренних лучах, медленно, онемевшими ногами, он покидал еще спящий город, у последней хижины поднялась какая-то съежившаяся фигура и присоединилась к страннику. Это был Говинда.

"You have come," said Siddhartha and smiled.

-Ты пришел! - сказал Сиддхартха и улыбнулся.

"I have come," said Govinda.

- Я пришел, - сказал Говинда.

WITH THE SAMANAS

У САМАН

In the evening of this day they caught up with the ascetics, the skinny Samanas, and offered them their companionship and-obedience.

Вечером того же дня юноши догнали высохших аскетов-саман и выразили свое желание стать их спутниками и учениками.

They were accepted.

Саманы согласились.

Siddhartha gave his garments to a poor Brahman in the street.

Сиддхартха подарил свое платье бедному встреченному по дороге брахману.

He wore nothing more than the loincloth and the earth-coloured, unsown cloak.

Теперь он имел на себе только повязку вокруг чресел и кусок материи без швов, землистого цвета, служивший ему плащом.

He ate only once a day, and never something cooked.

Пишу он принимал только раз в день и притом лишь такую, которая не была приготовлена на огне.

He fasted for fifteen days.

Он постился пятнадцать дней подряд.

He fasted for twenty-eight days.

Постился двадцать восемь дней.

The flesh waned from his thighs and cheeks.

Тело его исхудало, щеки обтянулись.

Feverish dreams flickered from his enlarged eyes, long nails grew slowly on his parched fingers and a dry, shaggy beard grew on his chin.

Знойные грозы горели в его ставших огромными глазах. На высохших пальцах выросли длинные ногти, подбородок оброс сухой, всклокоченной бородой.

His glance turned to ice when he encountered women; his mouth twitched with contempt, when he walked through a city of nicely dressed people.

Ледяным становился его взгляд, когда он встречал женщин; уста кривились презрением, когда он проходил через город с нарядно одетыми людьми.

He saw merchants trading, princes hunting, mourners wailing for their dead, whores offering themselves, physicians trying to help the sick, priests determining the most suitable day for seeding, lovers loving, mothers nursing their children-and all of this was not worthy of one look from his eye, it all lied, it all stank, it all stank of lies, it all pretended to be meaningful and joyful and beautiful, and it all was just concealed putrefaction.

Он видел, как торговали купцы, как отправлялись на охоту князья, как родственники оплакивали своих покойников; видел непотребных женщин, предлагающих свои ласки, врачей, хлопочущих у ложа больных, жрецов, назначающих день посева; видел обменивающихся ласками влюбленных, кормящих грудью матерей. Но все это казалось ему не стоящим его взгляда, все это была ложь, смрад, от всего смердело ложью, все имело только видимость смысла, счастья, красоты, на самом же деле было несознаваемым тленом.

The world tasted bitter.

Горечью отзывалось все в мире.

Life was torture.

Мукой была вся жизнь.

A goal stood before Siddhartha, a single goal: to become empty, empty of thirst, empty of wishing, empty of dreams, empty of joy and sorrow.

Одну только, единственную цель ставил себе Сиддхартха: опустошать свою душу, вытравить из нее всякие стремления и желания, всякие грезы, всякие радости и страдания.

Dead to himself, not to be a self any more, to find tranquility with an emptied heard, to be open to miracles in unselfish thoughts, that was his goal.

Умереть для самого себя, перестать быть Я, обрести покой в опустошенном сердце, самоотрешившейся мыслью быть готовым к приятию чуда - такова была эта цель.

Once all of my self was overcome and had died, once every desire and every urge was silent in the heart, then the ultimate part of me had to awake, the innermost of my being, which is no longer my self, the great secret.

Когда все личное будет преодолено и умрет, когда смолкнут в сердце все желания и страсти, тогда должно будет проснуться основное, сокровеннейшее в человеческом существе - то, что уже не есть "Я" - великая тайна.

Silently, Siddhartha exposed himself to burning rays of the sun directly above, glowing with pain, glowing with thirst, and stood there, until he neither felt any pain nor thirst any more.

Молча выстаивал Сиддхартха под отвесно падающими солнечными лучами, ожигаемый болью, сгорая от жажды, и стоял до тех пор, пока не переставал чувствовать и боль, и жажду.

Silently, he stood there in the rainy season, from his hair the water was dripping over freezing shoulders, over freezing hips and legs, and the penitent stood there, until he could not feel the cold in his shoulders and legs any more, until they were silent, until they were quiet.

Молча стоял он в дождливое время года; с волос его струилась вода на озябшие плечи на мерзнущие бедра и ноги - стоял до тех пор, пока и плечи, и ноги не переставали ощущать холод, пока они не утрачивали всякую чувствительность.

Silently, he cowered in the thorny bushes, blood dripped from the burning skin, from festering wounds dripped pus, and Siddhartha stayed rigidly, stayed motionless, until no blood flowed any more, until nothing stung any more, until nothing burned any more.

Молча садился он среди усеянных шипами растении; из обожженной кожи капала кровь, из нарывов выступал гной, но Сиддхартха продолжал сидеть, как пригвожденный, не двигаясь с места, и сидел до тех пор, пока кровь не переставала течь, пока он не чувствовал более ни уколов, ни жжения.

Siddhartha sat upright and learned to breathe sparingly, learned to get along with only few breathes, learned to stop breathing. He learned, beginning with the breath, to calm the beat of his heart, leaned to reduce the beats of his heart, until they were only a few and almost none.

Сиддхартха сидел прямо, как столб, и приучался сберегать дыхание, довольствоваться как можно меньшим количеством воздуха, приучался и совсем задерживать дыхание; вместе с дыханием он приучался замедлять и биение сердца, уменьшать число его ударов, пока сердце почти совсем не переставало биться.

Instructed by the oldest if the Samanas, Siddhartha practised self-denial, practised meditation, according to a new Samana rules.

Под руководством старейшего из аскетов Сиддхартха упражнялся в самоотрешении и самопогружении, по новым правилам саман.

A heron flew over the bamboo forest-and Siddhartha accepted the heron into his soul, flew over forest and mountains, was a heron, ate fish, felt the pangs of a heron's hunger, spoke the heron's croak, died a heron's death.

Вот белая цапля пролетела над бамбуковым лесом. И Сиддхартха тотчас же воспринимал цаплю в свою душу, летал над лесами и горами, сам становился цаплей, пожирая рыб, голодал вместе с цаплей, кричал голосом цапли, умирал смертью цапли.

A dead jackal was lying on the sandy bank, and Siddhartha's soul slipped inside the body, was the dead jackal, lay on the banks, got bloated, stank, decayed, was dismembered by hyaenas, was skinned by vultures, turned into a skeleton, turned to dust, was blown across the fields.

Мертвый шакал лежал на песчаном берегу, и душа Сиддхартхи входила в труп, становилась мертвым шакалом, лежала на берегу, вздувалась, смердела, разлагалась, растерзывалась гиенами и коршунами, превращалась в скелет, становилась прахом и развеивалась по полю.

And Siddhartha's soul returned, had died, had decayed, was scattered as dust, had tasted the gloomy intoxication of the cycle, awaited in new thirst like a hunter in the gap, where he could escape from the cycle, where the end of the causes, where an eternity without suffering began.

Но испытав смерть, разрушение и распыление, изведав мутное опьянение круговорота, душа Сиддхартхи возвращалась назад, снова томимая жаждой и, как охотник, вновь высматривала лазейку, через которую можно было бы вырваться из круговорота вещей туда, где наступал конец закону причинности, где начиналась чуждая страданию вечность.

He killed his senses, he killed his memory, he slipped out of his self into thousands of other forms, was an animal, was carrion, was stone, was wood, was water, and awoke every time to find his old self again, sun shone or moon, was his self again, turned round in the cycle, felt thirst, overcame the thirst, felt new thirst.

Он умерщвлял свои чувства, умерщвлял свою память; он ускользал из своего "Я" в тысячу чужих оболочек, становился животным, падалью, камнем, деревом, водой, но всякий раз, пробуждаясь, - при свете ли солнца или в сиянии месяца - снова находил себя, снова становился "Я", носился в круговороте, чувствовал жажду, подавлял ее, и вновь томился жаждой.

Siddhartha learned a lot when he was with the Samanas, many ways leading away from the self he learned to go.

Многому научился Сиддхартха у саман, много путей узнал он, чтобы уйти от Я.

He went the way of self-denial by means of pain, through voluntarily suffering and overcoming pain, hunger, thirst, tiredness.

Он научился отрешаться от своего "Я" путем страдания, добровольным претерпеванием боли, голода, жажды, усталости.

He went the way of self-denial by means of meditation, through imagining the mind to be void of all conceptions.

Он достигал самоотрешения и путем размышления, удалением из своего ума всяких представлений.

These and other ways he learned to go, a thousand times he left his self, for hours and days he remained in the non-self.

Этими и другими путями он научился достигать желаемого - тысячи раз он покидал свое "Я", часами и днями пребывал в "Не - Я".

But though the ways led away from the self, their end nevertheless always led back to the self.

Но хотя этими путями он уходил далеко от "Я", конец каждого пути неизменно подводил его обратно к "Я".

Though Siddhartha fled from the self a thousand times, stayed in nothingness, stayed in the animal, in the stone, the return was inevitable, inescapable was the hour, when he found himself back in the sunshine or in the moonlight, in the shade or in the rain, and was once again his self and Siddhartha, and again felt the agony of the cycle which had been forced upon him.

Хотя бы Сиддхартха тысячу раз ускользал от "Я", пребывал в "Ничто", пребывал в животном, или камне, - неминуемым было возвращение, неизбежно наступал час, когда он снова находил самого себя, - при свете ли солнца, в сиянии ли месяца, в тени или под дождем - снова становился Я и Сиддхартхой и снова испытывал муки вынужденного кружения в круговороте.

By his side lived Govinda, his shadow, walked the same paths, undertook the same efforts.

Рядом с ним подвигался и Говинда, его тень; он шел теми же путями, подвергал себя тем же истязаниям.

They rarely spoke to one another, than the service and the exercises required.

Редко говорили они между собой о чем-нибудь ином, помимо того, что требовалось служением и упражнениями.

Occasionally the two of them went through the villages, to beg for food for themselves and their teachers.

Иногда они вдвоем отправлялись по деревням, чтобы выпрашивать пищу для себя и своих наставников.

"How do you think, Govinda," Siddhartha spoke one day while begging this way, "how do you think did we progress?

- Как ты полагаешь, Г овинда, - спросил однажды Сиддхартха, когда они шли побираться, - как ты полагаешь, подвинулись мы вперед?

Did we reach any goals?"

Достигли мы какой-нибудь из наших целей?

Govinda answered:

На что Говинда ответил:

"We have learned, and we'll continue learning.

- Мы учились и продолжаем свое учение.

You'll be a great Samana, Siddhartha.

Ты, Сиддхартха, станешь великим саманой.

Quickly, you've learned every exercise, often the old Samanas have admired you.

Ты быстро усвоил все упражнения - старые саманы часто восторгались тобой.

One day, you'll be a holy man, oh Siddhartha."

Ты со временем станешь святым, о Сиддхартха!

Quoth Siddhartha:

Но Сиддхартха заметил на это:

"I can't help but feel that it is not like this, my friend.

- Я смотрю на дело иначе, друг мой.

What I've learned, being among the Samanas, up to this day, this, oh Govinda, I could have learned more quickly and by simpler means.

Всему, чему я доныне научился у саман, я мог бы научиться скорее и более простым путем.

In every tavern of that part of a town where the whorehouses are, my friend, among carters and gamblers I could have learned it."

В любой харчевне квартала, населенного публичными женщинами, среди извозчиков и игроков в кости, я мог бы, о друг мой Говинда, научиться тому же.

Quoth Govinda:

И сказал Говинда:

"Siddhartha is putting me on.

-Ты шутишь, Сиддхартха!

How could you have learned meditation, holding your breath, insensitivity against hunger and pain there among these wretched people?"

Каким образом ты мог бы у таких жалких созданий научиться самопогружению, задерживанию дыхания, нечувствительности к голоду и боли?

And Siddhartha said quietly, as if he was talking to himself:

И Сиддхартха тихо, словно говоря с самим собой, ответил:

"What is meditation?

- Что есть погружение?

What is leaving one's body?

Что означает оставление своего тела?

What is fasting?

Какой смысл имеет пост или задерживание дыхания?

What is holding one's breath?

Все это - бегство от

It is fleeing from the self, it is a short escape of the agony of being a self, it is a short numbing of the senses against the pain and the pointlessness of life.

"Я", все это лишь кратковременное убегание от мук своего бытия, кратковременное самоусыпление, дабы не чувствовать страдания и бессмысленности жизни.

The same escape, the same short numbing is what the driver of an ox-cart finds in the inn, drinking a few bowls of rice-wine or fermented coconut-milk.

Но то же временное освобождение, ту же кратковременную бесчувственность погонщик волов находит на постоялом дворе, когда выпьет несколько чашек рисового вина или перебродившего кокосового молока.

Then he won't feel his self any more, then he won't feel the pains of life any more, then he finds a short numbing of the senses.

Тогда он перестает чувствовать свое Я, перестает чувствовать страдание жизни; на короткое время ему удается одурманить себя.

When he falls asleep over his bowl of rice-wine, he'll find the same what Siddhartha and Govinda find when they escape their bodies through long exercises, staying in the non-self.

В своей чаше с рисовым вином, над которой он задремал, он находит то же самое, что находят Сиддхартха и Г овинда, когда путей продолжительных упражнений выходят из своей телесной оболочки и пребывают в Не-Я.

This is how it is, oh Govinda."

Вот как обстоит дело, о Говинда!

Quoth Govinda:

И сказал Говинда:

"You say so, oh friend, and yet you know that Siddhartha is no driver of an ox-cart and a Samana is no drunkard.

- Ты говоришь так, друг, хотя и ты знаешь, что Сиддхартха не погонщик волов, а самана не пьяница.

It's true that a drinker numbs his senses, it's true that he briefly escapes and rests, but he'll return from the delusion, finds everything to be unchanged, has not become wiser, has gathered no enlightenment,-has not risen several steps."

Правда тому, кто пьет, удается одурманить себя, он находит временное освобождение и покой, но ведь его самообман проходит, и он убеждается, что все осталось по-старому; он не стал мудрее, не приобрел познаний, не поднялся на высшую ступень.

And Siddhartha spoke with a smile:

Но Сиддхартха заметил на это с улыбкой:

"I do not know, I've never been a drunkard. But that I, Siddhartha, find only a short numbing of the senses in my exercises and meditations and that I am just as far removed from wisdom, from salvation, as a child in the mother's womb, this I know, oh Govinda, this I know."

- Не знаю, я никогда не напивался, но что я, Сиддхартха, в своих упражнениях и самопогружениях нахожу лишь временное усыпление и так же далек еще от мудрости, от искупления, как ребенок в чреве матери, это-то я знаю, о Говинда, это-то я хорошо знаю...

And once again, another time, when Siddhartha left the forest together with Govinda, to beg for some food in the village for their brothers and teachers, Siddhartha began to speak and said:

И в другой раз, когда оба они вышли из лесу, чтоб попросить в деревне для своих братьев и учителей немного пищи, Сиддхартха снова заговорил о том же:

"What now, oh Govinda, might we be on the right path?

- Ну, что же, Г овинда, как по-твоему - мы на верном пути?

Might we get closer to enlightenment? Might we get closer to salvation?

Ближе ли мы стали к познанию и искуплению?

Or do we perhaps live in a circle- we, who have thought we were escaping the cycle?"

Не вертимся ли мы, в сущности, в круге - мы, рассчитывавшие вырваться из круговорота?

Quoth Govinda:

И ответил Говинда:

"We have learned a lot, Siddhartha, there is still much to learn.

- Многое мы узнали, Сиддхартха, и многое еще остается нам узнать.

We are not going around in circles, we are moving up, the circle is a spiral, we have already ascended many a level."

Нет, мы не вертимся в круге, мы поднимаемся вверх. Наш круг - это спираль, на несколько ступеней мы уже поднялись выше.

Siddhartha answered: "How old, would you think, is our oldest Samana, our venerable teacher?"

И сказал Сиддхартха: - Сколько по-твоему лет старейшему самане, нашему достопочтенному учителю?

Quoth Govinda:

Ответил Говинда:

"Our oldest one might be about sixty years of age."

- Лет шестьдесят, верно, будет ему.

And Siddhartha:

А Сиддхартха на это:

"He has lived for sixty years and has not reached the nirvana.

- Шестьдесят лет прожил он на свете, а Нирваны не достиг.

He'll turn seventy and eighty, and you and me, we will grow just as old and will do our exercises, and will fast, and will meditate.

Он проживет и семьдесят, и восемьдесят. И мы с тобой проживем столько же, будем подвигаться, будем поститься и размышлять, а Нирваны все-таки не достигнем, - ни он, ни мы.

But we will not reach the nirvana, he won't and we won't. Oh Govinda, I believe out of all the Samanas out there, perhaps not a single one, not a single one, will reach the nirvana.

О Г овинда, сдается мне, из всех саман, существующих в мире, быть может, ни один не достигнет Нирваны.

We find comfort, we find numbness, we learn feats, to deceive others.

Мы тешим себя надеждами, мы приобретаем знания и умения, которыми сами себя дурачим.

But the most important thing, the path of paths, we will not find."

Но того, что одно только и является существенным, - настоящего пути мы не находим.

"If you only," spoke Govinda, "wouldn't speak such terrible words, Siddhartha! How could it be that among so many learned men, among so many Brahmans, among so many austere and venerable Samanas, among so many who are searching, so many who are eagerly trying, so many holy men, no one will find the path of paths?"

- Не говори таких страшных слов, о Сиддхартха! - сказал Говинда.- Возможно ли, чтобы среди стольких ученых мужей, среди брахманов и стольких ищущих и подвигающихся святых мужей ни один не нашел настоящего пути?

But Siddhartha said in a voice which contained just as much sadness as mockery, with a quiet, a slightly sad, a slightly mocking voice:

Сиддхартха же голосом, в котором звучало столько же печали, сколько насмешки - тихим, немного печальным, немного насмешливым голосом, ответил:

"Soon, Govinda, your friend will leave the path of the Samanas, he has walked along your side for so long.

- Скоро, о Г овинда, друг твой оставит стезю саман, по которой так долго шел вместе с тобой.

I'm suffering of thirst, oh Govinda, and on this long path of a Samana, my thirst has remained as strong as ever.

Я томлюсь жаждой, о Говинда, а на этом долгом пути, пройденном вместе с саманами, я ни капли не утолил этой жажды.

I always thirsted for knowledge, I have always been full of questions.

Все время я жаждал познания, все время меня осаждали вопросы.

I have asked the Brahmans, year after year, and I have asked the holy Vedas, year after year, and I have asked the devote Samanas, year after year. Perhaps, oh Govinda, it had been just as well, had been just as smart and just as profitable, if I had asked the hornbill-bird or the chimpanzee.

Г од за годом расспрашивал я брахманов, вопрошал священные Веды, обращался к благочестивым саманам - год за годом... Быть может, о Г овинда, было столько же умно и целесообразно и обращаться с такими вопросами к птице-носорогу или к шимпанзе.

It took me a long time and am not finished learning this yet, oh Govinda: that there is nothing to be learned!

Сколько времени я потратил и все еще трачу на учение, а пришел лишь к тому выводу, что ничему нельзя научиться.

There is indeed no such thing, so I believe, as what we refer to as 'learning'. There is, oh my friend, just one knowledge, this is everywhere, this is Atman, this is within me and within you and within every creature.

Мне кажется, на самом деле нет ничего такого, что мы называем "учением": есть только, о друг мой, знание, и оно везде, оно - Атман, оно во мне и в тебе, и в каждом существе.

And so I'm starting to believe that this knowledge has no worser enemy than the desire to know it, than learning."

И у меня является мысль, что этому знанию ничто так не враждебно, как желание знать, как учение...

At this, Govinda stopped on the path, rose his hands, and spoke:

Но тут Г овинда остановился среди дороги, воздел руки к небу и проговорил:

"If you, Siddhartha, only would not bother your friend with this kind of talk!

- Не пугай, о Сиддхартха, своего друга такими речами!

Truly, you words stir up fear in my heart.

Воистину, твои слова пробуждают тревогу в моем сердце.

And just consider: what would become of the sanctity of prayer, what of the venerability of the Brahmans' caste, what of the holiness of the Samanas, if it was as you say, if there was no learning?!

Подумай только: к чему же тогда все благочестивые молитвы, к чему высокопочтенное сословие брахманов, что толку в святости саманой, если, как ты говоришь, ничему нельзя научиться?

What, oh Siddhartha, what would then become of all of this what is holy, what is precious, what is venerable on earth?!"

Что же, Сиддхартха, станется со всем, что на земле почитается священным, ценным, достойным уважения?

And Govinda mumbled a verse to himself, a verse from an Upanishad:

И Говинда тихо, про себя, проговорил стих из Упанишад:

He who ponderingly, of a purified spirit, loses himself in the meditation of Atman, unexpressable by words is his blissfulness of his heart.

Кто мыслями, с чистой душой, погрузится в Атмана, Словами не выразить сердца его блаженство.

But Siddhartha remained silent.

Сиддхартха же молчал.

He thought about the words which Govinda had said to him and thought the words through to their end.

Он обдумывал слова, сказанные ему Говиндой, и старался продумать их до конца.

Yes, he thought, standing there with his head low, what would remain of all that which seemed to us to be holy?

- Да, - размышлял он, стоя с опушенной головой, -что же в таком случае остается от всего, что кажется нам священным?

What remains?

Что вообще остается?

What can stand the test?

Что сохраняет свое значение?

And he shook his head.

И он покачал головой.

At one time, when the two young men had lived among the Samanas for about three years and had shared their exercises, some news, a rumour, a myth reached them after being retold many times: A man had appeared, Gotama by name, the exalted one, the Buddha, he had overcome the suffering of the world in himself and had halted the cycle of rebirths.

Однажды, когда оба юноши пробыли уже около трех лет у саман, разделяя с ними их подвижническую жизнь, до них какими-то путями дошла не то подлинная весть, не то слух, молва: будто явился некто, прозванный Г аутамой, Возвышенным. Буддой, и будто этот некто преодолел в себе страдания мира и остановил колесо возрождений.

He was said to wander through the land, teaching, surrounded by disciples, without possession, without home, without a wife, in the yellow cloak of an ascetic, but with a cheerful brow, a man of bliss, and Brahmans and princes would bow down before him and would become his students.

Окруженный учениками, он странствует по земле, возвещая свое учение - нищий, не имеющий ни дома, ни жены, в желтой одеянии аскета, но с ясным челом, блаженный. И брахманы и князья склоняются пред ним и становятся его учениками.

This myth, this rumour, this legend resounded, its fragrants rose up, here and there; in the towns, the Brahmans spoke of it and in the forest, the Samanas; again and again, the name of Gotama, the Buddha reached the ears of the young men, with good and with bad talk, with praise and with defamation.

Эта молва, этот слух, эта сказка то и дело возникали вновь, звучали то здесь, то там. В городах об этом говорили брахманы, в лесу саманы. Снова и снова имя Гаутамы-Будды доходило до юношей, поминаемое то добром, то злом, сопровождаемое то славословиями, то хулой.

It was as if the plague had broken out in a country and news had been spreading around that in one or another place there was a man, a wise man, a knowledgeable one, whose word and breath was enough to heal everyone who had been infected with the pestilence, and as such news would go through the land and everyone would talk about it, many would believe, many would doubt, but many would get on their way as soon as possible, to seek the wise man, the helper, just like this this myth ran through the land, that fragrant myth of Gotama, the Buddha, the wise man of the family of Sakya.

Подобно тому, как в стране, опустошаемой чумой, когда возникает слух, что там-то и там-то находится человек, мудрец ученый, который одним только словом или дуновением уст своих в состоянии излечить всякого заболевшего чумой -слух этот быстро разносится повсюду, все говорят о нем: одни с верой, другие с сомнением, третьи тотчас же пускаются в путь, чтобы разыскать этого мудреца, этого спасителя, - так точно пронеслась по стране эта благоуханная молва о Гаутаме-Будде, мудреце из рода Шакья.

He possessed, so the believers said, the highest enlightenment, he remembered his previous lives, he had reached the nirvana and never returned into the cycle, was never again submerged in the murky river of physical forms.

Этот Будда, по словам верующих, обладал высшим знанием, он сохранил память о своих прежних существованиях, он достиг Нирваны и никогда больше не должен будет вернуться в круговорот, никогда не погрузится вновь в мутный поток перевоплощений.

Many wonderful and unbelievable things were reported of him, he had performed miracles, had overcome the devil, had spoken to the gods.

Много чудного и невероятного рассказывалось о нем - будто он творит чудеса, будто он поборол дьявола и беседует с богами.

But his enemies and disbelievers said, this Gotama was a vain seducer, he would spent his days in luxury, scorned the offerings, was without learning, and knew neither exercises nor self-castigation.

Враги же и неверующие говорили, что этот Г аутама - тщеславный совратитель, что он проводит свои дни в излишествах, презирает жертвоприношения, что он не обладает никакой ученостью, не признает подвижничества и истязания плоти.

The myth of Buddha sounded sweet. The scent of magic flowed from these reports.

Дивно звучала молва о Будде, какими-то чарами веяло от рассказов о нем.

After all, the world was sick, life was hard to bear-and behold, here a source seemed to spring forth, here a messenger seemed to call out, comforting, mild, full of noble promises.

Ведь мир в самом деле страдал недугом. Тяжелым бременем была жизнь, а тут, в этой молве, словно забил целебный родник, зазвучала благая весть, полная утешений и высоких обетовании.

Everywhere where the rumour of Buddha was heard, everywhere in the lands of India, the young men listened up, felt a longing, felt hope, and among the Brahmans' sons of the towns and villages every pilgrim and stranger was welcome, when he brought news of him, the exalted one, the Sakyamuni.

Везде, куда только проникал слух о Будде, во всех странах Индии юноши приходили в возбуждение, сердца их наполнялись томлением и надеждой. В городах и селах сыновья брахманов радушно принимали всякого странника и пришельца, если он приносил какую-нибудь весть о нем, о Возвышенном, о Шакьямуни.

The myth had also reached the Samanas in the forest, and also Siddhartha, and also Govinda, slowly, drop by drop, every drop laden with hope, every drop laden with doubt.

И к саманам в лесу, к Сиддхартхе и Говинде, проникла эта весть, - проникала медленно, по капле, но каждая капля была чревата надеждой, каждая капля была чревата сомнением.

They rarely talked about it, because the oldest one of the Samanas did not like this myth.

Между собой оба друга мало говорили об этом, так как старейший из саман относился неприязненно к этой молве.

He had heard that this alleged Buddha used to be an ascetic before and had lived in the forest, but had then turned back to luxury and worldly pleasures, and he had no high opinion of this Gotama.

Он слышал, что этот якобы Будда раньше был аскетом и жил в лесу, но потом вернулся к мирской жизни и наслаждениям, и это внушило ему дурное мнение о Гаутаме.

"Oh Siddhartha," Govinda spoke one day to his friend.

- О Сиддхартха, - сказал однажды Г овинда своему другу, - я сегодня был в деревне, и один брахман предложил мне войти к нему в дом.

"Today, I was in the village, and a Brahman invited me into his house, and in his house, there was the son of a Brahman from Magadha, who has seen the Buddha with his own eyes and has heard him teach.

Там оказался сын брахмана из Магадхи, который видел Будду собственными глазами и слышал его проповедь.

Verily, this made my chest ache when I breathed, and thought to myself: If only I would too, if only we both would too, Siddhartha and me, live to see the hour when we will hear the teachings from the mouth of this perfected man!

Поистине, у меня дыхание сперлось в груди, и я подумал: "О, если бы и я, если бы мы оба, Сиддхартха и я, сподобились услышать учение из уст Того Совершенного!"

Speak, friend, wouldn't we want to go there too and listen to the teachings from the Buddha's mouth?"

Скажи, друг мой, не пойти ли и нам туда, чтобы слушать проповедь самого Будды?

Quoth Siddhartha:

И ответил Сиддхартха:

"Always, oh Govinda, I had thought, Govinda would stay with the Samanas, always I had believed his goal was to live to be sixty and seventy years of age and to keep on practising those feats and exercises, which are becoming a Samana.

- Я всегда, о Г овинда, полагал, что ты останешься у саман, всегда думалось мне, что ты мечтаешь лишь о том, чтобы прожить свои шестьдесят или семьдесят лет, все более совершенствуясь в тех знаниях и подвигах, которые украшают саману.

But behold, I had not known Govinda well enough, I knew little of his heart. So now you, my faithful friend, want to take a new path and go there, where the Buddha spreads his teachings."

И что же? Оказывается, что я слишком мало знал Говинду, мало проникал в сердце, оказывается, что ты, дорогой, хочешь вступить на новую стезю и идти туда, где Будда возвещает свое учение.

Quoth Govinda:

И сказал Говинда:

"You're mocking me. Mock me if you like, Siddhartha!

- Тебе угодно насмехаться надо мной - что ж, смейся. Сиддхартха!

But have you not also developed a desire, an eagerness, to hear these teachings? And have you not at one time said to me, you would not walk the path of the Samanas for much longer?"

Но разве и в тебе не проснулось желание услышать это учение?... И не ты ли когда-то говорил мне, что уже не долго будешь ходить по стезе саман?

At this, Siddhartha laughed in his very own manner, in which his voice assumed a touch of sadness and a touch of mockery, and said:

Тогда Сиддхартха засмеялся своим особенным, ему одному свойственным смехом, и голосом, в котором звучала и легкая печаль, и легкая насмешка, сказал:

"Well, Govinda, you've spoken well, you've remembered correctly.

- Ты прав, Говинда. Верно то, что ты говоришь, и верно ты запомнил мои слова.

If you only remembered the other thing as well, you've heard from me, which is that I have grown distrustful and tired against teachings and learning, and that my faith in words, which are brought to us by teachers, is small.

Но припомни и другое, сказанное мною тогда же -а именно: что я утратил веру во всякие учения и проповедь, что у меня мало доверия к словам, которые мы слышим от учителей.

But let's do it, my dear, I am willing to listen to these teachings-though in my heart I believe that we've already tasted the best fruit of these teachings."

Но все-таки, милый, я готов услышать проповедь Будды, хотя сердце говорит мне, что лучший плод его учения мы уже вкусили.

Quoth Govinda:

Говинда же сказал:

"Your willingness delights my heart.

- Твоя готовность радует мое сердце.

But tell me, how should this be possible?

Но скажи, как понять твои слова?

How should the Gotama's teachings, even before we have heard them, have already revealed their best fruit to us?"

Каким образом мы могли вкусить лучший плод от учения Г аутаиы еще раньше, чем услыхали самое учение?

Quoth Siddhartha:

И сказал Сиддхартха:

"Let us eat this fruit and wait for the rest, oh Govinda!

- Будем наслаждаться этим плодом и ждать дальнейшего, о Говинда!

But this fruit, which we already now received thanks to the Gotama, consisted in him calling us away from the Samanas! Whether he has also other and better things to give us, oh friend, let us await with calm hearts."

Плод же, которым мы и теперь уже обязаны учению Гаутамы, заключается в том, что оно побуждает нас покинуть саман... Даст ли оно нам еще иное и лучшее, о друг мой, покажет будущее - будем ждать этого со спокойным сердцем.

On this very same day, Siddhartha informed the oldest one of the Samanas of his decision, that he wanted to leave him.

В тот же день Сиддхартха сообщил старшему из саман, что они порешили уйти от них.

He informed the oldest one with all the courtesy and modesty becoming to a younger one and a student. But the Samana became angry, because the two young men wanted to leave him, and talked loudly and used crude swearwords.

Он высказал это решение с почтительностью и скромностью, какие подобают младшему и ученику по отношению к старшему, но самана рассердился, что оба юноши хотят оставить его, возвысил голос и осыпал их грубыми бранными словами.

Govinda was startled and became embarrassed.

Говинда испугался и пришел в замешательство.

But Siddhartha put his mouth close to Govinda's ear and whispered to him:

Сиддхартха же подошел к нему близко и шепнул на ухо:

"Now, I want to show the old man that I've learned something from him."

- Сейчас я покажу старику, что кое-чему научился у него.

Positioning himself closely in front of the Samana, with a concentrated soul, he captured the old man's glance with his glances, deprived him of his power, made him mute, took away his free will, subdued him under his own will, commanded him, to do silently, whatever he demanded him to do.

И, подойдя вплотную к самане, с сосредоточенной душой, он взглянул ему прямо в глаза, приковал к себе его взгляд, заставил его замолкнуть, подчинил его волю своей и мысленно приказал ему сделать то, чего он желал от него.

The old man became mute, his eyes became motionless, his will was paralysed, his arms were hanging down; without power, he had fallen victim to Siddhartha's spell.

И старик замолк, взгляд его стал неподвижен, воля была парализована, руки повисли бессильно - он всецело подпал очарованию Сиддхартхи.

But Siddhartha's thoughts brought the Samana under their control, he had to carry out, what they commanded.

Мысль же последнего овладела аскетом, и тот должен был совершить то, что она внушала ему.

And thus, the old man made several bows, performed gestures of blessing, spoke stammeringly a godly wish for a good journey.

И вот старик стал отвешивать поклоны, делать благословляющие жесты и бормотать напутственные пожелания.

And the young men returned the bows with thanks, returned the wish, went on their way with salutations.

Юноши же ответили поклоном на поклоны, поблагодарили за добрые пожелания и ушли прочь.

On the way, Govinda said:

По дороге Говинда заметил:

"Oh Siddhartha, you have learned more from the Samanas than I knew.

- О Сиддхартха, ты вынес от саман гораздо больше, чем я ожидал.

It is hard, it is very hard to cast a spell on an old Samana.

Трудно, очень трудно зачаровать старого саману.

Truly, if you had stayed there, you would soon have learned to walk on water."

Поистине, если бы ты остался у них, то скоро научился бы ходить по воде.

"I do not seek to walk on water," said Siddhartha. "Let old Samanas be content with such feats!"

- У меня нет никакого желания ходить по воде, -сказал Сиддхартха. - Пусть старые саманы тешат себя подобными штуками!

GOTAMA

ГАУТАМА

In the town of Savathi, every child knew the name of the exalted Buddha, and every house was prepared to fill the alms-dish of Gotama's disciples, the silently begging ones.

В городе Саватхи каждый ребенок знал имя Возвышенного Будды; в каждом доме с готовностью наполняли чашу для сбора подаяний, безмолвно протягиваемую учениками Гаутамы.

Near the town was Gotama's favourite place to stay, the grove of Jetavana, which the rich merchant Anathapindika, an obedient worshipper of the exalted one, had given him and his people for a gift.

Близко от города находилось любимое местопребывание Г аутамы, роща Джетавана, которую богатый купец Анатхапиндика, ревностный почитатель Возвышенного, подарил ему и его ученикам.

All tales and answers, which the two young ascetics had received in their search for Gotama's abode, had pointed them towards this area.

В эти места и направляли все рассказы и ответы, которые оба молодых аскета получали на свои расспросы о местопребывании Гаутамы.

And arriving at Savathi, in the very first house, before the door of which they stopped to beg, food has been offered to them, and they accepted the food, and Siddhartha asked the woman, who handed them the food:

И когда они прибыли в Саватхи, то в первом же доме, перед которым они остановились, прося подаяния, им предложили пищу. Они приняли угощение, и Сиддхартха спросил женщину, подававшую им кушанье:

"We would like to know, oh charitable one, where the Buddha dwells, the most venerable one, for we are two Samanas from the forest and have come, to see him, the perfected one, and to hear the teachings from his mouth."

- Велико наше желание, о милосердная, узнать, где пребывает Будда Достопочтеннейший. Мы оба саманы и пришли из лесу, чтобы увидать его, Совершенного, и услыхать учение из его собственных уст.

Quoth the woman:

И женщина ответила:

"Here, you have truly come to the right place, you Samanas from the forest.

- Поистине, в надлежащее место попали вы, саманы из лесу.

You should know, in Jetavana, in the garden of Anathapindika is where the exalted one dwells.

Знайте, в Джетаване, в саду Анатхапиндики, пребывает Возвышенный.

There you pilgrims shall spent the night, for there is enough space for the innumerable, who flock here, to hear the teachings from his mouth."

Там вы, странники, можете и ночь провести - там достаточно места для всех тех бесчисленных, что стекаются сюда, чтобы внимать поучениям Возвышенного.

This made Govinda happy, and full of joy he exclaimed:

Тогда обрадовался Говинда и радостно воскликнул:

"Well so, thus we have reached our destination, and our path has come to an end!

- Итак, наша цель достигнута, и путь наш кончен!

But tell us, oh mother of the pilgrims, do you know him, the Buddha, have you seen him with your own eyes?"

Но скажи нам, о мать странствующих, знаешь ли ты его, Будду, случалось ли тебе видеть его собственными глазами?

Quoth the woman: "Many times I have seen him, the exalted one. On many days, I have seen him, walking through the alleys in silence, wearing his yellow cloak, presenting his alms-dish in silence at the doors of the houses, leaving with a filled dish."

- Много раз видела я Возвышенного, - ответила женщина. - В иные дни я вижу, как он проходит по улицам, безмолвно, в желтом плаще, как он молча протягивает у дверей домов свою чашу для подаяний, как он уносит наполненную чашу.

Delightedly, Govinda listened and wanted to ask and hear much more.

С восторгом прислушивался к ее словам Говинда.

But Siddhartha urged him to walk on.

Он готов был еще долго расспрашивать и слушать ее, но Сиддхартха заторопил его продолжать путь.

They thanked and left and hardly had to ask for directions, for rather many pilgrims and monks as well from Gotama's community were on their way to the Jetavana.

Они поблагодарили и пошли дальше, не имея даже надобности расспрашивать о дороге, так как немало странников и монахов из общины Гаутамы направлялись туда же, в Джетавану.

And since they reached it at night, there were constant arrivals, shouts, and talk of those who sought shelter and got it.

И хотя они прибыли туда ночью, но в роще еще царило большое оживление: то и дело прибывали новые люди, слышались возгласы, разговоры и расспросы о пристанище.

The two Samanas, accustomed to life in the forest, found quickly and without making any noise a place to stay and rested there until the morning.

Оба саманы, привыкшие к жизни в лесу, скоро и бесшумно отыскали себе местечко для ночлега и проспали там до самого утра.

At sunrise, they saw with astonishment what a large crowd of believers and curious people had spent the night here.

Когда взошло солнце, они с изумлением увидали, какая огромная толпа верующих и любопытных провела тут ночь.

On all paths of the marvellous grove, monks walked in yellow robes, under the trees they sat here and there, in deep contemplation-or in a conversation about spiritual matters, the shady gardens looked like a city, full of people, bustling like bees.

По всем дорожкам чудной рощи расхаживали монахи в желтой одеянии; другие сидели под деревьями, погруженные в созерцание или занятые духовной беседой. Похожим на город был этот тенистый парк, в котором люди кишели, как пчелы в улье.

The majority of the monks went out with their alms-dish, to collect food in town for their lunch, the only meal of the day.

Большинство монахов направилось в город с чашами для подаяний, чтобы собрать припасов для полуденной трапезы, единственной в течение дня.

The Buddha himself, the enlightened one, was also in the habit of taking this walk to beg in the morning.

Сам Будда, Просвещенный, отправлялся по утрам за сбором подаяний.

Siddhartha saw him, and he instantly recognised him, as if a god had pointed him out to him.

Сиддхартха увидал его и тотчас же, точно по наитию свыше, узнал.

He saw him, a simple man in a yellow robe, bearing the alms-dish in his hand, walking silently.

Он увидел тихо идущего скромного человека, в желтой рясе, с чашей для подаяний в руках.

"Look here!" Siddhartha said quietly to Govinda. "This one is the Buddha."

- Взгляни туда, - тихо сказал Сиддхартха Говинде, - вон идет Будда!

Attentively, Govinda looked at the monk in the yellow robe, who seemed to be in no way different from the hundreds of other monks.

Г овинда внимательно взглянул на монаха в желтой рясе, с виду будто ничем не отличавшегося от сотен других монахов.

And soon, Govinda also realized: This is the one.

И скоро также сказал себе: -Это он!

And they followed him and observed him.

И оба пошли вслед за Буддой, не спуская с него глаз.

The Buddha went on his way, modestly and deep in his thoughts, his calm face was neither happy nor sad, it seemed to smile quietly and inwardly.

Будда шел своей дорогой со скромным видом, погруженный в думы. Его спокойное лицо не было ни радостно, ни грустно, оно как будто освещалось улыбкой изнутри.

With a hidden smile, quiet, calm, somewhat resembling a healthy child, the Buddha walked, wore the robe and placed his feet just as all of his monks did, according to a precise rule.

Со скрытой улыбкой, тихо, спокойно, напоминая здоровое дитя, шел вперед Будда, нося свое одеяние и ставя ногу так же, как все его монахи, по точно предписанным правилам.

But his face and his walk, his quietly lowered glance, his quietly dangling hand and even every finger of his quietly dangling hand expressed peace, expressed perfection, did not search, did not imitate, breathed softly in an unwhithering calm, in an unwhithering light, an untouchable peace.

Но лицо его и походка,, его тихо опущенный взор, его тихо свисающая рука и даже каждый палец на этой тихо опущенной руке дышали миром, дышали совершенством. В них не чувствовалось никаких исканий, никакой подражательности, от них веяло кроткой, неувядаемой безмятежностью, неугасаемым светом, ненарушимым миром.

Thus Gotama walked towards the town, to collect alms, and the two Samanas recognised him solely by the perfection of his calm, by the quietness of his appearance, in which there was no searching, no desire, no imitation, no effort to be seen, only light and peace.

Так шел Гаутама, направляясь в город за подаянием, и оба саманы узнали его по одному только этому безграничному спокойствию, по безмятежности всей его внешности, в которой не было заметно никаких исканий и желаний, ничего деланного и принужденного, в которой все было -свет и мир.

"Today, we'll hear the teachings from his mouth." said Govinda.

- Сегодня мы услышим учение из собственных его уст! - сказал Говинда.

Siddhartha did not answer.

Сиддхартха оставил это замечание без ответа.

He felt little curiosity for the teachings, he did not believe that they would teach him anything new, but he had, just as Govinda had, heard the contents of this Buddha's teachings again and again, though these reports only represented second- or third-hand information.

Он не особенно интересовался самим учением. Он не ожидал услышать что-нибудь новое - ведь ему, так же как и Г овинде, уже не раз приходилось слышать о содержании проповеди Будды, хотя и в передаче из вторых и третьих рук.

But attentively he looked at Gotama's head, his shoulders, his feet, his quietly dangling hand, and it seemed to him as if every joint of every finger of this hand was of these teachings, spoke of, breathed of, exhaled the fragrant of, glistened of truth.

Но он внимательно глядел на голову Гаутамы, на его плечи, ноги, на тихо опущенную руку, и ему казалось, что каждый сустав на каждом пальце этой руки учил, говорил, дышал, благоухал, сияя правдой.

This man, this Buddha was truthful down to the gesture of his last finger.

Этот человек, этот Будда был правдив до кончиков ногтей.

This man was holy.

Этот человек был святой.

Never before, Siddhartha had venerated a person so much, never before he had loved a person as much as this one.

Никогда Сиддхартха не испытывал по отношению к другому человеку такого благоговения; ни один человек не внушал ему такой любви.

They both followed the Buddha until they reached the town and then returned in silence, for they themselves intended to abstain from on this day.

Оба юноши следовали за Буддой до самого города и молча вернулись назад, так как намерены были в этот день воздержаться от пищи.

They saw Gotama returning-what he ate could not even have satisfied a bird's appetite, and they saw him retiring into the shade of the mango-trees.

Они дождались возвращения Гаутамы, видели, как он вкушал трапезу в кругу своих учеников -даже птичка не насытилась бы тем, что он съел -видели, как он удалился под сень манговых деревьев.

But in the evening, when the heat cooled down and everyone in the camp started to bustle about and gathered around, they heard the Buddha teaching.

А вечером, когда жара спала и лагерь оживился, все собрались вокруг Будды. Тогда и они услышали его проповедь.

They heard his voice, and it was also perfected, was of perfect calmness, was full of peace.

Они прислушивались к его голосу. И даже самый голос его был совершенен, звучал совершенным спокойствием, был полон мира.

Gotama taught the teachings of suffering, of the origin of suffering, of the way to relieve suffering.

Г аутама излагал учение о страдании, о происхождении страдания, о пути к уничтожению страдания.

Calmly and clearly his quiet speech flowed on.

Спокойно и ясно текла его тихая речь.

Suffering was life, full of suffering was the world, but salvation from suffering had been found: salvation was obtained by him who would walk the path of the Buddha.

Страданием была жизнь, полон страданий был мир, но избавление от страдания найдено: спасется от него тот, кто пойдет путем Будды.

With a soft, yet firm voice the exalted one spoke, taught the four main doctrines, taught the eightfold path, patiently he went the usual path of the teachings, of the examples, of the repetitions, brightly and quietly his voice hovered over the listeners, like a light, like a starry sky.

Кротким, но твердым голосом говорил Возвышенный, излагая свои четыре главные истины, излагая восьмеричный путь к искуплению. Терпеливо шел он обычным путем поучений - путем примеров и повторений. Ясно и тихо парил его голос над слушателями, - как свет, как звездное небо.

When the Buddha-night had already fallen-ended his speech, many a pilgrim stepped forward and asked to accepted into the community, sought refuge in the teachings.

Когда Будда, с наступлением ночи, закончил свою проповедь, некоторые из прибывших странников выступили вперед и высказали свое желание вступить в общину и стать его учениками.

And Gotama accepted them by speaking:

И Гаутама принял их, говоря:

"You have heard the teachings well, it has come to you well.

- Вы слышали учение, слышали, чего оно требует.

Thus join us and walk in holiness, to put an end to all suffering."

Придите же к нам и живите в святости, дабы положить конец всякому страданию.

Behold, then Govinda, the shy one, also stepped forward and spoke:

И тут - о диво - выступил Говинда, всегда такой робкий, и со словами:

"I also take my refuge in the exalted one and his teachings," and he asked to accepted into the community of his disciples and was accepted.

"И я прибегаю к Возвышенному и его учению", -попросил принять его в среду учеников, и был принят.

Right afterwards, when the Buddha had retired for the night, Govinda turned to Siddhartha and spoke eagerly:

Вслед за тем, как Будда удалился для ночного отдыха, Говинда горячо обратился к Сиддхартхе:

"Siddhartha, it is not my place to scold you.

- Сиддхартха, не подобает мне делать тебе упреки.

We have both heard the exalted one, we have both perceived the teachings.

Оба мы слышали Возвышенного, слышали его учение.

Govinda has heard the teachings, he has taken refuge in it.

Говинда внял ему и стал его учеником.

But you, my honoured friend, don't you also want to walk the path of salvation?

Ты же, столь почитаемый мною, неужели не хочешь идти по стезе спасения?

Would you want to hesitate, do you want to wait any longer?"

Неужели ты еще колеблешься, хочешь обождать?

Siddhartha awakened as if he had been asleep, when he heard Govinda's words. For a long tome, he looked into Govinda's face.

Сиддхартха словно пробудился от сна, услыхав слова Говинды, Долго глядел он в лицо друга.

Then he spoke quietly, in a voice without mockery:

Потом тихо, без малейшей насмешки в голосе, произнес:

"Govinda, my friend, now you have taken this step, now you have chosen this path.

- Г овинда, друг мои, наконец-то ты сделал решительный шаг, наконец-то сам избрал свой путь.

Always, oh Govinda, you've been my friend, you've always walked one step behind me.

Всегда, о Говинда, ты был лишь моим другом, всегда шел только следом за мной.

Often I have thought: Won't Govinda for once also take a step by himself, without me, out of his own soul?

Часто думалось мне: неужели Говинда никогда не сделает шага самостоятельно, без меня, по собственному почину?

Behold, now you've turned into a man and are choosing your path for yourself.

И вот ты возмужал наконец и сам избираешь свой путь.

I wish that you would go it up to its end, oh my friend, that you shall find salvation!"

Да обретешь ты на нем спасение!

Govinda, not completely understanding it yet, repeated his question in an impatient tone:

Но Говинда, не совсем поняв слова, повторил свой вопрос тоном нетерпения:

"Speak up, I beg you, my dear!

- Отвечай же, прошу тебя, мой милый.

Tell me, since it could not be any other way, that you also, my learned friend, will take your refuge with the exalted Buddha!"

Скажи мне, хотя иначе и быть не может, что и ты, мой ученый друг, изберешь своим прибежищем Возвышенного Будду.

Siddhartha placed his hand on Govinda's shoulder:

Тогда Сиддхартха положил свою руку на плечо Говинды:

"You failed to hear my good wish for you, oh Govinda.

- Ты не расслышал моего напутственного пожелания, о Говинда.

I'm repeating it: I wish that you would go this path up to its end, that you shall find salvation!"

Я повторю его. Да удастся тебе пройти этот путь до конца! Да обретешь ты на нем спасение!

In this moment, Govinda realized that his friend had left him, and he started to weep.

Тут только понял Г овинда, что друг покинул его, и залился слезами.

"Siddhartha!" he exclaimed lamentingly.

- Сиддхартха! - жалобно воскликнул он.

Siddhartha kindly spoke to him:

Сиддхартха же ласково сказал ему:

"Don't forget, Govinda, that you are now one of the Samanas of the Buddha!

- Не забывай, Г овинда, что ты отныне принадлежишь к саманам Будды.

You have renounced your home and your parents, renounced your birth and possessions, renounced your free will, renounced all friendship.

Ты отрекся от родины и родных, от своего сословия и собственности, отрекся от собственной воли, отрекся от дружбы.

This is what the teachings require, this is what the exalted one wants.

Так требует устав, так требует Возвышенный.

This is what you wanted for yourself.

Ты сам захотел этого!

Tomorrow, oh Govinda, I'll leave you."

Завтра, о Говинда, я расстанусь с тобой.

For a long time, the friends continued walking in the grove; for a long time, they lay there and found no sleep.

Долго еще оба друга ходили по роще, долго лежали они, не находя сна.

And over and over again, Govinda urged his friend, he should tell him why he would not want to seek refuge in Gotama's teachings, what fault he would find in these teachings.

И снова и снова Говинда умолял друга сказать ему, почему он не хочет обратиться к учению Гаутамы, какой недостаток он находит в этом учении.

But Siddhartha turned him away every time and said:

Сиддхартха же на все просьбы отвечал словами:

"Be content, Govinda! Very good are the teachings of the exalted one, how could I find a fault in them?"

-Успокойся, Говинда, учение Возвышенного превосходно, как могу я находить в нем недостатки?

Very early in the morning, a follower of Buddha, one of his oldest monks, went through the garden and called all those to him who had as novices taken their refuge in the teachings, to dress them up in the yellow robe and to instruct them in the first teachings and duties of their position.

Рано утром один из старейших монахов, последователей Будды, обходил парк, сзывая всех новопоступивших учеников, чтобы облачить их в желтые рясы и наставить в первых правилах и обязанностях их нового звания.

Then Govinda broke loose, embraced once again his childhood friend and left with the novices.

Тогда Говинда сделал над собою усилие, еще раз обнял своего друга молодости и присоединился к шествию послушников.

But Siddhartha walked through the grove, lost in thought.

Сиддхартха в глубокой задумчивости стал прохаживаться по роще.

Then he happened to meet Gotama, the exalted one, and when he greeted him with respect and the Buddha's glance was so full of kindness and calm, the young man summoned his courage and asked the venerable one for the permission to talk to him.

Тут навстречу ему попался Г аутама, и после почтительного приветствия, ободренный взглядом Будды, полным доброты и кротости, юноша попросил у Возвышенного позволения говорить с ним.

Silently the exalted one nodded his approval.

Безмолвным наклонением головы тот выразил согласие.

Quoth Siddhartha:

Тогда Сиддхартха сказал:

"Yesterday, oh exalted one, I had been privileged to hear your wondrous teachings.

- Вчера, о Возвышенный, я имел счастье слушать твое дивное учение.

Together with my friend, I had come from afar, to hear your teachings.

Вместе с моим другом я прибыл издалека, чтобы услышать его.

And now my friend is going to stay with your people, he has taken his refuge with you.

И вот мой друг остается с твоими учениками, он принял твое учение.

But I will again start on my pilgrimage."

Я же снова отправляюсь в странствие.

"As you please," the venerable one spoke politely.

- Как тебе угодно, - учтиво заметил Возвышенный.

"Too bold is my speech," Siddhartha continued, "but I do not want to leave the exalted one without having honestly told him my thoughts.

- Слишком смела моя речь, - продолжал Сиддхартха, - но мне не хотелось бы уходить от Возвышенного, не высказав перед ним с полной искренностью своих мыслей.

Does it please the venerable one to listen to me for one moment longer?"

Соблаговолит ли Достопочтенный уделить мне еще минуту внимания?

Silently, the Buddha nodded his approval.

Будда молча кивнул головой в знак согласия.

Quoth Siddhartha:

- Одно, о Возвышенный, - продолжал Сиддхартха, - в особенности восхищает меня в твоем учении.

"One thing, oh most venerable one, I have admired in your teachings most of all.

Это его совершенная ясность и убедительность.

Everything in your teachings is perfectly clear, is proven; you are presenting the world as a perfect chain, a chain which is never and nowhere broken, an eternal chain the links of which are causes and effects.

Цельной, нигде и никогда не прерываемой цепью рисуешь ты мир, вечной цепью, сплетенной из причин и следствий.

Never before, this has been seen so clearly; never before, this has been presented so irrefutably; truly, the heart of every Brahman has to beat stronger with love, once he has seen the world through your teachings perfectly connected, without gaps, clear as a crystal, not depending on chance, not depending on gods.

Никогда и никем эта мысль не была так ясно осознана, так бесспорно доказана. Поистине, сильнее должно забиться в груди сердце каждого брахмана, когда он, при свете твоего учения, увидит, что все в мире неразрывно связано между собой, что в нем нет пробелов, все ясно, как хрусталь, и ничто не зависит от случая, не зависит от произвола богов.

Whether it may be good or bad, whether living according to it would be suffering or joy, I do not wish to discuss, possibly this is not essential-but the uniformity of the world, that everything which happens is connected, that the great and the small things are all encompassed by the same forces of time, by the same law of causes, of coming into being and of dying, this is what shines brightly out of your exalted teachings, oh perfected one.

Хорош ли этот мир или нет, есть ли жизнь в нем страдание или благо - это остается вопросом. Быть может, оно и несущественно. Но единство мира, взаимная связь всех явлений, одинаковая подчиненность всего, как великого, так и малого, одному и тому же закону причинности, возникновения и смерти - все это ярко выступает в твоем возвышенном учении, о Совершенный.

But according to your very own teachings, this unity and necessary sequence of all things is nevertheless broken in one place, through a small gap, this world of unity is invaded by something alien, something new, something which had not been there before, and which cannot be demonstrated and cannot be proven: these are your teachings of overcoming the world, of salvation.

Но это единство и естественная преемственность всех вещей, судя по твоему же учению, все же прерывается в одном месте. Через один маленький пробел в этот мир единства вторгается нечто чуждое и новое, чего раньше не было и чего нельзя ни показать наглядно, ни доказать словами - это именно твое учение о преодолении мира, об искуплении.

But with this small gap, with this small breach, the entire eternal and uniform law of the world is breaking apart again and becomes void.

Однако благодаря этому маленькому пробелу, этому маленькому прорыву, этот вечный, проникнутый единством мировой закон разбивается и теряет силу.

Please forgive me for expressing this objection."

Прости, что я высказываю это возражение.

Quietly, Gotama had listened to him, unmoved. Now he spoke, the perfected one, with his kind, with his polite and clear voice:

Тихо и бесстрастно выслушал его Гаутама, Своим кротким, благожелательным и ясным голосом ответил ему Совершенный:

"You've heard the teachings, oh son of a Brahman, and good for you that you've thought about it thus deeply.

- Ты слушал учение, о сын брахмана, и благо тебе, что ты так глубоко вникал в него.

You've found a gap in it, an error.

Ты нашел в нем пробел, ошибку.

You should think about this further.

Продолжай и дальше вдумываться в него.

But be warned, oh seeker of knowledge, of the thicket of opinions and of arguing about words.

Но избегай, любознательный, дебрей мнений и споров из-за слов.

There is nothing to opinions, they may be beautiful or ugly, smart or foolish, everyone can support them or discard them.

Не в мнениях дело, каковы бы они ни были -прекрасны или безобразны, умны или нелепы, каждый волен соглашаться с ними или отвергать их.

But the teachings, you've heard from me, are no opinion, and their goal is not to explain the world to those who seek knowledge.

Но учение, которое ты слышал от меня, не мнение, и не в том его цепь, чтобы объяснить мир для людей любознательных.

They have a different goal; their goal is salvation from suffering.

Его цель иная - искупление, избавление от страданий.

This is what Gotama teaches, nothing else."

Бот чему учит Гаутама - и ничему иному.

"I wish that you, oh exalted one, would not be angry with me," said the young man. "I have not spoken to you like this to argue with you, to argue about words.

- Да не прогневается на меня Возвышенный, -сказал юноша. - Не затем, чтобы спорить, препираться из-за слов, я позволил себе так говорить с тобой.

You are truly right, there is little to opinions.

Воистину, ты прав, не во мнениях дело.

But let me say this one more thing: I have not doubted in you for a single moment.

Но позволь мне заметить еще одно: ни на одно мгновение я не усомнился в тебе.

I have not doubted for a single moment that you are Buddha, that you have reached the goal, the highest goal towards which so many thousands of Brahmans and sons of Brahmans are on their way.

Ни на одно мгновение не возникало во мне сомнение в том, что ты Будда, что ты достиг той высшей цели, к какой стремятся столько тысяч брахманов к сыновей брахманов.

You have found salvation from death.

Ты нашел спасение от смерти.

It has come to you in the course of your own search, on your own path, through thoughts, through meditation, through realizations, through enlightenment.

Ты достиг этого собственными исканиями, собственным, тобой самим пройденным путем -размышлением, самоуглублением, познаванием, просветлением.

It has not come to you by means of teachings!

Но не принятием какого-нибудь чужого учения.

And-thus is my thought, oh exalted one,-nobody will obtain salvation by means of teachings!

И моя мысль, о Возвышенный, такова - никому не достичь спасения благодаря какому бы то ни было учению.

You will not be able to convey and say to anybody, oh venerable one, in words and through teachings what has happened to you in the hour of enlightenment!

Никому, о Достопочтенный, не сумеешь ты передать и высказать словами и поучениями, что испытал ты в час просветления.

The teachings of the enlightened Buddha contain much, it teaches many to live righteously, to avoid evil.

Многое содержит в себе учение просвещенного Будды, многих оно научит жить по правде, избегать зла.

But there is one thing which these so clear, these so venerable teachings do not contain: they do not contain the mystery of what the exalted one has experienced for himself, he alone among hundreds of thousands.

Но одного нет в этом столь ясном, столь высоком учении - в нем не раскрыта тайна того, что Возвышенный пережил сам, он один среди сотен тысяч.

This is what I have thought and realized, when I have heard the teachings.

Вот что думалось и выяснилось мне, когда я слушал тебя.

This is why I am continuing my travels-not to seek other, better teachings, for I know there are none, but to depart from all teachings and all teachers and to reach my goal by myself or to die.

И вот причина, почему я снова пускаюсь в странствие. Не затем, чтобы искать другого, лучшего учения - такого, я знаю, нет, - а затем, чтобы порвать со всеми вообще учениями и учителями, и одному либо достигнуть своей цели, либо погибнуть.

But often, I'll think of this day, oh exalted one, and of this hour, when my eyes beheld a holy man."

Но часто буду я вспоминать, о Возвышенный, тот день и час, когда мои очи зрели святого.

The Buddha's eyes quietly looked to the ground; quietly, in perfect equanimity his inscrutable face was smiling.

Глаза Будды смотрели в землю; тихим, совершеннейшим бесстрастием сияло его непроницаемое лицо.

"I wish," the venerable one spoke slowly, "that your thoughts shall not be in error, that you shall reach the goal!

- Пусть твои мысли, - медленно проговорил он, -не окажутся заблуждениями. Желаю тебе достигнуть своей цели.

But tell me: Have you seen the multitude of my Samanas, my many brothers, who have taken refuge in the teachings?

Но скажи мне: видал ли ты толпу моих саман, моих многочисленных братьев, прибегнувших к учению?

And do you believe, oh stranger, oh Samana, do you believe that it would be better for them all the abandon the teachings and to return into the life the world and of desires?"

И думаешь ли ты, чужой самана, что для них всех было бы лучше отказаться от этого учения и вернуться к мирской жизни с ее страстями?

"Far is such a thought from my mind," exclaimed Siddhartha. "I wish that they shall all stay with the teachings, that they shall reach their goal!

- Далека от меня подобная мысль! - воскликнул Сиддхартха. - Пусть они все остаются верными учению, пусть достигают своей цели!

It is not my place to judge another person's life.

Не подобает мне судить других.

Only for myself, for myself alone, I must decide, I must chose, I must refuse.

Только для себя, для себя одного я должен составить свое суждение, должен избрать одно, отказаться от другого.

Salvation from the self is what we Samanas search for, oh exalted one.

Мы, саманы, ищем избавления от Я.

If I merely were one of your disciples, oh venerable one, I'd fear that it might happen to me that only seemingly, only deceptively my self would be calm and be redeemed, but that in truth it would live on and grow, for then I had replaced my self with the teachings, my duty to follow you, my love for you, and the community of the monks!"

Если бы я стал одним из твоих учеников, о Возвышенный, то, боюсь, мое Я только с виду успокоилось бы, нашло бы только призрачное искупление, в действительности же продолжало бы жить и даже выросло еще более, ибо тогда самое учение и моя приверженность к нему, моя любовь к тебе и общность монахов стали бы моим Я.

With half of a smile, with an unwavering openness and kindness, Gotama looked into the stranger's eyes and bid him to leave with a hardly noticeable gesture.

С полуулыбкой, с непоколебимой ясностью и приветливостью во взоре Г аутама взглянул юноше в глаза и попрощался с ним едва заметным движением.

"You are wise, oh Samana.", the venerable one spoke.

- Ты умен, мой друг, - сказал Возвышенный, - и умно умеешь говорить!

"You know how to talk wisely, my friend. Be aware of too much wisdom!"

Остерегайся, однако, чрезмерного умствования.

The Buddha turned away, and his glance and half of a smile remained forever etched in Siddhartha's memory.

И дальше проследовал Будда, но взгляд его и полуулыбка навсегда запечатлелись в памяти Сиддхартхи.

I have never before seen a person glance and smile, sit and walk this way, he thought; truly, I wish to be able to glance and smile, sit and walk this way, too, thus free, thus venerable, thus concealed, thus open, thus child-like and mysterious.

- Никогда, ни у одного человека я не видел такого взгляда, такой улыбки, - думал Сиддхартха, -никогда не видал я, чтобы кто-нибудь так сидел и ступал, как он. Желал бы и я быть в состоянии так глядеть и улыбаться, сидеть и ходить - так непринужденно и величаво, так сдержанно и открыто, так по-детски просто и таинственно.

Truly, only a person who has succeeded in reaching the innermost part of his self would glance and walk this way.

Поистине, так может смотреть, ступать только человек, проникший в сокровенную глубину своего Я.

Well so, I also will seek to reach the innermost part of my self.

Ну, что ж - постараюсь и я достигнуть того же!

I saw a man, Siddhartha thought, a single man, before whom I would have to lower my glance.

- Одного только человека видел я, - продолжал свои раз мышления Сиддхартха, - одного единственного, перед которым я должен был опустить глаза.

I do not want to lower my glance before any other, not before any other.

Ни перед кем больше я не стану опускать глаз!

No teachings will entice me any more, since this man's teachings have not enticed me.

Ни одно учение уже не может соблазнить меня, раз я не поддался учению этого человека.

I am deprived by the Buddha, thought Siddhartha, I am deprived, and even more he has given to me.

- Многое отнял у меня Будда, - думал Сиддхартха, - многого лишил он меня, но еще больше подарил мне.

He has deprived me of my friend, the one who had believed in me and now believes in him, who had been my shadow and is now Gotama's shadow.

Он отнял у меня друга, человека, который верил в меня, а теперь верит в него, который был моей тенью, а теперь стал тенью Гаутамы.

But he has given me Siddhartha, myself.

Но зато он подарил мне Сиддхартху, подарил меня самого...

AWAKENING

ПРОБУЖДЕНИЕ

When Siddhartha left the grove, where the Buddha, the perfected one, stayed behind, where Govinda stayed behind, then he felt that in this grove his past life also stayed behind and parted from him.

Покидая рощу, где пребывал Будда и где остался его друг, Сиддхартха почувствовал, что в этой же роще он оставил за собой и всю свою прежнюю жизнь, что он навсегда расстался с нею.

He pondered about this sensation, which filled him completely, as he was slowly walking along.

И это ощущение так захватило его, что он ни о чем более не мог думать.

He pondered deeply, like diving into a deep water he let himself sink down to the ground of the sensation, down to the place where the causes lie, because to identify the causes, so it seemed to him, is the very essence of thinking, and by this alone sensations turn into realizations and are not lost, but become entities and start to emit like rays of light what is inside of them.

Медленно продолжая свой путь, он старался разобраться в самом себе. Словно человек, нырнувший в глубокую воду, он спустился на самое дно этого ощущения, к его причинам, ибо в выяснении причин, - полагал он, - и состоит цель мышления; только путем такого выяснения ощущение становится познанием и не улетучивается, а приобретает сущность и начинает излучать тот свет, который в нем заключается.

Slowly walking along, Siddhartha pondered.

Медленно продолжая свой путь, Сиддхартха предавался размышлениям.

He realized that he was no youth any more, but had turned into a man.

Прежде всего он установил, что уже перестал быть юношей, что он возмужал.

He realized that one thing had left him, as a snake is left by its old skin, that one thing no longer existed in him, which had accompanied him throughout his youth and used to be a part of him: the wish to have teachers and to listen to teachings.

Установил, что, подобно змее, сбрасывающей с себя старую кожу, освободился от того, что существовало в нем в течение всей его молодости - от желания иметь наставников и учиться у других.

He had also left the last teacher who had appeared on his path, even him, the highest and wisest teacher, the most holy one, Buddha, he had left him, had to part with him, was not able to accept his teachings.

Последнего учителя, встреченного им на своем пути, даже его, величайшего и мудрейшего из учителей, святейшего Будду, он покинул: он должен был уйти от него, не мог принять его учения.

Slower, he walked along in his thoughts and asked himself:

И, еще более замедляя свои шаги, погруженный в свои мысли, Сиддхартха спрашивал себя:

"But what is this, what you have sought to learn from teachings and from teachers, and what they, who have taught you much, were still unable to teach you?"

- Чему же, собственно, ты хотел научиться от учителей и из их учений, и чему именно, сколько тебя ни учили, они все-таки не сумели научить тебя?

And he found:

И пришел к заключению:

"It was the self, the purpose and essence of which I sought to learn.

- Познать Я, его смысл и сущность - вот чего я добивался.

It was the self, I wanted to free myself from, which I sought to overcome.

Я хотел отрешиться от этого Я, побороть его. Но не смог.

But I was not able to overcome it, could only deceive it, could only flee from it, only hide from it.

Я мог только обманывать его, убегать от него, прятаться от него.

Truly, no thing in this world has kept my thoughts thus busy, as this my very own self, this mystery of me being alive, of me being one and being separated and isolated from all others, of me being Siddhartha!

Поистине, ничто в мире не занимало в такой степени мои мысли, как это мое Я, как та загадка, что я живу, что я представляю отдельное, обособленное от всех других существо, что я -Сиддхартха.

And there is no thing in this world I know less about than about me, about Siddhartha!"

И ни о чем другом в мире я не знаю так мало, как о себе - о Сиддхартхе.

Having been pondering while slowly walking along, he now stopped as these thoughts caught hold of him, and right away another thought sprang forth from these, a new thought, which was:

Погруженный в размышления, медленно продвигающийся вперед странник остановился, пораженный этой мыслью, и тотчас же из последней выскочила новая мысль, следующая:

"That I know nothing about myself, that Siddhartha has remained thus alien and unknown to me, stems from one cause, a single cause: I was afraid of myself, I was fleeing from myself!

"То, что я ничего не знаю о самом себе, что Сиддхартха остался для меня таким чуждым и неизвестным, обусловлено одной только причиной: я боялся самого себя, я убегал от самого себя.

I searched Atman, I searched Brahman, I was willing to to dissect my self and peel off all of its layers, to find the core of all peels in its unknown interior, the Atman, life, the divine part, the ultimate part.

Я искал Атмана, искал Брахму, я стремился разобрать свое Я по частям, очистить его от всех оболочек, чтобы отыскать в его неизведанной глубине ядро всех этих оболочек, - Атмана, жизнь, Божественное, первооснову.

But I have lost myself in the process."

Но себя-то самого я при этом потерял..."

Siddhartha opened his eyes and looked around, a smile filled his face and a feeling of awakening from long dreams flowed through him from his head down to his toes.

Сиддхартха поднял глаза и оглянулся кругом. Улыбка заиграла на его лице, и все его существо пронизало такое чувство, точно он пробудился от долгого сна.

And it was not long before he walked again, walked quickly like a man who knows what he has got to do.

Он двинулся дальше, но теперь он шел бодрым скорым шагом, как человек, знающий, что ему нужно делать.

"Oh," he thought, taking a deep breath, "now I would not let Siddhartha escape from me again!

- О, - думал он, вздохнув с облегчением, - теперь я не дам больше Сиддхартхе ускользать от меня.

No longer, I want to begin my thoughts and my life with Atman and with the suffering of the world.

Не стану больше посвящать все свои мысли и жизнь Атману и страданию мира.

I do not want to kill and dissect myself any longer, to find a secret behind the ruins.

Не стану больше умерщвлять и разрушать себя, чтобы найти за развалинами какую-то тайну.

Neither Yoga-Veda shall teach me any more, nor Atharva-Veda, nor the ascetics, nor any kind of teachings.

Ни Йогаведа, ни Атхарваведа или какое-либо другое учение не будет больше руководить мною.

I want to learn from myself, want to be my student, want to get to know myself, the secret of Siddhartha."

К самому себе я поступлю в учение, у самого себя я буду изучать тайну, именуемую Сиддхартхой.

He looked around, as if he was seeing the world for the first time.

Он стал оглядываться кругом, словно в первый раз увидел мир.

Beautiful was the world, colourful was the world, strange and mysterious was the world!

Как прекрасен был этот мир, как разнообразен, как странен и загадочен был мир!

Here was blue, here was yellow, here was green, the sky and the river flowed, the forest and the mountains were rigid, all of it was beautiful, all of it was mysterious and magical, and in its midst was he, Siddhartha, the awakening one, on the path to himself.

Пестрели синие, желтые, зеленые краски, текли небо и река, поднимались лес и горы, - все было так прекрасно, загадочно и волшебно, а посреди всего этого великолепия - он, Сиддхартха, пробуждающийся, на пути к самому себе.

All of this, all this yellow and blue, river and forest, entered Siddhartha for the first time through the eyes, was no longer a spell of Mara, was no longer the veil of Maya, was no longer a pointless and coincidental diversity of mere appearances, despicable to the deeply thinking Brahman, who scorns diversity, who seeks unity.

И все это - все это желтое и голубое, лес и река -впервые лишь входило в Сиддхартху через глаза, -все это не было больше чарами Мара или покрывалом Майи, не было больше бессмысленной и случайной множественностью мира явлений, столь презренной в глазах глубоко мыслящего брахмана, который пренебрегает множественностью и ищет единства.

Blue was blue, river was river, and if also in the blue and the river, in Siddhartha, the singular and divine lived hidden, so it was still that very divinity's way and purpose, to be here yellow, here blue, there sky, there forest, and here Siddhartha.

Синее было синим, река была рекой, и хотя и в голубом, и в реке, и в Сиддхартхе пребывало в скрытом виде единое и божественное, но ведь в том именно и заключалось свойство и смысл божественного, чтобы здесь быть желтым или синим, там - небом или лесом, а тут Сиддхартхой.

The purpose and the essential properties were not somewhere behind the things, they were in them, in everything.

Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих, во всем.

"How deaf and stupid have I been!" he thought, walking swiftly along. "When someone reads a text, wants to discover its meaning, he will not scorn the symbols and letters and call them deceptions, coincidence, and worthless hull, but he will read them, he will study and love them, letter by letter.

- До чего я был глух и туп! - думал Сиддхартха, быстро идя вперед. - Если кто-нибудь, читая рукопись, хочет доискаться ее смысла, то не станет же он презирать знаки и буквы и называть их обманом, случайностью, ничего не стоящей оболочкой. Нет, он будет разбирать и изучать их с любовью, букву за буквой.

But I, who wanted to read the book of the world and the book of my own being, I have, for the sake of a meaning I had anticipated before I read, scorned the symbols and letters, I called the visible world a deception, called my eyes and my tongue coincidental and worthless forms without substance.

Я же, желавший прочесть книгу моего собственного существа, я ради какого-то заранее предположенного смысла смотрел с пренебрежением на знаки и буквы; я называл мир явлений призрачным, называл свой глаза, свой язык - случайными, лишенными всякой ценности явлениями.

No, this is over, I have awakened, I have indeed awakened and have not been born before this very day."

Нет, теперь всему этому конец! Я проснулся. Я в самом деле проснулся. Я как будто сегодня только родился.

In thinking this thoughts, Siddhartha stopped once again, suddenly, as if there was a snake lying in front of him on the path.

Но дойдя до этого пункта в своих размышлениях, Сиддхартха внезапно остановился, словно увидел под ногами змею.

Because suddenly, he had also become aware of this: He, who was indeed like someone who had just woken up or like a new-born baby, he had to start his life anew and start again at the very beginning.

Ибо внезапно ему стало ясно еще одно: раз он действительно как бы проснулся или родился вновь, то должен начинать жизнь сызнова, начинать ее с самого начала.

When he had left in this very morning from the grove Jetavana, the grove of that exalted one, already awakening, already on the path towards himself, he he had every intention, regarded as natural and took for granted, that he, after years as an ascetic, would return to his home and his father.

Когда в это самое утро он покидал рощу Джетавану, рощу Возвышенного, уже наполовину проснувшийся, уже по пути к самому себе, то у него было намерение - и оно казалось ему таким естественным, само собой понятным - вернуться на родину к своему отцу.

But now, only in this moment, when he stopped as if a snake was lying on his path, he also awoke to this realization:

Но теперь, в ту самую минуту, когда он остановился, словно увидав на дороге змею, в нем проснулось и сознание:

"But I am no longer the one I was, I am no ascetic any more, I am not a priest any more, I am no Brahman any more.

"Да ведь я уже не тот, чем был. Я уже не аскет, не жрец, не брахман.

Whatever should I do at home and at my father's place?

Что же я стану делать дома, у отца?

Study?

Изучать священные книги?

Make offerings?

Приносить жертвы?

Practise meditation?

Упражняться в самоуглублении?

But all this is over, all of this is no longer alongside my path."

Да ведь с этим всем уже покончено, всего этого уже не будет на моем пути".

Motionless, Siddhartha remained standing there, and for the time of one moment and breath, his heart felt cold, he felt a cold in his chest, as a small animal, a bird or a rabbit, would when seeing how alone he was.

Словно окаменев, стоял Сиддхартха на одном месте. На миг сердце его остановилось; он почувствовал, как оно, словно маленькая птичка или зверек, похолодело и сжалось в груди, при мысли о том, до чего он одинок.

For many years, he had been without home and had felt nothing.

В течение многих лет он жил без родины и не чувствовал этого.

Now, he felt it.

Теперь он почувствовал.

Still, even in the deepest meditation, he had been his father's son, had been a Brahman, of a high caste, a cleric.

Все время, как бы он ни отрешался от самого себя, он оставался сыном своего отца, оставался брахманом, человеком высокого звания, ученым.

Now, he was nothing but Siddhartha, the awoken one, nothing else was left.

Теперь же он был только Сиддхартхой, правда, проснувшимся, но ничем более.

Deeply, he inhaled, and for a moment, he felt cold and shivered.

Он глубоко перевел дух и вздрогнул от холода.

Nobody was thus alone as he was.

Никто не был так одинок, как он.

There was no nobleman who did not belong to the noblemen, no worker that did not belong to the workers, and found refuge with them, shared their life, spoke their language.

Всякий человек благородного звания, всякий ремесленник принадлежал к своему сословию, находил у таких же, как он, благородных или ремесленников, убежище, делил их жизнь, говорил их языком.

No Brahman, who would not be regarded as Brahmans and lived with them, no ascetic who would not find his refuge in the caste of the Samanas, and even the most forlorn hermit in the forest was not just one and alone, he was also surrounded by a place he belonged to, he also belonged to a caste, in which he was at home.

Не было такого брахмана, который бы не причислял себя к брахманам, не жил в их обществе, - не было такого аскета, который не нашел бы прибежища в среде саман. Даже наиболее уединившийся от людей лесной отшельник не бывает совершенно одинок; и он имеет общение с подобными ему, и он принадлежит к известному классу, заменяющему ему родину.

Govinda had become a monk, and a thousand monks were his brothers, wore the same robe as he, believed in his faith, spoke his language.

Говинда стал монахом, и тысячи монахов стали его братьями; они носили такое же, как он, платье; имели такую же, как он, веру; говорили таким же, как он, языком.

But he, Siddhartha, where did he belong to?

Но он, Сиддхартха, кому он близок?

With whom would he share his life?

Чью жизнь будет он разделять?

Whose language would he speak?

С кем у него общий язык?

Out of this moment, when the world melted away all around him, when he stood alone like a star in the sky, out of this moment of a cold and despair, Siddhartha emerged, more a self than before, more firmly concentrated.

Из этого мгновения, когда окружающий мир как бы растаял и отошел от него, когда он стоял одинокий, как звезда на небе, - из этого мига душевного холода и упадка духа Сиддхартха вынырнул с резче выраженным, чем раньше, крепче сжавшимся Я.

He felt: This had been the last tremor of the awakening, the last struggle of this birth.

Это был последний - он чувствовал это - трепет пробуждения, последняя судорога рождения.

And it was not long until he walked again in long strides, started to proceed swiftly and impatiently, heading no longer for home, no longer to his father, no longer back.

Вслед за этим он снова двинулся в путь и зашагал быстро и нетерпеливо - но не домой, не к отцу, не к старой жизни...

SECOND PART Dedicated to Wilhelm Gundert, my cousin in Japan

Часть вторая.

KAMALA

КАМАЛА

Siddhartha learned something new on every step of his path, for the world was transformed, and his heart was enchanted.

С каждым шагом на своем пути Сиддхартха узнавал что-нибудь новое - ибо мир принял теперь в его глазах совсем иной вид, и все в нем очаровывало его сердце.

He saw the sun rising over the mountains with their forests and setting over the distant beach with its palm-trees.

Он видел, как солнце вставало над покрытыми лесом горами и опускалось за пальмами отдаленного морского берега.

At night, he saw the stars in the sky in their fixed positions and the crescent of the moon floating like a boat in the blue.

Ночью он видел на небе стройное движение звезд и серповидный месяц, плывший, как ладья, по синеве неба.

He saw trees, stars, animals, clouds, rainbows, rocks, herbs, flowers, stream and river, the glistening dew in the bushes in the morning, distant hight mountains which were blue and pale, birds sang and bees, wind silverishly blew through the rice-field.

Видел деревья, звезды, животных, облака, радуги, скалы, травы, цветы, ручьи и реки, видел, как сверкала на кустах утренняя роса, как синели и белели отдаленные высокие горы. Птицы распевали, пчелы жужжали, ветер колыхал серебристые рисовые поля.

All of this, a thousand-fold and colourful, had always been there, always the sun and the moon had shone, always rivers had roared and bees had buzzed, but in former times all of this had been nothing more to Siddhartha than a fleeting, deceptive veil before his eyes, looked upon in distrust, destined to be penetrated and destroyed by thought, since it was not the essential existence, since this essence lay beyond, on the other side of, the visible.

Все это, со всем своим многообразием и пестротой, существовало всегда. И раньше светили солнце и луна, шумели реки и жужжали пчелы. Но раньше все это было для Сиддхартхи лишь мимолетным и обманчивым видением, мелькавшей перед его глазами завесой, на которую надо смотреть с недоверием, которая на то и существует, чтобы быть сорванной и уничтоженной мышлением, так как она не была сущностью, так как сущность пребывала по ту сторону доступного, зримого, видимого.

But now, his liberated eyes stayed on this side, he saw and became aware of the visible, sought to be at home in this world, did not search for the true essence, did not aim at a world beyond.

Теперь же его раскрывшиеся глаза останавливались на всем, что лежало по эту сторону; они видели и познавали видимое, искали родины в этом мире, не искали сущности вещей, не стремились в потусторонний мир.

Beautiful was this world, looking at it thus, without searching, thus simply, thus childlike.

И как прекрасен мир, когда глядишь на него таким образом - так просто, так по-детски, без всяких исканий!

Beautiful were the moon and the stars, beautiful was the stream and the banks, the forest and the rocks, the goat and the gold-beetle, the flower and the butterfly.

Прекрасны месяц и звезды, прекрасны ручьи и берега, леса и утесы, козы и золотые жуки, цветы и бабочки.

Beautiful and lovely it was, thus to walk through the world, thus childlike, thus awoken, thus open to what is near, thus without distrust.

Как славно, как чудесно ходить по свету, с детской ясностью и бодростью во взгляде, с душой, раскрытой для всего близкого, чуждой недоверия!

Differently the sun burnt the head, differently the shade of the forest cooled him down, differently the stream and the cistern, the pumpkin and the banana tasted.

Не так палило теперь солнце голову, иначе прохлаждала лесная тень, иной вкус имели вода в ручье и цистерне, бананы и дыни.

Short were the days, short the nights, every hour sped swiftly away like a sail on the sea, and under the sail was a ship full of treasures, full of joy.

Короткими казались дни и ночи; каждый час быстро мелькал, словно парус на море, а под парусом плыло судно, наполненное сокровищами, наполненное радостью.

Siddhartha saw a group of apes moving through the high canopy of the forest, high in the branches, and heard their savage, greedy song.

Сиддхартха видел целое племя обезьян, куда-то перебиравшееся под высоким сводом леса, по самым верхним ветвям, слышал их дикое похотливое пение.

Siddhartha saw a male sheep following a female one and mating with her.

Сиддхартха видел, как баран преследует овцу и овладевает ею.

In a lake of reeds, he saw the pike hungrily hunting for its dinner; propelling themselves away from it, in fear, wiggling and sparkling, the young fish jumped in droves out of the water; the scent of strength and passion came forcefully out of the hasty eddies of the water, which the pike stirred up, impetuously hunting.

Он видел, как в поросшем тростником озере охотится терзаемая вечерним голодом щука, как в страхе убегает от нее молодая рыба, выскакивая из воды, сверкая на воздухе чешуей. Силой и упорной страстью веяло от быстро расходившихся кругов, поднятых на воде стремительным преследованием охотника.

All of this had always existed, and he had not seen it; he had not been with it.

Все это всегда было, да он-то ничего не замечал -он был слишком далек от всего этого.

Now he was with it, he was part of it.

Но теперь его интересовало все, что его окружало, он сам был частицей окружающего мира.

Light and shadow ran through his eyes, stars and moon ran through his heart.

Через его глаза проносились и свет, и тень, месяц и звезды проходили через его сердце.

On the way, Siddhartha also remembered everything he had experienced in the Garden Jetavana, the teaching he had heard there, the divine Buddha, the farewell from Govinda, the conversation with the exalted one.

Дорогой Сиддхартха припоминал все то, что пережил в саду Джетавана; ученье, которое он слышал там, божественного Будду, прощание с Говиндой, разговор с Возвышенным.

Again he remembered his own words, he had spoken to the exalted one, every word, and with astonishment he became aware of the fact that there he had said things which he had not really known yet at this time.

Вспоминалось ему каждое слово, сказанное им Будде, и с изумлением он заметил, что высказывал тогда мысли, которых, в сущности, еще не сознавал хорошенько.

What he had said to Gotama: his, the Buddha's, treasure and secret was not the teachings, but the unexpressable and not teachable, which he had experienced in the hour of his enlightenment-it was nothing but this very thing which he had now gone to experience, what he now began to experience.

Ведь он сказал Гаутаме, что его, Будды, сокровище и тайна не в учении, а в том невыразимом и непередаваемом словами, что им когда-то пережито было в минуту просветления. Но ведь он затем именно и идет теперь в мир, чтобы пережить подобное же самому; да он уже и сейчас начал переживать это.

Now, he had to experience his self.

Самого себя он должен теперь переживать.

It is true that he had already known for a long time that his self was Atman, in its essence bearing the same eternal characteristics as Brahman.

Правда, давно уже он знал, что его Я - есть Атман, что оно той же вечной субстанции, как и Брахма.

But never, he had really found this self, because he had wanted to capture it in the net of thought.

Но никогда на самом деле он не находил этого Я, потому что хотел уловить его в сеть мысли.

With the body definitely not being the self, and not the spectacle of the senses, so it also was not the thought, not the rational mind, not the learned wisdom, not the learned ability to draw conclusions and to develop previous thoughts in to new ones.

Если, бесспорно, не тело было этим Я, и не игра чувств, то им не были также ни мысль, ни ум, ни заимствованная от других мудрость, ни таким же путем приобретенное искусство выводить заключения, ткать из продуманного новые мысли.

No, this world of thought was also still on this side, and nothing could be achieved by killing the random self of the senses, if the random self of thoughts and learned knowledge was fattened on the other hand.

Нет, и мир мыслей принадлежит еще потустороннему, и нет никакой пользы убивать случайное "Я" чувств, чтобы взамен усиленно питать случайное "Я" мыслей и приобретаемого от других знания.

Both, the thoughts as well as the senses, were pretty things, the ultimate meaning was hidden behind both of them, both had to be listened to, both had to be played with, both neither had to be scorned nor overestimated, from both the secret voices of the innermost truth had to be attentively perceived.

И то, и другое - как мысли, так и чувства -прекрасные вещи, за которыми одинаково скрывается истинный смысл всего. И к тем, и к другим надо прислушиваться, играть ими, ничего в них не следует ни презирать, ни переоценивать, а во всем подслушивать звучащие в глубине тайные голоса.

He wanted to strive for nothing, except for what the voice commanded him to strive for, dwell on nothing, except where the voice would advise him to do so.

И он решил вперед стремиться лишь к тому, что внушал его внутренний голос, задерживаться там, где советовал его голос.

Why had Gotama, at that time, in the hour of all hours, sat down under the bo-tree, where the enlightenment hit him?

Почему Гаутама когда-то, в тот великий час, сел именно под деревом Бо, где его осенило откровение?

He had heard a voice, a voice in his own heart, which had commanded him to seek rest under this tree, and he had neither preferred self-castigation, offerings, ablutions, nor prayer, neither food nor drink, neither sleep nor dream, he had obeyed the voice.

Потому что он услышал голос - в его собственном сердце раздался этот голос - повелевавший ему искать отдыха под этим деревом. И он не отдал предпочтения умерщвлению плоти, жертвоприношениям, омовениям или молитвам, не предпочел еду и питье, сон и грезы - он послушался голоса.

To obey like this, not to an external command, only to the voice, to be ready like this, this was good, this was necessary, nothing else was necessary.

Так именно повиноваться - не приказу жизни, а внутреннему голосу, быть всегда готовым идти на его призыв - вот что хорошо и необходимо; ничто иное не является необходимым.

In the night when he slept in the straw hut of a ferryman by the river, Siddhartha had a dream: Govinda was standing in front of him, dressed in the yellow robe of an ascetic.

Ночью, когда он спал в соломенной хижине, принадлежавшей перевозчику через реку, Сиддхартхе приснился сон: перед ним стоял Говинда, в желтом одеянии аскета.

Sad was how Govinda looked like, sadly he asked: Why have you forsaken me?

Лицо Говинды было печально. Печально он спросил: "Зачем ты покинул меня?"

At this, he embraced Govinda, wrapped his arms around him, and as he was pulling him close to his chest and kissed him, it was not Govinda any more, but a woman, and a full breast popped out of the woman's dress, at which Siddhartha lay and drank, sweetly and strongly tasted the milk from this breast.

Тогда он обнял Говинду, обхватил его руками, но когда он прижал его к груди и поцеловал, то почувствовал, что перед ним не Г овинда, а женщина. Из платья этой женщины выставлялась наружу полная грудь, а он, Сиддхартха, лежал у этой груди и пил. Сладко и крепко было молоко из этой груди.

It tasted of woman and man, of sun and forest, of animal and flower, of every fruit, of every joyful desire.

От него исходили ароматы мужчины и женщины, солнца и леса, животных и цветов, аромат всевозможных плодов, всяческих наслаждений.

It intoxicated him and rendered him unconscious.-When Siddhartha woke up, the pale river shimmered through the door of the hut, and in the forest, a dark call of an owl resounded deeply and pleasantly.

Оно опьяняло, дурманило. Когда Сиддхартха проснулся, через дверь хижины видно было поблескивание бледной реки, а из лесу громко и звучно доносился призыв совы.

When the day began, Siddhartha asked his host, the ferryman, to get him across the river.

Как только занялся день, Сиддхартха попросил хозяина-перевозчика переправить его на другой берег.

The ferryman got him across the river on his bamboo-raft, the wide water shimmered reddishly in the light of the morning.

Тот перевез его через реку на своем бамбуковом плоту. Красным светом мерцала широкая река на утреннем солнце.

"This is a beautiful river," he said to his companion.

- Прекрасная река! - заметил Сиддхартха своему спутнику.

"Yes," said the ferryman, "a very beautiful river, I love it more than anything.

- Да, - сказал перевозчик, - это прекрасная река, я люблю ее больше всего.

Often I have listened to it, often I have looked into its eyes, and always I have learned from it.

Часто я прислушиваюсь к ней, часто заглядываю ей в очи, и всякий раз чему-нибудь научаюсь от нее.

Much can be learned from a river."

Многому можно научиться у реки.

"I than you, my benefactor," spoke Siddhartha, disembarking on the other side of the river. "I have no gift I could give you for your hospitality, my dear, and also no payment for your work.

- Благодарю тебя, милостивец, - сказал Сиддхартха, выйдя на берег. - Мне нечем заплатить тебе за гостеприимство и переправу.

I am a man without a home, a son of a Brahman and a Samana."

Я бездомный скиталец. Я сын брахмана и самана.

"I did see it," spoke the ferryman, "and I haven't expected any payment from you and no gift which would be the custom for guests to bear.

- Я и сам догадался, кто ты, - сказал перевозчик, -и не ждал от тебя ни платы, ни иного вознаграждения.

You will give me the gift another time."

Ты оплатишь мне в другой раз.

"Do you think so?" asked Siddhartha amusedly.

-Ты думаешь? - весело спросил Сиддхартха.

"Surely.

- Уверен.

This too, I have learned from the river: everything is coming back!

Вот еще одно, что я узнал от реки: все возвращаются.

You too, Samana, will come back.

И ты, самана, вернешься сюда.

Now farewell!

А теперь прощай.

Let your friendship be my reward.

Да будет твоя дружба мне наградой.

Commemorate me, when you'll make offerings to the gods."

Вспоминай меня всегда, когда будешь приносить жертвы богам.

Smiling, they parted.

С улыбкой они попрощались друг с другом.

Smiling, Siddhartha was happy about the friendship and the kindness of the ferryman.

С радостным чувством Сиддхартха думал о дружбе и приветливости перевозчика.

"He is like Govinda," he thought with a smile, "all I meet on my path are like Govinda.

"Он совсем как Говинда, - думал Сиддхартха, улыбаясь.

All are thankful, though they are the ones who would have a right to receive thanks.

Все, кого я ни встречаю на своем пути, похожи на Говинду.

All are submissive, all would like to be friends, like to obey, think little.

Все благодарны, хотя сами имеют право на благодарность. Все почтительны, все готовы стать друзьями, охотно повинуются и мало думают.

Like children are all people."

Похожи на детей люди!"

At about noon, he came through a village.

Около полудня он пришел в какую-то деревню.

In front of the mud cottages, children were rolling about in the street, were playing with pumpkin-seeds and sea-shells, screamed and wrestled, but they all timidly fled from the unknown Samana.

На улице, у глиняных мазанок, возилась детвора. Они играли зернышками тыкв и раковинами, кричали и дрались, но при виде чужого саманы в испуге разбежались.

In the end of the village, the path led through a stream, and by the side of the stream, a young woman was kneeling and washing clothes.

В конце деревни дорогу пересекал ручей, а на берегу ручья стояла на коленях молодая женщина и стирала.

When Siddhartha greeted her, she lifted her head and looked up to him with a smile, so that he saw the white in her eyes glistening.

Когда Сиддхартха приветствовал ее, она подняла голову и с улыбкой взглянула на него, причем он заметил, как блеснули белки ее глаз.

He called out a blessing to her, as it is the custom among travellers, and asked how far he still had to go to reach the large city.

Он крикнул ей обычное приветствие странствующих монахов и спросил, как далеко еще до большого города.

Then she got up and came to him, beautifully her wet mouth was shimmering in her young face.

Тогда она поднялась с места и подошла к нему. Ее влажные губы красиво алели на молодом лице.

She exchanged humorous banter with him, asked whether he had eaten already, and whether it was true that the Samanas slept alone in the forest at night and were not allowed to have any women with them.

Она стала обмениваться с ним шутками, спросила, поел ли он и правда ли, что саманы проводят ночи в лесу одни и не могут иметь при себе женщин.

While talking, she put her left foot on his right one and made a movement as a woman does who would want to initiate that kind of sexual pleasure with a man, which the textbooks call "climbing a tree".

При этом она опустила свою левую ногу на его правую и сделал такое дви жение, какое делает женщина, приглашающая мужчину к любовному наслаждению.

Siddhartha felt his blood heating up, and since in this moment he had to think of his dream again, he bend slightly down to the woman and kissed with his lips the brown nipple of her breast.

Сиддхартха почувствовал, как закипает в нем кровь, и так как в эту минуту ему вспомнился сон, то он смело наклонился к женщине и коснулся губами темного соска на ее груди.

Looking up, he saw her face smiling full of lust and her eyes, with contracted pupils, begging with desire.

А когда он поднял глаза, то на ее улыбающемся лице прочел желание, а в сузившихся глазах страстную мольбу.

Siddhartha also felt desire and felt the source of his sexuality moving; but since he had never touched a woman before, he hesitated for a moment, while his hands were already prepared to reach out for her.

И Сиддхартхой овладел прилив вожделения. Но так как он ни разу еще не коснулся женщины, то с минуту помедлил, хотя руки его уже протягивались, чтобы охватить ее.

And in this moment he heard, shuddering with awe, the voice if his innermost self, and this voice said No.

И в эту-то минуту он с содроганием услышал внутренний голос, и голос этот сказал: "Нет".

Then, all charms disappeared from the young woman's smiling face, he no longer saw anything else but the damp glance of a female animal in heat.

И тотчас же улыбающееся лицо молодой женщины утратило для него все свое очарование, и он увидел лишь влажный взор охваченной вожделением самки.

Politely, he petted her cheek, turned away from her and disappeared away from the disappointed woman with light steps into the bamboo-wood.

Ласково потрепал он ее по щеке, повернулся и проворно скрылся из глаз разочарованной женщины в бамбуковой роще.

On this day, he reached the large city before the evening, and was happy, for he felt the need to be among people. For a long time, he had lived in the forests, and the straw hut of the ferryman, in which he had slept that night, had been the first roof for a long time he has had over his head.

В тот же день, еще до наступления вечера, он добрался до большого города, чему был очень рад, так как теперь его тянуло в общество людей, уже много времени прожил он в лесах, и крытая соломой хижина перевозчика была первым за все это долгое время кровом, под которым он проводил ночь.

Before the city, in a beautifully fenced grove, the traveller came across a small group of servants, both male and female, carrying baskets.

Перед самым городом, у обнесенной красивой оградой рощи, путнику попалось навстречу маленькое шествие из нагруженных корзинами слуг и прислужниц.

In their midst, carried by four servants in an ornamental sedan-chair, sat a woman, the mistress, on red pillows under a colourful canopy.

Среди них в разукрашенных носилках, несомых четырьмя слугами, сидела на красных подушках под пестрым паланкином женщина - их госпожа.

Siddhartha stopped at the entrance to the pleasure-garden and watched the parade, saw the servants, the maids, the baskets, saw the sedan-chair and saw the lady in it.

Сиддхартха остановился у входа в рощу и глядел на шествие - видел слуг, служанок, корзины, видел паланкин и сидевшую под ним женщину.

Under black hair, which made to tower high on her head, he saw a very fair, very delicate, very smart face, a brightly red mouth, like a freshly cracked fig, eyebrows which were well tended and painted in a high arch, smart and watchful dark eyes, a clear, tall neck rising from a green and golden garment, resting fair hands, long and thin, with wide golden bracelets over the wrists.

Под высокой прической черных волос он увидел очень светлое, очень нежное, очень умное лицо, ярко-красный, как только что вскрытая смоква, рот, выхоленные и нарисованные дугой брови, темные глаза, умные и зоркие, светлую длинную шею, выступавшую из золотисто-зеленой верхней одежды, спокойно лежавшие светлые руки, длинные и узкие, с широкими золотыми обручами на сгибах.

Siddhartha saw how beautiful she was, and his heart rejoiced.

Сиддхартха видел, как она прекрасна, и сердце его радовалось.

He bowed deeply, when the sedan-chair came closer, and straightening up again, he looked at the fair, charming face, read for a moment in the smart eyes with the high arcs above, breathed in a slight fragrant, he did not know.

Он низко поклонился, когда носилки приблизились к нему, и, снова выпрямившись, взглянул на светлое прелестное лицо, на миг заглянул в умные, осененные высокой дугой бровей глаза, вдохнул в себя аромат неизвестных ему благовоний.

With a smile, the beautiful women nodded for a moment and disappeared into the grove, and then the servant as well.

С улыбкой ответила на его поклон прекрасная женщина, - еще миг, и она скрылась в роще, а вслед за нею скрылись и слуги.

Thus I am entering this city, Siddhartha thought, with a charming omen.

Чудесное предзнаменование для моего вступления в этот город! - подумал Сиддхартха.

He instantly felt drawn into the grove, but he thought about it, and only now he became aware of how the servants and maids had looked at him at the entrance, how despicable, how distrustful, how rejecting.

Его потянуло войти тотчас же в рощу, но он сдержался. Только теперь дошло до его сознания, как глядели на него слуги и прислужницы при входе, сколько пренебрежения, недоверия и презрения было в их взглядах.

I am still a Samana, he thought, I am still an ascetic and beggar.

Ведь я пока еще самана, - думал он, - я все еще имею вид аскета и нищего.

I must not remain like this, I will not be able to enter the grove like this.

Не таким я должен оставаться, не в таком виде я могу вступить в рощу!

And he laughed.

И он засмеялся.

The next person who came along this path he asked about the grove and for the name of the woman, and was told that this was the grove of Kamala, the famous courtesan, and that, aside from the grove, she owned a house in the city.

Первого встреченного на дороге человека он расспросил о роще и о том, кто эта женщина, и узнал, что это загородный сад знаменитой куртизанки Камалы и что, кроме него, ей принадлежит еще дом в городе.

Then, he entered the city.

После этого Сиддхартха вступил в город.

Now he had a goal.

Теперь у него была цель.

Pursuing his goal, he allowed the city to suck him in, drifted through the flow of the streets, stood still on the squares, rested on the stairs of stone by the river.

Преследуя эту цель, он старался втянуться в городскую жизнь, смешивался с толпой на улицах, останавливался на площадях, отдыхал на каменных ступенях у реки.

When the evening came, he made friends with barber's assistant, whom he had seen working in the shade of an arch in a building, whom he found again praying in a temple of Vishnu, whom he told about stories of Vishnu and the Lakshmi.

К вечеру он подружился с одним подмастерьем цирюльника, которого впервые увидал за работой в тени лавки, а потом снова встретил молящимся в храме Вишну и которому он рассказывал историю про Вишну и Лакшми.

Among the boats by the river, he slept this night, and early in the morning, before the first customers came into his shop, he had the barber's assistant shave his beard and cut his hair, comb his hair and anoint it with fine oil.

Ночь он провел у лодок на берегу реки, а рано утром, прежде чем в лавку цирюльника явились первые клиенты, он дал подмастерью обрить ему бороду, постричь волосы, причесать и натереть их благовонной мазью.

Then he went to take his bath in the river.

Потом пошел и выкупался в реке.

When late in the afternoon, beautiful Kamala approached her grove in her sedan-chair, Siddhartha was standing at the entrance, made a bow and received the courtesan's greeting.

Когда вечером прекрасная Камала в носилках направлялась в свою рощу, Сиддхартха стоял уже у входа и на свой поклон снова получил кивок куртизанки.

But that servant who walked at the very end of her train he motioned to him and asked him to inform his mistress that a young Brahman would wish to talk to her.

Вслед за этим он сделал знак одному из слуг, который шел последним в ее свите, и попросил его доложить своей госпоже, что с ней желает говорить молодой брахман.

After a while, the servant returned, asked him, who had been waiting, to follow him conducted him, who was following him, without a word into a pavilion, where Kamala was lying on a couch, and left him alone with her.

Через некоторое время слуга вернулся, предложил дожидавшемуся Сиддхартхе последовать за ним, и молча повел его в павильон, где лежала на диване Камала, после чего оставил их одних.

"Weren't you already standing out there yesterday, greeting me?" asked Kamala.

- Не ты ли это вчера стоял у входа и кланялся мне? - спросила Камала.

"It's true that I've already seen and greeted you yesterday."

- Да, я уже вчера видел и приветствовал тебя.

"But didn't you yesterday wear a beard, and long hair, and dust in your hair?"

- Но ты, кажется, вчера носил длинную бороду и волосы были покpыты пылью?

"You have observed well, you have seen everything. You have seen Siddhartha, the son of a Brahman, who has left his home to become a Samana, and who has been a Samana for three years.

- Совершенно верно, ты очень наблюдательна: ты видела Сиддхартху, сына брахмана, который оставил свою родину, чтобы стать саманой и в течение трех лет был таковым.

But now, I have left that path and came into this city, and the first one I met, even before I had entered the city, was you.

Но теперь я оставил эту дорогу и пришел в этот город. И первым лицом, встреченным мной перед тем, как я вступил в город, была ты.

To say this, I have come to you, oh Kamala!

И вот что я хотел сказать тебе, придя сюда, о Камала.

You are the first woman whom Siddhartha is not addressing with his eyes turned to the ground.

Ты первая женщина, с которой Сиддхартха говорит не с опущенным взором.

Never again I want to turn my eyes to the ground, when I'm coming across a beautiful woman."

Никогда больше я не стану опускать глаза, когда встречу на пути прекрасную женщину.

Kamala smiled and played with her fan of peacocks' feathers.

Камала улыбнулась и стала играть веером из павлиньих перьев.

And asked: "And only to tell me this, Siddhartha has come to me?"

- И только для того, чтобы сказать мне это, пришел ко мне Сиддхартха? - спросила она.

"To tell you this and to thank you for being so beautiful.

- Чтобы сказать тебе это и чтобы поблагодарить тебя за то, что ты так прекрасна.

And if it doesn't displease you, Kamala, I would like to ask you to be my friend and teacher, for I know nothing yet of that art which you have mastered in the highest degree."

И если тебе благоугодно будет, то я попросил бы тебя, Камала, быть моей подругой и наставницей, ибо я еще совершенный невежда в том искусстве, которое ты знаешь в совершенстве.

At this, Kamala laughed aloud.

При этих словах Камала громко расхохоталась.

"Never before this has happened to me, my friend, that a Samana from the forest came to me and wanted to learn from me!

- Вот уж не случалось со мной, чтобы пришел самана из лесу и захотел учиться у меня!

Never before this has happened to me, that a Samana came to me with long hair and an old, torn loin-cloth!

Ни разу еще не бывало, чтобы ко мне явился самана с длинными волосами и со старой рваной повязкой вокруг чресел!

Many young men come to me, and there are also sons of Brahmans among them, but they come in beautiful clothes, they come in fine shoes, they have perfume in their hair and money in their pouches.

Многие юноши приходят ко мне, бывают между ними и сыновья брахманов, но они являются в прекрасной одежде, в изящной обуви, с благоухающими волосами и с полными кошельками.

This is, oh Samana, how the young men are like who come to me."

Вот какого рода юноши посещают меня, о самана.

Quoth Siddhartha:

Сиддхартха же ответил:

"Already I am starting to learn from you.

- Вот я и получил от тебя первый урок.

Even yesterday, I was already learning.

Да и вчера я уже кое-чему научился благодаря тебе.

I have already taken off my beard, have combed the hair, have oil in my hair.

Я обрил бороду, причесался и умастил волосы.

There is little which is still missing in me, oh excellent one: fine clothes, fine shoes, money in my pouch.

Мне, о прекрасная, недостает теперь только немногого - хорошей одежды и обуви да денег в кошельке.

You shall know, Siddhartha has set harder goals for himself than such trifles, and he has reached them.

Знай же: более трудные задачи ставил себе Сиддхартха, а не такие безделицы, и справлялся с ними.

How shouldn't I reach that goal, which I have set for myself yesterday: to be your friend and to learn the joys of love from you!

Как же мне не достичь того, что я вчера поставил себе целью: стать твоим другом и узнать от тебя радости любви.

You'll see that I'll learn quickly, Kamala, I have already learned harder things than what you're supposed to teach me.

Ты увидишь, какой я способный ученик, Камала -я научился более трудным вещам, чем то, чему должна научить меня ты.

And now let's get to it: You aren't satisfied with Siddhartha as he is, with oil in his hair, but without clothes, without shoes, without money?"

Итак, скажи, - Сиддхартха такой, как он есть - с умащенными волосами, но без платьев, без обуви и денег, тебя не удовлетворяет?

Laughing, Kamala exclaimed:

Со смехом воскликнула Камала:

"No, my dear, he doesn't satisfy me yet. Clothes are what he must have, pretty clothes, and shoes, pretty shoes, and lots of money in his pouch, and gifts for Kamala.

- Нет, почтеннейший, этого мне мало, у него должны быть платья, прекрасные платья, прекрасная обувь, много денег в кошельке и подарки для Камалы.

Do you know it now, Samana from the forest?

Теперь ты знаешь, самана из лесу.

Did you mark my words?"

Ты запомнил это?

"Yes, I have marked your words," Siddhartha exclaimed. "How should I not mark words which are coming from such a mouth!

- Да, я запомнил это! - воскликнул Сиддхартха. -Как я могу не запомнить того, что сказано такими устами?

Your mouth is like a freshly cracked fig, Kamala.

Твои уста, как свежевскрытая смоква, Камала.

My mouth is red and fresh as well, it will be a suitable match for yours, you'll see.-But tell me, beautiful Kamala, aren't you at all afraid of the Samana from the forest, who has come to learn how to make love?"

И мои уста алы и свежи; они подойдут к твоим, увидишь. Но скажи мне, прекрасная Камала, неужели ты совсем не боишься саманы, пришедшего из лесу, чтобы учиться любви?

"Whatever for should I be afraid of a Samana, a stupid Samana from the forest, who is coming from the jackals and doesn't even know yet what women are?"

- Почему же я должна бояться саманы, глупого саманы из лесу, который пришел от шакалов и еще совсем не знает, что такое женщина?

"Oh, he's strong, the Samana, and he isn't afraid of anything.

- О, он силен, этот самана, и ничего не боится.

He could force you, beautiful girl.

Он мог бы взять тебя силой, прекрасная девушка.

He could kidnap you. He could hurt you."

Он мог бы похитить тебя, мог бы заставить тебя страдать!

"No, Samana, I am not afraid of this.

- Нет, самана, этого я не боюсь.

Did any Samana or Brahman ever fear, someone might come and grab him and steal his learning, and his religious devotion, and his depth of thought?

Разве стал бы какой-нибудь самана или брахман опасаться, что кто-нибудь может придти, схватить его и похитить у него его ученость, его благочестие, его глубокомыслие?

No, for they are his very own, and he would only give away from those whatever he is willing to give and to whomever he is willing to give.

Нет, ибо все это составляет его неотъемлемую собственность, из которой он уделяет лишь столько, сколько хочет и кому хочет.

Like this it is, precisely like this it is also with Kamala and with the pleasures of love.

Точно так же с Камалой и радостями любви.

Beautiful and red is Kamala's mouth, but just try to kiss it against Kamala's will, and you will not obtain a single drop of sweetness from it, which knows how to give so many sweet things!

Прекрасны и алы уста Камалы, но попробуй поцеловать их против воли Камалы - ни капли сладости не почуешь ты в поцелуе, который при иных условиях может быть таким сладким.

You are learning easily, Siddhartha, thus you should also learn this: love can be obtained by begging, buying, receiving it as a gift, finding it in the street, but it cannot be stolen.

Ты любознателен и способен, Сиддхартха - узнай же и то: любовь можно вымолить, купить, получить как дар, найти на улице, но взять силой нельзя.

In this, you have come up with the wrong path.

Ты избрал бы ложный путь.

No, it would be a pity, if a pretty young man like you would want to tackle it in such a wrong manner."

Нет, было бы жаль, если бы такой красивый юноша, как ты, взялся за дело совсем не так, как следует.

Siddhartha bowed with a smile.

Сиддхартха с улыбкой отвесил ей поклон.

"It would be a pity, Kamala, you are so right!

-Ты права, Камала, было бы жаль.

It would be such a great pity.

Очень даже жаль!

No, I shall not lose a single drop of sweetness from your mouth, nor you from mine!

Нет, ни одной капли сладости с твоих уст я не хочу лишиться, так же, как и ты должна изведать всю сладость моего поцелуя.

So it is settled: Siddhartha will return, once he'll have have what he still lacks: clothes, shoes, money.

Итак, решено: Сиддхартха вернется, когда у него будет все, чего ему пока не хватает - платье, обувь, деньги.

But speak, lovely Kamala, couldn't you still give me one small advice?"

Но скажи, прелестная Камала, не можешь ли ты дать мне еще один маленький совет?

"An advice?

- Совет?

Why not?

Отчего же?

Who wouldn't like to give an advice to a poor, ignorant Samana, who is coming from the jackals of the forest?"

Отчего не дать совета бедному, невежественному самане, пришедшему из леса от шакалов?

"Dear Kamala, thus advise me where I should go to, that I'll find these three things most quickly?"

- Посоветуй же, милая Камала: куда мне идти, чтобы как можно скорее найти те три вещи?

"Friend, many would like to know this.

- Друг, это многие хотели бы знать.

You must do what you've learned and ask for money, clothes, and shoes in return.

Ты должен делать то, чему научился, и требовать в уплату денег, платья и обуви.

There is no other way for a poor man to obtain money.

Иным путем бедному не добыть денег.

What might you be able to do?"

Что же ты умеешь?

"I can think.

- Я умею размышлять.

I can wait.

Умею ждать.

I can fast."

Умею поститься.

"Nothing else?"

- И больше ничего?

"Nothing.

- Больше ничего.

But yes, I can also write poetry.

Впрочем, я еще умею сочинять стихи.

Would you like to give me a kiss for a poem?"

Согласна ты дать мне за стихи поцелуй?

"I would like to, if I'll like your poem.

- Согласна, если твои стихи понравятся мне.

What would be its title?"

Ну-ка скажи их!

Siddhartha spoke, after he had thought about it for a moment, these verses:

И Сиддхартха, после краткого раздумья, произнес следующие стихи:

Into her shady grove stepped the pretty Kamala, At the grove's entrance stood the brown Samana.

В тенистую рощу свою вошла прекрасная Камала. У входа же в рощу стоял самана - юноша смуглый.

Deeply, seeing the lotus's blossom, Bowed that man, and smiling Kamala thanked.

Низко, лотоса прекрасный завидев цветок, Склонился последний, улыбкой его наградила Камала.

More lovely, thought the young man, than offerings for gods, More lovely is offering to pretty Kamala.

Чем жертвы богам приносить, самана юный подумал, Приятней стократ поклоняться прекрасной Камале!

Kamala loudly clapped her hands, so that the golden bracelets clanged.

Громко захлопала Камала в ладоши, так что золотые браслеты зазвенели.

"Beautiful are your verses, oh brown Samana, and truly, I'm losing nothing when I'm giving you a kiss for them."

- Твои стихи прекрасны, смуглый самана. И, право же, я ничего не теряю, если заплачу тебе за них поцелуем.

She beckoned him with her eyes, he tilted his head so that his face touched hers and placed his mouth on that mouth which was like a freshly cracked fig.

Она взглядом привлекла к себе; он же, склонив свое лицо к ее лицу, прижался губами к ее устам, походившим на свежевскрытую смокву.

For a long time, Kamala kissed him, and with a deep astonishment Siddhartha felt how she taught him, how wise she was, how she controlled him, rejected him, lured him, and how after this first one there was to be a long, a well ordered, well tested sequence of kisses, everyone different from the others, he was still to receive.

Долго длился поцелуй Камалы, и с глубоким изумлением почувствовал Сиддхартха, как умно она учит его, как ловко управляет им, то отталкивая, то привлекая, и что за этим первым поцелуем имеется еще длинный ряд других, один непохожий на другой, искусно рассчитанных и испробованных поцелуев, которые ему еще предстоит изведать.

Breathing deeply, he remained standing where he was, and was in this moment astonished like a child about the cornucopia of knowledge and things worth learning, which revealed itself before his eyes.

Он глубоко перевел дух, изумляясь, как дитя, той массе знания, достойного изучения, которая раскрывалась перед ним.

"Very beautiful are your verses," exclaimed Kamala, "if I was rich, I would give you pieces of gold for them.

- Твои стихи великолепны! - воскликнула Камала. - Будь я богата, я бы наградила тебя за них золотыми монетами.

But it will be difficult for you to earn thus much money with verses as you need.

Но трудно тебе будет зарабатывать стихами столько денег, сколько тебе надо будет.

For you need a lot of money, if you want to be Kamala's friend."

А тебе понадобится много денег, если ты хочешь стать другом Камалы.

"The way you're able to kiss, Kamala!" stammered Siddhartha.

- Как ты умеешь целовать, Камала! - пробормотал Сиддхартха.

"Yes, this I am able to do, therefore I do not lack clothes, shoes, bracelets, and all beautiful things.

- Да, это-то я умею. Оттого у меня и нет недостатка в платьях, обуви, браслетах и всяких прекрасных вещах.

But what will become of you?

Но что будет с тобой?

Aren't you able to do anything else but thinking, fasting, making poetry?"

Неужели ты только и умеешь, что размышлять, поститься и сочинять стихи?

"I also know the sacrificial songs," said Siddhartha, "but I do not want to sing them any more.

- Я умею также петь песни при жертвоприношениях, - сказал Сиддхартха, - но я не хочу больше петь их.

I also know magic spells, but I do not want to speak them any more.

Я знаю и волшебные заклинания, но не хочу больше произносить их.

I have read the scriptures-"

Я читал священные книги.

"Stop," Kamala interrupted him. "You're able to read?

- Стой! - прервала его Камала. - Ты умеешь читать?

And write?"

А писать?

"Certainly, I can do this.

- Конечно, умею.

Many people can do this."

Многие это умеют.

"Most people can't.

- Большинство этого не умеет.

I also can't do it.

И я не умею.

It is very good that you're able to read and write, very good.

Это очень хорошо, что ты умеешь читать и писать. Очень хорошо.

You will also still find use for the magic spells."

И волшебные заклинания еще могут пригодиться тебе.

In this moment, a maid came running in and whispered a message into her mistress's ear.

В эту минуту прибежала прислужница и что-то шепнула на ухо своей госпоже.

"There's a visitor for me," exclaimed Kamala. "Hurry and get yourself away, Siddhartha, nobody may see you in here, remember this!

- Ко мне сейчас придут! - воскликнула Камала. -уходи поскорей, Сиддхартха, никто не должен тебя видеть здесь - заметь себе это.

Tomorrow, I'll see you again."

Завтра мы свидимся снова.

But to the maid she gave the order to give the pious Brahman white upper garments.

Прислужнице же она приказала дать благочестивому брахману белый плащ.

Without fully understanding what was happening to him, Siddhartha found himself being dragged away by the maid, brought into a garden-house avoiding the direct path, being given upper garments as a gift, led into the bushes, and urgently admonished to get himself out of the grove as soon as possible without being seen.

Не отдавая себе отчета, как это случилось, Сиддхартха дал увести себя девушке, которая привела его окольными путями в садовую беседку, вручила ему верхнее платье и вывела в кустарник, с настоятельным напоминанием сейчас же выбраться из рощи.

Contently, he did as he had been told.

Он охотно исполнил приказание.

Being accustomed to the forest, he managed to get out of the grove and over the hedge without making a sound.

Привычный к лесу, он бесшумно выбрался из рощи и перелез через ограду.

Contently, he returned to the city, carrying the rolled up garments under his arm.

С довольным видом вернулся он в город, неся под мышкой свернутое платье.

At the inn, where travellers stay, he positioned himself by the door, without words he asked for food, without a word he accepted a piece of rice-cake.

В заезжем доме, где останавливались приезжие, он встал у дверей, молча прося накормить его, и молча принял кусок рисового пирога.

Perhaps as soon as tomorrow, he thought, I will ask no one for food any more.

Быть может, завтра уже - думал он, - я ни у кого не буду просить подаяния.

Suddenly, pride flared up in him.

Внезапно в нем вспыхнула гордость.

He was no Samana any more, it was no longer becoming to him to beg.

Он уже не был саманой, и потому не подобало ему более просить милостыню.

He gave the rice-cake to a dog and remained without food.

Он отдал пирог собаке и остался без пищи.

"Simple is the life which people lead in this world here," thought Siddhartha. "It presents no difficulties.

- Как проста жизнь, которую ведут в мире! -подумал Сиддхартха. - Она не представляет никаких затруднений.

Everything was difficult, toilsome, and ultimately hopeless, when I was still a Samana.

Все было трудно, тяжело и, в конце концов, безнадежно, пока я еще был саманой.

Now, everything is easy, easy like that lessons in kissing, which Kamala is giving me.

Теперь же все легко, так же легко, как урок поцелуев, полученный мной от Камалы.

I need clothes and money, nothing else; this a small, near goals, they won't make a person lose any sleep."

Мне нужно добыть платье и денег, больше ничего. Это маленькая близкая цель, она не может лишать меня сна.

He had already discovered Kamala's house in the city long before, there he turned up the following day.

Он уже и раньше расспросил о городском доме Камалы и на другой день пошел к ней туда.

"Things are working out well," she called out to him. "They are expecting you at Kamaswami's, he is the richest merchant of the city.

- Дела идут отлично, - воскликнула она ему навстречу. - Тебя ждут у Камасвами - это богатейший купец в нашем городе.

If he'll like you, he'll accept you into his service.

Если ты понравишься ему, он возьмет тебя к себе на службу.

Be smart, brown Samana.

Будь умен, смуглый самана.

I had others tell him about you.

Я устроила так, что о тебе рассказали ему другие.

Be polite towards him, he is very powerful.

Будь любезен с ним, он обладает большим влиянием.

But don't be too modest!

Но и не скромничай слишком.

I do not want you to become his servant, you shall become his equal, or else I won't be satisfied with you.

Я не хочу, чтобы ты стал его слугой, ты должен быть с ним на равной ноге, иначе я не буду довольна тобой.

Kamaswami is starting to get old and lazy.

Камасвами начинает стариться и хотел бы отдохнуть.

If he'll like you, he'll entrust you with a lot."

Если ты придешься ему по нраву, он сделает тебя доверенным лицом.

Siddhartha thanked her and laughed, and when she found out that he had not eaten anything yesterday and today, she sent for bread and fruits and treated him to it.

Сиддхартха весело поблагодарил ее. Узнав, что он уже второй день ничего не ел, Камала приказала принести хлеба и плодов и угостила его.

"You've been lucky," she said when they parted, "I'm opening one door after another for you.

- Тебе везет, - сказала она на прощанье, - перед тобой раскрываются одна дверь за другой.

How come?

Чем это объяснить?

Do you have a spell?"

Ты обладаешь какими-нибудь чарами?

Siddhartha said:

На что Сиддхартха ответил:

"Yesterday, I told you I knew how to think, to wait, and to fast, but you thought this was of no use.

- Вчера я говорил тебе, что умею мыслить, ждать и поститься, а ты находила, что такие знания не могут приносить никакой пользы.

But it is useful for many things, Kamala, you'll see.

А между тем они очень даже могут пригодиться, Камала, ты увидишь это.

You'll see that the stupid Samanas are learning and able to do many pretty things in the forest, which the likes of you aren't capable of.

Ты увидишь, что глупые лесные саманы изучают и умеют делать много прекрасных вещей, чего вы не умеете.

The day before yesterday, I was still a shaggy beggar, as soon as yesterday I have kissed Kamala, and soon I'll be a merchant and have money and all those things you insist upon."

Третьего дня я был еще растрепанным нищим, вчера я уже целовал Камалу, а скоро я стану купцом и буду обладать деньгами и всеми теми вещами, которым ты придаешь цену.

"Well yes," she admitted. "But where would you be without me?

- Так-то оно так, - согласилась она. - Но что было бы с тобой без меня?

What would you be, if Kamala wasn't helping you?"

Чем был бы ты, если бы Камала тебе не помогла?

"Dear Kamala," said Siddhartha and straightened up to his full height, "when I came to you into your grove, I did the first step.

- Милая Камала! - сказал Сиддхартха, выпрямляясь во весь рост, - когда я пришел к тебе, в твою рощу, я сделал первый шаг.

It was my resolution to learn love from this most beautiful woman.

Я принял тогда твердое намерение научиться любви у прекраснейшей из женщин.

From that moment on when I had made this resolution, I also knew that I would carry it out.

А с той самой минуты, как я возымел это намерение, я знал, что сумею его выполнить.

I knew that you would help me, at your first glance at the entrance of the grove I already knew it."

Я знал, что ты мне поможешь - знал уже с твоего первого взгляда у входа в рощу.

"But what if I hadn't been willing?"

- А если бы я не захотела?

"You were willing.

- Но ты захотела.

Look, Kamala: When you throw a rock into the water, it will speed on the fastest course to the bottom of the water.

Смотри, Камала: если ты бросаешь камень в воду, то он быстро, кратчайшим путем, идет ко дну.

This is how it is when Siddhartha has a goal, a resolution.

Так же точно поступает Сиддхартха, когда он ставит себе какую-нибудь цель.

Siddhartha does nothing, he waits, he thinks, he fasts, but he passes through the things of the world like a rock through water, without doing anything, without stirring; he is drawn, he lets himself fall.

Сиддхартха ничего не делает, он только ждет, мыслит, постится, но он проходит через существующее в мире, как камень через воду, ничего не делая для этого, не шевельнув пальцем.

His goal attracts him, because he doesn't let anything enter his soul which might oppose the goal.

Он отдает себя влекущей его силе, он дает себе упасть. Его цель сама по себе уже влечет его, ибо он не допускает в свою душу ничего, что противодействовало бы этой цели.

This is what Siddhartha has learned among the Samanas.

Вот чему Сиддхартха научился у саман!

This is what fools call magic and of which they think it would be effected by means of the daemons.

Глупцы называют это чарами и воображают, что эти чары приобретаются с помощью демонов.

Nothing is effected by daemons, there are no daemons.

Но демоны тут ни при чем, да никаких демонов и нет.

Everyone can perform magic, everyone can reach his goals, if he is able to think, if he is able to wait, if he is able to fast."

Всякий может колдовать, всякий может достигать своих целей, если он умеет мыслить, ждать и поститься.

Kamala listened to him.

Камала внимательно слушала его.

She loved his voice, she loved the look from his eyes.

Ей нравился его голос, нравился его взгляд.

"Perhaps it is so," she said quietly, "as you say, friend. But perhaps it is also like this: that Siddhartha is a handsome man, that his glance pleases the women, that therefore good fortune is coming towards him."

- Может быть, оно так и есть, как ты говоришь, мой друг, - тихо проговорила она. - А может быть все дело в том, что Сиддхартха красивый мужчина, что его взгляд нравится женщинам и поэтому счастье идет ему навстречу.

With one kiss, Siddhartha bid his farewell.

Сиддхартха попрощался с ней поцелуем.

"I wish that it should be this way, my teacher; that my glance shall please you, that always good fortune shall come to me out of your direction!"

- Пусть будет так, моя наставница! Хотел бы я, чтобы взор мой всегда нравился тебе, чтобы ты всегда приносила мне счастье!

WITH THE CHILDLIKE PEOPLE

У ЛЮДЕЙ-ДЕТЕЙ

Siddhartha went to Kamaswami the merchant, he was directed into a rich house, servants led him between precious carpets into a chamber, where he awaited the master of the house.

Сиддхартха отправился к купцу Камасвами, в указанный ему богатый дом. Через ряд комнат, украшенных драгоценными коврами, слуги проводили его в покой, где он должен был дожидаться хозяина.

Kamaswami entered, a swiftly, smoothly moving man with very gray hair, with very intelligent, cautious eyes, with a greedy mouth.

Вошел Камасвами. Это был подвижный, гибкий человек, с сильно поседевшими волосами, с очень умным, осторожным взглядом, с чувственным ртом.

Politely, the host and the guest greeted one another.

Хозяин и гость обменялись дружелюбными поклонами.

"I have been told," the merchant began, "that you were a Brahman, a learned man, but that you seek to be in the service of a merchant.

- Мне говорили, - начал купец, - что ты брахман, ученый, но желаешь поступить на службу к купцу.

Might you have become destitute, Brahman, so that you seek to serve?"

Ты, верно, впал в нужду, брахман, если ищешь службы?

"No," said Siddhartha, "I have not become destitute and have never been destitute.

- Нет, - сказал Сиддхартха, - я не впал в нужду и никогда нужды не знал.

You should know that I'm coming from the Samanas, with whom I have lived for a long time."

Знай, что я пришел от саман, с которыми прожил долгое время.

"If you're coming from the Samanas, how could you be anything but destitute?

- Если ты приходишь от саман, как же тебе не быть в нужде?

Aren't the Samanas entirely without possessions?"

Ведь саманы - люди совершенно неимущие.

"I am without possessions," said Siddhartha, "if this is what you mean. Surely, I am without possessions. But I am so voluntarily, and therefore I am not destitute."

- У меня действительно нет никакого имущества, если ты это имеешь в виду, - сказал Сиддхартха. -Конечно, я человек неимущий, но я неимущий по своей воле, и, следовательно, в нужде не нахожусь.

"But what are you planning to live of, being without possessions?"

- Чем же ты рассчитываешь жить, если у тебя ничего нет?

"I haven't thought of this yet, sir.

- Об этом я никогда еще не думал, господин.

For more than three years, I have been without possessions, and have never thought about of what I should live."

Я более трех лет оставался неимущим и никогда не думал о том, чем буду жить.

"So you've lived of the possessions of others."

-Так ты жил на средства других.

"Presumable this is how it is.

- Пожалуй.

After all, a merchant also lives of what other people own."

Ведь и купец живет на чужое добро.

"Well said.

- Отлично сказано.

But he wouldn't take anything from another person for nothing; he would give his merchandise in return."

Однако он берет у других их добро не даром - он дает им взамен свои товары.

"So it seems to be indeed.

-Так оно, по-видимому, и есть.

Everyone takes, everyone gives, such is life."

Каждый берет, и каждый дает - такова жизнь.

"But if you don't mind me asking: being without possessions, what would you like to give?"

- Позволь, однако: раз у тебя ничего нет, что же ты можешь дать?

"Everyone gives what he has.

- Каждый дает то, что у него есть.

The warrior gives strength, the merchant gives merchandise, the teacher teachings, the farmer rice, the fisher fish."

Воин дает свою силу; купец - свой товар; учитель дает свои знания; крестьянин - рис; рыбак - рыбу.

"Yes indeed.

- Очень хорошо!

And what is it now what you've got to give?

А ты что можешь дать?

What is it that you've learned, what you're able to do?"

Чему ты научился, что ты умеешь?

"I can think. I can wait. I can fast."

- Я умею мыслить, умею ждать, умею поститься.

"That's everything?"

- Это все?

"I believe, that's everything!"

- Кажется, все.

"And what's the use of that?

- А какая от этого попьза?

For example, the fasting-what is it good for?"

Умение поститься, например - к чему оно?

"It is very good, sir.

- Оно может приносить большую пользу, господин.

When a person has nothing to eat, fasting is the smartest thing he could do.

Если человеку нечего есть, то самое разумное, что он может делать - это поститься.

When, for example, Siddhartha hadn't learned to fast, he would have to accept any kind of service before this day is up, whether it may be with you or wherever, because hunger would force him to do so.

Если бы, например, Сиддхартха не научился поститься, то он должен был бы сегодня же взять какую-нибудь службу - у тебя ли, у другого ли: он был бы вынужден к этому голодом.

But like this, Siddhartha can wait calmly, he knows no impatience, he knows no emergency, for a long time he can allow hunger to besiege him and can laugh about it.

Теперь же Сиддхартха может спокойно выжидать; ему чуждо нетерпение, для него нет крайней необходимости. Он долго может выдерживать голод, да еще смеяться при этом.

This, sir, is what fasting is good for."

Вот какая польза, господин, от умения поститься.

"You're right, Samana.

-Ты прав, самана.

Wait for a moment."

Подожди минутку.

Kamaswami left the room and returned with a scroll, which he handed to his guest while asking:

Камасвами вышел и вернулся со свитком, который протянул гостю со словами:

"Can you read this?"

- Можешь ты это прочитать?

Siddhartha looked at the scroll, on which a sales-contract had been written down, and began to read out its contents.

Сиддхартха заглянул в свиток, на котором написан был торговый договор, и начал читать вслух написанное.

"Excellent," said Kamaswami. "And would you write something for me on this piece of paper?"

- Превосходно! - сказал Камасвами. - Не напишешь ли мне чего-нибудь на этом листке?

He handed him a piece of paper and a pen, and Siddhartha wrote and returned the paper.

Он дал ему листок и заостренную палочку для письма, Сиддхартха что-то написал на листке и вернул его хозяину.

Kamaswami read:

Камасвами прочел:

"Writing is good, thinking is better.

"Писать - хорошо, мыслить - лучше.

Being smart is good, being patient is better."

Ум хорош, терпение лучше".

"It is excellent how you're able to write," the merchant praised him. "Many a thing we will still have to discuss with one another.

- Отлично написано, - похвалил купец. - Нам о многом надо будет переговорить.

For today, I'm asking you to be my guest and to live in this house."

А пока прошу тебя быть моим гостем и поселиться в моем доме.

Siddhartha thanked and accepted, and lived in the dealers house from now on.

Сиддхартха поблагодарил и принял приглашение. С тех пор он жил в доме купца.

Clothes were brought to him, and shoes, and every day, a servant prepared a bath for him.

Ему принесли хорошее платье и обувь, ежедневно слуга приготовлял ему ванну.

Twice a day, a plentiful meal was served, but Siddhartha only ate once a day, and ate neither meat nor did he drink wine.

Дважды в день его приглашали к обильной трапезе, но ел он только раз в день, причем не употреблял мяса и не пил вина.

Kamaswami told him about his trade, showed him the merchandise and storage-rooms, showed him calculations.

Камасвами рассказывал ему о своих делах, показывал свои склады и разные товары, посвящал в свои расчеты.

Siddhartha got to know many new things, he heard a lot and spoke little.

Много нового узнавал Сиддхартха, - он много слушал и говорил мало.

And thinking of Kamala's words, he was never subservient to the merchant, forced him to treat him as an equal, yes even more than an equal.

И, помня совет Камалы, никогда не держал себя с купцом, как подчиненный, и вынуждал его обращаться с ним, как с равным, даже более чем с равным.

Kamaswami conducted his business with care and often with passion, but Siddhartha looked upon all of this as if it was a game, the rules of which he tried hard to learn precisely, but the contents of which did not touch his heart.

Камасвами занимался своими делами с усердием, часто даже со страстным увлечением. Сиддхартха же смотрел на дела, как на игру, старался как можно лучше изучить ее правила, но к самой игре оставался совершенно равнодушен.

He was not in Kamaswami's house for long, when he already took part in his landlords business.

В скором времени Сиддхартха стал и сам помогать хозяину в его торговле.

But daily, at the hour appointed by her, he visited beautiful Kamala, wearing pretty clothes, fine shoes, and soon he brought her gifts as well.

Но ежедневно, в назначенный ею час, он посещал прекрасную Камалу, хорошо одетый и обутый, а скоро стал носить ей и подарки.

Much he learned from her red, smart mouth.

Многому научили его ее алые умные уста.

Much he learned from her tender, supple hand.

Многое поведала ему ее нежная, гибкая рука.

Him, who was, regarding love, still a boy and had a tendency to plunge blindly and insatiably into lust like into a bottomless pit, him she taught, thoroughly starting with the basics, about that school of thought which teaches that pleasure cannot be be taken without giving pleasure, and that every gesture, every caress, every touch, every look, every spot of the body, however small it was, had its secret, which would bring happiness to those who know about it and unleash it.

Еще новичок в любви, склонный слепо и ненасытно ринуться в наслаждение, как в бездонную бездну, он основательно благодаря ей усвоил правило, что нельзя получать наслаждение, не давая его самому, что каждый жест, каждая ласка, каждое прикосновение и взгляд, даже малейшее местечко на теле, имеют свою тайну, пробуждение которой составляет сведущему особое счастье.

She taught him, that lovers must not part from one another after celebrating love, without one admiring the other, without being just as defeated as they have been victorious, so that with none of them should start feeling fed up or bored and get that evil feeling of having abused or having been abused.

Она научила его, что влюбленные после празднества любви не должны расходиться без проявлений своего обоюдного восторга, что каждый должен иметь в такой же степени вид побежденного, как и победителя, так чтобы ни у кого не могло возникнуть чувство пресыщения и пустоты или неприятное ощущение, что он злоупотреблял податливостью другого или сам был слишком податлив.

Wonderful hours he spent with the beautiful and smart artist, became her student, her lover, her friend.

Дивные часы проводил он у прекрасной и умной Камалы. Он стал ее учеником, ее возлюбленным, ее другом.

Here with Kamala was the worth and purpose of his present life, nit with the business of Kamaswami.

В ней, в Камале, и была вся ценность и смысл его теперешней жизни, а не в торговых делах Камасвами.

The merchant passed to duties of writing important letters and contracts on to him and got into the habit of discussing all important affairs with him.

Последний поручил Сиддхартхе писание важных писем и составление договоров и постепенно привык к тому, чтобы обсуждать вместе с ним все важные дела.

He soon saw that Siddhartha knew little about rice and wool, shipping and trade, but that he acted in a fortunate manner, and that Siddhartha surpassed him, the merchant, in calmness and equanimity, and in the art of listening and deeply understanding previously unknown people.

Он скоро заметил, что хотя Сиддхартха мало смыслит в рисе и шерсти, в мореплавании и торговле, но зато у него счастливая рука и он превосходит его, купца, спокойствием и уравновешенностью, а также искусством слушать и распознавать людей.

"This Brahman," he said to a friend, "is no proper merchant and will never be one, there is never any passion in his soul when he conducts our business.

"Этот брахман, - сказал он однажды одному из своих друзей, - не настоящий купец и никогда им не будет, он не в состоянии увлечься делами.

But he has that mysterious quality of those people to whom success comes all by itself, whether this may be a good star of his birth, magic, or something he has learned among Samanas.

Но он принадлежит к числу тех людей, которые владеют тайной успеха - оттого ли, что родился под счастливой звездой, оттого ли, что он обладает какими-то чарами. А может быть, этой тайне он научился у саман.

He always seems to be merely playing with out business-affairs, they never fully become a part of him, they never rule over him, he is never afraid of failure, he is never upset by a loss."

Для него дела - точно игра. Они не овладевают им целиком, не подчиняют его себе. Он никогда не боится неудачи, не огорчается потерей".

The friend advised the merchant:

Друг посоветовал купцу:

"Give him from the business he conducts for you a third of the profits, but let him also be liable for the same amount of the losses, when there is a loss.

"Дай ему в делах, которые он ведет для тебя, долю. Пусть получает третью часть барыша, но пусть в такой же степени участвует и в убытках, если таковые будут.

Then, he'll become more zealous."

Тогда он иначе будет относиться к делам".

Kamaswami followed the advice.

Камасвами последовал этому совету.

But Siddhartha cared little about this.

Но Сиддхартха оставался беззаботным по-прежнему.

When he made a profit, he accepted it with equanimity; when he made losses, he laughed and said:

Если получался барыш, он равнодушно принимал его; если же терпел убыток, то смеялся и говорил:

"Well, look at this, so this one turned out badly!"

"Вот как! Это дело, значит, не выгорело".

It seemed indeed, as if he did not care about the business.

Казалось, в самом деле, что он относится к делам совершенно безразлично.

At one time, he travelled to a village to buy a large harvest of rice there.

Однажды он поехал в одну деревню, чтобы закупить урожай риса.

But when he got there, the rice had already been sold to another merchant.

Но когда он приехал, то оказалось, что рис уже запродан другому торговцу.

Nevertheless, Siddhartha stayed for several days in that village, treated the farmers for a drink, gave copper-coins to their children, joined in the celebration of a wedding, and returned extremely satisfied from his trip.

Тем не менее Сиддхартха остался на несколько дней в этой деревне, угощал крестьян, наделял детей медными монетами, побывал на одной свадьбе и вернулся домой, весьма довольный поездкой.

Kamaswami held against him that he had not turned back right away, that he had wasted time and money.

Камасвами стал упрекать его, что он не вернулся тотчас же и напрасно потратил время и деньги.

Siddhartha answered:

Но Сиддхартха заметил на это:

"Stop scolding, dear friend!

"Перестань ругать меня, милый друг.

Nothing was ever achieved by scolding.

Руганью никогда ничего не достигалось.

If a loss has occurred, let me bear that loss.

Если я причинил тебе убыток, то беру его на себя.

I am very satisfied with this trip.

Но я-то очень доволен поездкой.

I have gotten to know many kinds of people, a Brahman has become my friend, children have sat on my knees, farmers have shown me their fields, nobody knew that I was a merchant."

Я познакомился с самыми различными людьми, подружился с одним брахманом; дети ездили верхом на моих коленях, крестьяне показывали мне свои поля, никто не принимал меня за торговца".

"That's all very nice," exclaimed Kamaswami indignantly, "but in fact, you are a merchant after all, one ought to think!

- Все это прекрасно! - воскликнул в сердцах Камасвами. - Но ведь на самом-то деле ты торговец и есть.

Or might you have only travelled for your amusement?"

Или ты поехал только для своего удовольствия?

"Surely," Siddhartha laughed, "surely I have travelled for my amusement.

- Конечно, - засмеялся Сиддхартха, - конечно, я поехал для своего удовольствия.

For what else?

А то для чего же?

I have gotten to know people and places, I have received kindness and trust, I have found friendship.

Я познакомился с новыми людьми и местами, наслаждался оказываемым мне расположением и доверием, приобрел друга.

Look, my dear, if I had been Kamaswami, I would have travelled back, being annoyed and in a hurry, as soon as I had seen that my purchase had been rendered impossible, and time and money would indeed have been lost.

Посуди сам, милый. Будь на моем месте Камасвами, то узнав, что покупка не может состояться, он тотчас же с досадой поспешил бы домой, и тогда деньги и время действительно были бы потеряны даром.

But like this, I've had a few good days, I've learned, had joy, I've neither harmed myself nor others by annoyance and hastiness.

Я же провел несколько приятных дней, кое-чему поучился и ни себе, ни другому не повредил раздражением и поспешностью.

And if I'll ever return there again, perhaps to buy an upcoming harvest, or for whatever purpose it might be, friendly people will receive me in a friendly and happy manner, and I will praise myself for not showing any hurry and displeasure at that time.

А если когда-нибудь я снова поеду туда - для закупки ли новой жатвы или для другой какой-нибудь цели, - то приветливые люди встретят меня приветливо и весело, и я буду радоваться тому, что в тот раз не выказал досады и не поспешил уехать.

So, leave it as it is, my friend, and don't harm yourself by scolding!

И потому успокойся, друг, и не порть себе крови упреками.

If the day will come, when you will see: this Siddhartha is harming me, then speak a word and Siddhartha will go on his own path.

Если наступит день, когда ты убедишься, что Сиддхартха тебе приносит вред, то скажи лишь слово, и Сиддхартха уйдет.

But until then, let's be satisfied with one another."

А пока - будем довольны друг другом!

Futile were also the merchant's attempts, to convince Siddhartha that he should eat his bread.

Столь же напрасны были попытки купца убедить Сиддхартху, что последний ест его, Камасвами, хлеб.

Siddhartha ate his own bread, or rather they both ate other people's bread, all people's bread.

Сиддхартха возражал, что он ест свой собственный хлеб - вернее, что оба они едят хлеб других людей, хлеб, принадлежащий всем.

Siddhartha never listened to Kamaswami's worries and Kamaswami had many worries.

Никогда Сиддхартха не выказывал сочувствия заботам Камасвами.

Whether there was a business-deal going on which was in danger of failing, or whether a shipment of merchandise seemed to have been lost, or a debtor seemed to be unable to pay, Kamaswami could never convince his partner that it would be useful to utter a few words of worry or anger, to have wrinkles on the forehead, to sleep badly.

А у последнего забот была тьма. Если какому-нибудь затеянному им делу грозила неудача, если возникали опасения, что отправленный товар пропал в дороге или что какой-нибудь должник окажется несостоятельным - Камасвами никогда не удавалось убедить своего сотрудника, что он поможет горю, если громко будет выражать свое огорчение или гнев, ходить с нахмуренным лбом, плохо спать по ночам.

When, one day, Kamaswami held against him that he had learned everything he knew from him, he replied:

Когда однажды Камасвами поставил ему на вид, что он научился делу у него, Сиддхартха ответил:

"Would you please not kid me with such jokes!

-Ты шутишь, и очень неудачно!

What I've learned from you is how much a basket of fish costs and how much interests may be charged on loaned money.

От тебя я узнал, сколько стоит корзина с рыбой и сколько процентов можно потребовать за данные взаймы деньги.

These are your areas of expertise.

Вот и вся твоя наука!

I haven't learned to think from you, my dear Kamaswami, you ought to be the one seeking to learn from me."

Мыслить я научился не у тебя, дорогой Камасвами, ты бы лучше постарался научиться этому у меня.

Indeed his soul was not with the trade.

Несомненно, душа Сиддхартхи не лежала к торговле.

The business was good enough to provide him with the money for Kamala, and it earned him much more than he needed.

Он занимался делами лишь потому, что они доставляли ему деньги для Камалы. Они давали даже гораздо больше, чем ему требовалось.

Besides from this, Siddhartha's interest and curiosity was only concerned with the people, whose businesses, crafts, worries, pleasures, and acts of foolishness used to be as alien and distant to him as the moon.

Вообще же его интерес возбуждали лишь те люди, чьи дела, занятия, заботы, увеселения и заблуждения были раньше чужды ему и далеки, как месяц на небе.

However easily he succeeded in talking to all of them, in living with all of them, in learning from all of them, he was still aware that there was something which separated him from them and this separating factor was him being a Samana.

Как ни умел он разговаривать и сходиться с людьми, узнавать от них новое, все же он ясно сознавал, что есть нечто, отделяющее его от других, и это нечто - его саманство.

He saw mankind going trough life in a childlike or animallike manner, which he loved and also despised at the same time.

Он видел, какую ребяческую или чисто животную жизнь ведут люди, которых он в одно и то же время любил и презирал.

He saw them toiling, saw them suffering, and becoming gray for the sake of things which seemed to him to entirely unworthy of this price, for money, for little pleasures, for being slightly honoured, he saw them scolding and insulting each other, he saw them complaining about pain at which a Samana would only smile, and suffering because of deprivations which a Samana would not feel.

Он видел, как они хлопочут, страдают и седеют из-за вещей, которые, на его взгляд, совсем не стоили этого - из-за денег, маленьких удовольствий, мелких почестей. Он видел, как они упрекают и поносят друг друга, как они стонут от боли, которую самана переносит с улыбкой, как страдают от лишений, которых самана и не чувствует.

He was open to everything, these people brought his way.

Ко всем он относился одинаково приветливо.

Welcome was the merchant who offered him linen for sale, welcome was the debtor who sought another loan, welcome was the beggar who told him for one hour the story of his poverty and who was not half as poor as any given Samana.

Одинаково равнодушно принимал он торговца, предлагавшего ему в продажу полотно, должника, просившего о новом займе, нищего, который добрый час рассказывал ему историю своей бедности, хотя и наполовину не был так беден, как любой самана.

He did not treat the rich foreign merchant any different than the servant who shaved him and the street-vendor whom he let cheat him out of some small change when buying bananas.

С богатым чужестранным купцом он держал себя так же, как со слугой, который брил его, и уличным торговцем, которому он позволял надувать себя на какую-нибудь мелочь при покупке бананов.

When Kamaswami came to him, to complain about his worries or to reproach him concerning his business, he listened curiously and happily, was puzzled by him, tried to understand him, consented that he was a little bit right, only as much as he considered indispensable, and turned away from him, towards the next person who would ask for him.

Когда Камасвами приходил к нему с сетованиями на свои печали или упреками по поводу его способа ведения дел, то он весело и с интересом выслушивал его, удивляясь и стараясь понять его, отчасти соглашался с ним, ровно настолько, сколько считал необходимым, и отворачивался от него, чтобы перейти к очередному нуждавшемуся в нем посетителю.

And there were many who came to him, many to do business with him, many to cheat him, many to draw some secret out of him, many to appeal to his sympathy, many to get his advice.

А к нему приходили многие - одни по торговым делам, другие, чтобы надуть его или что-нибудь выведать от него, третьи старались вызвать его жалость, четвертые обращались к нему за советом.

He gave advice, he pitied, he made gifts, he let them cheat him a bit, and this entire game and the passion with which all people played this game occupied his thoughts just as much as the gods and Brahmans used to occupy them.

И он давал советы, проявлял свою жалость, дарил, давал немного надувать себя; и вся эта игра, и страстность, с которой все люди предаются этой игре, занимали его мысли в такой же степени, как раньше их занимали боги и учение брахманов.

At times he felt, deep in his chest, a dying, quiet voice, which admonished him quietly, lamented quietly; he hardly perceived it.

По временам в своей груди он слышал голос -слабый, умирающий, звучащий жалобой и упреком, но так тихо-тихо, что он едва мог расслышать его.

And then, for an hour, he became aware of the strange life he was leading, of him doing lots of things which were only a game, of, though being happy and feeling joy at times, real life still passing him by and not touching him.

Тогда на короткое время у него являлось сознание, что он ведет странную жизнь, что все то, что он делает, пустая игра, и хотя он чувствует себя недурно, весел, а подчас даже испытывает радость, но настоящая жизнь, в сущности, проходит мимо и его не задевает.

As a ball-player plays with his balls, he played with his business-deals, with the people around him, watched them, found amusement in them; with his heart, with the source of his being, he was not with them.

Как жонглер играет мячами, так он играл своими делами, окружающими людьми; он глядел на них, развлекался ими; но сердцем, тем, что составляло источник его существа, он не был при всем этом.

The source ran somewhere, far away from him, ran and ran invisibly, had nothing to do with his life any more.

Этот источник протекал где-то далеко и невидимо для него, уходил все дальше, ничего общего не имел больше с его жизнью.

And at several times he suddenly became scared on account of such thoughts and wished that he would also be gifted with the ability to participate in all of this childlike-naive occupations of the daytime with passion and with his heart, really to live, really to act, really to enjoy and to live instead of just standing by as a spectator.

Несколько раз эти мысли наводили на него ужас, и у него являлось сожаление, что и он не может участвовать во всех этих ребяческих мелочах жизни сердцем, относиться к ним со страстным увлечением, у него являлось желание жить, работать, наслаждаться этой жизнью на самом деле, а не оставаться в ней простым зрителем.

But again and again, he came back to beautiful Kamala, learned the art of love, practised the cult of lust, in which more than in anything else giving and taking becomes one, chatted with her, learned from her, gave her advice, received advice.

Но каковы бы ни были его настроения, он всегда возвращался к прекрасной Камале, изучал искусство любви, предавался культу наслаждения, при котором более чем при чем бы то ни было, давать и получать становится неотделимым друг от друга; болтал с ней, учился у нее, давал ей и получал от нее советы.

She understood him better than Govinda used to understand him, she was more similar to him.

Она понимала его лучше, чем когда-то понимал его Говинда - у них было больше общего.

Once, he said to her:

Однажды он заметил ей:

"You are like me, you are different from most people.

- Ты похожа на меня, ты не такова, как большинство людей.

You are Kamala, nothing else, and inside of you, there is a peace and refuge, to which you can go at every hour of the day and be at home at yourself, as I can also do.

Ты - Камала, и только! - у тебя, как и у меня внутри имеется тихое убежище, куда ты можешь уйти в любой час и чувствовать себя дома.

Few people have this, and yet all could have it."

Немногие лишь имеют это прибежище, а могли бы иметь все.

"Not all people are smart," said Kamala.

- Не все люди обладают умом, - сказала Камала.

"No," said Siddhartha, "that's not the reason why.

- Нет, - возразил Сиддхартха, - не в уме тут дело.

Kamaswami is just as smart as I, and still has no refuge in himself.

Камасвами так же умен, как я, и все же не имеет в самом себе этого прибежища.

Others have it, who are small children with respect to their mind.

А иные, по уму совсем дети, имеют его.

Most people, Kamala, are like a falling leaf, which is blown and is turning around through the air, and wavers, and tumbles to the ground.

Большинство людей, Камала, похожи на падающие листья; они носятся в воздухе, кружатся, но в конце концов падают на землю.

But others, a few, are like stars, they go on a fixed course, no wind reaches them, in themselves they have their law and their course.

Другие же - немного их - словно звезды; они движутся по определенному пути, никакой ветер не заставит их свернуть с него; в себе самих они носят свой закон и свой путь.

Among all the learned men and Samanas, of which I knew many, there was one of this kind, a perfected one, I'll never be able to forget him.

Из всех многочисленных ученых и саман, каких я знал, только один был из числа таких людей, один был Совершенный. Я никогда не забуду его.

It is that Gotama, the exalted one, who is spreading that teachings.

Это был Гаутама, Возвышенный, провозвестник известного тебе учения.

Thousands of followers are listening to his teachings every day, follow his instructions every hour, but they are all falling leaves, not in themselves they have teachings and a law."

Тысячи учеников слушают ежедневно его учение, следуют ежечасно его предписаниям, но все они словно листья падающие; они не носят в самих себе это учение и закон.

Kamala looked at him with a smile.

Камала взглянула на него с улыбкой.

"Again, you're talking about him," she said, "again, you're having a Samana's thoughts."

- Опять ты говоришь о нем, - заметила она, - опять у тебя мысли саманы.

Siddhartha said nothing, and they played the game of love, one of the thirty or forty different games Kamala knew.

Сиддхартха замолк, и они предались любовной игре - одной из тех тридцати или сорока игр, которые знала Камала.

Her body was flexible like that of a jaguar and like the bow of a hunter; he who had learned from her how to make love, was knowledgeable of many forms of lust, many secrets.

Тело ее было гибко, как тело ягуара, как лук охотника. Тому, кто учился любви у нее, раскрывались многие наслаждения, многие тайны.

For a long time, she played with Siddhartha, enticed him, rejected him, forced him, embraced him: enjoyed his masterful skills, until he was defeated and rested exhausted by her side.

Долго играла она с Сиддхартхой, то привлекая, то отталкивая его, то беря его силою, обволакивая его целиком и наслаждаясь его мастерством, пока он не почувствовал себя побежденным и не почил в изнеможении рядом с нею.

The courtesan bent over him, took a long look at his face, at his eyes, which had grown tired.

Гетера склонилась над ним, долго глядела на его лицо, в его утомленные глаза.

"You are the best lover," she said thoughtfully, "I ever saw. You're stronger than others, more supple, more willing.

- Ты лучший из влюбленных, каких я когда-либо видела, - заметила она задумчиво. - Ты сильнее других, гибче, податливее.

You've learned my art well, Siddhartha.

Ты хорошо изучил мое искусство, Сиддхартха.

At some time, when I'll be older, I'd want to bear your child.

Со временем, когда o буду постарше, я хочу иметь от тебя ребенка.

And yet, my dear, you've remained a Samana, and yet you do not love me, you love nobody.

И все же, милый, ты остался саманой. Все же ты не любишь меня, ты никого не любишь.

Isn't it so?"

Разве не так?

"It might very well be so," Siddhartha said tiredly.

- Может быть, - устало ответил Сиддхартха. - Я -как ты.

"I am like you. You also do not love-how else could you practise love as a craft?

И ты ведь не любишь - иначе, как могла бы ты предаваться любви как искусству?

Perhaps, people of our kind can't love.

Люди, подобные нам, вероятно, и не способны любить.

The childlike people can; that's their secret."

А люди-дети способны: это их тайна.

SANSARA

САНСАРА

For a long time, Siddhartha had lived the life of the world and of lust, though without being a part of it.

Долгое время Сиддхартха вел мирскую, полную наслаждений жизнь, не отдаваясь ей, однако, всецело.

His senses, which he had killed off in hot years as a Samana, had awoken again, he had tasted riches, had tasted lust, had tasted power; nevertheless he had still remained in his heart for a long time a Samana; Kamala, being smart, had realized this quite right.

Его плоть, подавленная в годы пламенного аскетизма, проснулась; он изведал богатство, изведал сладострастье, изведал власть. Но все же, в течение долгого времени, он оставался в душе саманой, - как верно заметила умная Камала.

It was still the art of thinking, of waiting, of fasting, which guided his life; still the people of the world, the childlike people, had remained alien to him as he was alien to them.

И теперь еще искусства мыслить, ждать и поститься играли руководящую роль в его жизни, и теперь еще люди, жившие в миру, люди-дети, оставались ему чуждыми, как он был чужд им.

Years passed by; surrounded by the good life, Siddhartha hardly felt them fading away.

Годы мчались; окутанный привольной жизнью, Сиддхартха едва замечал, как они уходили.

He had become rich, for quite a while he possessed a house of his own and his own servants, and a garden before the city by the river.

Он разбогател, у него давно уже был собственный дом, слуги, парк за городом у реки.

The people liked him, they came to him, whenever they needed money or advice, but there was nobody close to him, except Kamala.

Люди любили его; они приходили к нему, когда им нужны были деньги или совет; но никто не был близок к нему, кроме Камалы.

That high, bright state of being awake, which he had experienced that one time at the height of his youth, in those days after Gotama's sermon, after the separation from Govinda, that tense expectation, that proud state of standing alone without teachings and without teachers, that supple willingness to listen to the divine voice in his own heart, had slowly become a memory, had been fleeting; distant and quiet, the holy source murmured, which used to be near, which used to murmur within himself.

То высокое светлое чувство пробуждения и напряженного ожидания, которое он испытал когда-то, в расцвете молодости, в дни, последовавшие за проповедью Г аутамы и разлукой с Говиндой, его тогдашнее гордое одиночество и независимость от всяких учений и учителей, его чуткость к божественному голосу в собственном сердце - все это оказалось преходящим и мало-помалу отходило в область воспоминаний. Далеко и чуть слышно шумел теперь священный родник, когда-то столь близкий, когда-то шумевший в нем самом.

Nevertheless, many things he had learned from the Samanas, he had learned from Gotama, he had learned from his father the Brahman, had remained within him for a long time afterwards: moderate living, joy of thinking, hours of meditation, secret knowledge of the self, of his eternal entity, which is neither body nor consciousness.

Правда, многое из того, чему он научился от саман, от Г аутамы, что он усвоил от своего отца-брахмана, еще долгое время сохранялось в нем: он сохранил свою умеренность, свою любовь к мышлению, часы самопогружения, тайное знание о себе, о вечном Я, которое не есть ни тело, ни сознание.

Many a part of this he still had, but one part after another had been submerged and had gathered dust.

Многое из всего этого осталось в нем, но одно за другим опускалось в глубину и покрывалось пылью.

Just as a potter's wheel, once it has been set in motion, will keep on turning for a long time and only slowly lose its vigour and come to a stop, thus Siddhartha's soul had kept on turning the wheel of asceticism, the wheel of thinking, the wheel of differentiation for a long time, still turning, but it turned slowly and hesitantly and was close to coming to a standstill.

Подобно тому, как гончарный круг, раз приведенный в движение, долго со храняет сообщенную ему скорость и только медленно, понемногу, замедляет свое вращение, пока не остановится совсем, так и в душе Сиддхартхи долго продолжало вертеться колесо аскетизма, колесо мышления, колесо распознавания. Оно и теперь еще вертелось, но медленно, с колебаниями и - того и гляди - должно было остановиться совсем.

Slowly, like humidity entering the dying stem of a tree, filling it slowly and making it rot, the world and sloth had entered Siddhartha's soul, slowly it filled his soul, made it heavy, made it tired, put it to sleep.

Подобно тому, как проникает сырость в умирающий древесный пень, медленно заполняя его и вызывая гниение, так мирское и лень понемногу проникали в душу Сиддхартхи, понемногу наполняя ее, вызывая чувства тяжести и усталости, усыпляли ее.

On the other hand, his senses had become alive, there was much they had learned, much they had experienced.

Зато желания в нем пробудились, и в этом отношении он многому научился, многое испытал.

Siddhartha had learned to trade, to use his power over people, to enjoy himself with a woman, he had learned to wear beautiful clothes, to give orders to servants, to bathe in perfumed waters.

Сиддхартха научился торговать, пользоваться властью над людьми, искать наслаждения у женщин. Он научился носить прекрасное платье, приказывать слугам, купаться в благовонной воде.

He had learned to eat tenderly and carefully prepared food, even fish, even meat and poultry, spices and sweets, and to drink wine, which causes sloth and forgetfulness.

Научился кушать тонкие и хорошо приготовленные блюда, - в том числе рыбу, мясо животных и птиц, пряности и сладости, и пить вино, порождающее лень и забвение.

He had learned to play with dice and on a chess-board, to watch dancing girls, to have himself carried about in a sedan-chair, to sleep on a soft bed.

Научился играть в кости и в шахматы, смотреть на пляски танцовщиц, пользоваться носилками, спать в мягкой постели.

But still he had felt different from and superior to the others; always he had watched them with some mockery, some mocking disdain, with the same disdain which a Samana constantly feels for the people of the world.

Но при всем том он все еще чувствовал себя отличным от других людей, стоящим выше их; все еще глядел на них с легкой насмешкой, с некоторым презрением, тем самым презрением, какое аскет-самана всегда питает по отношению к мирянам.

When Kamaswami was ailing, when he was annoyed, when he felt insulted, when he was vexed by his worries as a merchant, Siddhartha had always watched it with mockery.

Когда Камасвами бывал нездоров и раздражителен, когда он чувствовал себя кем-то обиженным, когда ему досаждали деловые заботы, Сиддхартха всегда относился к этому с насмешкой.

Just slowly and imperceptibly, as the harvest seasons and rainy seasons passed by, his mockery had become more tired, his superiority had become more quiet.

Но медленно и незаметно, по мере того, как сменялись и уходили периоды дождей и жатвы, его насмешка становилась бледнее, а чувство превосходства слабее.

Just slowly, among his growing riches, Siddhartha had assumed something of the childlike people's ways for himself, something of their childlikeness and of their fearfulness.

Понемногу, среди своего возрастающего богатства, Сиддхартха сам усвоил некоторые черты, присущие людям-детям.

And yet, he envied them, envied them just the more, the more similar he became to them.

И все же он завидовал им, завидовал тем сильнее, чем более сам начинал походить на них.

He envied them for the one thing that was missing from him and that they had, the importance they were able to attach to their lives, the amount of passion in their joys and fears, the fearful but sweet happiness of being constantly in love.

Он завидовал им в одном - в той важности, какую они приписывали всем своим переживаниям, в страстности их радостей и тревог, в робком, но сладком счастье их вечной влюбленности.

These people were all of the time in love with themselves, with women, with their children, with honours or money, with plans or hopes.

В себя ли самих, в женщин или в своих детей, в почести или в деньги, в планы или надежды, - но влюблены эти люди бывали всегда.

But he did not learn this from them, this out of all things, this joy of a child and this foolishness of a child; he learned from them out of all things the unpleasant ones, which he himself despised.

Но как раз того он не перенял у них - именно этому, их детской жизни, радостности и детскому безрассудству он не научился, а перенял как раз те неприятные черты, которые презирал в них.

It happened more and more often that, in the morning after having had company the night before, he stayed in bed for a long time, felt unable to think and tired.

Все чаще случалось, что на другое утро после проведенного в обществе вечера он долго оставался в постели, чувствуя какую-то подавленность и усталость.

It happened that he became angry and impatient, when Kamaswami bored him with his worries.

Случалось, что он разражался и выказывал нетерпение, когда Камасвами надоедал ему своими вечными опасениями.

It happened that he laughed just too loud, when he lost a game of dice.

Случалось, что он смеялся слишком громко, когда ему не везло в игре в кости.

His face was still smarter and more spiritual than others, but it rarely laughed, and assumed, one after another, those features which are so often found in the faces of rich people, those features of discontent, of sickliness, of ill-humour, of sloth, of a lack of love.

Его лицо было все еще более умным и одухотворенным, чем у других людей, но улыбка на нем появлялась реже, и мало-помалу на нем запечатлевалось выражение, какое так часто встречаешь на лицах богатых людей - выражение недовольства, болезненности, брюзгливости, вялости, бессердечия.

Slowly the disease of the soul, which rich people have, grabbed hold of him.

Понемногу душевная болезнь богачей овладела и Сиддхартхой.

Like a veil, like a thin mist, tiredness came over Siddhartha, slowly, getting a bit denser every day, a bit murkier every month, a bit heavier every year.

Как тонкая фата, как легкий туман, спускалась усталость на Сиддхартху - понемногу, но с каждым днем становясь немного гуще, с каждым месяцем немного мрачнее, с каждым годом немного тяжелее.

As a new dress becomes old in time, loses its beautiful colour in time, gets stains, gets wrinkles, gets worn off at the seams, and starts to show threadbare spots here and there, thus Siddhartha's new life, which he had started after his separation from Govinda, had grown old, lost colour and splendour as the years passed by, was gathering wrinkles and stains, and hidden at bottom, already showing its ugliness here and there, disappointment and disgust were waiting.

Подобно тому, как новое платье с течением времени теряет свой красивый цвет, покрывается пятнами, расползается на швах, а здесь и там ткань протирается и готова порваться, так и новая жизнь, которая началась для Сиддхартхи после разлуки с Говиндой, с годами потеряла цвет и блеск, так и на ней накоплялись пятна и складки, и, пока еще скрытые в глубине, но здесь и там уже безобразно проглядывая наружу, подстерегали его разочарование и отвращение.

Siddhartha did not notice it.

Сиддхартха этого не замечал.

He only noticed that this bright and reliable voice inside of him, which had awoken in him at that time and had ever guided him in his best times, had become silent.

Он заметил только, что тот ясный и уверенный внутренний голос, который когда-то проснулся в нем и всегда руководил им в блестящий период его жизни, теперь что-то замолк.

He had been captured by the world, by lust, covetousness, sloth, and finally also by that vice which he had used to despise and mock the most as the most foolish one of all vices: greed.

Мир заполонил его - наслаждение, чувственность, лень, а под конец и тот порок, который он всегда считал самым нелепым и к которому относился с наибольшим презрением и насмешкой - алчность.

Property, possessions, and riches also had finally captured him; they were no longer a game and trifles to him, had become a shackle and a burden.

В конце концов, и собственность, обладание, богатство также заполонили его - все это перестало быть для него игрой, мелочами, стало цепями и бременем.

On a strange and devious way, Siddhartha had gotten into this final and most base of all dependencies, by means of the game of dice.

Странным и коварным путем Сиддхартха попал в эту последнюю и гнуснейшую зависимость -благодаря игре в кости.

It was since that time, when he had stopped being a Samana in his heart, that Siddhartha began to play the game for money and precious things, which he at other times only joined with a smile and casually as a custom of the childlike people, with an increasing rage and passion.

С тех пор, как Сиддхартха перестал в душе быть саманой, игра на деньги и драгоценности, которой он раньше предавался с улыбкой и небрежно, как одному из принятых у людей-детей развлечений, мало-помалу стала для него настоящей страстью, захватывавшей его все сильнее.

He was a feared gambler, few dared to take him on, so high and audacious were his stakes.

Он стал отчаянным игроком, с которым лишь немногие решались вступать в состязание - так велики и безрассудны были его ставки.

He played the game due to a pain of his heart, losing and wasting his wretched money in the game brought him an angry joy, in no other way he could demonstrate his disdain for wealth, the merchants' false god, more clearly and more mockingly.

Он играл как человек, желающий заглушить муку своего сердца - проигрыши и швыряние презренными деньгами доставляли ему какую-то злобную радость.

Thus he gambled with high stakes and mercilessly, hating himself, mocking himself, won thousands, threw away thousands, lost money, lost jewelry, lost a house in the country, won again, lost again.

Сам себя ненавидя, сам над собой насмехаясь, он рисковал огромными ставками, безжалостно обыгрывал других и сам проигрывал огромные суммы, проигрывал деньги, драгоценности, проиграл загородный дом, снова выиграл его, снова проиграл.

That fear, that terrible and petrifying fear, which he felt while he was rolling the dice, while he was worried about losing high stakes, that fear he loved and sought to always renew it, always increase it, always get it to a slightly higher level, for in this feeling alone he still felt something like happiness, something like an intoxication, something like an elevated form of life in the midst of his saturated, lukewarm, dull life.

Это тревожное, сжимающее грудь чувство, которое он испытывал в момент бросания костей, при крупной игре, было ему дорого - он любил его, старался снова и снова вызвать его в себе, усилить, разжечь еще сильнее, ибо только в этих ощущениях он находил еще своего рода счастье, какое-то опьянение, какое-то повышенное самочувствие среди своей сытой, бесцветной, тусклой жизни.

And after each big loss, his mind was set on new riches, pursued the trade more zealously, forced his debtors more strictly to pay, because he wanted to continue gambling, he wanted to continue squandering, continue demonstrating his disdain of wealth.

А после каждого крупного проигрыша приходилось добывать новые богатства, усерднее заниматься торговлей, строже взыскивать с должников, чтобы иметь возможность продолжать игру, снова швырять деньгами, снова выказывать свое презрение к богатству.

Siddhartha lost his calmness when losses occurred, lost his patience when he was not payed on time, lost his kindness towards beggars, lost his disposition for giving away and loaning money to those who petitioned him.

Сиддхартха утратил спокойствие духа при проигрышах, потерял терпение по отношению к неисправным должникам, утратил свое добродушие по отношению к нищим, перестал находить удовольствие в раздаче денег, в виде подарков или взаймы, обращавшимся к нему просителям.

He, who gambled away tens of thousands at one roll of the dice and laughed at it, became more strict and more petty in his business, occasionally dreaming at night about money!

Тот самый Сиддхартха, который проигрывал за один раз десятки тысяч и смеялся при этом, становился в торговых делах прижимистым и мелочным, и даже по ночам ему часто снились деньги.

And whenever he woke up from this ugly spell, whenever he found his face in the mirror at the bedroom's wall to have aged and become more ugly, whenever embarrassment and disgust came over him, he continued fleeing, fleeing into a new game, fleeing into a numbing of his mind brought on by sex, by wine, and from there he fled back into the urge to pile up and obtain possessions.

А когда ему удавалось очнуться от этих отвратительных чар, когда он замечал в зеркале на стене своей спальни свое постаревшее и подурневшее лицо, когда на него нападали стыд и отвращение, он убегал от себя, снова бросаясь в азартную игру, снова прибегая к дурману сладострастья и вина, чтобы затем вновь уходить в стремление к накоплению и приобретению.

In this pointless cycle he ran, growing tired, growing old, growing ill.

И в этом бессмысленном круговороте он носился до изнеможения, до потери сил и здоровья.

Then the time came when a dream warned him.

Но наступил день, когда он очнулся, и случилось это под влиянием одного сновидения.

He had spend the hours of the evening with Kamala, in her beautiful pleasure-garden.

Вечером того дня он был у Камалы, в ее прекрасном парке.

They had been sitting under the trees, talking, and Kamala had said thoughtful words, words behind which a sadness and tiredness lay hidden.

Они сидели под деревьями и беседовали. Камала была настроена задумчиво, и в словах ее слышались грусть и усталость.

She had asked him to tell her about Gotama, and could not hear enough of him, how clear his eyes, how still and beautiful his mouth, how kind his smile, how peaceful his walk had been.

Она просила Сиддхартху рассказать ей о Г аутаме и не могла досыта наслушаться о нем - о том, как чист был его взгляд, как тихи и прекрасны были его уста, какой добротой дышала его улыбка, каким спокойствием веяло от его поступи.

For a long time, he had to tell her about the exalted Buddha, and Kamala had sighed and had said:

Долго, побуждаемый ею, он рассказывал ей о Возвышенном, а Камала слушала его, вздыхая, и наконец проговорила:

"One day, perhaps soon, I'll also follow that Buddha.

"Когда-нибудь, и скоро, может быть, и я последую за этим Буддой.

I'll give him my pleasure-garden for a gift and take my refuge in his teachings."

Я подарю ему свой парк и сделаю своим прибежищем его учение".

But after this, she had aroused him, and had tied him to her in the act of making love with painful fervour, biting and in tears, as if, once more, she wanted to squeeze the last sweet drop out of this vain, fleeting pleasure.

Но вслед за тем она стала заигрывать с Сиддхартхой, разожгла его чувственность и в любовной игре с мучительной страстностью приковала его к себе, - со слезами и жгучими ласками, словно в последний раз хотела выжать из этого плотского преходящего наслаждения последнюю каплю сладости.

Never before, it had become so strangely clear to Siddhartha, how closely lust was akin to death.

Никогда еще Сиддхартха не сознавал с такой ясностью, до какой степени сладострастье родственно смерти.

Then he had lain by her side, and Kamala's face had been close to him, and under her eyes and next to the corners of her mouth he had, as clearly as never before, read a fearful inscription, an inscription of small lines, of slight grooves, an inscription reminiscent of autumn and old age, just as Siddhartha himself, who was only in his forties, had already noticed, here and there, gray hairs among his black ones.

Потом он лежал рядом с Камалой, видел совсем близко от себя ее лицо и ясно, как никогда, он прочел под ее глазами и в уголках губ жестокие письмена, начертанные тонкими линиями и легкими морщинками - письмена, напоминавшие об осени и старости. Да и сам Сиддхартха, которому пошел лишь четвертый десяток, уже не раз замечал седину в своих черных волосах.

Tiredness was written on Kamala's beautiful face, tiredness from walking a long path, which has no happy destination, tiredness and the beginning of withering, and concealed, still unsaid, perhaps not even conscious anxiety: fear of old age, fear of the autumn, fear of having to die.

Усталость читалась на прекрасном лице Камалы -усталость от пройденного длинного пути без радостной цели, начинающееся увядание и скрытая, не высказываемая, быть может, еще даже не осознаваемая тревога: страх перед старостью, перед осенью, страх перед неизбежной смертью.

With a sigh, he had bid his farewell to her, the soul full of reluctance, and full of concealed anxiety.

Сиддхартха со вздохом попрощался с ней - и его душа была полна тоски и невысказанной тревоги.

Then, Siddhartha had spent the night in his house with dancing girls and wine, had acted as if he was superior to them towards the fellow-members of his caste, though this was no longer true, had drunk much wine and gone to bed a long time after midnight, being tired and yet excited, close to weeping and despair, and had for a long time sought to sleep in vain, his heart full of misery which he thought he could not bear any longer, full of a disgust which he felt penetrating his entire body like the lukewarm, repulsive taste of the wine, the just too sweet, dull music, the just too soft smile of the dancing girls, the just too sweet scent of their hair and breasts.

Потом у себя в доме Сиддхартха провел вечер в веселой компании, в обществе танцовщиц, причем держал себя по отношению к своим приятелям с видом превосходства, которое на самом деле уже не оправдывалось, выпил много вина и лишь далеко за полночь удалился на покой, усталый и вместе с тем возбужденный, близкий к слезам и отчаянию. Долго и тщетно искал он сна; сердце его ныло от невыносимой тоски, и весь он был преисполнен отвращения и тошноты. Его тошнило от тепловатого противного вкуса вина, от слащавой бессмысленной музыки, от полных неги улыбок танцовщиц, от приторного аромата их волос и грудей.

But more than by anything else, he was disgusted by himself, by his perfumed hair, by the smell of wine from his mouth, by the flabby tiredness and listlessness of his skin.

Но еще большее отвращение он чувствовал к самому себе, к своим благоухающим волосам, к винному запаху своего рта, к вялости и дряблости своей кожи.

Like when someone, who has eaten and drunk far too much, vomits it back up again with agonising pain and is nevertheless glad about the relief, thus this sleepless man wished to free himself of these pleasures, these habits and all of this pointless life and himself, in an immense burst of disgust.

Подобно тому, как человек, слишком много съевший и выпивший, может освободиться от излишка лишь рвотой и, несмотря на мучительность этого средства, жаждет получить от него облегчение, так и Сиддхартха, измученный бессонницей, в невыносимом приливе отвращения, жаждал освободиться от этих привычек и наслаждений, от всей этой бессмысленной жизни, от самого себя.

Not until the light of the morning and the beginning of the first activities in the street before his city-house, he had slightly fallen asleep, had found for a few moments a half unconsciousness, a hint of sleep.

Только на рассвете, когда на улице, где стоял его городской дом, уже начала пробуждаться деловая жизнь, он на несколько минут впал в забытье, в какое-то подобие сна.

In those moments, he had a dream:

И в эти-то минуты ему приснился сон.

Kamala owned a small, rare singing bird in a golden cage.

У Камалы в золотой клетке содержалась маленькая редкостная птичка.

Of this bird, he dreamt. He dreamt: this bird had become mute, who at other times always used to sing in the morning, and since this arose his attention, he stepped in front of the cage and looked inside; there the small bird was dead and lay stiff on the ground.

И вот Сиддхартхе приснилось, что птичка, всегда распевавшая на заре, внезапно замолкла. Удивленный этим, он подошел к клетке и увидел, что птичка мертва и лежит окоченелая на полу. Он вынул ее из клетки, с минуту подержал в руке и выбросил на улицу.

He took it out, weighed it for a moment in his hand, and then threw it away, out in the street, and in the same moment, he felt terribly shocked, and his heart hurt, as if he had thrown away from himself all value and everything good by throwing out this dead bird.

Но в ту же минуту страшно испугался - сердце его сжалось от боли, точно вместе с этой мертвой птичкой он отбросил от себя все ценное и хорошее.

Starting up from this dream, he felt encompassed by a deep sadness.

Очнувшись от этого сна, он почувствовал себя объятым глубокой печалью.

Worthless, so it seemed to him, worthless and pointless was the way he had been going through life; nothing which was alive, nothing which was in some way delicious or worth keeping he had left in his hands.

Бестолково и нелепо, - думалось ему, - я провел свою жизнь: ничего живого, ничего хоть сколько-нибудь ценного, ничего такого, что стоило бы сохранить, не осталось у него на руках.

Alone he stood there and empty like a castaway on the shore.

Одиноким и нищим остался он, словно выброшенный на берег после кораблекрушения.

With a gloomy mind, Siddhartha went to the pleasure-garden he owned, locked the gate, sat down under a mango-tree, felt death in his heart and horror in his chest, sat and sensed how everything died in him, withered in him, came to an end in him.

В самом мрачном настроении Сиддхартха отправился в принадлежащий ему парк, запер за собой ворота и сел под манговым деревом. Со смертельной тоской в сердце, с ужасом груди, он сидел и чувствовал, как что-то в нем умирало, увядало, близилось к концу.

By and by, he gathered his thoughts, and in his mind, he once again went the entire path of his life, starting with the first days he could remember. When was there ever a time when he had experienced happiness, felt a true bliss?

Понемногу он пришел в себя и мысленно прошел еще раз весь свой жизненный путь, начиная с первых дней, о которых у него сохранилась память, Чувствовал ли он себя когда-нибудь счастливым, испытывал ли когда-нибудь истинную радость?

Oh yes, several times he had experienced such a thing.

О да, много раз он испытывал нечто подобное.

In his years as a boy, he has had a taste of it, when he had obtained praise from the Brahmans, he had felt it in his heart: "There is a path in front of the one who has distinguished himself in the recitation of the holy verses, in the dispute with the learned ones, as an assistant in the offerings."

Мальчиком он бывал счастлив, когда ему удавалось заслужить похвалы брахманов за чтение наизусть священных стихов, когда он отличался в словесных состязаниях с учеными, или в качестве помощника жреца при жертвоприношениях.

Then, he had felt it in his heart:

Тогда он чувствовал в своем сердце:

"There is a path in front of you, you are destined for, the gods are awaiting you."

"Вот путь, к которому ты призван - тебя ждут боги".

And again, as a young man, when the ever rising, upward fleeing, goal of all thinking had ripped him out of and up from the multitude of those seeking the same goal, when he wrestled in pain for the purpose of Brahman, when every obtained knowledge only kindled new thirst in him, then again he had, in the midst of the thirst, in the midst of the pain felt this very same thing:

Потом, юношей, когда в своих размышлениях он все выше и выше ставил свою цель, что выдвигало его над толпой подвигавшихся, подобно ему, товарищей, когда он в муках силился познать Брахму, когда каждое вновь приобретенное знание возбуждало в нем лишь новую жажду - тогда, при всей своей жажде, при всех муках, он чувствовал то же самое:

"Go on! Go on!

"Вперед! вперед!

You are called upon!"

Ты призван!"

He had heard this voice when he had left his home and had chosen the life of a Samana, and again when he had gone away from the Samanas to that perfected one, and also when he had gone away from him to the uncertain.

Этот же голос он слышал, когда покидал свою родину и избирал жизнь саманы, когда уходил от саман к Совершенному, когда и от последнего уходил в Неизвестное.

For how long had he not heard this voice any more, for how long had he reached no height any more, how even and dull was the manner in which his path had passed through life, for many long years, without a high goal, without thirst, without elevation, content with small lustful pleasures and yet never satisfied!

Но как давно уже он не слышал этого голоса, как давно не поднимался выше! Как ровно и пустынно стлался его путь и как много долгих лет он шел по этому пути, без высокой цели, без жажды, без восхождений, довольствуясь маленькими радостями и все же никогда не удовлетворенный!

For all of these many years, without knowing it himself, he had tried hard and longed to become a man like those many, like those children, and in all this, his life had been much more miserable and poorer than theirs, and their goals were not his, nor their worries; after all, that entire world of the Kamaswami-people had only been a game to him, a dance he would watch, a comedy.

Все эти годы он, сам того не сознавая, мечтал и стремился стать таким же человеком, как все остальные, как все эти люди-дети, и при этом его жизнь была гораздо беднее и бессодержательнее, чем их жизнь, ибо их цели, их заботы его не занимали. Ведь весь этот мир людей, вроде Камасвами, был для него лишь игрой, пляской, комедией, в которой он участвовал лишь в качестве зрителя.

Only Kamala had been dear, had been valuable to him-but was she still thus?

Одна только Камала была ему дорога.

Did he still need her, or she him?

Но дорожит ли он ею и сейчас? Нужна ли она ему, а он ей и теперь?

Did they not play a game without an ending?

Не представляют ли их отношения бесконечную игру?

Was it necessary to live for this?

И стоит ли жить для этого?

No, it was not necessary!

Нет, не стоит!

The name of this game was Sansara, a game for children, a game which was perhaps enjoyable to play once, twice, ten times-but for ever and ever over again?

Эта игра своего рода "сансара"; это игра для детей, в такую игру можно, пожалуй, с удовольствием сыграть раз, другой, десять раз, но играть вечно, без конца?

Then, Siddhartha knew that the game was over, that he could not play it any more.

И Сиддхартха тут же почувствовал, что игра кончена, что он не в состоянии продолжать ее.

Shivers ran over his body, inside of him, so he felt, something had died.

Дрожь пробежала по его телу, - он почувствовал, что внутри у него что-то умерло.

That entire day, he sat under the mango-tree, thinking of his father, thinking of Govinda, thinking of Gotama.

Весь тот день он просидел под манговым деревом, вспоминая отца, Говинду, Гаутаму.

Did he have to leave them to become a Kamaswami?

Неужели он покинул их всех для того, чтобы стать каким-нибудь Камасвами?

He still sat there, when the night had fallen.

Наступила ночь, а он все еще сидел под манговым деревом.

When, looking up, he caught sight of the stars, he thought:

Когда, подняв глаза, он увидал звезды, то подумал:

"Here I'm sitting under my mango-tree, in my pleasure-garden."

"Вот я сижу под своим манговым деревом, в своем парке".

He smiled a little -was it really necessary, was it right, was it not as foolish game, that he owned a mango-tree, that he owned a garden?

Он слегка усмехнулся. Действительно ли это было нужно и правильно, не было ли это нелепой игрой, что он обладал манговым деревом, обладал собственным парком?

He also put an end to this, this also died in him.

И с этим было покончено; и это умерло в нем.

He rose, bid his farewell to the mango-tree, his farewell to the pleasure-garden.

Он поднялся с места, простился с манговым деревом, простился с парком.

Since he had been without food this day, he felt strong hunger, and thought of his house in the city, of his chamber and bed, of the table with the meals on it.

Так как он провел день без пищи, то почувствовал сильнейший голод и вспомнил о своем доме в городе, о своей комнате и постели, о столе, уставленном яствами.

He smiled tiredly, shook himself, and bid his farewell to these things.

Он улыбнулся усталой улыбкой, встряхнулся и простился со всеми этими вещами.

In the same hour of the night, Siddhartha left his garden, left the city, and never came back.

В ту же ночь Сиддхартха оставил сад, оставил город, чтобы никогда больше не возвращаться.

For a long time, Kamaswami had people look for him, thinking that he had fallen into the hands of robbers.

Долгое время Камасвами разыскивал его, полагая, что он попал в руки разбойников.

Kamala had no one look for him.

Но Камала не предпринимала никаких поисков.

When she was told that Siddhartha had disappeared, she was not astonished.

Узнав, что Сиддхартха исчез, она даже не удивилась.

Did she not always expect it?

Ведь она всегда предчувствовала это.

Was he not a Samana, a man who was at home nowhere, a pilgrim?

Ведь он, как был, так и остался саманой, бездомным странником.

And most of all, she had felt this the last time they had been together, and she was happy, in spite of all the pain of the loss, that she had pulled him so affectionately to her heart for this last time, that she had felt one more time to be so completely possessed and penetrated by him.

В особенности она почувствовала это при последнем свидании. И теперь, несмотря на горе утраты, она радовалась тому, что в этот последний раз так горячо прижимала его к сердцу, так полно чувствовала, что всецело принадлежит ему, что вся проникнута им.

When she received the first news of Siddhartha's disappearance, she went to the window, where she held a rare singing bird captive in a golden cage.

Получив первое известие об исчезновении Сиддхартхи, она подошла к окну, где в золотой клетке содержалась редкая певчая птичка.

She opened the door of the cage, took the bird out and let it fly.

Она открыла клетку, вынула певунью и пустила ее на волю.

For a long time, she gazed after it, the flying bird.

Долго смотрела она вслед улетающей птичке.

From this day on, she received no more visitors and kept her house locked.

С того дня она не принимала больше посетителей, и дом ее оставался закрытым.

But after some time, she became aware that she was pregnant from the last time she was together with Siddhartha.

А через некоторое время она почувствовала, что от последнего свидания с Сиддхартхой ей предстоит стать матерью.

BY THE RIVER

У РЕКИ

Siddhartha walked through the forest, was already far from the city, and knew nothing but that one thing, that there was no going back for him, that this life, as he had lived it for many years until now, was over and done away with, and that he had tasted all of it, sucked everything out of it until he was disgusted with it.

Сиддхартха уже был далеко от города. Он шел лесом и сознавал одно, что он не может больше вернуться назад, что жизнь, которую он вел в течение стольких лет, кончилась - он изведал ее и пресытился до тошноты.

Dead was the singing bird, he had dreamt of.

Умерла певчая птичка, которую он видел во сне.

Dead was the bird in his heart.

Умерла птичка в его собственном сердце.

Deeply, he had been entangled in Sansara, he had sucked up disgust and death from all sides into his body, like a sponge sucks up water until it is full.

Он слишком запутался в сансаре, со всех сторон он впитывал в себя отвращение и смерть, как губка впитывает воду - до полною насыщения.

And full he was, full of the feeling of been sick of it, full of misery, full of death, there was nothing left in this world which could have attracted him, given him joy, given him comfort.

И теперь в нем уже не оставалось ничего, кроме этого отвращения ко всему - не было ничего такою на свете, что могло бы прельстить, порадовать, утешить его.

Passionately he wished to know nothing about himself anymore, to have rest, to be dead.

Одно только страстное желание еще жило в нем -не думать больше о себе, успокоиться, умереть.

If there only was a lightning-bolt to strike him dead!

Хотя бы гром грянул с неба и поразил его!

If there only was a tiger a devour him!

Хоть бы тигр выскочил и сожрал его!

If there only was a wine, a poison which would numb his senses, bring him forgetfulness and sleep, and no awakening from that!

Если бы достать какое-нибудь вино или яд, который привет бы ею в бесчувственное состояние, принес бы забвение и сон, но сон без пробуждения!

Was there still any kind of filth, he had not soiled himself with, a sin or foolish act he had not committed, a dreariness of the soul he had not brought upon himself?

Ведь нет такой грязи которой бы он себя не загрязнил, нет такою греха и безумия, какого бы он не совершил, нет такой душевной муки, какую бы он не предуготовил себе.

Was it still at all possible to be alive?

Можно ли после этого оставаться жить?

Was it possible, to breathe in again and again, to breathe out, to feel hunger, to eat again, to sleep again, to sleep with a woman again?

Можно ли по-прежнему дышать, чувствовать голод, по прежнему есть, спать, жить с женщиной?

Was this cycle not exhausted and brought to a conclusion for him?

Неужели это верчение в круге еще не закончилось для него?

Siddhartha reached the large river in the forest, the same river over which a long time ago, when he had still been a young man and came from the town of Gotama, a ferryman had conducted him.

Сиддхартха пришел к большой реке, протекавшей через лес, той самой, через которую некогда, когда он был еще молодым человеком и шел из города Гаутамы, его переправил один перевозчик.

By this river he stopped, hesitantly he stood at the bank.

Дойдя до реки, он нерешительно остановился на берегу.

Tiredness and hunger had weakened him, and whatever for should he walk on, wherever to, to which goal?

Усталость и голод одолевали его. Да и к чему идти дальше, куда, для какой цели?

No, there were no more goals, there was nothing left but the deep, painful yearning to shake off this whole desolate dream, to spit out this stale wine, to put an end to this miserable and shameful life.

Нет, для него не существует больше никаких целей, есть только одно глубокое мучительно-стpaстное желание - стряхнуть с себя весь этот кошмар, выплюнуть что выдохшееся вино, положить конец этой жалкой и позорной жизни

A hang bent over the bank of the river, a coconut-tree; Siddhartha leaned against its trunk with his shoulder, embraced the trunk with one arm, and looked down into the green water, which ran and ran under him, looked down and found himself to be entirely filled with the wish to let go and to drown in these waters.

У самого берега росло кокосовое дерево, склонявшееся к реке Сиддхартха оперся о дерево плечом, обхватил рукой ствол и стал глядеть в зеленые воды, безостановочно катившиеся под ним. Он глядел и глядел, и его все сильнее охватывало желание оторваться от своей опоры и дать себя поглотить воде.

A frightening emptiness was reflected back at him by the water, answering to the terrible emptiness in his soul.

Страшная пустота глядела на него из воды, и ей отвечала такая же пустота в его душе.

Yes, he had reached the end.

Да, он дошел до последнего предела.

There was nothing left for him, except to annihilate himself, except to smash the failure into which he had shaped his life, to throw it away, before the feet of mockingly laughing gods.

Ничего больше не оставалось ему, как вычеркнуть себя, разбить неудавшуюся форму своей жизни, кинуть ее под ноги издевающимся богам.

This was the great vomiting he had longed for: death, the smashing to bits of the form he hated!

Вот то сильное рвотное средство, которого он искал! Умереть, разбить форму, которую он ненавидел.

Let him be food for fishes, this dog Siddhartha, this lunatic, this depraved and rotten body, this weakened and abused soul!

Пусть он достается на съедение рыбам, этот пес -Сиддхартха, этот безумный, пусть пожирают рыбы это мерзкое, прогнившее тело, эту одряхлевшую от излишеств душу!

Let him be food for fishes and crocodiles, let him be chopped to bits by the daemons!

Пусть пожирают его рыбы и крокодилы! Пусть терзают его демоны!

With a distorted face, he stared into the water, saw the reflection of his face and spit at it.

С искаженным лицом глядел он в воду, увидел свое отражение и плюнул в него.

In deep tiredness, he took his arm away from the trunk of the tree and turned a bit, in order to let himself fall straight down, in order to finally drown.

Потом в глубоком изнеможении отнял руку от ствола дерева и слегка повернулся, чтобы прямо, во весь рост, грохнуться в воду и погибнуть.

With his eyes closed, he slipped towards death.

Закрыв глаза, он готов был броситься навстречу смерти.

Then, out of remote areas of his soul, out of past times of his now weary life, a sound stirred up.

В этот миг из каких-то отдаленных тайников его души, из давнишних переживаний его постылой жизни, вырвался звук.

It was a word, a syllable, which he, without thinking, with a slurred voice, spoke to himself, the old word which is the beginning and the end of all prayers of the Brahmans, the holy

Это было одно лишь словечко, один слог, который он пробормотал про себя совершенно бессознательно - древнее начальное и заключительное слово всех брахманских молитв, священное

"Om", which roughly means "that what is perfect" or "the completion".

"Ом", означающее приблизительно "Совершенное" или "Совершенство".

And in the moment when the sound of

И в тот самый миг, когда звук

"Om" touched Siddhartha's ear, his dormant spirit suddenly woke up and realized the foolishness of his actions.

"Ом" коснулся слуха Сиддхартхи, его заснувший ум внезапно проснулся и мгновенно сознал всю нелепость его поведения.

Siddhartha was deeply shocked.

Сиддхартха ужаснулся.

So this was how things were with him, so doomed was he, so much he had lost his way and was forsaken by all knowledge, that he had been able to seek death, that this wish, this wish of a child, had been able to grow in him: to find rest by annihilating his body!

Так вот до чего он дошел! До такой степени он сбился с пути, до такой степени позабыл все, когда-то уже познанное, что мог искать смерти, что в нем могло вырасти желание - такое ребяческое желание - найти успокоение путем уничтожения тела.

What all agony of these recent times, all sobering realizations, all desperation had not brought about, this was brought on by this moment, when the Om entered his consciousness: he became aware of himself in his misery and in his error.

То, к чему не привели все муки, все отрезвление, все отчаяние последнего времени - произошло в ту самую минуту, когда слово "Ом" проникло в его сознание. Он пришел в себя, перед ним блеснул выход из его жалкого положения, из того лабиринта, в котором он очутился.

Om! he spoke to himself: Om! and again he knew about Brahman, knew about the indestructibility of life, knew about all that is divine, which he had forgotten.

- Ом! - прошептал он - Ом! И вспомнил Брахму, вспомнил о неуничтожаемости жизни, вспомнил все то божественное, что он успел позабыть.

But this was only a moment, flash. By the foot of the coconut-tree, Siddhartha collapsed, struck down by tiredness, mumbling Om, placed his head on the root of the tree and fell into a deep sleep.

Но все это длилось один лишь миг, сверкнуло и исчезло, как молния Сиддхартха опустился на землю у подошвы кокосового дерева.

Deep was his sleep and without dreams, for a long time he had not known such a sleep any more.

Сраженный усталостью, со словом "Ом" на устах, он положил голову на корни дерева и погрузился в сон. Глубок был его сон, без всяких сновидении. Давно уже не знал он такого сна.

When he woke up after many hours, he felt as if ten years had passed, he heard the water quietly flowing, did not know where he was and who had brought him here, opened his eyes, saw with astonishment that there were trees and the sky above him, and he remembered where he was and how he got here.

Когда через несколько часов он проснулся, то ему показалось, что он проспал целые годы. Он слышал тихие всплески воды, но не мог дать себе отчет, где он и кто привел его сюда. Раскрыл глаза, с удивлением увидел над собой деревья и небо и вспомнил, где он и как сюда попал.

But it took him a long while for this, and the past seemed to him as if it had been covered by a veil, infinitely distant, infinitely far away, infinitely meaningless.

Но вспомнил не сразу. В течение некоторого времени прошедшее было для него как бы окутано дымкой, оно казалось ему таким далеким, таким бесконечно далеким, бесконечно безразличным.

He only knew that his previous life (in the first moment when he thought about it, this past life seemed to him like a very old, previous incarnation, like an early pre-birth of his present self)-that his previous life had been abandoned by him, that, full of disgust and wretchedness, he had even intended to throw his life away, but that by a river, under a coconut-tree, he has come to his senses, the holy word Om on his lips, that then he had fallen asleep and had now woken up and was looking at the world as a new man.

Он сознавал только то, что с прежней жизнью (в первые минуты проснувшегося сознания эта прежняя жизнь казалась ему одним из старых, давно уже пережитых воплощении, одним из прежних существований его теперешнего "Я"), что с этой прежней жизнью он покончил, что, полный отвращения и горя, он даже хотел положить конец самой жизни, но у какой-то реки под кокосовым деревом пришел в себя со священным словом Ом на устах, заснул и теперь проснулся новым человеком.

Quietly, he spoke the word Om to himself, speaking which he had fallen asleep, and it seemed to him as if his entire long sleep had been nothing but a long meditative recitation of Om, a thinking of Om, a submergence and complete entering into Om, into the nameless, the perfected.

Тихо проговорил он слово Ом, с которым заснул, и ему показалось, что весь его продолжительный сон был ни чем иным, как только длительным сосредоточенным выговариванием - вслух и мысленно - слова Ом, погружением и полнейшим растворением в этом Ом, в безымянном Совершенном.

What a wonderful sleep had this been!

Какой, однако, это был чудесный сон!

Never before by sleep, he had been thus refreshed, thus renewed, thus rejuvenated!

Никогда после сна он не чувствовал себя до такой степени свежим, обновленным, помолодевшим.

Perhaps, he had really died, had drowned and was reborn in a new body?

Может быть, он и в самом деле умер и родился вновь, в новой телесной оболочке?

But no, he knew himself, he knew his hand and his feet, knew the place where he lay, knew this self in his chest, this Siddhartha, the eccentric, the weird one, but this Siddhartha was nevertheless transformed, was renewed, was strangely well rested, strangely awake, joyful and curious.

Да нет, он узнавал свою руку, свои ноги, узнавал место, где лежал, узнавал это Я в своей груди, этого Сиддхартху, своенравного, странного. Но этот Сиддхартха все же как-то переменился, обновился; этот Сиддхартха чувствовал себя замечательно выспавшимся, замечательно бодрым, радостным и полным интереса ко всему.

Siddhartha straightened up, then he saw a person sitting opposite to him, an unknown man, a monk in a yellow robe with a shaven head, sitting in the position of pondering.

Сиддхартха приподнялся и тут только увидел чужого человека, монаха в желтом одеянии, с обритой головой, сидевшего против него в позе созерцания.

He observed the man, who had neither hair on his head nor a beard, and he had not observed him for long when he recognised this monk as Govinda, the friend of his youth, Govinda who had taken his refuge with the exalted Buddha.

Он внимательно поглядел на этого человека, у которого обриты были не только волосы на голове, но и борода, и скоро узнал в монахе Говинду, друга своей юности, Говинду, ставшего учеником возвышенного Будды.

Govinda had aged, he too, but still his face bore the same features, expressed zeal, faithfulness, searching, timidness.

И он, Говинда, также постарел, но лицо его сохранило свое прежнее выражение - выражение усердия, верности, искания, нерешительности.

But when Govinda now, sensing his gaze, opened his eyes and looked at him, Siddhartha saw that Govinda did not recognise him.

Когда же Г овинда, почувствовав его взгляд, открыл глаза, то Сиддхартха увидел, что тот его не узнает.

Govinda was happy to find him awake; apparently, he had been sitting here for a long time and been waiting for him to wake up, though he did not know him.

Говинда высказал свою радость, что Сиддхартха очнулся. Очевидно, он давно уже сидел тут и ждал его пробуждения, хотя и не узнавал его.

"I have been sleeping," said Siddhartha. "However did you get here?"

- Я спал, - сказал Сиддхартха. - Как же ты попал сюда?

"You have been sleeping," answered Govinda. "It is not good to be sleeping in such places, where snakes often are and the animals of the forest have their paths.

- Да, ты спал, - ответил Г овинда. - Нехорошо спать в таких местах, где водятся змеи и куда приходят лесные звери.

I, oh sir, am a follower of the exalted Gotama, the Buddha, the Sakyamuni, and have been on a pilgrimage together with several of us on this path, when I saw you lying and sleeping in a place where it is dangerous to sleep.

А я, господин, ученик Возвышенного Гаутамы Будды, Шакьямуни, и проходил с толпой других монахов по этой дороге, когда увидел тебя лежащим и погруженным в сон в таком месте, где спать опасно.

Therefore, I sought to wake you up, oh sir, and since I saw that your sleep was very deep, I stayed behind from my group and sat with you.

Я пытался разбудить тебя, господин, но заметив, что сон твой очень глубок, отстал от своих и остался при тебе.

And then, so it seems, I have fallen asleep myself, I who wanted to guard your sleep.

А потом, по-видимому, я и сам заснул, несмотря на то, что намерен был охранять твой сон.

Badly, I have served you, tiredness has overwhelmed me.

Плохо же я исполнил свою обязанность -усталость одолела меня.

But now that you're awake, let me go to catch up with my brothers."

Но теперь, раз ты проснулся, позволь мне уйти, чтобы я мог догнать своих братьев.

"I thank you, Samana, for watching out over my sleep," spoke Siddhartha. "You're friendly, you followers of the exalted one.

- Благодарю тебя, самана, за то, что ты охранял мой сон, - сказал Сиддхартха. - Благожелательные люди - ученики Возвышенного!

Now you may go then."

Теперь, конечно, ты можешь уходить.

"I'm going, sir.

- Иду, господин.

May you, sir, always be in good health."

Желаю тебе всегда доброго здоровья.

"I thank you, Samana."

- Спасибо тебе, самана.

Govinda made the gesture of a salutation and said:

Говинда сделал знак приветствия и проговорил:

"Farewell."

- Прощай!

"Farewell, Govinda," said Siddhartha.

- Прощай, Говинда! - сказал в ответ Сиддхартха.

The monk stopped.

Монах остановился.

"Permit me to ask, sir, from where do you know my name?"

- Позволь, господин, узнать - откуда тебе известно мое имя?

Now, Siddhartha smiled.

Сиддхартха улыбнулся:

"I know you, oh Govinda, from your father's hut, and from the school of the Brahmans, and from the offerings, and from our walk to the Samanas, and from that hour when you took your refuge with the exalted one in the grove Jetavana."

- Я знаю тебя, о Г овинда, знаю с того времени, когда ты еще жил в хижине своего отца, когда мы посещали вместе школу брахманов, знаю со времени наших жертвоприношений и ухода к саманам до того часа, когда в роще Джетавана ты примкнул к ученикам Возвышенного.

"You're Siddhartha," Govinda exclaimed loudly. "Now, I'm recognising you, and don't comprehend any more how I couldn't recognise you right away.

- Ты Сиддхартха! - громко воскликнул Говинда. -Теперь-то я узнаю тебя! Не понимаю, как я не узнал тебя тотчас же.

Be welcome, Siddhartha, my joy is great, to see you again."

Приветствую тебя, Сиддхартха. Великая моя радость, что я снова вижу тебя.

"It also gives me joy, to see you again.

-И я рад встрече с тобой.

You've been the guard of my sleep, again I thank you for this, though I wouldn't have required any guard.

Ты охранял меня во время сна и еще раз благодарю тебя за это, хотя и не нуждался в охране.

Where are you going to, oh friend?"

Куда направляешься ты, друг?

"I'm going nowhere.

- Никуда.

We monks are always travelling, whenever it is not the rainy season, we always move from one place to another, live according to the rules if the teachings passed on to us, accept alms, move on.

Мы, монахи, всегда странствуем, пока не наступит дождливое время года. Мы постоянно переходим с места на место, живем по уставу, возвещаем учение, собираем подаяния, идем дальше.

It is always like this.

Всегда мы так живем.

But you, Siddhartha, where are you going to?"

Но ты, Сиддхартха, куда идешь?

Quoth Siddhartha:

Сиддхартха ответил:

"With me too, friend, it is as it is with you.

- Я, как и ты, мой друг, никуда не направляюсь.

I'm going nowhere. I'm just travelling. I'm on a pilgrimage."

Я иду куда глаза глядят - я странствую.

Govinda spoke: "You're saying: you're on a pilgrimage, and I believe in you.

- Ты говоришь, что странствуешь, - сказал Говинда. - И я верю тебе.

But, forgive me, oh Siddhartha, you do not look like a pilgrim.

Но прости, О Сиддхартха, ты не похож на странника.

You're wearing a rich man's garments, you're wearing the shoes of a distinguished gentleman, and your hair, with the fragrance of perfume, is not a pilgrim's hair, not the hair of a Samana."

Ты носишь платье богача, на тебе обувь знатного, и твои волосы, пахнущие ароматом благовонной воды, не могут быть волосами странника; такие волосы не бывают у саманы.

"Right so, my dear, you have observed well, your keen eyes see everything.

- Верно, дорогой. Ты наблюдателен, все замечает твой зоркий глаз.

But I haven't said to you that I was a Samana.

Но ведь я и не говорил тебе, что я самана.

I said: I'm on a pilgrimage.

Я сказал лишь, что странствую.

And so it is: I'm on a pilgrimage."

Так оно и есть: я странствую.

"You're on a pilgrimage," said Govinda. "But few would go on a pilgrimage in such clothes, few in such shoes, few with such hair.

-Ты странствуешь,- сказал Говинда.- Однако немного встретишь ты странников, которые странствуют, одетые и обутые как ты, с такими волосами.

Never I have met such a pilgrim, being a pilgrim myself for many years."

Много лет я хожу по белу свету, а такого странника ни разу не встречал.

"I believe you, my dear Govinda.

- Верю, Говинда, что ни разу не встречал.

But now, today, you've met a pilgrim just like this, wearing such shoes, such a garment.

Но на этот раз, сегодня, - ты встретил именно такого странника, в таких именно башмаках, в таком платье.

Remember, my dear: Not eternal is the world of appearances, not eternal, anything but eternal are our garments and the style of our hair, and our hair and bodies themselves.

Вспомни, милый: все преходяще в мире образований - преходящи, в высшей степени преходящи наши одеяния, прически наших волос, преходящи самые волосы и тело наше.

I'm wearing a rich man's clothes, you've seen this quite right.

Я ношу платье богача - это ты верно заметил.

I'm wearing them, because I have been a rich man, and I'm wearing my hair like the worldly and lustful people, for I have been one of them."

Ношу потому, что сам был богачом; я причесан, как миряне, люди, преданные наслаждениям, ибо и сам был одним из них.

"And now, Siddhartha, what are you now?"

- А теперь, Сиддхартха, кто ты теперь?

"I don't know it, I don't know it just like you.

- Не знаю, столько же знаю, как и ты.

I'm travelling.

Я иду, куда глаза глядят.

I was a rich man and am no rich man any more, and what I'll be tomorrow, I don't know."

Я был богачом, а теперь перестал быть таковым. А чем стану завтра - не знаю.

"You've lost your riches?"

-Ты потерял свое богатство?

"I've lost them or they me.

- Я потерял его, или вернее - богатство потеряло меня.

They somehow happened to slip away from me.

У меня больше нет состояния.

The wheel of physical manifestations is turning quickly, Govinda.

Быстро вращается колесо перерождений, Говинда.

Where is Siddhartha the Brahman?

Где теперь брахман Сиддхартха?

Where is Siddhartha the Samana?

Где самана Сиддхартха?

Where is Siddhartha the rich man?

Где богач Сиддхартха?

Non-eternal things change quickly, Govinda, you know it."

Быстро меняется все преходящее - ты знаешь это, Говинда.

Govinda looked at the friend of his youth for a long time, with doubt in his eyes.

Долго Говинда глядел на друга молодости, и во взгляде его читалось сомнение.

After that, he gave him the salutation which one would use on a gentleman and went on his way.

Потом поклонился, как кланяются знатным, и пошел своей дорогой.

With a smiling face, Siddhartha watched him leave, he loved him still, this faithful man, this fearful man.

С улыбкой на лице глядел ему вслед Сиддхартха. Он все еще любил его, этого верного, нерешительного, старого друга.

And how could he not have loved everybody and everything in this moment, in the glorious hour after his wonderful sleep, filled with Om!

Да и мог ли он в эту минуту, в этот чудный час после своего удивительного сна, весь проникнутый "Ом", не любить кого и что бы то ни было?

The enchantment, which had happened inside of him in his sleep and by means of the Om, was this very thing that he loved everything, that he was full of joyful love for everything he saw.

В том-то именно и состояла волшебная перемена, совершившаяся в нем во время сна и благодаря слову Ом, что он все любил теперь, что он преисполнен был радостной любви ко всему, что видел.

And it was this very thing, so it seemed to him now, which had been his sickness before, that he was not able to love anybody or anything.

И в том-то именно - казалось ему теперь - и состояла его прежняя болезнь, что он никого и ничего не мог любить.

With a smiling face, Siddhartha watched the leaving monk.

С улыбкой на лице Сиддхартха глядел вслед уходящему монаху.

The sleep had strengthened him much, but hunger gave him much pain, for by now he had not eaten for two days, and the times were long past when he had been tough against hunger.

Сон очень подкрепил его, но зато голод терзал сильнейшим образом - ведь он уже два дня ничего не ел, а давно уже прошло то время, когда он был нечувствителен к голоду.

With sadness, and yet also with a smile, he thought of that time.

С болью, но вместе и с улыбкой, он вспомнил об этом времени.

In those days, so he remembered, he had boasted of three three things to Kamala, had been able to do three noble and undefeatable feats: fasting-waiting-thinking.

Тогда - припомнилось ему - он похвалялся перед Камалой тремя вещами, тремя благородными всепобеждающими искусствами: поститься, ждать, мыслить.

These had been his possession, his power and strength, his solid staff; in the busy, laborious years of his youth, he had learned these three feats, nothing else.

В этом было его богатство, могущество и сила, в них была его твердая опора. В прилежные, посвященные упорной работе годы своей молодости он изучал эти три искусства и ничего более.

And now, they had abandoned him, none of them was his any more, neither fasting, nor waiting, nor thinking.

А теперь он утратил их. Ни одним из них он не владел более - ни искусством поститься, ни искусством ждать, ни искусством мыслить.

For the most wretched things, he had given them up, for what fades most quickly, for sensual lust, for the good life, for riches!

И ради каких презренных вещей он пожертвовал ими! - ради того, что является самым преходящим - ради чувственных наслаждений, ради привольной жизни, ради богатства.

His life had indeed been strange.

Странно в самом деле сложилась его жизнь.

And now, so it seemed, now he had really become a childlike person.

А теперь как будто бы похоже на то, что он стал таким же, как все люди - как люди-дети.

Siddhartha thought about his situation.

Сиддхартха продолжал размышлять о своем положении.

Thinking was hard on him, he did not really feel like it, but he forced himself.

Не легко давалось ему теперь мышление; ему, в сущности, не хотелось думать, но он принуждал себя к этому.

Now, he thought, since all these most easily perishing things have slipped from me again, now I'm standing here under the sun again just as I have been standing here a little child, nothing is mine, I have no abilities, there is nothing I could bring about, I have learned nothing.

- Теперь, - размышлял он, - когда все наиболее преходящие вещи ускользнули от меня, я снова стою в мире, как стоял когда-то, ребенком -ничего я не могу назвать своим, ничего я не умею, ничего не знаю, ничему еще не научился.

How wondrous is this!

Как все это странно!

Now, that I'm no longer young, that my hair is already half gray, that my strength is fading, now I'm starting again at the beginning and as a child!

Теперь, когда молодость прошла, когда мои волосы наполовину поседели, когда силы убывают - теперь я, как ребенок, начинаю все сызнова. - Он снова невольно улыбнулся.

Again, he had to smile.

Да, странной была его судьба!

Yes, his fate had been strange! Things were going downhill with him, and now he was again facing the world void and naked and stupid.

Его жизнь была уже на ущербе, а он снова остался с пустыми руками, гол как сокол, в полном неведении.

But he could not feed sad about this, no, he even felt a great urge to laugh, to laugh about himself, to laugh about this strange, foolish world.

Но никакого огорчения от этого сознания он не чувствовал - его даже смех разбирал - хотелось хохотать над собой, над этим странным нелепым миром!

"Things are going downhill with you!" he said to himself, and laughed about it, and as he was saying it, he happened to glance at the river, and he also saw the river going downhill, always moving on downhill, and singing and being happy through it all.

- Твоя жизнь уже идет под гору, - сказал он самому себе, и рассмеялся. Но тут взгляд его упал на реку, и он обратил внимание, что ведь и река всегда течет вниз, под гору, а все же шумит и поет так весело.

He liked this well, kindly he smiled at the river.

Это понравилось ему. Он ласково улыбнулся реке.

Was this not the river in which he had intended to drown himself, in past times, a hundred years ago, or had he dreamed this?

Разве это не та самая река, в которой он хотел утопиться - когда-то... лет сто тому назад? Или это ему только приснилось?

Wondrous indeed was my life, so he thought, wondrous detours it has taken.

- Странно, в самом деле, сложилась моя жизнь, -думал он, - странными она шла зигзагами.

As I boy, I had only to do with gods and offerings.

Мальчиком я имел дело только с богами и жертвоприношениями.

As a youth, I had only to do with asceticism, with thinking and meditation, was searching for Brahman, worshipped the eternal in the Atman.

Юношей я предавался только аскетизму, мышлению и самопогружению, искал Брахму, почитал вечное в Атмане.

But as a young man, I followed the penitents, lived in the forest, suffered of heat and frost, learned to hunger, taught my body to become dead.

Молодым человеком последовал за монахами, жил в лесу, претерпевал зной и холод, учился голодать, умерщвлял свою плоть.

Wonderfully, soon afterwards, insight came towards me in the form of the great Buddha's teachings, I felt the knowledge of the oneness of the world circling in me like my own blood.

Потом учение великого Будды озарило меня дивным светом. Я почувствовал, как мысль о единстве мира обращается в моих жилах, как моя собственная кровь.

But I also had to leave Buddha and the great knowledge.

Но и от Будды, и от великого знания меня потянуло прочь.

I went and learned the art of love with Kamala, learned trading with Kamaswami, piled up money, wasted money, learned to love my stomach, learned to please my senses.

Я ушел и изучал у Камалы искусство любви, у Камасвами - торговлю, накоплял богатства, мотал деньги, научился баловать свою утробу, угождать своим страстям.

I had to spend many years losing my spirit, to unlearn thinking again, to forget the oneness. Isn't it just as if I had turned slowly and on a long detour from a man into a child, from a thinker into a childlike person?

Много лет потерял я на то, чтобы растратить ум, разучиться мыслить, забыть единство, и не похоже ли на то, что медленно, кружными путями, я вернулся теперь к детству, из мыслящего мужа стал взрослым ребенком?

And yet, this path has been very good; and yet, the bird in my chest has not died.

И все же этот путь был очень хорош, все же птичка в моей груди, оказывается, не умерла.

But what a path has this been!

Но что это был за путь!

I had to pass through so much stupidity, through so much vices, through so many errors, through so much disgust and disappointments and woe, just to become a child again and to be able to start over.

Через сколько глупостей, пороков, заблуждений пришлось мне пройти, сколько мерзкого, сколько разочарований и горя пришлось пережить, - и все лишь для того, чтобы снова стать, как дитя, и начинать все сызнова!

But it was right so, my heart says "Yes" to it, my eyes smile to it.

Но так оно и должно быть, мое сердце одобряет это, мои глаза улыбаются этому.

I've had to experience despair, I've had to sink down to the most foolish one of all thoughts, to the thought of suicide, in order to be able to experience divine grace, to hear Om again, to be able to sleep properly and awake properly again.

Я должен был впасть в отчаяние, должен был докатиться до безумнейшей из всех мыслей - до мысли о самоубийстве, чтобы быть в состоянии принять благодать, чтобы снова услыхать слово слов - Ом, чтобы снова спать и пробуждаться по-настоящему.

I had to become a fool, to find Atman in me again.

Я должен был стать глупцом, чтобы вновь обрести в себе Атмана.

I had to sin, to be able to live again.

Должен был грешить, чтобы быть в состоянии начать жить сызнова.

Where else might my path lead me to?

Куда же еще приведет меня путь мой?

It is foolish, this path, it moves in loops, perhaps it is going around in a circle.

Он нелеп, этот путь, идет зигзагами, быть может, даже вертится в круге - но пусть.

Let it go as it likes, I want to to take it.

Я пойду дальше по этому пути.

Wonderfully, he felt joy rolling like waves in his chest.

Удивительно радостное чувство волновало его грудь.

Wherever from, he asked his heart, where from did you get this happiness?

- Откуда, - спрашивал он свое сердце, - откуда в тебе это веселье?

Might it come from that long, good sleep, which has done me so good?

Уж не от долгого ли хорошего сна, который так подкрепил меня?

Or from the word Om, which I said?

Или от слова Ом, произнесенного мною?

Or from the fact that I have escaped, that I have completely fled, that I am finally free again and am standing like a child under the sky?

А может быть, оттого, что я бежал, что мое бегство удалось, что я наконец свободен и стою под небом, как дитя?

Oh how good is it to have fled, to have become free!

О, как славно то, что я бежал, что я освободился!

How clean and beautiful is the air here, how good to breathe!

Как чист и прекрасен тут воздух, как легко дышится им!

There, where I ran away from, there everything smelled of ointments, of spices, of wine, of excess, of sloth.

Там, откуда я бежал, все пахло притираниями, пряностями, вином, изобилием, ленью.

How did I hate this world of the rich, of those who revel in fine food, of the gamblers!

Как я ненавидел этот мир богачей, распутников, игроков!

How did I hate myself for staying in this terrible world for so long!

Как я ненавидел самого себя за то, что так долго оставался в этом ужасном мире!

How did I hate myself, have deprive, poisoned, tortured myself, have made myself old and evil!

Сколько зла я сам себе причинил, как я себя ограблял, отравлял, терзал, как состарил себя, каким стал злым!

No, never again I will, as I used to like doing so much, delude myself into thinking that Siddhartha was wise!

Нет, никогда не стану воображать, как бывало раньше, что Сиддхартха человек мудрый.

But this one thing I have done well, this I like, this I must praise, that there is now an end to that hatred against myself, to that foolish and dreary life!

Но одно я хорошо сделал, за одно я должен похвалить себя - за то, что я перестал ненавидеть и причинять зло самому себе, что я покончил с той безумной и пустой жизнью.

I praise you, Siddhartha, after so many years of foolishness, you have once again had an idea, have done something, have heard the bird in your chest singing and have followed it!

Хвала тебе, Сиддхартха, - после стольких лет, проведенных самым безрассудным образом, ты снова наконец напал на хорошую мысль, совершил нечто дельное: ты услыхал пение птички в своей груди и последовал ее голосу!

Thus he praised himself, found joy in himself, listened curiously to his stomach, which was rumbling with hunger.

Так он хвалил себя, радовался своему поступку, и с любопытством прислушивался к своему желудку, ворчавшему от голода.

He had now, so he felt, in these recent times and days, completely tasted and spit out, devoured up to the point of desperation and death, a piece of suffering, a piece of misery.

Порядочная доля страдания и муки - чувствовал он - изжита им до конца за последнее время; до отчаяния, до смерти чуть не довела его та жизнь.

Like this, it was good.

Но теперь все обстоит отлично.

For much longer, he could have stayed with Kamaswami, made money, wasted money, filled his stomach, and let his soul die of thirst; for much longer he could have lived in this soft, well upholstered hell, if this had not happened: the moment of complete hopelessness and despair, that most extreme moment, when he hang over the rushing waters and was ready to destroy himself.

Он мог еще долго оставаться у Камасвами, наживать деньги, расточать их, ублажать свое тело и давать своей душе погибать от жажды. Еще долго мог бы он прожить в этом покойном, так мягко выстланном аду, не случись того, что с ним было: не настань тот миг полнейшей безнадежности и отчаяния, тот страшный миг, когда он висел над рекой и готов был уничтожить себя.

That he had felt this despair, this deep disgust, and that he had not succumbed to it, that the bird, the joyful source and voice in him was still alive after all, this was why he felt joy, this was why he laughed, this was why his face was smiling brightly under his hair which had turned gray.

Что он пережил это отчаяние, это глубочайшее отвращение и все-таки не поддался ему, что птичка - этот бодрый источник и внутренний голос - еще жива в нем - вот что так радовало его, вот чему он улыбался, вот отчего так сияло лицо его под поседевшими волосами!

"It is good," he thought, "to get a taste of everything for oneself, which one needs to know.

- Хорошо, - думал он, - изведать самому все то, что надо знать.

That lust for the world and riches do not belong to the good things, I have already learned as a child.

Что мирские удовольствия и богатства не к добру - это я знал еще ребенком.

I have known it for a long time, but I have experienced only now.

Знал-то давно, да убедился лишь теперь.

And now I know it, don't just know it in my memory, but in my eyes, in my heart, in my stomach.

И теперь я знаю это не только понаслышке, я убедился в этом собственными глазами, собственным сердцем, собственным желудком.

Good for me, to know this!"

Благо мне, что я это знаю!

For a long time, he pondered his transformation, listened to the bird, as it sang for joy.

Долго еще он размышлял о совершившейся в нем перемене и прислушивался к радостно распевавшей в нем птичке.

Had not this bird died in him, had he not felt its death?

Но разве эта птичка не умерла в нем, разве он не чувствовал ее смерти?

No, something else from within him had died, something which already for a long time had yearned to die.

Нет, что-то другое умерло в нем, нечто такое, что уже давно жаждало смерти.

Was it not this what he used to intend to kill in his ardent years as a penitent?

Уж не то ли самое, что он когда-то, в годы своего пламенного подвижничества, хотел убить в себе?

Was this not his self, his small, frightened, and proud self, he had wrestled with for so many years, which had defeated him again and again, which was back again after every killing, prohibited joy, felt fear?

Уж не его ли это Я, его маленькое, тревожное и гордое Я, с которым он боролся столько лет, и которое каждый раз заново одерживало над ним победу? То Я, которое после каждой попытки умерщвления снова оживало, запрещало радость, испытывало страх?

Was it not this, which today had finally come to its death, here in the forest, by this lovely river?

Уж не оно-то ли наконец умерло сегодня, вот здесь, в лесу, у этой прелестной реки?

Was it not due to this death, that he was now like a child, so full of trust, so without fear, so full of joy?

И не потому ли, что оно умерло, он чувствовал себя сегодня, как дитя, был так полон доверия, радости, так чужд страху?

Now Siddhartha also got some idea of why he had fought this self in vain as a Brahman, as a penitent.

Теперь только стал Сиддхартха догадываться, почему, будучи брахманом и подвижником, он тщетно боролся с этим Я.

Too much knowledge had held him back, too many holy verses, too many sacrificial rules, to much self-castigation, so much doing and striving for that goal!

В этой борьбе его чрезмерное знание - слишком много он заучил священных стихов и правил для жертвоприношений, - чрезмерное самоистязание и усердие только были ему помехой.

Full of arrogance, he had been, always the smartest, always working the most, always one step ahead of all others, always the knowing and spiritual one, always the priest or wise one.

Он был тогда полон высокомерия - ведь он всегда был самый умный, самый старательный, всегда на шаг впереди всех, всегда в нем преобладало духовное начало, всегда в нем чувствовался священник или мудрец.

Into being a priest, into this arrogance, into this spirituality, his self had retreated, there it sat firmly and grew, while he thought he would kill it by fasting and penance.

В это-то священничество, в это-то высокомерие и духовность и заползло его Я, там оно засело крепко и росло, в то время, как он воображал, что умерщвляет его постом и покаянием.

Now he saw it and saw that the secret voice had been right, that no teacher would ever have been able to bring about his salvation.

Теперь он убедился, что прав был тот внутренний голос, который говорил ему, что никакой учитель не приведет его к искуплению.

Therefore, he had to go out into the world, lose himself to lust and power, to woman and money, had to become a merchant, a dice-gambler, a drinker, and a greedy person, until the priest and Samana in him was dead.

Оттого-то он и должен был уйти в мир, расточать свои силы на наслаждения и власть, на женщин и деньги, должен был стать торгашом, игроком в кости, пьяницей и корыстолюбцем, пока не умер в нем священник и монах.

Therefore, he had to continue bearing these ugly years, bearing the disgust, the teachings, the pointlessness of a dreary and wasted life up to the end, up to bitter despair, until Siddhartha the lustful, Siddhartha the greedy could also die.

Оттого-то он и должен был влачить годами это безобразное существование, выносить с омерзением пустоту и бессмысленность загубленной жизни, выносить до конца, до горького отчаяния, пока не умер в нем Сиддхартха-кутила, Сиддхартха-корыстолюбец.

He had died, a new Siddhartha had woken up from the sleep.

Он умер наконец! Новый Сиддхартха проснулся после того сна.

He would also grow old, he would also eventually have to die, mortal was Siddhartha, mortal was every physical form.

И этот Сиддхартха в свою очередь состарится, и этот когда-нибудь должен будет умереть. Бренным созданием был Сиддхартха, бренными были все создания в мире.

But today he was young, was a child, the new Siddhartha, and was full of joy.

Но сегодня этот новый Сиддхартха был молод, был как дитя, сегодня он полон был радости.

He thought these thoughts, listened with a smile to his stomach, listened gratefully to a buzzing bee.

Вот какие мысли проносились в голове Сиддхартхи, и в то же самое время он с улыбкой прислушивался к недовольству своего желудка, радовался жужжанию пчелы.

Cheerfully, he looked into the rushing river, never before he had like a water so well as this one, never before he had perceived the voice and the parable of the moving water thus strongly and beautifully.

Весело глядел он на катящуюся реку. Никогда ни одна река не нравилась ему так, как эта, никогда голос и образ уносимой течением воды не казался ему таким прекрасным и красноречивым.

It seemed to him, as if the river had something special to tell him, something he did not know yet, which was still awaiting him.

Ему казалось, что эта река может ему сказать что-то особенное, что-то такое, чего он еще не знает, но что ему необходимо узнать.

In this river, Siddhartha had intended to drown himself, in it the old, tired, desperate Siddhartha had drowned today.

В этой реке Сиддхартха хотел утопиться, в ней и потонул сегодня старый, усталый, отчаявшийся Сиддхартха.

But the new Siddhartha felt a deep love for this rushing water, and decided for himself, not to leave it very soon.

Новый же Сиддхартха чувствовал глубокую любовь к этой катящейся воде и решил про себя, что не так-то скоро уйдет от нее.

THE FERRYMAN

ПЕРЕВОЗЧИК

By this river I want to stay, thought Siddhartha, it is the same which I have crossed a long time ago on my way to the childlike people, a friendly ferryman had guided me then, he is the one I want to go to, starting out from his hut, my path had led me at that time into a new life, which had now grown old and is dead-my present path, my present new life, shall also take its start there!

- Я тут останусь, - подумал Сиддхартха. - Эта та самая река, через которую я переправлялся когда-то по пути к людям-детям. Тут был приветливый такой перевозчик - пойду и разыщу его. По выходе из его хижины и началась тогда моя новая жизнь, теперь уже старая и поконченная. Пусть и мой теперешний путь, предстоящая мне новая жизнь начнется на том же месте.

Tenderly, he looked into the rushing water, into the transparent green, into the crystal lines of its drawing, so rich in secrets.

С нежностью глядел он на катящуюся реку, на прозрачную зелень, на хрустально-чистые линии ее загадочных очертаний.

Bright pearls he saw rising from the deep, quiet bubbles of air floating on the reflecting surface, the blue of the sky being depicted in it.

Светлые жемчужины поднимались на его глазах из глубины, тихие воздушные пузыри плавали по зеркалу воды, и в них отражалась синева неба.

With a thousand eyes, the river looked at him, with green ones, with white ones, with crystal ones, with sky-blue ones.

Тысячей глаз глядела на него река - зеленых, белых, чистых, как хрусталь, синих, как небо.

How did he love this water, how did it delight him, how grateful was he to it!

Как он любил эту реку, как восхищался ею, как он был ей благодарен!

In his heart he heard the voice talking, which was newly awaking, and it told him: Love this water!

И голос его сердца, только что проснувшийся голос говорил ему также: "Люби эту реку.

Stay near it! Learn from it!

Оставайся близ нее! учись у нее!"

Oh yes, he wanted to learn from it, he wanted to listen to it.

О, да. Он будет к ней прислушиваться, будет у нее учиться.

He who would understand this water and its secrets, so it seemed to him, would also understand many other things, many secrets, all secrets.

Кто поймет эту реку и ее тайны, - думалось ему, -тот поймет и многое другое, перед тем откроется много тайн, все тайны...

But out of all secrets of the river, he today only saw one, this one touched his soul.

Из тайн же самой реки он в этот день узнал лишь одну, и та поразила его душу.

He saw: this water ran and ran, incessantly it ran, and was nevertheless always there, was always at all times the same and yet new in every moment!

Он видел: эта вода текла и текла; она текла безостановочно и все же всегда была тут, всегда во всякое время была такою же, хотя каждую минуту была новой.

Great be he who would grasp this, understand this!

О, если бы постичь, раскрыть эту тайну!

He understood and grasped it not, only felt some idea of it stirring, a distant memory, divine voices.

Он еще не понимал, не постигал этого, в нем только шевелились догадки, отдаленные воспоминания, божественные голоса...

Siddhartha rose, the workings of hunger in his body became unbearable.

Сиддхартха поднялся с места. Невыносимым стал терзавший его голод.

In a daze he walked on, up the path by the bank, upriver, listened to the current, listened to the rumbling hunger in his body.

С глубоким интересом пошел он далее по береговой дорожке, вверх по течению, прислушиваясь к шуму воды, прислушиваясь к ворчанию голода в своих внутренностях.

When he reached the ferry, the boat was just ready, and the same ferryman who had once transported the young Samana across the river, stood in the boat, Siddhartha recognised him, he had also aged very much.

Когда он пришел к перевозу, лодка как раз готова была отчалить, и в ней стоял тот самый перевозчик, который когда-то перевез через реку молодого саману. Сиддхартха узнал его, хотя и он сильно постарел.

"Would you like to ferry me over?" he asked.

-Ты перевезешь меня? - спросил он.

The ferryman, being astonished to see such an elegant man walking along and on foot, took him into his boat and pushed it off the bank.

Перевозчик, удивленный тем, что такой знатный господин пришел один и пешком, принял его в свою лодку и отчалил от берега.

"It's a beautiful life you have chosen for yourself," the passenger spoke. "It must be beautiful to live by this water every day and to cruise on it."

- Прекрасное занятие ты выбрал себе, - сказал Сиддхартха. - Чудесно, должно быть, жить всегда у этой реки и ездить по ней.

With a smile, the man at the oar moved from side to side:

С улыбкой качнул головой гребец:

"It is beautiful, sir, it is as you say.

- Да, это чудесно! Ты верно заметил, господин.

But isn't every life, isn't every work beautiful?"

Но разве не всякая жизнь, не всякий труд прекрасен?

"This may be true.

- Возможно.

But I envy you for yours." "Ah, you would soon stop enjoying it.

Но мне кажется завидным именно твое занятие. -Ну, тебе оно скоро надоело бы.

This is nothing for people wearing fine clothes."

Такая работа не подходит для хорошо одетых людей.

Siddhartha laughed.

Сиддхартха рассмеялся.

"Once before, I have been looked upon today because of my clothes, I have been looked upon with distrust.

- Вот уже второй раз за сегодняшний день ко мне из-за моего платья относятся с недоверием.

Wouldn't you, ferryman, like to accept these clothes, which are a nuisance to me, from me?

Не хочешь ли ты, перевозчик, принять от меня это платье, которое мне надоело?

For you must know, I have no money to pay your fare."

Ты должен знать, что у меня нет денег, чтобы заплатить тебе за перевоз.

"You're joking, sir," the ferryman laughed.

- Господин шутит, - рассмеялся перевозчик.

"I'm not joking, friend.

-Я не шучу, друг мой.

Behold, once before you have ferried me across this water in your boat for the immaterial reward of a good deed.

Один раз ты уже перевез меня в своей лодке через эту реку и перевез даром.

Thus, do it today as well, and accept my clothes for it."

Сделай же это и сегодня и прими взамен платы мое платье.

"And do you, sir, intent to continue travelling without clothes?"

- Как же господин отправится дальше без платья?

"Ah, most of all I wouldn't want to continue travelling at all.

- Видишь ли, я предпочел бы не отправляться дальше.

Most of all I would like you, ferryman, to give me an old loincloth and kept me with you as your assistant, or rather as your trainee, for I'll have to learn first how to handle the boat."

Приятнее всего мне было бы, перевозчик, если бы ты дал мне какой-нибудь старый фартук и взял бы к себе помощником, вернее, учеником, так как я должен еще научиться, как управлять лодкой.

For a long time, the ferryman looked at the stranger, searching. "Now I recognise you," he finally said. "At one time, you've slept in my hut, this was a long time ago, possibly more than twenty years ago, and you've been ferried across the river by me, and we parted like good friends.

Долго и пытливо вглядывался перевозчик в лицо чужого. - Теперь я узнаю тебя, - сказал он наконец. - Когда-то ты ночевал в моей хижине. Давно уж это было - пожалуй, больше двух десятков лет тому назад. Я перевез тебя через реку, и мы распрощались, как добрые друзья.

Haven't you've been a Samana?

Помнится, ты был тогда саманой?

I can't think of your name any more."

Но твоего имени я не могу припомнить.

"My name is Siddhartha, and I was a Samana, when you've last seen me."

- Меня зовут Сиддхартхой и я был саманой, когда ты видел меня в последний раз.

"So be welcome, Siddhartha.

- Добро пожаловать, Сиддхартха!

My name is Vasudeva.

Меня зовут Васудева.

You will, so I hope, be my guest today as well and sleep in my hut, and tell me, where you're coming from and why these beautiful clothes are such a nuisance to you."

Ты и сегодня, надеюсь, будешь моим гостем и проведешь ночь в моей хижине. Ты расскажешь мне, откуда ты идешь и почему твое прекрасное платье так надоело тебе.

They had reached the middle of the river, and Vasudeva pushed the oar with more strength, in order to overcome the current.

Они выехали на средину реки, и Васудева сильнее приналег на весла, чтобы справиться с течением.

He worked calmly, his eyes fixed in on the front of the boat, with brawny arms.

Спокойно работал он своими сильными руками, следя за острым концом лодки.

Siddhartha sat and watched him, and remembered, how once before, on that last day of his time as a Samana, love for this man had stirred in his heart.

Сиддхартха сидел, глядел, как он работает, и вспоминал, как уже тогда, в последний день своей жизни аскета-саманы, в его сердце зародилась любовь к этому человеку.

Gratefully, he accepted Vasudeva's invitation.

Он принял с благодарностью его предложение.

When they had reached the bank, he helped him to tie the boat to the stakes; after this, the ferryman asked him to enter the hut, offered him bread and water, and Siddhartha ate with eager pleasure, and also ate with eager pleasure of the mango fruits, Vasudeva offered him.

Когда они причалили к берегу, он помог ему привязать лодку к колышку, после чего перевозчик пригласил его войти в хижину, предложил ему хлеба, воды и плодов манго, и Сиддхартха поел всего с наслаждением.

Afterwards, it was almost the time of the sunset, they sat on a log by the bank, and Siddhartha told the ferryman about where he originally came from and about his life, as he had seen it before his eyes today, in that hour of despair.

Потом - солнце близилось уже к закату - они сели на древесный пень у берега, и Сиддхартха рассказал перевозчику о своем происхождении и своей жизни - изобразив ее в том самом свете, в каком он видел ее сегодня в час отчаяния.

Until late at night, lasted his tale.

До поздней ночи длился его рассказ.

Vasudeva listened with great attention.

Васудева слушал с глубоким вниманием.

Listening carefully, he let everything enter his mind, birthplace and childhood, all that learning, all that searching, all joy, all distress.

Все он выслушал с одинаковым интересом: о происхождении и детстве Сиддхартхи, о годах учения и исканий, о радостях и горестях.

This was among the ferryman's virtues one of the greatest: like only a few, he knew how to listen.

Это было, между прочим, одним из главных достоинств перевозчика - он умел слушать, как редко кто умеет.

Without him having spoken a word, the speaker sensed how Vasudeva let his words enter his mind, quiet, open, waiting, how he did not lose a single one, awaited not a single one with impatience, did not add his praise or rebuke, was just listening.

Хотя он не произносил ни слова, но рассказчик все время чувствовал, как Васудева вбирает в себя его слова - тихо, откровенно, терпеливо, не теряя ни одного слова, не проявляя нетерпения, не прерывая ни похвалой, ни порицанием.

Siddhartha felt, what a happy fortune it is, to confess to such a listener, to bury in his heart his own life, his own search, his own suffering.

Сиддхартха чувствовал, какое это счастье -исповедаться перед таким слушателем, раскрыть перед ним всю свою жизнь, все свои искания, все свои страдания.

But in the end of Siddhartha's tale, when he spoke of the tree by the river, and of his deep fall, of the holy Om, and how he had felt such a love for the river after his slumber, the ferryman listened with twice the attention, entirely and completely absorbed by it, with his eyes closed.

Но к концу повествования, когда Сиддхартха заговорил о дереве на берегу реки, о своем глубоком падении, о священном Ом и о том, как, проснувшись, он почувствовал такую сильную любовь к реке, внимание перевозчика, казалось, удвоилось: он был всецело захвачен рассказом и слушал его с закрытыми глазами.

But when Siddhartha fell silent, and a long silence had occurred, then Vasudeva said:

Когда же Сиддхартха смолк, и наступила продолжительная тишина, Васудева сказал:

"It is as I thought.

- Так я и думал!

The river has spoken to you.

Река заговорила с тобой.

It is your friend as well, it speaks to you as well.

И тебе она друг, и тебе она говорит.

That is good, that is very good.

Это хорошо, очень хорошо.

Stay with me, Siddhartha, my friend.

Оставайся со мной, Сиддхартха, друг мой.

I used to have a wife, her bed was next to mine, but she has died a long time ago, for a long time, I have lived alone.

У меня когда-то была жена; ее ложе было рядом с моим. Но ее уже давно нет в живых, давно я уже живу один.

Now, you shall live with me, there is space and food for both."

Будь ты теперь моим товарищем - места и пищи хватит на двоих.

"I thank you," said Siddhartha, "I thank you and accept.

- Благодарю тебя, - ответил Сиддхартха, -благодарю и принимаю твое предложение.

And I also thank you for this, Vasudeva, for listening to me so well!

И за то благодарю тебя, Васудева, что ты так хорошо слушал меня.

These people are rare who know how to listen. And I did not meet a single one who knew it as well as you did.

Редко встречаются люди, умеющие слушать, а такого, как ты, слушателя, я не встретил ни разу.

I will also learn in this respect from you."

И в этом мне придется поучиться у тебя.

"You will learn it," spoke Vasudeva, "but not from me.

- Ты научишься этому, - сказал Васудева, - но не у меня.

The river has taught me to listen, from it you will learn it as well.

Я научился слушать от реки; и тебя она научит этому.

It knows everything, the river, everything can be learned from it.

Река все знает, у нее всему можно научиться.

See, you've already learned this from the water too, that it is good to strive downwards, to sink, to seek depth.

Смотри - одному уже тебя научила река - что хорошо стремиться вниз, спускаться, искать глубины.

The rich and elegant Siddhartha is becoming an oarsman's servant, the learned Brahman Siddhartha becomes a ferryman: this has also been told to you by the river.

Богатый и знатный Сиддхартха становится гребцом; ученый брахман Сиддхартха становится перевозчиком - ведь и это внушено тебе рекой.

You'll learn that other thing from it as well."

Она и другому тебя научит.

Quoth Siddhartha after a long pause: "What other thing, Vasudeva?"

- В чем это другое, Васудева? - сказал Сиддхартха после продолжительной паузы.

Vasudeva rose.

Васудева поднялся с места.

"It is late," he said, "let's go to sleep.

- Уже поздно, - сказал он, - пора идти спать.

I can't tell you that other thing, oh friend.

Я не могу тебе сказать, в чем это "другое", друг мой.

You'll learn it, or perhaps you know it already.

Ты узнаешь это сам, а, может быть, и уже знаешь.

See, I'm no learned man, I have no special skill in speaking, I also have no special skill in thinking.

Видишь ли ты, я не ученый, я не умею говорить, не умею также размышлять.

All I'm able to do is to listen and to be godly, I have learned nothing else.

Я умею только слушать и быть скромным -больше я ничему не научился.

If I was able to say and teach it, I might be a wise man, but like this I am only a ferryman, and it is my task to ferry people across the river.

Если бы я мог это объяснить другим, я, быть может, прослыл бы мудрецом. Но я только перевозчик и моя задача - перевозить людей через реку.

I have transported many, thousands; and to all of them, my river has been nothing but an obstacle on their travels.

Много народу перевез я на ту сторону, тысячи людей, но они все смотрели на мою реку, лишь как на помеху в пути.

They travelled to seek money and business, and for weddings, and on pilgrimages, and the river was obstructing their path, and the ferryman's job was to get them quickly across that obstacle.

Они отправлялись по делам и за деньгами, на свадьбы и на богомолье, река же преграждала им путь, и перевозчик на то и был тут, чтобы дать им возможность быстро преодолеть это препятствие.

But for some among thousands, a few, four or five, the river has stopped being an obstacle, they have heard its voice, they have listened to it, and the river has become sacred to them, as it has become sacred to me. Let's rest now, Siddhartha."

Только немногие из этих тысяч, весьма немногие -четверо или пятеро - перестали видеть в реке помеху - они услыхали ее голос, они прислушались к нему, и река стала для них священной, как и для меня.

Siddhartha stayed with the ferryman and learned to operate the boat, and when there was nothing to do at the ferry, he worked with Vasudeva in the rice-field, gathered wood, plucked the fruit off the banana-trees.

Сиддхартха остался у перевозчика и научился управлять лодкой, а если на перевозе нечего было делать, он работал вместе с Васудевой на рисовом поле, собирал дрова, срывал плоды с банановых деревьев.

He learned to build an oar, and learned to mend the boat, and to weave baskets, and was joyful because of everything he learned, and the days and months passed quickly.

Он научился делать весла, чинить лодку, плести корзины, радовался всякому приобретенному навыку, и время быстро пролетало для него.

But more than Vasudeva could teach him, he was taught by the river.

Но еще больше, чем у Васудевы, он учился у реки.

Incessantly, he learned from it. Most of all, he learned from it to listen, to pay close attention with a quiet heart, with a waiting, opened soul, without passion, without a wish, without judgement, without an opinion.

У нее он учился слушать - прислушиваться с тихим сердцем, с раскрытой, полной ожидания душой, без увлечения, без желания, без суждения и мнения.

In a friendly manner, he lived side by side with Vasudeva, and occasionally they exchanged some words, few and at length thought about words.

Его отношения с Васудевой были самые дружеские. От времени до времени они обменивались несколькими словами - немногими, но глубоко продуманными.

Vasudeva was no friend of words; rarely, Siddhartha succeeded in persuading him to speak. "Did you," so he asked him at one time, "did you too learn that secret from the river: that there is no time?"

Васудева был не словоохотлив. Редко Сиддхартхе удавалось вызвать его на разговор. - Ты также, -спросил он его однажды, - узнал от реки ту тайну, что время не существует?

Vasudeva's face was filled with a bright smile.

Лицо Васудевы просияло улыбкой.

"Yes, Siddhartha," he spoke. "It is this what you mean, isn't it: that the river is everywhere at once, at the source and at the mouth, at the waterfall, at the ferry, at the rapids, in the sea, in the mountains, everywhere at once, and that there is only the present time for it, not the shadow of the past, not the shadow of the future?"

- Да, Сиддхартха, - сказал он. - Ты хочешь сказать, что река одновременно находится в разных местах- у своего источника, и в устье, у водопада, у перевоза, у порогов, в море, в горах - везде в одно и то же время, и что для нее существует лишь настоящее - ни тени прошедшего, ни тени будущего?

"This it is," said Siddhartha. "And when I had learned it, I looked at my life, and it was also a river, and the boy Siddhartha was only separated from the man Siddhartha and from the old man Siddhartha by a shadow, not by something real.

- Ты верно понял меня, - ответил Сиддхартха. - И когда я познал это, то оглянулся на свою жизнь и увидел, что и жизнь моя похожа на реку, что мальчика Сиддхартху отделяют от мужа Сиддхартхи и старика Сиддхартхи только тени, а не реальные вещи.

Also, Siddhartha's previous births were no past, and his death and his return to Brahma was no future.

Точно так же и прежние воплощения Сиддхартхи не были прошедшими, а его смерть и возвращение к Брахме не представляют будущего.

Nothing was, nothing will be; everything is, everything has existence and is present."

Ничего не было, ничего не будет: все есть, все имеет реальность и настоящее.

Siddhartha spoke with ecstasy; deeply, this enlightenment had delighted him.

Сиддхартха говорил все это с восторгом - это снизошедшее на него откровение доставляло ему глубокое счастье.

Oh, was not all suffering time, were not all forms of tormenting oneself and being afraid time, was not everything hard, everything hostile in the world gone and overcome as soon as one had overcome time, as soon as time would have been put out of existence by one's thoughts?

Разве всякое страдание не существовало во времени, разве все душевные терзания и тревоги не были во времени? И разве все тяжелое, все враждебное в мире не исчезало, не оказывалось побежденным, как только человек побеждал время, как только он отрешался умом от времени?

In ecstatic delight, he had spoken, but Vasudeva smiled at him brightly and nodded in confirmation; silently he nodded, brushed his hand over Siddhartha's shoulder, turned back to his work.

Сиддхартха проговорил это с восторгом. Васудева же улыбнулся ему с сияющей улыбкой и кивнул утвердительно головой. Кивнул безмолвно, провел правой рукой по плечу Сиддхартхи и снова принялся за работу.

And once again, when the river had just increased its flow in the rainy season and made a powerful noise, then said Siddhartha:

В другой раз, когда река в период дождей вздулась и сильно шумела, Сиддхартха заметил:

"Isn't it so, oh friend, the river has many voices, very many voices?

- Не правда ли, друг, у реки много голосов, очень много?

Hasn't it the voice of a king, and of a warrior, and of a bull, and of a bird of the night, and of a woman giving birth, and of a sighing man, and a thousand other voices more?"

Ты не находишь, что у нее бывает то голос царя или воина, то голос быка или ночной птицы, то голос, напоминающий крик женщины во время родов или вздохи несчастного, и еще тысячи других голосов?

"So it is," Vasudeva nodded, "all voices of the creatures are in its voice."

- Это верно, - кивнул головой Васудева, - все голоса в мире заключены в голосе реки.

"And do you know," Siddhartha continued, "what word it speaks, when you succeed in hearing all of its ten thousand voices at once?"

- И знаешь, - продолжал Сиддхартха, - какое слово она произносит, когда тебе удается услышать одновременно все ее десять тысяч голосов?

Happily, Vasudeva's face was smiling, he bent over to Siddhartha and spoke the holy Om into his ear.

Со счастливой улыбкой Васудева склонился к Сиддхартхе и шепнул ему на ухо священное слово Ом.

And this had been the very thing which Siddhartha had also been hearing.

Его-то именно и расслышал Сиддхартха в шуме реки.

And time after time, his smile became more similar to the ferryman's, became almost just as bright, almost just as throughly glowing with bliss, just as shining out of thousand small wrinkles, just as alike to a child's, just as alike to an old man's.

И со дня на день улыбка последнего становилась все более похожей на улыбку перевозчика, становилась почти такой же сияющей, почти столь же светилась счастьем; так же, как и у Васудевы, она светилась в тысяче морщинок, была такая же детская и такая же старческая.

Many travellers, seeing the two ferrymen, thought they were brothers.

Многие проезжие, видя обоих перевозчиков, принимали их за братьев.

Often, they sat in the evening together by the bank on the log, said nothing and both listened to the water, which was no water to them, but the voice of life, the voice of what exists, of what is eternally taking shape.

Часто, по вечерам, они сидели рядом на пне у берега и молча прислушивались к шуму воды, который был для них не простым шумом, а голосом жизни, голосом сущего, вечно образующегося вновь.

And it happened from time to time that both, when listening to the river, thought of the same things, of a conversation from the day before yesterday, of one of their travellers, the face and fate of whom had occupied their thoughts, of death, of their childhood, and that they both in the same moment, when the river had been saying something good to them, looked at each other, both thinking precisely the same thing, both delighted about the same answer to the same question.

И подчас случалось, что оба, слушая реку, одновременно думали об одном и том же: о недавнем разговоре, об одном из проезжих, заинтересовавшем их своей наружностью или судьбой, о смерти, о своем детстве, и оба они, если река говорила им что-нибудь хорошее, одновременно взглядывали друг на друга с одной и той же мыслью, одинаково осчастливленные одинаковым ответом на один и тот же вопрос.

There was something about this ferry and the two ferrymen which was transmitted to others, which many of the travellers felt.

От этого перевоза и от обоих перевозчиков исходило что-то особенное, и оно ощущалось многими из проезжих.

It happened occasionally that a traveller, after having looked at the face of one of the ferrymen, started to tell the story of his life, told about pains, confessed evil things, asked for comfort and advice.

Случалось иногда, что проезжий, взглянув в лицо одного из перевозчиков, начинал вдруг рассказывать про свою жизнь, про свое горе, сознавался в содеянном зле, просил утешения и совета.

It happened occasionally that someone asked for permission to stay for a night with them to listen to the river.

Случалось, что иной просил позволения провести у них вечер, чтобы слушать реку.

It also happened that curious people came, who had been told that there were two wise men, or sorcerers, or holy men living by that ferry.

Случалось также, что к ним приходили любопытные, прослышавшие, что у этого перевоза живут двое мудрецов, или волшебников, или святых.

The curious people asked many questions, but they got no answers, and they found neither sorcerers nor wise men, they only found two friendly little old men, who seemed to be mute and to have become a bit strange and gaga.

Любопытные забрасывали их вопросами, но не получая ответов, приходили к заключению, что тут нет никаких волшебников или мудрецов, а просто два приветливых старичка, казавшиеся немыми, немного странные и придурковатые.

And the curious people laughed and were discussing how foolishly and gullibly the common people were spreading such empty rumours.

И любопытные смеялись и толковали между собою о том, до чего глупы и легковерны те, которые распространяют подобные слухи.

The years passed by, and nobody counted them.

Годы уходили и никто не считал их.

Then, at one time, monks came by on a pilgrimage, followers of Gotama, the Buddha, who were asking to be ferried across the river, and by them the ferrymen were told that they were most hurriedly walking back to their great teacher, for the news had spread the exalted one was deadly sick and would soon die his last human death, in order to become one with the salvation.

Но вот однажды пришли монахи, последователи Гаутамы Будды, и просили перевезти их через реку. От них перевозчики узнали, что они спешат к своему великому учителю, так как распространилась весть, что Возвышенный опасно болен и скоро в последний раз умрет человеческой смертью, дабы достигнуть окончательного искупления.

It was not long, until a new flock of monks came along on their pilgrimage, and another one, and the monks as well as most of the other travellers and people walking through the land spoke of nothing else than of Gotama and his impending death.

В скором времени пришла новая партия монахов, потом еще одна. Все они, как и большинство проезжих и стpанников, не говорили ни о чем ином, как о Гаутаме и его близкой кончине.

And as people are flocking from everywhere and from all sides, when they are going to war or to the coronation of a king, and are gathering like ants in droves, thus they flocked, like being drawn on by a magic spell, to where the great Buddha was awaiting his death, where the huge event was to take place and the great perfected one of an era was to become one with the glory.

И подобно тому, как при известии о военном походе или предстоящем венчании какого-нибудь царя со всех сторон стекаются люди и собираются в кучи, подобно муравьям, так точно, словно привлеченные чарами, стекались монахи туда, где великий Будда ждал смерти, где должно было совершиться событие неизмеримой важности, где великий Совершенный того века должен был почить в блаженстве.

Often, Siddhartha thought in those days of the dying wise man, the great teacher, whose voice had admonished nations and had awoken hundreds of thousands, whose voice he had also once heard, whose holy face he had also once seen with respect.

Много думал за это время Сиддхартха об умирающем мудреце, о великом учителе, чей голос поучал народы и пробудил сотни тысяч людей, чей голос и он когда-то слышал, на чье святое лицо и он когда-то взирал с благоговением.

Kindly, he thought of him, saw his path to perfection before his eyes, and remembered with a smile those words which he had once, as a young man, said to him, the exalted one.

С хорошим чувством вспоминал он о том времени, представлял себе пройденный учителем путь к совершенству и с улыбкой вспоминал слова, с которыми он, молодой человек, обратился к Возвышенному.

They had been, so it seemed to him, proud and precocious words; with a smile, he remembered them.

То были гордые, не по годам рассудительные слова, - думал он с улыбкой.

For a long time he knew that there was nothing standing between Gotama and him any more, though he was still unable to accept his teachings.

Давно уже он сознавал, что его ничто не разделяет с Гаутамой, хотя учения его он принять не мог.

No, there was no teaching a truly searching person, someone who truly wanted to find, could accept.

Да и никакого вообще учения не может принять истинно ищущий, истинно желающий найти.

But he who had found, he could approve of any teachings, every path, every goal, there was nothing standing between him and all the other thousand any more who lived in that what is eternal, who breathed what is divine.

Тот же, кто нашел, тот может признать любое учение, любой путь, любую цель - его ничто более не отделяет от тысячи других, живущих в Вечном, вдыхающих в себя Божественное.

On one of these days, when so many went on a pilgrimage to the dying Buddha, Kamala also went to him, who used to be the most beautiful of the courtesans.

В один из тех дней, когда так много народу совершало паломничество к умирающему Будде, к нему отправилась и Камала, когда-то прекраснейшая из куртизанок.

A long time ago, she had retired from her previous life, had given her garden to the monks of Gotama as a gift, had taken her refuge in the teachings, was among the friends and benefactors of the pilgrims. Together with Siddhartha the boy, her son, she had gone on her way due to the news of the near death of Gotama, in simple clothes, on foot.

Давно уже она оставила прежнюю жизнь. Она подарила свой сад монахам Г аутамы, приняла его учение и стала одной из тех, которые возлагали на себя заботу и попечение о странниках, услыхав о близкой смерти Г аутамы, она тотчас же вместе со своим мальчиком Сиддхартхой пустилась в путь.

With her little son, she was travelling by the river; but the boy had soon grown tired, desired to go back home, desired to rest, desired to eat, became disobedient and started whining.

Пешком, одетая в простое платье, она шла со своим маленьким сыном по течению реки; но мальчик скоро утомился и проголодался; ему захотелось вернуться домой, и он стал капризничать и хныкать.

Kamala often had to take a rest with him, he was accustomed to having his way against her, she had to feed him, had to comfort him, had to scold him.

Камала из-за него должна была часто останавливаться, чтобы дать ему отдохнуть, чтобы покормить его или пожурить. Мальчик привык настаивать на своем.

He did not comprehend why he had to to go on this exhausting and sad pilgrimage with his mother, to an unknown place, to a stranger, who was holy and about to die.

Он не понимал, зачем ему надо вместе с матерью совершать такое тяжелое и скучное паломничество, отправляться в незнакомое место, к чужому человеку, который был святым и собирался умереть.

So what if he died, how did this concern the boy?

Пусть себе умирает - ему-то, Сиддхартхе, какое до этого дело?

The pilgrims were getting close to Vasudeva's ferry, when little Siddhartha once again forced his mother to rest.

Паломники были уже недалеко от перевоза Васудевы, когда маленький Сиддхартха снова заставил мать сделать привал для отдыха.

She, Kamala herself, had also become tired, and while the boy was chewing a banana, she crouched down on the ground, closed her eyes a bit, and rested.

Камала, впрочем, и сама уже утомилась, и в то время, как мальчик кушал банан, она опустилась на землю, полузакрыла глаза и предалась отдыху.

But suddenly, she uttered a wailing scream, the boy looked at her in fear and saw her face having grown pale from horror; and from under her dress, a small, black snake fled, by which Kamala had been bitten.

Вдруг она испустила жалобный крик. Мальчик с испугом взглянул на мать, увидел ее побледневшее от ужаса лицо и выползавшую из-под ее платья маленькую черную змею, ужалившую Камалу.

Hurriedly, they now both ran along the path, in order to reach people, and got near to the ferry, there Kamala collapsed, and was not able to go any further.

Тотчас же оба бросились бежать по дороге, чтобы встретить людей. Они уже почти достигли перевоза, когда Камала свалилась, уже не силах идти дальше.

But the boy started crying miserably, only interrupting it to kiss and hug his mother, and she also joined his loud screams for help, until the sound reached Vasudeva's ears, who stood at the ferry.

Мальчик стал кричать и плакать, поминутно целуя и обнимая мать; та также стала громко звать на помощь, пока эти крики не были услышаны Васудевой, стоявшим у перевоза.

Quickly, he came walking, took the woman on his arms, carried her into the boat, the boy ran along, and soon they all reached the hut, were Siddhartha stood by the stove and was just lighting the fire.

Прибежав на место, он взял женщину на руки и отнес в лодку; мальчик последовал за ним, и скоро все пришли в хижину, где Сиддхартха стоял у очага, разводя огонь.

He looked up and first saw the boy's face, which wondrously reminded him of something, like a warning to remember something he had forgotten.

Он поднял глаза и прежде всего увидел лицо мальчика, показавшееся ему странно знакомым, напоминающим что-то забытое.

Then he saw Kamala, whom he instantly recognised, though she lay unconscious in the ferryman's arms, and now he knew that it was his own son, whose face had been such a warning reminder to him, and the heart stirred in his chest.

Потом увидел Камалу и тотчас же узнал ее, хотя она и лежала без чувств на руках перевозчика. И тогда он понял, что этот мальчик со столь знакомым ему обликом - его родной сын, и сердце у него затрепетало в груди.

Kamala's wound was washed, but had already turned black and her body was swollen, she was made to drink a healing potion.

Рану обмыли, но она уже успела почернеть и кожа вздулась.

Her consciousness returned, she lay on Siddhartha's bed in the hut and bent over her stood Siddhartha, who used to love her so much.

Камале влили в рот лекарство, и она очнулась. Она лежала на ложе Сиддхартхи, в хижине, а над ней склонился человек, который когда-то так сильно любил ее.

It seemed like a dream to her; with a smile, she looked at her friend's face; just slowly she, realized her situation, remembered the bite, called timidly for the boy. "He's with you, don't worry," said Siddhartha.

Ей показалось, что она видит все это во сне. С улыбкой глядела она в лицо друга, но понемногу пришла в себя, вспомнила об укусе и с тревогой спросила о мальчике. - Он тут, не беспокойся! -сказал Сиддхартха.

Kamala looked into his eyes.

Камала взглянула ему в глаза.

She spoke with a heavy tongue, paralysed by the poison.

Она с трудом ворочала языком, парализованным ядом.

"You've become old, my dear," she said, "you've become gray.

- Ты постарел, милый, - сказала она, - ты совсем седой.

But you are like the young Samana, who at one time came without clothes, with dusty feet, to me into the garden.

Но ты похож на того молодого саману, который когда-то, почти нагишом, с запыленными ногами, пришел ко мне в сад.

You are much more like him, than you were like him at that time when you had left me and Kamaswami.

Ты теперь походишь на него гораздо больше, чем тогда, когда ты покинул меня и Камасвами.

In the eyes, you're like him, Siddhartha.

Глазами ты похож на него, Сиддхартха.

Alas, I have also grown old, old-could you still recognise me?"

Увы, и я постарела, очень постарела. Ты узнал меня все-таки?

Siddhartha smiled:

Сиддхартха улыбнулся:

"Instantly, I recognised you, Kamala, my dear."

- Я тотчас же узнал тебя, милая Камала.

Kamala pointed to her boy and said: "Did you recognise him as well? He is your son."

- А его ты узнал? - сказал она, указывая на мальчика. - Это твой сын.

Her eyes became confused and fell shut.

Глаза ее приняли блуждающее выражение и скоро закрылись.

The boy wept, Siddhartha took him on his knees, let him weep, petted his hair, and at the sight of the child's face, a Brahman prayer came to his mind, which he had learned a long time ago, when he had been a little boy himself.

Мальчик заплакал. Сиддхартха взял его на колени, дал ему поплакать, гладил ему волосы и, глядя на это детское лицо, вспомнил одну из брахманских молитв, которую заучил когда-то, когда сам был маленьким мальчиком.

Slowly, with a singing voice, he started to speak; from his past and childhood, the words came flowing to him.

Медленно, нараспев, он стал произносить ее вслух, слова сами собою всплывали в его памяти.

And with that singsong, the boy became calm, was only now and then uttering a sob and fell asleep.

И под его напев мальчик успокоился, перестал плакать и, только изредка всхлипывая, заснул на его коленях.

Siddhartha placed him on Vasudeva's bed.

Сиддхартха положил его на постель Васудевы.

Vasudeva stood by the stove and cooked rice.

Последний стоял у очага и варил рис.

Siddhartha gave him a look, which he returned with a smile.

Сиддхартха кинул ему взгляд, на который тот ответил улыбкой.

"She'll die," Siddhartha said quietly.

- Она умрет, - шепотом сказал Сиддхартха.

Vasudeva nodded; over his friendly face ran the light of the stove's fire.

Васудева кивнул головой. По его приветливому лицу пробегал отблеск горевшего на очаге огня.

Once again, Kamala returned to consciousness.

Еще один раз Камала пришла в сознание.

Pain distorted her face, Siddhartha's eyes read the suffering on her mouth, on her pale cheeks.

Лицо ее исказилось болью. Сиддхартха читал ее страдания на ее губах, на побледневших щеках.

Quietly, he read it, attentively, waiting, his mind becoming one with her suffering.

Тихо читал он их, не спуская глаз, и ждал, погруженный в ее страдания.

Kamala felt it, her gaze sought his eyes.

Камала почувствовала это, и глазами искала взгляда.

Looking at him, she said:

Уловив его, она проговорила:

"Now I see that your eyes have changed as well. They've become completely different.

- Теперь я вижу, что и глаза твои изменились: они теперь совсем иные.

By what do I still recognise that you're Siddhartha?

Почему же я, однако, узнаю, что ты Сиддхартха?

It's you, and it's not you."

Это ты и как будто не ты.

Siddhartha said nothing, quietly his eyes looked at hers.

Сиддхартха не отвечал. Глаза его безмолвно глядели в ее глаза.

"You have achieved it?" she asked. "You have found peace?"

- Ты достиг своей цели? - спросила она. - Ты обрел мир?

He smiled and placed his hand on hers.

Он улыбнулся и положил свою руку на ее руку.

"I'm seeing it," she said, "I'm seeing it.

- Я вижу, - сказала она. - Я вижу это.

I too will find peace."

И я обрету мир.

"You have found it," Siddhartha spoke in a whisper.

- Ты обрела его, - шепотом проговорил Сиддхартха.

Kamala never stopped looking into his eyes.

Камала продолжала, не отрываясь, глядеть ему в глаза.

She thought about her pilgrimage to Gotama, which wanted to take, in order to see the face of the perfected one, to breathe his peace, and she thought that she had now found him in his place, and that it was good, just as good, as if she had seen the other one.

Она думала о том, что вот она шла к Гаутаме, чтобы увидеть лицо Совершенного, чтобы подышать исходящим от него миром, а вместо того нашла Сиддхартху, и что это так же хорошо, как если бы она видела самого Гаутаму.

She wanted to tell this to him, but the tongue no longer obeyed her will.

Она хотела сказать это Сиддхартхе. Но язык уже не повиновался ей.

Without speaking, she looked at him, and he saw the life fading from her eyes.

Молча глядела она на Сиддхартху, и он видел по ее глазам, что жизнь в ней угасает.

When the final pain filled her eyes and made them grow dim, when the final shiver ran through her limbs, his finger closed her eyelids.

Когда взгляд ее в последний раз выразил страдание и потух, когда последняя судорога пробежала по ее телу, Сиддхартха сам закрыл ей глаза.

For a long time, he sat and looked at her peacefully dead face.

Долго сидел он и глядел на ее точно заснувшее лицо.

For a long time, he observed her mouth, her old, tired mouth, with those lips, which had become thin, and he remembered, that he used to, in the spring of his years, compare this mouth with a freshly cracked fig.

Долго созерцал он ее рот, ее старый усталый рот со сжатыми губами и вспомнил, что когда-то, в весну своей жизни, сравнил этот рот с только что раскрывшейся смоквой.

For a long time, he sat, read in the pale face, in the tired wrinkles, filled himself with this sight, saw his own face lying in the same manner, just as white, just as quenched out, and saw at the same time his face and hers being young, with red lips, with fiery eyes, and the feeling of this both being present and at the same time real, the feeling of eternity, completely filled every aspect of his being.

Долго сидел он, читал в бледном лице, в его усталых складках, впитывал в себя черты покойной, видел себя самого лежащим в таком же положении, таким же побелевшим и угасшим и в то же самое время видел и свое, и ее лицо молодыми, с алыми губами, с горящими глазами, и его всецело охватило чувство одновременности настоящего и прошлого, чувство вечности.

Deeply he felt, more deeply than ever before, in this hour, the indestructibility of every life, the eternity of every moment.

Глубоко, глубже, чем когда-либо, он почувствовал в этот час неуничтожаемость всякой жизни, вечность каждого мгновения.

When he rose, Vasudeva had prepared rice for him.

Когда он поднялся с места, Васудева предложил ему при готовленного им рису.

But Siddhartha did not eat.

Но Сиддхартха отказался.

In the stable, where their goat stood, the two old men prepared beds of straw for themselves, and Vasudeva lay himself down to sleep.

В сарае, где помещалась их коза, оба старика устроили себе постель на соломе, и Васудева лег спать.

But Siddhartha went outside and sat this night before the hut, listening to the river, surrounded by the past, touched and encircled by all times of his life at the same time.

Сиддхартха же вышел и просидел всю ночь перед хижиной, прислушиваясь к шуму реки, окруженный волнами прошлого, в одно и то же время переживая все периоды своей жизни.

But occasionally, he rose, stepped to the door of the hut and listened, whether the boy was sleeping.

От времени до времени он вставал, подходил к дверям и прислушивался, спит ли мальчик.

Early in the morning, even before the sun could be seen, Vasudeva came out of the stable and walked over to his friend.

Рано утром, еще до восхода солнца, Васудева вышел из сарая и подошел к своему другу:

"You haven't slept," he said.

-Ты не спал? - сказал он.

"No, Vasudeva.

- Нет, Васудева.

I sat here, I was listening to the river.

Я сидел тут и слушал реку.

A lot it has told me, deeply it has filled me with the healing thought, with the thought of oneness."

Многое она мне сказала, глубоко проникся я благодаря ей спасительной мыслью - мыслью о единстве.

"You've experienced suffering, Siddhartha, but I see: no sadness has entered your heart."

- Тебя постигло горе, Сиддхартха, но я вижу -скорбь не проникла в твое сердце.

"No, my dear, how should I be sad?

- Нет, милый, как могу я печалиться?

I, who have been rich and happy, have become even richer and happier now.

Я, и без того богатый и счастливый, стал теперь еще богаче и счастливее.

My son has been given to me."

Я получил в подарок своего сына.

"Your son shall be welcome to me as well.

-И я рад появлению твоего сына.

But now, Siddhartha, let's get to work, there is much to be done.

Но теперь, Сиддхартха, нам надо приняться за дело - работы много.

Kamala has died on the same bed, on which my wife had died a long time ago.

Камала умерла на том самом ложе, на котором когда-то умерла моя жена.

Let us also build Kamala's funeral pile on the same hill on which I had then built my wife's funeral pile."

И костер для Камалы мы соорудим на том же холме, на котором когда-то я воздвиг костер для жены.

While the boy was still asleep, they built the funeral pile.

Пока мальчик спал, костер был готов.

THE SON

СЫН

Timid and weeping, the boy had attended his mother's funeral; gloomy and shy, he had listened to Siddhartha, who greeted him as his son and welcomed him at his place in Vasudeva's hut.

Со страхом и слезами мальчик присутствовал при погребении матери. С испуганным и угрюмым видом он слушал Сиддхартху, когда тот назвал его своим сыном и приветствовал его появление в хижине Васудевы.

Pale, he sat for many days by the hill of the dead, did not want to eat, gave no open look, did not open his heart, met his fate with resistance and denial.

Целыми днями он просиживал, бледный, на могильном холме, едва дотрагивался до пищи, отворачивал свой взгляд от отца, закрывал для него свое сердце, всем видом своим и поведением протестуя против постигшей его судьбы.

Siddhartha spared him and let him do as he pleased, he honoured his mourning.

Сиддхартха снисходительно относился ко всем выходкам мальчика. Он уважал его печаль.

Siddhartha understood that his son did not know him, that he could not love him like a father.

Он понимал, что он еще чужой для сына, что тот не может любить его, как отца.

Slowly, he also saw and understood that the eleven-year-old was a pampered boy, a mother's boy, and that he had grown up in the habits of rich people, accustomed to finer food, to a soft bed, accustomed to giving orders to servants.

Мало-помалу он заметил, что одиннадцатилетний мальчик - избалованный маменькин сынок, выросший в богатстве, привыкший к тонким кушаньям, к мягкой постели, к покорности слуг.

Siddhartha understood that the mourning, pampered child could not suddenly and willingly be content with a life among strangers and in poverty.

Сиддхартха понял, что опечаленный утратой, избалованный мальчик не может сразу и добровольно примириться с жизнью в такой чуждой и бедной ему обстановке.

He did not force him, he did many a chore for him, always picked the best piece of the meal for him. Slowly, he hoped to win him over, by friendly patience.

Он поэтому не принуждал его ни к чему, делал за него многие работы, выбирал для него самый лучший кусок, утешая себя надеждой, что понемногу, лаской и терпением, приобретет его любовь.

Rich and happy, he had called himself, when the boy had come to him.

Богатым и счастливым называл он себя, когда нашел сына.

Since time had passed on in the meantime, and the boy remained a stranger and in a gloomy disposition, since he displayed a proud and stubbornly disobedient heart, did not want to do any work, did not pay his respect to the old men, stole from Vasudeva's fruit-trees, then Siddhartha began to understand that his son had not brought him happiness and peace, but suffering and worry.

Но время шло, а мальчик по-прежнему оставался чуждым и мрачным, обнаруживал гордое строптивое сердце, не хотел ничего делать, был непочтителен со стариками, опустошал плодовые деревья Васудевы. И Сиддхартха начал понимать, что сын принес ему не счастье и мир, а горе и заботу.

But he loved him, and he preferred the suffering and worries of love over happiness and joy without the boy.

Но он любил сына, и милее ему были горе и забота, внушаемые любовью, чем счастье и радость, но без мальчика.

Since young Siddhartha was in the hut, the old men had split the work.

С тех пор, как молодой Сиддхартха жил вместе с ними, оба старика поделили между собой работу.

Vasudeva had again taken on the job of the ferryman all by himself, and Siddhartha, in order to be with his son, did the work in the hut and the field.

Васудева стал один справляться с перевозом, а Сиддхартха, чтобы не отлучаться от сына, принял на себя все домашние и полевые работы.

For a long time, for long months, Siddhartha waited for his son to understand him, to accept his love, to perhaps reciprocate it.

Долгое время, долгие месяцы ждал Сиддхартха, что сын наконец поймет его, примет его любовь, -быть может, ответит взаимностью.

For long months, Vasudeva waited, watching, waited and said nothing.

Долгие месяцы ждал и Васудева, молчал и не вмешивался.

One day, when Siddhartha the younger had once again tormented his father very much with spite and an unsteadiness in his wishes and had broken both of his rice-bowls, Vasudeva took in the evening his friend aside and talked to him.

Но однажды вечером, после того, как Сиддхартха-мальчик снова измучил отца своими капризами и упрямством, причем умышленно разбил обе имевшиеся в хижине миски для риса, он отвел своего друга в сторону и заговорил с ним о сыне.

"Pardon me." he said, "from a friendly heart, I'm talking to you.

- Прости, - сказал он, - но моя дружба к тебе не позволяет мне больше молчать.

I'm seeing that you are tormenting yourself, I'm seeing that you're in grief.

Я вижу, что тебя мучает, вижу, какое у тебя горе.

Your son, my dear, is worrying you, and he is also worrying me.

Твой сын, милый, причиняет тебе заботу, да и мне также.

That young bird is accustomed to a different life, to a different nest.

Не к такой жизни, не к такому гнезду привыкла птичка.

He has not, like you, ran away from riches and the city, being disgusted and fed up with it; against his will, he had to leave all this behind.

Ты отказался от города и богатства из пресыщения и отвращения, он же против воли должен был покинуть все это.

I asked the river, oh friend, many times I have asked it.

Я спрашивал реку, друг мой, много раз спрашивал ее.

But the river laughs, it laughs at me, it laughs at you and me, and is shaking with laughter at out foolishness.

Но река смеется - она смеется над нами обоими, над нашей глупостью.

Water wants to join water, youth wants to join youth, your son is not in the place where he can prosper.

Вода стремится к воде, молодость тянется к молодости. Твоему сыну здесь не место - ему нужна для правильного роста другая почва.

You too should ask the river; you too should listen to it!"

Спроси и ты реку, прислушайся и ты к тому, что она говорит.

Troubled, Siddhartha looked into his friendly face, in the many wrinkles of which there was incessant cheerfulness.

С горестью взглянул Сиддхартха на морщинистое лицо друга, всегда такое ясное и приветливое.

"How could I part with him?" he said quietly, ashamed. "Give me some more time, my dear!

- Но как могу я расстаться с ним? - сказал он тихо и сконфуженно. - Дай мне еще сроку, милый.

See, I'm fighting for him, I'm seeking to win his heart, with love and with friendly patience I intent to capture it.

Ведь я борюсь, я всеми силами стараюсь покорить его сердце; любовью и ласковым терпением я хочу полонить его.

One day, the river shall also talk to him, he also is called upon."

Пусть и он со временем научится понимать реку. И он из числа призванных.

Vasudeva's smile flourished more warmly.

Улыбка Васудевы расцвела еще теплее.

"Oh yes, he too is called upon, he too is of the eternal life.

- О да, - и он из призванных, и ему предстоит жизнь в вечности.

But do we, you and me, know what he is called upon to do, what path to take, what actions to perform, what pain to endure?

Но знаем ли мы - ты и я - к чему он призван, к какому пути, к каким делам, к каким страданиям?

Not a small one, his pain will be; after all, his heart is proud and hard, people like this have to suffer a lot, err a lot, do much injustice, burden themselves with much sin.

Немало ждет его в жизни страданий, ведь сердце у него гордое и суровое, много страданий, много ошибок, много несправедливостей выпадет на его долю, немало грехов он взвалит себе на плечи.

Tell me, my dear: you're not taking control of your son's upbringing?

Скажи мне, милый: ты ведь не воспитываешь твоего сына?

You don't force him?

Не неволишь его?

You don't beat him? You don't punish him?"

Не бьешь, не наказываешь?

"No, Vasudeva, I don't do anything of this."

- Нет, Васудева, я ничего подобного не делаю.

"I knew it.

- Знаю.

You don't force him, don't beat him, don't give him orders, because you know that 'soft' is stronger than 'hard', Water stronger than rocks, love stronger than force.

Ты его не неволишь, не бьешь, не приказываешь ему, так как знаешь, что мягкое крепче твердого, вода сильнее скалы, любовь сильнее насилья.

Very good, I praise you.

Прекрасно, я одобряю твой образ действий.

But aren't you mistaken in thinking that you wouldn't force him, wouldn't punish him?

Но не ошибаешься ли ты, полагая, что ты его не принуждаешь, не наказываешь?

Don't you shackle him with your love?

Разве ты не налагаешь на него цепей своей любовью?

Don't you make him feel inferior every day, and don't you make it even harder on him with your kindness and patience?

Не пристыжаешь его ежедневно, не подавляешь своей добротой и терпением?

Don't you force him, the arrogant and pampered boy, to live in a hut with two old banana-eaters, to whom even rice is a delicacy, whose thoughts can't be his, whose hearts are old and quiet and beats in a different pace than his?

Разве ты не вынуждаешь его, этого высокомерного и избалованного мальчика, жить в хижине в обществе двух стариков, питающихся бананами, считающих даже рис лакомством, в обществе людей, мысли которых не могут быть его мыслями, сердца которых стары, бьются тише и иначе, чем его сердце?

Isn't forced, isn't he punished by all this?"

Разве все это не является для него принуждением, наказанием?

Troubled, Siddhartha looked to the ground.

Пораженный Сиддхартха опустил глаза.

Quietly, he asked:

Потом тихо проговорил:

"What do you think should I do?"

- Что же, по-твоему, я должен делать?

Quoth Vasudeva:

И Васудева ответил:

"Bring him into the city, bring him into his mother's house, there'll still be servants around, give him to them.

- Отведи его обратно в город, верни в дом матери- там, наверно, еще остались прежние слуги.

And when there aren't any around any more, bring him to a teacher, not for the teachings' sake, but so that he shall be among other boys, and among girls, and in the world which is his own.

А если никого не осталось, то отведи его к учителю - не ради учения, но чтобы он попал в общество других мальчиков и девочек, чтобы он попал в тот круг, к которому принадлежал раньше.

Have you never thought of this?"

Тебе никогда не ^иходило это в голову?

"You're seeing into my heart," Siddhartha spoke sadly. "Often, I have thought of this.

- Ты видишь мое сердце насквозь, - печально произнес Сиддхартха. - Не раз я думал об этом.

But look, how shall I put him, who had no tender heart anyhow, into this world?

Но посуди - как могу я оставить его в этом мире, при его и без того не кроткой натуре?

Won't he become exuberant, won't he lose himself to pleasure and power, won't he repeat all of his father's mistakes, won't he perhaps get entirely lost in Sansara?"

Не станет ли он еще более своенравным, не увлечется ли наслаждениями и властью, не повторит ли он все ошибки своего отца? Кто знает, не погибнет ли он окончательно в сансаре?

Brightly, the ferryman's smile lit up; softly, he touched Siddhartha's arm and said:

Еще ярче засияла улыбка перевозчика. Он ласково дотронулся до руки Сиддхартхи и сказал:

"Ask the river about it, my friend!

- Спроси об этом у реки, друг.

Hear it laugh about it!

Послушай, как она будет смеяться над твоим вопросом.

Would you actually believe that you had committed your foolish acts in order to spare your son from committing them too?

Неужели ты серьезно полагаешь, что твои ошибки могут избавить твоего сына от подобных же ошибок?

And could you in any way protect your son from Sansara? How could you?

И каким способом ты можешь уберечь его от сансары?

By means of teachings, prayer, admonition?

Учением, молитвой, увещаниями?

My dear, have you entirely forgotten that story, that story containing so many lessons, that story about Siddhartha, a Brahman's son, which you once told me here on this very spot?

Милый, неужели ты совсем позабыл ту историю о сыне брахмана Сиддхартхе, которую ты когда-то рассказал мне на этом самом месте?

Who has kept the Samana Siddhartha safe from Sansara, from sin, from greed, from foolishness?

Кто уберег саману Сиддхартху от сансары, от греха, от алчности и безумства?

Were his father's religious devotion, his teachers warnings, his own knowledge, his own search able to keep him safe?

Разве уберегли его от всего этого благочестие отца, наставления учителей, его собственное знание, собственные искания?

Which father, which teacher had been able to protect him from living his life for himself, from soiling himself with life, from burdening himself with guilt, from drinking the bitter drink for himself, from finding his path for himself?

Какой отец, какой учитель мог помешать ему самому переживать свою жизнь, самому познакомиться со всей ее грязью, самому грешить, самому испить горькую чашу и самому же выйти на дорогу?

Would you think, my dear, anybody might perhaps be spared from taking this path?

Неужели ты, мой милый, думаешь, что кого-нибудь может миновать эта чаша?

That perhaps your little son would be spared, because you love him, because you would like to keep him from suffering and pain and disappointment?

И что таким исключением будет именно твой сыночек, потому что ты его любишь, потому что тебе так хотелось бы уберечь его от горя, страдания и разочарования?

But even if you would die ten times for him, you would not be able to take the slightest part of his destiny upon yourself."

Но хотя бы ты ради него претерпел смерть, тебе все же не удастся избавить его ни на йоту от ожидающей его участи.

Never before, Vasudeva had spoken so many words.

Никогда еще Васудева не говорил так долго.

Kindly, Siddhartha thanked him, went troubled into the hut, could not sleep for a long time.

Сиддхартха дружески поблагодарил его, горестно вошел в хижину и долго не находил сна.

Vasudeva had told him nothing, he had not already thought and known for himself.

Друг не сказал ему ничего такого, чего бы он сам не думал и не знал.

But this was a knowledge he could not act upon, stronger than the knowledge was his love for the boy, stronger was his tenderness, his fear to lose him.

Но это знание он не в состоянии был применить на деле. Сильнее этого знания была его любовь к мальчику, его нежность, его страх потерять сына.

Had he ever lost his heart so much to something, had he ever loved any person thus, thus blindly, thus sufferingly, thus unsuccessfully, and yet thus happily?

Разве случалось ему до такой степени отдавать кому-нибудь свое сердце, разве когда-нибудь случалось ему любить человека так слепо, с такой болью, не встречая взаимности и чувствуя себя все-таки счастливым этой любовью?

Siddhartha could not heed his friend's advice, he could not give up the boy.

Сиддхартха не мог последовать совету друга - он не в состоянии был расстаться с сыном.

He let the boy give him orders, he let him disregard him.

Он позволял мальчику командовать над ним, держать себя с ним непочтительно.

He said nothing and waited; daily, he began the mute struggle of friendliness, the silent war of patience.

Он молчал и ждал, каждый день начиная сызнова немую борьбу кротости, безмолвную войну терпения.

Vasudeva also said nothing and waited, friendly, knowing, patient.

Молчал и Васудева и ждал, приветливый, всепонимающий, долготерпеливый.

They were both masters of patience.

По части терпения оба не имели себе равных.

At one time, when the boy's face reminded him very much of Kamala, Siddhartha suddenly had to think of a line which Kamala a long time ago, in the days of their youth, had once said to him.

Однажды, когда лицо мальчика особенно сильно напоминало ему Камалу, Сиддхартха внезапно вспомнил слова, когда-то в дни молодости сказанные ему последней:

"You cannot love," she had said to him, and he had agreed with her and had compared himself with a star, while comparing the childlike people with falling leaves, and nevertheless he had also sensed an accusation in that line.

"Ты не способен любить", - сказала она ему - и он согласился и сравнил себя со звездой, а людей-детей - с падающими листьями. И все же в словах Камалы он почувствовал тогда упрек.

Indeed, he had never been able to lose or devote himself completely to another person, to forget himself, to commit foolish acts for the love of another person; never he had been able to do this, and this was, as it had seemed to him at that time, the great distinction which set him apart from the childlike people.

В самом деле, он никогда не мог всецело, до самозабвения, отдаться другому человеку, никогда не совершал ради другого безумств любви. Он считал себя совершенно неспособным на это, и в этой-то его неспособности - казалось ему тогда - и заключалось то большое различие, которое существовало между ним и людьми-детьми.

But now, since his son was here, now he, Siddhartha, had also become completely a childlike person, suffering for the sake of another person, loving another person, lost to a love, having become a fool on account of love.

Но теперь, с тех пор, как у него появился сын, и сам он, Сиддхартха, стал одним из последних; и он страдал из-за другого человека, любил другого человека, весь отдаваясь этой любви, совершал ради нее безрассудства.

Now he too felt, late, once in his lifetime, this strongest and strangest of all passions, suffered from it, suffered miserably, and was nevertheless in bliss, was nevertheless renewed in one respect, enriched by one thing.

Теперь и он наконец, хоть и поздно, испытал эту самую странную, самую могучую из всех страстей, страдал от нее, страдал мучительно, и все же чувствовал себя счастливым, словно в чем-то обновленным, словно чем-то обогащенным.

He did sense very well that this love, this blind love for his son, was a passion, something very human, that it was Sansara, a murky source, dark waters.

Конечно, он сознавал, что такая слепая любовь к сыну есть слабость, обыкновенная человеческая страсть, что и она - сансара, не совсем чистый источник, мутная вода.

Nevertheless, he felt at the same time, it was not worthless, it was necessary, came from the essence of his own being.

Но вместе с тем он чувствовал, что и такая любовь имеет свою ценность, что она даже необходима, как все вытекающее из глубины человеческого существа.

This pleasure also had to be atoned for, this pain also had to be endured, these foolish acts also had to be committed.

И эту жажду следовало утолить, и эти страдания надо было изведать, и такие безрассудства надо было совершить.

Through all this, the son let him commit his foolish acts, let him court for his affection, let him humiliate himself every day by giving in to his moods.

А сын между тем заставлял его совершать их одно за другим - он заставлял отца ухаживать за ним, смиряться перед его капризами.

This father had nothing which would have delighted him and nothing which he would have feared.

Этот отец не обладал ничем, что могло бы восхищать мальчика или внушать ему страх.

He was a good man, this father, a good, kind, soft man, perhaps a very devout man, perhaps a saint, all these there no attributes which could win the boy over.

Он был добряк, этот отец - добрый, ласковый, кроткий человек, быть может, очень благочестивый, быть может, даже святой. Но все это были такие качества, которые ничуть не пленяли мальчика.

He was bored by this father, who kept him prisoner here in this miserable hut of his, he was bored by him, and for him to answer every naughtiness with a smile, every insult with friendliness, every viciousness with kindness, this very thing was the hated trick of this old sneak.

Скучно было ему в обществе этого отца, державшего его, как в плену, в своей жалкой хижине. Надоел он ему смертельно, а то, что на каждую скверную проделку мальчика он отвечал улыбкой, на каждое обидное слово отзывался ласковым словом, на каждую злобную выходку отвечал добротой - это-то именно и представлялось ему самой ненавистной уловкой со стороны старого ханжи.

Much more the boy would have liked it if he had been threatened by him, if he had been abused by him.

Г ораздо приятнее было бы мальчику услышать от отца угрозы, претерпевать наказание.

A day came, when what young Siddhartha had on his mind came bursting forth, and he openly turned against his father.

Но наступил день, когда чувства молодого Сиддхартхи прорвались наружу, и он открыто выступил против отца.

The latter had given him a task, he had told him to gather brushwood.

Последний поручил ему набрать хвороста.

But the boy did not leave the hut, in stubborn disobedience and rage he stayed where he was, thumped on the ground with his feet, clenched his fists, and screamed in a powerful outburst his hatred and contempt into his father's face.

Но мальчик не пошел, а остался в хижине с дерзким и взбешенным видом, топнул ногой о землю, сжал кулаки и в неистовой вспышке бросил отцу прямо в лицо всю свою ненависть и презрение.

"Get the brushwood for yourself!" he shouted foaming at the mouth, "I'm not your servant.

- Сам ступай за своим хворостом! - крикнул он с яростью. - Я тебе не слуга.

I do know, that you won't hit me, you don't dare; I do know, that you constantly want to punish me and put me down with your religious devotion and your indulgence.

Я ведь знаю, почему ты меня не бьешь - ты не смеешь! Я знаю - своей всегдашней кротостью и снисходительностью ты хочешь только унизить меня - это твой способ наказания.

You want me to become like you, just as devout, just as soft, just as wise!

Ты хотел бы, чтобы я стал таким же мудрым.

But I, listen up, just to make you suffer, I rather want to become a highway-robber and murderer, and go to hell, than to become like you!

А я - так и знай - тебе назло я предпочту стать грабителем и разбойником и попасть в ад, чем стать таким, как ты.

I hate you, you're not my father, and if you've ten times been my mother's fornicator!"

Я ненавижу тебя. Ты не отец мне, хотя бы ты десять раз был любовником моей матери.

Rage and grief boiled over in him, foamed at the father in a hundred savage and evil words.

Гнев и горе так и душили его и вырывались в необузданных и злобных словах, направленных против отца.

Then the boy ran away and only returned late at night.

Потом он убежал и вернулся домой лишь поздно вечером.

But the next morning, he had disappeared.

Но на другое утро он окончательно исчез.

What had also disappeared was a small basket, woven out of bast of two colours, in which the ferrymen kept those copper and silver coins which they received as a fare.

Вместе с ним исчезла и маленькая сплетенная из двухцветной коры корзинка, в которой перевозчики хранили те медные и серебряные монеты, которые они получали как плату за перевоз.

The boat had also disappeared, Siddhartha saw it lying by the opposite bank.

Исчезла и лодка. Сиддхартха увидел ее лежащей на другом берегу.

The boy had ran away.

Мальчик бежал.

"I must follow him," said Siddhartha, who had been shivering with grief since those ranting speeches, the boy had made yesterday. "A child can't go through the forest all alone.

- Я должен пойти за ним, - сказал Сиддхартха, который после вчерашней сцены с мальчиком еще весь дрожал от горя. - Ребенку нельзя ходить одному через лес.

He'll perish.

Он погибнет.

We must build a raft, Vasudeva, to get over the water."

Мы должны соорудить плот, Васудева, чтобы переправиться через реку.

"We will build a raft," said Vasudeva, "to get our boat back, which the boy has taken away. But him, you shall let run along, my friend, he is no child any more, he knows how to get around.

- Мы построим плот, чтобы привести обратно лодку, похищенную мальчиком, - сказал Васудева. - А за ним гоняться не следует, мой друг. Он уже не ребенок, он сам за себя постоит.

He's looking for the path to the city, and he is right, don't forget that.

Он направился в город, и он прав - не забывай этого.

He's doing what you've failed to do yourself.

Он делает то, что тебе следовало сделать.

He's taking care of himself, he's taking his course.

Он сам заботится о себе, идет своей дорогой.

Alas, Siddhartha, I see you suffering, but you're suffering a pain at which one would like to laugh, at which you'll soon laugh for yourself."

Ах, Сиддхартха, я вижу, что ты страдаешь, но над такими страданиями следовало бы посмеяться. Да ты и сам скоро будешь смеяться над ними.

Siddhartha did not answer.

Сиддхартха ничего не ответил.

He already held the axe in his hands and began to make a raft of bamboo, and Vasudeva helped him to tied the canes together with ropes of grass.

Он уже взял в руки топор и начал сколачивать плот из бамбука, а Васудева помогал ему, связывая стволы сплетенной из трав бечевой.

Then they crossed over, drifted far off their course, pulled the raft upriver on the opposite bank.

Потом они переправились на ту сторону, и, так как их унесло вниз течением, то им пришлось тащить плот по берегу против течения.

"Why did you take the axe along?" asked Siddhartha.

- Зачем ты захватил топор? - спросил Сиддхартха.

Vasudeva said: "It might have been possible that the oar of our boat got lost."

- На случай, если весло пропало, - ответил Васудева.

But Siddhartha knew what his friend was thinking.

Но Сиддхартха понял, почему его друг захватил топор.

He thought, the boy would have thrown away or broken the oar in order to get even and in order to keep them from following him.

Он опасался, что мальчик забросил или сломал весло, чтобы отомстить и помешать им преследовать его.

And in fact, there was no oar left in the boat.

И в самом деле, в лодке весла не оказалось.

Vasudeva pointed to the bottom of the boat and looked at his friend with a smile, as if he wanted to say:

Васудева показал рукой на дно лодки и взглянул на друга с улыбкой, словно говоря:

"Don't you see what your son is trying to tell you?

"Разве ты не видишь, что тебе говорит твой сын?

Don't you see that he doesn't want to be followed?"

Разве не видишь, что он не хочет, чтобы его преследовали?"

But he did not say this in words. He started making a new oar.

Но он не сказал этого вслух, и принялся обтесывать новое весло.

But Siddhartha bid his farewell, to look for the run-away. Vasudeva did not stop him.

Сиддхартха же попрощался с ним, чтобы отправиться на поиски бежавшего, и Васудева не возражал.

When Siddhartha had already been walking through the forest for a long time, the thought occurred to him that his search was useless.

Но когда он успел уже пройти лесом значительное расстояние, у Сиддхартхи явилась мысль, что напрасны его поиски.

Either, so he thought, the boy was far ahead and had already reached the city, or, if he should still be on his way, he would conceal himself from him, the pursuer.

Либо, - подумал он, - мальчик уже далеко опередил его и теперь находится в городе, либо же, если он еще в лесу, то наверно будет прятаться от своего преследователя.

As he continued thinking, he also found that he, on his part, was not worried for his son, that he knew deep inside that he had neither perished nor was in any danger in the forest.

Продолжая размышлять, он пришел к сознанию, что он, в сущности, совсем не тревожится за сына, что он в глубине души знает, что тот не погиб, что ему в лесу не грозила никакая опасность.

Nevertheless, he ran without stopping, no longer to save him, just to satisfy his desire, just to perhaps see him one more time.

И все же он шел безостановочно - уже не для того, чтобы спасти мальчика, но из желания хоть раз еще повидать его.

And he ran up to just outside of the city.

Так он шел до самого города.

When, near the city, he reached a wide road, he stopped, by the entrance of the beautiful pleasure-garden, which used to belong to Kamala, where he had seen her for the first time in her sedan-chair.

Когда поблизости от города он вышел на большую дорогу, то остановился у входа в прекрасный парк, который когда-то принадлежал Камале и где он впервые увидел ее в носилках.

The past rose up in his soul, again he saw himself standing there, young, a bearded, naked Samana, the hair full of dust.

В душе его ожили воспоминания о том времени: он увидел себя таким, каким стоял тогда у входа -молодым, обросшим бородой, почти ничем не прикрытым саманой с запыленными волосами.

For a long time, Siddhartha stood there and looked through the open gate into the garden, seeing monks in yellow robes walking among the beautiful trees.

Долго стоял он и смотрел в открытые ворота сада, где монахи в желтых рясах расхаживали между прекрасными деревьями.

For a long time, he stood there, pondering, seeing images, listening to the story of his life.

Долго стоял он, погруженный в раздумье, созерцая картины прошлого, прислушиваясь к истории своей жизни.

For a long time, he stood there, looked at the monks, saw young Siddhartha in their place, saw young Kamala walking among the high trees.

Долго стоял он, глядя вслед монахам, но вместо них видел молодого Сиддхартху, видел молодую Камалу гуляющими под высокими деревьями.

Clearly, he saw himself being served food and drink by Kamala, receiving his first kiss from her, looking proudly and disdainfully back on his Brahmanism, beginning proudly and full of desire his worldly life.

Он с совершенной ясностью видел самого себя, видел, как его угощала Камала, как он получил ее первый поцелуй, как он гордо и презрительно оглянулся на свое прошлое брахмана, как гордо и жадно устремился в мирскую жизнь.

He saw Kamaswami, saw the servants, the orgies, the gamblers with the dice, the musicians, saw Kamala's song-bird in the cage, lived through all this once again, breathed Sansara, was once again old and tired, felt once again disgust, felt once again the wish to annihilate himself, was once again healed by the holy Om.

Он видел вновь Камасвами, видел своих слуг, пиры, игроков в кости, музыкантов, видел певчую птичку Камалы в клетке, вновь переживал все это, дышал воздухом сансары, и затем снова чувствовал себя старым и утоленным, снова переживал тогдашнее отвращение и желание покончить с собой, и снова исцелялся священным "Ом".

After having been standing by the gate of the garden for a long time, Siddhartha realised that his desire was foolish, which had made him go up to this place, that he could not help his son, that he was not allowed to cling him.

Простояв долгое время у ворот сада, Сиддхартха понял, как нелепо было то желание, которое привело его сюда. Он понял, что не может ничего сделать для сына, что он не вправе приставать к нему.

Deeply, he felt the love for the run-away in his heart, like a wound, and he felt at the same time that this wound had not been given to him in order to turn the knife in it, that it had to become a blossom and had to shine.

Словно рана, горела у него глубоко в сердце любовь к бежавшему, но в то же время он чувствовал, что не следует растравлять эту рану, что надо дать ей распуститься в цветок и излучать из себя свет.

That this wound did not blossom yet, did not shine yet, at this hour, made him sad.

Но в этот час рана еще не цвела, еще не излучала света, и потому он оставался печальным.

Instead of the desired goal, which had drawn him here following the runaway son, there was now emptiness.

То желание-цель, которое привело его сюда, вослед убежавшему сыну, теперь сменилось чувством пустоты.

Sadly, he sat down, felt something dying in his heart, experienced emptiness, saw no joy any more, no goal.

Печально опустился Сиддхартха на землю, чувствуя, как что-то умирает в его сердце, чувствуя пустоту, не видя перед собой никакой радости, никакой цели.

He sat lost in thought and waited.

Так сидел он погруженный в себя и ждал.

This he had learned by the river, this one thing: waiting, having patience, listening attentively.

Этому-то он научился у реки: ждать, иметь терпение, прислушиваться.

And he sat and listened, in the dust of the road, listened to his heart, beating tiredly and sadly, waited for a voice.

И он сидел и слушал, сидел в пыли проезжей дороги и прислушивался к своему сердцу, которое билось так устало и печально, и ждал какого-нибудь голоса.

Many an hour he crouched, listening, saw no images any more, fell into emptiness, let himself fall, without seeing a path.

Не один час просидел он таким образом - он уже не видел никаких картин, он все глубже погружался в пустоту, не видя перед собой никакой дороги.

And when he felt the wound burning, he silently spoke the Om, filled himself with Om.

А когда рана начинала гореть особенно сильно, он беззвучно произносил слово "Ом", преисполнялся этого Ом.

The monks in the garden saw him, and since he crouched for many hours, and dust was gathering on his gray hair, one of them came to him and placed two bananas in front of him.

Монахи в саду увидели его, и так как он уже много часов сидел, съежившись, на одном месте и на его седых волосах накоплялась пыль, то один из монахов вышел из сада и положил перед ним два банана.

The old man did not see him.

Старик даже не заметил этого.

From this petrified state, he was awoken by a hand touching his shoulder.

Из этого оцепенения его пробудила чья-то рука, коснувшаяся его плеча.

Instantly, he recognised this touch, this tender, bashful touch, and regained his senses.

Он тотчас же узнал это нежное, стыдливое прикосновение и пришел в себя.

He rose and greeted Vasudeva, who had followed him.

Он поднялся и приветствовал Васудеву, который последовал за ним.

And when he looked into Vasudeva's friendly face, into the small wrinkles, which were as if they were filled with nothing but his smile, into the happy eyes, then he smiled too.

А когда он взглянул в приветливое лицо Васудевы, в его маленькие, словно заполненные одними улыбками морщинки, в ясные глаза, тогда и он улыбнулся.

Now he saw the bananas lying in front of him, picked them up, gave one to the ferryman, ate the other one himself.

Тут он увидел перед собой положенные монахом бананы, поднял их, один протянул перевозчику, а другой съел сам.

After this, he silently went back into the forest with Vasudeva, returned home to the ferry.

После чего молча отправился с Васудевой в лес и вернулся к перевозу.

Neither one talked about what had happened today, neither one mentioned the boy's name, neither one spoke about him running away, neither one spoke about the wound.

Никто не обмолвился ни словом о том, что произошло в этот день, - никто не произнес имени мальчика, не говорил о его бегстве, не вспоминал про нанесенную им рану.

In the hut, Siddhartha lay down on his bed, and when after a while Vasudeva came to him, to offer him a bowl of coconut-milk, he already found him asleep.

Придя в хижину, Сиддхартха лег на свое ложе, и когда Васудева через некоторое время подошел к нему, чтобы предложить чашку кокосового молока, то нашел его уже погруженным в сон.

OM

ОМ

For a long time, the wound continued to burn.

Долго еще горела рана Сиддхартхи.

Many a traveller Siddhartha had to ferry across the river who was accompanied by a son or a daughter, and he saw none of them without envying him, without thinking:

Не раз случалось ему переправлять через реку проезжих, имевших при себе сына или дочь, и ни разу не случилось, чтобы он не почувствовал зависти, не подумал:

"So many, so many thousands possess this sweetest of good fortunes-why don't I?

"Столько людей, столько тысяч людей обладают этим сладостнейшим счастьем - почему же я лишен этого?

Even bad people, even thieves and robbers have children and love them, and are being loved by them, all except for me."

Ведь и злые люди, воры и убийцы, имеют детей, любят их и любимы ими - один лишь я лишен этого блага".

Thus simply, thus without reason he now thought, thus similar to the childlike people he had become.

Так просто, так неразумно размышлял он теперь, до такой степени уподобился он людям-детям.

Differently than before, he now looked upon people, less smart, less proud, but instead warmer, more curious, more involved.

Совсем иными глазами глядел он теперь на людей - менее рассудочно, менее гордо, зато с большей теплотой, с большим интересом и сочувствием.

When he ferried travellers of the ordinary kind, childlike people, businessmen, warriors, women, these people did not seem alien to him as they used to: he understood them, he understood and shared their life, which was not guided by thoughts and insight, but solely by urges and wishes, he felt like them.

Когда он перевозил людей обычного типа -людей-детей, дельцов, воинов, женщин, то они уже не казались ему чуждыми, как бывало: он понимал их, понимал и сочувствовал их жизни, руководимой не мыслями и умозрениями, а инстинктами и желаниями. Он чувствовал себя таким же, как они.

Though he was near perfection and was bearing his final wound, it still seemed to him as if those childlike people were his brothers, their vanities, desires for possession, and ridiculous aspects were no longer ridiculous to him, became understandable, became lovable, even became worthy of veneration to him.

Уже близкий к совершенству, переживая свое последнее личное горе, он все же смотрел на этих людей, как на своих братьев. Их суетные, мелкие желания и вожделения перестали казаться ему смешными - они были ему теперь понятны, достойны любви, даже уважения.

The blind love of a mother for her child, the stupid, blind pride of a conceited father for his only son, the blind, wild desire of a young, vain woman for jewelry and admiring glances from men, all of these urges, all of this childish stuff, all of these simple, foolish, but immensely strong, strongly living, strongly prevailing urges and desires were now no childish notions for Siddhartha any more, he saw people living for their sake, saw them achieving infinitely much for their sake, travelling, conducting wars, suffering infinitely much, bearing infinitely much, and he could love them for it, he saw life, that what is alive, the indestructible, the Brahman in each of their passions, each of their acts.

Слепая любовь матери к своему ребенку, глупая слепая гордость отца, восторгающегося воображаемыми достоинствами своего сынка, слепая неукротимая страсть к украшениям и жажда восхищенных мужских взоров у молодой тщеславной женщины - все эти ребячества, все эти простые, нелепые, но необыкновенно сильные, живучие и властно требующие удовлетворения инстинкты и страсти уже не казались Сиддхартхе ребячеством. Он убедился, что люди живут ими, что ради них они совершают бесконечно многое - предпринимают путешествия, ведут войны, претерпевают всевозможные лишения и страдания. И он научился теперь их любить за это. Он видел жизнь, живое, неуничтожаемое, видел Брахму в каждой из человеческих страстей, в каждом человеческом поступке.

Worthy of love and admiration were these people in their blind loyalty, their blind strength and tenacity.

Достойными любви и удивления казались ему теперь люди в своей слепой верности, слепой силе и упорстве.

They lacked nothing, there was nothing the knowledgeable one, the thinker, had to put him above them except for one little thing, a single, tiny, small thing: the consciousness, the conscious thought of the oneness of all life.

Ничем они не стояли ниже, ни одного преимущества не имел над ними ученый и мыслитель, кроме одного, единственного: сознания, сознательной мысли о единстве всего живущего.

And Siddhartha even doubted in many an hour, whether this knowledge, this thought was to be valued thus highly, whether it might not also perhaps be a childish idea of the thinking people, of the thinking and childlike people.

И подчас у Сиддхартхи даже возникало сомнение, действительно ли это знание, эта мысль имеют такую высокую ценность, не представляет ли и это знание одно из ребячеств мыслящих людей-детей.

In all other respects, the worldly people were of equal rank to the wise men, were often far superior to them, just as animals too can, after all, in some moments, seem to be superior to humans in their tough, unrelenting performance of what is necessary.

Во всем прочем, на его взгляд, мирские люди стояли не ниже, а часто даже и выше мудреца, подобно тому, как и животные, в своем упорном, не уклоняющемся в сторону стремлении к достижению необходимого им, подчас кажутся стоящими выше людей.

Slowly blossomed, slowly ripened in Siddhartha the realisation, the knowledge, what wisdom actually was, what the goal of his long search was.

Медленно развивалось и созревало в Сиддхартхе сознание, что такое, в сущности, мудрость, в чем заключалась цель его многолетних исканий.

It was nothing but a readiness of the soul, an ability, a secret art, to think every moment, while living his life, the thought of oneness, to be able to feel and inhale the oneness.

Ведь, в конце концов, она сводилась лишь к готовности души, к способности к тайному искусству - во всякую минуту, среди всяких переживаний мыслить, чувствовать, вдыхать в себя единство.

Slowly this blossomed in him, was shining back at him from Vasudeva's old, childlike face: harmony, knowledge of the eternal perfection of the world, smiling, oneness.

Медленно, словно цветок, распускалось в нем это сознание, и на старом детском лице Васудевы он находил отблеск его сияния: гармонию, уверенность в вечном совершенстве мира, улыбку, единство.

But the wound still burned, longingly and bitterly Siddhartha thought of his son, nurtured his love and tenderness in his heart, allowed the pain to gnaw at him, committed all foolish acts of love.

Но рана в душе все еще горела - с тоской и горечью вспоминал Сиддхартха своего сына, лелеял в сердце свою любовь и нежность, растравлял свое горе, совершал все безумства любви.

Not by itself, this flame would go out.

Вовек неугасимым казалось это пламя.

And one day, when the wound burned violently, Siddhartha ferried across the river, driven by a yearning, got off the boat and was willing to go to the city and to look for his son.

И вот однажды, когда рана горела особенно сильно, Сиддхартха, снедаемый тоской, переправился через реку, вышел из лодки и готов был уже отправиться в город, чтобы разыскать сына.

The river flowed softly and quietly, it was the dry season, but its voice sounded strange: it laughed!

Река текла медленно и тихо - это было в сухое время года - но голос ее звучал как-то странно, словно она смеялась!

It laughed clearly. The river laughed, it laughed brightly and clearly at the old ferryman.

Река звонко и явственно смеялась над старым перевозчиком.

Siddhartha stopped, he bent over the water, in order to hear even better, and he saw his face reflected in the quietly moving waters, and in this reflected face there was something, which reminded him, something he had forgotten, and as he thought about it, he found it: this face resembled another face, which he used to know and love and also fear.

Сиддхартха остановился, склонился над водой, чтобы лучше слышать, и в медленно протекавшей воде увидел свое лицо. В этом отраженном лице было нечто, напомнившее ему о чем-то позабытом. Он подумал и вспомнил: это лицо походило на другое, которое он когда-то знал, любил и вместе с тем боялся.

It resembled his father's face, the Brahman.

Оно походило на лицо его отца, брахмана.

And he remembered how he, a long time ago, as a young man, had forced his father to let him go to the penitents, how he had bed his farewell to him, how he had gone and had never come back.

И Сиддхартха вспомнил, как некогда, юношей, вынудил отца отпустить его к аскетам, как он простился с ним, как ушел и никогда не возвращался.

Had his father not also suffered the same pain for him, which he now suffered for his son? Had his father not long since died, alone, without having seen his son again?

Не заставил ли он своего отца страдать столько же, сколько он страдал теперь из-за своего собственного сына?

Did he not have to expect the same fate for himself?

Не ожидает ли и его, Сиддхартху, такая же участь?

Was it not a comedy, a strange and stupid matter, this repetition, this running around in a fateful circle?

Не комедия ли это, не странная и глупая вещь -это повторение, этот бег в роковом круге?

The river laughed.

Река смеялась.

Yes, so it was, everything came back, which had not been suffered and solved up to its end, the same pain was suffered over and over again.

Да, это так - все повторяется, все, что не было выстрадано до конца и искуплено. Одни и те же страдания повторяются без конца.

But Siddhartha went back into the boat and ferried back to the hut, thinking of his father, thinking of his son, laughed at by the river, at odds with himself, tending towards despair, and not less tending towards laughing along at (?? ?ber) himself and the entire world.

И Сиддхартха снова сел в лодку и вернулся в свою хижину, вспоминая своего отца и сына, осмеянный рекой, борясь с самим собой, близкий к отчаянию и в то же самое время склонный громко хохотать над собой и всем миром.

Alas, the wound was not blossoming yet, his heart was still fighting his fate, cheerfulness and victory were not yet shining from his suffering.

Увы, еще не зацвела его рана, еще не примирилось сердце с судьбой, еще не засияла радость победы из его страдания.

Nevertheless, he felt hope, and once he had returned to the hut, he felt an undefeatable desire to open up to Vasudeva, to show him everything, the master of listening, to say everything.

Но все же в нем уже шевелилась надежда, и когда он вернулся в хижину, то почувствовал непреодолимое желание раскрыть свою душу перед Васудевой, все показать, все высказать другу, с таким совершенством умевшему слушать.

Vasudeva was sitting in the hut and weaving a basket.

Васудева сидел в хижине и плел корзинку.

He no longer used the ferry-boat, his eyes were starting to get weak, and not just his eyes; his arms and hands as well.

Он уже не работал у перевоза; его зрение ослабело, и не только зрение, но и руки.

Unchanged and flourishing was only the joy and the cheerful benevolence of his face.

Неизменным и цветущим оставалось только ясное, исполненное благожелательности выражение его лица.

Siddhartha sat down next to the old man, slowly he started talking.

Сиддхартха подсел к старику и начал медленно рассказывать.

What they had never talked about, he now told him of, of his walk to the city, at that time, of the burning wound, of his envy at the sight of happy fathers, of his knowledge of the foolishness of such wishes, of his futile fight against them.

Все, о чем они до сих пор ни разу не заговаривали, все рассказал он теперь: о том, как он побежал вслед за сыном в город, о своих жгучих страданиях, о своей зависти при виде счастливых отцов, о том, что он сам сознает всю безрассудность своих желаний и о тщетности своей борьбы с ними.

He reported everything, he was able to say everything, even the most embarrassing parts, everything could be said, everything shown, everything he could tell.

Все он поведал своему другу - обо всем он мог теперь свободно говорить, даже о самом мучительном.

He presented his wound, also told how he fled today, how he ferried across the water, a childish run-away, willing to walk to the city, how the river had laughed.

Он раскрыл перед ним свою рану, рассказал и о своем сегодняшнем бегстве, о своей ребяческой затее отправиться в город и о том, как его высмеяла река.

While he spoke, spoke for a long time, while Vasudeva was listening with a quiet face, Vasudeva's listening gave Siddhartha a stronger sensation than ever before, he sensed how his pain, his fears flowed over to him, how his secret hope flowed over, came back at him from his counterpart.

И в то время, как он говорил, а Васудева спокойно слушал, Сиддхартха сильнее, чем когда-либо, ощущал, как благотворно на него действует это свойственное его другу умение слушать.

To show his wound to this listener was the same as bathing it in the river, until it had cooled and become one with the river.

Он чувствовал, как все его страдания, тревоги и тайная надежда переливаются в слушателя, и только последняя возвращается к нему назад.

While he was still speaking, still admitting and confessing, Siddhartha felt more and more that this was no longer Vasudeva, no longer a human being, who was listening to him, that this motionless listener was absorbing his confession into himself like a tree the rain, that this motionless man was the river itself, that he was God himself, that he was the eternal itself.

Показать такому слушателю свою рану было все равно, что купать и охлаждать ее в реке, пока жар не спадет и она не сольется с рекой. И, продолжая говорить и исповедоваться, Сиддхартха все более и более чувствовал, что тот, кто слушает его, уже не Васудева, не человек, что этот неподвижно сидящий слушатель всасывает в себя его исповедь, как всасывает дерево дождевую воду, что этот неподвижно сидящий -сама река, само божество, само вечное.

And while Siddhartha stopped thinking of himself and his wound, this realisation of Vasudeva's changed character took possession of him, and the more he felt it and entered into it, the less wondrous it became, the more he realised that everything was in order and natural, that Vasudeva had already been like this for a long time, almost forever, that only he had not quite recognised it, yes, that he himself had almost reached the same state.

И по мере того, как Сиддхартха переставал думать о себе и о своей ране, сознание происшедшей с Васудевой перемены все более овладевало им. Но чем более он чувствовал эту перемену, тем менее она его удивляла, тем яснее он сознавал, что все это совершенно естественно, что Васудева уже давно, почти всегда был таким, только он, Сиддхартха, не замечал этого, мало того, - что он и сам почти ничем не отличается от Васудевы.

He felt, that he was now seeing old Vasudeva as the people see the gods, and that this could not last; in his heart, he started bidding his farewell to Vasudeva.

Он понял, что видит теперь старого Васудеву в таком свете, в каком народ видит богов, и что это не может долго продолжаться. В своем сердце он уже начал прощаться с Васудевой.

Thorough all this, he talked incessantly.

Но при всем том он продолжал рассказывать о себе по-прежнему.

When he had finished talking, Vasudeva turned his friendly eyes, which had grown slightly weak, at him, said nothing, let his silent love and cheerfulness, understanding and knowledge, shine at him.

Когда он кончил свою исповедь, Васудева поднял на него свои ласковые, несколько ослабевшие глаза, и молча, без слов, озарил его взглядом, полным любви, радости, понимания и знания.

He took Siddhartha's hand, led him to the seat by the bank, sat down with him, smiled at the river.

Он взял руку Сиддхартхи, повел его к их обычному месту на берегу, сел рядом с ним и улыбнулся реке.

"You've heard it laugh," he said. "But you haven't heard everything.

- Ты слышал, как она смеялась, - сказал он. - Но ты не все слышал.

Let's listen, you'll hear more."

Давай прислушиваться, ты услышишь еще многое.

They listened.

Они стали слушать.

Softly sounded the river, singing in many voices.

Мягко звучало тысячеголосое пение реки.

Siddhartha looked into the water, and images appeared to him in the moving water: his father appeared, lonely, mourning for his son; he himself appeared, lonely, he also being tied with the bondage of yearning to his distant son; his son appeared, lonely as well, the boy, greedily rushing along the burning course of his young wishes, each one heading for his goal, each one obsessed by the goal, each one suffering.

Сиддхартха глядел в воду, и в текущей воде перед ним проходили образы: сначала показался отец, одинокий, оплакивающий своего сына, потом он увидел себя, также одинокого, также прикованного цепями тоски к далекому сыну. Прошел и этот сын, такой же, как он, одинокий, бурно стремящийся вперед по горючей стезе своих молодых желаний - все они стремились к одной цели, каждый был словно одержим своей целью, и каждый страдал.

The river sang with a voice of suffering, longingly it sang, longingly, it flowed towards its goal, lamentingly its voice sang.

Река пела голосом, в котором звучали страдание и страстная тоска. Со страстным нетерпением она стремилась к своей цели, страстной жалобой звучал ее голос.

"Do you hear?" Vasudeva's mute gaze asked.

- Слышишь? - спросил немой взор Васудевы.

Siddhartha nodded. "Listen better!" Vasudeva whispered.

Сиддхартха кивнул головой. - Слушай лучше! -прошептал Васудева.

Siddhartha made an effort to listen better.

Сиддхартха напряг все свое внимание.

The image of his father, his own image, the image of his son merged, Kamala's image also appeared and was dispersed, and the image of Govinda, and other images, and they merged with each other, turned all into the river, headed all, being the river, for the goal, longing, desiring, suffering, and the river's voice sounded full of yearning, full of burning woe, full of unsatisfiable desire.

Образ отца, его собственный и образ сына слились вместе; один за другим всплывали образы Камалы, Г овинды и других людей, но все расходились, растворялись в реке и, вместе с нею тоскуя, желая, страдая, стремились к цели. И голос реки зазвучал тоскою, жгучей болью, неутолимым желанием.

For the goal, the river was heading, Siddhartha saw it hurrying, the river, which consisted of him and his loved ones and of all people, he had ever seen, all of these waves and waters were hurrying, suffering, towards goals, many goals, the waterfall, the lake, the rapids, the sea, and all goals were reached, and every goal was followed by a new one, and the water turned into vapour and rose to the sky, turned into rain and poured down from the sky, turned into a source, a stream, a river, headed forward once again, flowed on once again.

Сиддхартха видел, как спешила к своей цели река, состоявшая из него, его близких и всех когда-либо виденных им людей. Все волны и воды стремились к какой-нибудь цели - к водопаду, озеру, к стремнине, к морю; все цели достигались, а взамен их являлись новые цели. Вода превращалась в пар, поднимавшийся к небу; пар становился дождем и устремлялся вниз, становился источником, ручьем, рекой и снова начинал стремиться, катиться к цели.

But the longing voice had changed.

Но вот звучавший страстным томлением голос реки изменился.

It still resounded, full of suffering, searching, but other voices joined it, voices of joy and of suffering, good and bad voices, laughing and sad ones, a hundred voices, a thousand voices.

Он слышался теперь, горестный и ищущий, но другие голоса присоединились к нему - голоса радости и горя, добрые и злые, смеющиеся и печальные, сотни, тысячи голосов...

Siddhartha listened.

Сиддхартха все слушал.

He was now nothing but a listener, completely concentrated on listening, completely empty, he felt, that he had now finished learning to listen.

Он теперь весь превратился в слух. Словно совершенно пустой, он впитывал в себя все звуки и чувствовал, что теперь и сам изучил вполне искусство слушать.

Often before, he had heard all this, these many voices in the river, today it sounded new.

Он и раньше не раз слышал все эти многочисленные голоса в реке, но сегодня они звучали как-то особенно.

Already, he could no longer tell the many voices apart, not the happy ones from the weeping ones, not the ones of children from those of men, they all belonged together, the lamentation of yearning and the laughter of the knowledgeable one, the scream of rage and the moaning of the dying ones, everything was one, everything was intertwined and connected, entangled a thousand times.

Уже он не мог больше различать одни голоса от других - радостные от плачущих, детские - от голосов взрослых. Все сливалось теперь в одно -жалобы тоскующих и смех умудренных, крики гнева и стоны умирающих - все составляло одно, все сочеталось вместе, все переплеталось в тысячекратном сплетении.

And everything together, all voices, all goals, all yearning, all suffering, all pleasure, all that was good and evil, all of this together was the world.

И все вместе - все голоса, все цели, все порывы и страдания, все наслаждения, все доброе и злое -все вместе взятое составляло их.

All of it together was the flow of events, was the music of life.

Все вместе взятое было потоком событий, было музыкой жизни.

And when Siddhartha was listening attentively to this river, this song of a thousand voices, when he neither listened to the suffering nor the laughter, when he did not tie his soul to any particular voice and submerged his self into it, but when he heard them all, perceived the whole, the oneness, then the great song of the thousand voices consisted of a single word, which was Om: the perfection. "Do you hear," Vasudeva's gaze asked again.

А когда Сиддхартха внимательно прислушивался к реке, к ее тысячеголосой песне, когда он не обращал преимущественного внимания ни на жалобы, ни на смех, не уходил своим Я в один какой-либо голос, а слушал их все одновременно, внимал всему и слышал единство, тогда эта великая песнь, распеваемая тысячами голосов, оказывалась состоящей из одного единственного слова; это было слово Ом - совершенство. -Слышишь? - снова спросил глазами Васудева.

Brightly, Vasudeva's smile was shining, floating radiantly over all the wrinkles of his old face, as the Om was floating in the air over all the voices of the river.

Ярко сияла улыбка Васудевы; она светилась над всеми морщинками его старого лица, как парило Ом над всеми голосами реки.

Brightly his smile was shining, when he looked at his friend, and brightly the same smile was now starting to shine on Siddhartha's face as well.

Ярко светилась его улыбка, когда он взглядывал на друга, и так же ярко засияла теперь такая же улыбка и на лице Сиддхартхи.

His wound blossomed, his suffering was shining, his self had flown into the oneness.

Его рана зацвела, его горе стало излучать свет, его Я слилось с вечностью.

In this hour, Siddhartha stopped fighting his fate, stopped suffering.

В этот час Сиддхартха перестал бороться с судьбой, перестал страдать.

On his face flourished the cheerfulness of a knowledge, which is no longer opposed by any will, which knows perfection, which is in agreement with the flow of events, with the current of life, full of sympathy for the pain of others, full of sympathy for the pleasure of others, devoted to the flow, belonging to the oneness.

На лице его расцвела радость знания, которому не противится уже воля, которое познало совершенство, примирилось с течением событий -с потоком жизни, которое страдает и радуется вместе со всеми, отдается общему потоку, входит в единство.

When Vasudeva rose from the seat by the bank, when he looked into Siddhartha's eyes and saw the cheerfulness of the knowledge shining in them, he softly touched his shoulder with his hand, in this careful and tender manner, and said:

Когда Васудева поднялся со своего сиденья на берегу и, взглянул в глаза Сиддхартхи, увидел в них радостный свет знания, он слегка, со свойственной ему нежной и осторожной манерой, коснулся рукой его плеча и сказал:

"I've been waiting for this hour, my dear.

- Я ждал этого часа, мой милый.

Now that it has come, let me leave.

Теперь, когда он наступил, позволь мне уйти.

For a long time, I've been waiting for this hour; for a long time, I've been Vasudeva the ferryman.

Долго я ждал этого часа, долго я был перевозчиком Васудевой.

Now it's enough.

Теперь довольно.

Farewell, hut, farewell, river, farewell, Siddhartha!"

Прощай, хижина, прощай, река, прощай, Сиддхартха!

Siddhartha made a deep bow before him who bid his farewell.

Сиддхартха низко склонился перед уходящим.

"I've known it," he said quietly. "You'll go into the forests?"

- Я это знал, - тихо проговорил он. - Ты уходишь в леса?

"I'm going into the forests, I'm going into the oneness," spoke Vasudeva with a bright smile.

-Я ухожу в леса, я ухожу в Единство! - сказал Васудева с сияющим лицом.

With a bright smile, he left; Siddhartha watched him leaving.

И все с тем же сияющим видом он ушел. Сиддхартха провожал его глазами.

With deep joy, with deep solemnity he watched him leave, saw his steps full of peace, saw his head full of lustre, saw his body full of light.

С глубокой радостью и глубокой серьезностью он смотрел ему вслед, видел его полную мира походку, его озаренную сиянием голову, его светящуюся фигуру.

GOVINDA

ГОВИНДА

Together with other monks, Govinda used to spend the time of rest between pilgrimages in the pleasure-grove, which the courtesan Kamala had given to the followers of Gotama for a gift.

Вместе с другими монахами Говинда провел однажды время отдыха в парке, подаренном куртизанкой Камалой ученикам Гаутамы.

He heard talk of an old ferryman, who lived one day's journey away by the river, and who was regarded as a wise man by many.

Тут он не раз слышал об одном старом перевозчике, живущем на расстоянии одного дня пути по берегу реки. Многие считали его мудрецом.

When Govinda went back on his way, he chose the path to the ferry, eager to see the ferryman.

Когда Говинда опять пустился в странствие, то направился к перевозу, чтобы иметь возможность познакомиться с перевозчиком.

Because, though he had lived his entire life by the rules, though he was also looked upon with veneration by the younger monks on account of his age and his modesty, the restlessness and the searching still had not perished from his heart.

Ибо - хотя он всю свою жизнь провел в строгом согласии с уставом, хотя, благодаря своему возрасту и своей скромности, пользовался большим уважением со стороны более молодых монахов, но в сердце его еще не улеглись тревога и искания.

He came to the river and asked the old man to ferry him over, and when they got off the boat on the other side, he said to the old man:

Придя к реке, он попросил старика перевезти его и, когда они вышли из лодки на другом берегу, он сказал перевозчику:

"You're very good to us monks and pilgrims, you have already ferried many of us across the river.

"Много добра ты делаешь нам, монахам и странникам; многих из нас ты уже перевозил.

Aren't you too, ferryman, a searcher for the right path?"

Не принадлежишь ли и ты, перевозчик, к числу ищущих истинного пути?"

Quoth Siddhartha, smiling from his old eyes:

На что Сиддхартха, улыбаясь своими старыми глазами, ответил:

"Do you call yourself a searcher, oh venerable one, though you are already of an old in years and are wearing the robe of Gotama's monks?"

- Ты называешь себя ищущим, о почтеннейший, но ведь ты уже в преклонном возрасте и носишь одеяние монахов Гаутамы.

"It's true, I'm old," spoke Govinda, "but I haven't stopped searching.

- Стар я, - ответил Говинда, - а искать никогда не переставал.

Never I'll stop searching, this seems to be my destiny.

И не перестану - так уж, видно, мне суждено.

You too, so it seems to me, have been searching. Would you like to tell me something, oh honourable one?"

И ты, сдается мне, искал: не скажешь ли ты мне чего-нибудь, почтеннейший?

Quoth Siddhartha: "What should I possibly have to tell you, oh venerable one?

- Что же я могу сказать тебе, достопочтенный?

Perhaps that you're searching far too much? That in all that searching, you don't find the time for finding?"

Разве то, что ты слишком много ищешь; из-за чрезмерного искания ты не успеваешь находить.

"How come?" asked Govinda.

- Как так? - спросил Говинда.

"When someone is searching," said Siddhartha, "then it might easily happen that the only thing his eyes still see is that what he searches for, that he is unable to find anything, to let anything enter his mind, because he always thinks of nothing but the object of his search, because he has a goal, because he is obsessed by the goal.

- Если кто-нибудь очень усердно ищет, - сказал Сиддхартха, - то глаз его становится нечувствителен ко всему, помимо того, что он разыскивает, и тогда он ничего не замечает, ничего не воспринимает, потому что его мысль всегда занята искомым, потому что у него есть цель, и он одержим этой целью.

Searching means: having a goal.

Искать - значит иметь цель.

But finding means: being free, being open, having no goal.

Находить же - значит быть свободным, оставаться открытым для всяких восприятий, не иметь цели.

You, oh venerable one, are perhaps indeed a searcher, because, striving for your goal, there are many things you don't see, which are directly in front of your eyes."

Ты, достопочтеннейший, видно, и в самом деле принадлежишь к числу искателей, ибо, поглощенный своей целью, не замечаешь многого, что у тебя перед глазами.

"I don't quite understand yet," asked Govinda, "what do you mean by this?"

- Я не совсем понимаю тебя, - сказал Г овинда, -что ты хочешь сказать?

Quoth Siddhartha: "A long time ago, oh venerable one, many years ago, you've once before been at this river and have found a sleeping man by the river, and have sat down with him to guard his sleep.

- Однажды, о достопочтеннейший, много лет тому назад, ты уже был в этих местах. Ты увидел на берегу реки спящего человека и остался подле него, чтобы охранять его сон.

But, oh Govinda, you did not recognise the sleeping man."

Ты знал спящего, о Говинда, а все-таки не узнал.

Astonished, as if he had been the object of a magic spell, the monk looked into the ferryman's eyes.

Изумленный, словно зачарованный, глядел монах в глаза перевозчика.

"Are you Siddhartha?" he asked with a timid voice. "I wouldn't have recognised you this time as well! From my heart, I'm greeting you, Siddhartha; from my heart, I'm happy to see you once again!

- Неужели ты Сиддхартха? - спросил он неуверенным голосом. - Я бы и на этот раз не узнал тебя, Сиддхартха. Как я рад, что вижу тебя еще раз!

You've changed a lot, my friend.-And so you've now become a ferryman?"

Ты очень изменился, друг. Так ты теперь стал перевозчиком?

In a friendly manner, Siddhartha laughed.

С ласковой улыбкой ответил Сиддхартха:

"A ferryman, yes.

- Да, я стал перевозчиком.

Many people, Govinda, have to change a lot, have to wear many a robe, I am one of those, my dear.

Некоторым людям, Г овинда, приходится часто менять свой облик, надевать всяческое платье - я из числа этих людей, милый.

Be welcome, Govinda, and spend the night in my hut."

Добро пожаловать, Говинда, переночуй сегодня в моей хижине.

Govinda stayed the night in the hut and slept on the bed which used to be Vasudeva's bed.

Г овинда провел ночь в хижине Сиддхартхи и спал на ложе, принадлежавшем Васудеве.

Many questions he posed to the friend of his youth, many things Siddhartha had to tell him from his life.

Он осыпал вопросами друга своей молодости, и Сиддхартха должен был рассказать ему многое из своей жизни.

When in the next morning the time had come to start the day's journey, Govinda said, not without hesitation, these words:

На другое утро, перед тем, как пуститься снова в путь, Говинда - не без колебания - обратился к своему другу со словами:

"Before I'll continue on my path, Siddhartha, permit me to ask one more question. Do you have a teaching?

- Прежде чем продолжать свой путь, Сиддхартха, позволь задать тебе еще один вопрос: есть ли у тебя какое-либо учение?

Do you have a faith, or a knowledge, you follow, which helps you to live and to do right?"

Есть ли у тебя какая-нибудь вера или знание, которым ты следуешь, которые помогают тебе жить и жить по правде?

Quoth Siddhartha:

Ему ответил Сиддхартха:

"You know, my dear, that I already as a young man, in those days when we lived with the penitents in the forest, started to distrust teachers and teachings and to turn my back to them.

- Ты знаешь, мой милый, что я еще молодым человеком, когда мы жили у аскетов в лесу, перестал доверять учителям и учениям и повернулся к ним спиною.

I have stuck with this.

Я и теперь таких же взглядов.

Nevertheless, I have had many teachers since then.

Тем не менее, у меня с того времени было много учителей.

A beautiful courtesan has been my teacher for a long time, and a rich merchant was my teacher, and some gamblers with dice.

Долгое время моим учителем была одна прекрасная куртизанка. Еще были у меня учителями один богатый купец и несколько игроков в кости.

Once, even a follower of Buddha, travelling on foot, has been my teacher; he sat with me when I had fallen asleep in the forest, on the pilgrimage.

Однажды моим учителем был странствующий ученик Будды. Он сидел подле меня, когда я заснул в лесу, во время странствия.

I've also learned from him, I'm also grateful to him, very grateful.

И от него я кое-чему научился, и ему я благодарен, весьма благодарен.

But most of all, I have learned here from this river and from my predecessor, the ferryman Vasudeva.

Но больше всего я учился у этой реки и у моего предшественника Васудевы.

He was a very simple person, Vasudeva, he was no thinker, but he knew what is necessary just as well as Gotama, he was a perfect man, a saint."

Это был совсем простой человек, он не был мыслителем, но он знал то, что знать необходимо, так же хорошо, как и сам Г аутама. Он и сам был Совершенный, святой.

Govinda said:

Говинда же сказал:

"Still, oh Siddhartha, you love a bit to mock people, as it seems to me.

- Ты, кажется, и поныне еще любишь немного насмехаться.

I believe in you and know that you haven't followed a teacher.

Я верю тебе, Сиддхартха, и понимаю, что у тебя были многие учителя.

But haven't you found something by yourself, though you've found no teachings, you still found certain thoughts, certain insights, which are your own and which help you to live?

Но нет ли у тебя самого если не учения, то хоть известных мыслей, известных познавании, которые выношены тобой одним и помогают тебе жить?

If you would like to tell me some of these, you would delight my heart."

Если бы ты поделился ими со мною, то порадовал бы мое сердце.

Quoth Siddhartha: "I've had thoughts, yes, and insight, again and again.

- Да, - ответил Сиддхартха, - у меня бывали свои мысли, от времени до времени даже являлись откровения.

Sometimes, for an hour or for an entire day, I have felt knowledge in me, as one would feel life in one's heart.

Иногда - в течение часа или целого дня - я чувствовал в себе знание, точь-в-точь как ты чувствуешь жизнь в своем сердце.

There have been many thoughts, but it would be hard for me to convey them to you.

Разные это были мысли, но мне трудно было бы передать их тебе.

Look, my dear Govinda, this is one of my thoughts, which I have found: wisdom cannot be passed on.

Вот, к примеру, одна из мыслей, принадлежащих мне лично: мудрость непередаваема.

Wisdom which a wise man tries to pass on to someone always sounds like foolishness."

Мудрость, которую мудрец пытается передать другому, всегда смахивает на глупость.

"Are you kidding?" asked Govinda.

-Ты шутишь? - спросил Говинда.

"I'm not kidding.

-Я не шучу.

I'm telling you what I've found. Knowledge can be conveyed, but not wisdom.

Я говорю то, в чем убедился на деле: передать можно другому знание, но не мудрость.

It can be found, it can be lived, it is possible to be carried by it, miracles can be performed with it, but it cannot be expressed in words and taught.

Последнюю можно найти, проводить в жизнь, ею можно руководиться; но передать ее словами, научить ей другого - нельзя.

This was what I, even as a young man, sometimes suspected, what has driven me away from the teachers.

Еще когда я был юношей, у меня временами мелькала эта мысль: она-то и заставила меня уйти от учителей.

I have found a thought, Govinda, which you'll again regard as a joke or foolishness, but which is my best thought.

А вот еще одна мысль, которую ты, Говинда, примешь снова за шутку или за глупость, но которую я считаю лучшей из своих мыслей.

It says: The opposite of every truth is just as true!

Он гласит: по поводу каждой истины можно сказать нечто совершенно противоположное ей, и оно будет одинаково верно.

That's like this: any truth can only be expressed and put into words when it is one-sided.

Дело, видишь ли, в том, что истину можно высказать, облечь в слова лишь тогда, когда она односторонняя.

Everything is one-sided which can be thought with thoughts and said with words, it's all one-sided, all just one half, all lacks completeness, roundness, oneness.

Односторонним является все, что мыслится умом и высказывается словами - все односторонне, все половинчато, во всем не хватает целостности, единства.

When the exalted Gotama spoke in his teachings of the world, he had to divide it into Sansara and Nirvana, into deception and truth, into suffering and salvation.

Когда возвышенный Гаутама говорил в своих проповедях о мире, то должен был делить его на Сансару и Нирвану, на призрачность и правду, на страдание и искупление.

It cannot be done differently, there is no other way for him who wants to teach.

Иначе и нельзя. Нет иного способа для того, кто хочет поучать других.

But the world itself, what exists around us and inside of us, is never one-sided.

Но сам мир, все сущее вокруг нас и в нас самих, никогда не бывает односторонним.

A person or an act is never entirely Sansara or entirely Nirvana, a person is never entirely holy or entirely sinful.

Никогда человек или деяние не бывает исключительно Сансарой или исключительно Нирваной, никогда человек не бывает ни совершенным святым, ни совершенным грешником.

It does really seem like this, because we are subject to deception, as if time was something real.

Нам представляется так, потому что мы находимся под влиянием ложного представления, будто время есть нечто действительно существующее.

Time is not real, Govinda, I have experienced this often and often again.

Время не существует, Говинда, я часто, очень часто убеждался в этом.

And if time is not real, then the gap which seems to be between the world and the eternity, between suffering and blissfulness, between evil and good, is also a deception."

А если время и есть нечто действительно существующее, то грань, по-видимому отделяющая мир от вечности, страдание от блаженства, зло от добра, оказывается также призрачной.

"How come?" asked Govinda timidly.

- Как так? - испуганно спросил Говинда.

"Listen well, my dear, listen well!

- Слушай, мой милый, слушай внимательно.

The sinner, which I am and which you are, is a sinner, but in times to come he will be Brahma again, he will reach the Nirvana, will be Buddha-and now see: these 'times to come' are a deception, are only a parable!

Грешник, вроде меня или тебя, конечно грешник и есть, но когда-нибудь он будет снова Брамой; когда-нибудь он достигнет Нирваны, будет Буддой. Так вот, заметь себе: это "когда-нибудь" - только ложное представление, образное выражение.

The sinner is not on his way to become a Buddha, he is not in the process of developing, though our capacity for thinking does not know how else to picture these things.

Грешник не есть человек, еще только находящийся на пути к совершенству Будды; он не находится в какой-нибудь промежуточной стадии развития, хотя наше мышление не в состоянии представлять себе эти вещи.

No, within the sinner is now and today already the future Buddha, his future is already all there, you have to worship in him, in you, in everyone the Buddha which is coming into being, the possible, the hidden Buddha.

Нет, в грешнике уже теперь, уже сейчас живет будущий Будда, его будущее уже налицо. И в нем, и в тебе, и в каждом человеке ты должен почитать грядущего, возможно, скрытого Будду.

The world, my friend Govinda, is not imperfect, or on a slow path towards perfection: no, it is perfect in every moment, all sin already carries the divine forgiveness in itself, all small children already have the old person in themselves, all infants already have death, all dying people the eternal life.

Мир, друг Говинда, не есть нечто совершенное или медленно подвигающееся по пути к совершенству. Нет, мир совершенен во всякое мгновение; каждый грех уже несет в себе благодать, во всех маленьких детях уже живет старик, все новорожденные уже носят в себе смерть, а все умирающие - вечную жизнь.

It is not possible for any person to see how far another one has already progressed on his path; in the robber and dice-gambler, the Buddha is waiting; in the Brahman, the robber is waiting.

Ни один человек не в состоянии видеть, насколько другой подвинулся на своем пути; в разбойнике и игроке ждет Будда, в брахмане ждет разбойник.

In deep meditation, there is the possibility to put time out of existence, to see all life which was, is, and will be as if it was simultaneous, and there everything is good, everything is perfect, everything is Brahman.

Путем глубокого созерцания можно приобрести способность отрешаться от времени, видеть все бывшее, сущее и грядущее в жизни, как нечто одновременное, и тогда все представляется хорошим, все совершенно, все есть Брахман.

Therefore, I see whatever exists as good, death is to me like life, sin like holiness, wisdom like foolishness, everything has to be as it is, everything only requires my consent, only my willingness, my loving agreement, to be good for me, to do nothing but work for my benefit, to be unable to ever harm me.

Оттого-то все, что существует, кажется мне хорошим: смерть, как и жизнь, грех, как и святость, ум, как и глупость - все должно быть таким, как есть. Нужно только мое согласие, моя добрая воля, мое любовное отношение - чтобы все оказалось для меня хорошим, полезным, неспособным повредить мне.

I have experienced on my body and on my soul that I needed sin very much, I needed lust, the desire for possessions, vanity, and needed the most shameful despair, in order to learn how to give up all resistance, in order to learn how to love the world, in order to stop comparing it to some world I wished, I imagined, some kind of perfection I had made up, but to leave it as it is and to love it and to enjoy being a part of it.-These, oh Govinda, are some of the thoughts which have come into my mind."

На собственном теле и на собственной душе я убедился в том, что мне нужен был грех, что и сладострастие, и стремление к земным благам, и тщеславие - мне нужны были в такой же степени, как и мое постыдное отчаяние, дабы наконец отказаться от противодействия миру, дабы научиться любить его таким, как он есть, не сравнивая его с каким-то желательным, созданным моим воображением миром, с придуманным мною видом совершенства. Вот, о Говинда, некоторые из моих мыслей, до которых я додумался.

Siddhartha bent down, picked up a stone from the ground, and weighed it in his hand.

Сиддхартха нагнулся, поднял с земли камень и взвесил его на руке.

"This here," he said playing with it, "is a stone, and will, after a certain time, perhaps turn into soil, and will turn from soil into a plant or animal or human being.

- Вот камень, - сказал он, играя последним. -Через некоторое время он, может быть, превратится в прах, а из земли станет растением, животным или человеком.

In the past, I would have said: This stone is just a stone, it is worthless, it belongs to the world of the Maja; but because it might be able to become also a human being and a spirit in the cycle of transformations, therefore I also grant it importance.

В прежнее время я бы сказал: "Этот камень -только камень. Он не имеет никакой ценности, он принадлежит миру Майи. Но так как в круговороте перевоплощений он может стать человеком или духом, то я и за ним признаю ценность".

Thus, I would perhaps have thought in the past.

Так, вероятно, я рассуждал бы раньше.

But today I think: this stone is a stone, it is also animal, it is also god, it is also Buddha, I do not venerate and love it because it could turn into this or that, but rather because it is already and always everything- and it is this very fact, that it is a stone, that it appears to me now and today as a stone, this is why I love it and see worth and purpose in each of its veins and cavities, in the yellow, in the gray, in the hardness, in the sound it makes when I knock at it, in the dryness or wetness of its surface.

Ныне же я рассуждаю так. Этот камень есть камень; он же и животное, он же и бог, он же и Будда. Я люблю и почитаю его не за то, что он когда-нибудь может стать тем или другим, а за то, что он давно и всегда есть то и другое. Именно за то, что он камень, что он теперь, сегодня представляется мне камнем - именно за то я люблю его и вижу ценность и смысл в каждой из его жилок и скважин, в его желтом или сером цвете, в его твердости, в звуке, который он издает, когда я постучу в него, в сухости или влажности его поверхности.

There are stones which feel like oil or soap, and others like leaves, others like sand, and every one is special and prays the Om in its own way, each one is Brahman, but simultaneously and just as much it is a stone, is oily or juicy, and this is this very fact which I like and regard as wonderful and worthy of worship.-But let me speak no more of this.

Бывают камни, которые на ощупь словно масло или мыло; другие напоминают листья, третьи песок; каждый представляет что-нибудь особенное, каждый молитвенно произносит Ом на свой манер, каждый есть Брахма и в то же время, в той же самой степени - камень, маслянистый или сочный. И это-то именно нравится мне; это-то и кажется мне удивительным, достойным благоговения. Но довольно об этом.

The words are not good for the secret meaning, everything always becomes a bit different, as soon as it is put into words, gets distorted a bit, a bit silly-yes, and this is also very good, and I like it a lot, I also very much agree with this, that this what is one man's treasure and wisdom always sounds like foolishness to another person."

Слова вредят тайному смыслу. Стоит только высказать какую-нибудь мысль вслух, как она уже получает несколько иной характер, звучит немного фальшиво, немного глупо. Впрочем, и это хорошо и нравится мне. Пусть то, что один человек считает своим сокровищем и мудростью, звучит для другого, как глупость - я и против этого ничего не имею.

Govinda listened silently.

Безмолвно выслушал его Говинда.

"Why have you told me this about the stone?" he asked hesitantly after a pause.

- Почему ты выбрал для примера камень? -спросил он нерешительно, после некоторого раздумья.

"I did it without any specific intention.

- Я сделал это случайно.

Or perhaps what I meant was, that love this very stone, and the river, and all these things we are looking at and from which we can learn.

А впрочем - я, может быть, и хотел тебе показать, что я одинаково люблю и камень, и реку, и все вещи, на которые мы смотрим и от которых мы можем чему-нибудь научиться.

I can love a stone, Govinda, and also a tree or a piece of bark.

Камень я могу любить, Говинда, так же, как и дерево или кусок коры.

This are things, and things can be loved.

Это вещи, а вещи можно любить.

But I cannot love words.

Но слова я любить не могу.

Therefore, teachings are no good for me, they have no hardness, no softness, no colours, no edges, no smell, no taste, they have nothing but words.

Оттого-то всякие учения ничего для меня не стоят; они не обладают ни твердостью, ни мягкостью, у них нет цветов, запаха и вкуса, нет граней - они представляют одни лишь слова.

Perhaps it are these which keep you from finding peace, perhaps it are the many words.

Быть может, именно это, именно обилие слов мешало тебе обрести душевный мир.

Because salvation and virtue as well, Sansara and Nirvana as well, are mere words, Govinda.

Ведь искупление и добродетель, Сансара и Нирвана - также одни только слова.

There is no thing which would be Nirvana; there is just the word Nirvana."

Нет такой вещи, которую можно назвать Нирваной. Есть только слово Нирвана.

Quoth Govinda: "Not just a word, my friend, is Nirvana. It is a thought."

- Нирвана не одно только слово, друг мой, -заметил Говинда. - Это мысль.

Siddhartha continued: "A thought, it might be so. I must confess to you, my dear: I don't differentiate much between thoughts and words.

- Мысль - пожалуй, - продолжал Сиддхартха. -Только признаюсь тебе, мой милый: я не вижу большого различия между мыслями и словами.

To be honest, I also have no high opinion of thoughts.

Откровенно говоря, я не придаю особого значения и мыслям.

I have a better opinion of things.

Для меня важнее вещь.

Here on this ferry-boat, for instance, a man has been my predecessor and teacher, a holy man, who has for many years simply believed in the river, nothing else.

Здесь, на этом перевозе, например, моим предшественником и учителем был святой человек, который много лет верил в одну только реку, другой религии у него не было.

He had noticed that the river's spoke to him, he learned from it, it educated and taught him, the river seemed to be a god to him, for many years he did not know that every wind, every cloud, every bird, every beetle was just as divine and knows just as much and can teach just as much as the worshipped river.

Он заметил, что река имеет голос, и стал прислушиваться к нему. Этот голос стал его учителем и руководителем, сама река представлялась ему божеством. В течение многих лет он и не подозревал, что каждый ветерок, каждое облако, каждая птица или жук в такой же степени божественны, столько же знают и могут научить, как почитаемая им река.

But when this holy man went into the forests, he knew everything, knew more than you and me, without teachers, without books, only because he had believed in the river."

Но к тому времени, как этот святой ушел в леса, он уже знал все, знал больше, чем я или ты, и без помощи учителей и книг - только потому, что верил в реку.

Govinda said:

Говинда же возразил:

"But is that what you call 'things', actually something real, something which has existence?

- Но разве то, что ты называешь "вещами", представляет что-нибудь действительно существующее, имеет реальность?

Isn't it just a deception of the Maja, just an image and illusion?

Не являются ли они только обманчивыми, призрачными образами Майи?

Your stone, your tree, your river- are they actually a reality?"

Разве твой камень, твое дерево, твоя река -реально существующие вещи?

"This too," spoke Siddhartha, "I do not care very much about. Let the things be illusions or not, after all I would then also be an illusion, and thus they are always like me.

- И это меня мало тревожит, - ответил Сиддхартха. - Пусть вещи имеют только кажущееся бытие. Но ведь в таком случае и мое бытие есть только кажущееся - значит, в том и в другом случае, они одинаково сродни мне.

This is what makes them so dear and worthy of veneration for me: they are like me.

Оттого-то я и отношусь к ним с любовью и уважением.

Therefore, I can love them.

Оттого-то я и могу любить их.

And this is now a teaching you will laugh about: love, oh Govinda, seems to me to be the most important thing of all.

А вот наконец и мое учение, над которым ты, наверное, будешь смеяться: Любовь, о Говинда, по-моему важнее всего на свете.

To thoroughly understand the world, to explain it, to despise it, may be the thing great thinkers do.

Познать мир, объяснить его, презирать его - все это я предоставляю великим мыслителям.

But I'm only interested in being able to love the world, not to despise it, not to hate it and me, to be able to look upon it and me and all beings with love and admiration and great respect."

Для меня же важно только одно - научиться любить мир, не презирать его, не ненавидеть его и себя, а смотреть на него, на себя и на все существа с любовью, с восторгом и уважением.

"This I understand," spoke Govinda. "But this very thing was discovered by the exalted one to be a deception.

- Это я понимаю, - сказал Г овинда. - Но именно это Возвышенный признал заблуждением.

He commands benevolence, clemency, sympathy, tolerance, but not love; he forbade us to tie our heart in love to earthly things."

Он предписывает доброжелательность, терпимость, кротость, снисходительность, но не любовь. Он запретил нам отдавать наше сердце любви к земному.

"I know it," said Siddhartha; his smile shone golden. "I know it, Govinda.

- Знаю, - сказал Сиддхартха, и улыбка засияла на его лице. - Я знаю это, Говинда.

And behold, with this we are right in the middle of the thicket of opinions, in the dispute about words.

Вот мы и забрели с тобой в дебри мнений, в спор из-за слов.

For I cannot deny, my words of love are in a contradiction, a seeming contradiction with Gotama's words.

Не могу отрицать, мои слова о любви как будто находятся в противоречии со словами Гаутамы.

For this very reason, I distrust in words so much, for I know, this contradiction is a deception.

Оттого я и не доверяю словам. Но это противоречие только кажущееся.

I know that I am in agreement with Gotama.

Я знаю, что я совершенно согласен с Гаутамой.

How should he not know love, he, who has discovered all elements of human existence in their transitoriness, in their meaninglessness, and yet loved people thus much, to use a long, laborious life only to help them, to teach them!

Возможно ли, чтобы не знал любви тот, кто познав всю бренность и ничтожность человеческого бытия, тем не менее настолько любил людей, что посвятил долгую, тяжелую жизнь исключительно тому, чтобы помочь им, просветить их.

Even with him, even with your great teacher, I prefer the thing over the words, place more importance on his acts and life than on his speeches, more on the gestures of his hand than his opinions.

И в нем, в твоем великом учителе, дело мне милее слов, его жизнь и дела важнее его речей, движение его руки важнее его мнений.

Not in his speech, not in his thoughts, I see his greatness, only in his actions, in his life."

Не в словах и мыслях вижу я его величие, а в делах и в жизни.

For a long time, the two old men said nothing.

Долго молчали оба старика.

Then spoke Govinda, while bowing for a farewell:

Наконец Г овинда произнес с прощальным поклоном:

"I thank you, Siddhartha, for telling me some of your thoughts.

- Благодарю тебя, Сиддхартха, за то, что ты высказал мне некоторые из своих мыслей.

They are partially strange thoughts, not all have been instantly understandable to me.

Они кажутся мне несколько странными, я не все сразу и понял.

This being as it may, I thank you, and I wish you to have calm days."

Но как бы то ни было, я благодарен тебе и желаю тебе спокойных дней.

(But secretly he thought to himself: This Siddhartha is a bizarre person, he expresses bizarre thoughts, his teachings sound foolish.

Про себя же он подумал: "Странный человек -этот Сиддхартха! Странные у него мысли, и нелепо звучит его учение.

So differently sound the exalted one's pure teachings, clearer, purer, more comprehensible, nothing strange, foolish, or silly is contained in them.

Не таково чистое учение Возвышенного. Последнее яснее, чище, понятнее, в нем нет ничего странного, нелепого или смешного.

But different from his thoughts seemed to me Siddhartha's hands and feet, his eyes, his forehead, his breath, his smile, his greeting, his walk.

Но совсем иными, не похожими на его мысли кажутся мне руки и ноги Сиддхартхи, его глаза, его лоб, его дыхание, его улыбка, его поклон и походка.

Never again, after our exalted Gotama has become one with the Nirvana, never since then have I met a person of whom I felt: this is a holy man!

Ни разу с тех пор, как возвышенный Гаутама ушел в Нирвану, ни разу не встречал я человека, при виде которого я бы почувствовал - вот святой.

Only him, this Siddhartha, I have found to be like this.

Один только Сиддхартха внушает мне такое чувство.

May his teachings be strange, may his words sound foolish; out of his gaze and his hand, his skin and his hair, out of every part of him shines a purity, shines a calmness, shines a cheerfulness and mildness and holiness, which I have seen in no other person since the final death of our exalted teacher.)

Пусть его учение звучит странно, пусть его слова кажутся нелепыми - но его взгляд и рука, его кожа и волосы - все в нем сияет такой чистотой, таким спокойствием, такой ясностью, кротостью и святостью, каких я не видел ни у кого из людей с тех пор, как умер последней человеческой смертью наш Возвышенный Учитель.

As Govinda thought like this, and there was a conflict in his heart, he once again bowed to Siddhartha, drawn by love.

С такими мыслями в голове, с противоречивым чувством в сердце, Говинда еще раз склонился перед Сиддхартхой.

Deeply he bowed to him who was calmly sitting.

Побуждаемый любовью, он низко склонился перед спокойно сидящим.

"Siddhartha," he spoke, "we have become old men.

- Сиддхартха, - сказал он, - мы с тобой уже старики.

It is unlikely for one of us to see the other again in this incarnation.

Вряд ли мы еще раз увидим друг друга в этом образе.

I see, beloved, that you have found peace.

Я вижу, возлюбленный, что ты обрел покой.

I confess that I haven't found it.

Я же, признаюсь, его не нашел.

Tell me, oh honourable one, one more word, give me something on my way which I can grasp, which I can understand! Give me something to be with me on my path.

Скажи мне, почитаемый, еще одно слово, напутствуй меня чем-нибудь таким, что было бы доступно моему уму.

It it often hard, my path, often dark, Siddhartha."

Тяжел и мрачен бывает по временам мой путь, о Сиддхартха!

Siddhartha said nothing and looked at him with the ever unchanged, quiet smile.

Сиддхартха молчал и смотрел на него со своей всегдашней тихой улыбкой.

Govinda stared at his face, with fear, with yearning, suffering, and the eternal search was visible in his look, eternal not-finding.

Г овинда же не спускал глаз с его лица. Он глядел на него робко, с тоской. Страдание и вечное, не удовлетворенное искание читались в его взоре.

Siddhartha saw it and smiled.

Сиддхартха видел это и улыбался.

"Bent down to me!" he whispered quietly in Govinda's ear. "Bend down to me!

- Нагнись ко мне! - прошептал он на ухо Говинде. - Нагнись ко мне!

Like this, even closer!

Так, еще ближе!

Very close!

Совсем близко!

Kiss my forehead, Govinda!"

Поцелуй меня в лоб, Говинда.

But while Govinda with astonishment, and yet drawn by great love and expectation, obeyed his words, bent down closely to him and touched his forehead with his lips, something miraculous happened to him.

Но когда Говинда, изумленный и все же влекомый великой любовью и предчувствием, исполнил желание друга, в ту минуту, когда, низко склонившись, коснулся губами его чела, произошло нечто удивительное.

While his thoughts were still dwelling on Siddhartha's wondrous words, while he was still struggling in vain and with reluctance to think away time, to imagine Nirvana and Sansara as one, while even a certain contempt for the words of his friend was fighting in him against an immense love and veneration, this happened to him:

В то время, как его мысль была все еще занята странными словами Сиддхартхи, в то время, как он тщетно и против воли пытался представить себе время несуществующим, а Сансару и Нирвану - как нечто единое, в то время, как в нем боролись некоторое презрение к словам друга с необъятной любовью и благоговением к его личности, с ним произошло следующее.

He no longer saw the face of his friend Siddhartha, instead he saw other faces, many, a long sequence, a flowing river of faces, of hundreds, of thousands, which all came and disappeared, and yet all seemed to be there simultaneously, which all constantly changed and renewed themselves, and which were still all Siddhartha.

Лицо его друга, Сиддхартхи, куда-то стушевалось. Вместо него он увидел перед собой другие лица, множество лиц, длинный ряд, катящийся поток из сотен, тысяч лиц. Все они проходили и исчезали, и в то же время все, казалось, существовали одновременно, все непрерывно менялись и возобновлялись и тем не менее были Сиддхартхой.

He saw the face of a fish, a carp, with an infinitely painfully opened mouth, the face of a dying fish, with fading eyes-he saw the face of a new-born child, red and full of wrinkles, distorted from crying-he saw the face of a murderer, he saw him plunging a knife into the body of another person-he saw, in the same second, this criminal in bondage, kneeling and his head being chopped off by the executioner with one blow of his sword-he saw the bodies of men and women, naked in positions and cramps of frenzied love-he saw corpses stretched out, motionless, cold, void- he saw the heads of animals, of boars, of crocodiles, of elephants, of bulls, of birds-he saw gods, saw Krishna, saw Agni-he saw all of these figures and faces in a thousand relationships with one another, each one helping the other, loving it, hating it, destroying it, giving re-birth to it, each one was a will to die, a passionately painful confession of transitoriness, and yet none of them died, each one only transformed, was always re-born, received evermore a new face, without any time having passed between the one and the other face-and all of these figures and faces rested, flowed, generated themselves, floated along and merged with each other, and they were all constantly covered by something thin, without individuality of its own, but yet existing, like a thin glass or ice, like a transparent skin, a shell or mold or mask of water, and this mask was smiling, and this mask was Siddhartha's smiling face, which he, Govinda, in this very same moment touched with his lips.

Он видел перед собой голову умирающей рыбы -карпа с бесконечно-страдальчески открытым ртом, с угасающим взглядом - он видел лицо новорожденного pебенка, красное и сморщенное, искривленное плачем - он видел лицо убийцы, видел, как последний вонзает нож в тело человека - и тут же видел этого преступника связанным и упавшим на колени, и рядом палача, отрубающего ему голову одним взмахом меча. Он видел тела мужчин и женщин, обнаженные, в позах и судорогах неистовой страсти - видел распростертые трупы, тихие, холодные, пустые -видел головы разных зверей: кабанов, крокодилов, слонов, быков, птиц - видел богов: Кришну, Агни. Все эти лица и фигуры он видел в тысячах сочетаний, то любящими и помогающими друг другу, то ненавидящими и уничтожающими друг друга, то вновь возрождающимися. Каждое было воплощенным стремлением к смерти, было страстным, мучительным признанием бренности, и ни одно, однако, не умирало; каждое только менялось, рождалось вновь, получало новое лицо, и все это без всякого промежутка во времени между тем и другим видом. Все эти образы и лица то находились в покое, то текли, рождали друг друга, плыли куда-то и сливались вместе, а над всем этим потоком постоянно лежало что-то тонкое, бесплотное и все-таки имеющее субстанцию, словно тонкое стекло или яйцо, словно прозрачная кожа, или скорлупа, или маска из воды, и эта маска улыбалась, и этой маской было улыбающееся лицо Сиддхартхи, которого он, Г овинда, в эту самую минуту касался своими губами.

And, Govinda saw it like this, this smile of the mask, this smile of oneness above the flowing forms, this smile of simultaneousness above the thousand births and deaths, this smile of Siddhartha was precisely the same, was precisely of the same kind as the quiet, delicate, impenetrable, perhaps benevolent, perhaps mocking, wise, thousand-fold smile of Gotama, the Buddha, as he had seen it himself with great respect a hundred times.

И эта улыбка маски, эта улыбка единства над стремительным потоком образований, эта улыбка единовременности над тысячами рождений и смертей, эта улыбка Сиддхартхи была точь-в-точь такая же, как та тихая, тонкая, непроницаемая, не то благосклонная, не то насмешливая, мудрая, имеющая тысячу оттенков, улыбка Гаутамы Будды, которую он, Говинда, сотни раз созерцал с благоговением.

Like this, Govinda knew, the perfected ones are smiling.

Так, - сознавал Говинда, - могут улыбаться только Совершенные.

Not knowing any more whether time existed, whether the vision had lasted a second or a hundred years, not knowing any more whether there existed a Siddhartha, a Gotama, a me and a you, feeling in his innermost self as if he had been wounded by a divine arrow, the injury of which tasted sweet, being enchanted and dissolved in his innermost self, Govinda still stood for a little while bent over Siddhartha's quiet face, which he had just kissed, which had just been the scene of all manifestations, all transformations, all existence.

Уже не сознавая, существует ли время, продолжалось ли это созерцание один миг или целый век, не зная даже, существует ли действительно Сиддхартха или Гаутама, Я и Ты, словно пронзенный насквозь божественной стрелой, от которой сладка и рана, до глубины души потрясенный и очарованный - Говинда еще с минуту простоял, склонившись над тихим лицом Сиддхартхи, которое он только что поцеловал, которое только что было ареной всевозможных образований, зарождений и существований. Теперь, после того, как под его поверхностью снова сомкнулась глубина множественности, это лицо приняло свое прежнее выражение. Сиддхартха опять улыбался - тихой, чуть заметной, кроткой улыбкой, не то исполненной доброты, не то насмешливой - точь-в-точь, как улыбался он, Возвышенный.

The face was unchanged, after under its surface the depth of the thousandfoldness had closed up again, he smiled silently, smiled quietly and softly, perhaps very benevolently, perhaps very mockingly, precisely as he used to smile, the exalted one.

Низко поклонился ему Говинда. Слезы, которых он даже не чувствовал, струились по его старому лицу. Ярким пламенем горело в его сердце чувство глубочайшей любви, смиреннейшего поклонения.

Deeply, Govinda bowed; tears he knew nothing of, ran down his old face; like a fire burnt the feeling of the most intimate love, the humblest veneration in his heart.

Низко-низко поклонился он - до самой земли -перед неподвижно сидящим, чья улыбка напомнила ему все, что он когда-либо любил в своей жизни, что когда-либо в его жизни было для него дорого и священно.

Content

Гессе Герман Сиддхартха - английский и русский параллельные тексты