Чума - английский и русский параллельные тексты

Albert Camus

Альбер Камю

The Plague

Чума

PART ONE

Часть первая

The unusual events described in this chronicle occurred in 194- at Oran.

Любопытные события, послужившие сюжетом этой хроники, произошли в Оране в 194... году.

Everyone agreed that considering their somewhat extraordinary character, they were out of place there. For its ordinariness is what strikes one first about the town of Oran, which is merely a large French port on the Algerian coast, headquarters of the prefect of a French department.

По общему мнению, они, эти события, были просто неуместны в данном городе, ибо некоторым образом выходили за рамки обычного. И в самом деле, на первый взгляд Оран - обычный город, типичная французская префектура на алжирском берегу.

The town itself, let us admit, is ugly.

Надо признать, что город как таковой достаточно уродлив.

It has a smug, placid air and you need time to discover what it is that makes it different from so many business centers in other parts of the world.

И не сразу, а лишь по прошествии известного времени замечаешь под этой мирной оболочкой то, что отличает Оран от сотни других торговых городов, расположенных под всеми широтами.

How to conjure up a picture, for instance, of a town without pigeons, without any trees or gardens, where you never hear the beat of wings or the rustle of leaves-a thoroughly negative place, in short?

Ну как, скажите, дать вам представление о городе без голубей, без деревьев и без садов, где не услышишь ни хлопанья крыльев, ни шелеста листвы, - словом, без особых примет.

The seasons are discriminated only in the sky.

О смене времени года говорит только небо.

All that tells you of spring's coming is the feel of the air, or the baskets of flowers brought in from the suburbs by peddlers; it's a spring cried in the marketplaces.

Весна извещает о своем приходе лишь новым качеством воздуха и количеством цветов, которые в корзинах привозят из пригородов розничные торговцы, - короче, весна, продающаяся вразнос.

During the summer the sun bakes the houses bone-dry, sprinkles our walls with grayish dust, and you have no option but to survive those days of fire indoors, behind closed shutters.

Летом солнце сжигает и без того прокаленные дома и покрывает стены сероватым пеплом; тогда жить можно лишь в тени наглухо закрытых ставен.

In autumn, on the other hand, we have deluges of mud.

Зато осень - это потопы грязи.

Only winter brings really pleasant weather.

Погожие дни наступают только зимой.

Perhaps the easiest way of making a town's acquaintance is to ascertain how the people in it work, how they love, and how they die.

Самый удобный способ познакомиться с городом - это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают.

In our little town (is this, one wonders, an effect of the climate?) all three are done on much the same lines, with the same feverish yet casual air.

В нашем городке - возможно, таково действие климата - все это слишком тесно переплетено и делается все с тем же лихорадочно-отсутствующим видом.

The truth is that everyone is bored, and devotes himself to cultivating habits.

Это значит, что здесь скучают и стараются обзавестись привычками.

Our citizens word hard, but solely with the object of getting rich.

Наши обыватели работают много, но лишь ради того, чтобы разбогатеть.

Their chief interest is in commerce, and their chief aim in life is, as they call it, "doing business."

Все их интересы вращаются главным образом вокруг коммерции, и прежде всего они заняты, по их собственному выражению, тем, что "делают дела".

Naturally they don't eschew such simpler pleasures as love-making, sea-bathing, going to the pictures.

Понятно, они не отказывают себе также и в незатейливых радостях - любят женщин, кино и морские купания.

But, very sensibly, they reserve these pastimes for Saturday afternoons and Sundays and employ the rest of the week in making money, as much as possible.

Но, как люди рассудительные, все эти удовольствия они приберегают на субботний вечер и на воскресенье, а остальные шесть дней недели стараются заработать побольше денег.

In the evening, on leaving the office, they forgather, at an hour that never varies, in the caf?s, stroll the same boulevard, or take the air on their balconies.

Вечером, покинув свои конторы, они в точно установленный час собираются в кафе, прогуливаются все по тому же бульвару или восседают на своих балконах.

The passions of the young are violent and short-lived; the vices of older men seldom range beyond an addiction to bowling, to banquets and "socials," or clubs where large sums change hands on the fall of a card.

В молодости их желания неистовы и скоротечны, в более зрелом возрасте пороки не выходят за рамки общества игроков в шары, банкетов в складчину и клубов, где ведется крупная азартная игра.

It will be said, no doubt, that these habits are not peculiar to our town; really all our contemporaries are much the same.

Мне, разумеется, возразят, что все это присуще не только одному нашему городу и что таковы в конце концов все наши современники.

Certainly nothing is commoner nowadays than to see people working from morn till night and then proceeding to fritter away at card-tables, in caf?s and in small-talk what time is left for living.

Разумеется, в наши дни уже никого не удивляет, что люди работают с утра до ночи, а затем сообразно личным своим вкусам убивают остающееся им для жизни время на карты, сидение в кафе и на болтовню.

Nevertheless there still exist towns and countries where people have now and then an inkling of something different.

Но есть ведь такие города и страны, где люди хотя бы временами подозревают о существовании чего-то иного.

In general it doesn't change their lives.

Вообще-то говоря, от этого их жизнь не меняется.

Still, they have had an intimation, and that's so much to the good.

Но подозрение все-таки мелькнуло, и то слава Богу.

Oran, however, seems to be a town without intimations; in other words, completely modern.

А вот Оран, напротив, город, по-видимому никогда и ничего не подозревающий, то есть вполне современный город.

Hence I see no need to dwell on the manner of loving in our town.

Поэтому нет надобности уточнять, как у нас любят.

The men and women consume one another rapidly in what is called "the act of love," or else settle down to a mild habit of conjugality.

Мужчины и женщины или слишком быстро взаимно пожирают друг друга в том, что зовется актом любви, или же у них постепенно образуется привычка быть вместе.

We seldom find a mean between these extremes.

Между двумя этими крайностями чаще всего середины нет.

That, too, is not exceptional.

И это тоже не слишком оригинально.

At Oran, as elsewhere, for lack of time and thinking, people have to love one another without knowing much about it.

В Оране, как и повсюду, за неимением времени и способности мыслить люди хоть и любят, но сами не знают об этом.

What is more exceptional in our town is the difficulty one may experience there in dying.

Зато более оригинально другое - смерть здесь связана с известными трудностями.

"Difficulty," perhaps, is not the right word; "discomfort" would come nearer.

Впрочем, трудность - это не то слово, правильнее было бы сказать некомфортабельность.

Being ill is never agreeable, but there are towns that stand by you, so to speak, when you are sick; in which you can, after a fashion, let yourself go.

Болеть всегда неприятно, но существуют города и страны, которые поддерживают вас во время недуга и где в известном смысле можно позволить себе роскошь поболеть.

An invalid needs small attentions, he likes to have something to rely on, and that's natural enough.

Больной нуждается в ласке, ему хочется на что-то опереться, это вполне естественно.

But at Oran the violent extremes of temperature, the exigencies of business, the uninspiring surroundings, the sudden nightfalls, and the very nature of its pleasures call for good health.

Но в Оране все требует крепкого здоровья: и капризы климата, и размах деловой жизни, серость окружающего, короткие сумерки и стиль развлечений.

An invalid feels out of it there. Think what it must be for a dying man, trapped behind hundreds of walls all sizzling with heat, while the whole population, sitting in caf?s or hanging on the telephone, is discussing shipments, bills of lading, discounts!

Больной там по-настоящему одинок... Каково же тому, кто лежит на смертном одре, в глухом капкане, за сотнями потрескивающих от зноя стен, меж тем как в эту минуту целый город по телефону или за столиками кафе говорит о коммерческих сделках, коносаментах и учете векселей.

It will then be obvious what discomfort attends death, even modern death, when it waylays you under such conditions in a dry place.

И вы поймете тогда, до чего же некомфортабельна может стать смерть, даже вполне современная, когда она приходит туда, где всегда сушь.

These somewhat haphazard observations may give a fair idea of what our town is like.

Будем надеяться, что эти беглые указания дадут достаточно четкое представление о нашем городе.

However, we must not exaggerate.

Впрочем, не следует ничего преувеличивать.

Really, all that was to be conveyed was the banality of the town's appearance and of life in it.

Надо бы вот что особенно подчеркнуть - банальнейший облик города и банальный ход тамошней жизни.

But you can get through the days there without trouble, once you have formed habits.

Но стоит только обзавестись привычками, и дни потекут гладко.

And since habits are precisely what our town encourages, all is for the best.

Раз наш город благоприятствует именно приобретению привычек, следовательно, мы вправе сказать, что все к лучшему.

Viewed from this angle, its life is not particularly exciting; that must be admitted.

Конечно, под этим углом жизнь здесь не слишком захватывающая.

But, at least, social unrest is quite unknown among us.

Зато мы не знаем, что такое беспорядок.

And our frank-spoken, amiable, and industrious citizens have always inspired a reasonable esteem in visitors.

И наши прямодушные, симпатичные и деятельные сограждане неизменно вызывают у путешественника вполне законное уважение.

Treeless, glamourless, soulless, the town of Oran ends by seeming restful and, after a while, you go complacently to sleep there.

Этот отнюдь не живописный город, лишенный зелени и души, начинает казаться градом отдохновения и под конец усыпляет.

It is only fair to add that Oran is grafted on to a unique landscape, in the center of a bare plateau, ringed with luminous hills and above a perfectly shaped bay.

Но справедливости ради добавим, что привили его к ни с чем не сравнимому пейзажу, он лежит посреди голого плато, окруженного лучезарными холмами, у самой бухты совершенных очертаний.

All we may regret is the town's being so disposed that it turns its back on the bay, with the result that it's impossible to see the sea, you always have to go to look for it.

Можно только пожалеть, что строился он спиной к бухте, поэтому моря ниоткуда не видно, вечно его приходится отыскивать.

Such being the normal life of Oran, it will be easily understood that our fellow citizens had not the faintest reason to apprehend the incidents that took place in the spring of the year in question and were (as we subsequently realized) premonitory signs of the grave events we are to chronicle.

После всего вышесказанного читатель без труда согласится, что происшествия, имевшие место весной нынешнего года, застали наших сограждан врасплох и были, как мы поняли впоследствии, провозвестниками целой череды событий чрезвычайных, рассказ о коих излагается в этой хронике.

To some, these events will seem quite natural; to others, all but incredible.

Некоторым эти факты покажутся вполне правдоподобными, зато другие могут счесть их фантазией автора.

But, obviously, a narrator cannot take account of these differences of outlook.

Но в конце концов летописец не обязан считаться с подобными противоречиями.

His business is only to say: "This is what happened," when he knows that it actually did happen, that it closely affected the life of a whole populace, and that there are thousands of eyewitnesses who can appraise in their hearts the truth of what he writes.

Его задача - просто сказать "так было", если он знает, что так оно и было в действительности, если случившееся непосредственно коснулось жизни целого народа и имеются, следовательно, тысячи свидетелей, которые оценят в душе правдивость его рассказа.

In any case the narrator (whose identity will be made known in due course) would have little claim to competence for a task like this, had not chance put him in the way of gathering much information, and had he not been, by the force of things, closely involved in all that he proposes to narrate.

К тому же рассказчик, имя которого мы узнаем в свое время, не позволил бы себе выступать в этом качестве, если бы волею случая ему не довелось собрать достаточное количество свидетельских показаний и если бы силою событий он сам не оказался замешанным во все, что намерен изложить.

This is his justification for playing the part of a historian.

Это и позволило ему выступить в роли историка.

Naturally, a historian, even an amateur, always has data, personal or at second hand, to guide him.

Само собой разумеется, историк, даже если он дилетант, всегда располагает документами.

The present narrator has three kinds of data: first, what he saw himself; secondly, the accounts of other eyewitnesses (thanks to the part he played, he was enabled to learn their personal impressions from all those figuring in this chronicle); and, lastly, documents that subsequently came into his hands.

У рассказывающего эту историю, понятно, тоже есть документы: в первую очередь его личное свидетельство, потом свидетельства других, поскольку в силу своего положения ему пришлось выслушивать доверительные признания всех персонажей этой хроники, наконец, бумаги, попавшие в его руки.

He proposes to draw on these records whenever this seems desirable, and to employ them as he thinks best.

Он намерен прибегать к ним, когда сочтет это необходимым, и использовать их так, как ему это удобно.

He also proposes ... But perhaps the time has come to drop preliminaries and cautionary remarks and to launch into the narrative proper.

Он намерен также... Но, видимо, пора уже бросить рассуждения и недомолвки и перейти к самому рассказу.

The account of the first days needs giving in some detail.

Описание первых дней требует особой тщательности.

When leaving his surgery on the morning of April 16, Dr. Bernard Rieux felt something soft under his foot. It was a dead rat lying in the middle of the landing.

Утром шестнадцатого апреля доктор Бернар Риэ, выйдя из квартиры, споткнулся на лестничной площадке о дохлую крысу.

On the spur of the moment he kicked it to one side and, without giving it a further thought, continued on his way downstairs.

Как-то не придав этому значения, он отшвырнул ее носком ботинка и спустился по лестнице.

Only when he was stepping out into the street did it occur to him that a dead rat had no business to be on his landing, and he turned back to ask the concierge of the building to see to its removal.

Но уже на улице он задал себе вопрос, откуда бы взяться крысе у него под дверью, и он вернулся сообщить об этом происшествии привратнику.

It was not until he noticed old M. Michel's reaction to the news that he realized the peculiar nature of his discovery.

Реакция старого привратника мсье Мишеля лишь подчеркнула, сколь необычным был этот случай.

Personally, he had thought the presence of the dead rat rather odd, no more than that; the concierge, however, was genuinely outraged.

Если доктору присутствие в их доме дохлой крысы показалось только странным, то в глазах привратника это был настоящий позор.

On one point he was categorical: "There weren't no rats here."

Впрочем, мсье Мишель занял твердую позицию: в их доме крыс нет.

In vain the doctor assured him that there was a rat, presumably dead, on the second-floor landing; M. Michel's conviction wasn't to be shaken.

И как ни уверял его доктор, что сам видел крысу на площадке второго этажа, и, по всей видимости, дохлую крысу, мсье Мишель стоял на своем.

There "weren't no rats in the building," he repeated, so someone must have brought this one from outside.

Раз в доме крыс нет, значит, кто-нибудь подбросил ее нарочно.

Some youngster trying to be funny, most likely.

Короче, кто-то просто подшутил.

That evening, when Dr. Rieux was standing in the entrance, feeling for the latch-key in his pocket before starting up the stairs to his apartment, he saw a big rat coming toward him from the dark end of the passage. It moved uncertainly, and its fur was sopping wet.

Вечером того же дня Бернар Риэ, прежде чем войти к себе, остановился на площадке и стал шарить по карманам ключи, как вдруг он заметил, что в дальнем, темном углу коридора показалась огромная крыса с мокрой шерсткой, двигавшаяся как-то боком.

The animal stopped and seemed to be trying to get its balance, moved forward again toward the doctor, halted again, then spun around on itself with a little squeal and fell on its side. Its mouth was slightly open and blood was spurting from it.

Грызун остановился, словно стараясь удержаться в равновесии, потом двинулся к доктору, снова остановился, перевернулся вокруг собственной оси и, слабо пискнув, упал на пол, причем из его мордочки брызнула кровь.

After gazing at it for a moment, the doctor went upstairs.

С минуту доктор молча смотрел на крысу, потом вошел к себе.

He wasn't thinking about the rat.

Думал он не о крысе.

That glimpse of spurting blood had switched his thoughts back to something that had been on his mind all day.

При виде брызнувшей крови он снова вернулся мыслью к своим заботам.

His wife, who had been ill for a year now, was due to leave next day for a sanatorium in the mountains.

Жена его болела уже целый год и завтра должна была уехать в санаторий, расположенный в горах.

He found her lying down in the bedroom, resting, as he had asked her to do, in view of the exhausting journey before her.

Как он и просил уходя, она лежала в их спальне. Так она готовилась к завтрашнему утомительному путешествию.

She gave him a smile.

Она улыбнулась.

"Do you know, I'm feeling ever so much better!" she said.

-А я чувствую себя прекрасно, - сказала она.

The doctor gazed down at the face that turned toward him in the glow of the bedside lamp.

Доктор посмотрел на повернутое к нему лицо, на которое падал свет ночника.

His wife was thirty, and the long illness had left its mark on her face. Yet the thought that came to Rieux's mind as he gazed at her was: How young she looks, almost like a little girl! But perhaps that was because of the smile, which effaced all else.

Лицо тридцатилетней женщины казалось Риэ таким же, каким было в дни первой молодости, возможно из-за этой улыбки, возмещавшей все, даже пометы тяжелого недуга.

"Now try to sleep," he counseled. "The nurse is coming at eleven, you know, and you have to catch the midday train."

- Постарайся, если можешь, заснуть, - сказал он. -В одиннадцать придет сиделка, и я отвезу вас обеих на вокзал к двенадцатичасовому поезду.

He kissed the slightly moist forehead.

Он коснулся губами чуть влажного лба.

The smile escorted him to the door.

Жена проводила его до дверей все с той же улыбкой.

Next day, April 17, at eight o'clock the concierge buttonholed the doctor as he was going out. Some young scallywags, he said, had dumped three dead rats in the hall.

Наутро, семнадцатого апреля, в восемь часов привратник остановил проходящего мимо доктора и пожаловался ему, что какие-то злые шутники подбросили в коридор трех дохлых крыс.

They'd obviously been caught in traps with very strong springs, as they were bleeding profusely.

Должно быть, их захлопнула особенно мощная крысоловка, потому что они все были в крови.

The concierge had lingered in the doorway for quite a while, holding the rats by their legs and keeping a sharp eye on the passers-by, on the off chance that the miscreants would give themselves away by grinning or by some facetious remark.

Привратник еще с минуту постоял в дверях, держа крыс за лапки, он, видимо, ожидал, что злоумышленники выдадут себя какими-нибудь ядовитыми шутками.

His watch had been in vain.

Но ровно ничего не произошло.

"But I'll nab 'em all right," said M. Michel hopefully.

- Ладно, погодите, - пообещал мсье Мишель, - я их непременно поймаю.

Much puzzled, Rieux decided to begin his round in the outskirts of the town, where his poorer patients lived.

Заинтригованный этим происшествием, Риэ решил начать визиты с внешних кварталов, где жили самые бедные его пациенты.

The scavenging in these districts was done late in the morning and, as he drove his car along the straight, dusty streets, he cast glances at the garbage cans aligned along the edge of the sidewalk.

Мусор оттуда вывозили обычно много позже, чем из центра города, и автомобиль, кативший по прямым и пыльным улицам, чуть не задевал своими боками стоявшие на краю тротуара ящики с отбросами.

In one street alone the doctor counted as many as a dozen rats deposited on the vegetable and other refuse in the cans.

Только на одной из улиц, по которой ехал доктор, он насчитал с десяток дохлых крыс, валявшихся на грудах очистков и грязного тряпья.

He found his first patient, an asthma case of long standing, in bed, in a room that served as both dining-room and bedroom and overlooked the street.

Первого больного, к которому он заглянул, он застал в постели в комнате, выходившей окнами в переулок, которая служила и спальней и столовой.

The invalid was an old Spaniard with a hard, rugged face.

Больной был старик испанец с грубым изможденным лицом.

Placed on the coverlet in front of him were two pots containing dried peas.

Перед ним на одеяле стояли две кастрюльки с горошком.

When the doctor entered, the old man was sitting up, bending his neck back, gasping and wheezing in his efforts to recover his breath.

Когда доктор входил, больной, полусидевший в постели, откинулся на подушки, стараясь справиться с хриплым дыханием, выдававшим застарелую астму.

His wife brought a bowl of water.

Жена принесла тазик.

"Well, Doctor," he said, while the injection was being made, "they're coming out, have you noticed?"

- А вы видели, доктор, как они лезут, а? - спросил старик, пока Риэ делал ему укол.

"The rats, he means," his wife explained.

- Верно, - подтвердила жена, - наш сосед трех подобрал.

"The man next door found three."

Старик потер руки.

"They're coming out, you can see them in all the trash cans.

- Лезут, во всех помойках их полно!

It's hunger!"

Это к голоду!

Rieux soon discovered that the rats were the great topic of conversation in that part of the town.

Риэ понял, что о крысах говорит уже весь квартал.

After his round of visits he drove home.

Покончив с визитами, доктор возвратился домой.

"There's a telegram for you, sir, upstairs," M. Michel informed him.

- Вам телеграмма пришла, - сказал мсье Мишель.

The doctor asked him if he'd seen any more rats.

Доктор осведомился, не видал ли он еще крыс.

"No," the concierge replied, "there ain't been any more. I'm keeping a sharp lookout, you know.

- Э-э, нет, - ответил привратник. - Я теперь в оба гляжу, сами понимаете.

Those youngsters wouldn't dare when I'm around."

Ни один мерзавец не сунется.

The telegram informed Rieux that his mother would be arriving next day.

Телеграмма сообщала, что завтра прибывает мать Риэ.

She was going to keep house for her son during his wife's absence.

В отсутствие больной жены дом будет вести она.

When the doctor entered his apartment he found the nurse already there. He looked at his wife.

Доктор вошел к себе в квартиру, где уже ждала сиделка.

She was in a tailor-made suit, and he noticed that she had used rouge.

Жена была на ногах, она надела строгий английский костюм, чуть подкрасилась.

He smiled to her.

Он улыбнулся ей.

"That's splendid," he said. "You're looking very nice."

- Вот и хорошо, - сказал он, - очень хорошо.

A few minutes later he was seeing her into the sleeping-car.

На вокзале он посадил ее в спальный вагон.

She glanced round the compartment.

Она оглядела купе.

"It's too expensive for us really, isn't it?"

- Пожалуй, слишком для нас дорого, а?

"It had to be done," Rieux replied.

-Так надо, - ответил Риэ.

"What's this story about rats that's going round?"

- А что это за история с крысами?

"I can't explain it.

- Сам еще не знаю.

It certainly is queer, but it'll pass."

Вообще-то странно, но все обойдется.

Then hurriedly he begged her to forgive him; he felt he should have looked after her better, he'd been most remiss.

И тут он, комкая слова, попросил у нее прощения за то, что недостаточно заботился о ней, часто бывал невнимателен.

When she shook her head, as if to make him stop, he added:

Она покачала головой, словно умоляя его замолчать, но он все-таки добавил:

"Anyhow, once you're back everything will be better.

- Когда ты вернешься, все будет по-другому.

We'll make a fresh start."

Начнем все сначала.

"That's it!" Her eyes were sparkling. "Let's make a fresh start."

- Да, - сказала она, и глаза ее заблестели. -Начнем.

But then she turned her head and seemed to be gazing through the car window at the people on the platform, jostling one another in their haste.

Она повернулась к нему спиной и стала смотреть в окно. На перроне суетились и толкались пассажиры.

The hissing of the locomotive reached their ears.

Даже в купе доходило приглушенное пыхтение паровоза.

Gently he called his wife's first name; when she looked round he saw her face wet with tears.

Он окликнул жену, и, когда она обернулась, доктор увидел мокрое от слез лицо.

"Don't," he murmured.

- Не надо, - нежно проговорил он.

Behind the tears the smile returned, a little tense.

В глазах ее еще стояли слезы, но она снова улыбнулась, вернее, чуть скривила губы.

She drew a deep breath.

Потом прерывисто вздохнула.

"Now off you go! Everything will be all right."

- Ну иди, все будет хорошо.

He took her in his arms, then stepped back on the platform. Now he could only see her smile through the window.

Он обнял ее и теперь, стоя на перроне по ту сторону вагонного окна, видел только ее улыбку.

"Please, dear," he said, "take great care of yourself."

- Прошу тебя, - сказал он, - береги себя.

But she could not hear him.

Но она уже не могла расслышать его слов.

As he was leaving the platform, near the exit he met M. Othon, the police magistrate, holding his small boy by the hand.

При выходе на вокзальную площадь Риэ заметил господина Огона, следователя, который вел за ручку своего сынишку.

The doctor asked him if he was going away.

Доктор осведомился, не уезжает ли он.

Tall and dark, M. Othon had something of the air of what used to be called a man of the world, and something of an undertaker's assistant.

Господин Отон, длинный и черный, похожий на человека светского, как некогда выражались, и одновременно на факельщика из похоронного бюро, ответил любезно, но немногословно:

"No," the magistrate replied, "I've come to meet Madame Othon, who's been to present her respects to my family."

- Я встречаю мадам Отон, она ездила навестить моих родных.

The engine whistled.

Засвистел паровоз.

"These rats, now-" the magistrate began.

- Крысы... - начал следователь.

Rieux made a brief movement in the direction of the train, then turned back toward the exit.

Риэ шагнул было в сторону поезда, но потом снова повернул к выходу.

"The rats?" he said. "It's nothing."

- Да, но это ничего, - проговорил он.

The only impression of that moment which, afterwards, he could recall was the passing of the railroadman with a box full of dead rats under his arm.

Все, что удержала его память от этой минуты, был железнодорожник, несший ящик с дохлыми крысами, прижимая его к боку.

Early in the afternoon of that day, when his consultations were beginning, a young man called on Rieux. The doctor gathered that he had called before, in the morning, and was a journalist by profession.

В тот же день после обеда, еще до начала вечернего приема, Риэ принял молодого человека - ему уже сообщили, что это журналист и что он заходил утром.

His name was Raymond Rambert.

Звался он Раймон Рамбер.

Short, square-shouldered, with a determined-looking face and keen, intelligent eyes, he gave the impression of someone who could keep his end up in any circumstances. He wore a sports type of clothes.

Невысокий, широкоплечий, с решительным лицом, светлыми умными глазами, Рамбер, носивший костюм спортивного покроя, производил впечатление человека, находящегося в ладах с жизнью.

He came straight to the point.

Он сразу же приступил к делу.

His newspaper, one of the leading Paris dailies, had commissioned him to make a report on the living conditions prevailing among the Arab population, and especially on the sanitary conditions.

Явился он от большой парижской газеты взять у доктора интервью по поводу условий жизни арабов и хотел бы также получить материалы о санитарном состоянии коренного населения.

Rieux replied that these conditions were not good.

Риэ сказал, что состояние не из блестящих.

But, before he said any more, he wanted to know if the journalist would be allowed to tell the truth.

Но он пожелал узнать, прежде чем продолжать беседу, может ли журналист написать правду.

"Certainly," Rambert replied.

- Ну ясно, - ответил журналист.

"I mean," Rieux explained, "would you be allowed to publish an unqualified condemnation of the present state of things?"

- Я имею в виду, будет ли ваше обвинение безоговорочным?

"Unqualified? Well, no, I couldn't go that far.

- Безоговорочным, скажу откровенно, - нет.

But surely things aren't quite so bad as that?"

Но хочу надеяться, что для такого обвинения нет достаточных оснований.

"No," Rieux said quietly, they weren't so bad as that. He had put the question solely to find out if Rambert could or couldn't state the facts without paltering with the truth.

Очень мягко Риэ сказал, что, пожалуй, и впрямь для подобного обвинения оснований нет; задавая этот вопрос, он преследовал лишь одну цель - ему хотелось узнать, может ли Рамбер свидетельствовать, ничего не смягчая.

"I've no use for statements in which something is kept back," he added.

- Я признаю только свидетельства, которые ничего не смягчают.

"That is why I shall not furnish information in support of yours."

И поэтому не считаю нужным подкреплять ваше свидетельство данными, которыми располагаю.

The journalist smiled. "You talk the language of Saint-Just."

- Язык, достойный Сен-Жюста, - улыбнулся журналист.

Without raising his voice Rieux said he knew nothing about that. The language he used was that of a man who was sick and tired of the world he lived in-though he had much liking for his fellow men-and had resolved, for his part, to have no truck with injustice and compromises with the truth.

Не повышая тона, Риэ сказал, что в этом он ничего не смыслит, а говорит он просто языком человека, уставшего жить в нашем мире, но, однако, чувствующего влечение к себе подобным и решившего для себя лично не мириться со всяческой несправедливостью и компромиссами.

His shoulders hunched, Rambert gazed at the doctor for some moments without speaking.

Рамбер, втянув голову в плечи, поглядывал на него.

Then, "I think I understand you," he said, getting up from his chair.

- Думаю, что я вас понял, - проговорил он не сразу и поднялся.

The doctor accompanied him to the door.

Доктор проводил его до дверей.

"It's good of you to take it like that," he said.

- Спасибо, что вы так смотрите на вещи.

"Yes, yes, I understand," Rambert repeated, with what seemed a hint of impatience in his voice. "Sorry to have troubled you."

Рамбер нетерпеливо повел плечом. - Понимаю, - сказал он, - простите за беспокойство.

When shaking hands with him, Rieux suggested that if he was out for curious stories for his paper, he might say something about the extraordinary number of dead rats that were being found in the town just now.

Доктор пожал ему руку и сказал, что можно было бы сделать любопытный репортаж о грызунах: повсюду в городе валяются десятки дохлых крыс.

"Ah!" Rambert exclaimed. "That certainly interests me."

- Ого! - воскликнул Рамбер. - Действительно интересно!

On his way out at five for another round of visits, the doctor passed on the stairway a stocky, youngish man, with a big, deeply furrowed face and bushy eyebrows.

В семнадцать часов, когда доктор снова отправился с визитами, он встретил на лестнице довольно еще молодого человека, тяжеловесного, с большим, массивным, но худым лицом, на котором резко выделялись густые брови.

He had met him once or twice in the top-floor apartment, which was occupied by some male Spanish dancers.

Доктор изредка встречал его у испанских танцовщиков, живших в их подъезде на самом верхнем этаже.

Puffing a cigarette, Jean Tarrou was gazing down at the convulsions of a rat dying on the step in front of him.

Жан Тарру сосредоточенно сосал сигарету, глядя на крысу, которая корчилась в агонии на ступеньке у самых его ног.

He looked up, and his gray eyes remained fixed on the doctor for some moments; then, after wishing him good day, he remarked that it was rather odd, the way all these rats were coming out of their holes to die.

Тарру поднял на доктора спокойный, пристальный взгляд серых глаз, поздоровался и добавил, что все-таки нашествие крыс - любопытная штука.

"Very odd," Rieux agreed, "and it ends by getting on one's nerves."

- Да, - согласился Риэ, - но в конце концов это начинает раздражать.

"In a way, Doctor, only in a way.

- Разве что только с одной точки зрения, доктор, только с одной.

We've not seen anything of the sort before, that's all.

Просто мы никогда ничего подобного не видели, вот и все.

Personally I find it interesting, yes, definitely interesting."

Но я считаю этот факт интересным, да-да, весьма интересным.

Tarrou ran his fingers through his hair to brush it off his forehead, looking again at the rat, which had now stopped moving, then smiled toward Rieux.

Тарру провел ладонью по волосам, отбросил их назад, снова поглядел на переставшую корчиться крысу и улыбнулся Риэ.

"But really, Doctor, it's the concierge's headache, isn't it?"

- Вообще-то говоря, доктор, это уж забота привратника.

As it so happened, the concierge was the next person Rieux encountered. He was leaning against the wall beside the street door; he was looking tired and his normally rubicund face had lost its color.

Доктор как раз обнаружил привратника у их подъезда, он стоял, прислонясь к стене, и его обычно багровое лицо выражало усталость.

"Yes, I know," the old man told Rieux, who had informed him of the latest casualty among the rats. "I keep finding 'em by twos and threes.

- Да, знаю, - ответил старик Мишель, когда доктор сообщил ему о новой находке. - Теперь их сразу по две, по три находят.

But it's the same thing in the other houses in the street."

И в других домах то же самое.

He seemed depressed and worried, and was scratching his neck absentmindedly.

Вид у него был озабоченный, пришибленный. Машинальным жестом он тер себе шею.

Rieux asked him how he felt.

Риэ осведомился о его самочувствии.

The concierge wouldn't go so far as to say he was feeling ill.

Нельзя сказать, чтобы он окончательно расклеился.

Still he wasn't quite up to the mark.

А все-таки как-то ему не по себе.

In his opinion it was just due to worry; these damned rats had given him "a shock, like."

Очевидно, это его заботы точат.

It would be a relief when they stopped coming out and dying all over the place.

Совсем сбили с панталыку эти крысы, а вот когда они уберутся прочь, ему сразу полегчает.

Next morning-it was April 18-when the doctor was bringing back his mother from the station, he found M. Michel looking still more out of sorts. The stairway from the cellar to the attics was strewn with dead rats, ten or a dozen of them.

Но на следующее утро, восемнадцатого апреля, доктор, ездивший на вокзал встречать мать, заметил, что мсье Мишель еще больше осунулся: теперь уж с десяток крыс карабкались по лестницам, видимо, перебирались из подвала на чердак.

The garbage cans of all the houses in the street were full of rats.

В соседних домах все баки для мусора полны дохлых крыс.

The doctor's mother took it quite calmly.

Мать доктора выслушала эту весть, не выказав ни малейшего удивления.

"It's like that sometimes," she said vaguely.

- Такие вещи случаются.

She was a small woman with silver hair and dark, gentle eyes.

Была она маленькая, с серебристой сединой в волосах, с кроткими черными глазами.

"I'm so glad to be with you again, Bernard," she added. "The rats can't change that, anyhow."

- Я счастлива повидать тебя, Бернар, - твердила она. - И никакие крысы нам не помешают.

He nodded. It was a fact that everything seemed easy when she was there.

Сын кивнул: и впрямь с ней всегда все казалось легким.

However, he rang up the Municipal Office. He knew the man in charge of the department concerned with the extermination of vermin and he asked him if he'd heard about all the rats that were coming out to die in the open.

Все же Риэ позвонил в городское бюро дератизации, он был лично знаком с директором. Слышал ли директор разговоры о том, что огромное количество крыс вышли из нор и подыхают?

Yes, Mercier knew all about it; in fact, fifty rats had been found in his offices, which were near the wharves.

Мерсье, директор, слышал об этом, и даже в их конторе, расположенной неподалеку от набережной, обнаружено с полсотни грызунов.

To tell the truth, he was rather perturbed; did the doctor think it meant anything serious?

Ему хотелось знать, насколько положение серьезно.

Rieux couldn't give a definite opinion, but he thought the sanitary service should take action of some kind.

Риэ не мог решить этот вопрос, но он считал, что контора обязана принять меры.

Mercier agreed. "And, if you think it's really worth the trouble, I'll get an order issued as well."

- Конечно, - сказал Мерсье, - но только когда получим распоряжение. Если ты считаешь, что дело стоит труда, я могу попытаться получить соответствующее распоряжение.

"It certainly is worth the trouble," Rieux replied.

- Все всегда стоит труда, - ответил Риэ.

His charwoman had just told him that several hundred dead rats had been collected in the big factory where her husband worked.

Их служанка только что сообщила ему, что на крупном заводе, где работает ее муж, подобрали несколько сотен дохлых крыс.

It was about this time that our townsfolk began to show signs of uneasiness.

Во всяком случае, примерно в это же время наши сограждане стали проявлять первые признаки беспокойства.

For, from April 18 onwards, quantities of dead or dying rats were found in factories and warehouses.

Ибо с восемнадцатого числа и в самом деле на всех заводах и складах ежедневно обнаруживали сотни крысиных трупиков.

In some cases the animals were killed to put an end to their agony.

В тех случаях, когда агония затягивалась, приходилось грызунов приканчивать.

From the outer suburbs to the center of the town, in all the byways where the doctor's duties took him, in every thoroughfare, rats were piled up in garbage cans or lying in long lines in the gutters.

От окраин до центра города, словом везде, где побывал доктор Риэ, везде, где собирались наши сограждане, крысы будто бы поджидали их, густо набившись в мусорные ящики или же вытянувшись длинной цепочкой в сточных канавах.

The evening papers that day took up the matter and inquired whether or not the city fathers were going to take steps, and what emergency measures were contemplated, to abate this particularly disgusting nuisance.

С этого же дня за дело взялись вечерние газеты и в упор поставили перед муниципалитетом вопрос - намерен или нет он действовать и какие срочные меры собирается принять, дабы оградить своих подопечных от этого омерзительного нашествия.

Actually the municipality had not contemplated doing anything at all, but now a meeting was convened to discuss the situation.

Муниципалитет ровно ничего не намеревался делать и ровно никаких мер не предпринимал, а ограничился тем, что собрался с целью обсудить положение.

An order was transmitted to the sanitary service to collect the dead rats at daybreak every morning.

Службе дератизации был отдан приказ: каждое утро на рассвете подбирать дохлых крыс.

When the rats had been collected, two municipal trucks were to take them to be burned in the town incinerator.

А потом оба конторских грузовика должны были отвозить трупы животных на мусоросжигательную станцию для сожжения.

But the situation worsened in the following days.

Но в последующие дни положение ухудшилось.

There were more and more dead vermin in the streets, and the collectors had bigger truckloads every morning.

Число дохлых грызунов все возрастало, и каждое утро работники конторы собирали еще более обильную, чем накануне, жатву.

On the fourth day the rats began to come out and die in batches.

На четвертый день крысы стали группами выходить на свет и околевали кучно.

From basements, cellars, and sewers they emerged in long wavering files into the light of day, swayed helplessly, then did a sort of pirouette and fell dead at the feet of the horrified onlookers.

Из всех сараев, подвалов, погребов, сточных канав вылезали они длинными расслабленными шеренгами, неверными шажками выбирались на свет, чтобы, покружившись вокруг собственной оси, подохнуть поближе к человеку.

At night, in passages and alleys, their shrill little death-cries could be clearly heard.

Ночью в переулках, на лестничных клетках был отчетливо слышен их короткий предсмертный писк.

In the mornings the bodies were found lining the gutters, each with a gout of blood, like a red flower, on its tapering muzzle; some were bloated and already beginning to rot, others rigid, with their whiskers still erect.

Утром в предместьях города их обнаруживали в сточных канавах с венчиком крови на остренькой мордочке - одни раздутые, уже разложившиеся, другие окоченевшие, с еще воинственно взъерошенными усами.

Even in the busy heart of the town you found them piled in little heaps on landings and in backyards.

Даже в центре города можно было наткнуться на трупы грызунов, валявшихся кучками на лестничных площадках или во дворах.

Some stole forth to die singly in the halls of public offices, in school playgrounds, and even on caf? terraces.

А некоторые одиночные экземпляры забирались в вестибюли казенных зданий, на школьные дворики, иной раз даже на террасы кафе, где и подыхали.

Our townsfolk were amazed to find such busy centers as the Place d'Armes, the boulevards, the promenade along the waterfront, dotted with repulsive little corpses.

Наши сограждане с удивлением находили их в самых людных местах города. Порой эта мерзость попадалась на Оружейной площади, на бульварах, на Приморском променаде.

After the daily clean-up of the town, which took place at sunrise, there was a brief respite; then gradually the rats began to appear again in numbers that went on increasing throughout the day.

На заре город очищали от падали, но в течение дня крысиные трупы накапливались вновь и вновь во все возрастающем количестве.

People out at night would often feel underfoot the squelchy roundness of a still-warm body.

Бывало не раз, что ночной прохожий случайно с размаху наступал на пружинящий под ногой еще свежий трупик.

It was as if the earth on which our houses stood were being purged of its secreted humors; thrusting up to the surface the abscesses and pus-clots that had been forming in its entrails.

Казалось, будто сама земля, на которой были построены наши дома, очищалась от скопившейся в ее недрах скверны, будто оттуда изливалась наружу сукровица и взбухали язвы, разъедавшие землю изнутри.

You must picture the consternation of our little town, hitherto so tranquil, and now, out of the blue, shaken to its core, like a quite healthy man who all of a sudden feels his temperature shoot up and the blood seething like wildfire in his veins.

Вообразите же, как опешил наш доселе мирный городок, как потрясли его эти несколько дней; так здоровый человек вдруг обнаруживает, что его до поры до времени неспешно текущая в жилах кровь внезапно взбунтовалась.

Things went so far that the Ransdoc Information Bureau (inquiries on all subjects promptly and accurately answered), which ran a free-information talk on the radio, by way of publicity, began its talk by announcing that no less than 6,231 rats had been collected and burned in a single day, April 25.

Дошло до того, что агентство Инфдок (информация, документация, справки по любым вопросам) в часы, отведенные для бесплатной информации, довело до сведения радиослушателей, что за одно только двадцать пятое апреля была подобрана и сожжена 6231 крыса.

Giving as it did an ampler and more precise view of the scene daily enacted before our eyes, this amazing figure administered a jolt to the public nerves.

Цифра эта обобщила и прояснила смысл уже ставшего будничным зрелища и усугубила общее смятение.

Hitherto people had merely grumbled at a stupid, rather obnoxious visitation; they now realized that this strange phenomenon, whose scope could not be measured and whose origins escaped detection, had something vaguely menacing about it.

До этой передачи люди сетовали ни нашествие грызунов как на мало аппетитное происшествие. Только теперь они осознали, что это явление несет с собой угрозу, хотя никто не мог еще ни установить размеры бедствия, ни объяснить причину, его породившую.

Only the old Spaniard whom Dr. Rieux was treating for asthma went on rubbing his hands and chuckling: "They're coming out, they're coming out," with senile glee.

Один только старик испанец, задыхавшийся от астмы, по-прежнему потирал руки и твердил в упоении: "Лезут! Лезут!"

On April 28, when the Ransdoc Bureau announced that 8,000 rats had been collected, a wave of something like panic swept the town.

Двадцать восьмого апреля агентство Инфдок объявило, что подобрано примерно 8000 крысиных трупов, и городом овладел панический страх.

There was a demand for drastic measures, the authorities were accused of slackness, and people who had houses on the coast spoke of moving there, early in the year though it was.

Жители требовали принятия радикальных мер, обвиняли власти во всех смертных грехах, и некоторые владельцы вилл на побережье заговорили уже о том, что пришло время перебираться за город.

But next day the bureau informed them that the phenomenon had abruptly ended and the sanitary service had collected only a trifling number of rats.

Но на следующий день агентство объявило, что нашествие внезапно кончилось и служба очистки подобрала только незначительное количество дохлых крыс.

Everyone breathed more freely.

Город вздохнул с облегчением.

It was, however, on this same day, at noon, that Dr. Rieux, when parking his car in front of the apartment house where he lived, noticed the concierge coming toward him from the end of the street. He was dragging himself along, his head bent, arms and legs curiously splayed out, with the jerky movements of a clockwork doll.

Однако в тот же день около полудня доктор Риэ, остановив перед домом машину, заметил в конце их улицы привратника, который еле передвигался, как-то нелепо растопырив руки и ноги и свесив голову, будто деревянный паяц.

The old man was leaning on the arm of a priest whom the doctor knew.

Старика привратника поддерживал под руку священник, и доктор сразу его узнал.

It was Father Paneloux, a learned and militant Jesuit, whom he had met occasionally and who was very highly thought of in our town, even in circles quite indifferent to religion.

Это был отец Панлю, весьма ученый и воинствующий иезуит; они не раз встречались, и Риэ знал, что в их городе преподобный отец пользуется большим уважением даже среди людей, равнодушных к вопросам религии.

Rieux waited for the two men to draw up to him.

Доктор подождал их.

M. Michel's eyes were fever-bright and he was breathing wheezily.

У старика Мишеля неестественно блестели глаза, дыхание со свистом вырывалось из груди.

The old man explained that, feeling "a bit off color," he had gone out to take the air.

Вдруг что-то занемог, объяснил Мишель, и решил выйти на воздух.

But he had started feeling pains in all sorts of places-in his neck, armpits, and groin-and had been obliged to turn back and ask Father Paneloux to give him an arm.

Но во время прогулки у него начались такие резкие боли в области шеи, под мышками и в паху, что пришлось повернуть обратно и попросить отца Панлю довести его до дома.

"It's just swellings," he said. "I must have strained myself somehow."

- Там набрякло, - пояснил он. - Не мог до дому добраться.

Leaning out of the window of the car, the doctor ran his hand over the base of Michel's neck; a hard lump, like a knot in wood, had formed there.

Высунув руку из окна автомобиля, доктор провел пальцем по шее старика возле ключиц и нащупал твердый, как деревянный, узелок.

"Go to bed at once, and take your temperature. I'll come to see you this afternoon."

- Идите ложитесь, смеряйте температуру, я загляну к вам под вечер.

When the old man had gone, Rieux asked Father Paneloux what he made of this queer business about the rats.

Привратник ушел, а Риэ спросил отца Панлю, что он думает насчет нашествия грызунов.

"Oh, I suppose it's an epidemic they've been having." The Father's eyes were smiling behind his big round glasses.

- Очевидно, начнется эпидемия, - ответил святой отец, и в глазах его, прикрытых круглыми стеклами очков, мелькнула улыбка.

After lunch, while Rieux was reading for the second time the telegram his wife had sent him from the sanatorium, announcing her arrival, the phone rang.

После завтрака Риэ перечитывал телеграмму, где жена сообщала о своем прибытии в санаторий, как вдруг раздался телефонный звонок.

It was one of his former patients, a clerk in the Municipal Office, ringing him up.

Звонил его старый пациент, служащий мэрии.

He had suffered for a long time from a constriction of the aorta, and, as he was poor, Rieux had charged no fee.

Он уже давно страдал сужением аорты, и, так как человек он был малоимущий, Риэ лечил его бесплатно.

"Thanks, Doctor, for remembering me. But this time it's somebody else.

- Да, это я, вы меня, наверно, помните, - сказал он. - Но сейчас речь не обо мне.

The man next door has had an accident. Please come at once."

Приходите поскорее, с моим соседом неладно.

He sounded out of breath.

Голос его прерывался.

Rieux thought quickly; yes, he could see the concierge afterwards.

Риэ подумал о привратнике и решил заглянуть к нему попозже.

A few minutes later he was entering a small house in the rue Faidherbe, on the outskirts of the town.

Через несколько минут он уже добрался до одного из внешних кварталов и открыл дверь низенького домика по улице Федерб.

Halfway up the drafty, foul-smelling stairs, he saw Joseph Grand, the clerk, hurrying down to meet him.

На середине сырой и вонючей лестницы он увидел Жозефа Грана, служащего мэрии, который вышел его встретить.

He was a man of about fifty years of age, tall and drooping, with narrow shoulders, thin limbs, and a yellowish mustache.

Узкоплечий, длинный, сутулый, с тонкими ногами и руками, прокуренными желтыми усами, он казался старше своих пятидесяти лет.

"He looks better now," he told Rieux, "but I really thought his number was up."

- Сейчас чуть получше, - сказал он, шагнув навстречу Риэ, - а я уж испугался, что он кончается.

He blew his nose vigorously.

Он высморкался.

On the top floor, the third, Rieux noticed something scrawled in red chalk on a door on the left: Come in, I've hanged myself.

На третьем, то есть на самом верхнем, этаже Риэ прочел на двери слева надпись, сделанную красным мелом: "Входите, я повесился".

They entered the room.

Они вошли.

A rope dangled from a hanging lamp above a chair lying on its side. The dining-room table had been pushed into a corner.

Веревка свисала с люстры над опрокинутым стулом, стол был задвинут в угол.

But the rope hung empty.

Но в петле никого не оказалось.

"I got him down just in time." Grand seemed always to have trouble in finding his words, though he expressed himself in the simplest possible way. "I was going out and I heard a noise.

- Я его вовремя успел вынуть из петли, - сказал Гран, который, как и всегда, с трудом подбирал слова, хотя лексикон его был и без того небогат. -Я как раз выходил и вдруг услышал шум.

When I saw that writing on the door, I thought it was a-a prank.

А когда увидел надпись, решил, что это розыгрыш, что ли.

Only, then I heard a funny sort of groan; it made my blood run cold, as they say."

Но он так странно, я бы сказал даже зловеще, застонал...

He scratched his head.

Он поскреб себе затылок.

"That must be a painful way of-of doing it, I should think.

- По моему мнению, это должно быть крайне мучительно.

Naturally I went in."

Ну, понятно, я вошел.

Grand had opened a door and they were standing on the threshold of a bright but scantily furnished bedroom.

Толкнув дверь, они очутились в светлой, бедно обставленной спальне.

There was a brass bedstead against one of the walls, and a plump little man was lying there, breathing heavily. He gazed at them with bloodshot eyes.

На кровати с медными шишечками лежал низкорослый толстячок. Дышал он громко и смотрел на вошедших воспаленными глазами.

Rieux stopped short.

Доктор остановился на пороге.

In the intervals of the man's breathing he seemed to hear the little squeals of rats.

Ему почудилось, будто в паузах между двумя вздохами он слышит слабый крысиный писк.

But he couldn't see anything moving in the corners of the room.

Но в углах комнаты ничто не копошилось.

Then he went to the bedside.

Риэ подошел к кровати.

Evidently the man had not fallen from a sufficient height, or very suddenly, for the collar-bone had held.

Пациент, очевидно, упал с небольшой высоты, и упал мягко - позвонки были целы.

Naturally there was some asphyxia.

Само собой разумеется, небольшое удушье.

An X-ray photograph would be needed.

Не мешало бы сделать рентгеновский снимок.

Meanwhile the doctor gave him a camphor injection and assured him he would be all right in a few days.

Доктор впрыснул больному камфару и сказал, что через несколько дней все будет в порядке.

"Thanks, Doctor," the man mumbled.

- Спасибо, доктор, - глухо пробормотал больной.

When Rieux asked Grand if he had notified the police, he hung his head.

Риэ спросил Г рана, сообщил ли он о случившемся полицейскому комиссару, и тот смущенно взглянул на него.

"Well, as a matter of fact, I haven't.

- Нет, - сказал он, - нет.

The first thing I thought, was to-"

Я решил, что важнее...

"Quite so," Rieux cut in. "I'll see to it."

- Вы правы, - подтвердил Риэ, - тогда я сам сообщу.

But the invalid made a fretful gesture and sat up in bed. He felt much better, he explained; really it wasn't worth the trouble.

Но тут больной беспокойно шевельнулся, сел на кровати и заявил, что он чувствует себя прекрасно и не стоит поэтому никому ничего сообщать.

"Don't feel alarmed," Rieux said. "It's little more than a formality. Anyhow, I have to report this to the police."

- Успокойтесь, - сказал Риэ. - Поверьте мне, все это пустяки, но я обязан сообщать о таких происшествиях.

"Oh!"

- Ox, - простонал больной.

The man slumped back on the bed and started sobbing weakly.

Он откинулся на подушку и тихонько заскулил.

Grand, who had been twiddling his mustache while they were speaking, went up to the bed.

Гран, молча пощипывавший усы, приблизился к постели.

"Come, Monsieur Cottard," he said. "Try to understand.

- Ну-ну, мсье Коттар, - проговорил он. - Вы сами должны понимать.

People could say the doctor was to blame, if you took it into your head to have another shot at it."

Ведь доктор, надо полагать, за такие вещи отвечает. А что, если вам в голову придет еще раз...

Cottard assured him tearfully that there wasn't the least risk of that; he'd had a sort of crazy fit, but it had passed and all he wanted now was to be left in peace.

Но Коттар, всхлипывая, заявил, что не придет, то была просто минутная вспышка безумия и он лишь одного хочет - пускай его оставят в покое.

Rieux was writing a prescription.

Риэ написал рецепт.

"Very well," he said. "We'll say no more about it for the present.

- Ладно, - сказал он. - Не будем об этом.

I'll come and see you again in a day or two.

Я зайду дня через два-три.

But don't do anything silly."

Только смотрите снова не наделайте глупостей.

On the landing he told Grand that he was obliged to make a report, but would ask the police inspector to hold up the inquiry for a couple of days.

На лестничной площадке Риэ сказал Грану, что обязан заявить о происшедшем, но что он попросит комиссара начать расследование не раньше, чем дня через два.

"But somebody should watch Cottard tonight," he added.

- Ночью за ним стоило бы приглядеть.

"Has he any relations?"

Семья у него есть?

"Not that I know of. But I can very well stay with him. I can't say I really know him, but one's got to help a neighbor, hasn't one?"

- Во всяком случае, я никого не знаю, но могу сам за ним присмотреть. - Он покачал головой. -Признаться, я и его самого-то не так уж хорошо знаю. Но нужно ведь помогать друг другу.

As he walked down the stairs Rieux caught himself glancing into the darker corners, and he asked Grand if the rats had quite disappeared in his part of the town.

Проходя по коридору, Риэ машинально посмотрел в угол и спросил Грана, полностью ли исчезли крысы из их квартала.

Grand had no idea.

Чиновник не мог сообщить по этому поводу ничего.

True, he'd heard some talk about rats, but he never paid much attention to gossip like that.

Правда, ему рассказывали о крысином нашествии, но он обычно не придает значения болтовне соседей.

"I've other things to think about," he added.

- У меня свои заботы, - сказал он.

Rieux, who was in a hurry to get away, was already shaking his hand.

Риэ поспешно пожал ему руку.

There was a letter to write to his wife, and he wanted to see the concierge first.

Нужно было еще написать жене, а перед тем навестить привратника.

News-venders were shouting the latest news-that the rats had disappeared.

Г азетчики, продающие вечерний выпуск, громкими криками возвещали, что нашествие грызунов пресечено.

But Rieux found his patient leaning over the edge of the bed, one hand pressed to his belly and the other to his neck, vomiting pinkish bile into a slop-pail.

Но, едва переступив порог каморки привратника, доктор увидел, что тот лежит, наполовину свесившись с кровати над помойным ведром, схватившись одной рукой за живот, другой за горло, и его рвет мучительно, с потугами, розоватой желчью.

After retching for some minutes, the man lay back again, gasping.

Ослабев от этих усилий, еле дыша, привратник снова улегся.

His temperature was 103, the ganglia of his neck and limbs were swollen, and two black patches were developing on his thighs.

Температура у него поднялась до 39,5°, железы на шее и суставы еще сильнее опухли, на боку выступили два черных пятна.

He now complained of internal pains.

Теперь он жаловался, что у него ноет все нутро.

"It's like fire," he whimpered. "The bastard's burning me inside."

- Жжет, - твердил он, - ух как жжет, сволочь!

He could hardly get the words through his fever-crusted lips and he gazed at the doctor with bulging eyes that his headache had suffused with tears.

Губы неестественно темного цвета еле шевелились, он бормотал что-то неразборчивое и все поворачивал к врачу свои рачьи глаза, на которые от нестерпимой головной боли то и дело наворачивались слезы.

His wife cast an anxious look at Rieux, who said nothing.

Жена с тревогой смотрела на упорно молчавшего Риэ.

"Please, Doctor," she said, "what is it?"

- Доктор, - спросила она, - что это с ним такое?

"It might be-almost anything.

- Может быть любое.

There's nothing definite as yet.

Пока ничего определенного сказать нельзя.

Keep him on a light diet and give him plenty to drink."

До вечера подержите его на диете, дайте слабительное. И пусть побольше пьет.

The sick man had been complaining of a raging thirst.

И впрямь, привратника все время мучила жажда.

On returning to his apartment Rieux rang up his colleague Richard, one of the leading practitioners in the town.

Вернувшись домой, Риэ позвонил своему коллеге Ришару, одному из самых авторитетных врачей города.

"No," Richard said, "I can't say I've noticed anything exceptional."

- Нет, - ответил Ришар, - за последнее время никаких экстраординарных случаев я не наблюдал.

"No cases of fever with local inflammation?"

- Ни одного случая высокой температуры, лихорадки с локальным воспалением?

"Wait a bit! I have two cases with inflamed ganglia."

- Ах да, пожалуй, в двух случаях лимфатические узлы были сильно воспалены.

"Abnormally so?"

- Сверх нормы?

"Well," Richard said, "that depends on what you mean by 'normal.' " Anyhow, that night the porter was running a temperature of 104 and in delirium, always babbling about "them rats."

- Ну-у, - протянул Ришар, - норма, знаете ли... Но так или иначе, к вечеру у привратника температура поднялась до 40°, он бредил и жаловался на крыс.

Rieux tried a fixation abscess.

Риэ решил сделать ему фиксирующий абсцесс.

When he felt the sting of the turpentine, the old man yelled:

Почувствовав жжение от терпентина, больной завопил:

"The bastards!"

"Ох, сволочи!"

The ganglia had become still larger and felt like lumps of solid fibrous matter embedded in the flesh.

Лимфатические узлы еще сильнее набрякли, затвердели и на ощупь казались жесткими, как дерево.

Mme. Michel had completely broken down.

Жена больного совсем потеряла голову.

"Sit up with him," the doctor said, "and call me if necessary."

- Не отходите от него, - посоветовал доктор. -Если понадобится, позовите меня.

Next day, April 30, the sky was blue and slightly misty.

На следующий день, тридцатого апреля, с влажно-голубого неба повеял уже по-весеннему теплый ветер.

A warm, gentle breeze was blowing, bringing with it a smell of flowers from the outlying suburbs.

Он принес из отдаленных пригородов благоухание цветов.

The morning noises of the streets sounded louder, gayer than usual.

Утренние шумы казались звонче, жизнерадостнее обычного.

For everyone in our little town this day brought the promise of a new lease on life, now that the shadow of fear under which they had been living for a week had lifted.

Для всего нашего небольшого городка, сбросившего с себя смутное предчувствие беды, под тяжестью которого мы прожили целую неделю, этот день стал подлинным днем прихода весны.

Rieux, too, was in an optimistic mood when he went down to see the concierge; he had been cheered up by a letter from his wife that had come with the first mail.

Даже Риэ, получивший от жены бодрое письмо, спустился к привратнику с ощущением какой-то душевной легкости.

Old M. Michel's temperature had gone down to 99 and, though he still looked very weak, he was smiling.

И в самом деле, температура к утру упала до 38°. Больной слабо улыбнулся, не поднимая головы с подушки.

"He's better, Doctor, isn't he?" his wife inquired.

- Ему лучше, да, доктор? - спросила жена.

"Well, it's a bit too early to say."

- Подождем еще немного.

At noon the sick man's temperature shot up abruptly to 104, he was in constant delirium and had started vomiting again.

Но к полудню температура сразу поднялась до 40°, больной не переставая бредил, приступы рвоты участились.

The ganglia in the neck were painful to the touch, and the old man seemed to be straining to hold his head as far as possible from his body.

Железы на шее стали еще болезненнее на ощупь, и привратник все закидывал голову, как будто ему хотелось держать ее как можно дальше от тела.

His wife sat at the foot of the bed, her hands on the counterpane, gently clasping his feet.

Жена сидела в изножье постели и через одеяло легонько придерживала ноги больного.

She gazed at Rieux imploringly.

Она молча взглянула на врача.

"Listen," he said, "we'll have to move him to a hospital and try a special treatment.

- Вот что, - сказал Риэ, - его необходимо изолировать и провести специальный курс лечения.

I'll ring up for the ambulance."

Я позвоню в госпиталь, и мы перевезем его в карете "скорой помощи".

Two hours later the doctor and Mme. Michel were in the ambulance bending over the sick man.

Часа через два, уже сидя в машине "скорой помощи", доктор и жена больного склонились над ним.

Rambling words were issuing from the gaping mouth, thickly coated now with sordes. He kept on repeating:

С обметанных, распухших губ срывались обрывки слов:

"Them rats!

"Крысы!

Them damned rats!"

Крысы!"

His face had gone livid, a grayish green, his lips were bloodless, his breath came in sudden gasps. His limbs spread out by the ganglia, embedded in the berth as if he were trying to bury himself in it or a voice from the depths of the earth were summoning him below, the unhappy man seemed to be stifling under some unseen pressure.

Лицо его позеленело, губы стали как восковые, веки словно налились свинцом, дышал он прерывисто, поверхностно и, как бы распятый разбухшими железами, все жался в угол откидной койки, будто хотел, чтобы она захлопнулась над ним, будто какой-то голос, идущий из недр земли, не переставая звал его, задыхающегося под какой-то невидимой тяжестью.

His wife was sobbing.

Жена плакала.

"Isn't there any hope left, Doctor?"

- Значит, доктор, надежды уже нет?

"He's dead," said Rieux.

- Он скончался, - ответил Риэ.

Michel's death marked, one might say, the end of the first period, that of bewildering portents, and the beginning of another, relatively more trying, in which the perplexity of the early days gradually gave place to panic.

Смерть привратника, можно сказать, подвела черту под первым периодом зловещих предзнаменований и положила начало второму, относительно более трудному, где первоначальное изумление мало-помалу перешло в панику.

Reviewing that first phase in the light of subsequent events, our townsfolk realized that they had never dreamed it possible that our little town should be chosen out for the scene of such grotesque happenings as the wholesale death of rats in broad daylight or the decease of concierges through exotic maladies.

Прежде никто из наших сограждан даже мысли никогда не допускал - они поняли это только сейчас, - что именно нашему городку предназначено стать тем самым местом, где среди белого дня околевают крысы, а привратники гибнут от загадочных недугов.

In this respect they were wrong, and their views obviously called for revision.

С этой точки зрения мы, следовательно, заблуждались, и нам пришлось срочно пересматривать свои представления о мире.

Still, if things had gone thus far and no farther, force of habit would doubtless have gained the day, as usual.

Если бы дело тем и ограничилось, привычка взяла бы верх.

But other members of our community, not all menials or poor people, were to follow the path down which M. Michel had led the way.

Но еще многим из нас - причем не только привратникам и беднякам - пришлось последовать по пути, который первым проложил мсье Мишель.

And it was then that fear, and with fear serious reflection, began.

Вот с этого-то времени и возник страх, а ему сопутствовали раздумья.

However, before entering on a detailed account of the next phase, the narrator proposes to give the opinion of another witness on the period that has been described.

Однако, прежде чем приступить к подробному описанию дальнейших событий, рассказчик считает полезным привести суждение другого свидетеля касательно этого этапа.

Jean Tarrou, whose acquaintance we have already made at the beginning of this narrative, had come to Oran some weeks before and was staying in a big hotel in the center of the town.

Жан Тарру, с которым читатель уже встречался в начале этого повествования, осел в Оране за несколько недель до чрезвычайных событий и жил в одном из самых больших отелей в центре города.

Apparently he had private means and was not engaged in business.

Судя по всему, жил он безбедно, на свои доходы.

But though he gradually became a familiar figure in our midst, no one knew where he hailed from or what had brought him to Oran.

Но хотя город постепенно привык к нему, никто не знал, откуда он взялся, почему живет здесь.

He was often to be seen in public and at the beginning of spring was seen on one or other of the beaches almost every day; obviously he was fond of swimming.

Его встречали во всех общественных местах. С первых весенних дней его чаще всего можно было видеть на пляже, где он с явным удовольствием нырял и плавал.

Good-humored, always ready with a smile, he seemed an addict of all normal pleasures without being their slave. In fact, the only habit he was known to have was that of cultivating the society of the Spanish dancers and musicians who abound in our town.

Жизнерадостный, с неизменной улыбкой на губах, он, казалось, отдавался всем развлечениям, но отнюдь не был их рабом... И в самом деле, можно назвать только одну его привычку - усердные посещения испанских танцовщиков и музыкантов, которых в нашем городе немало.

His notebooks comprise a sort of chronicle of those strange early days we all lived through.

Так или иначе, его записные книжки тоже содержат хронику этого трудного периода.

But an unusual type of chronicle, since the writer seems to make a point of understatement, and at first sight we might almost imagine that Tarrou had a habit of observing events and people through the wrong end of a telescope.

Но тут, в сущности, мы имеем дело с совсем особой хроникой, словно автор заведомо поставил себе целью все умалять. На первый взгляд кажется, будто Тарру как-то ухитряется видеть людей и предметы в перевернутый бинокль.

In those chaotic times he set himself to recording the history of what the normal historian passes over.

Среди всеобщего смятения он, по сути дела, старался стать историографом того, что вообще не имеет истории.

Obviously we may deplore this curious kink in his character and suspect in him a lack of proper feeling.

Разумеется, можно только пожалеть об этой предвзятости и заподозрить душевную черствость.

All the same, it is undeniable that these notebooks, which form a sort of discursive diary, supply the chronicler of the period with a host of seemingly trivial details which yet have their importance, and whose very oddity should be enough to prevent the reader from passing hasty judgment on this singular man.

Но при всем том его записи могут пополнить хронику этого периода множеством второстепенных деталей, имеющих, однако, свое значение; более того, сама их своеобычность не позволяет нам судить с налету об этом безусловно занятном персонаже.

The earliest entries made by Jean Tarrou synchronize with his coming to Oran.

Первые записи Жана Тарру относятся ко времени его прибытия в Оран.

From the outset they reveal a paradoxical satisfaction at the discovery of a town so intrinsically ugly.

С самого начала в них чувствуется, что автор до странности доволен тем обстоятельством, что попал в такой уродливый город.

We find in them a minute description of the two bronze lions adorning the Municipal Office, and appropriate comments on the lack of trees, the hideousness of the houses, and the absurd lay-out of the town.

Там мы находим подробное описание двух бронзовых львов, украшающих подъезд мэрии, вполне благодушные замечания насчет отсутствия зелени, насчет неприглядного вида зданий и нелепой планировки города.

Tarrou sprinkles his descriptions with bits of conversation overheard in streetcars and in the streets, never adding a comment on them except-this comes somewhat later-in the report of a dialogue concerning a man named Camps.

Эти замечания Тарру перемежает диалогами, подслушанными в трамваях и на улицах, причем автор избегает любых комментариев, за исключением - но это уже позднее - одного разговора, касающегося некоего Кана.

It was a chat between two streetcar conductors.

Тарру довелось присутствовать при беседе двух трамвайных кондукторов.

"You knew Camps, didn't you?" asked one of them.

-Ты Кана знал? - спросил первый.

"Camps?

- Какого Кана?

A tall chap with a black mustache?"

Высокого такого, с черными усами?

"That's him.

- Его самого.

A switchman."

Он еще работал стрелочником.

"Ah yes, I remember now."

- Ну конечно, знал.

"Well, he's dead."

-Так вот, он умер.

"Oh? When did he die?"

- Ага, а когда?

"After that business about the rats."

- Да после этой истории с крысами.

"You don't say so!

- Смотри-ка!

What did he die of?"

А что с ним такое было?

"I couldn't say exactly. Some kind of fever.

- Не знаю, говорят, лихорадка.

Of course, he never was what you might call fit.

Да и вообще он слабого здоровья был.

He got abscesses under the arms, and they did him in, it seems."

Сделались у него нарывы под мышками. Ну, он и не выдержал.

"Still, he didn't look that different from other people."

- А ведь с виду был вроде как все.

"I wouldn't say that. He had a weak chest and he used to play the trombone in the town band.

- Нет, у него грудь была слабая, да еще он играл в духовом оркестре.

It's hard on the lungs, blowing a trombone."

А знаешь, как вредно дудеть на корнете-пистоне.

"Ah, if you've got weak lungs, it don't do you any good, blowing down a big instrument like that."

- Да, - заключил второй, - когда у человека плохое здоровье, нечего ему дудеть на корнете.

After jotting down this dialogue Tarrou went on to speculate why Camps had joined a band when it was so clearly inadvisable, and what obscure motive had led him to risk his life for the sake of parading the streets on Sunday mornings.

Взвесив эти факты, Тарру задумывается над тем, с какой стати Кан явно во вред своим собственным интересам вступил в духовой оркестр и какие скрытые причины побудили его рисковать жизнью ради сомнительного удовольствия участвовать в воскресных шествиях.

We gather that Tarrou was agreeably impressed by a little scene that took place daily on the balcony of a house facing his window.

Далее Тарру отмечает благоприятное впечатление, которое произвела на него сцена, почти ежедневно разыгрывавшаяся на балконе прямо напротив его окна.

His room at the hotel looked on to a small side street and there were always several cats sleeping in the shadow of the walls.

Его номер выходил в переулок, где в тени, отбрасываемой стенами, мирно дремали кошки.

Every day, soon after lunch, at a time when most people stayed indoors, enjoying a siesta, a dapper little old man stepped out on the balcony on the other side of the street.

Но ежедневно после второго завтрака, в те часы, когда сморенный зноем город впадал в полусон, на балконе напротив окна Тарру появлялся старичок.

He had a soldierly bearing, very erect, and affected a military style of dressing; his snow-white hair was always brushed to perfect smoothness. Leaning over the balcony he would call: "Pussy! Pussy!" in a voice at once haughty and endearing.

Седовласый, аккуратно причесанный, в костюме военного покроя, старичок, держащийся по-солдатски прямо и строго, негромко скликал кошек ласковым "кис-кис".

The cats blinked up at him with sleep-pale eyes, but made no move as yet.

Кошки, еще не трогаясь с места, подымали на него обесцвеченные сном глаза.

He then proceeded to tear some paper into scraps and let them fall into the street; interested by the fluttering shower of white butterflies, the cats came forward, lifting tentative paws toward the last scraps of paper.

Тогда старичок разрывал лист бумаги на маленькие клочки и сыпал их вниз, на улицу и на кошек, а те, соблазнившись роем беленьких бабочек, ступали на мостовую и нерешительно тянулись лапкой к обрывкам бумаги.

Then, taking careful aim, the old man would spit vigorously at the cats and, whenever a liquid missile hit the quarry, would beam with delight.

Тут старичок смачно и метко плевал на кошек. Если хотя бы один плевок достигал цели, он разражался хохотом.

Lastly, Tarrou seemed to have been quite fascinated by the commercial character of the town, whose aspect, activities, and even pleasures all seemed to be dictated by considerations of business.

Наконец, нашего Тарру, по-видимому, совсем покорил торговый облик города, где все - и самое оживление, и даже удовольствия - как бы подчинено нуждам коммерции.

This idiosyncrasy-the term he uses in his diary-was warmly approved of by Tarrou; indeed, one of his appreciative comments ends on the exclamation:

Эта особенность (именно такой термин мы встречаем в его записях) заслужила одобрение автора, и одна из хвалебных записей даже кончается словами:

"At last!"

"Вот оно как!"

These are the only passages in which our visitor's record, at this period, strikes a seemingly personal note.

Только в этих записях и проскальзывают личные нотки.

Its significance and the earnestness behind it might escape the reader on a casual perusal.

Трудно вполне оценить значение и важность этих заметок.

For example, after describing how the discovery of a dead rat led the hotel cashier to make an error in his bill, Tarrou added:

Рассказав историю о том, как кассир отеля, обнаружив дохлую крысу, допустил ошибку в счете, Тарру добавляет менее четким, чем обычно, почерком:

"Query: How contrive not to waste one's time?

"Вопрос: как добиться того, чтобы не терять зря времени?

Answer: By being fully aware of it all the while. Ways in which this can be done: By spending one's days on an uneasy chair in a dentist's waiting-room; by remaining on one's balcony all of a Sunday afternoon; by listening to lectures in a language one doesn't know; by traveling by the longest and least-convenient train routes, and of course standing all the way; by lining up at the box-office of theaters and then not buying a seat; and so forth."

Ответ: прочувствовать время во всей его протяженности Средства: проводить дни в приемной зубного врача на жестком стуле; сидеть на балконе в воскресенье после обеда; слушать доклады на непонятном для тебя языке; выбирать самые длинные и самые неудобные железнодорожные маршруты и, разумеется, ездить в поездах стоя; торчать в очереди у театральной кассы и не брать билета на спектакль и т. д. и т. п.".

Then, immediately following these eccentricities of thought and expression, we come on a detailed description of the streetcar service in the town, the structure of the cars, their indeterminate color, their unvarying dirtiness-and he concludes his observations with a

Но непосредственно после таких скачков мысли и стиля в записных книжках идут подробнейшие описания наших городских трамваев, формы вагонов, отмечается то, что окрашены они в неопределенно-бурый цвет, что в них всегда грязно, и кончаются эти соображения словами:

"Very odd," which explains nothing.

"Это обращает на себя внимание!", что, в сущности, ничего не объясняет.

So much by the way of introduction to Tarrou's comments on the phenomenon of the rats.

Во всяком случае, в записных книжках Тарру есть упоминание об истории с крысами, приводим его слова.

"The little old fellow opposite is quite disconsolate today.

"Сегодня старичок, что живет напротив, явно расстроен.

There are no more cats.

Не стало кошек.

The sight of all those dead rats strewn about the street may have excited their hunting instinct; anyhow, they all have vanished.

Они действительно куда-то испарились, обеспокоенные зрелищем дохлых крыс, которые сотнями валяются на улицах.

To my thinking, there's no question of their eating the dead rats.

По-моему, кошки, вообще-то, дохлых крыс не едят.

Mine, I remember, turned up their noses at dead things.

Во всяком случае, помнится, мои категорически отказывались от этого угощения.

All the same, they're probably busy hunting in the cellars-hence the old boy's plight.

Так или иначе, они, должно быть, носятся по подвалам, а старичку от этого одно расстройство.

His hair isn't as well brushed as usual, and he looks less alert, less military.

Он даже не так аккуратно причесан, как-то сразу сдал.

You can see he is worried.

Чувствуется, что ему не по себе.

After a few moments he went back into the room.

Постояв с минуту, он ушел в комнаты.

But first he spat once-on emptiness.

Но на прощание все-таки плюнул разок - в пустоту.

"In town today a streetcar was stopped because a dead rat had been found in it. (Query: How did it get there?) Two or three women promptly alighted.

Сегодня в городе остановили трамвай, так как обнаружили там дохлую крысу, непонятно откуда взявшуюся. Две-три женщины тут же вылезли.

The rat was thrown out.

Крысу выбросили.

The car went on.

Трамвай пошел дальше.

"The night watchman at the hotel, a level-headed man, assured me that all these rats meant trouble coming.

В нашем отеле ночной сторож - а он человек, вполне заслуживающий доверия, - сообщил мне, что ждет от крысиного нашествия всяческих бед.

'When the rats leave a ship ...' I replied that this held good for ships, but for towns it hadn't yet been demonstrated.

"Когда крысы покидают корабль..." Я возразил, что в случае с кораблем это, может, и верно, но в отношении городов это еще не доказано.

But he stuck to his point.

Однако разубедить его не удалось.

I asked what sort of 'trouble' we might expect.

Я спросил, какая же беда, по его мнению, грозит нам.

That he couldn't say; disasters always come out of the blue.

Он и сам не знает; беду, по его словам, заранее не угадаешь.

But he wouldn't be surprised if there were an earthquake brewing.

Но ничего удивительного нет, если произойдет землетрясение.

I admitted that was possible, and then he asked if the prospect didn't alarm me.

Я согласился, что это возможно, и он спросил, не пугает ли меня такая перспектива.

" 'The only thing I'm interested in,' I told him, 'is acquiring peace of mind.'

- Единственное, что мне важно, - сказал я, -обрести внутренний мир.

"He understood me perfectly.

И сторож прекрасно меня понял.

"I find a family that has its meals in this hotel quite interesting.

В ресторане нашего отеля я не раз встречал весьма примечательное семейство.

The father is a tall, thin man, always dressed in black and wearing a starched collar.

Отец - высокий, тощий, в черной паре, в туго накрахмаленном воротничке.

The top of his head is bald, with two tufts of gray hair on each side.

На макушке у него плешь, а над ушами справа и слева торчат два кустика седых волос.

His small, beady eyes, narrow nose, and hard, straight mouth make him look like a well-brought-up owl.

Глазки у него маленькие, круглые и жесткие, нос тонкий, рот неестественно растянут, что придает ему сходство с благовоспитанным филином.

He is always first at the door of the restaurant, stands aside to let his wife-a tiny woman, like a black mouse-go in, and then comes in himself with a small boy and girl, dressed like performing poodles, at his heels.

Каждый раз он распахивает дверь ресторана, потом прижимается к косяку, пропуская жену, маленькую, как черная мышка, входит сам, а за ним семенят мальчик и девочка, наряженные, как цирковые собачонки.

When they are at the table he remains standing till his wife is seated and only then the two poodles can perch themselves on their chairs.

У столика он стоит, пока жена не займет место, садится сам, а потом уже оба пуделька могут вскарабкаться на стулья.

He uses no terms of endearment to his family, addresses politely spiteful remarks to his wife, and bluntly tells the kids what he thinks of them.

К жене и детям он обращается на "вы", отпускает своей половине всяческие колкости и безапелляционным тоном говорит своим отпрыскам:

" 'Nicole, you're behaving quite disgracefully.'

- Николь, на вас в высшей степени неприятно смотреть.

"The little girl is on the brink of tears-which is as it should be.

Девочка еле удерживает слезы. А ему только этого и надо.

"This morning the small boy was all excitement about the rats, and started saying something on the subject.

Нынче утром мальчик не мог усидеть на месте, так взбудоражила его история с крысами. Он не вытерпел и начал было свой рассказ.

" 'Philippe, one doesn't talk of rats at table.

- За обедом о крысах не говорят, Филипп.

For the future I forbid you to use the word.'

Запрещаю вам раз и навсегда даже произносить слово "крыса".

" 'Your father's right,' approved the mouse.

- Ваш отец совершенно прав, - подхватила черная мышка.

"The two poodles buried their noses in their plates, and the owl acknowledged thanks by a curt, perfunctory nod.

Оба пуделька уткнули носы в тарелку с паштетом, а филин поблагодарил жену кивком головы, который можно было истолковать как угодно.

"This excellent example notwithstanding, everybody in town is talking about the rats, and the local newspaper has taken a hand.

Пример, достойный подражания, а между тем весь город говорит о крысах. Даже газета вмешалась в это дело.

The town-topics column, usually very varied, is now devoted exclusively to a campaign against the local authorities.

Отдел городской хроники, обычно составленный из самых разных материалов, ведет теперь упорную кампанию против муниципалитета.

'Are our city fathers aware that the decaying bodies of these rodents constitute a grave danger to the population?'

"Отдают ли себе отчет отцы города, какую опасность представляют разлагающиеся на улицах трупы грызунов?"

The manager of the hotel can talk of nothing else.

Директор отеля ни о чем, кроме этих крыс, говорить не может.

But he has a personal grievance, too; that dead rats should be found in the elevator of a three-star hotel seems to him the end of all things.

И неудивительно, для него это зарез. То обстоятельство, что в лифте столь респектабельного отеля обнаружили крысу, кажется ему непостижимым.

To console him, I said:

Желая его утешить, я сказал:

'But, you know, everybody's in the same boat.'

"Но у всех сейчас крысы".

" 'That's just it,' he replied. 'Now we're like everybody else.'

- Вот именно, - ответил он, - теперь мы стали как все.

"He was the first to tell me about the outbreak of this queer kind of fever which is causing much alarm.

Это он сообщил мне о первых случаях лихорадки непонятного происхождения, которая вызывает в городе тревогу.

One of his chambermaids has got it.

Одна из его горничных тоже заболела.

" 'But I feel sure it's not contagious,' he hastened to assure me.

- Но ясно, болезнь не заразная, - поспешил заверить он.

"I told him it was all the same to me.

Я сказал, что мне это безразлично.

" 'Ah, I understand, sir.

- О, понимаю.

You're like me, you're a fatalist.'

Мсье вроде меня, мсье тоже фаталист.

"I had said nothing of the kind and, what's more, am not a fatalist.

Ничего подобного я не говорил, и к тому же я вовсе не фаталист.

I told him so...."

Так я ему и сказал..."

From this point onwards Tarrou's entries deal in some detail with the curious fever that was causing much anxiety among the public.

С этого дня в записных книжках Тарру появляются более или менее подробные сведения об этой таинственной лихорадке, уже посеявшей в публике тревогу.

When noting that the little old man, now that the rats had ceased appearing, had regained his cats and was studiously perfecting his shooting, Tarrou adds that a dozen or so cases of this fever were known to have occurred, and most had ended fatally.

После записи о старичке, который терпеливо продолжает совершенствовать свое прицельное плевание, так как после исчезновения крыс снова появились кошки, Тарру добавляет, что уже можно привести десяток случаев этой лихорадки, обычно приводящей к смертельному исходу.

For the light it may throw on the narrative that follows, Tarrou's description of Dr. Rieux may be suitably inserted here.

Документальную ценность имеет портрет доктора Риэ, очерченный Тарру в нескольких строках.

So far as the narrator can judge, it is fairly accurate.

Поскольку может судить сам рассказчик, портрет этот достаточно верен.

"Looks about thirty-five.

"На вид лет тридцати пяти.

Moderate height.

Рост средний.

Broad shoulders.

Широкоплечий.

Almost rectangular face.

Лицо почти квадратное.

Dark, steady eyes, but prominent jaws.

Глаза темные, взгляд прямой, скулы выдаются.

A biggish, well-modeled nose.

Нос крупный, правильной формы.

Black hair, cropped very close.

Волосы темные, стрижется очень коротко.

A curving mouth with thick, usually tight-set lips.

Рот четко обрисован, губы пухлые, почти всегда плотно сжаты.

With his tanned skin, the black down on his hands and arms, the dark but becoming suits he always wears, he reminds one of a Sicilian peasant.

Похож немного на сицилийского крестьянина - такой же загорелый, с иссиня-черной щетиной и к тому же ходит всегда в темном, впрочем, ему это идет.

"He walks quickly.

Походка быстрая.

When crossing a street, he steps off the sidewalk without changing his pace, but two out of three times makes a little hop when he steps on to the sidewalk on the other side.

Переходит через улицу, не замедляя шага, и почти каждый раз непросто ступает на противоположный тротуар, а легко вспрыгивает на обочину.

He is absentminded and, when driving his car, often leaves his side-signals on after he has turned a corner.

Машину водит рассеянно и очень часто забывает отключить стрелку поворота, даже свернув в нужном направлении.

Always bareheaded.

Ходит всегда без шляпы.

Looks knowledgeable."

Вид человека, хорошо осведомленного".

Tarrou's figures were correct.

Цифры, приведенные Тарру, полностью соответствовали истине.

Dr. Rieux was only too well aware of the serious turn things had taken.

Уж кто-кто, а доктор Риэ это знал.

After seeing to the isolation of the concierge's body, he had rung up Richard and asked what he made of these inguinal-fever cases.

После того как труп привратника перевезли в изолятор, Риэ позвонил Ришару, чтобы посоветоваться с ним насчет паховых опухолей.

"I can make nothing of them," Richard confessed. "There have been two deaths, one in forty-eight hours, the other in three days.

- Сам ничего не понимаю, - признался Ришар. - У меня двое тоже умерли, один через двое суток, другой на третий день.

And the second patient showed all the signs of convalescence when I visited him on the second day."

А ведь я еще утром его посетил и нашел значительное улучшение.

"Please let me know if you have other cases," Rieux said.

- Предупредите меня, если у вас будут подобные случаи, - попросил Риэ.

He rang up some other colleagues.

Он позвонил еще и другим врачам.

As a result of these inquiries he gathered that there had been some twenty cases of the same type within the last few days.

В результате проведенного опроса выяснилось, что за несколько последних дней отмечено примерно случаев двадцать аналогичного заболевания.

Almost all had ended fatally.

Почти все они привели к смертельному исходу.

He then advised Richard, who was chairman of the local Medical Association, to have any fresh cases put into isolation wards.

Тогда Риэ опять позвонил Ришару, секретарю общества врачей Орана, и потребовал, чтобы вновь заболевшие были изолированы.

"Sorry," Richard said, "but I can't do anything about it. An order to that effect can be issued only by the Prefect.

- Что же я-то могу? - сказал Ришар. - Тут должны принять меры городские власти.

Anyhow, what grounds have you for supposing there's danger of contagion?"

А откуда вы взяли, что это болезнь заразная?

"No definite grounds.

- Ниоткуда.

But the symptoms are definitely alarming."

Просто симптомы слишком уж тревожные.

Richard, however, repeated that "such measures were outside his province."

Однако Ришар заявил, что в этом вопросе он, мол, "недостаточно компетентен".

The most he could do was to put the matter up to the Prefect.

Все, что он может сделать, - это поговорить с префектом.

But while these talks were going on, the weather changed for the worse.

Пока шли переговоры, погода испортилась.

On the day following old Michel's death the sky clouded up and there were brief torrential downpours, each of which was followed by some hours of muggy heat.

На следующий день после смерти привратника все небо затянуло густым туманом. На город обрушивались бурные, быстропроходящие дожди. Эти шумные ливни сменялись жарой, как в предгрозье.

The aspect of the sea, too, changed; its dark-blue translucency had gone and, under the lowering sky, it had steely or silvery glints that hurt the eyes to look at.

Даже море утратило свой темно-лазурный цвет и отливало под серым небом серебром, вернее сталью так, что глазам было больно.

The damp heat of the spring made everyone long for the coming of the dry, clean summer heat.

По сравнению с влажной жарой нынешней весны даже летний зной казался желанным.

On the town, humped snail-wise on its plateau and shut off almost everywhere from the sea, a mood of listlessness descended.

В городе, лежащем в виде улитки на плоскогорье и только слегка открытом морю, царило угрюмое оцепенение.

Hemmed in by lines and lines of whitewashed walls, walking between rows of dusty shops, or riding in the dingy yellow streetcars, you felt, as it were, trapped by the climate.

Люди, зажатые между бесконечными рядами ветхих стен, в лабиринте улиц с пыльными витринами, в грязно-желтых трамваях, чувствовали себя в плену у этого неба.

This, however, was not the case with Rieux's old Spanish patient, who welcomed this weather with enthusiasm.

Один только старик, пациент доктора Риэ, ликовал - в такую погоду астма его оставляла.

"It cooks you," he said. "Just the thing for asthma."

- Печет, - твердил он, - для бронхов оно самое полезное.

Certainly it "cooked you," but exactly like a fever.

И в самом деле пекло, но не просто пекло, пекло и жгло, как при лихорадке.

Indeed, the whole town was running a temperature; such anyhow was the impression Dr. Rieux could not shake off as he drove to the rue Faidherbe for the inquiry into Cottard's attempted suicide.

Весь город лихорадило, такое по крайней мере впечатление не оставляло доктора Риэ в то утро, когда он отправился на улицу Федерб, чтобы присутствовать при расследовании дела о покушении Коттара на самоубийство.

That this impression was unreasonable he knew, and he attributed it to nervous exhaustion; he had certainly his full share of worries just at present. In fact, it was high time to put the brakes on and try to get his nerves into some sort of order.

Но он тут же счел свое впечатление несуразным. Он приписал это нервному переутомлению, множеству навалившихся на него забот и подумал, что следовало бы взять себя в руки и привести свои мысли в порядок.

On reaching his destination he found that the police inspector hadn't turned up yet.

До улицы Федерб он добрался раньше полицейского комиссара.

Grand, who met him on the landing, suggested they should wait in his place, leaving the door open.

Гран уже ждал его на лестнице, и оба решили посидеть пока у него, а дверь на площадку оставить открытой.

The municipal clerk had two rooms, both very sparsely furnished.

Служащий мэрии жил в двухкомнатной, довольно убого обставленной квартире.

The only objects to catch the eye were a bookshelf on which lay two or three dictionaries, and a small blackboard on which one could just read two half-obliterated words: "flowery avenues."

В глаза бросалась только деревянная некрашеная полка, на которой стояли два-три словаря, да грифельная доска на стене, где можно было еще разобрать полустертые слова "цветущие аллеи".

Grand announced that Cottard had had a good night.

По уверению Грана, Коттар провел ночь спокойно.

But he'd waked up this morning with pains in his head and feeling very low.

Но утром он пожаловался на головную боль и вообще показался Грану каким-то безучастным.

Grand, too, looked tired and overwrought; he kept pacing up and down the room, opening and closing a portfolio crammed with sheets of manuscript that lay on the table.

Сам Гран выглядел усталым и нервничал; он шагал взад и вперед по комнате, то открывая на ходу, то захлопывая лежавшую на столе толстую папку, набитую исписанными листками.

Meanwhile, however, he informed the doctor that he really knew very little about Cottard, but believed him to have private means in a small way.

Расхаживая по комнате, он сообщил доктору, что, в сущности, почти не знает Коттара, но предполагает, что у того есть небольшое состояние.

Cottard was a queer bird.

Вообще-то Коттар - человек странный.

For a long while their relations went no farther than wishing each other good-day when they met on the stairs.

Живут они рядом давно, но, встречаясь в подъезде, только раскланиваются.

"I've only had two conversations with him.

- Фактически и разговаривал я с ним всего раза два.

Some days ago I upset a box of colored chalks I was bringing home, on the landing.

Несколько дней назад я уронил на площадке коробку с мелками.

They were red and blue chalks.

Там были красные и синие мелки.

Just then Cottard came out of his room and he helped me pick them up.

Как раз вышел Коттар и помог мне их собрать.

He asked me what I wanted colored chalks for."

Он спросил, для чего нужны разноцветные мелки.

Grand had then explained to him that he was trying to brush up his Latin.

Гран тогда объяснил ему, что намерен восстановить в памяти латынь.

He'd learned it at school, of course, but his memories had grown blurred.

Латынь он учил в лицее, но порядком ее позабыл.

"You see, doctor, I've been told that a knowledge of Latin gives one a better understanding of the real meanings of French words."

- Кстати, меня уверяли, - добавил он, обращаясь к доктору, - что знание латыни помогает глубже проникать в смысл французских слов.

So he wrote Latin words on his blackboard, then copied out again in blue chalk the part of each word that changed in conjugation or declension, and in red chalk the part of the word that never varied.

На доске он пишет несколько латинских слов. Синим мелком те части слова, которые изменяются, согласно правилам склонения и спряжения, а красным - те, что остаются неизменными.

"I'm not sure if Cottard followed this very clearly, but he seemed interested and asked me for a red chalk.

- Не знаю, понял ли меня Коттар или нет, во всяком случае, внешне он как будто заинтересовался и попросил у меня красный мелок.

That rather surprised me, but after all- Of course I couldn't guess the use he'd put it to."

Я, конечно, удивился, но в конце концов... Не мог же я предвидеть, что мелок ему понадобится для осуществления своего замысла.

Rieux asked what was the subject of their second conversation.

Риэ спросил, о чем шла у них речь во второй раз.

But just then the inspector came, accompanied by a clerk, and said he wished to begin by hearing Grand's statement.

Но тут в сопровождении секретаря явился полицейский комиссар и пожелал сначала выслушать показания Грана.

The doctor noticed that Grand, when referring to Cottard, always called him "the unfortunate man," and at one moment used even the expression "his grim resolve."

Доктор отметил про себя, что Гран, говоря о Коттаре, называет его "человеком отчаявшимся". Он употребил даже слова "роковое решение".

When discussing the possible motives for the attempted suicide, Grand showed an almost finical anxiety over his choice of words.

Речь шла о мотивах самоубийства, и Гран проявлял крайнюю щепетильность в выборе терминов.

Finally he elected for the expression "a secret grief."

Наконец сообща выработали формулировку: "Огорчения интимного характера".

The inspector asked if there had been anything in Cottard's manner that suggested what he called his "intent to felo-de-se."

Комиссар осведомился, было ли в поведении Коттара что-либо позволявшее предвидеть то, что он называл "его решение".

"He knocked at my door yesterday," Grand said, "and asked me for a match.

- Вчера он постучался ко мне, - сказал Г ран, - и попросил спичек.

I gave him a box.

Я дал ему коробок.

He said he was sorry to disturb me but that, as we were neighbors, he hoped I wouldn't mind.

Он извинился, что побеспокоил меня, но раз уж мы соседи... Потом стал уверять, что сейчас же вернет спички.

He assured me he'd bring back my box, but I told him to keep it."

Я сказал, пускай оставит коробок себе.

The inspector asked Grand if he'd noticed anything queer about Cottard.

Комиссар спросил Грана, не показалось ли ему поведение Коттара странным.

"What struck me as queer was that he always seemed to want to start a conversation.

- Одно мне показалось странным - то, что он вроде бы намеревался вступить со мной в беседу.

But he should have seen I was busy with my work."

Но мне как раз надо было работать.

Grand turned to Rieux and added rather shyly:

Гран обернулся к Риэ и смущенно пояснил:

"Some private work."

- Личная работа.

The inspector now said that he must see the invalid and hear what he had to say. Rieux thought it would be wiser to prepare Cottard for the visit.

Комиссар выразил желание повидать больного, но Риэ решил, что разумнее будет сначала подготовить Коттара к этому визиту.

When he entered the bedroom he found Cottard, who was wearing a gray flannel nightshirt, sitting up in bed and gazing at the door with a scared expression on his face.

Когда он вошел к нему в комнату, Коттар в серой фланелевой пижаме приподнялся на постели и тревожно оглянулся на дверь:

"It's the police, isn't it?"

- Полиция, да?

"Yes," Rieux said, "but don't get flustered.

- Да, - ответил Риэ, - но волноваться не следует.

There are only some formalities to be gone through, and then you'll be left in peace."

Всего две-три формальности - и вас оставят в покое.

Cottard replied that all this was quite needless, to his thinking, and anyhow he didn't like the police.

Но Коттар возразил, что все это ни к чему, а главное, он видеть не может полицию.

Rieux showed some irritation.

Риэ не сдержал нетерпеливого жеста.

"I don't love them either.

- Я тоже ее не обожаю.

It's only a matter of answering a few questions as briefly and correctly as you can, and then you'll be through with it."

Но с этим делом надо покончить как можно скорее, поэтому отвечайте на вопросы быстро и точно.

Cottard said nothing and Rieux began to move to the door.

Коттар замолчал, и доктор направился к двери.

He had hardly taken a step when the little man called him back and, as soon as he was at the bedside, gripped his hands.

Но больной тут же окликнул его и, когда Риэ подошел, схватил его за руку:

"They can't be rough with an invalid, a man who's hanged himself, can they, Doctor?"

- Скажите, доктор, ведь правда нельзя забирать больного или того, кто хотел повеситься, а?

Rieux gazed down at him for a moment, then assured him that there was no question of anything like that, and in any case he was here to protect his patient.

С минуту Риэ смотрел на Коттара, а потом заверил его, что и речи не было ни о чем подобном, да он'и сам явился сюда затем, чтобы защищать интересы своего пациента.

This seemed to relieve Cottard, and Rieux went out to get the inspector.

Больной, видимо, успокоился, и Риэ позвал комиссара.

After Grand's deposition had been read out, Cottard was asked to state the exact motive of his act.

Коттару зачитали показания Грана и спросили, может ли он уточнить мотивы своего поступка.

He merely replied, without looking at the police officer, that "a secret grief" described it well enough.

Не глядя на комиссара, он подтвердил только, что "огорчения интимного характера - очень хорошо сказано".

The inspector then asked him peremptorily if he intended to "have another go at it."

Комиссар тогда и спросил, не вздумает ли Коттар повторить свою попытку.

Showing more animation, Cottard said certainly not, his one wish was to be left in peace.

Коттар с воодушевлением заверил, что не вздумает и желает только одного - чтобы его оставили в покое.

"Allow me to point out, my man," the police officer rejoined with asperity, "that just now it's you who're troubling the peace of others."

- Разрешите заметить, - раздраженно сказал комиссар, - что в данном случае именно вы нарушаете чужой покой.

Rieux signed to him not to continue, and he left it at that.

Риэ незаметно махнул ему рукой, и комиссар замолчал.

"A good hour wasted!" the inspector sighed when the door closed behind them. "As you can guess, we've other things to think about, what with this fever everybody's talking of."

- Нет, вы только подумайте, - вздохнул комиссар, когда они вышли на площадку, - у нас и без того хлопот по горло, особенно сейчас, с этой лихорадкой...

He then asked the doctor if there was any serious danger to the town; Rieux answered that he couldn't say.

Он осведомился у доктора, серьезно ли это, и Риэ сказал, что сам не знает.

"It must be the weather," the police officer decided. "That's what it is."

- Тут главное - погода, в ней вся беда, - заключил комиссар.

No doubt it was the weather.

Разумеется, во всем виновата была погода.

As the day wore on, everything grew sticky to the touch, and Rieux felt his anxiety increasing after each visit.

День становился все жарче и жарче, вещи, казалось, липнут к рукам, и Риэ с каждым новым визитом укреплялся в своих опасениях.

That evening a neighbor of his old patient in the suburbs started vomiting, pressing his hand to his groin, and running a high fever accompanied by delirium.

К вечеру того же дня он, попав в предместье, заглянул к соседу своего старого пациента-астматика и увидел, что тот лежит в бреду, схватившись за больной пах, и мучается неукротимой рвотой.

The ganglia were much bigger than M. Michel's.

Лимфатические узлы опухли у него еще сильнее, чем у их привратника.

One of them was beginning to suppurate, and presently split open like an overripe fruit.

Один гнойник уже созрел и на глазах врача открылся, как гнилой плод.

On returning to his apartment, Rieux rang up the medical-stores depot for the district.

Вернувшись домой, Риэ позвонил в аптечный склад департамента.

In his professional diary for the day the only entry was:

В его врачебных заметках под этой датой есть только одна запись:

"Negative reply."

"Ответ отрицательный".

Already he was receiving calls for similar cases from various parts of the town.

А его вызывали уже к новым пациентам с тем же заболеванием.

Obviously the abscesses had to be lanced.

Ясно было одно - гнойники необходимо вскрывать.

Two crisscross strokes, and the ganglion disgorged a mixture of blood and pus.

Два крестообразных надреза ланцетом - и из опухоли вытекала гнойная масса с примесью сукровицы.

Their limbs stretched out as far as they could manage, the sick men went on bleeding.

Больные исходили кровью, лежали как распятые.

Dark patches appeared on their legs and stomachs; sometimes a ganglion would stop suppurating, then suddenly swell again.

На животе и на ногах появлялись пятна, истечение из гнойников прекращалось, потом они снова набухали.

Usually the sick man died, in a stench of corruption.

В большинстве случаев больной погибал среди ужасающего зловония.

The local press, so lavish of news about the rats, now had nothing to say.

Газеты, размазывавшие на все лады историю с крысами, теперь словно в рот воды набрали.

For rats died in the street; men in their homes.

Оно и понятно: крысы умирали на улицах, а больные - у себя дома.

And newspapers are concerned only with the street.

А газеты интересуются только улицей.

Meanwhile, government and municipal officials were putting their heads together.

Однако префектура и муниципалитет призадумались.

So long as each individual doctor had come across only two or three cases, no one had thought of taking action.

Пока каждый врач сталкивался в своей практике с двумя-тремя случаями непонятного заболевания, никто и пальцем не шевельнул.

But it was merely a matter of adding up the figures and, once this had been done, the total was startling.

Но достаточно было кому-то сделать простой подсчет, и полученный итог ошеломил всех.

In a very few days the number of cases had risen by leaps and bounds, and it became evident to all observers of this strange malady that a real epidemic had set in.

За несколько дней смертельные случаи участились, и тем, кто сталкивался с этим загадочным недугом, стало ясно, что речь идет о настоящей эпидемии.

This was the state of affairs when Castel, one of Rieux's colleagues and a much older man than he, came to see him.

Именно в это время доктор Кае гель, человек уже пожилой, зашел побеседовать к своему коллеге Риэ.

"Naturally," he said to Rieux, "you know what it is."

- Надеюсь, Риэ, вы уже знаете, что это? - спросил он.

"I'm waiting for the result of the post-mortems."

- Хочу дождаться результата анализов.

"Well, I know.

-А я так знаю.

And I don't need any post-mortems.

И никакие анализы мне не требуются.

I was in China for a good part of my career, and I saw some cases in Paris twenty years ago.

Я много лет проработал в Китае, да, кроме того, лет двадцать назад наблюдал несколько случаев в Париже.

Only no one dared to call them by their name on that occasion.

Только тогда не посмели назвать болезнь своим именем.

The usual taboo, of course; the public mustn't be alarmed, that wouldn't do at all.

Общественное мнение - это же святая святых: никакой паники, главное - без паники.

And then, as one of my colleagues said,

К тому же один врач мне сказал:

'It's unthinkable. Everyone knows it's ceased to appear in western Europe.'

"Но это немыслимо, всем известно, что на Западе она полностью исчезла".

Yes, everyone knew that-except the dead men.

Знать-то все знали, кроме тех, кто от нее погиб.

Come now, Rieux, you know as well as I do what it is."

Да и вы, Риэ, тоже знаете это не хуже меня.

Rieux pondered.

Риэ задумчиво молчал.

He was looking out of the window of his surgery, at the tall cliff that closed the half-circle of the bay on the far horizon.

Из окна кабинета был виден каменистый отрог прибрежных скал, смыкавшихся вдалеке над бухтой.

Though blue, the sky had a dull sheen that was softening as the light declined.

И хотя небо было голубое, сквозь лазурь пробивался какой-то тусклый блеск, меркнущий по мере того, как близился вечер.

"Yes, Castel," he replied. "It's hardly credible.

- Да, Кастель, - проговорил он, - а все-таки не верится.

But everything points to its being plague."

Но по всей видимости, это чума.

Castel got up and began walking toward the door.

Кастель поднялся и направился к двери.

"You know," the old doctor said, "what they're going to tell us?

- Вы сами знаете, что нам ответят, - сказал старик доктор.

That it vanished from temperate countries long ago."

"Уже давным-давно она исчезла в странах умеренного климата".

" 'Vanished'? What does that word really mean?" Rieux shrugged his shoulders.

- А что, в сущности, значит "исчезла"? - ответил Риэ, пожимая плечами.

"Yes.

- Да, представьте, исчезла.

And don't forget. Just under twenty years ago, in Paris too."

И не забудьте: в самом Париже меньше двадцати лет назад...

"Right. Let's hope it won't prove any worse this time than it did then.

- Ладно, будем надеяться, что у нас обойдется так же благополучно, как и там.

But really it's incredible."

Но просто не верится.

The word "plague" had just been uttered for the first time.

Слово "чума" было произнесено впервые.

At this stage of the narrative, with Dr. Bernard Rieux standing at his window, the narrator may, perhaps, be allowed to justify the doctor's uncertainty and surprise-since, with very slight differences, his reaction was the same as that of the great majority of our townsfolk.

Оставим на время доктора Риэ у окна его кабинета и позволим себе отступление с целью оправдать в глазах читателя колебания и удивление врача, тем более что первая его реакция была точно такой же, как у большинства наших сограждан, правда с некоторыми нюансами.

Everybody knows that pestilences have a way of recurring in the world; yet somehow we find it hard to believe in ones that crash down on our heads from a blue sky.

Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову.

There have been as many plagues as wars in history; yet always plagues and wars take people equally by surprise.

В мире всегда была чума, всегда была война. И однако ж, и чума и война, как правило, заставали людей врасплох.

In fact, like our fellow citizens, Rieux was caught off his guard, and we should understand his hesitations in the light of this fact; and similarly understand how he was torn between conflicting fears and confidence.

И доктора Риэ, как и наших сограждан, чума застала врасплох, и поэтому давайте постараемся понять его колебания, И постараемся также понять, почему он молчал, переходя от беспокойства к надежде.

When a war breaks out, people say:

Когда разражается война, люди обычно говорят:

"It's too stupid; it can't last long."

"Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо".

But though a war may well be "too stupid," that doesn't prevent its lasting.

И действительно, война - это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго.

Stupidity has a knack of getting its way; as we should see if we were not always so much wrapped up in ourselves.

Вообще-то глупость - вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать все время только о себе.

In this respect our townsfolk were like everybody else, wrapped up in themselves; in other words they were humanists: they disbelieved in pestilences.

В этом отношении наши сограждане вели себя, как и все люди, - они думали о себе, то есть были в этом смысле гуманистами: они не верили в бич Божий.

A pestilence isn't a thing made to man's measure; therefore we tell ourselves that pestilence is a mere bogy of the mind, a bad dream that will pass away.

Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие - это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет.

But it doesn't always pass away and, from one bad dream to another, it is men who pass away, and the humanists first of all, because they haven't taken their precautions.

Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности.

Our townsfolk were not more to blame than others; they forgot to be modest, that was all, and thought that everything still was possible for them; which presupposed that pestilences were impossible.

В этом отношении наши сограждане были повинны не больше других людей, просто они забыли о скромности и полагали, что для них еще все возможно, тем самым предполагая, что стихийные бедствия невозможны.

They went on doing business, arranged for journeys, and formed views.

Они по-прежнему делали дела, готовились к путешествиям и имели свои собственные мнения.

How should they have given a thought to anything like plague, which rules out any future, cancels journeys, silences the exchange of views.

Как же могли они поверить в чуму, которая разом отменяет будущее, все поездки и споры?

They fancied themselves free, and no one will ever be free so long as there are pestilences.

Они считали себя свободными, но никто никогда не будет свободен, пока существуют бедствия.

Indeed, even after Dr. Rieux had admitted in his friend's company that a handful of persons, scattered about the town, had without warning died of plague, the danger still remained fantastically unreal.

И даже когда сам доктор Риэ признался своему другу Кастелю, что в разных частях города с десяток больных без всякого предупреждения взяли и скончались от чумы, опасность по-прежнему казалась ему нереальной.

For the simple reason that, when a man is a doctor, he comes to have his own ideas of physical suffering, and to acquire somewhat more imagination than the average.

Просто, если ты врач, у тебя составилось определенное представление о страдании и это как-то подхлестывает твое воображение.

Looking from his window at the town, outwardly quite unchanged, the doctor felt little more than a faint qualm for the future, a vague unease.

И, глядя в окно на свой город, который ничуть не изменился, вряд ли доктор почувствовал, как в нем зарождается то легкое отвращение перед будущим, что зовется тревогой.

He tried to recall what he had read about the disease.

Он попытался мысленно свести в одно все свои сведения об этом заболевании.

Figures floated across his memory, and he recalled that some thirty or so great plagues known to history had accounted for nearly a hundred million deaths.

В памяти беспорядочно всплывали цифры, и он твердил про себя, что истории известно примерно три десятка больших эпидемий чумы, унесших сто миллионов человек.

But what are a hundred million deaths?

Но что такое сто миллионов мертвецов?

When one has served in a war, one hardly knows what a dead man is, after a while.

Пройдя войну, с трудом представляешь себе даже, что такое один мертвец.

And since a dead man has no substance unless one has actually seen him dead, a hundred million corpses broadcast through history are no more than a puff of smoke in the imagination.

И поскольку мертвый человек приобретает в твоих глазах весомость, только если ты видел его мертвым, то сто миллионов трупов, рассеянных по всей истории человечества, в сущности, дымка, застилающая воображение.

The doctor remembered the plague at Constantinople that, according to Procopius, caused ten thousand deaths in a single day.

Доктор припомнил, что, по утверждению Прокопия, чума в Константинополе уносила ежедневно десять тысяч человек.

Ten thousand dead made about five times the audience in a biggish cinema.

Десять тысяч мертвецов - это в пять раз больше, чем, скажем, зрителей крупного кинотеатра.

Yes, that was how it should be done.

Вот что следовало бы сделать.

You should collect the people at the exits of five picture-houses, you should lead them to a city square and make them die in heaps if you wanted to get a clear notion of what it means. Then at least you could add some familiar faces to the anonymous mass.

Собрать людей при выходе из пяти кинотеатров, свести их на городскую площадь и умертвить всех разом - тогда можно было бы себе все это яснее представить, можно было бы различить в этой безликой толпе знакомые лица.

But naturally that was impossible to put into practice; moreover, what man knows ten thousand faces?

Но проект этот неосуществим, да и кто знает десять тысяч человек?

In any case the figures of those old historians, like Procopius, weren't to be relied on; that was common knowledge.

К тому же люди, подобные Прокопию, как известно, считать не умели.

Seventy years ago, at Canton, forty thousand rats died of plague before the disease spread to the inhabitants.

Семьдесят лет назад в Кантоне сдохло от чумы сорок тысяч крыс, прежде чем бедствие обратилось на самих жителей.

But, again, in the Canton epidemic there was no reliable way of counting up the rats.

Но и в 1871 году не было возможности точно подсчитать количество крыс.

A very rough estimate was all that could be made, with, obviously, a wide margin for error.

Подсчитывали приблизительно, скопом и, конечно, допускали при этом ошибки.

"Let's see," the doctor murmured to himself, "supposing the length of a rat to be ten inches, forty thousand rats placed end to end would make a line of..."

Между тем если одна крыса имеет в длину сантиметров тридцать, то сорок тысяч дохлых крыс, положенные в ряд, составят...

He pulled himself up sharply.

Но тут доктору изменило терпение.

He was letting his imagination play pranks-the last thing wanted just now.

Он слишком дал себе волю, а вот этого-то и не следовало допускать.

A few cases, he told himself, don't make an epidemic; they merely call for serious precautions.

Несколько случаев - это еще не эпидемия, и, в общем-то, достаточно принять необходимые меры.

He must fix his mind, first of all, on the observed facts: stupor and extreme prostration, buboes, intense thirst, delirium, dark blotches on the body, internal dilatation, and, in conclusion ... In conclusion, some words came back to the doctor's mind; aptly enough, the concluding sentence of the description of the symptoms given in his medical handbook:

Следовало держаться того, что уже известно, например, ступор, прострация, покраснение глаз, обметанные губы, головные боли, бубоны, мучительная жажда, бред, пятна на теле, ощущение внутренней распятости, а в конце концов... А в конце концов доктор Риэ мысленно подставлял фразу, которой в учебнике завершается перечисление симптомов:

"The pulse becomes fluttering, dicrotic, and intermittent, and death ensues as the result of the slightest movement."

"Пульс становится нитеобразным, и любое, самое незначительное движение влечет за собой смерть".

Yes, in conclusion, the patient's life hung on a thread, and three people out of four (he remembered the exact figures) were too impatient not to make the very slight movement that snapped the thread.

Да, в конце концов все мы висим на ниточке, и три четверти людей - это уж точная цифра -спешат сделать то самое незначительное движение, которое их и сразит.

The doctor was still looking out of the window.

Доктор все еще смотрел в окно.

Beyond it lay the tranquil radiance of a cool spring sky; inside the room a word was echoing still, the word "plague."

По ту сторону стекла - ясное весеннее небо, а по эту - слово, до сих пор звучавшее в комнате: "чума".

A word that conjured up in the doctor's mind not only what science chose to put into it, but a whole series of fantastic possibilities utterly out of keeping with that gray and yellow town under his eyes, from which were rising the sounds of mild activity characteristic of the hour; a drone rather than a bustling, the noises of a happy town, in short, if it's possible to be at once so dull and happy.

Слово это содержало в себе не только то, что пожелала вложить в него наука, но и бесконечную череду самых необычных картин, которые так не вязались с нашим желто-серым городом, в меру оживленным в этот час, скорее приглушенно жужжащим, чем шумным, в сущности-то счастливым, если можно только быть одновременно счастливым и угрюмым.

A tranquillity so casual and thoughtless seemed almost effortlessly to give the lie to those old pictures of the plague: Athens, a charnel-house reeking to heaven and deserted even by the birds; Chinese towns cluttered up with victims silent in their agony; the convicts at Marseille piling rotting corpses into pits; the building of the Great Wall in Provence to fend off the furious plague-wind; the damp, putrefying pallets stuck to the mud floor at the Constantinople lazar-house, where the patients were hauled up from their beds with hooks; the carnival of masked doctors at the Black Death; men and women copulating in the cemeteries of Milan; cartloads of dead bodies rumbling through London's ghoul-haunted darkness-nights and days filled always, everywhere, with the eternal cry of human pain.

И это мирное и такое равнодушное ко всему спокойствие одним росчерком, без особого труда зачеркивало давно известные картины бедствий: зачумленные и покинутые птицами Афиныб, китайские города, забитые безгласными умирающими, марсельских каторжников, скидывающих в ров сочащиеся кровью трупы, постройку великой провансальской стены, долженствующей остановить яростный вихрь чумы, Яффу с ее отвратительными нищими, сырые и прогнившие подстилки, валяющиеся прямо на земляном полу константинопольского лазарета, зачумленных, которых тащат крючьями, карнавал врачей в масках во время Черной чумы, соитие живых на погостах Милана, повозки для мертвецов в сраженном ужасом Лондоне и все ночи, все дни, звенящие нескончаемым людским воплем.

No, all those horrors were not near enough as yet even to ruffle the equanimity of that spring afternoon.

Нет, даже все это было не в силах убить покой сегодняшнего дня.

The clang of an unseen streetcar came through the window, briskly refuting cruelty and pain.

По ту сторону окна вдруг протренькал невидимый отсюда трамвай и сразу же опроверг жестокость и боль.

Only the sea, murmurous behind the dingy checkerboard of houses, told of the unrest, the precariousness, of all things in this world.

Разве что море там, за шахматной доской тусклых зданий, свидетельствовало, что в мире есть нечто тревожащее, никогда не знающее покоя.

And, gazing in the direction of the bay, Dr. Rieux called to mind the plague-fires of which Lucretius tells, which the Athenians kindled on the seashore.

И доктор Риэ, глядя на залив, вспомнил о кострах, о них говорил Лукреций, - испуганные недугом афиняне раскладывали костры на берегу моря.

The dead were brought there after nightfall, but there was not room enough, and the living fought one another with torches for a space where to lay those who had been dear to them; for they had rather engage in bloody conflicts than abandon their dead to the waves. A picture rose before him of the red glow of the pyres mirrored on a wine-dark, slumbrous sea, battling torches whirling sparks across the darkness, and thick, fetid smoke rising toward the watchful sky.

Туда ночью сносили трупы, но берега уже не хватало, и живые дрались, пуская в ход факелы, лишь бы отвоевать место в огне тому, кто был им дорог, готовы были выдержать любую кровопролитную схватку, лишь бы не бросить на произвол судьбы своего покойника... Без труда представлялось багровое пламя костров рядом со спокойной темной гладью вод, факельные битвы, потрескивание искр во мраке, густые клубы ядовитого дыма, который подымался к строго внимающему небу.

Yes, it was not beyond the bounds of possibility....

Трудно было не содрогнуться...

But these extravagant forebodings dwindled in the light of reason.

Но все это умопомрачение рушилось перед доводами разума.

True, the word "plague" had been uttered; true, at this very moment one or two victims were being seized and laid low by the disease.

Совершенно верно, слово "чума" было произнесено, совершенно верно, как раз в ту самую минуту просвистел бич и сразил одну или две жертвы.

Still, that could stop, or be stopped.

Ну и что же - еще не поздно остановить его.

It was only a matter of lucidly recognizing what had to be recognized; of dispelling extraneous shadows and doing what needed to be done.

Главное - это ясно осознать то, что должно быть осознано, прогнать прочь бесплодные видения и принять надлежащие меры.

Then the plague would come to an end, because it was unthinkable, or, rather, because one thought of it on misleading lines.

И тогда-де чума остановится: ведь человек не может представить себе чуму или представляет ее неверно.

If, as was most likely, it died out, all would be well.

Если она остановится, что всего вероятнее, тогда все образуется.

If not, one would know it anyhow for what it was and what steps should be taken for coping with and finally overcoming it.

В противном случае люди узнают, что такое чума и нет ли средства сначала ужиться с ней, чтобы уж затем одолеть.

The doctor opened the window, and at once the noises of the town grew louder.

Доктор отворил окно, в комнату ворвался шум города.

The brief, intermittent sibilance of a machine-saw came from a near-by workshop.

Из соседней мастерской долетал короткий размеренный визг механической пилы.

Rieux pulled himself together.

Риэ встряхнулся.

There lay certitude; there, in the daily round.

Да, вот что дает уверенность - повседневный труд.

All the rest hung on mere threads and trivial contingencies; you couldn't waste your time on it.

Все прочее держится на ниточке, все зависит от того самого незначительного движения. К этому не прилепишься.

The thing was to do your job as it should be done.

Главное - это хорошо делать свое дело.

The doctor's musings had reached this point when the visit of Joseph Grand was announced.

Вот о чем думал доктор Риэ, когда ему доложили, что пришел Жозеф Гран.

Grand's duties as clerk in the Municipal Office were varied, and he was sometimes employed in the statistical department on compiling the figures of births, marriages, and deaths.

Хотя Гран служил чиновником в мэрии и занимался там самыми разнообразными делами, время от времени ему, уже в качестве частного лица, поручали составлять статистические таблицы.

Thus it had fallen to him to add up the number of deaths during the last few days, and, being of an obliging disposition, he had volunteered to bring a copy of the latest figures to the doctor.

Так, сейчас он вел подсчет смертных случаев. И, будучи человеком обязательным, охотно согласился лично занести доктору копию своих подсчетов.

Grand, who was waving a sheet of paper, was accompanied by his neighbor, Cottard.

Вместе с Граном явился и его сосед Коттар. Чиновник еще с порога взмахнул листком бумаги.

"The figures are going up, doctor. Eleven deaths in forty-eight hours."

- Цифры растут, доктор, - объявил он, -одиннадцать смертей за последние сорок восемь часов.

Rieux shook hands with Cottard and asked him how he was feeling.

Риэ поздоровался с Коттаром, осведомился о его самочувствии.

Grand put in a word explaining that Cottard was bent on thanking the doctor and apologizing for the trouble he had given.

Гран объяснил, что Коттар сам напросился прийти с ним, хотел поблагодарить доктора и принести извинения за доставленные хлопоты.

But Rieux was gazing frowningly at the figures on the sheet of paper.

Но Риэ уже завладел списком.

"Well," he said, "perhaps we'd better make up our minds to call this disease by its name.

- Н-да, - протянул он, - возможно, пришла пора назвать болезнь ее настоящим именем.

So far we've been only shilly-shallying.

До сих пор мы тянули.

Look here, I'm off to the laboratory; like to come with me?"

Пойдемте со мной, мне нужно заглянуть в лабораторию.

"Quite so, quite so," Grand said as he went down the stairs at the doctor's heels. "I, too, believe in calling things by their name.

- Верно, верно, - твердил Гран, спускаясь вслед за доктором по лестнице. - Необходимо называть вещи своими именами.

But what's the name in this case?"

А как прикажете называть эту болезнь?

"That I shan't say, and anyhow you wouldn't gain anything by knowing."

- Пока еще я не могу вам ее назвать, впрочем, это вам ничего не даст.

"You see," Grand smiled. "It's not so easy after all!"

-Вот видите, - улыбнулся Гран. - Не так-то это легко.

They started off toward the Place d'Armes.

Они направились к Оружейной площади.

Cottard still kept silent.

Коттар упорно молчал.

The streets were beginning to fill up.

На улицах начал появляться народ.

The brief dusk of our town was already giving place to night, and the first stars glimmered above the still clearly marked horizon.

Быстротечные сумерки - других в нашем краю и не бывает - уже отступали перед ночным мраком, а на еще светлом небосклоне зажглись первые звезды.

A few moments later all the street-lamps went on, dimming the sky, and the voices in the street seemed to rise a tone.

Через несколько секунд вспыхнули уличные фонари, и сразу же все небо затянуло черной пеленой и громче стал гул голосов.

"Excuse me," Grand said at the corner of the Place d'Armes, "but I must catch my car now. My evenings are sacred.

- Простите, но я поеду на трамвае, - сказал Г ран, когда они добрались до угла Оружейной площади. - Вечера для меня священны.

As we say in my part of the world:

Как говорят у нас на родине:

'Never put off to tomorrow-'"

"Никогда не откладывай на завтра...".

Rieux had already noticed Grand's trick of professing to quote some turn of speech from "his part of the world" (he hailed from Mont?limar), and following up with some such hackneyed expression as "lost in dreams," or "pretty as a picture."

Уже не в первый раз Риэ отметил про себя эту страсть Г рана, уроженца Монтелимара, ссылаться в разговоре кстати и некстати на местные речения, да еще непременно добавлять повсеместно бытующие банальные фразы, вроде "волшебная погода" или "феерическое освещение".

"That's so," Cottard put in. "You can never budge him from his den after dinner."

- Правильно, - подхватил Коттар. - После обеда его из дому не вытащишь.

Rieux asked Grand if he was doing extra work for the municipality.

Риэ спросил Грана, работает ли он вечерами для мэрии.

Grand said no, he was working on his own account.

Гран ответил - нет, работает для себя.

"Really?" Rieux said, to keep the conversation going. "And are you getting on well with it?"

- А-а, - протянул Риэ, просто чтобы сказать что-то, - ну и как, идет дело?

"Considering I've been at it for years, it would be surprising if I wasn't. Though in one sense there hasn't been much progress."

- Я работаю уже много лет, значит, как-то идет... Хотя, с другой стороны, особых успехов не заметно.

"May one know"-the doctor halted-"what it is that you're engaged on?"

- А чем, в сущности, вы занимаетесь? - спросил доктор, останавливаясь.

Grand put a hand up to his hat and tugged it down upon his big, protruding ears, then murmured some half-inaudible remark from which Rieux seemed to gather that Grand's work was connected with "the growth of a personality."

Гран, пробормотав что-то невнятное, нахлобучил на свои оттопыренные уши круглую шляпу... Риэ смутно догадался, что речь идет о каком-то личном самоусовершенствовании.

Then he turned rather hastily and a moment later was hurrying, with short, quick steps, under the fig trees lining the boulevard de la Marne.

Но Гран уже распрощался и засеменил под фикусами бульвара Марны.

When they were at the laboratory gate, Cottard told the doctor that he would greatly like to see him and ask his advice about something.

У дверей лаборатории Коттар сказал доктору, что очень бы хотел с ним повидаться еще раз и попросить совета.

Rieux, who was fingering in his pocket the sheet of paper with the figures on it, said he'd better call during his consulting-hours; then, changing his mind, told him he would be in his part of the town next day and would drop in to see him at the end of the afternoon.

Риэ, нервно скручивая лежавшую в кармане таблицу, пригласил Коттара зайти к нему на прием, но тут же спохватился и сказал, что послезавтра будет в их квартале и под вечер сам заглянет к нему.

On leaving Cottard the doctor noticed that he was thinking of Grand, trying to picture him in the midst of an outbreak of plague-not an outbreak like the present one, which would probably not prove serious, but like one of the great visitations of the past.

Расставшись с Коттаром, доктор поймал себя на том, что все это время думает о Гране. Он представлял его в самом пекле чумной эпидемии - не такой, конечно, как нынешняя, не слишком грозной, а во время какого-нибудь мора, вошедшего в историю.

"He's the kind of man who always escapes in such cases."

"Он из тех, кого чума щадит".

Rieux remembered having read somewhere that the plague spared weak constitutions and chose its victims chiefly among the robust.

И тут же Риэ припомнил вычитанное где-то утверждение, будто чума щадит людей тщедушных и обрушивается в первую очередь на людей могучей комплекции.

Still thinking of Grand, he decided that he was something of a "mystery man" in his small way.

И, продолжая размышлять об этом, доктор решил, что, судя по виду Грана, у него есть своя маленькая тайна.

True, at first sight, Grand manifested both the outward signs and typical manner of a humble employee in the local administration.

На первый взгляд Жозеф Гран был самым типичным. мелким служащим.

Tall and thin, he seemed lost in the garments that he always chose a size too large, under the illusion that they would wear longer.

Длинный, тощий, в широком не по мерке костюме, очевидно, нарочно покупает на номер больше, надеется, такой дольше будет носиться.

Though he still had most of the teeth in his lower jaw, all the upper ones were gone, with the result that when he smiled, raising his upper lip-the lower scarcely moved-his mouth looked like a small black hole let into his face.

В нижней челюсти еще сохранилось несколько зубов, зато в верхней не осталось ни единого. Когда он улыбался, верхняя губа уползала к носу и зияла черная дыра рта.

Also he had the walk of a shy young priest, sidling along walls and slipping mouselike into doorways, and he exuded a faint odor of smoke and basement rooms; in short, he had all the attributes of insignificance. Indeed, it cost an effort to picture him otherwise than bent over a desk, studiously revising the tariff of the town baths or gathering for a junior secretary the materials of a report on the new garbage-collection tax.

Если добавить к этому портрету походку семинариста, неподражаемое искусство скользить вдоль стен и незаметно протискиваться в двери, да еще застарелый запах подвала и табачного дыма, все повадки личности незначительной, то, согласитесь сами, трудно представить себе такого человека иначе как за письменным столом, сверяющего тариф для городских банно-душевых заведений или подготовляющего для доклада молодому делопроизводителю материалы, касающиеся новой таксы на вывоз мусора и домовых отбросов.

Even before you knew what his employment was, you had a feeling that he'd been brought into the world for the sole purpose of performing the discreet but needful duties of a temporary assistant municipal clerk on a salary of sixty-two francs, thirty centimes a day.

Даже самый непредвзятый наблюдатель решил бы, что и родился-то он на свет лишь для того, чтобы выполнять скромную, но весьма полезную работу в качестве сверхштатного служащего мэрии за шестьдесят два франка тридцать сантимов в день.

This was, in fact, the entry that he made each month in the staff register at the Municipal Office, in the column Post in Which Employed.

И действительно, именно такое определение, по словам Грана, фигурировало в его личном деле в графе "квалификация".

When twenty-two years previously-after obtaining a matriculation certificate beyond which, for lack of money, he was unable to progress-he was given this temporary post, he had been led to expect, or so he said, speedy "confirmation" in it.

Когда двадцать два года назад он из-за отсутствия средств вышел из учебного заведения, не получив диплома, и согласился занять эту должность, ему, по его словам, намекнули, что аттестация не за горами.

It was only a matter of proving his ability to cope with the delicate problems raised by the administration of our city.

Следует только в течение некоторого времени проявлять свою компетентность в щекотливых проблемах, которые возникают перед нашей городской администрацией.

Once confirmed, they had assured him, he couldn't fail to be promoted to a grade that would enable him to live quite comfortably.

А потом, уверили его, он непременно дослужится до делопроизводителя, и это позволит ему жить безбедно.

Ambition, certainly, was not the spur that activated Joseph Grand; that he would swear to, wryly smiling.

Впрочем, не тщеславие владело Жозефом Граном, как он и заверил с грустной улыбкой.

All he desired was the prospect of a life suitably insured on the material side by honest work, enabling him to devote his leisure to his hobbies.

Но перспектива обеспеченного и честного существования весьма его манила, тем более что он мог бы тогда с чистой совестью отдаваться любимому занятию.

If he'd accepted the post offered him, it was from honorable motives and, if he might say so, loyalty to an ideal.

Если он согласился на эту должность, то из самых благородных побуждений и, если так можно выразиться, во имя верности некоему идеалу.

But this "temporary" state of things had gone on and on, the cost of living rose by leaps and bounds, and Grand's pay, in spite of some statutory rises, was still a mere pittance.

Это неопределенное положение длилось уже долгие годы, жизнь непомерно дорожала, а оклад Грана оставался по-прежнему мизерным, хотя за это время оклады несколько раз повышали.

He had confided this to Rieux, but nobody else seemed aware of his position.

Он пожаловался на это Риэ, ведь никто вроде бы не замечает его положения.

And here lies Grand's originality, or anyhow an indication of it.

Вот здесь-то и коренится самобытность Грана, или, во всяком случае, таков один из ее признаков.

He could certainly have brought to official notice, if not his rights-of which he wasn't sure-at least the promises given him.

Он и в самом деле мог бы сослаться если не на свои права, в которых не был особенно уверен, то, во всяком случае, на данные ему вначале заверения.

But, for one thing, the departmental head who had made them had been dead for some time and, furthermore, Grand no longer remembered their exact terms.

Но во-первых, начальник канцелярии, пригласивший его на работу, давно умер, да и сам Гран не помнил, в каких именно выражениях ему посулили повышение.

And lastly-this was the real trouble-Joseph Grand couldn't find his words.

А главное, и, пожалуй, самое главное, было то, что Жозеф Гран не умел находить нужных слов.

This peculiarity, as Rieux had noticed, was really the key to the personality of our worthy fellow citizen.

Вот эта характерная черта, насколько мог заметить Риэ, особенно ярко рисовала нашего Грана.

And this it was which always prevented him from writing the mildly protesting letter he had in mind, or taking the steps the situation called for.

Именно это и мешало ему всякий раз написать давно задуманную докладную или предпринять другие, соответствующие обстоятельствам шаги.

According to him, he felt a particular aversion from talking about his "rights"-the word was one that gave him pause-and likewise from mentioning a "promise"-which would have implied that he was claiming his due and thus bespoken an audacity incompatible with the humble post he filled.

Если верить ему, он чувствовал себя окончательно не способным употребить как слово "право", ибо сам не был уверен в значении этого понятия, так и слово "обещание", ибо оно прозвучало бы как прямое требование воздать ему должное и, следовательно, граничило бы с дерзостью, не слишком-то уместной для человека, занимающего столь скромное положение.

On the other hand, he refused to use expressions such as "your kindness," "gratitude," or even "solicit," which, to his thinking, were incompatible with his personal dignity.

С другой стороны, он наотрез отказывался употреблять такие слова, как "благосклонность", "ходатайство", "признательность", так как считал, что это унижает его человеческое достоинство..

Thus, owing to his inability to find the right words, he had gone on performing his obscure, ill-paid duties until a somewhat advanced age.

Так вот из-за невозможности найти точное выражение наш Г ран продолжал выполнять самые скромные функции чуть не до седых волос.

Also-this, anyhow, was what he told Dr. Rieux-he had come, after long experience, to realize that he could always count on living within his means; all he had to do was to scale down his needs to his income.

Впрочем, как опять-таки Гран сам сообщил доктору Риэ, он постепенно стал замечать, что с материальной стороны жизнь его так или иначе обеспечена, в основном потому, что он научился приспосабливать свои потребности к своим ресурсам.

Thus he confirmed the wisdom of an opinion often voiced by our mayor, a business magnate of the town, when he insisted vehemently that in the last analysis (he emphasized this choice expression, which indeed clinched his argument) there was no reason to believe that anyone had ever died of hunger in the town.

Тем самым он признавал справедливость любимого изречения нашего мэра, крупного оранского промышленника, который настойчиво уверял, что в конце концов (при этом мэр особенно налегал на слова "в конце концов", ибо на них фактически базировалось все его рассуждение), итак, в конце концов никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь умер с голоду.

In any case, the austere, not to say ascetic life of Joseph Grand was, in the last analysis, a guarantee against any anxiety in this respect.

Во всяком случае, чуть ли не аскетическое существование, которое вел Жозеф Гран, и в самом деле в конце концов освободило его от всех забот такого рода.

He went on looking for his words.

Он продолжал подыскивать слова.

In a certain sense it might well be said that his was an exemplary life.

Скажем прямо, что в известном смысле жизнь его могла служить примером.

He was one of those rare people, rare in our town as elsewhere, who have the courage of their good feelings.

Он принадлежал к числу людей, достаточно редких как в нашем городе, так и за его пределами, которые имеют мужество отдаваться своим добрым чувствам.

What little he told of his personal life vouched for acts of kindness and a capacity for affection that no one in our times dares own to.

То малое, что он поведал о себе доктору, и впрямь свидетельствовало о наличии доброты и сердечных привязанностях, о чем в наши дни не каждый решится сказать вслух.

Without a blush he confessed to dearly loving his nephews and sister, his only surviving near relation, whom he went to France to visit every other year.

Без краски стыда говорил он, что любит племянников и сестру, единственную оставшуюся у него в живых родственницу, и каждые два года ездит во Францию с ней повидаться.

He admitted that the thought of his parents, whom he lost when he was very young, often gave him a pang.

Он не скрывал, что до сих пор воспоминания о родителях, которых он потерял еще в молодости, причиняют ему боль.

He did not conceal the fact that he had a special affection for a church bell in his part of the town which started pealing very melodiously at about five every afternoon.

Признавался, что ему особенно мил один колокол в их квартале - каждый день ровно в пять часов он звонил как-то необыкновенно приятно.

Yet to express such emotions, simple as they were, the least word cost him a terrible effort.

Но для выражения даже столь простых чувств он с превеликой мукой подбирал нужные слова.

And this difficulty in finding his words had come to be the bane of his life.

Так что в конце концов именно этот труд по подбору слов стал главной его заботой.

"Oh, Doctor," he would exclaim, "how I'd like to learn to express myself!"

"Ах, доктор, - говорил он, - как бы мне хотелось научиться выражать свои мысли!"

He brought the subject up each time he met Rieux.

И при каждой встрече с Риэ он повторял эту фразу.

That evening, as he watched Grand's receding form, it flashed on the doctor what it was that Grand was trying to convey; he was evidently writing a book or something of the sort.

В этот вечер, глядя вслед удалявшемуся Грану, Риэ вдруг понял, что тот имел в виду: без сомнения, чиновник пишет книгу или что-нибудь в этом роде.

And quaintly enough, as he made his way to the laboratory, this thought reassured him.

Всю дорогу до самой лаборатории, куда он наконец добрался, мысль эта почему-то поддерживала Риэ.

He realized how absurd it was, but he simply couldn't believe that a pestilence on the great scale could befall a town where people like Grand were to be found, obscure functionaries cultivating harmless eccentricities.

Он знал, что это глупо, но он не в состоянии был поверить в то, что чума и в самом деле может обосноваться в городе, где встречаются скромные чиновники, культивирующие какую-нибудь почтенную манию.

To be precise, he couldn't picture such eccentricities existing in a plague-stricken community, and he concluded that the chances were all against the plague's making any headway among our fellow citizens.

Точнее говоря, не знал, какое место отвести подобным маниям в условиях чумы, и вывел отсюда заключение, что практически чуме не разгуляться среди наших сограждан.

Next day, by dint of a persistence that many thought ill-advised, Rieux persuaded the authorities to convene a health committee at the Prefect's office.

Назавтра, проявив незаурядную настойчивость, которая многим казалась просто неуместной, доктор Риэ добился от префектуры согласия на созыв санитарной комиссии.

"People in town are getting nervous, that's a fact," Dr. Richard admitted. "And of course all sorts of wild rumors are going round.

- Что верно, то верно, население встревожено, -признался Ришар. - А главное, еще эта болтовня, все эти преувеличения.

The Prefect said to me,

Префект мне лично сказал:

'Take prompt action if you like, but don't attract attention.'

"Если угодно, давайте действовать быстро, только не подымайте шума".

He personally is convinced that it's a false alarm."

Кстати, он уверен, что это ложная тревога.

Rieux gave Castel a lift to the Prefect's office.

Бернар Риэ довез Кастеля в своей машине до префектуры.

"Do you know," Castel said when they were in the car, "that we haven't a gram of serum in the whole district?"

- Вам известно, что в департаменте нет сыворотки? - спросил старик.

"I know.

- Известно.

I rang up the depot.

Я звонил на склад.

The director seemed quite startled.

Директор точно с неба свалился.

It'll have to be sent from Paris."

Придется выписывать сыворотку из Парижа.

"Let's hope they're quick about it."

- Надеюсь, что хоть волокиты не будет.

"I sent a wire yesterday," Rieux said.

- Я уже телеграфировал, - ответил Риэ.

The Prefect greeted them amiably enough, but one could see his nerves were on edge.

Префект встретил членов комиссии хотя и любезно, но не без нервозности.

"Let's make a start, gentlemen," he said. "Need I review the situation?"

- Приступим, господа, - сказал он, - Должен ли я резюмировать создавшееся положение?

Richard thought that wasn't necessary.

Ришар считал, что это лишнее.

He and his colleagues were acquainted with the facts.

Врачам и так известно положение в городе.

The only question was what measures should be adopted.

Главное, пора уяснить себе, какие меры следует принять.

"The question," old Castel cut in almost rudely, "is to know whether it's plague or not."

- Главное, - грубо перебил Ришара старик Кастель, главное, уяснить себе - чума это или нет.

Two or three of the doctors present protested.

Кто-то из врачей изумленно ахнул.

The others seemed to hesitate.

Остальные, видимо, колебались.

The Prefect gave a start and hurriedly glanced toward the door to make sure it had prevented this outrageous remark from being overheard in the corridor.

А префект даже подскочил на стуле и машинально оглянулся на дверь, как бы желая удостовериться, что это невероятное сообщение не просочилось в коридор.

Richard said that in his opinion the great thing was not to take an alarmist view. All that could be said at present was that we had to deal with a special type of fever, with inguinal complications; in medical science, as in daily life, it was unwise to jump to conclusions.

Ришар заявил, что, по его мнению, не следует поддаваться панике: речь идет о лихорадке, правда осложненной воспалением паховых желез, это все, что можно сказать в данный момент; а в науке, как и в жизни, гипотезы всегда опасны.

Old Castel, who was placidly chewing his draggled yellow mustache, raised his pale, bright eyes and gazed at Rieux.

Старик Кастель, спокойно покусывавший желтый от никотина кончик уса, вскинул на Риэ светлые глаза.

Then, after sweeping the other members of the committee with a friendly glance, he said that he knew quite well that it was plague and, needless to say, he also knew that, were this to be officially admitted, the authorities would be compelled to take very drastic steps.

Потом благодушным взглядом обвел присутствующих и заметил, что, по его твердому убеждению, как раз это и есть чума. Но ежели признать этот факт официально, то придется принимать драконовские меры.

This was, of course, the explanation of his colleagues' reluctance to face the facts and, if it would ease their minds, he was quite prepared to say it wasn't plague.

В сущности, он уверен, что именно это пугает его уважаемых коллег, а раз так, он ради их спокойствия охотно готов согласиться, что это не чума.

The Prefect seemed ruffled and remarked that, in any case, this line of argument seemed to him unsound.

Префект нервно заерзал на стуле и сказал, что при всех условиях такие рассуждения неправильны.

"The important thing," Castel replied, "isn't the soundness or otherwise of the argument, but for it to make you think."

- Важно не то, правильные или нет, важно, чтобы они заставили задуматься.

Rieux, who had said nothing so far, was asked for his opinion.

Так как Риэ молчал, его попросили высказать свое мнение.

"We are dealing," he said, "with a fever of a typhoidal nature, accompanied by vomiting and buboes.

- Речь идет о лихорадке тифозного характера, но сопровождаемой образованием бубонов и осложненной рвотами.

I have incised these buboes and had the pus analyzed; our laboratory analyst believes he has identified the plague bacillus.

Я произвел надсечку бубонов. Таким образом я смог сделать анализы, и лаборатория предполагает, что обнаруженный ею микроб, очевидно, чумной.

But I am bound to add that there are specific modifications that don't quite tally with the classical description of the plague bacillus."

Но ради полной объективности следует добавить, что найденный микроб имеет известные отклонения от классического описания чумного микроба.

Richard pointed out that this justified a policy of wait-and-see; anyhow, it would be wise to await the statistical report on the series of analyses that had been going on for several days.

Ришар подчеркнул, что именно это обстоятельство и должно насторожить врачей, что необходимо поэтому дождаться результатов целой серии анализов, благо они производятся уже несколько дней.

"When a microbe," Rieux said, "after a short intermission can quadruple in three days' time the volume of the spleen, can swell the mesenteric ganglia to the size of an orange and give them the consistency of gruel, a policy of wait-and-see is, to say the least of it, unwise.

- Раз микроб способен в течение трех суток в четыре раза увеличить объем селезенки, - после короткой паузы заговорил Риэ, - провоцировать воспаление лимфатических желез брыжейки, причем они достигают размера апельсина и наполнены кашеобразной материей, тут, по-моему, не может быть места для колебаний.

The foci of infection are steadily extending.

Очаги заразы непрестанно множатся.

Judging by the rapidity with which the disease is spreading, it may well, unless we can stop it, kill off half the town before two months are out.

Если не остановить болезнь, принявшую такие размеры, она вполне способна убить половину города в течение двух, а то и меньше месяцев.

That being so, it has small importance whether you call it plague or some rare kind of fever.

И стало быть, не так уж важно, как вы будете величать эту болезнь - чумой или лихорадкой.

The important thing is to prevent its killing off half the population of this town."

Важно одно - помешать ей убить половину города.

Richard said it was a mistake to paint too gloomy a picture, and, moreover, the disease hadn't been proved to be contagious; indeed, relatives of his patients, living under the same roof, had escaped it.

Ришар возразил, что не следует сгущать краски, что заразность болезни к тому же еще не установлена, коль скоро родные заболевших живы и здоровы.

"But others have died," Rieux observed. "And obviously contagion is never absolute; otherwise you'd have a constant mathematical progression and the death-rate would rocket up catastrophically.

- Но больные-то умирают, - заметил Риэ. -Разумеется, риск заражения - величина не абсолютная, в противном случае болезнь возрастала бы с угрожающей прогрессией и привела бы к молниеносной гибели всего населения.

It's not a question of painting too black a picture.

Правильно, не надо сгущать краски.

It's a question of taking precautions."

А принимать соответствующие меры надо.

Richard, however, summing up the situation as he saw it, pointed out that if the epidemic did not cease spontaneously, it would be necessary to apply the rigorous prophylactic measures laid down in the Code. And, to do this, it would be necessary to admit officially that plague had broken out. But of this there was no absolute certainty; therefore any hasty action was to be deprecated.

Ришар позволил себе подытожить прения, напомнив присутствующим, что если только эпидемия сама не перестанет расти, придется пресечь ее распространение, применяя строгие меры профилактики, предписанные законом, а чтобы сделать это, нужно официально признать, что речь идет о чуме; но, поскольку пока что нет полной уверенности, надо еще и еще раз все продумать.

Rieux stuck to his guns. "The point isn't whether the measures provided for in the Code are rigorous, but whether they are needful to prevent the death of half the population.

- Вопрос не в том, - возразил Риэ, - каковы меры, предписываемые законом, строги они или нет, дело в другом - следует ли прибегнуть к ним, чтобы предотвратить гибель половины города.

All the rest is a matter of administrative action, and I needn't remind you that our constitution has provided for such emergencies by empowering prefects to issue the necessary orders."

Все прочее - дело администрации, и не случайно в нашем законодательстве предусмотрены префекты, которым надлежит решать подобные вопросы.

"Quite true," the Prefect assented, "but I shall need your professional declaration that the epidemic is one of plague."

- Бесспорно, - подтвердил префект, - но для этого необходимо, чтобы вы официально признали, что идет речь об эпидемии чумы.

"If we don't make that declaration," Rieux said, "there's a risk that half the population may be wiped out."

- Если мы и не признаем, - сказал Риэ, - она все равно уничтожит половину города.

Richard cut in with some impatience.

Тут заговорил явно нервничавший Ришар:

"The truth is that our colleague is convinced it's plague; his description of the syndrome proved it."

- Все дело в том, что наш коллега верит, будто это чума. Это видно хотя бы из его описаний синдрома заболевания.

Rieux replied that he had not described a "syndrome," but merely what he'd seen with his own eyes.

Риэ возразил, что он описывал вовсе не синдром, а лишь то, что наблюдал своими собственными глазами.

And what he'd seen was buboes, and high fever accompanied by delirium, ending fatally within forty-eight hours.

А наблюдал он бубоны, пятна на теле, высокую температуру, бред, летальный исход в течение двух суток.

Could Dr. Richard take the responsibility of declaring that the epidemic would die out without the imposition of rigorous prophylactic measures?

Решится ли господин Ришар со всей ответственностью утверждать, что эпидемия прекратится сама собой без принятия строгих профилактических мер?

Richard hesitated, then fixed his eyes on Rieux.

Ришар замялся и взглянул на Риэ:

"Please answer me quite frankly. Are you absolutely convinced it's plague?"

- Ответьте мне положа руку на сердце, вы действительно считаете, что это чума?

"You're stating the problem wrongly.

- Вы не так ставите вопрос.

It's not a question of the term I use; it's a question of time."

Дело не в терминах, дело в сроках.

"Your view, I take it," the Prefect put in, "is this. Even if it isn't plague, the prophylactic measures enjoined by law for coping with a state of plague should be put into force immediately?"

- Значит, по вашему мнению, - сказал префект, -чума это, нет ли, все равно следует принять профилактические меры, предписываемые на случай чумных эпидемий.

"If you insist on my having a 'view,' that conveys it accurately enough."

- Если вам необходимо знать мое мнение, считаю, что это так.

The doctors confabulated. Richard was their spokesman:

Врачи посовещались, и Ришар в конце концов заявил:

"It comes to this. We are to take the responsibility of acting as though the epidemic were plague."

- Следовательно, нам придется взять на себя ответственность и действовать так, словно болезнь эта и есть чума.

This way of putting it met with general approval.

Эта формулировка была горячо поддержана всеми присутствующими.

"It doesn't matter to me," Rieux said, "how you phrase it.

- А ваше мнение, дорогой коллега? - спросил Ришар.

My point is that we should not act as if there were no likelihood that half the population would be wiped out; for then it would be."

- Формулировка мне безразлична, - ответил Риэ. -Скажем проще, мы не вправе действовать так, будто половине жителей нашего города не грозит гибель, иначе они и в самом деле погибнут.

Followed by scowls and protestations, Rieux left the committee-room.

Риэ уехал, оставив своих коллег в состоянии раздражения.

Some minutes later, as he was driving down a back street redolent of fried fish and urine, a woman screaming in agony, her groin dripping blood, stretched out her arms toward him.

И вскоре где-то в предместье, пропахшем салом и мочой, истошно вопившая женщина с кровоточащими бубонами в паху повернула к нему свое изглоданное болезнью лицо.

On the day after the committee meeting the fever notched another small advance.

На следующий день после совещания болезнь сделала еще один небольшой скачок.

It even found its way into the papers, but discreetly; only a few brief references to it were made.

Сведения о ней просочились даже в газеты, правда пока еще в форме вполне безобидных намеков.

On the following day, however, Rieux observed that small official notices had been just put up about the town, though in places where they would not attract much attention.

А еще через день Риэ прочитал одно из маленьких беленьких объявлений, которые префектура спешно расклеила в самых укромных уголках города.

It was hard to find in these notices any indication that the authorities were facing the situation squarely.

Из них никак уж нельзя было заключить, что власти отдают себе ясный отчет в серьезности создавшегося положения.

The measures enjoined were far from Draconian and one had the feeling that many concessions had been made to a desire not to alarm the public.

Предлагаемые меры были отнюдь не драконовскими, и создавалось впечатление, будто власти готовы пожертвовать многим, лишь бы не встревожить общественное мнение.

The instructions began with a bald statement that a few cases of a malignant fever had been reported in Oran; it was not possible as yet to say if this fever was contagious.

Во вступительной части распоряжения сообщалось, что в коммуне Оран было зарегистрировано несколько случаев злокачественной лихорадки, но пока еще рано говорить о ее заразности.

The symptoms were not so marked as to be really perturbing and the authorities felt sure they could rely on the townspeople to treat the situation with composure.

Симптомы заболевания недостаточно характерны, дабы вызвать серьезную тревогу, и нет никакого сомнения, что население сумеет сохранить спокойствие.

None the less, guided by a spirit of prudence that all would appreciate, the Prefect was putting into force some precautionary measures.

Тем не менее по вполне понятным соображениям благоразумия префект все же решил принять кое-какие превентивные меры.

If these measures were carefully studied and properly applied, they would obviate any risk of an epidemic.

Эти меры при условии, что они будут правильно поняты и неукоснительно выполняться населением, помогут в корне пресечь угрозу эпидемии.

This being so, the Prefect felt no doubt that everybody in his jurisdiction would wholeheartedly second his personal efforts.

Поэтому префект ни на минуту не сомневается, что среди вверенного ему населения он найдет преданнейших помощников, которые охотно поддержат его личные усилия.

The notice outlined the general program that the authorities had drawn up. It included a systematic extermination of the rat population by injecting poison gas into the sewers, and a strict supervision of the water-supply.

Затем в объявлении приводился список мер, среди коих предусматривалась борьба с грызунами, поставленная на научную ногу: уничтожение крыс с помощью ядовитых газов в водостоках, неусыпный надзор за качеством питьевой воды.

The townspeople were advised to practice extreme cleanliness, and any who found fleas on their person were directed to call at the municipal dispensaries.

Далее гражданам рекомендовалось всячески следить за чистотой, а в конце всем оранцам - разносчикам блох предлагалось явиться в городские диспансеры.

Also heads of households were ordered promptly to report any fever case diagnosed by their doctors and to permit the isolation of sick members of their families in special wards at the hospital.

С другой стороны, родные обязаны немедленно сообщать о всех случаях заболевания, установленного врачами, и не препятствовать изоляции больных в специальных палатах больницы.

These wards, it was explained, were equipped to provide patients with immediate treatment and ensure the maximum prospect of recovery.

Оборудование палат обеспечивает излечение больных в минимальные сроки с максимальными шансами на полное выздоровление.

Some supplementary regulations enjoined compulsory disinfection of the sickroom and of the vehicle in which the patient traveled.

В дополнительных параграфах говорилось об обязательной дезинфекции помещения, где находился больной, а также перевозочных средств.

For the rest, the Prefect confined himself to advising all who had been in contact with the patient to consult the sanitary inspector and strictly to follow his advice.

А во всем прочем власти ограничились тем, что рекомендовали родственникам больных проходить санитарный осмотр.

Dr. Rieux swung round brusquely from the poster and started back to his surgery. Grand, who was awaiting him there, raised his arms dramatically when the doctor entered.

Доктор Риэ резко отвернулся от афишки и направился к себе домой; там его уже ждал Жозеф Гран и, заметив врача, взмахнул руками.

"Yes," Rieux said, "I know. The figures are rising."

- Знаю, знаю, - сказал Риэ, - цифры растут.

On the previous day ten deaths had been reported.

Накануне в городе умерло около десяти больных.

The doctor told Grand that he might be seeing him in the evening, as he had promised to visit Cottard.

Доктор сказал Грану, что, возможно, вечером они увидятся, так как он собирается навестить Коттара.

"An excellent idea," Grand said. "You'll do him good. As a matter of fact, I find him greatly changed."

-Прекрасная мысль,- одобрил Гран.- Ваши визиты явно идут ему на пользу, он кое в чем переменился.

"In what way?"

- В чем же?

"He's become amiable."

- Вежливый стал.

"Wasn't he amiable before?"

- А раньше не был?

Grand seemed at a loss.

Гран замялся.

He couldn't say that Cottard used to be unamiable; the term wouldn't have been correct.

Сказать прямо, что Коттар невежливый, он не мог - выражение казалось ему неточным.

But Cottard was a silent, secretive man, with something about him that made Grand think of a wild boar.

Просто он замкнутый, молчаливый, прямо дикий вепрь какой-то.

His bedroom, meals at a cheap restaurant, some rather mysterious comings and goings-these were the sum of Cottard's days.

Да и вся жизнь Коттара ограничивается сидением у себя в комнате, посещением скромного ресторанчика и какими-то таинственными вылазками.

He described himself as a traveling salesman in wines and spirits.

Официально он числился комиссионером по продаже вин и ликеров.

Now and then he was visited by two or three men, presumably customers.

Время от времени к нему являлись посетители, два-три человека, очевидно, клиенты.

Sometimes in the evening he would go to a movie across the way.

Иногда вечерами ходит в кино напротив их дома.

In this connection Grand mentioned a detail he had noticed-that Cottard seemed to have a preference for gangster films.

Гран заметил даже, что Коттар отдает явное предпочтение гангстерским фильмам.

But the thing that had struck him most about the man was his aloofness, not to say his mistrust of everyone he met.

В любых обстоятельствах комиссионер держался замкнуто и недоверчиво.

And now, so Grand said, there had been a complete change.

Теперь, по словам Грана, все изменилось.

"I don't quite know how to put it, but I must say I've an impression that he is trying to make himself agreeable to all and sundry, to be in everybody's good books.

- Боюсь, я не сумею выразиться точно, но у меня, видите ли, создалось впечатление, будто он хочет примириться, что ли, с людьми, завоевать их симпатию.

Nowadays he often talks to me, he suggests we should go out together, and I can't bring myself to refuse.

Стал со мной заговаривать, как-то даже предложил пойти вместе погулять, и я не сумел отказаться.

What's more, he interests me, and of course I saved his life."

Впрочем, он меня интересует, ведь, в сущности, я спас ему жизнь.

Since his attempt at suicide Cottard had had no more visitors.

После попытки к самоубийству Коттара еще никто не посещал.

In the streets, in shops, he was always trying to strike up friendships.

Он главным образом старался заслужить расположение и соседей, и лавочников.

To the grocer he was all affability; no one could take more pains than he to show his interest in the tobacconist's gossip.

Никогда еще никто так мягко не говорил с бакалейщиками, никогда с таким интересом не выслушивал рассказов хозяйки табачной лавочки.

"This particular tobacconist-a woman, by the way," Grand explained, "is a holy terror. I told Cottard so, but he replied that I was prejudiced and she had plenty of good points, only one had to find them out."

- Кстати, хозяйка эта чистая ехидна, - добавил Гран. - Я сказал об этом Коттару, а он ответил, что я ошибаюсь, что и в ней тоже есть много хорошего, надо только уметь приглядеться.

On two or three occasions Cottard had invited Grand to come with him to the luxury restaurants and caf?s of the town, which he had recently taken to patronizing.

Наконец, раза два-три Коттар водил Грана в самые шикарные рестораны и кафе. Он просто стал их завсегдатаем.

"There's a pleasant atmosphere in them," he explained, "and then one's in good company."

"Там приятно посидеть, - говорил он, - да и общество приличное".

Grand noticed that the staff made much of Cottard and he soon discovered why, when he saw the lavish tips his companion gave.

Гран заметил, что весь обслуживающий персонал относится к Коттару с преувеличенным вниманием, и разгадал причину - комиссионер раздавал непомерно крупные чаевые.

The traveling salesman seemed greatly to appreciate the amiability shown him in return for his largesse.

По всей видимости, Коттар был весьма чувствителен к изъявлениям благодарности со стороны обласканных им официантов.

One day when the head waiter had escorted him to the door and helped him into his overcoat, Cottard said to Grand:

Как-то, когда сам метрдотель проводил их до вестибюля и даже подал ему пальто, Коттар сказал Грану:

"He's a nice fellow, and he'd make a good witness."

- Славный парень и может при случае засвидетельствовать.

"A witness? I don't follow."

- Как засвидетельствовать, что?..

Cottard hesitated before answering.

Коттар замялся.

"Well, he could say I'm not really a bad kind of man."

- Ну... ну что я, скажем, неплохой человек.

But his humor had its ups and downs.

Впрочем, изредка он еще взрывался по-прежнему.

One day when the grocer had shown less affability, he came home in a tearing rage.

Недавно, когда лавочник был с ним не так любезен, как обычно, он вернулся домой, не помня себя от гнева.

"He's siding with the others, the swine!"

- Экая гадина! С другими снюхался, - твердил он.

"With what others?"

- С кем это с другими?

"The whole damned lot of them."

- Да со всеми.

Grand had personally witnessed an odd scene that took place at the tobacconist's.

Гран сам присутствовал при нелепейшей сцене, разыгравшейся в табачной лавочке.

An animated conversation was in progress and the woman behind the counter started airing her views about a murder case that had created some stir in Algiers.

Коттар с хозяйкой вели оживленную беседу, но вдруг она почему-то заговорила об аресте, происшедшем недавно и нашумевшем на весь Алжир.

A young commercial employee had killed an Algerian on a beach.

Речь шла о молодом служащем торговой конторы, который убил на пляже араба.

"I always say," the woman began, "if they clapped all that scum in jail, decent folks could breathe more freely."

- Запрятать бы всю эту шваль за решетку, -сказала хозяйка, - тогда бы честные люди могли хоть свободно вздохнуть...

She was too much startled by Cottard's reaction-he dashed out of the shop without a word of excuse-to continue.

Но фразы своей она кончить не успела, потому что Коттар как оглашенный бросился прочь из лавчонки и даже не извинился.

Grand and the woman gazed after him, dumbfounded.

Гран и хозяйка обомлели от удивления.

Subsequently Grand reported to the doctor other changes in Cottard's character.

Впоследствии Гран счел необходимым сообщить Риэ еще о кое-каких переменах, происшедших с Коттаром.

Cottard had always professed very liberal ideas, as his pet dictum on economic questions,

Тот обычно придерживался весьма либеральных убеждений. Например, любимым его присловьем было:

"Big fish eat little fish," implied.

"Большие всегда пожирают малых".

But now the only Oran newspaper he bought was the conservative organ, and one could hardly help suspecting that he made a point of reading it in public places.

Но с некоторых пор он покупает только самую благомыслящую оранскую газету, и невольно создается впечатление, будто он с неким умыслом садится читать ее в общественных местах.

Somewhat of the same order was a request he made to Grand shortly before he left his sick-bed; Grand mentioned he was going to the post office and Cottard asked him to be kind enough to dispatch a money order for a hundred francs to a sister living at a distance, mentioning that he sent her this sum every month.

Или вот несколько дней назад, уже после выздоровления, он, узнав, что Г ран идет на почту, попросил его перевести сто франков сестре - каждый месяц он переводил ей эту сумму.

Then, just when Grand was leaving the room, he called him back.

Но когда Гран уже собрался уходить, Коттар его окликнул:

"No, send her two hundred francs. That'll be a nice surprise for her.

- Пошлите-ка лучше двести франков, - сказал он, -то-то удивится и обрадуется.

She believes I never give her a thought.

Она небось считает, что я о ней и думать забыл.

But actually I'm devoted to her."

Но на самом деле я к ней очень привязан.

Not long after this he made some curious remarks to Grand in the course of conversation.

Наконец, у них с Граном произошла любопытная беседа.

He had badgered Grand into telling him about the somewhat mysterious "private work" to which Grand gave his evenings.

Коттар, которого уже давно интриговали вечерние занятия Грана, насел на него с вопросами, и тому пришлось дать ответ.

"I know!" Cottard exclaimed. "You're writing a book, aren't you?"

- Значит, вы пишете книгу? - сказал Коттар.

"Something of the kind. But it's not so simple as that."

- Если угодно, да, но это, пожалуй, более сложно!

"Ah!" Cottard sighed. "I only wish I had a knack for writing."

- Ox, - воскликнул Коттар, - как бы мне тоже хотелось заняться писанием!

When Grand showed his surprise, Cottard explained with some embarrassment that being a literary man must make things easier in lots of ways.

Гран не мог скрыть своего удивления, и Коттар смущенно пробормотал, что, мол, с художника все взятки гладки.

"Why?" Grand asked.

- Но почему же? - спросил Гран.

"Why, because an author has more rights than ordinary people, as everybody knows.

- Просто потому, что художнику дано больше прав, чем всем прочим. Каждому это известно.

People will stand much more from him."

Ему все с рук сходит.

"It looks," said Rieux to Grand on the morning when the official notices were posted, "as if this business of the rats had addled his brain, as it has done for so many other people.

- Ну что ж, - сказал Риэ Г рану в то самое утро, когда он впервые прочел объявление префектуры, - эта история с крысами сбила его с толку, как, впрочем, и многих других.

That's all it is. Or perhaps he's scared of the 'fever.'"

А может, он просто боится заразы.

"I doubt it, Doctor. If you want to know my opinion, he-"

- Не думаю, - отозвался Г ран, - и если, доктор, вы хотите знать мое мнение...

He paused; with a machine-gun rattle from its exhaust the "deratization" van was clattering by.

Под окнами, оглушая выхлопами, прошла машина службы дератизации.

Rieux kept silent until it was possible to make himself audible, then asked, without much interest, what Grand's opinion was.

Риэ молчал и, только когда грохот утих вдали, рассеянно спросил Грана, что же он думает о Коттаре. Гран многозначительно поглядел на доктора.

"He's a man with something pretty serious on his conscience," Grand said gravely.

- У этого человека, - проговорил он, - что-то на совести.

The doctor shrugged his shoulders.

Доктор пожал плечами.

As the inspector had said, he'd other fish to fry.

Правильно сказал тогда полицейский комиссар - дел без того хватает.

That afternoon Rieux had another talk with Castel.

К вечеру у Риэ состоялся разговор с Кастелем.

The serum had not yet come.

Сыворотка еще не прибыла.

"In any case," Rieux said, "I wonder if it will be much use. This bacillus is such a queer one."

- Да и поможет ли она? - спросил Риэ. - Бацилла необычная.

"There," Castel said, "I don't agree with you. These little brutes always have an air of originality.

- Ну, знаете, я придерживаюсь иного мнения, -возразил Кастель. - У этих тварей почему-то всегда необычный вид.

But, at bottom, it's always the same thing."

Но в сущности, это одно и то же.

"That's your theory, anyhow.

- Вернее, это ваше предположение.

Actually, of course, we know next to nothing on the subject."

Ведь на самом деле мы ничего толком не знаем.

"I grant you, it's only my theory.

- Понятно, предположение.

Still, in a sense, that goes for everybody."

Но и другие тоже только предполагают.

Throughout the day the doctor was conscious that the slightly dazed feeling that came over him whenever he thought about the plague was growing more pronounced.

В течение всего дня доктор ощущал легкое головокружение, оно охватывало его всякий раз при мысли о чуме.

Finally he realized that he was afraid!

В конце концов он вынужден был признать, что ему страшно.

On two occasions he entered crowded caf?s.

Дважды он заходил в переполненное кафе.

Like Cottard he felt a need for friendly contacts, human warmth.

И он, как Коттар, нуждался в человеческом тепле.

A stupid instinct, Rieux told himself; still, it served to remind him that he'd promised to visit the traveling salesman.

Риэ считал, что это глупо, но именно поэтому вспомнил, что обещал нынче навестить комиссионера.

Cottard was standing beside the dining-table when the doctor entered his room that evening.

Когда вечером доктор вошел к Коттару, тот стоял в столовой около стола.

A detective story lay open on the tablecloth.

На столе лежал раскрытый детективный роман.

But the night was closing in and it would have been difficult to read in the growing darkness.

Между тем уже вечерело и читать в сгущавшейся темноте было трудновато.

Most likely Cottard had been sitting musing in the twilight until he heard the ring at his door.

Вернее всего. Коттар еще за минуту до того сидел у стола и размышлял в наступивших сумерках.

Rieux asked how he was feeling.

Риэ осведомился о его самочувствии.

Cottard sat down and replied rather grumpily that he was feeling tolerably well, adding that he'd feel still better if only he could be sure of being left in peace.

Коттар, усаживаясь, буркнул, что ему лучше и было бы совсем хорошо, если бы им никто не занимался.

Rieux remarked that one couldn't always be alone.

Риэ заметил, что не может человек вечно находиться в одиночестве.

"That's not what I meant.

- Да нет, я не о том.

I was thinking of people who take an interest in you only to make trouble for you."

Я о тех людях, которые занимаются только одним - как бы всем причинить побольше неприятностей.

When Rieux said nothing, he went on:

Риэ промолчал.

"Mind you, that's not my case.

- Заметьте, я не о себе говорю.

Only I've been reading that detective story.

Я вот тут читал роман.

It's about a poor devil who's arrested one fine morning, all of a sudden.

Однажды утром ни с того ни с сего хватают одного бедолагу.

People had been taking an interest in him and he knew nothing about it.

Оказывается, им интересовались, а он и не знал.

They were talking about him in offices, entering his name on card indexes.

Г оворили о нем во всяких бюро, заносили его имя в карточки.

Now, do you think that's fair?

Что ж по-вашему, это справедливо?

Do you think people have a right to treat a man like that?"

Значит, по-вашему, люди имеют право проделывать такое с человеком?

"Well," Rieux said, "that depends. In one sense I agree, nobody has the right.

- Это уж зависит от обстоятельств, - сказал Риэ. -В известном смысле вы правы, не имеют.

But all that's beside the mark.

Но это вопрос второстепенный.

What's important is for you to go out a bit.

Нельзя вечно сидеть взаперти.

It's a mistake staying indoors too much."

Надо почаще выходить.

Cottard seemed vexed and said that on the contrary he was always going out, and, if need arose, all the people in the street could vouch for him.

Коттар, явно нервничая, ответил, что он выходит каждый день и что, если понадобится, весь квартал может за него свидетельствовать.

What's more, he knew lots of people in other parts of the town.

У него даже за пределами их квартала есть знакомые.

"Do you know Monsieur Rigaud, the architect?

- Знаете господина Риго, архитектора?

He's a friend of mine."

Мы с ним приятели.

The room was in almost complete darkness.

В комнате постепенно сгущались сумерки.

Outside, the street was growing noisier and a sort of murmur of relief greeted the moment when all the street-lamps lit up, all together.

Окраинная улица оживала, и там, внизу, глухой возглас облегчения приветствовал свет вдруг вспыхнувших фонарей.

Rieux went out on the balcony, and Cottard followed him.

Риэ вышел на балкон, и Коттар поплелся за ним.

From the outlying districts-as happens every evening in our town-a gentle breeze wafted a murmur of voices, smells of roasting meat, a gay, perfumed tide of freedom sounding on its way, as the streets filled up with noisy young people released from shops and offices.

Со всех окрестных кварталов, как и ежевечерне в нашем городе, легкий ветерок гнал перед собой шорохи, запах жареного мяса, радостный и благоуханный бормот свободы, до краев переполнявший улицу, где весело шумела молодежь.

Nightfall, with its deep, remote baying of unseen ships, the rumor rising from the sea, and the happy tumult of the crowd-that first hour of darkness which in the past had always had a special charm for Rieux-seemed today charged with menace, because of all he knew.

Еще совсем недавно Риэ любил этот милый час - ночную мглу, хриплые крики невидимых отсюда кораблей, гул, идущий от моря, от растекающейся по улицам толпы. Но сегодня, когда он уже знал все, его не покидало гнетущее чувство.

"How about turning on the lights?" he suggested when they went back into the room.

- Может, зажжем свет? - предложил он Коттару.

After this had been done, the little man gazed at him, blinking his eyes.

Вспыхнул электрический свет, и Коттар, ослепленно моргая, взглянул на врача.

"Tell me, Doctor. Suppose I fell ill, would you put me in your ward at the hospital?"

- Скажите, доктор, если я заболею, вы возьмете меня к себе в больницу?

"Why not?"

- Почему бы и нет...

Cottard then inquired if it ever happened that a person in a hospital or a nursing home was arrested.

Тут Коттар спросил, бывают ли такие случаи, чтобы человека, находящегося на излечении в клинике или в больнице, арестовывали.

Rieux said it had been known to happen, but all depended on the invalid's condition.

Риэ ответил, что такое иной раз бывает, но при этом учитывается состояние больного.

"You know, Doctor," Cottard said, "I've confidence in you."

- Я вам доверяю, - сказал Коттар.

Then he asked the doctor if he'd be kind enough to give him a lift, as he was going into town.

Потом он спросил, не может ли доктор довезти его до центра на своей машине...

In the center of the town the streets were already growing less crowded and the lights fewer.

В центре толпа на улицах была уже не такая густая, да и свету поубавилось.

Children were playing in front of the doorways.

Но у подъездов домов еще шумела детвора.

At Cottard's request the doctor stopped his car beside one of the groups of children.

По просьбе Коттара доктор остановил машину около стайки ребятишек.

They were playing hopscotch and making a great deal of noise.

Они с громкими криками играли в классы.

One of them, a boy with sleek, neatly parted hair and a grubby face, stared hard at Rieux with bright, bold eyes.

Один из них, с безупречным пробором в гладко прилизанных волосах, но с чумазой физиономией, вперил в Риэ упорный, смущающий взгляд своих светлых глаз.

The doctor looked away.

Риэ потупился.

Standing on the sidewalk Cottard shook his head.

Коттар вышел из машины и, стоя на обочине тротуара, пожал доктору руку.

He then said in a hoarse, rather labored voice, casting uneasy glances over his shoulder:

Он заговорил хриплым, сдавленным голосом. При разговоре он то и дело оглядывался.

"Everybody's talking about an epidemic.

- Вот люди болтают об эпидемии.

Is there anything in it, Doctor?"

Это правда, доктор?

"People always talk," Rieux replied. "That's only to be expected."

- Люди всегда болтают, оно и понятно, - отозвался доктор.

"You're right.

- Вы правы.

And if we have ten deaths they'll think it's the end of the world.

Самое большее помрет десяток-другой, подумаешь, невидаль!

But it's not that we need here."

Нет, нам не это нужно.

The engine was ticking over.

Мотор приглушенно взревел.

Rieux had his hand on the clutch.

Риэ держал ладонь на рукоятке переключения скоростей.

But he was looking again at the boy who was still watching him with an oddly grave intentness.

А сам снова взглянул на мальчика, который по-прежнему рассматривал его степенно и важно.

Suddenly, unexpectedly, the child smiled, showing all his teeth.

И вдруг, без всякого перехода, мальчик улыбнулся ему во весь рот.

"Yes? And what do we need here?" Rieux asked, returning the child's smile.

- А что, по-вашему, нам нужно? - спросил доктор, улыбаясь в ответ.

Abruptly Cottard gripped the door of the car and, as he turned to go, almost shouted in a rageful, passionate voice:

Коттар вдруг ухватился за дверцу машины и, прежде чем уйти, крикнул злобным голосом, в котором дрожали слезы:

"An earthquake!

- Землетрясение, вот что!

A big one!"

Да посильнее.

There was no earthquake, and the whole of the following day was spent, so far as Rieux was concerned, in long drives to every corner of the town, in parleyings with the families of the sick and arguments with the invalids themselves.

Однако назавтра никакого землетрясения не произошло, и Риэ провел весь день в бесконечных разъездах по городу, в переговорах с родными пациентов и спорах с самими пациентами.

Never had Rieux known his profession to weigh on him so heavily.

Никогда еще профессия врача не казалась Риэ столь тяжкой.

Hitherto his patients had helped to lighten his task; they gladly put themselves into his hands.

До сих пор получалось так, что сами больные облегчали его задачу, полностью ему вверялись.

For the first time the doctor felt they were keeping aloof, wrapping themselves up in their malady with a sort of bemused hostility.

А сейчас, впервые в своей практике, доктор наталкивался на непонятную замкнутость пациентов, словно бы забившихся в самую глубину своего недуга и глядевших на него с недоверием и удивлением.

It was a struggle to which he wasn't yet accustomed.

Начиналась борьба, к которой он еще не привык.

And when, at ten that evening, he parked his car outside the home of his old asthma patient-his last visit of the day-it was an effort for Rieux to drag himself from his seat.

И когда около десяти вечера машина остановилась перед домом старика астматика - визит к нему Риэ отложил напоследок, - он с трудом поднялся с сиденья.

For some moments he lingered, gazing up the dark street, watching the stars appear and disappear in the blackness of the sky.

Он медлил, вглядываясь в темную улицу, черное небо, на котором то вспыхивали, то гасли звезды.

When Rieux entered the room, the old man was sitting up in bed, at his usual occupation, counting out dried peas from one pan to another.

Старик астматик ждал его, сидя на постели. Дышал он полегче и, как обычно, считал горошины, перекладывая их из одной кастрюли в другую.

On seeing his visitor, he looked up, beaming with delight.

На доктора он взглянул даже весело:

"Well, Doctor? It's cholera, isn't it?"

- Значит, доктор, холера началась?

"Where on earth did you get that idea from?"

- Откуда вы взяли?

"It's in the paper, and the radio said it, too."

- В газете прочел, да и по радио тоже объявляли.

"No, it's not cholera."

- Нет, это не холера.

"Anyhow," the old man chuckled excitedly, "the big bugs are laying it on thick. Got the jitters, haven't they?"

- Опять наши умники все раздули, - возбужденно отозвался старик.

"Don't you believe a word of it," the doctor said.

- А вы не верьте, - посоветовал доктор.

He had examined the old man and now was sitting in the middle of the dingy little dining-room.

Он уже осмотрел больного и сидел теперь посреди этой жалко обставленной столовой.

Yes, despite what he had said, he was afraid.

Да, ему было страшно.

He knew that in this suburb alone eight or ten unhappy people, cowering over their buboes, would be awaiting his visit next morning.

Он знал, что вот здесь, в пригороде, его будут ждать завтра утром с десяток больных, не отрывающих глаз от своих бубонов.

In only two or three cases had incision of the buboes caused any improvement.

Только в двух-трех случаях рассечение бубонов принесло положительные результаты.

For most of them it would mean going to the hospital, and he knew how poor people feel about hospitals.

Но для большинства больных единственная перспектива - больница, а он, врач, знал, что такое больница в представлении бедноты.

"I don't want them trying their experiments on him," had said the wife of one of his patients.

"Не желаю, чтобы они на нем опыты делали", -заявила ему жена одного больного.

But he wouldn't be experimented on; he would die, that was all.

Никаких опытов они на нем делать не будут, он умрет, и все.

That the regulations now in force were inadequate was lamentably clear.

Принятые меры недостаточны, это более чем очевидно.

As for the "specially equipped" wards, he knew what they amounted to: two outbuildings from which the other patients had been hastily evacuated, whose windows had been hermetically sealed, and round which a sanitary cordon had been set.

А что такое "специально оборудованные палаты", кто-кто, а Риэ знал отлично: два корпуса наспех освободят от незаразных больных, окна законопатят, вокруг поставят санитарный кордон.

The only hope was that the outbreak would die a natural death; it certainly wouldn't be arrested by the measures the authorities had so far devised.

Если эпидемия не угаснет стихийно, ее не одолеть административными мерами такого порядка.

Nevertheless, that night the official communiqu? was still optimistic.

Однако вечерние официальные сообщения были все еще полны оптимизма.

On the following day Ransdoc announced that the rules laid down by the local administration had won general approval and already thirty sick persons had reported.

Наутро агентство Инфдок объявило, что распоряжение префектуры было встречено населением весьма благожелательно и что уже сообщено о тридцати случаях заболевания.

Castel rang up Rieux.

Кастель позвонил Риэ:

"How many beds are there in the special wards?"

- Сколько коек в корпусах?

"Eighty."

- Восемьдесят.

"Surely there are far more than thirty cases in the town?"

- А в городе, надо полагать, больше тридцати больных?

"Don't forget there are two sorts of cases: those who take fright, and those-they're the majority-who don't have time to do so."

- Да, многие напуганы, а о других, их, верно, гораздо больше, просто еще не успели сообщить.

"I see. Are they checking up on the burials?"

- А погребение не контролируется?

"No.

- Нет.

I told Richard over the phone that energetic measures were needed, not just words; we'd got to set up a real barrier against the disease, otherwise we might just as well do nothing."

Я звонил Ришару, сказал, что необходимо принять строжайшие меры, а не отыгрываться пустыми фразами и что необходимо воздвигнуть против эпидемии настоящий барьер или вообще тогда уж лучше ничего не делать.

"Yes? And what did he say?"

- Ну и что?

"Nothing doing. He hadn't the powers.

- Он не имеет соответствующих полномочий.

In my opinion, it's going to get worse."

А по моему мнению, болезнь будет прогрессировать.

That was so. Within three days both wards were full.

И в самом деле, уже через три дня оба корпуса были забиты больными.

According to Richard, there was talk of requisitioning a school and opening an auxiliary hospital.

По сведениям Ришара, собирались закрыть школу и устроить в ней вспомогательный лазарет.

Meanwhile Rieux continued incising buboes and waiting for the anti-plague serum.

Риэ ждал сыворотки и тем временем вскрывал бубоны.

Castel went back to his old books and spent long hours in the public library.

Кастель вытащил на свет божий все свои старые книги и часами сидел в библиотеке.

"Those rats died of plague," was his conclusion, "or of something extremely like it. And they've loosed on the town tens of thousands of fleas, which will spread the infection in geometrical progression unless it's checked in time."

- Крысы дохли от чумы или от какой-то другой болезни, весьма с ней схожей, - пришел он к выводу. - Они распустили блох, десятки тысяч блох, которые, если не принять вовремя мер, будут разносить заразу в геометрической прогрессии.

Rieux said nothing.

Риэ молчал.

About this time the weather appeared set fair, and the sun had drawn up the last puddles left by the recent rain.

В эти дни погода, по-видимому, установилась. Солнце выпило последние лужи, стоявшие после недавних ливней.

There was a serene blue sky flooded with golden light each morning, with sometimes a drone of planes in the rising heat-all seemed well with the world.

Все располагало к безмятежности - и великолепная голубизна неба, откуда лился желтый свет, и гудение самолетов среди нарождающейся жары.

And yet within four days the fever had made four startling strides: sixteen deaths, twenty-four, twenty-eight, and thirty-two.

А тем временем за последние четыре дня болезнь сделала четыре гигантских скачка: шестнадцать смертных случаев, двадцать четыре, двадцать восемь и тридцать два.

On the fourth day the opening of the auxiliary hospital in the premises of a primary school was officially announced.

На четвертый день было объявлено об открытии вспомогательного лазарета в помещении детского сада.

The local population, who so far had made a point of masking their anxiety by facetious comments, now seemed tongue-tied and went their ways with gloomy faces.

Наши сограждане, которые раньше старались скрыть свою тревогу под веселой шуткой, ходили теперь пришибленные, как-то сразу примолкли.

Rieux decided to ring up the Prefect.

Риэ решился позвонить префекту.

"The regulations don't go anywhere near far enough."

- Принятые меры недостаточны.

"Yes," the Prefect replied. "I've seen the statistics and, as you say, they're most perturbing."

- Мне дали цифры, - сказал префект, - они и в самом деле тревожные.

"They're more than perturbing; they're conclusive."

- Они более чем тревожны, они не оставляют сомнения.

"I'll ask government for orders."

- Запрошу приказа у генерал-губернатора.

When Rieux next met Castel, the Prefect's remark was still rankling.

Риэ тут же позвонил Кастелю.

"Orders!" he said scornfully.

- Приказы!

"When what's needed is imagination."

Тут не приказы нужны, а воображение!

"Any news of the serum?"

- Что слышно насчет сыворотки?

"It'll come this week."

- Прибудет на той неделе.

The Prefect sent instructions to Rieux, through Richard, asking him to draw up a minute to be transmitted for orders to the central administration of the colony.

Через посредство доктора Ришара префектура попросила Риэ составить доклад, который намеревались переслать в столицу колонии, чтобы затребовать распоряжений.

Rieux included in it a clinical diagnosis and statistics of the epidemic.

Риэ привел в докладе цифры, а также клиническое описание болезни.

On that day forty deaths were reported.

В тот же день было зарегистрировано около сорока смертных случаев.

The Prefect took the responsibility, as he put it, of tightening up the new regulations.

Префект на свой, как он выражался, риск решил со следующего же дня ввести более строгие меры.

Compulsory declaration of all cases of fever and their isolation were to be strictly enforced.

По-прежнему горожанам вменялось в обязанность заявлять о всех случаях заболевания, а больные в обязательном порядке подлежали изоляции.

The residences of sick people were to be shut up and disinfected; persons living in the same house were to go into quarantine; burials were to be supervised by the local authorities-in a manner which will be described later on.

Дома, где обнаруживались больные, предписывалось очистить и продезинфицировать; люди, находившиеся в контакте с больными, обязаны были пройти карантин; похоронами займутся городские власти, согласно особым указаниям префектуры.

Next day the serum arrived by plane.

А еще через день самолетом прибыла сыворотка.

There was enough for immediate requirements, but not enough if the epidemic were to spread.

Для лечения заболевших ее хватало. Но если эпидемии суждено распространиться, ее явно не хватит.

In reply to his telegram Rieux was informed that the emergency reserve stock was exhausted, but that a new supply was in preparation.

На телеграфный запрос доктору Риэ ответили, что запасы сыворотки кончились и что приступили к изготовлению новой партии.

Meanwhile, from all the outlying districts, spring was making its progress into the town.

А тем временем из всех предместий на рынки пришла весна.

Thousands of roses wilted in the flower-vender s' baskets in the marketplaces and along the streets, and the air was heavy with their cloying perfume.

Тысячи роз увядали в корзинах, расставленных вдоль тротуаров, и над всем городом веял леденцовый запах цветов.

Outwardly, indeed, this spring was like any other.

Внешне ничего словно бы не изменилось.

The streetcars were always packed at the rush hours, empty and untidy during the rest of the day.

По-прежнему в часы пик трамваи были набиты битком, а днем ходили пустые и грязные.

Tarrou watched the little man, and the little old man spat on the cats.

Тарру по-прежнему вел наблюдение над старичком, и по-прежнему старичок плевал в кошек.

Grand hurried home every evening to his mysterious literary activities.

Как и всегда, Гран вечерами спешил домой к своим загадочным трудам.

Cottard went his usual desultory ways, and M. Othon, the magistrate, continued to parade his menagerie.

Коттар кружил по городу, а господин Отон, следователь, дрессировал свой домашний зверинец.

The old Spaniard decanted his dried peas from pan to pan, and sometimes you encountered Rambert, the journalist, looking interested as ever in all he saw.

Старик астматик, как обычно, перекладывал свой горошек, и изредка на улицах встречали журналиста Рамбера, спокойно и с любопытством озиравшегося по сторонам.

In the evening the usual crowd thronged the streets and the lines lengthened outside the picture-houses.

Вечерами все та же толпа высыпала на тротуары, и перед кинотеатрами выстраивались очереди.

Moreover, the epidemic seemed to be on the wane; on some days only ten or so deaths were notified.

Впрочем, эпидемия, казалось, отступила, за последние дни насчитывалось только с десяток смертных случаев.

Then, all of a sudden, the figure shot up again, vertically.

Потом вдруг кривая смертности резко пошла вверх.

On the day when the death-roll touched thirty, Dr. Rieux read an official telegram that the Prefect had just handed him, remarking:

В тот день, когда снова было зарегистрировано тридцать смертей, Бернар Риэ перечитывал официальную депешу, лично врученную ему префектом со словами:

"So they've got alarmed at last."

"Перетрусили".

The telegram ran: Proclaim a state of plague stop close the town.

Депеша гласила: "Официально объявить о чумной эпидемии. Город считать закрытым".

PART TWO

Часть вторая

From now on, it can be said that plague was the concern of all of us.

Можно смело сказать, что именно с этого момента чума стала нашим общим делом.

Hitherto, surprised as he may have been by the strange things happening around him, each individual citizen had gone about his business as usual, so far as this was possible.

До этого каждый из наших сограждан, несмотря на тревогу и недоумение, порожденные этими из ряда вон выходящими событиями, продолжал как мог заниматься своими делами, оставаясь на своем прежнем месте.

And no doubt he would have continued doing so.

И разумеется, так оно и должно было идти дальше.

But once the town gates were shut, every one of us realized that all, the narrator included, were, so to speak, in the same boat, and each would have to adapt himself to the new conditions of life.

Но как только ворота города захлопнулись, все жители, вдруг и все разом, обнаружили, и сам рассказчик в том числе, что угодили в одну и ту же западню и что придется как-то к ней приспосабливаться.

Thus, for example, a feeling normally as individual as the ache of separation from those one loves suddenly became a feeling in which all shared alike and-together with fear-the greatest affliction of the long period of exile that lay ahead.

Вообразите себе, к примеру, что даже такое глубоко личное чувство, как разлука с любимым существом, неожиданно с первых же недель стало всеобщим, всенародным чувством и наряду с чувством страха сделалось главным терзанием этой долгосрочной ссылки.

One of the most striking consequences of the closing of the gates was, in fact, this sudden deprivation befalling people who were completely unprepared for it.

И действительно, одним из наиболее примечательных последствий объявления нашего города закрытым было это внезапное разъединение существ, отнюдь к разлуке не подготовленных.

Mothers and children, lovers, husbands and wives, who had a few days previously taken it for granted that their parting would be a short one, who had kissed one another good-by on the platform and exchanged a few trivial remarks, sure as they were of seeing one another again after a few days or, at most, a few weeks, duped by our blind human faith in the near future and little if at all diverted from their normal interests by this leave-taking-all these people found themselves, without the least warning, hopelessly cut off, prevented from seeing one another again, or even communicating with one another.

Матери и дети, мужья и жены, любовники, которые совсем недавно полагали, что расстаются со своими близкими на короткий срок, обменивались на перроне нашего вокзала прощальными поцелуями, обычными при отъездах советами, будучи в полной уверенности, что увидятся через несколько дней или же несколько недель, погрязшие в глупейшем человеческом легковерии, не считавшие нужным из-за обычного отъезда пренебречь будничными заботами, - внезапно все они осознали, что разлучены бесповоротно, что им заказано соединиться или сообщаться.

For actually the closing of the gates took place some hours before the official order was made known to the public, and, naturally enough, it was impossible to take individual cases of hardship into account.

Ибо фактически город был закрыт за несколько часов до того, как опубликовали приказ префекта, и, естественно, нельзя было принимать в расчет каждый частный случай.

It might indeed be said that the first effect of this brutal visitation was to compel our townspeople to act as if they had no feelings as individuals.

Можно даже сказать, что первым следствием внезапного вторжения эпидемии стало то, что наши сограждане вынуждены были действовать так, словно они лишены всех личных чувств.

During the first part of the day on which the prohibition to leave the town came into force the Prefect's office was besieged by a crowd of applicants advancing pleas of equal cogency but equally impossible to take into consideration.

В первые же часы, когда приказ вошел в силу, префектуру буквально осадила целая толпа просителей, и кто по телефону, кто через служащих выдвигал равно уважительные причины, но вместе с тем равно не подлежащие рассмотрению.

Indeed, it needed several days for us to realize that we were completely cornered; that words like "special arrangements," "favor," and "priority" had lost all effective meaning.

По правде говоря, только через много дней мы отдали себе отчет в том, что в нашем положении отпадают всяческие компромиссы и что такие слова, как "договориться", "в порядке исключения", "одолжение", уже потеряли всякий смысл.

Even the small satisfaction of writing letters was denied us.

Нам было отказано даже в таком невинном удовольствии, как переписка.

It came to this: not only had the town ceased to be in touch with the rest of the world by normal means of communication, but also-according to a second notification-all correspondence was forbidden, to obviate the risk of letters' carrying infection outside the town.

С одной стороны, наш город и на самом деле уже не был связан с остальной страной обычными средствами сообщения, а с другой - еще один приказ категорически запрещал любой вид корреспонденции ввиду того, что письма могли стать разносчиками инфекции.

In the early days a favored few managed to persuade the sentries at the gates to allow them to get messages through to the outside world.

Поначалу кое-кто из привилегированных лиц еще как-то ухитрялся сговариваться с солдатами кордона, и те брались переправить врученные им послания.

But that was only at the beginning of the epidemic, when the sentries found it natural to obey their feelings of humanity.

Однако это имело место лишь в самом начале эпидемии, когда стража еще позволяла себе поддаваться естественному голосу жалости.

Later on, when these same sentries had had the gravity of the situation drummed into them, they flatly refused to take responsibilities whose possible after-effects they could not foresee.

Но через некоторое время, когда тем же самым стражам разъяснили всю серьезность положения, они наотрез отказывались брать на себя ответственность, так как не могли предвидеть всех последствий своего попустительства.

At first, telephone calls to other towns were allowed, but this led to such crowding of the telephone booths and delays on the lines that for some days they also were prohibited, and thereafter limited to what were called "urgent cases," such as deaths, marriages, and births.

Сначала междугородные разговоры были разрешены, но из-за перегрузки телефонных линий и толчеи в переговорных кабинках они в течение нескольких дней были полностью запрещены, потом стали делать исключения в "особых случаях", например, сообщений о смерти, рождении, свадьбе.

So we had to fall back on telegrams.

Нашим единственным прибежищем остался, таким образом, телеграф.

People linked together by friendship, affection, or physical love found themselves reduced to hunting for tokens of their past communion within the compass of a ten-word telegram.

Люди, связанные между собой узами духовными, сердечными и родственными, вынуждены были искать знаков выражения своей прежней близости в простой депеше, в крупных буквах лаконичного телеграфного текста.

And since, in practice, the phrases one can use in a telegram are quickly exhausted, long lives passed side by side, or passionate yearnings, soon declined to the exchange of such trite formulas as:

И так как любые штампы, употребляемые при составлении телеграмм, не могут не иссякнуть, все - и долгая совместная жизнь, и мучительная страсть вскоре свелось к периодическому обмену готовыми штампами:

"Am well.

"Все благополучно.

Always thinking of you.

Думаю о тебе.

Love."

Целую".

Some few of us, however, persisted in writing letters and gave much time to hatching plans for corresponding with the outside world; but almost always these plans came to nothing.

Однако некоторые из нас не сдавались, упорно продолжали писать, денно и нощно изобретали всевозможные хитроумные махинации, чтобы как-то связаться с внешним миром, но их планы кончались ничем.

Even on the rare occasions when they succeeded, we could not know this, since we received no answer.

Если даже кое-какие из задуманных нами комбинаций случайно удавались, мы все равно ничего об этом не знали, так как не получали ответа.

For weeks on end we were reduced to starting the same letter over and over again recopying the same scraps of news and the same personal appeals, with the result that after a certain time the living words, into which we had as it were transfused our hearts' blood, were drained of any meaning.

Поэтому-то в течение многих недель мы вынуждены были вновь и вновь садиться все за одно и то же письмо, сообщать все те же сведения, все так же взывать об ответе, так что через некоторое время слова, которые вначале писались кровью сердца, лишались всякого смысла.

Thereafter we went on copying them mechanically, trying, through the dead phrases, to convey some notion of our ordeal.

Мы переписывали письмо уже машинально, стараясь с помощью этих мертвых фраз подать хоть какой-то знак о нашей трудной жизни.

And in the long run, to these sterile, reiterated monologues, these futile colloquies with a blank wall, even the banal formulas of a telegram came to seem preferable.

Так что в конце концов мы предпочли этому упрямому и бесплодному монологу, этой выхолощенной беседе с глухой стеной условные символы телеграфных призывов.

Also, after some days-when it was clear that no one had the least hope of being able to leave our town-inquiries began to be made whether the return of people who had gone away before the outbreak would be permitted.

Впрочем, через несколько дней, когда уже стало ясно, что никому не удастся выбраться за пределы города, кто-то предложил обратиться к властям с запросом, могут ли вернуться обратно выехавшие из Орана до начала эпидемии.

After some days' consideration of the matter the authorities replied affirmatively.

После нескольких дней раздумья префектура ответила утвердительно.

They pointed out, however, that in no case would persons who returned be allowed to leave the town again; once here, they would have to stay, whatever happened.

Но она уточнила, что вернувшиеся обратно ни в коем случае не смогут вновь покинуть город и ежели они вольны вернуться к нам, то не вольны снова уехать.

Some families-actually very few-refused to take the position seriously and in their eagerness to have the absent members of the family with them again, cast prudence to the winds and wired to them to take this opportunity of returning.

И даже тогда кое-кто из наших сограждан, впрочем, таких было мало, отнесся к создавшейся ситуации чересчур легкомысленно и, откинув благоразумие ради желания повидаться с родными, предложил этим последним воспользоваться предоставившейся возможностью.

But very soon those who were prisoners of the plague realized the terrible danger to which this would expose their relatives, and sadly resigned themselves to their absence.

Но очень скоро узники чумы доняли, какой опасности они подвергают своих близких, и подчинились необходимости страдать в разлуке.

At the height of the epidemic we saw only one case in which natural emotions overcame the fear of death in a particularly painful form.

В самый разгар этого ужасного мора мы были свидетелями лишь одного случая, когда человеческие чувства оказались сильнее страха перед мучительной смертью.

It was not, as might be expected, the case of two young people, whose passion made them yearn for each other's nearness at whatever cost of pain.

И вопреки ожиданиям это были вовсе не влюбленные, те, что, забыв о самых страшных страданиях, рвутся друг к другу, одержимые любовью.

The two were old Dr. Castel and his wife, and they had been married for very many years.

А были это супруги Кастель, состоявшие в браке уже долгие годы.

Mme. Castel had gone on a visit to a neighboring town some days before the epidemic started.

За несколько дней до эпидемии госпожа Кастель уехала в соседний город.

They weren't one of those exemplary married couples of the Darby-and-Joan pattern; on the contrary, the narrator has grounds for saying that, in all probability, neither partner felt quite sure the marriage was all that could have been desired.

Да и брак их никогда не являл миру примера образцового супружеского счастья, и рассказчик с полным правом может сказать, что каждый из них до сих пор был не слишком уверен, что счастлив в супружеской жизни.

But this ruthless, protracted separation enabled them to realize that they could not live apart, and in the sudden glow of this discovery the risk of plague seemed insignificant.

Но эта грубо навязанная, затянувшаяся разлука со всей очевидностью показала им, что они не могут жить вдали друг от друга, и в свете этой неожиданно прояснившейся истины чума выглядела сущим пустяком.

That was an exception.

Но их случай был исключением.

For most people it was obvious that the separation must last until the end of the epidemic.

Для большинства разлука, очевидно, должна была кончиться только вместе с эпидемией.

And for every one of us the ruling emotion of his life-which he had imagined he knew through and through (the people of Oran, as has been said, have simple passions)-took on a new aspect.

И для всех нас чувство, проходившее красной нитью через всю нашу жизнь и, по видимости, столь хорошо нам знакомое (мы уже говорили, что страсти у наших сограждан самые несложные), оборачивалось новым своим ликом.

Husbands who had had complete faith in their wives found, to their surprise, that they were jealous; and lovers had the same experience.

Мужья и любовники, которые свято верили своим подругам, вдруг обнаружили, что способны на ревность.

Men who had pictured themselves as Don Juans became models of fidelity.

Мужчины, считавшие себя легкомысленными в любовных делах, вдруг обрели постоянство.

Sons who had lived beside their mothers hardly giving them a glance fell to picturing with poignant regret each wrinkle in the absent face that memory cast upon the screen.

Сын, почти не замечавший жившую с ним рядом мать, теперь с тревогой и сожалением мысленно вглядывался в каждую морщинку материнского лица, не выходившего из памяти.

This drastic, clean-cut deprivation and our complete ignorance of what the future held in store had taken us unawares; we were unable to react against the mute appeal of presences, still so near and already so far, which haunted us daylong.

Эта грубая разлука, разлука без единой лазейки, без реально представимого будущего повергла нас в растерянность, лишила способности бороться с воспоминаниями о таком еще близком, но уже таком далеком видении, и воспоминания эти наполняли теперь все наши дни.

In fact, our suffering was twofold; our own to start with, and then the imagined suffering of the absent one, son, mother, wife, or mistress.

В сущности, мы мучились дважды - нашей собственной мукой и затем еще той, которой в нашем воображении мучились отсутствующие -сын, жена или возлюбленная.

Under other circumstances our townsfolk would probably have found an outlet in increased activity, a more sociable life.

Впрочем, при иных обстоятельствах наши сограждане сумели бы найти какой-то выход, могли бы, скажем, вести более деятельный и открытый образ жизни.

But the plague forced inactivity on them, limiting their movements to the same dull round inside the town, and throwing them, day after day, on the illusive solace of their memories.

Но беда в том, что чума обрекала их на ничегонеделание и приходилось день за днем кружить по безотрадно унылому городу, предаваясь разочаровывающей игре воспоминаний.

For in their aimless walks they kept on coming back to the same streets and usually, owing to the smallness of the town, these were streets in which, in happier days, they had walked with those who now were absent.

Ибо в своих бесцельных блужданиях мы вынуждены были бродить по одним и тем же дорогам, а, так как наш городок невелик, дороги эти оказывались в большинстве случаев как раз теми самыми, по которым мы ходили в лучшие времена с теми, с отсутствующими.

Thus the first thing that plague brought to our town was exile.

Итак, первое, что принесла нашим согражданам чума, было заточение.

And the narrator is convinced that he can set down here, as holding good for all, the feeling he personally had and to which many of his friends confessed.

И рассказчик считает себя вправе от имени всех описать здесь то, что испытал тогда он сам, коль скоро он испытывал это одновременно с большинством своих сограждан.

It was undoubtedly the feeling of exile-that sensation of a void within which never left us, that irrational longing to hark back to the past or else to speed up the march of time, and those keen shafts of memory that stung like fire.

Ибо именно чувством изгнанника следует назвать то состояние незаполненности, в каком мы постоянно пребывали, то отчетливо ощущаемое, безрассудное желание повернуть время вспять или, наоборот, ускорить его бег, все эти обжигающие стрелы воспоминаний.

Sometimes we toyed with our imagination, composing ourselves to wait for a ring at the bell announcing somebody's return, or for the sound of a familiar footstep on the stairs; but, though we might deliberately stay at home at the hour when a traveler coming by the evening train would normally have arrived, and though we might contrive to forget for the moment that no trains were running, that game of make-believe, for obvious reasons, could not last.

И если иной раз мы давали волю воображению и тешили себя ожиданием звонка у входной двери, возвещающего о возвращении, или знакомых шагов на лестнице, если в такие минуты мы готовы были забыть, что поезда уже не ходят, старались поскорее справиться с делами, очутиться дома в тот час, в какой обычно пассажир, прибывший с вечерним экспрессом, уже добирался до нашего квартала, - все это была игра, и она не могла длиться долго.

Always a moment came when we had to face the fact that no trains were coming in.

Неизбежно наступала минута, когда мы ясно осознавали, что поезд не придет.

And then we realized that the separation was destined to continue, we had no choice but to come to terms with the days ahead.

И тогда мы понимали, что нашей разлуке суждено длиться и длиться, что нам следует попробовать приспособиться к настоящему.

In short, we returned to our prison-house, we had nothing left us but the past, and even if some were tempted to live in the future, they had speedily to abandon the idea-anyhow, as soon as could be-once they felt the wounds that the imagination inflicts on those who yield themselves to it.

И, поняв, мы окончательно убеждались, что, в сущности, мы самые обыкновенные узники и одно лишь нам оставалось - прошлое, и если кто-нибудь из нас пытался жить будущим, то такой смельчак спешил отказаться от своих попыток, в той мере, конечно, в какой это удавалось, до того мучительно ранило его воображение, неизбежно ранящее всех, кто доверяется ему.

It is noteworthy that our townspeople very quickly desisted, even in public, from a habit one might have expected them to form-that of trying to figure out the probable duration of their exile.

В частности, все наши сограждане очень быстро отказались от появившейся было у них привычки подсчитывать даже на людях предполагаемые сроки разлуки.

The reason was this: when the most pessimistic had fixed it at, say, six months; when they had drunk in advance the dregs of bitterness of those six black months, and painfully screwed up their courage to the sticking-place, straining all their remaining energy to endure valiantly the long ordeal of all those weeks and days-when they had done this, some friend they met, an article in a newspaper, a vague suspicion, or a flash of foresight would suggest that, after all, there was no reason why the epidemic shouldn't last more than six months; why not a year, or even more?

Почему? Если самые заядлые пессимисты определяли этот срок, скажем, в полгода, если они уже заранее вкусили горечь грядущих месяцев, если они ценою огромных усилий старались поднять свое мужество до уровня выпавшего на их долю испытания, крепились из последних сил, лишь бы не падать духом, лишь бы удержаться на высоте этих страданий, растянутых на многие месяцы, то иной раз встреча с приятелем, заметка в газете, мимолетное подозрение или внезапное прозрение приводили их к мысли, что нет, в сущности, никаких оснований надеяться, что эпидемия затихнет именно через полгода - а почему бы и не через год или еще позже.

At such moments the collapse of their courage, willpower, and endurance was so abrupt that they felt they could never drag themselves out of the pit of despond into which they had fallen.

В такие минуты полный крах их мужества, воли и терпения бывал столь внезапен и резок, что, казалось, никогда им не выбраться из ямы, куда они рухнули.

Therefore they forced themselves never to think about the problematic day of escape, to cease looking to the future, and always to keep, so to speak, their eyes fixed on the ground at their feet.

Поэтому-то они принуждали себя ни при каких обстоятельствах не думать о сроках освобождения, не обращать свой взгляд к будущему и жить с опущенными, если так можно выразиться, глазами.

But, naturally enough, this prudence, this habit of feinting with their predicament and refusing to put up a fight, was ill rewarded.

Но, естественно, эти благие порывы, это старание обмануть боль - спрятать шпагу в ножны, чтобы отказаться от боя, - все это вознаграждалось весьма и весьма скудно.

For, while averting that revulsion which they found so unbearable, they also deprived themselves of those redeeming moments, frequent enough when all is told, when by conjuring up pictures of a reunion to be, they could forget about the plague.

И если им удавалось избежать окончательного краха, а они любой ценой хотели его предотвратить, они тем самым лишали себя минут, и нередких, когда картины близкого воссоединения с любимым существом заставляют забыть о чуме.

Thus, in a middle course between these heights and depths, they drifted through life rather than lived, the prey of aimless days and sterile memories, like wandering shadows that could have acquired substance only by consenting to root themselves in the solid earth of their distress.

И, застряв где-то на полпути между этой бездной и этими горними вершинами, они не жили, их несло волною вырвавшихся из повиновения дней и бесплодных воспоминаний - они, беспокойные, блуждающие тени, которые могли обрести плоть и кровь, лишь добровольно укоренившись в земле своих скорбей.

Thus, too, they came to know the incorrigible sorrow of all prisoners and exiles, which is to live in company with a memory that serves no purpose.

Таким образом, они испытывали исконную муку всех заключенных и всех изгнанников, а мука эта вот что такое - жить памятью, когда память уже ни на что не нужна.

Even the past, of which they thought incessantly, had a savor only of regret.

Само прошлое, о котором они думали не переставая, и то приобретало привкус сожаления.

For they would have wished to add to it all that they regretted having left undone, while they might yet have done it, with the man or woman whose return they now awaited; just as in all the activities, even the relatively happy ones, of their life as prisoners they kept vainly trying to include the absent one. And thus there was always something missing in their lives.

Им хотелось бы присовокупить к этому прошлому все, что, к величайшему своему огорчению, они не успели сделать, перечувствовать, когда еще могли, вместе с тою или с тем, кого они теперь ждали, и совершенно так же ко всем обстоятельствам, даже относительно благополучным, их теперешней жизни узников они постоянно примешивали отсутствующих, и то, как они жили ныне, не могло их удовлетворить.

Hostile to the past, impatient of the present, and cheated of the future, we were much like those whom men's justice, or hatred, forces to live behind prison bars.

Нетерпеливо подгонявшие настоящее, враждебно косящиеся на прошлое, лишенные будущего, мы были подобны тем, кого людское правосудие или людская злоба держат за решеткой.

Thus the only way of escaping from that intolerable leisure was to set the trains running again in one's imagination and in filling the silence with the fancied tinkle of a doorbell, in practice obstinately mute.

Короче, единственным средством избежать эти непереносимо затянувшиеся каникулы было вновь пустить, одною силою воображения, поезда по рельсам и заполнить пустые часы ожиданием, когда же затренькает звонок у входной двери, впрочем, упорно молчавший.

Still, if it was an exile, it was, for most of us, exile in one's own home.

Но если это и была ссылка, то в большинстве случаев мы были ссыльными у себя дома.

And though the narrator experienced only the common form of exile, he cannot forget the case of those who, like Rambert the journalist and a good many others, had to endure an aggravated deprivation, since, being travelers caught by the plague and forced to stay where they were, they were cut off both from the person with whom they wanted to be and from their homes as well.

И хотя рассказчик знал лишь одну, общую для всех нас ссылку, он обязан не забывать таких, как, скажем, журналист Рамбер, и других, для которых, напротив, все муки нашего отъединения от остального мира усугублялись еще и тем, что они, путешественники, застигнутые врасплох чумой и не имевшие права покинуть город, находились далеко и от близких, с которыми не могли воссоединиться, и от страны, которая была их родной страной.

In the general exile they were the most exiled; since while time gave rise for them, as for us all, to the suffering appropriate to it, there was also for them the space factor; they were obsessed by it and at every moment knocked their heads against the walls of this huge and alien lazar-house secluding them from their lost homes.

Среди нас, ссыльных, они были вдвойне ссыльными, ибо если бег времени неизбежно вызывал у них, как, впрочем, и у всех, тоскливый страх, то они сверх того ощущали еще себя привязанными к определенному месту и беспрерывно натыкались на стены, отделявшие их зачумленный загон от утраченной ими родины.

These were the people, no doubt, whom one often saw wandering forlornly in the dusty town at all hours of the day, silently invoking nightfalls known to them alone and the daysprings of their happier land.

Это они, конечно, в любое время дня шатались по нашим пыльным улицам, молча взывая к лишь одним им ведомым закатам и рассветам своей отчизны.

And they fed their despondency with fleeting intimations, messages as disconcerting as a flight of swallows, a dew-fall at sundown, or those queer glints the sun sometimes dapples on empty streets.

Они растравляли свою боль по любому поводу: полет ласточки, вечерняя роса на траве, причудливое пятно, оставленное на тротуаре пустынной улицы лучом, - все было в их глазах неуловимым знамением, разочаровывающей вестью оттуда.

As for that outside world, which can always offer an escape from everything, they shut their eyes to it, bent as they were on cherishing the all-too-real phantoms of their imagination and conjuring up with all their might pictures of a land where a special play of light, two or three hills, a favorite tree, a woman's smile, composed for them a world that nothing could replace.

Они закрывали глаза на внешний мир, извечный целитель всех бед, и, упрямцы, лелеяли слишком реальные свои химеры, изо всех сил цеплялись за знакомые образы - земля, где льется совсем особый свет, два-три пригорка, любимое дерево и женские лица составляли ту особую атмосферу, которую ничем не заменишь.

To come at last, and more specifically, to the case of parted lovers, who present the greatest interest and of whom the narrator is, perhaps, better qualified to speak-their minds were the prey of different emotions, notably remorse.

И наконец, если остановиться именно на влюбленных, на самой примечательной категории изгнанников, о которых рассказчик может, пожалуй, говорить с наибольшим основанием, их терзала еще и иная тоска, где важное место занимали угрызения.

For their present position enabled them to take stock of their feelings with a sort of feverish objectivity.

В теперешнем нашем положении они имели полную возможность увидеть свои чувства взглядом, равно объективным и лихорадочным.

And, in these conditions, it was rare for them not to detect their own shortcomings. What first brought these home to them was the trouble they experienced in summoning up any clear picture of what the absent one was doing.

И чаще всего в этих случаях их собственные слабости выступали тогда перед ними во всей своей наготе, И в первую очередь потому, что они относили за счет собственных недостатков невозможность с предельной точностью представить себе дела и дни своих любимых.

They came to deplore their ignorance of the way in which that person used to spend his or her days, and reproached themselves for having troubled too little about this in the past, and for having affected to think that, for a lover, the occupations of the loved one when they are not together could be a matter of indifference and not a source of joy.

Они скорбели оттого, что не знают, чем заполнено их время, они корили себя за легкомыслие, за то, что прежде не удосуживались справиться об этом, и притворялись, будто не понимают, что для любящего знать в подробностях, что делает любимое существо, есть источник величайшей радости.

Once this had been brought home to them, they could retrace the course of their love and see where it had fallen short.

И таким образом им уже было легче вернуться к истокам своей любви и шаг за шагом обследовать все ее несовершенство.

In normal times all of us know, whether consciously or not, that there is no love which can't be bettered; nevertheless, we reconcile ourselves more or less easily to the fact that ours has never risen above the average.

В обычное время мы все, сознавая это или нет, понимаем, что существует любовь, для которой нет пределов, и тем не менее соглашаемся, и даже довольно спокойно, что наша-то любовь, в сущности, так себе, второго сорта.

But memory is less disposed to compromise.

Но память человека требовательнее.

And, in a very definite way, this misfortune which had come from outside and befallen a whole town did more than inflict on us an unmerited distress with which we might well be indignant.

И в силу железной логики несчастье, пришедшее к нам извне и обрушившееся на весь город, принесло нам не только незаслуженные мучения, на что еще можно было бы понегодовать.

It also incited us to create our own suffering and thus to accept frustration as a natural state.

Оно принуждало нас также терзать самих себя и тем самым, не протестуя, принять боль.

This was one of the tricks the pestilence had of diverting attention and confounding issues.

Это был один из способов, которым эпидемия отвлекала внимание от себя и путала все карты,

Thus each of us had to be content to live only for the day, alone under the vast indifference of the sky.

Итак, каждый из нас вынужден был жить ото дня ко дню один, лицом к лицу с этим небом.

This sense of being abandoned, which might in time have given characters a finer temper, began, however, by sapping them to the point of futility.

Эта абсолютная всеобщая заброшенность могла бы со временем закалить характеры, но получилось иначе, люди становились как-то суетнее.

For instance, some of our fellow citizens became subject to a curious kind of servitude, which put them at the mercy of the sun and the rain.

Многие из наших сограждан, к примеру, подпали под ярмо иного рабства, эти, что называется, находились в прямой зависимости от ведра или ненастья.

Looking at them, you had an impression that for the first time in their lives they were becoming, as some would say, weather-conscious.

При виде их начинало казаться, будто они впервые и непосредственно замечают стоящую на дворе погоду.

A burst of sunshine was enough to make them seem delighted with the world, while rainy days gave a dark cast to their faces and their mood.

Стоило пробежать по тротуару незамысловатому солнечному зайчику - и они уже расплывались в довольной улыбке, а в дождливые дни их лица да и мысли тоже окутывало густой пеленой.

A few weeks before, they had been free of this absurd subservience to the weather, because they had not to face life alone; the person they were living with held, to some extent, the foreground of their little world.

А ведь несколькими неделями раньше они умели не поддаваться этой слабости, этому дурацкому порабощению, потому что тогда они были перед лицом вселенной не одни и существо, бывшее с ними раньше, в той или иной степени заслоняло их мир от непогоды.

But from now on it was different; they seemed at the mercy of the sky's caprices-in other words, suffered and hoped irrationally.

Теперь же они, по всей видимости, оказались во власти небесных капризов, другими словами, мучились, как и все мы, и, как все мы, питали бессмысленные надежды.

Moreover, in this extremity of solitude none could count on any help from his neighbor; each had to bear the load of his troubles alone.

И наконец, в этом обострившемся до пределов одиночестве никто из нас не мог рассчитывать на помощь соседа и вынужден был оставаться наедине со всеми своими заботами.

If, by some chance, one of us tried to unburden himself or to say something about his feelings, the reply he got, whatever it might be, usually wounded him.

Если случайно кто-нибудь из нас пытался довериться другому или хотя бы просто рассказать о своих чувствах, следовавший ответ, любой ответ, обычно воспринимался как оскорбление.

And then it dawned on him that he and the man with him weren't talking about the same thing.

Тут только он замечал, что он и его собеседник говорят совсем о разном.

For while he himself spoke from the depths of long days of brooding upon his personal distress, and the image he had tried to impart had been slowly shaped and proved in the fires of passion and regret, this meant nothing to the man to whom he was speaking, who pictured a conventional emotion, a grief that is traded on the marketplace, mass-produced.

Ведь он-то вещал из самых глубин своих бесконечных дум все об одном и том же, из глубины своих мук, и образ, который он хотел открыть другому, уже давно томился на огне ожидания и страсти. А тот, другой, напротив, мысленно рисовал себе весьма банальные эмоции, обычную расхожую боль, стандартную меланхолию.

Whether friendly or hostile, the reply always missed fire, and the attempt to communicate had to be givenup.

И каков бы ни был ответ - враждебный или вполне благожелательный, он обычно не попадал в цель, так что приходилось отказываться от попытки задушевных разговоров.

This was true of those at least for whom silence was unbearable, and since the others could not find the truly expressive word, they resigned themselves to using the current coin of language, the commonplaces of plain narrative, of anecdote, and of their daily paper.

Или, во всяком случае, те, для которых молчание становилось мукой, волей-неволей прибегали к расхожему жаргону и тоже пользовались штампованным словарем, словарем простой информации из рубрики происшествий - словом, чем-то вроде газетного репортажа, ведь никто вокруг не владел языком, идущим прямо от сердца.

So in these cases, too, even the sincerest grief had to make do with the set phrases of ordinary conversation.

Поэтому-то самые доподлинные страдания стали постепенно и привычно выражаться системой стертых фраз.

Only on these terms could the prisoners of the plague ensure the sympathy of their concierge and the interest of their hearers.

Только такой ценой узники чумы могли рассчитывать на сочувственный вздох привратника или надеяться завоевать интерес слушателей.

Nevertheless-and this point is most important-however bitter their distress and however heavy their hearts, for all their emptiness, it can be truly said of these exiles that in the early period of the plague they could account themselves privileged.

Однако, и, пожалуй, это самое существенное, как бы мучительны ни были наши страхи, каким бы до странности тяжелым камнем ни лежало в груди это пустое сердце, можно смело сказать, что изгнанники этой категории были в первый период мора как бы привилегированными.

For at the precise moment when the residents of the town began to panic, their thoughts were wholly fixed on the person whom they longed to meet again.

И в самом деле, когда жители были охвачены смятением, у изгнанников этого сорта все помыслы без остатка были обращены к тем, кого они ждали.

The egoism of love made them immune to the general distress and, if they thought of the plague, it was only in so far as it might threaten to make their separation eternal.

Среди всеобщего отчаяния их хранил эгоизм любви, и, если они вспоминали о чуме, то всегда лишь в той мере, в какой она угрожала превратить их временную разлуку в вечную.

Thus in the very heart of the epidemic they maintained a saving indifference, which one was tempted to take for composure.

В самом пекле эпидемии они находили это спасительное отвлечение, которое можно было принять за хладнокровие.

Their despair saved them from panic, thus their misfortune had a good side.

Безнадежность спасала их от паники, самое горе шло им во благо.

For instance, if it happened that one of them was carried off by the disease, it was almost always without his having had time to realize it.

Если, скажем, такого человека уносила болезнь, то почти всегда больной даже не имел времени опомниться.

Snatched suddenly from his long, silent communion with a wraith of memory, he was plunged straightway into the densest silence of all.

Его грубо отрывало от бесконечного внутреннего диалога, который он вел с любимой тенью, и без всякого перехода погружало в нерушимейшее молчание земли.

He'd had no time for anything.

А он и не успевал этого заметить.

While our townspeople were trying to come to terms with their sudden isolation, the plague was posting sentries at the gates and turning away ships bound for Oran.

Пока наши сограждане старались сжиться с этой нежданно-негаданной ссылкой, чума выставила у ворот города кордоны и сворачивала с курса суда, шедшие к Орану.

No vehicle had entered the town since the gates were closed.

С того самого дня, когда Оран был объявлен закрытым городом, ни одна машина не проникла к нам.

From that day onwards one had the impression that all cars were moving in circles.

И теперь нам стало казаться, будто автомобили бессмысленно кружат все по одним и тем же улицам.

The harbor, too, presented a strange appearance to those who looked down on it from the top of the boulevards.

Да и порт тоже представлял собой странное зрелище, особенно если смотреть на него сверху, с бульваров.

The commercial activity that hitherto made it one of the chief ports on the coast had ceased abruptly.

Обычное оживление, благодаря которому он по праву считался первым портом на побережье, вдруг сразу стихло.

Only a few ships, detained in quarantine, were anchored in the bay.

У пирса стояло лишь с пяток кораблей, задержанных в связи с карантином.

But the gaunt, idle cranes on the wharves, tip-carts lying on their sides, neglected heaps of sacks and barrels-all testified that commerce, too, had died of plague.

Но у причалов огромные, ненужные теперь краны, перевернутые набок вагонетки, какие-то удивительно одинокие штабеля бочек или мешков - все это красноречиво свидетельствовало о том, что коммерция тоже скончалась от чумы.

In spite of such unusual sights our townsfolk apparently found it hard to grasp what was happening to them.

Вопреки этой непривычной картине наши сограждане лишь с трудом отдавали себе отчет в том, что с ними приключилось.

There were feelings all could share, such as fear and separation, but personal interests, too, continued to occupy the foreground of their thoughts.

Конечно, существовали общие для всех чувства, скажем, разлуки или страха, но для многих на первый план властно выступали свои личные заботы.

Nobody as yet had really acknowledged to himself what the disease connoted.

Фактически никто еще не принимал эпидемии.

Most people were chiefly aware of what ruffled the normal tenor of their lives or affected their interests.

Большинство страдало, в сущности, от нарушения своих привычек или от ущемления своих деловых интересов.

They were worried and irritated-but these are not feelings with which to confront plague.

Это раздражало или злило, а раздражение и злость не те чувства, которые можно противопоставить чуме.

Their first reaction, for instance, was to abuse the authorities.

Так, первая их реакция была - во всем винить городские власти.

The Prefect's riposte to criticisms echoed by the press-Could not the regulations be modified and made less stringent?-was somewhat unexpected.

Ответ префекта этим критикам, к которым присоединилась и пресса ("Нельзя ли рассчитывать на смягчение принимаемых мер?"), был прямо-таки неожиданным.

Hitherto neither the newspapers nor the Ransdoc Information Bureau had been given any official statistics relating to the epidemic.

До сих пор ни газеты, ни агентство Инфдок не получали официальных статистических данных о ходе болезни.

Now the Prefect supplied them daily to the bureau, with the request that they should be broadcast once a week.

Теперь префект ежедневно сообщал эти данные агентству, но просил, чтобы публиковали их в виде еженедельной сводки.

In this, too, the reaction of the public was slower than might have been expected.

Но и тут еще публика опомнилась не сразу.

Thus the bare statement that three hundred and two deaths had taken place in the third week of plague failed to strike their imagination.

И впрямь, когда на третью неделю появилось сообщение о том, что эпидемия унесла триста два человека, эти цифры ничего не сказали нашему воображению.

For one thing, all the three hundred and two deaths might not have been due to plague.

С одной стороны, может, вовсе не все они умерли от чумы.

Also, no one in the town had any idea of the average weekly death-rate in ordinary times.

И с другой - никто в городе не знал толком, сколько человек умирает за неделю в обычное время.

The population of the town was about two hundred thousand.

В городе насчитывалось двести тысяч жителей.

There was no knowing if the present death-rate were really so abnormal.

А может, этот процент смертности вполне нормален?

This is, in fact, the kind of statistics that nobody ever troubles much about-notwithstanding that its interest is obvious.

И хотя такие данные представляют несомненный интерес, обычно никого они не трогают.

The public lacked, in short, standards of comparison.

В известном смысле публике недоставало материала для сравнения.

It was only as time passed and the steady rise in the death-rate could not be ignored that public opinion became alive to the truth.

Только много позже, убедившись, что кривая смертности неуклонно ползет вверх, общественное мнение осознало истину.

For in the fifth week there were three hundred and twenty-one deaths, and three hundred and forty-five in the sixth.

И на самом деле, пятая неделя эпидемии дала уже триста двадцать один смертный случай, а шестая -триста сорок пять.

These figures, anyhow, spoke for themselves.

Вот этот скачок оказался весьма красноречивым.

Yet they were still not sensational enough to prevent our townsfolk, perturbed though they were, from persisting in the idea that what was happening was a sort of accident, disagreeable enough, but certainly of a temporary order.

Однако он был еще недостаточно резок, и наши сограждане, хоть и встревожились, все же считали, что речь идет о довольно досадном, но в конце концов преходящем эпизоде.

So they went on strolling about the town as usual and sitting at the tables on caf? terraces.

По-прежнему они бродили по улицам, по-прежнему часами просиживали на террасах кафе.

Generally speaking, they did not lack courage, bandied more jokes than lamentations, and made a show of accepting cheerfully unpleasantnesses that obviously could be only passing.

На людях они не праздновали труса, не жаловались, а прибегали к шутке и делали вид, будто все эти неудобства, явно временного порядка, не могут лишить их хорошего настроения.

In short, they kept up appearances.

Приличия были, таким образом, соблюдены.

However, toward the end of the month, about the time of the Week of Prayer, which will be described later on, there were more serious developments, altering the whole aspect of the town.

Однако к концу месяца, примерно в молитвенную неделю (речь о ней пойдет позже), более серьезные изменения произошли во внешнем облике нашего города.

To begin with, the Prefect took measures controlling the traffic and the food-supply.

Сначала префект принял меры, касающиеся движения транспорта и снабжения.

Gas was rationed and restrictions were placed on the sale of foodstuffs.

Снабжение было лимитировано, а продажа бензина строго ограничена.

Reductions were ordered in the use of electricity.

Предписывалось даже экономить электроэнергию.

Only necessaries were brought by road or air to Oran.

В Оран наземным транспортом и с воздуха поступали лишь предметы первой необходимости.

Thus the traffic thinned out progressively until hardly any private cars were on the roads; luxury shops closed overnight, and others began to put up "Sold Out" notices, while crowds of buyers stood waiting at their doors.

Таким образом, движение транспорта уменьшалось со дня на день, пока не свелось почти к нулю, роскошные магазины закрывались один за другим, в витринах менее роскошных красовались объявления, сообщающие, что таких-то и таких-то товаров в продаже нет, между тем как у дверей выстраивались длинные очереди покупателей.

Oran assumed a novel appearance.

В общем. Оран приобрел весьма своеобразный вид.

You saw more pedestrians, and in the slack hours numbers of people, reduced to idleness because shops and a good many offices were closed, crowded the streets and caf?s.

Значительно возросло число пешеходов, даже в те часы, когда улицы обычно пустовали, множество людей, вынужденных бездействовать в связи с закрытием магазинов и контор, наводняли бульвары и кафе.

For the present they were not unemployed; merely on holiday.

Пока что они считались не безработными, а были, так сказать, в отпуску.

So it was that on fine days, toward three in the afternoon, Oran brought to mind a city where public rejoicings are in progress, shops are shut, and traffic is stopped to give a merry-making populace the freedom of the streets.

Итак, в три часа дня под прекрасным южным небом Оран производил обманчивое впечатление города, где начался какой-то праздник, где нарочно заперли все магазины и перекрыли автомобильное движение, чтобы не мешать народной манифестации, а жители высыпали на улицы с целью принять участие во всеобщем веселье.

Naturally the picture-houses benefited by the situation and made money hand over fist.

Понятно, кинотеатры широко пользовались этими всеобщими каникулами и делали крупные дела.

They had one difficulty, however-to provide a change of program, since the circulation of films in the region had been suspended.

Но распространение фильмов в нашем департаменте прекратилось.

After a fortnight the various cinemas were obliged to exchange films and, after a further lapse of time, to show always the same program.

Через две недели кинотеатры уже вынуждены были обмениваться друг с другом программами, а вскоре на экранах шли бессменно все одни и те же фильмы.

In spite of this their takings did not fall off.

Однако сборы не падали.

The caf?s, thanks to the big stocks accumulated in a town where the wine-and-liquor trade holds pride of place, were equally able to cater to their patrons.

Точно так же и кафе благодаря тому, что наш город вел в основном торговлю вином и располагал солидными запасами алкоголя, могли бесперебойно удовлетворять запросы клиентов.

And, to tell the truth, there was much heavy drinking. One of the caf?s had the brilliant idea of putting up a slogan: "The best protection against infection is a bottle of good wine," which confirmed an already prevalent opinion that alcohol is a safeguard against infectious disease.

Откровенно сказать, пили крепко- Одно кафе извещало публику, что "чем больше пьешь, тем скорее микроба убьешь", и вера в то, что спиртное предохраняет от инфекционных заболеваний -мысль, впрочем, вполне естественная, -окончательно окрепла в наших умах.

Every night, toward 2 A.M., quite a number of drunken men, ejected from the caf?s, staggered down the streets, vociferating optimism.

После двух часов ночи пьяницы, в немалом количестве изгнанные из кафе, до рассвета толклись на улицах и делали оптимистические прогнозы.

Yet all these changes were, in one sense, so fantastic and had been made so precipitately that it wasn't easy to regard them as likely to have any permanence.

Но все эти перемены в каком-то смысле были столь удивительны и произошли они так молниеносно, что нелегко было считать их нормальными и прочными.

With the result that we went on focusing our attention on our personal feelings.

В результате для нас на первом плане по-прежнему стояли личные чувства.

When leaving the hospital two days after the gates were closed, Dr. Rieux met Cottard in the street. The little man was beaming with satisfaction.

Через два дня после того, как город был объявлен закрытым, Риэ, выйдя из лазарета, наткнулся на Коттара, который поднял на него сияющее радостью лицо.

Rieux congratulated him on his appearance.

Риэ поздравил его с полным выздоровлением, если, конечно, судить по виду.

"Yes," Cottard said, "I'm feeling very fit. Never was fitter in my life. But tell me, Doctor. This blasted plague, what about it? Getting to look mighty serious, isn't it?"

- Верно, верно, я себя прекрасно чувствую, -подтвердил Коттар. - Скажите-ка, доктор, а ведь эта сволочная чума начинает всерьез забирать, а?

When the doctor nodded, he continued exuberantly:

Доктор признал это. А Коттар не без удовольствия заметил:

"And there's no reason for it to stop now.

- И причин-то вроде нет, чтобы эпидемия прекратилась.

This town's going to be in an unholy mess, by the look of things."

Все пойдет шиворот-навыворот.

They walked a little way together.

Часть пути они прошли вместе.

Cottard told the story of a grocer in his street who had laid by masses of canned provisions with the idea of selling them later on at a big profit. When the ambulance men came to fetch him he had several dozen cans of meat under his bed.

Коттар рассказал, что владелец большого продовольственного магазина в их квартале скупал направо и налево продукты, надеясь потом перепродать их по двойной цене, когда же за ним пришли санитары и повезли его в лазарет, они обнаружили под кроватью целый склад консервов.

"He died in the hospital. There's no money in plague, that's sure."

"Ясно, помер, нет, на чуме не наживешься".

Cottard was a mine of stories of this kind, true or false, about the epidemic.

Вообще у Коттара имелась в запасе целая серия рассказов об эпидемии, и правдивых, и выдуманных.

One of them was about a man with all the symptoms and running a high fever who dashed out into the street, flung himself on the first woman he met, and embraced her, yelling that he'd "got it."

Например, ходила легенда, что какой-то человек, заметив первые признаки заражения, выскочил в полубреду на улицу, бросился к проходившей мимо женщине и крепко прижал ее к себе, вопя во все горло, что у него чума.

"Good for him!" was Cottard's comment. But his next remark seemed to belie his gleeful exclamation. "Anyhow, we'll all be nuts before long, unless I'm much mistaken."

- Чудесно! - заключил Коттар любезным тоном, не вязавшимся с его дальнейшими словами. - Скоро все мы с ума посходим, уж поверьте!

It was on the afternoon of the same day that Grand at last unburdened himself to Rieux.

В тот же день, ближе к вечеру, Жозеф Гран наконец-то набрался решимости и пустился с Риэ в откровенности.

Noticing Mme. Rieux's photograph on the desk, he looked at the doctor inquiringly.

Началось с того, что он заметил на письменном столе доктора фотографию мадам Риэ и вопросительно взглянул на своего собеседника.

Rieux told him that his wife was under treatment in a sanatorium some distance from the town.

Риэ ответил, что жена его находится не в городе, она лечится.

"In one way," Grand said, "that's lucky."

"В каком-то смысле, - сказал Г ран, - это скорее удача".

The doctor agreed that it was lucky in a sense; but, he added, the great thing was that his wife should recover.

Доктор ответил, что это, безусловно, удача и остается только надеяться, что его жена окончательно выздоровеет.

"Yes," Grand said, "I understand."

- А-а, - протянул Гран, - понимаю, понимаю.

And then, for the first time since Rieux had made his acquaintance, he became quite voluble.

И впервые со дня их знакомства Гран разразился многословной речью.

Though he still had trouble over his words he succeeded nearly always in finding them; indeed, it was as if for years he'd been thinking over what he now said.

Правда, он еще подыскивал нужные слова, но почти тут же их находил, будто уже давным-давно все это обдумал.

When in his teens, he had married a very young girl, one of a poor family living near by.

Женился он совсем молодым на юной небогатой девушке, их соседке.

It was, in fact, in order to marry that he'd abandoned his studies and taken up his present job.

Ради этого пришлось бросить учение и поступить на работу.

Neither he nor Jeanne ever stirred from their part of the town.

Ни он, ни Жанна никогда не переступали рубежа их родного квартала.

In his courting days he used to go to see her at her home, and the family were inclined to make fun of her bashful, silent admirer.

Он повадился ходить к Жанне, и ее родители подсмеивались над нескладным и на редкость молчаливым ухажером.

Her father was a railroadman.

Отец Жанны был железнодорожником.

When off duty, he spent most of the time seated in a corner beside the window gazing meditatively at the passers-by, his enormous hands splayed out on his thighs.

В свободные часы он обычно сидел в уголку у окна и задумчиво смотрел на снующий по улицам народ, положив на колени свои огромные лапищи.

His wife was always busy with domestic duties, in which Jeanne gave her a hand.

Мать с утра до ночи возилась по хозяйству, Жанна ей помогала.

Jeanne was so tiny that it always made Grand nervous to see her crossing a street, the vehicles bearing down on her looked so gigantic.

Была она такая маленькая и тоненькая, что всякий раз, когда она переходила улицу, у Грана от страха замирало сердце. Все машины без исключения казались ему тогда опасными мастодонтами.

Then one day shortly before Christmas they went out for a short walk together and stopped to admire a gaily decorated shop-window. After gazing ecstatically at it for some moments, Jeanne turned to him.

Как-то раз перед Рождеством Жанна в восхищении остановилась перед празднично украшенной витриной и, подняв на своего спутника глаза, прошептала:

"Oh, isn't it lovely!"

"До чего ж красиво!"

He squeezed her wrist.

Он сжал ее запястье.

It was thus that the marriage had come about.

Так было решено пожениться.

The rest of the story, to Grand's thinking, was very simple.

Конец истории, по словам Грана, был весьма прост.

The common lot of married couples. You get married, you go on loving a bit longer, you work.

Такой же, как у всех: женятся, еще любят немножко друг друга, работают.

And you work so hard that it makes you forget to love.

Работают столько, что забывают о любви.

As the head of the office where Grand was employed hadn't kept his promise, Jeanne, too, had to work outside.

Жанна тоже вынуждена была поступить на службу, поскольку начальник не сдержал своих обещаний.

At this point a little imagination was needed to grasp what Grand was trying to convey.

Тут, чтобы понять дальнейший рассказ Грана, доктору пришлось призвать на помощь воображение.

Owing largely to fatigue, he gradually lost his grip of himself, had less and less to say, and failed to keep alive the feeling in his wife that she was loved.

Гран от неизбывной усталости как-то сник, все реже и реже говорил с женой и не сумел поддержать ее в убеждении, что она любима.

An overworked husband, poverty, the gradual loss of hope in a better future, silent evenings at home-what chance had any passion of surviving such conditions?

Муж, поглощенный работой, бедность, медленно закрывавшиеся пути в будущее, тяжелое молчание, нависавшее вечерами над обеденным столом, - нет в таком мире места для страсти.

Probably Jeanne had suffered.

Очевидно, Жанна страдала.

And yet she'd stayed; of course one may often suffer a long time without knowing it.

Однако она не уходила. Так бывает нередко -человек мучается, мучается и сам того не знает.

Thus years went by.

Шли годы.

Then, one day, she left him.

Потом она уехала.

Naturally she hadn't gone alone.

Не одна, разумеется.

"I was very fond of you, but now I'm so tired. I'm not happy to go, but one needn't be happy to make another start."

"Я очень тебя любила, но я слишком устала... Я не так уж счастлива, что уезжаю, но ведь для того, чтобы заново начать жизнь, не обязательно быть счастливой".

That, more or less, was what she'd said in her letter.

Вот примерно, что она написала.

Grand, too, had suffered.

Жозеф Гран тоже немало страдал.

And he, too, might-as Rieux pointed out-have made a fresh start.

И он бы мог начать новую жизнь, как справедливо заметил доктор.

But no, he had lost faith.

Только он уже не верит в такие вещи.

Only, he couldn't stop thinking about her.

Просто-напросто он все время думает о ней.

What he'd have liked to do was to write her a letter justifying himself.

Больше всего ему хотелось бы написать Жанне письмо, чтобы как-то оправдать себя в ее глазах.

"But it's not easy," he told Rieux. "I've been thinking it over for years.

"Только трудно очень, - добавил он. - Я уже давным-давно об этом думаю.

While we loved each other we didn't need words to make ourselves understood.

Пока мы друг друга любили, мы обходились без слов и так все понимали.

But people don't love forever.

Но ведь любовь проходит.

A time came when I should have found the words to keep her with me-only I couldn't."

Мне следовало бы тогда найти нужные слова, чтобы ее удержать, а я не нашел".

Grand produced from his pocket something that looked like a check duster and blew his nose noisily. Then he wiped his mustache.

Гран вытащил из кармана похожий на салфетку носовой платок в клеточку и шумно высморкался, потом обтер усы.

Rieux gazed at him in silence.

Риэ молча смотрел на него.

"Forgive me, Doctor," Grand added hastily, "but-how shall I put it?-I feel you're to be trusted.

- Простите меня, доктор, - сказал старик, - но как бы получше выразиться... Я чувствую к вам доверие.

That's why I can talk to you about these things.

Вот с вами я могу говорить.

And then, you see, I get all worked up."

Ну и, конечно, волнуюсь.

Obviously Grand's thoughts were leagues away from the plague.

Было ясно, что мыслями Гран за тысячу верст от чумы.

That evening Rieux sent a telegram to his wife telling her that the town was closed, that she must go on taking great care of herself, and that she was in his thoughts.

Вечером Риэ послал жене телеграмму и сообщил, что город объявлен закрытым, что он здоров, что пусть она и впредь получше следит за собой и что он все время о ней думает.

One evening when he was leaving the hospital-it was about three weeks after the closing of the gates-Rieux found a young man waiting for him in the street.

Через три недели после закрытия города Риэ, выходя из лазарета, наткнулся на поджидавшего его молодого человека.

"You remember me, don't you?"

- Надеюсь, вы меня узнаете, - сказал тот.

Rieux believed he did, but couldn't quite place him.

И Риэ почудилось, будто он где-то его видел, но не мог вспомнить где.

"I called on you just before this trouble started," the young man said, "for information about the living-conditions in the Arab quarter.

- Я приходил к вам еще до всех этих событий, -проговорил незнакомец, - просил у вас дать мне сведения относительно условий жизни арабов.

My name is Raymond Rambert."

Меня зовут Раймон Рамбер.

"Ah yes, of course. Well, you've now the makings of a good story for your paper."

- Ах да, - вспомнил Риэ. - Ну что ж, теперь у вас богатый материал для репортажа.

Rambert, who gave the impression of being much less self-assured than he had seemed on the first occasion when they met, said it wasn't that he'd come about. He wanted to know if the doctor would kindly give him some help.

Рамбер явно нервничал. И ответил, что речь идет не о репортаже и что пришел он к доктору просить содействия.

"I must apologize," he continued, "but really I don't know a soul here, and the local representative of my paper is a complete dud."

- Я должен перед вами извиниться, - добавил он, -но я никого в городе не знаю, а корреспондент нашей газеты, к несчастью, форменный болван.

Rieux said he had to go to a dispensary in the center of the town and suggested they should walk there together.

Риэ предложил Рамберу дойти с ним вместе до центра, доктору надо было заглянуть по делам в диспансер.

Their way lay through the narrow streets of the Negro district.

Они зашагали по узким улочкам негритянского квартала.

Evening was coming on, but the town, once so noisy at this hour, was strangely still.

Спускался вечер, но город, когда-то шумный в этот час, казался теперь удивительно пустынным.

The only sounds were some bugle-calls echoing through the air, still golden with the end of daylight; the army, anyhow, was making a show of carrying on as usual.

Только звуки труб, взлетавшие к позлащенному закатом небу, свидетельствовали о том, что военные еще выполняют свои обязанности, вернее, делают вид, что выполняют.

Meanwhile, as they walked down the steep little streets flanked by blue, mauve, and saffron-yellow walls, Rambert talked incessantly, as if his nerves were out of hand.

Пока они шли по крутым улицам между двух рядов ярко-синих, желтых и фиолетовых домов в мавританском стиле, Рамбер все говорил, и говорил очень возбужденно.

He had left his wife in Paris, he said.

В Париже у него осталась жена.

Well, she wasn't actually his wife, but it came to the same thing.

По правде сказать, не совсем жена, но это неважно.

The moment the town was put into quarantine he had sent her a wire.

Когда город объявили закрытым, он ей телеграфировал.

His impression then was that this state of things was quite temporary, and all he'd tried to do was to get a letter through to her.

Сначала он думал, что все это не затянется надолго, и стал искать способ наладить с ней регулярную переписку.

But the post-office officials had vetoed this, his colleagues of the local press said they could do nothing for him, and a clerk in the Prefect's office had laughed in his face.

Его коллеги, оранские журналисты, прямо так и сказали, что ничего сделать не могут, на почте его просто прогнали, секретарша в префектуре нагло расхохоталась ему в лицо.

It was only after waiting in line for a couple of hours that he had managed to get a telegram accepted: All goes well.

В конце концов, простояв на телеграфе два часа в длиннейшей очереди, он послал депешу следующего содержания: "Все благополучно.

Hope to see you soon.

До скорого".

But next morning, when he woke up, it had dawned on him that, after all, there was absolutely no knowing how long this business was going to last.

Но на другое утро, поднявшись с постели, он вдруг подумал, что в конце концов никто не знает, как долго все это продлится.

So he'd decided to leave the town at once.

Поэтому он решил уехать.

Being able, thanks to his professional status, to pull some strings, he had secured an interview with a high official in the Prefect's office.

Так как у него было рекомендательное письмо, он сумел пройти к начальнику канцелярии префектуры (журналисты все-таки пользуются кое-какими поблажками).

He had explained that his presence in Oran was purely accidental, he had no connection with the town and no reasons for staying in it; that being so, he surely was entitled to leave, even if, once outside the town, he had to undergo a spell of quarantine.

Рамбер лично явился к нему и сказал, что никакого отношения к Орану не имеет, что нечего ему здесь торчать зря, что очутился он здесь чисто случайно и будет справедливо, если ему разрешат уехать, пусть даже придется пройти полагающийся карантин.

The official told him he quite appreciated his position, but no exceptions could be made. He would, however, see if anything could be done, though he could hold out little hope of a quick decision, as the authorities were taking a very serious view of the situation.

Начальник канцелярии ответил, что прекрасно его понимает, но ни для кого исключения сделать не может, что он посмотрит, но, в общем-то, положение достаточно серьезное и что он сам ничего не решает.

"But, confound it," Rambert exclaimed, "I don't belong here!"

- Но ведь я в вашем городе чужой, - добавил Рамбер.

"Quite so. Anyhow, let's hope the epidemic will soon be over."

- Совершенно верно, но все же будем надеяться, что эпидемия не затянется.

Finally, he had tried to console Rambert by pointing out that, as a journalist, he had an excellent subject to his hand in Oran; indeed, when one came to think of it, no event, however disagreeable in some ways, but had its bright side.

Желая подбодрить Рамбера, доктор заметил, что в Ора-не сейчас уйма материала для интереснейшего репортажа и что, по здравому рассуждению, нет ни одного даже самого прискорбного события, в котором не было бы своих хороших сторон.

Whereat Rambert had shrugged his shoulders petulantly and walked out.

Рамбер пожал плечами.

They had come to the center of the town.

Они уже подходили к центру города.

"It's so damn silly, Doctor, isn't it?

- Но поймите меня, доктор, это же глупо.

The truth is I wasn't brought into the world to write newspaper articles. But it's quite likely I was brought into the world to live with a woman.

Я родился на свет не для того, чтобы писать репортажи... А может, я родился на свет, чтобы любить женщину.

That's reasonable enough, isn't it?"

Разве это не в порядке вещей?

Rieux replied cautiously that there might be something in what he said.

Риэ ответил, что такая мысль, по-видимому, вполне разумна.

The central boulevards were not so crowded as usual.

На центральных бульварах не было обычной толпы.

The few people about were hurrying to distant homes.

Им попалось только несколько пешеходов, торопившихся к себе домой на окраину города.

Not a smile was to be seen on any face.

Ни одного улыбающегося лица.

Rieux guessed that this was a result of the latest Ransdoc announcement.

Риэ подумалось, что, очевидно, таков результат сводки, опубликованной как раз сегодня агентством Инфдок.

After twenty-four hours our townspeople would begin to hope again.

Через сутки наши сограждане снова начнут питать надежду.

But on the days when they were announced, the statistics were too fresh in everybody's memory.

Но сегодняшние цифры, опубликованные днем, были еще слишком свежи в памяти.

"The truth," Rambert remarked abruptly, "is that she and I have been together only a short time, and we suit each other perfectly."

- Дело в том, - без перехода сказал Рамбер, - дело в том, что мы с ней встретились совсем недавно и, представьте, прекрасно ладим.

When Rieux said nothing, he continued:

Риэ промолчал.

"I can see I'm boring you. Sorry. All I wanted to know was whether you couldn't possibly give me a certificate stating that I haven't got this damned disease.

- Впрочем, я вам, очевидно, надоел, - продолжал Рамбер. - Я хотел вас только вот о чем попросить: не могли бы вы выдать мне удостоверение, где бы официально подтверждалось, что у меня нет этой чертовой чумы.

It might make things easier, I think."

Думаю, такая бумажка пригодилась бы.

Rieux nodded. A small boy had just run against his legs and fallen; he set him on his feet again.

Риэ молча кивнул и как раз успел подхватить мальчугана, с размаху ткнувшегося головой в его колени, и осторожно поставил его на землю.

Walking on, they came to the Place d'Armes.

Они снова тронулись в путь и очутились на Оружейной площади.

Gray with dust, the palms and fig trees drooped despondently around a statue of the Republic, which too was coated with grime and dust.

Понурые, словно застывшие, фикусы и пальмы окружали серым пыльным кольцом статую Республики, тоже пыльную и грязную.

They stopped beside the statue.

Они остановились у постамента.

Rieux stamped his feet on the flagstones to shake off the coat of white dust that had gathered on them.

Риэ постучал о землю ногой, сначала правой, потом левой, надеясь стряхнуть беловатый налет.

His hat pushed slightly back, his shirt-collar gaping under a loosely knotted tie, his cheeks ill-shaven, the journalist had the sulky, stubborn look of a young man who feels himself deeply injured.

Украдкой он взглянул на Рамбера. Тот стоял, сбив на затылок фетровую шляпу, небритый, обиженно надув губы, даже пуговку на воротничке - ту, что под галстуком, - не удосужился застегнуть, а в глазах застыло упрямое выражение.

"Please don't doubt I understand you," Rieux said, "but you must see your argument doesn't hold water.

- Поверьте, я вас отлично понимаю, - наконец проговорил Риэ, - но в ваших рассуждениях вы исходите из неправильных посылок.

I can't give you that certificate because I don't know whether you have the disease or not, and even if I did, how could I certify that between the moment of leaving my consulting-room and your arrival at the Prefect's office you wouldn't be infected?

Я не могу выдать вам справку, потому что и в самом деле не знаю, больны вы этой болезнью или нет, и, даже если вы здоровы, я не могу поручиться, что как раз в ту долю минуты, когда вы выберетесь из моего кабинета и войдете в префектуру, вы не подхватите инфекцию.

And even if I did-"

А впрочем, даже если...

"And even if you did-?"

- Что даже если? - переспросил Рамбер.

"Even if I gave you a certificate, it wouldn't help."

- Даже если бы я дал такую справку, она все равно вам бы не пригодилась.

"Why not?"

- Почему это?

"Because there are thousands of people placed as you are in this town, and there can't be any question of allowing them to leave it."

- Потому что в нашем городе есть тысячи людей, находящихся в таком же положении, как и вы, и, однако, мы не имеем права их отсюда выпускать.

"Even supposing they haven't got plague?"

- Но ведь они-то чумой не больны!

"That's not a sufficient reason.

- Это недостаточно уважительная причина.

Oh, I know it's an absurd situation, but we're all involved in it, and we've got to accept it as it is."

Согласен, положение дурацкое, но мы все попали в ловушку. И приходится с этим считаться.

"But I don't belong here."

- Но ведь я не здешний.

"Unfortunately, from now on you'll belong here, like everybody else."

- С известного момента, увы, вы тоже станете здешним.

Rambert raised his voice a little.

Рамбер разгорячился:

"But, damn it, Doctor, can't you see it's a matter of common human feeling?

- Но клянусь честью, это же вопрос человечности!

Or don't you realize what this sort of separation means to people who are fond of each other?"

Возможно, вы не отдаете себе отчет в том, что означает такая разлука для двух людей, которые прекрасно ладят друг с другом.

Rieux was silent for a moment, then said he understood it perfectly.

Риэ ответил не сразу. Потом сказал, что, очевидно, все-таки отдает.

He wished nothing better than that Rambert should be allowed to return to his wife and that all who loved one another and were parted should come together again. Only the law was the law, plague had broken out, and he could only do what had to be done.

Больше того, всеми силами души он желает, чтобы Рамбер воссоединился со своей женой, чтобы вообще все любящие поскорее были вместе, но существуют, к сожалению, вполне определенные распоряжения и законы, а главное, существует чума; его же личная роль сводится к тому, чтобы делать свое дело.

"No," Rambert said bitterly, "you can't understand.

- Нет, - с горечью возразил Рамбер, - вам этого не понять.

You're using the language of reason, not of the heart; you live in a world of abstractions."

Вашими устами вещает разум, вы живете в мире абстракций.

The doctor glanced up at the statue of the Republic, then said he did not know if he was using the language of reason, but he knew he was using the language of the facts as everybody could see them-which wasn't necessarily the same thing.

Доктор вскинул глаза на статую Республики и ответил, что вряд ли его устами вещает разум, в этом он не уверен, скорее уж голая очевидность, а это не всегда одно и то же.

The journalist tugged at his tie to straighten it.

Журналист поправил галстук.

"So, I take it, I can't count on help from you.

- Иными словами, придется изворачиваться как-нибудь иначе, так я вас понял?

Very good. But"-his tone was challenging-"leave this town I shall."

Все равно, - с вызовом заключил он, - я из города уеду.

The doctor repeated that he quite understood, but all that was none of his business.

Доктор сказал, что он опять-таки понимает Рамбера, но такие вещи его не касаются.

"Excuse me, but it is your business." Rambert raised his voice again. "I approached you because I'd been told you played a large part in drawing up the orders that have been issued.

- Нет, касаются, - внезапно взорвался Рамбер, - я потому и обратился к вам, что, по слухам, именно вы настаивали на принятии драконовских мер.

So I thought that in one case anyhow you could unmake what you'd helped to make.

Ну я и подумал, что хотя бы в виде исключения, хотя бы только раз вы могли бы отменить подсказанные вами же решения.

But you don't care; you never gave a thought to anybody, you didn't take the case of people who are separated into account."

Но, видно, вам ни до чего нет дела. Вы ни о ком не подумали. Отмахнулись от тех, кто в разлуке.

Rieux admitted this was true up to a point; he'd preferred not to take such cases into account.

Риэ согласился, в каком-то смысле Рамбер прав, он действительно отмахнулся.

"Ah, I see now!" Rambert exclaimed. "You'll soon be talking about the interests of the general public.

- Знаю, знаю, - воскликнул Рамбер, - сейчас вы заговорите об общественной пользе!

But public welfare is merely the sum total of the private welfares of each of us."

Но ведь общественное благо как раз и есть счастье каждого отдельного человека.

The doctor seemed abruptly to come out of a dream. "Oh, come!" he said. "There's that, but there's much more to it than that.

- Ну, знаете, - отозвался доктор не так рассеянно, как прежде, - счастье счастьем, но существует и нечто другое.

It doesn't do to rush to conclusions, you know.

Никогда не следует судить с налета.

But you've no reason to feel angered.

И зря вы сердитесь.

I assure you that if you find a way out of your quandary, I shall be extremely pleased.

Если вам удастся выпутаться из этой истории, я буду от души рад.

Only, there are things that my official position debars me from doing."

Просто существуют вещи, которые мне запрещено делать по характеру моей работы.

Rambert tossed his head petulantly.

Журналист нетерпеливо мотнул головой:

"Yes, yes, I was wrong to show annoyance.

- Вы правы, зря я сержусь.

And I've taken up too much of your time already."

Да еще отнял у вас уйму времени.

Rieux asked him to let him know how he got on with his project, and not to bear him a grudge for not having been more amenable.

Риэ попросил Рамбера держать его в курсе своих дел и не таить против него зла.

He was sure, he added, that there was some common ground on which they could meet.

Очевидно, у Рамбера имеется план действий, и, пожалуй, в каком-то смысле они могут сойтись.

Rambert looked perplexed.

Рамбер растерянно взглянул на врача.

Then, "Yes," he said after a short silence, "I rather think so, too-in spite of myself, and of all you've just been saying." He paused. "Still, I can't agree with you."

- Я тоже в это верю, - сказал он, помолчав, - верю вопреки самому себе, вопреки тому, что вы здесь мне наговорили. - Он запнулся. - Но все равно я не могу одобрить ваши действия.

Pulling down his hat over his eyes, he walked quickly away.

Он нахлобучил шляпу на лоб и быстро пошел прочь.

Rieux saw him enter the hotel where Tarrou was staying.

Риэ проследил за ним взглядом и увидел, что журналист вошел в подъезд отеля, где жил Жан Тарру.

After a moment the doctor gave a slight nod, as if approving of some thought that had crossed his mind.

Доктор задумчиво покачал головой.

Yes, the journalist was right in refusing to be balked of happiness.

Журналист был прав в своем нетерпеливом стремлении к счастью.

But was he right in reproaching him, Rieux, with living in a world of abstractions?

Но вот когда он обвинял его, Риэ, был ли он и тогда прав? "Вы живете в мире абстракций".

Could that term "abstraction" really apply to these days he spent in his hospital while the plague was battening on the town, raising its death-toll to five hundred victims a week?

Уж не были ли миром абстракций дни, проведенные в лазарете, где чума с удвоенной алчностью заглатывала свои жертвы, унося за неделю в среднем по пятьсот человек?

Yes, an element of abstraction, of a divorce from reality, entered into such calamities.

Да, несомненно, в бедствии была своя доля абстракции, было в нем и что-то нереальное.

Still when abstraction sets to killing you, you've got to get busy with it.

Но когда абстракция норовит вас убить, приходится заняться этой абстракцией.

And so much Rieux knew: that this wasn't the easiest course.

И Риэ знал только одно - не так-то это легко.

Running this auxiliary hospital, for instance, of which he was in charge-there were now three such hospitals-was no light task.

Не так-то легко, к примеру, руководить подсобным лазаретом (теперь их насчитывалось уже три), ответственность за который возложили на него.

He had had an anteroom, leading into his surgery, installed, equipped for dealing with patients on arrival.

В комнатке, примыкавшей к врачебному кабинету, устроили приемный покой.

The floor had been excavated and replaced by a shallow lake of water and cresylic acid, in the center of which was a sort of island made of bricks.

В полу сделали углубление, где стояло целое озерцо крезола, а посередине выложили из кирпичей нечто вроде островка.

The patient was carried to the island, rapidly undressed, and his clothes dropped into the disinfectant water.

Больного укладывали сначала на этот островок, затем быстро раздевали донага, и одежда падала в раствор крезола.

After being washed, dried, and dressed in one of the coarse hospital nightshirts, he was taken to Rieux for examination, then carried to one of the wards.

И только потом, когда больного обмывали с ног до головы, насухо вытирали и одевали в шершавую больничную рубаху, он переходил в руки Риэ, а после его направляли в одну из палат.

This hospital, a requisitioned schoolhouse, now contained five hundred beds, almost all of which were occupied.

Пришлось использовать внутренние школьные крытые дворики, так как в лазарете число коек доходило уже до пятисот и почти все они были заняты.

After the reception of the patients, which he personally supervised, Rieux injected serum, lanced buboes, checked the statistics again, and returned for his afternoon consultations.

После утреннего обхода, который проводил сам Риэ, когда всем больным вводили вакцину, вскрывали бубоны, доктор еще просматривал бумаги, содержащие статистические данные, а после обеда снова начинался обход.

Only when night was setting in did he start on his round of visits, and he never got home till a very late hour. On the previous night his mother, when handing him a telegram from his wife, had remarked that his hands were shaking.

Наконец, вечерами он ездил с визитами к своим пациентам и возвращался домой только поздно ночью... Как раз накануне мать, вручая Риэ телеграмму от жены, заметила, что руки у него трясутся.

"Yes," he said.

- Да, - согласился он, - трясутся.

"But it's only a matter of sticking to it, and my nerves will steady down, you'll see."

Но это нервное, я за собой послежу.

He had a robust constitution and, as yet, wasn't really tired.

Натура у него была могучая, стойкая. Он и на самом деле пока еще не успел устать.

Still his visits, for one thing, were beginning to put a great strain on his endurance.

Но ездить по визитам ему было невмоготу.

Once the epidemic was diagnosed, the patient had to be evacuated forthwith.

Ставить диагноз "заразная лихорадка" означало немедленную изоляцию больного.

Then indeed began "abstraction" and a tussle with the family, who knew they would not see the sick man again until he was dead or cured.

Вот тут-то и впрямь начинались трудности, тут начинался мир абстракций, так как семья больного отлично знала, что увидит его или выздоровевшим, или в гробу.

"Have some pity, Doctor!" It was Mme. Loret, mother of the chambermaid at Tarrou's hotel, who made the appeal.

"Пожалейте нас, доктор", - твердила мадам Лоре, мать горничной, работавшей в том отеле, где жил Тарру.

An unnecessary appeal; of course he had pity.

Но что значит жалеть? Ясно, он жалел.

But what purpose could it serve?

Но это ничего не меняло.

He had to telephone, and soon the ambulance could be heard clanging down the street. (At first the neighbors used to open windows and watch.

Приходилось звонить. Через несколько минут раздавалась сирена машины "скорой помощи". Вначале соседи распахивали окна и выглядывали на улицу.

Later they promptly shut them.) Then came a second phase of conflict, tears and pleadings-abstraction, in a word.

А со временем, наоборот, стали спешно закрывать все ставни. И вот тогда-то, в сущности, и начинались борьба, слезы, уговоры, в общем абстракция.

In those fever-hot, nerve-ridden sickrooms crazy scenes took place.

В комнатах, где, казалось, сам воздух пылал от лихорадки и страха, разыгрывались сцены, граничившие с безумием.

But the issue was always the same. The patient was removed.

Но больного все равно увозили.

Then Rieux, too, could leave.

Риэ мог отправляться домой.

In the early days he had merely telephoned, then rushed off to see other patients, without waiting for the ambulance.

В первые дни эпидемии он ограничивался звонком по телефону и спешил к следующему больному, не дожидаясь кареты "скорой помощи".

But no sooner was he gone than the family locked and barred their doors, preferring contact with the plague to a parting whose issue they now knew only too well.

Но после его ухода родные наглухо запирали двери, они предпочитали оставаться лицом к лицу с заразой, лишь бы не выпускать из дому больного, так как знали, чем все это кончается.

There followed objurgations, screams, batterings on the door, action by the police, and later armed force; the patient was taken by storm.

Крики, приказания, вмешательство полиции, а потом и военных - словом, больного брали приступом.

Thus during the first few weeks Rieux was compelled to stay with the patient till the ambulance came.

В первые недели приходилось сидеть и ждать, пока не приедет "скорая".

Later, when each doctor was accompanied by a volunteer police officer, Rieux could hurry away to the next patient.

А потом, когда с врачом стал приезжать санитарный инспектор, которых вербовали из добровольцев, Риэ мог сразу бежать от одного больного к другому.

But, to begin with, every evening was like that evening when he was called in for Mme. Loret's daughter. He was shown into a small apartment decorated with fans and artificial flowers. The mother greeted him with a faltering smile.

Но тогда, в самом начале, все вечера, проведенные у больного в ожидании "скорой", походили на тот вечер, когда он явился к мадам Лоре в ее квартирку, щедро украшенную бумажными веерами и букетиками искусственных цветов, и мать, встретив его на пороге, проговорила с вымученной улыбкой:

"Oh, I do hope it's not the fever everyone's talking about."

- Надеюсь, у нее не та лихорадка, о которой все говорят?

Lifting the coverlet and chemise, he gazed in silence at the red blotches on the girl's thighs and stomach, the swollen ganglia.

А он, подняв простыни и подол ночной рубашки, молча смотрел на багровые пятна, покрывавшие живот и пах, на набрякшие железы.

After one glance the mother broke into shrill, uncontrollable cries of grief.

Мать тоже взглянула на обнаженный пах дочери и, не сдержавшись, крикнула во весь голос.

And every evening mothers wailed thus, with a distraught abstraction, as their eyes fell on those fatal stigmata on limbs and bellies; every evening hands gripped Rieux's arms, there was a rush of useless words, promises, and tears; every evening the nearing tocsin of the ambulance provoked scenes as vain as every form of grief.

Каждый вечер точно так же вопили матери, бессмысленно уставившись на обнаженный живот своего ребенка, уже отмеченный багровыми пятнами смерти; каждый вечер чьи-нибудь руки судорожно цеплялись за руки Риэ, слезы сменялись бесплодными мольбами и клятвами, каждый вечер на сирену "скорой помощи" отвечали истерические рыдания, столь же бесполезные, как сама боль.

Rieux had nothing to look forward to but a long sequence of such scenes, renewed again and again.

И к концу этой бесконечной череды вечеров, неотличимо похожих друг на друга, Риэ понял, что его ждет все та же череда одинаковых сцен, повторявшихся вновь и вновь, и ни на что другое уже не надеялся.

Yes, plague, like abstraction, was monotonous; perhaps only one factor changed, and that was Rieux himself.

Да, чума как абстракция оказалась более чем монотонной. Изменилось, пожалуй, лишь одно - сам Риэ.

Standing at the foot of the statue of the Republic that evening, he felt it; all he was conscious of was a bleak indifference steadily gaining on him as he gazed at the door of the hotel Rambert had just entered.

Он осознал это у статуи Республики, в тот вечер, когда глядел на двери отеля, поглотившие Рамбера, только одно ощутил он: его постепенно захватывает свинцовое безразличие.

After these wearing weeks, after all those nightfalls when the townsfolk poured into the streets to roam them aimlessly, Rieux had learned that he need no longer steel himself against pity.

К концу этих изнуряющих недель, когда все в тех же сумерках весь город выплескивался наружу и бессмысленно кружил по улицам, Риэ вдруг отдал себе отчет, что ему не требуется больше защищаться от жалости.

One grows out of pity when it's useless. And in this feeling that his heart had slowly closed in on itself, the doctor found a solace, his only solace, for the almost unendurable burden of his days.

Очень уж утомительна жалость, когда жалость бесполезна... И, поняв, как постепенно замыкается в самом себе его сердце, доктор впервые ощутил облегчение, единственное за эти навалившиеся на него, как бремя, недели.

This, he knew, would make his task easier, and therefore he was glad of it.

Он знал, что отныне его задача станет легче. Вот почему он и радовался.

When he came home at two in the morning and his mother was shocked at the blank look he gave her, she was deploring precisely the sole alleviation Rieux could then experience.

Когда мать доктора, встречая его в два часа ночи и ловя его пустой взгляд, огорчалась, она как раз и сожалела о том, что сын ее лишается единственного отпущенного ему утешения.

To fight abstraction you must have something of it in your own make-up.

Чтобы бороться с абстракцией, надо хоть отчасти быть ей сродни.

But how could Rambert be expected to grasp that?

Но как мог это почувствовать Рамбер?

Abstraction for him was all that stood in the way of his happiness.

Абстракция в глазах Рамбера - это все то, что препятствует его счастью.

Indeed, Rieux had to admit the journalist was right, in one sense.

И, положа руку на сердце, Риэ признавал, что в известном смысле журналист прав.

But he knew, too, that abstraction sometimes proves itself stronger than happiness; and then, if only then, it has to be taken into account.

Но он знал также, что бывают случаи, когда абстракция сильнее человеческого счастья, и тогда нужно отдавать себе в этом отчет.

And this was what was going to happen to Rambert, as the doctor was to learn when, much later, Rambert told him more about himself.

Только тогда. Вероятно, это и произошло с Рамбером, и доктор понял это много позднее из отдельных признаний журналиста.

Thus he was enabled to follow, and on a different plane, the dreary struggle in progress between each man's happiness and the abstractions of the plague-which constituted the whole life of our town over a long period of time.

Он мог, таким образом, следить с новой позиции за мрачной битвой между счастьем каждого отдельного человека и абстракциями чумы, -битвой, которая составляла весь смысл жизни нашего города в течение долгого времени.

But where some saw abstraction others saw the truth.

Но там, где одни видели абстракцию, другие видели истину.

The first month of the plague ended gloomily, with a violent recrudescence of the epidemic and a dramatic sermon preached by Father Paneloux, the Jesuit priest who had given an arm to old Michel when he was tottering home at the start of his illness.

Конец первого месяца чумы был и впрямь омрачен новым явным ростом эпидемии и пылкой проповедью отца Панлю, иезуита, того, который помог добраться до дому заболевшему старику Мишелю.

Father Paneloux had already made his mark with frequent contributions to the Oran Geographical Society; these dealt chiefly with ancient inscriptions, on which he was an authority.

Отец Панлю был уже достаточно известен благодаря постоянному сотрудничеству в "Оранском географическом бюллетене", где он завоевал немалый авторитет трудами по расшифровке древних надписей.

But he had also reached a wider, non-specialist public with a series of lectures on present-day individualism.

Но еще более широкую аудиторию он приобрел не как специалист-ученый, а как лектор, прочитавший серию докладов о современном индивидуализме.

In these he had shown himself a stalwart champion of Christian doctrine at its most precise and purest, equally remote from modern laxity and the obscurantism of the past.

В своих лекциях он выступал в качестве пламенного поборника непримиримого христианства, равно далекого и от новейшего попустительства, и от обскурантизма минувших веков.

On these occasions he had not shrunk from trouncing his hearers with some vigorous home-truths.

По этому случаю он не скупился высказывать аудитории самые жесткие истины.

Hence his local celebrity.

Отсюда-то и пошла его репутация.

Toward the end of the month the ecclesiastical authorities in our town resolved to do battle against the plague with the weapons appropriate to them, and organized a Week of Prayer.

К концу первого месяца церковные власти города решили бороться против чумы собственными методами, объявив наступающую неделю неделей общих молений.

These manifestations of public piety were to be concluded on Sunday by a High Mass celebrated under the auspices of St. Roch, the plague-stricken saint, and Father Paneloux was asked to preach the sermon.

Эти публичные манифестации благочестия должны были завершиться в воскресенье торжественной мессой в честь святого Роха, заступника зачумленных, ибо его также поразила чума. По этому случаю обратились к отцу Панлю с просьбой прочитать проповедь.

For a fortnight he desisted from the research work on St. Augustine and the African Church that had won for him a high place in his Order.

На целые две недели этот последний оторвался от своих трудов, посвященных святому Августину и африканской церкви, снискавших ему почетное место в их иезуитском ордене.

A man of a passionate, fiery temperament, he flung himself wholeheartedly into the task assigned him.

Будучи натурой пламенной и страстной, он сразу согласился принять возложенную на него миссию.

The sermon was a topic of conversation long before it was delivered and, in its way, it marks an important date in the history of the period.

Еще задолго до того, как проповедь была произнесена, о ней много говорили в городе, и в известном смысле она тоже стала значительной вехой в истории этого периода.

There were large attendances at the services of the Week of Prayer.

Неделя молебствий собрала много народу.

It must not, however, be assumed that in normal times the townsfolk of Oran are particularly devout.

И вовсе не потому, что в обычное время наши оранцы отличались особой религиозностью.

On Sunday mornings, for instance, sea-bathing competes seriously with churchgoing.

Воскресными утрами, например, морские пляжи являлись серьезными конкурентами церковным службам.

Nor must it be thought that they had seen a great light and had a sudden change of heart.

И вовсе не потому, что наши сограждане во внезапном озарении обратилась к Богу.

But, for one thing, now that the town was closed and the harbor out of bounds, there was no question of bathing; moreover, they were in a quite exceptional frame of mind and, though in their heart of hearts they were far from recognizing the enormity of what had come on them, they couldn't help feeling, for obvious reasons, that decidedly something had changed.

Но раз город был объявлен закрытым и вход в порт воспрещен, морские купания, естественно, отпадали - это с одной стороны, а с другой, оранцы находились в несколько необычном умонастроении, они не принимали душой свалившиеся на них неожиданные события, и все же они смутно ощущали, что многое изменилось.

Nevertheless, many continued hoping that the epidemic would soon die out and they and their families be spared.

Правда, кое-кто все еще надеялся, что эпидемия пойдет на спад и пощадит их самих и их близких.

Thus they felt under no obligation to make any change in their habits as yet.

А следовательно, они пока еще считали, что никому ничем не обязаны.

Plague was for them an unwelcome visitant, bound to take its leave one day as unexpectedly as it had come.

Чума в их глазах была не более чем непрошеной гостьей, которая как пришла, так и уйдет прочь.

Alarmed, but far from desperate, they hadn't yet reached the phase when plague would seem to them the very tissue of their existence; when they forgot the lives that until now it had been given them to lead.

Они были напуганы, но не отчаялись, поскольку еще не наступил момент, когда чума предстанет перед ними как форма их собственного существования и когда они забудут ту жизнь, что вели до эпидемии.

In short, they were waiting for the turn of events.

Короче, они находились в ожидании.

With regard to religion-as to many other problems-plague had induced in them a curious frame of mind, as remote from indifference as from fervor; the best name to give it, perhaps, might be "objectivity."

Чума довольно-таки причудливым образом изменила их обычные взгляды на религию, как, впрочем, и на множество иных проблем, и это новое умонастроение было равно далеко и от безразличия, и от страстей и лучше всего определялось словом "объективность".

Most of those who took part in the Week of Prayer would have echoed a remark made by one of the churchgoers in Dr. Rieux's hearing:

Большинство участвовавших в неделе молений могли бы с полным основанием подписаться под словами, сказанными одним из верующих доктору Риэ:

"Anyhow, it can't do any harm."

"Во всяком случае, вреда от этого не будет".

Even Tarrou, after recording in his notebook that in such cases the Chinese fall to playing tambourines before the Genius of Plague, observed that there was no means of telling whether, in practice, tambourines proved more efficacious than prophylactic measures.

Сам Тарру записал в своем дневнике, что китайцы в аналогичных случаях бьют в барабаны, надеясь умилостивить духа чумы, и заметил, что абсолютно невозможно доказать, действительно ли барабан эффективнее профилактических мер.

He merely added that, to decide the point, we should need first to ascertain if a Genius of Plague actually existed, and our ignorance on this point nullified any opinions we might form.

Он добавлял, что разрешить этот вопрос можно было бы, лишь располагая данными о существовании духа чумы, и что наше невежество в этой области сводит на нет все имеющиеся на сей счет мнения.

In any case the Cathedral was practically always full of worshippers throughout the Week of Prayer.

Так или иначе, наш кафедральный собор в течение недели почти всегда был заполнен молящимися.

For the first two or three days many stayed outside, under the palms and pomegranate trees in the garden in front of the porch, and listened from a distance to the swelling tide of prayers and invocations whose backwash filled the neighboring streets.

В первые дни многие из наших сограждан предпочитали толпиться у ворот собора под сенью пальм и гранатовых деревьев, куда волнами докатывались церковные песнопения и молитвы - отголоски их слышны были даже на улице.

But once an example had been given, they began to enter the Cathedral and join timidly in the responses.

Но чужой пример заразителен, и мало-помалу те же самые слушатели входили, набравшись смелости, в собор и присоединяли свой робкий голос к общему хору голосов.

And on the Sunday of the sermon a huge congregation filled the nave, overflowing onto the steps and precincts.

А в воскресенье огромная толпа затопила весь неф, заняла всю паперть, даже на ступеньках лестницы стояли люди.

The sky had clouded up on the previous day, and now it was raining heavily.

Накануне, в субботу, небо начало хмуриться, разразился ливень.

Those in the open unfurled umbrellas.

Не попавшие в храм открыли зонтики.

The air inside the Cathedral was heavy with fumes of incense and the smell of wet clothes when Father Paneloux stepped into the pulpit.

Когда на кафедру поднялся отец Панлю, в храме реял аромат ладана и запах волглого шелка.

He was a stockily built man, of medium height.

Отец Панлю был невысок ростом, но коренаст.

When he leaned on the edge of the pulpit, grasping the woodwork with his big hands, all one saw was a black, massive torso and, above it, two rosy cheeks overhung by steel-rimmed spectacles.

Когда он ухватился крупными руками за край кафедры, молящимся было видно лишь что-то черное и широкое, а выше два красных пятна его щек, а еще над ними - очки в металлической оправе.

He had a powerful, rather emotional delivery, which carried to a great distance, and when he launched at the congregation his opening phrase in clear, emphatic tones:

Г олос у него был сильный, страстный, разносившийся далеко; и когда святой отец обрушил на собравшихся свою первую фразу, пылкую и чеканную:

"Calamity has come on you, my brethren, and, my brethren, you deserved it," there was a flutter that extended to the crowd massed in the rain outside the porch.

"Братья мои, вас постигла беда, и вы ее заслужили, братья", по храму прошло движение, докатившееся до паперти.

In strict logic what came next did not seem to follow from this dramatic opening.

Последующие фразы логически не особенно-то вязались с пафосом этой посылки.

Only as the sermon proceeded did it become apparent to the congregation that, by a skillful oratorical device, Father Paneloux had launched at them, like a fisticuff, the gist of his whole discourse.

Только к середине речи наши сограждане уразумели, что преподобный отец ловким ораторским приемом вложил в первую фразу основной тезис своей проповеди, словно плетью ударил.

After launching it he went on at once to quote a text from Exodus relating to the plague of Egypt, and said:

Сразу же вслед за посылкой отец Панлю и впрямь привел стих из Исхода о египетской чуме и добавил:

"The first time this scourge appears in history, it was wielded to strike down the enemies of God.

"Вот когда впервые в истории появился бич сей, дабы сразить врагов Божьих.

Pharaoh set himself up against the divine will, and the plague beat him to his knees. Thus from the dawn of recorded history the scourge of God has humbled the proud of heart and laid low those who hardened themselves against Him.

Фараон противился замыслам Предвечного, и чума вынудила его преклонить колена, С самого начала истории человечества бич Божий смирял жестоковыйных и слепцов.

Ponder this well, my friends, and fall on your knees."

Поразмыслите над этим хорошенько и преклоните колена".

The downpour had increased in violence, and these words, striking through a silence intensified by the drumming of raindrops on the chancel windows, carried such conviction that, after a momentary hesitation, some of the worshippers slipped forward from their seats on to their knees.

Дождь снова припустил, и последняя фраза проповеди, произнесенная среди всеобщего молчания, подчеркнутого нудным стуком капель по витражам, прозвучала с такой силой, что кое-кто из молящихся после секундного колебания соскользнул со стула и преклонил колена на скамеечке.

Others felt it right to follow their example, and the movement gradually spread until presently everyone was kneeling, from end to end of the cathedral. No sound, except an occasional creak of chairs, accompanied the movement.

Остальные решили, что нужно последовать этому примеру, и мало-помалу в полном безмолвии, нарушаемом лишь скрипом стульев, вся аудитория опустилась на колени.

Then Paneloux drew himself up to his full height, took a deep breath, and continued his sermon in a voice that gathered strength as it proceeded.

Тут отец Панлю выпрямил свой стан, судорожно перевел дыхание и заговорил, выделяя голосом каждое слово:

"If today the plague is in your midst, that is because the hour has struck for taking thought.

"Ежели чума ныне коснулась вас, значит, пришло время задуматься.

The just man need have no fear, but the evildoer has good cause to tremble.

Праведным нечего бояться, но нечестивые справедливо трепещут от страха.

For plague is the flail of God and the world His threshing-floor, and implacably He will thresh out His harvest until the wheat is separated from the chaff.

В необозримой житнице вселенной неумолимый бич будет до той поры молотить зерно человеческое, пока не отделит его от плевел.

There will be more chaff than wheat, few chosen of the many called. Yet this calamity was not willed by God.

И мы увидим больше плевел, чем зерна, больше званых, чем избранных, и не Бог возжелал этого зла.

Too long this world of ours has connived at evil, too long has it counted on the divine mercy, on God's forgiveness.

Долго, слишком долго мы мирились со злом, долго, слишком долго уповали на милосердие Божье.

Repentance was enough, men thought; nothing was forbidden.

Достаточно было покаяться во грехах своих, и все становилось нам дозволенным.

Everyone felt comfortably assured; when the day came, he would surely turn from his sins and repent.

И каждый смело каялся в прегрешениях своих. Но настанет час - и спросится с него.

Pending that day, the easiest course was to surrender all along the line; divine compassion would do the rest.

А пока легче всего жить как живется, с помощью милосердия Божьего, мол, все уладится. Так вот, дальше так продолжаться не могло.

For a long while God gazed down on this town with eyes of compassion; but He grew weary of waiting, His eternal hope was too long deferred, and now He has turned His face away from us.

Г осподь Бог, так долго склонявший над жителями города свой милосердный лик, отвратил ныне от него взгляд свой, обманутый в извечных своих чаяниях, устав от бесплодных ожиданий.

And so, God's light withdrawn, we walk in darkness, in the thick darkness of this plague."

И, лишившись света Господня, мы очутились, и надолго, во мраке чумы!"

Someone in the congregation gave a little snort, like that of a restive horse.

Кто-то из слушателей издал странный звук, похожий на лошадиное фырканье.

After a short silence the preacher continued in a lower tone.

Помолчав немного, преподобный отец снова заговорил, но тоном ниже:

"We read in the Golden Legend that in the time of King Umberto Italy was swept by plague and its greatest ravages took place in Rome and Pavia. So dreadful were these that the living hardly sufficed to bury the dead.

"В "Золотой легенде" мы читали, что во времена короля Умберто Ломбардского Италия была опустошена чумой столь свирепой, что живые не успевали хоронить мертвецов своих, особенно же чума свирепствовала в Риме и Павии.

And a good angel was made visible to human eyes, giving his orders to an evil angel who bore a great hunting-spear, and bidding him strike the houses; and as many strokes as he dealt a house, so many dead were carried out of it."

И на глазах у всех явился добрый ангел и повелел злому ангелу, державшему в деснице охотничье копье, разить домы; и каждый раз, когда копье вонзалось в дом, любой, кто выходил из него, падал мертвым".

Here Paneloux stretched forth his two short arms toward the open porch, as if pointing to something behind the tumbling curtain of the rain.

Здесь отец Панлю простер свои коротенькие руки к паперти, словно там, за трепетной завесой дождя, притаилось что-то.

"My brothers," he cried, "that fatal hunt is up, and harrying our streets today.

"Братья мои! - возгласил он с силой. - Эта смертоносная охота идет ныне на наших улицах.

See him there, that angel of the pestilence, comely as Lucifer, shining like Evil's very self! He is hovering above your roofs with his great spear in his right hand, poised to strike, while his left hand is stretched toward one or other of your houses.

Смотрите, смотрите, вот он, ангел чумы, прекрасный, как Люцифер, и сверкающий, как само зло, вот он, грозно встающий над вашими кровлями, вот заносит десницу с окровавленным копьем над главою своею, а левой рукой указует на домы ваши.

Maybe at this very moment his finger is pointing to your door, the red spear crashing on its panels, and even now the plague is entering your home and settling down in your bedroom to await your return.

Быть может, как раз сейчас он простер перст к вашей двери, и копье с треском вонзается в дерево, и еще через миг чума входит к вам, усаживается в комнате вашей и ждет вашего возвращения.

Patient and watchful, ineluctable as the order of the scheme of things, it bides its time.

Она там, терпеливая и зоркая, неотвратимая, как сам порядок мироздания.

No earthly power, nay, not even-mark me well-the vaunted might of human science can avail you to avert that hand once it is stretched toward you.

И руку, что она протянет к вам, ни одна сила земная, ни даже - запомните это хорошенько! -суетные человеческие знания не отведут от вас.

And winnowed like corn on the blood-stained threshing-floor of suffering, you will be cast away with the chaff."

И поверженные на обагренное кровью гумно страданий, вы будете отброшены вместе с плевелами".

At this point the Father reverted with heightened eloquence to the symbol of the flail.

Здесь преподобный отец, не жалея красок, нарисовал ужаснувшую всех картину бича Божьего.

He bade his hearers picture a huge wooden bar whirling above the town, striking at random, swinging up again in a shower of drops of blood, and spreading carnage and suffering on earth, "for the seedtime that shall prepare the harvest of the truth."

По его словам, огромное деревянное копье кружит над городом, бьет вслепую и вновь, окровавленное, вздымается вверх, разбрызгивая кровь и болезни людские, "и из такого посева взрастет урожай истины".

At the end of his long phrase Father Paneloux paused; his hair was straggling over his forehead, his body shaken by tremors that his hands communicated to the pulpit. When he spoke again, his voice was lower, but vibrant with accusation.

Закончив этот длинный период, отец Панлю замолк, волосы упали ему на лоб, все тело сотрясалось, и дрожь сообщилась даже кафедре, в которую он вцепился обеими руками; потом он заговорил глуше, но все тем же обличительным тоном:

"Yes, the hour has come for serious thought.

"Да, пришел час размышлений.

You fondly imagined it was enough to visit God on Sundays, and thus you could make free of your weekdays.

Вы полагали, что достаточно один раз в неделю, в воскресенье, зайти в храм Божий, дабы в остальные шесть дней у вас были развязаны руки.

You believed some brief formalities, some bendings of the knee, would recompense Him well enough for your criminal indifference.

Вы полагали, что, преклонив десяток раз колена, вы искупите вашу преступную беспечность.

But God is not mocked.

Но Бог, он не тепел.

These brief encounters could not sate the fierce hunger of His love.

Эти редкие обращения к небу не могут удовлетворить его ненасытную любовь.

He wished to see you longer and more often; that is His manner of loving and, indeed, it is the only manner of loving.

Ему хочется видеть вас постоянно, таково выражение его любви к вам, и, по правде говоря, единственное ее выражение.

And this is why, wearied of waiting for you to come to Him, He loosed on you this visitation; as He has visited all the cities that offended against Him since the dawn of history.

Вот почему, уставши ждать ваших посещений, он дозволил бичу обрушиться на вас, как обрушивался он на все погрязшие во грехах города с тех пор, как ведет свою историю род человеческий.

Now you are learning your lesson, the lesson that was learned by Cain and his offspring, by the people of Sodom and Gomorrah, by Job and Pharaoh, by all that hardened their hearts against Him.

Теперь вы знаете, что такое грех, как знали это Каин и его сыновья, как знали это до потопа, как знали жители Содома и Гоморры, как знали фараон и Иов, как знали все, кого проклял Бог.

And like them you have been beholding mankind and all creation with new eyes, since the gates of this city closed on you and on the pestilence.

И, подобно всем им, вы с того самого дня, как город замкнул в свое кольцо и вас, и бич Божий, вы иным оком видите все живое и сущее.

Now, at last, you know the hour has struck to bend your thoughts to first and last things."

Вы знаете теперь, что пора подумать о главном".

A wet wind was sweeping up the nave, making the candle-flames bend and flicker.

Влажный ветер ворвался под своды собора и пригнул потрескивавшие огоньки свечей.

The pungency of burning wax, coughs, a stifled sneeze, rose toward Father Paneloux, who, reverting to his exordium with a subtlety that was much appreciated, went on in a calm, almost matter-of-fact voice:

Вязкий запах воска, смешанный с дыханием кашлявших, чихавших людей, подступил к кафедре, и отец Панлю, вновь вернувшись к своей посылке, с ловкостью, высоко оцененной слушающими, заговорил спокойным голосом:

"Many of you are wondering, I know, what I am leading up to.

"Знаю, многие из вас спрашивают себя, к чему я, в сущности, веду.

I wish to lead you to the truth and teach you to rejoice, yes, rejoice-in spite of all that I have been telling you.

Я хочу привести вас к истине и научить вас радоваться вопреки всему, что я здесь сказал.

For the time is past when a helping hand or mere words of good advice could set you on the right path.

Ныне уже не те времена, когда человека ведут к добру благие советы и рука брата.

Today the truth is a command.

Ныне указует истина.

It is a red spear sternly pointing to the narrow path, the one way of salvation.

И путь к спасению указует вам также багровое копье, и оно же подталкивает вас к Богу.

And thus, my brothers, at last it is revealed to you, the divine compassion which has ordained good and evil in everything; wrath and pity; the plague and your salvation.

Вот в этом-то, братья мои, проявляет себя небесное милосердие, вложившее во все сущее и добро и зло, и гнев и жалость, и чуму и спасение.

This same pestilence which is slaying you works for your good and points your path. "Many centuries ago the Christians of Abyssinia saw in the plague a sure and God-sent means of winning eternal life.

Тот самый бич, что жестоко разит вас, возносит каждого и указует ему путь... Еще в давние времена абиссинцы христианского вероисповедания видели в чуме вернейшее средство войти в Царство Небесное и приписывали ей Божественное происхождение.

Those who were not yet stricken wrapped round them sheets in which men had died of plague, so as to make sure of their death.

Тот, кого пощадил недуг, укутывался в полотнища, которыми укрывали зачумленных, дабы наверняка умереть той же смертью.

I grant you such a frenzied quest of salvation was not to be commended.

Разумеется, столь яростное стремление к спасению души мы рекомендовать не можем.

It shows an overhaste-indeed, a presumptuousness, which we can but deplore.

Тут проявляет себя прискорбное поспешательство, граничащее с гордыней.

No man should seek to force God's hand or to hurry on the appointed hour, and from a practice that aims at speeding up the order of events which God has ordained unalterably from all time, it is but a step to heresy. Yet we can learn a salutary lesson from the zeal, excessive though it was, of those Abyssinian Christians. Much of it is alien to our more enlightened spirits, and yet it gives us a glimpse of that radiant eternal light which glows, a small still flame, in the dark core of human suffering.

Не следует опережать Господа своего и тщиться ускорить ход незыблемого порядка, установленного Творцом раз и навсегда. Это прямым путем ведет к ереси. Но так или иначе, пример сей поучителен. Самым проницательным умам он показывает лучезарный свет вечности в недрах любого страдания.

And this light, too, illuminates the shadowed paths that lead towards deliverance. It reveals the will of God in action, unfailingly transforming evil into good.

Он, этот свет, озаряет сумеречные дороги, ведущие к освобождению... Он, этот свет, есть проявление Божественной воли, которая без устали претворяет зло в добро.

And once again today it is leading us through the dark valley of fears and groans towards the holy silence, the well-spring of all life.

Даже ныне он, этот свет, ведет нас путем смерти, страха и кликов ужаса к последнему безмолвию и к высшему принципу всей нашей жизни.

This, my friends, is the vast consolation I would hold out to you, so that when you leave this house of God you will carry away with you not only words of wrath, but a message, too, of comfort for your hearts."

Вот, братья, то несказанное утешение, которое мне хотелось бы вам дать, и пусть то, что вы слышали здесь, будет не просто карающими словесами, но несущим умиротворение глаголом".

Everyone supposed that the sermon had ended.

По всему чувствовалось, что проповедь отца Панлю подходит к концу.

Outside, the rain had ceased and watery sunshine was yellowing the Cathedral square.

Дождь прекратился. С неба сквозь влажную дымку лился на площадь новорожденный свет.

Vague sounds of voices came from the streets, and a low hum of traffic, the speech of an awakening town.

С улицы долетал гул голосов, шуршание автомобильных шин - обычный язык пробуждающегося города.

Discreetly, with a subdued rustling, the congregation gathered together their belongings.

Стараясь не производить шума, слушатели потихоньку стали собираться, в храме началась тихая возня.

However, the Father had a few more words to say. He told them that after having made it clear that this plague came from God for the punishment of their sins, he would not have recourse, in concluding, to an eloquence that, considering the tragic nature of the occasion, would be out of keeping.

Однако преподобный отец снова заговорил, он заявил, что, доказав Божественное происхождение чумы и карающую миссию бича Божьего, он больше не вернется к этой теме и, заканчивая свое слово, поостережется прибегать к красотам красноречия, что было бы неуместно, коль скоро речь идет о событиях столь трагических.

He hoped and believed that all of them now saw their position in its true light.

По его мнению, всем и так все должно быть ясно.

But, before leaving the pulpit, he would like to tell them of something he had been reading in an old chronicle of the Black Death at Marseille. In it Mathieu Marais, the chronicler, laments his lot; he says he has been cast into hell to languish without succor and without hope.

Он хочет лишь напомнить слушателям, что летописец Матье Марэ, описывая великую чуму, обрушившуюся на Марсель, жаловался, что живет он в аду, без помощи и надежды.

Well, Mathieu Marais was blind!

Ну что ж, Матье Марэ был жалкий слепец!

Never more intensely than today had he, Father Paneloux, felt the immanence of divine succor and Christian hope granted to all alike.

Наоборот, отец Панлю решится утверждать, что именно сейчас каждому человеку дана Божественная подмога и извечная надежда христианина.

He hoped against hope that, despite all the horrors of these dark days, despite the groans of men and women in agony, our fellow citizens would offer up to heaven that one prayer which is truly Christian, a prayer of love.

Он надеется вопреки всем надеждам, вопреки ужасу этих дней и крикам умирающих, он надеется, что сограждане наши обратят к небесам то единственное слово, слово христианина, которое и есть сама любовь.

And God would see to the rest.

А Господь довершит остальное.

It is hard to say if this sermon had any effect on our townsfolk.

Трудно сказать, произвела ли эта проповедь впечатление на наших сограждан.

M. Othon, the magistrate, assured Dr. Rieux that he had found the preacher's arguments "absolutely irrefutable."

Например, мсье Огон, следователь, заявил доктору Риэ, что, на его взгляд, основной тезис отца Панлю "абсолютно неопровержим".

But not everyone took so unqualified a view.

Однако не все оранцы придерживались столь категорического мнения.

To some the sermon simply brought home the fact that they had been sentenced, for an unknown crime, to an indeterminate period of punishment.

Проще говоря, после проповеди они острее почувствовали то, что до сего дня виделось им как-то смутно, - что они осуждены за неведомое преступление на заточение, которое и представить себе невозможно.

And while a good many people adapted themselves to confinement and carried on their humdrum lives as before, there were others who rebelled and whose one idea now was to break loose from the prison-house.

И если одни продолжали свое скромное существование, старались приспособиться к заключению, то другие, напротив, думали лишь о том, как бы вырваться из этой тюрьмы.

At first the fact of being cut off from the outside world was accepted with a more or less good grace, much as people would have put up with any other temporary inconvenience that interfered with only a few of their habits.

Поначалу люди безропотно примирились с тем, что отрезаны от внешнего мира, как примирились бы они с любой временной неприятностью, угрожавшей лишь кое-каким их привычкам.

But, now they had abruptly become aware that they were undergoing a sort of incarceration under that blue dome of sky, already beginning to sizzle in the fires of summer, they had a vague sensation that their whole lives were threatened by the present turn of events, and in the evening, when the cooler air revived their energy, this feeling of being locked in like criminals prompted them sometimes to foolhardy acts.

Но когда они вдруг осознали, что попали в темницу, когда над головой, как крышка, круглилось летнее небо, коробившееся от зноя, они стали смутно догадываться, что заключение угрожает всей их жизни, и вечерами, когда спускавшаяся прохлада подстегивала их энергию, они совершали порой самые безрассудные поступки.

It is noteworthy-this may or may not have been due to mere coincidence-that this Sunday of the sermon marked the beginning of something like a widespread panic in the town, and it took so deep a hold as to lead one to suspect that only now had the true nature of their situation dawned on our townspeople.

Сначала - трудно сказать, было ли то простым совпадением, но только после этого вышеупомянутого воскресенья в нашем городе поселился страх; и по глубине его, и по охвату стало ясно, что наши сограждане действительно начали отдавать себе отчет в своем положении.

Seen from this angle, the atmosphere of the town was somewhat changed.

Так что с известной точки зрения атмосфера в нашем городе чуть изменилась.

But, actually, it was a problem whether the change was in the atmosphere or in their hearts.

Но вот в чем вопрос - произошли ли эти изменения в атмосфере самого города или в человеческих сердцах?

A few days after the sermon, when Rieux, on his way to one of the outlying districts of the town, was discussing the change with Grand, he collided in the darkness with a man who was standing in the middle of the pavement swaying from side to side without trying to advance.

Через несколько дней после воскресной проповеди доктор Риэ вместе с Граном отправились на окраину города, обсуждая достославное событие, как вдруг путь им преградил какой-то человек: он неуклюже топтался перед ними, но почему-то не двигался с места.

At the same moment the street-lamps, which were being lit later and later in the evening, went on suddenly, and a lamp just behind Rieux and his companion threw its light full on the man's face. His eyes were shut and he was laughing soundlessly.

Как раз в эту минуту вспыхнули уличные фонари, теперь их зажигали все позже и позже. Свет фонаря, подвешенного к высокой мачте, стоявшей у них за спиной, вдруг осветил этого человека, и они увидели, что незнакомец беззвучно хохочет, плотно зажмурив глаза.

Big drops of sweat were rolling down the face convulsed with silent merriment.

По его бледному, искаженному ухмылкой безмолвного веселья лицу крупными каплями катился пот. Они прошли мимо.

"A lunatic at large," Grand observed.

- Сумасшедший, - проговорил Гран.

Rieux took his arm and was shepherding him on when he noticed that Grand was trembling violently.

Риэ, взявший своего спутника под руку, чтобы поскорее увести его подальше от этого зрелища, почувствовал, как тело Грана бьет нервическая дрожь.

"If things go on as they are going," Rieux remarked, "the whole town will be a madhouse."

- Скоро у нас в городе все будут сумасшедшие, -заметил Риэ.

He felt exhausted, his throat was parched.

Горло у него пересохло, очевидно, сказывалась многодневная усталость.

"Let's have a drink."

- Зайдем выпьем чего-нибудь.

They turned into a small caf?. The only light came from a lamp over the bar, the heavy air had a curious reddish tinge, and for no apparent reason everyone was speaking in undertones.

В тесном кафе, куда они зашли, освещенном единственной лампой, горящей над стойкой и разливавшей густо-багровый свет, посетители почему-то говорили вполголоса, хотя, казалось бы, для этого не было никаких причин.

To the doctor's surprise Grand asked for a small glass of straight liquor, which he drank off at a gulp. "Fiery stuff!" he observed; then, a moment later, suggested making a move.

Гран, к великому изумлению доктора, заказал себе стакан рому, выпил одним духом и заявил, что это здорово крепко. Потом направился к выходу.

Out in the street it seemed to Rieux that the night was full of whispers.

Когда они очутились на улице, Риэ почудилось, будто ночной мрак густо пронизан стенаниями.

Somewhere in the black depths above the street-lamps there was a low soughing that brought to his mind that unseen flail threshing incessantly the languid air of which Paneloux had spoken.

Глухой свист, шедший с черного неба и вьющийся где-то над фонарями, невольно напомнил ему невидимый бич Божий, неутомимо рассекавший теплый воздух.

"Happily, happily," Grand muttered, then paused.

- Какое счастье, какое счастье, - твердил Гран.

Rieux asked him what he had been going to say.

Риэ старался понять, что, собственно, он имеет в виду.

"Happily, I've my work."

- Какое счастье, - сказал Г ран, - что у меня есть моя работа.

"Ah yes," Rieux said. "That's something, anyhow."

- Да, - подтвердил Риэ, - это действительно огромное преимущество.

Then, so as not to hear that eerie whistling in the air, he asked Grand if he was getting good results.

И, желая заглушить этот посвист, он спросил Грана, доволен ли тот своей работой.

"Well, yes, I think I'm making headway."

- Да как вам сказать, думается, я на верном пути.

"Have you much more to do?"

- А долго вам еще трудиться?

Grand began to show an animation unlike his usual self, and his voice took ardor from the liquor he had drunk.

Гран воодушевился, голос его зазвучал громче, словно согретый парами алкоголя.

"I don't know. But that's not the point, Doctor; yes, I can assure you that's not the point."

- Не знаю, но вопрос в другом, доктор, да-да, совсем в другом.

It was too dark to see clearly, but Rieux had the impression that he was waving his arms.

Даже в темноте Риэ догадался, что его собеседник размахивает руками.

He seemed to be working himself up to say something, and when he spoke, the words came with a rush.

Казалось, он готовит про себя речь, и она и впрямь вдруг вырвалась наружу и полилась без запинок:

"What I really want, Doctor, is this. On the day when the manuscript reaches the publisher, I want him to stand up-after he's read it through, of course-and say to his staff:

- Видите ли, доктор, чего я хочу - я хочу, чтобы в тот день, когда моя рукопись попадет в руки издателя, издатель, прочитав ее, поднялся бы с места и сказал своим сотрудникам:

' Gentlemen, hats off!' "

"Господа, шапки долой!"

Rieux was dumbfounded, and, to add to his amazement, he saw, or seemed to see, the man beside him making as if to take off his hat with a sweeping gesture, bringing his hand to his head, then holding his arm out straight in front of him.

Это неожиданное заявление удивило Риэ. Ему почудилось даже, будто Гран поднес руку к голове жестом человека, снимающего шляпу, а потом выкинул руку вперед.

That queer whistling overhead seemed to gather force.

Там наверху, в небе, с новой силой зазвенел странный свист.

"So you see," Grand added, "it's got to be flawless."

- Да, - проговорил Г ран, - я обязан добиться совершенства.

Though he knew little of the literary world, Rieux had a suspicion that things didn't happen in it quite so picturesquely-that, for instance, publishers do not keep their hats on in their offices.

При всей своей неискушенности в литературных делах Риэ, однако, подумал, что, очевидно, все происходит не так просто и что, к примеру, вряд ли издательские работники сидят в своих кабинетах в шляпах.

But, of course, one never can tell, and Rieux preferred to hold his peace.

Но кто его знает - и Риэ предпочел промолчать.

Try as he might to shut his ears to it, he still was listening to that eerie sound above, the whispering of the plague.

Вопреки воле он прислушивался к таинственному рокоту чумы.

They had reached the part of the town where Grand lived and, as it was on a slight eminence, they felt the cool night breeze fanning their cheeks and at the same time carrying away from them the noises of the town.

Они подошли к кварталу, где жил Г ран, и, так как дорога слегка поднималась вверх, на них повеяло свежим ветерком, унесшим одновременно все шумы города.

Grand went on talking, but Rieux failed to follow all the worthy man was saying.

Гран все продолжал говорить, но Риэ улавливал только половину его слов.

All he gathered was that the work he was engaged on ran to a great many pages, and he was at almost excruciating pains to bring it to perfection.

Он понял лишь, что произведение, о котором идет речь, уже насчитывает сотни страниц и что самое мучительное для автора - это добиться совершенства...

"Evenings, whole weeks, spent on one word, just think! Sometimes on a mere conjunction!"

- Целые вечера, целые недели бьешься над одним каким-нибудь словом... а то и просто над согласованием.

Grand stopped abruptly and seized the doctor by a button of his coat.

Тут Гран остановился и схватил доктора за пуговицу пальто.

The words came stumbling out of his almost toothless mouth.

Из его почти беззубого рта слова вырывались с трудом.

"I'd like you to understand, Doctor.

- Поймите меня, доктор.

I grant you it's easy enough to choose between a 'but' and an 'and.'

На худой конец, не так уж сложно сделать выбор между "и" и "но".

It's a bit more difficult to decide between 'and' and 'then.'

Уже много труднее отдать предпочтение "и" или "потом".

But definitely the hardest thing may be to know whether one should put an 'and' or leave it out."

Трудности возрастают, когда речь идет о "потом" и "затем". Но, конечно, самое трудное определить, надо ли вообще ставить "и" или не надо.

"Yes," Rieux said, "I see your point."

- Да, - сказал Риэ, - понимаю.

He started walking again.

Он снова зашагал вперед.

Grand looked abashed, then stepped forward and drew level.

Гран явно сконфузился и догнал доктора.

"Sorry," he said awkwardly. "I don't know what's come over me this evening."

- Простите меня, - пробормотал он. - Сам не знаю, что это со мной нынче вечером.

Rieux patted his shoulder encouragingly, saying he'd been much interested in what Grand had said and would like to help him.

Риэ ласково похлопал его по плечу и сказал, что он очень хотел бы ему помочь, да и все, что он рассказывал, его чрезвычайно заинтересовало.

This seemed to reassure Grand, and when they reached his place he suggested, after some slight hesitation, that the doctor should come in for a moment.

Гран, по-видимому, успокоился, и, когда они дошли до подъезда, он, поколебавшись, предложил доктору подняться к нему на минуточку.

Rieux agreed.

Риэ согласился.

They entered the dining-room and Grand gave him a chair beside a table strewn with sheets of paper covered with writing in a microscopic hand, crisscrossed with corrections.

Г ран усадил гостя в столовой у стола, заваленного бумагами, каждый листок был сплошь покрыт микроскопическими буквами, чернел от помарок...

"Yes, that's it," he said in answer to the doctor's questioning glance. "But won't you drink something?

- Да, она самая, - сказал Г ран, поймав вопросительный взгляд Риэ. - Может, выпьете чего-нибудь?

I've some wine."

У меня есть немного вина.

Rieux declined.

Риэ отказался.

He was bending over the manuscript.

Он глядел на листки рукописи.

"No, don't look," Grand said. "It's my opening phrase, and it's giving trouble, no end of trouble."

- Да не глядите так, - попросил Гран. - Это только первая фраза. Ну и повозился же я с ней, ох и повозился.

He too was gazing at the sheets of paper on the table, and his hand seemed irresistibly drawn to one of them. Finally he picked it up and held it to the shadeless electric bulb so that the light shone through.

Он тоже уставился на разбросанные по столу листки, и рука его, повинуясь неодолимому порыву, сама потянулась к странице, поднесла ее поближе к электрической лампочке без абажура.

The paper shook in his hand and Rieux noticed that his forehead was moist with sweat.

Листок дрожал в его руке. Риэ заметил, что на лбу Грана выступили капли пота.

"Sit down," he said, "and read it to me."

- Садитесь, - сказал он, - и почитайте.

"Yes." There was a timid gratitude in Grand's eyes and smile.

Гран вскинул на доктора глаза и благодарно улыбнулся.

"I think I'd like you to hear it."

- Верно, - сказал он, - мне и самому хочется вам почитать.

He waited for a while, still gazing at the writing, then sat down.

Он подождал с минуту, не отрывая взгляда от страницы, потом сел.

Meanwhile Rieux was listening to the curious buzzing sound that was rising from the streets as if in answer to the soughings of the plague.

А Риэ вслушивался в невнятное бормотание города, которое как бы служило аккомпанементом к свисту бича.

At that moment he had a preternaturally vivid awareness of the town stretched out below, a victim world secluded and apart, and of the groans of agony stifled in its darkness.

Именно в этот миг он необычайно остро ощутил весь город, лежавший внизу, превратившийся в наглухо замкнутый мирок, раздираемый страшными воплями, которые поглощал ночной мрак.

Then, pitched low but clear, Grand's voice came to his ears.

А рядом глухо бубнил Гран:

"One fine morning in the month of May an elegant young horsewoman might have been seen riding a handsome sorrel mare along the flowery avenues of the Bois de Boulogne." Silence returned, and with it the vague murmur of the prostrate town.

"Прекрасным утром мая элегантная амазонка на великолепном гнедом коне скакала по цветущим аллеям Булонского леса..." Затем снова наступила тишина и принесла с собой невнятный гул города-мученика.

Grand had put down the sheet and was still staring at it.

Гран положил листок, но глаз от него не отвел.

After a while he looked up.

Через минуту он посмотрел на Риэ:

"What do you think of it?"

- Ну как?

Rieux replied that this opening phrase had whetted his curiosity; he'd like to hear what followed.

Риэ ответил, что начало показалось ему занимательным и интересно было бы узнать, что будет дальше.

Whereat Grand told him he'd got it all wrong.

На это Гран горячо возразил, что такая точка зрения неправомочна.

He seemed excited and slapped the papers on the table with the flat of his hand.

И даже прихлопнул листок ладонью.

"That's only a rough draft.

- Пока что все это еще очень приблизительно.

Once I've succeeded in rendering perfectly the picture in my mind's eye, once my words have the exact tempo of this ride-the horse is trotting, one-two-three, one-two-three, see what I mean?-the rest will come more easily and, what's even more important, the illusion will be such that from the very first words it will be possible to say:

Когда мне удастся непогрешимо точно воссоздать картину, живущую в моем воображении, когда у моей фразы будет тот же аллюр, что у этой четкой рыси - раз-два-три, раз-два-три, - все остальное пойдет легче, а главное, иллюзия с первой же строчки достигнет такой силы, что смело можно будет сказать:

' Hats off!'"

"Шапки долой!"

But before that, he admitted, there was lots of hard work to be done.

Но пока что работы у него непочатый край.

He'd never dream of handing that sentence to the printer in its present form.

Ни за какие блага мира он не согласится отдать вот такую фразу в руки издателя.

For though it sometimes satisfied him, he was fully aware it didn't quite hit the mark as yet, and also that to some extent it had a facility of tone approximating, remotely perhaps, but recognizably, to the commonplace.

Хотя временами эта фраза и дает ему чувство авторского удовлетворения, он отлично понимает, что пока еще она полностью не передает реальной картины, написана как-то слишком легковесно и это, пусть отдаленно, все-таки роднит ее со штампом.

That was more or less what he was saying when they heard the sound of people running in the street below the window.

Примерно таков был смысл его речей, когда за окном вдруг раздался топот ног бегущих людей.

Rieux stood up.

Риэ поднялся.

"Just wait and see what I make of it," Grand said, and, glancing toward the window, added: "When all this is over."

-Вот увидите, как я ее поверну, - сказал Гран и, оглянувшись на окно, добавил: - Когда все это будет кончено...

But then the sound of hurried footsteps came again.

Тут снова послышались торопливые шаги.

Rieux was already halfway down the stairs, and when he stepped out into the street two men brushed past him.

Риэ поспешно спустился на улицу, и мимо прошли два человека.

They seemed to be on their way to one of the town gates.

Очевидно, они направлялись к городским воротам.

In fact, what with the heat and the plague, some of our fellow citizens were losing their heads; there had already been some scenes of violence and nightly attempts were made to elude the sentries and escape to the outside world.

И действительно, кое-кто из наших сограждан, потеряв голову от зноя и чумы, решил действовать силой и, попытавшись обмануть бдительность кордона, выбраться из города.

Others, too, Rambert for example, were trying to escape from this atmosphere of growing panic, but with more skill and persistence, if not with greater success.

Другие, как, скажем, Рамбер, тоже пытались вырваться из атмосферы нарождающейся паники, но действовали если не более успешно, то упорнее и хитрее.

For a while Rambert had gone on struggling with officialdom.

Для начала Рамбер проделал все официальные демарши.

If he was to be believed, he had always thought that perseverance would win through, inevitably, and, as he pointed out, resourcefulness in emergency was up his street, in a manner of speaking.

По его словам, он всегда считал, что настойчивость рано или поздно восторжествует, да и с известной точки зрения умение выпутываться из любых положений входило в его профессию.

So he plodded away, calling on all sorts of officials and others whose influence would have had weight in normal conditions.

Поэтому он посетил множество канцелярий и людей, чья компетенция обычно не подлежала сомнению.

But, as things were, such influence was unavailing.

Но в данном случае вся их компетенция оказалась ни к чему.

For the most part they were men with well-defined and sound ideas on everything concerning exports, banking, the fruit or wine trade; men of proved ability in handling problems relating to insurance, the interpretation of ill-drawn contracts, and the like; of high qualifications and evident good intentions.

Как правило, это были люди, обладавшие вполне точными и упорядоченными представлениями обо всем, что касалось банковских операций, или экспорта, или цитрусовых, или виноторговли, люди, имевшие неоспоримые знания в области судебных разбирательств или страхования, не говоря уже о солидных дипломах и немалом запасе доброй воли.

That, in fact, was what struck one most-the excellence of their intentions.

Как раз и поражало в них наличие доброй воли.

But as regards plague their competence was practically nil.

Но во всем касающемся чумы их знания сводились к нулю.

However, whenever opportunity arose, Rambert had tackled each of them and pleaded his cause.

И тем не менее Рамбер каждый раз излагал каждому из них свое дело.

The gist of his argument was always the same: that he was a stranger to our town and, that being so, his case deserved special consideration.

Его аргументы в основном сводились к тому, что он, мол, чужой в нашем городе и поэтому его случай требует особого рассмотрения.

Mostly the men he talked to conceded this point readily enough.

Как правило, собеседники охотно соглашались с этим доводом.

But usually they added that a good number of other people were in a like case, and thus his position was not so exceptional as he seemed to suppose.

Но почти все давали ему понять, что в таком точно положении находится немало людей и поэтому случай его не такой уж исключительный, как ему кажется.

To this Rambert could reply that this did not affect the substance of his argument in any way. He was then told that it did affect the position, already difficult, of the authorities, who were against showing any favoritism and thus running the risk of creating what, with obvious repugnance, they called "a precedent."

На что Рамбер возражал, что если даже так, суть его доводов от этого не меняется, а ему отвечали, что все-таки меняется, так как власти чинят в таких случаях препятствия, боятся любых поблажек, не желая создать так называемый прецедент, причем последнее слово произносилось с нескрываемым отвращением.

In conversation with Dr. Rieux, Rambert classified the people whom he had approached in various categories.

Рамбер как-то сообщил доктору Риэ, что таких субъектов по созданной им классификации он заносит в графу "бюрократы".

Those who used the arguments mentioned above he called the sticklers. Besides these there were the consolers, who assured him that the present state of things couldn't possibly last and, when asked for definite suggestions, fobbed him off by telling him he was making too much fuss about a passing inconvenience.

А кроме бюрократов, попадались еще и краснобаи, уверявшие просителя, что все это долго не протянется, а когда от них требовали конкретного решения, не скупились на добрые советы, даже пытались утешать Рамбера, твердя, что все это лишь скоропреходящие неприятности.

Then there were the very important persons who asked the visitor to leave a brief note of his case and informed him they would decide on it in due course; the triflers, who offered him billeting warrants or gave the addresses of lodgings; the red-tape merchants, who made him fill up a form and promptly interred it in a file; overworked officials, who raised their arms to heaven, and much-harassed officials who simply looked away; and, finally, the traditionalists-these were by far the greatest number-who referred Rambert to another office or recommended some new method of approach.

Попадались также сановитые, эти требовали, чтобы проситель подал им бумагу с изложением просьбы, а они известят его о своем решении; попадались пустозвоны, предлагавшие ему ордер на квартиру или сообщавшие адрес недорогого пансиона; попадались педанты, требовавшие заполнить по всей форме карточку и тут же приобщавшие ее к делу; встречались неврастеники, вздымавшие к небу руки; встречались несговорчивые, отводившие глаза; и наконец, и таких было большинство, встречались формалисты, отсылавшие по привычке Рамбера в соседнюю канцелярию или подсказывавшие какой-нибудь новый ход.

These fruitless interviews had thoroughly worn out the journalist; on the credit side he had obtained much insight into the inner workings of a municipal office and a Prefect's headquarters, by dint of sitting for hours on imitation-leather sofas, confronted by posters urging him to invest in savings bonds exempt from income-tax, or to enlist in the colonial army; and by dint of entering offices where human faces were as blank as the filing-cabinets and the dusty records on the shelves behind them.

Журналист издергался от всех этих хождений, зато сумел составить себе достаточно ясное представление, что такое мэрия или префектура, еще и потому, что вынужден был сидеть часами в ожидании на обитой молескином скамейке напротив огромных плакатов - одни призывали подписываться на государственный заем, не облагаемый налогами, другое - вступить в колониальные войска; а потом еще топтался в самих канцеляриях, где на лицах служащих можно прочесть не больше, чем на скоросшивателях и полках с папками.

The only thing gained by all this expenditure of energy, Rambert told Rieux with a hint of bitterness, was that it served to keep his mind off his predicament.

Правда, было тут одно преимущество, как признался не без горечи Рамбер доктору Риэ: все эти хлопоты заслонили от него истинное положение дел.

In fact, the rapid progress of the plague practically escaped his notice.

Фактически он даже не заметил, что эпидемия растет.

Also, it made the days pass more quickly and, given the situation in which the whole town was placed, it might be said that every day lived through brought everyone, provided he survived, twenty-four hours nearer the end of his ordeal.

Не говоря уже о том, что дни в этой бесполезной беготне проходили быстрее, а ведь можно, пожалуй, считать, что в том положении, в котором находился весь город, каждый прошедший день приближает каждого человека к концу его испытаний, если, понятно, он до этого доживет.

Rieux could but admit the truth of this reasoning, but to his mind its truth was of rather too general an order.

Риэ вынужден был признать, что такая точка зрения не лишена логики, но заключенная в ней истина, пожалуй, чересчур обща.

At one moment Rambert had a gleam of hope.

Наконец наступила минута, когда для Рамбера забрезжила надежда.

A form was sent him from the Prefect's office with instructions that he was to fill in carefully all the blanks.

Из префектуры он получил анкету с просьбой заполнить ее как можно точнее.

It included questions concerning his identity, his family, his present and former sources of income; in fact, he was to give what is known as a curriculum vitae.

Пославших анкету интересовало: его точные имя и фамилия, его семейное положение, его доходы прежние и настоящие, словом, то, что принято называть curriculum vitae.

He got an impression that inquiries were on foot with a view to drawing up a list of persons who might be instructed to leave the town and return to their homes.

В первые минуты ему показалось, будто эту анкету разослали специально тем лицам, которых можно отправить к месту их обычного жительства.

Some vague information gleaned from an employee in one of the offices confirmed this impression.

Кое-какие сведения, полученные в канцелярии, правда, довольно туманные, подтвердили это впечатление.

But on going further into the matter and finally discovering the office from which the form had emanated, he was told that this information was being collected with a view to certain contingencies.

Но после решительных шагов Рамберу далось обнаружить отдел, рассылающий анкеты, и там ему сообщили, что сведения собирают "на случай".

"What contingencies?" he asked.

- Какой случай? - спросил Рамбер.

He then learned that the contingency was the possibility of his falling ill and dying of plague; the data supplied would enable the authorities to notify his family and also to decide if the hospital expenses should be borne by the municipality or if, in due course, they could be recovered from his relatives.

Тогда ему объяснили, что на тот случай, если он заразится чумой и умрет, и тогда, с одной стороны, отдел сможет сообщить об этом прискорбном факте его родным, а с другой - установить, будет ли оплачиваться содержание его, Рамбера, в лазарете из городского бюджета, или же можно будет надеяться, что родные покойного покроют эту сумму.

On the face of it this implied that he was not completely cut off from the woman who was awaiting his return, since the powers that be were obviously giving heed to both of them.

Конечно, это доказывало, что он не окончательно разлучен с той, что ждет его, - раз их судьбой занимается общество.

But that was no consolation.

Но утешение было довольно жалкое.

The really remarkable thing, and Rambert was greatly struck by this, was the way in which, in the very midst of catastrophe, offices could go on functioning serenely and take initiatives of no immediate relevance, and often unknown to the highest authority, purely and simply because they had been created originally for this purpose.

Более примечательно то - и Рамбер не преминул это заметить, - что в самый разгар сурового бедствия некая канцелярия хладнокровно занималась своим делом, проявляла инициативу в дочумном стиле, подчас даже не ставя в известность начальство, и делала это лишь потому, что была специально создана для подобной работы.

The next phase was at once the easiest and the hardest for Rambert.

Последующий период оказался для Рамбера и самым легким, и одновременно самым тяжелым.

It was a period of sheer lethargy.

Это был период оцепенения.

He had gone the round of offices, taken every step that could be taken, and realized that for the present all avenues of that kind were closed to him.

Журналист уже побывал во всех канцеляриях, предпринял все необходимые шаги и понял, что с этой стороны, по крайней мере на данное время, выход надежно забаррикадирован.

So now he drifted aimlessly from caf? to caf?.

Тогда он стал бродить из кафе в кафе.

In the mornings he would sit on the terrace of one of them and read a newspaper in the hope of finding some indication that the epidemic was on the wane. He would gaze at the faces of the passers-by, often turning away disgustedly from their look of unrelieved gloom, and after reading for the nth time the shopsigns on the other side of the street, the advertisements of popular drinks that were no longer procurable, would rise and walk again at random in the yellow streets.

Утром усаживался на террасе кафе перед кружкой тепловатого пива и листал газеты в надежде обнаружить в них хоть какой-то намек на близкий конец эпидемии, разглядывал прохожих, с неприязнью отворачивался от их невеселых лиц и, прочитав десятки, сотни раз вывески расположенных напротив магазинов, а также рекламу знаменитых аперитивов, которые уже не подавали, поднимался с места и шел по желтым улицам города куда глаза глядят.

Thus he killed time till nightfall, moving about the town and stopping now and then at a caf? or restaurant.

Так и проходило время до вечера, от одинокого утреннего сидения в кафе до ужина в ресторане.

One evening Rieux noticed him hovering round the door of a caf?, unable to make up his mind to enter.

Именно вечером Риэ заметил Рамбера, стоявшего в нерешительной позе у дверей кафе.

At last he decided to go in and sat down at a table at the back of the room.

Наконец он, видимо, преодолев колебания, вошел и сел в дальнем углу зала.

It was the time when, acting under orders, caf?-proprietors deferred as long as possible turning on their lights.

Близился тот час - по распоряжению свыше он с каждым днем наступал все позже и позже, - когда в кафе и ресторанах дают свет.

Gray dusk was seeping into the room, the pink of sunset glowed in the wall mirrors, and the marble-topped tables glimmered white in the gathering darkness.

Зал заволакивали сумерки, водянистые, мутно-серые, розоватость закатного неба отражалась в оконных стеклах, и в сгущающейся темноте слабо поблескивал мрамор столиков.

Seated in the empty caf?, Rambert looked pathetically lost, a mere shade among the shadows, and Rieux guessed this was the hour when he felt most derelict.

Здесь, среди пустынной залы, Рамбер казался заблудшей тенью, и Риэ подумалось, что для журналиста это час отрешенности.

It was, indeed, the hour of day when all the prisoners of the town realized their dereliction and each was thinking that something, no matter what, must be done to hasten their deliverance.

Но и все прочие пленники зачумленного города проходили так же, как и он, свой час отрешенности, и надо было что-то делать, чтобы поторопить минуту освобождения.

Rieux turned hurriedly away.

Риэ отвернулся.

Rambert also spent a certain amount of time at the railroad station.

Целые часы Рамбер проводил также и на вокзале.

No one was allowed on the platforms.

Выход на перрон был запрещен.

But the waiting-rooms, which could be entered from outside, remained open and, being cool and dark, were often patronized by beggars on very hot days.

Но в зал ожидания, куда попадали с площади, дверей не запирали, и иногда в знойные дни там укрывались нищие - в залах было свежо, как в тени.

Rambert spent much time studying the timetables, reading the prohibitions against spitting, and the passengers' regulations.

Рамбер приходил на вокзал читать старые расписания поездов, объявления, запрещающие плевать на пол, и распорядок работы железнодорожной полиции.

After that he sat down in a corner.

Потом он садился в уголок.

An old cast-iron stove, which had been stone-cold for months, rose like a sort of landmark in the middle of the room, surrounded by figure-of-eight patterns on the floor, the traceries of long-past sprinklings.

В зале было полутемно. Бока старой чугунной печки, не топленной уже многие месяцы, были все в разводах от поливки дезинфицирующими средствами.

Posters on the walls gaily invited tourists to a carefree holiday at Cannes or Bandol.

Со стены десяток плакатов вещал о счастливой и свободной жизни где-нибудь в Бандоле или Каннах.

And in his corner Rambert savored that bitter sense of freedom which comes of total deprivation.

Здесь на Рамбера накатывало ощущение пугающей свободы, которое возникает, когда доходишь до последней черты.

The evocations which at that time he found most poignant were-anyhow according to what he told Rieux-those of Paris.

Из всех зрительных воспоминаний самыми мучительными были для него картины Парижа, так по крайней мере он уверял доктора Риэ.

There rose before his eyes, unsummoned, vistas of old stones and riverbanks, the pigeons of the Palais-Royal, the Gare du Nord, quiet old streets round the Pantheon, and many another scene of the city he'd never known he loved so much, and these mental pictures killed all desire for any form of action.

Париж становился его наваждением, и знакомые пейзажи - вода и старые камни, голуби на Пале-Рояль, Северный вокзал, пустынные кварталы вокруг Пантеона и еще кое-какие парижские уголки - убивали всякое желание действовать, а ведь раньше Рамбер даже не подозревал, что любит их до боли.

Rieux felt fairly sure he was identifying these scenes with memories of his love.

Риэ подумал только, что журналист просто отождествляет эти образы со своей любовью.

And when one day Rambert told him that he liked waking up at four in the morning and thinking of his beloved Paris, the doctor guessed easily enough, basing this on his own experience, that that was his favorite time for conjuring up pictures of the woman from whom he now was parted.

И когда Рамбер сказал ему как-то, что любит просыпаться в четыре часа утра и думать о своем родном городе, доктор без труда сопоставил эти слова со своим сокровенным опытом - ему тоже приятно было представлять себе как раз в эти часы свою уехавшую жену.

This was, indeed, the hour when he could feel surest she was wholly his.

Именно в этот час ему удавалось ощутить ее взаправду.

Till four in the morning one is seldom doing anything and at that hour, even if the night has been a night of betrayal, one is asleep.

До четырех часов утра человек, в сущности, ничего не делает и спит себе спокойно, если даже ночь эта была ночью измены.

Yes, everyone sleeps at that hour, and this is reassuring, since the great longing of an unquiet heart is to possess constantly and consciously the loved one, or, failing that, to be able to plunge the loved one, when a time of absence intervenes, into a dreamless sleep timed to last unbroken until the day they meet again.

Да, человек спит в этот час, и очень хорошо, что спит, ибо единственное желание измученного тревогой сердца - безраздельно владеть тем, кого любишь, или, когда настал час разлуки, погрузить это существо в сон без сновидений, дабы продлился он до дня встречи.

Shortly after Father Paneloux's sermon the hot weather set in with a vengeance.

Вскоре после проповеди наступил период жары. Подходил к концу июнь.

On the day following the unseasonable downpour of that Sunday, summer blazed out above the housetops.

На следующий день после запоздалых ливней, отметивших собой пресловутую проповедь, - лето вдруг расцвело в небе и над крышами домов.

First a strong, scorching wind blew steadily for a whole day, drying up the walls.

Приход его начался с горячего ураганного ветра, утихшего только к вечеру, но успевшего высушить все стены в городе.

And then the sun took charge, incessant waves of heat and light swept the town daylong, and but for arcaded streets and the interiors of houses, everything lay naked to the dazzling impact of the light.

Солнце, казалось, застряло посредине неба. В течение всего дня зной и яркий свет заливали город. Едва человек покидал дом или выходил из-под уличных аркад, как сразу же начинало казаться, будто во всем городе не существует уголка, защищенного от этого ослепляющего излучения.

The sun stalked our townsfolk along every byway, into every nook; and when they paused, it struck.

Солнце преследовало наших сограждан даже в самых глухих закоулках, и стоило им остановиться хоть на минуту, как оно обрушивалось на них.

Since this first onslaught of the heat synchronized with a startling increase in the number of victims-there were now nearly seven hundred deaths a week-a mood of profound discouragement settled on the town.

Так как первые дни жары совпали со стремительным подъемом кривой смертности -теперь эпидемия уносила за неделю примерно семьсот жертв, - в городе воцарилось уныние.

In the suburbs little was left of the wonted animation between the long flat streets and the terraced houses; ordinarily people living in these districts used to spend the best part of the day on their doorsteps, but now every door was shut, nobody was to be seen, even the venetian blinds stayed down, and there was no knowing if it was the heat or the plague that they were trying to shut out.

В предместьях, где на ровных улицах стоят дома с террасами, затихло обычное оживление, и квартал, где вся жизнь проходит у порога, замер; ставни были закрыты. Но никто не знал, что загнало людей в комнаты - чума или солнце.

In some houses groans could be heard.

Однако из некоторых домов доносились стоны.

At first, when that happened, people often gathered outside and listened, prompted by curiosity or compassion.

Раньше, когда случалось нечто подобное, на улице собирались зеваки, прислушивались, судачили.

But under the prolonged strain it seemed that hearts had toughened; people lived beside those groans or walked past them as though they had become the normal speech of men.

Но теперь, когда тревога затянулась, сердца людей, казалось, очерствели, и каждый жил или шагал где-то в стороне от этих стонов, как будто они стали естественным языком человека.

As a result of the fighting at the gates, in the course of which the police had had to use their revolvers, a spirit of lawlessness was abroad.

Схватка у городских ворот, когда жандармам пришлось пустить в ход оружие, вызвала глухое волнение.

Some had certainly been wounded in these brushes with the police, but in the town, where, owing to the combined influences of heat and terror, everything was exaggerated, there was talk of deaths.

Были, конечно, раненые, но в городе, где все и вся преувеличивалось под воздействием жары и страха, утверждали, что были и убитые.

One thing, anyhow, was certain; discontent was on the increase and, fearing worse to come, the local officials debated lengthily on the measures to be taken if the populace, goaded to frenzy by the epidemic, got completely out of hand.

Во всяком случае, верно одно - недовольство не переставало расти, и, предвидя худшее, наши власти всерьез начали подумывать о мерах, которые придется принять в том случае, если население города, смирившееся было под бичом, вдруг взбунтуется.

The newspapers published new regulations reiterating the orders against attempting to leave the town and warning those who infringed them that they were liable to long terms of imprisonment.

Газеты печатали приказы, где вновь и вновь говорилось о категорическом запрещении покидать пределы города, нарушителям грозила тюрьма.

A system of patrols was instituted and often in the empty, sweltering streets, heralded by a clatter of horse hoofs on the cobbles, a detachment of mounted police would make its way between the parallel lines of close-shut windows.

Город прочесывали патрули. По пустынным, раскаленным зноем улицам, между двух рядов плотно закрытых ставен, то и дело проезжал конный патруль, предупреждавший о своем появлении звонким цоканьем копыт по мостовой. Патруль скрывался за углом, и глухая, настороженная тишина вновь окутывала бедствующий город.

Now and again a gunshot was heard; the special brigade recently detailed to destroy cats and dogs, as possible carriers of infection, was at work.

Временами раздавались выстрелы - это специальный отряд, согласно полученному недавно приказу, отстреливал бродячих собак и кошек, возможных переносчиков блох.

And these whipcrack sounds startling the silence increased the nervous tension already existing in the town.

Эти сухие хлопки окончательно погружали город в атмосферу военной тревоги.

For in the heat and stillness, and for the troubled hearts of our townsfolk, anything, even the least sound, had a heightened significance.

Все приобретало несуразно огромное значение в испуганных душах наших сограждан, и виной тому были жара и безмолвие.

The varying aspects of the sky, the very smells rising from the soil that mark each change of season, were taken notice of for the first time.

Впервые наши сограждане стали замечать краски неба, запахи земли, возвещавшие смену времен года.

Everyone realized with dismay that hot weather would favor the epidemic, and it was clear that summer was setting in.

Каждый со страхом понимал, что зной будет способствовать развитию эпидемии, и в то же время каждый видел, что наступало лето.

The cries of swifts in the evening air above the housetops were growing shriller.

Крики стрижей в вечернем небе над городом становились особенно ломкими.

And the sky, too, had lost the spaciousness of those June twilights when our horizons seem infinitely remote.

Но июньские сумерки, раздвигавшие в наших краях горизонт, были куда шире этого крика.

In the markets the flowers no longer came in buds; they were already in full bloom, and after the morning's marketing the dusty pavements were littered with trampled petals.

На рынки вывозили уже не первые весенние бутоны, а пышно распустившиеся цветы, и после утренней распродажи разноцветные лепестки густо устилали пыльные тротуары.

It was plain to see that spring had spent itself, lavished its ardor on the myriads of flowers that were bursting everywhere into bloom, and now was being crushed out by the twofold onslaught of heat and plague.

Все видели воочию, что весна на исходе, что она расточила себя на эти тысячи и тысячи цветов, сменявших друг друга, как в хороводе, и что она уже чахнет под душившим ее исподволь двойным грузом - чумы и зноя.

For our fellow citizens that summery sky, and the streets thick in dust, gray as their present lives, had the same ominous import as the hundred deaths now weighing daily on the town.

В глазах всех наших сограждан это по-летнему яркое небо, эти улицы, принявшие белесую окраску пыли и скуки, приобретали столь же угрожающий смысл, как сотни смертей, новым бременем ложившихся на плечи города.

That incessant sunlight and those bright hours associated with siesta or with holidays no longer invited, as in the past, to frolics and flirtation on the beaches. Now they rang hollow in the silence of the closed town, they had lost the golden spell of happier summers.

Безжалостное солнце, долгие часы с привкусом дремоты и летних вакаций уже не звали, как раньше, к празднествам воды и плоти. Напротив, в нашем закрытом притихшем городе они звучали глухо, как в подземелье. Часы эти утратили медный лоск загара счастливых летних месяцев.

Plague had killed all colors, vetoed pleasure.

Солнце чумы приглушало все краски, гнало прочь все радости.

That, indeed, was one of the great changes brought by the epidemic.

Вот в этом-то и сказался один из великих переворотов, произведенных чумой.

Hitherto all of us welcomed summer in with pleasant anticipation.

Обычно наши сограждане весело приветствовали приход лета.

The town was open to the sea and its young folk made free of the beaches.

Тогда город весь раскрывался навстречу морю и выплескивал все, что было в нем молодого, на пляжи.

But this summer, for all its nearness, the sea was out of bounds; young limbs had no longer the run of its delights.

А нынешним летом море, лежавшее совсем рядом, было под запретом, и тело лишалось права на свою долю радости.

What could we do under these conditions?

Как жить в таких условиях?

It is Tarrou once again who paints the most faithful picture of our life in those days.

И опять-таки Тарру дал наиболее верную картину нашего существования в те печальные дни.

Needless to say, he outlines the progress of the plague and he, too, notes that a new phase of the epidemic was ushered in when the radio announced no longer weekly totals, but ninety-two, a hundred and seven, and a hundred and thirty deaths in a day.

Само собой разумеется, он следил лишь в общих чертах за развитием чумы и справедливо отметил в своей записной книжке как очередной этап эпидемии то обстоятельство, что радио отныне уже не сообщает, сколько сотен человек скончалось за неделю, а приводит данные всего за один день - девяносто два смертных случая, сто семь, сто двадцать.

"The newspapers and the authorities are playing ball with the plague.

"Пресса и городские власти стараются перехитрить чуму.

They fancy they're scoring off it because a hundred and thirty is a smaller figure than nine hundred and ten."

Воображают, будто выигрывают очко только потому, что сто тридцать, конечно, меньше, чем девятьсот десять".

He also records such striking or moving incidents of the epidemic as came under his notice; that, for instance, of the woman in a lonely street who abruptly opened a shuttered window just above his head and gave two loud shrieks before closing the shutters again on the dark interior of a bedroom.

Запечатлел он также трогательные или просто эффектные аспекты эпидемии - рассказал о том, как шел по пустынному кварталу мимо наглухо закрытых ставен, как вдруг над самой его головой широко распахнулись обе створки окна и какая-то женщина, испустив два пронзительных крика, снова захлопнула ставни, отрезав густой мрак комнаты от дневного света.

But he also noted that peppermint lozenges had vanished from the drugstores, because there was a popular belief that when sucking them you were proof against contagion.

А в другом месте он записал, что из аптеки исчезли мятные лепешечки, потому что многие сосут их непрерывно, надеясь уберечься от возможной заразы.

He went on watching his pet specimen on the opposite balcony.

Продолжал он также наблюдать за своими любимыми персонажами.

It seemed that tragedy had come to the ancient smallgame hunter as well.

В частности, убедился, что кошачий старичок тоже переживает трагедию.

One morning there had been gunshots in the street and, as Tarrou put it, "some gobs of lead" had killed off most of the cats and scared away the others; anyhow they were no longer about.

Как-то утром на их улице захлопали выстрелы, и, судя по записям Тарру, свинцовые плевки уложили на месте большинство кошек, а остальные в испуге разбежались.

That day the little old man went on to his balcony at the usual hour, showed some surprise, and, leaning on the rail, closely scanned the corners of the street.

В тот же день старичок вышел в обычный час на балкон, недоуменно передернул плечами, перевесился через перила, зорко оглядел всю улицу из конца в конец и, видимо, решил покориться судьбе и ждать.

Then he settled down to wait, fretfully tapping the balustrade with his right hand.

Пальцы его нервно выбивали дробь по металлическим перилам.

After staying there for some time he tore up a few sheets of paper, went back into his room, and came out again.

Он еще подождал, побросал на тротуар бумажки, вошел в комнату, вышел снова, потом вдруг исчез, злобно хлопнув балконной дверью.

After another longish wait he retreated again into the room, slamming the french windows behind him. He followed the same procedure daily during the rest of the week, and the sadness and bewilderment on the old face deepened as the days went by.

В последующие дни сцена эта повторялась в точности, но теперь на лице старичка явно читались все более и более глубокие грусть и растерянность.

On the eighth day Tarrou waited in vain for his appearance; the windows stayed resolutely closed on all too comprehensible distress.

А уже через неделю Тарру напрасно поджидал этого ежедневного появления, окна упорно оставались закрытыми, за ними, видимо, царила вполне объяснимая печаль.

This entry ends with Tarrou's summing up. "It is forbidden to spit on cats in plague-time."

"Запрещается во время чумы плевать на котов" - таким афоризмом заканчивалась эта запись.

In another context Tarrou notes that, on coming home in the evenings, he invariably saw the night watchman pacing the hall, like a sentry on his beat.

Зато Тарру, возвращаясь к себе по вечерам, мог быть уверен, что увидит в холле мрачную физиономию ночного сторожа, без устали шагавшего взад и вперед.

The man never failed to remind everyone he met that he'd foreseen what was happening.

Сторож напоминал всем и каждому, что он, мол, предвидел теперешние события.

Tarrou agreed that he'd predicted a disaster, but reminded him that the event predicted by him was an earthquake. To which the old fellow replied:

Когда же Тарру, подтвердив, что сам слышал это пророчество, позволил себе заметить, что предсказывал тот скорее землетрясение, старик возразил:

"Ah, if only it had been an earthquake!

"Эх, кабы землетрясение!

A good bad shock, and there you are! You count the dead and living, and that's an end of it.

Тряхнет хорошенько -и дело с концом... Сосчитают мертвых, живых - и все тут.

But this here damned disease-even them who haven't got it can't think of anything else."

А вот эта стерва чума! Даже тот, кто не болен, все равно носит болезнь у себя в сердце".

The manager of the hotel was equally downhearted.

Директор отеля был удручен не меньше.

In the early days travelers, unable to leave the town, had kept on their rooms.

В первое время путешественники, застрявшие в Оране, вынуждены были жить в отеле в связи с тем, что город был объявлен закрытым.

But one by one, seeing that the epidemic showed no sign of abating, they moved out to stay with friends.

Но эпидемия продолжалась, и многие постояльцы предпочли поселиться у своих друзей.

And the same cause that had led to all the rooms' being occupied now kept them empty, since there were no newcomers to the town.

И по тем же самым причинам, по каким все номера гостиницы раньше были заняты, - теперь они пустовали, - новых путешественников в наш город не пускали.

Tarrou was one of the very few remaining guests, and the manager never lost an opportunity of informing him that, were he not reluctant to put these gentlemen to inconvenience, he would have closed the hotel long ago.

Тарру оставался в числе нескольких последних жильцов, и директор при каждой встрече давал ему понять, что он давным-давно уже закрыл бы отель, но не делает этого ради своих последних клиентов.

He often asked Tarrou to say how long he thought the epidemic would last.

Нередко он спрашивал мнение Тарру насчет возможной продолжительности эпидемии.

"They say," Tarrou informed him, "that cold weather stamps out diseases of this type."

"Говорят, - отвечал Тарру, - холода препятствуют развитию бактерий".

The manager looked aghast.

Тут директор окончательно терял голову:

"But, my dear sir, it's never really cold in these parts.

"Да здесь же никогда настоящих холодов не бывает, мсье.

And, anyhow, that would mean it's going to last many months more."

Так или иначе, это еще на много месяцев!"

Moreover, he was sure that for a long while to come travelers would give the town a wide berth.

К тому же он был убежден, что и после окончания эпидемии путешественники долго еще будут обходить наш город стороной.

This epidemic spelt the ruin of the tourist trade, in fact.

Эта чума - гибель для туризма.

After a short absence M. Othon, the owlish paterfamilias, made a reappearance in the restaurant, but accompanied only by the two "performing poodles," his offspring.

В ресторане после недолгого отсутствия вновь появился господин Огон, человек-филин, но в сопровождении только двух своих дрессированных собачек.

On inquiry it came out that Mme. Othon was in quarantine; she had been nursing her mother, who had succumbed to plague.

По наведенным справкам, его жена ухаживала за больной матерью и теперь, похоронив ее, находилась в карантине.

"I don't like it a bit," the manager told Tarrou. "Quarantine or not, she's under suspicion, which means that they are, too."

- Не нравится мне это, - признался директор Тарру. - Карантин карантином, а все-таки она на подозрении, а значит, и они тоже.

Tarrou pointed out that, if it came to that, everyone was "under suspicion."

Тарру заметил, что с такой точки зрения все люди подозрительны.

But the manager had his own ideas and was not to be shaken out of them.

Но директор стоял на своем, и, как оказалось, у него на сей счет было вполне определенное мнение.

"No, sir. You and I, we're not under suspicion.

- Нет, мсье, мы с вами, например, не подозрительные.

But they certainly are."

А они - да.

However, M. Othon was impervious to such considerations and would not let the plague change his habits.

Но господин Отон ничуть не собирался менять свои привычки из-за таких пустяков, как чума, в данном случае чума просчиталась.

He entered the restaurant with his wonted dignity, sat down in front of his children, and addressed to them at intervals the same nicely worded, unamiable remarks.

Все так же входил он в зал ресторана, садился за столик первым, по-прежнему вел со своими отпрысками неприязненно-изысканные разговоры.

Only the small boy looked somewhat different; dressed in black like his sister, a little more shrunken than before, he now seemed a miniature replica of his father.

Изменился один только мальчуган. Весь в черном, как и его сестренка, он как-то съежился и казался миниатюрной тенью отца.

The night watchman, who had no liking of M. Othon, had said of him to Tarrou:

Ночной сторож, не выносивший господина Огона, ворчал:

"That fine gentleman will pass out with his clothes on.

- Этот-то и помрет одетым.

All dressed up and ready to go.

И обряжать его не придется.

So he won't need no laying-out."

Так и отправится прямехонько на тот свет.

Tarrou has some comments on the sermon preached by Paneloux:

Нашлось в дневнике место и для записи о проповеди отца Панлю, но со следующими комментариями:

"I can understand that type of fervor and find it not displeasing.

"Мне понятен, даже симпатичен этот пыл.

At the beginning of a pestilence and when it ends, there's always a propensity for rhetoric.

Начало бедствий, равно как и их конец, всегда сопровождается небольшой дозой риторики.

In the first case, habits have not yet been lost; in the second, they're returning.

В первом случае еще не утрачена привычка, а во втором она уже успела вернуться.

It is in the thick of a calamity that one gets hardened to the truth-in other words, to silence.

Именно в разгар бедствий привыкаешь к правде, то есть к молчанию.

So let's wait."

Подождем".

Tarrou also records that he had a long talk with Dr. Rieux; all he remembered was that it had "good results." In this connection he notes the color of Mme. Rieux's, the doctor's mother's, eyes, a limpid brown, and makes the odd observation that a gaze revealing so much goodness of heart would always triumph over plague. He has also a good deal to say about Rieux's asthma patient.

Записал Тарру также, что имел с доктором Риэ продолжительную беседу, но не изложил ее, а отметил только, что она привела к положительным результатам, упомянул по этому поводу, что глаза у матери доктора карие, и вывел отсюда довольно-таки странное заключение, что взгляд, где читается такая доброта, всегда будет сильнее любой чумы, и, наконец, посвятил чуть ли не страницу старому астматику, пациенту доктора Риэ.

He went with the doctor to see him, immediately after their conversation.

После их беседы он увязался за доктором, отправившимся навестить больного.

The old man greeted Tarrou with a chuckle and rubbed his hands cheerfully.

Старик приветствовал гостей своим обычным ядовитым хихиканьем и потиранием рук.

He was sitting up in bed with the usual two pans of dried peas in front of him.

Он лежал в постели, под спину у него была подсунута подушка, а по бокам стояли две кастрюли с горошком.

"Ah, here's another of 'em!" he exclaimed when he saw Tarrou. "It's a topsy-turvy world all right, more doctors than patients.

- Ага, еще один, - сказал он, заметив Тарру. - Все на свете шиворот-навыворот, докторов стало больше, чем больных.

Because it's mowing them down, ain't it, more and more.

Ну как, быстро дело пошло, а?

That priest's right; we were asking for it."

Кюре прав, получили по заслугам.

Next day Tarrou came to see him without warning.

На следующий день Тарру снова явился к нему без предупреждения.

From Tarrou's notes we gather that the old man, a dry-goods dealer by occupation, decided at the age of fifty that he'd done enough work for a lifetime.

Если верить его записям, старик астматик, галантерейщик по роду занятий, достигнув пятидесяти лет, решил, что достаточно потрудился на своем веку.

He took to his bed and never left it again-but not because of his asthma, which would not have prevented his getting about.

Он слег в постель и уже не вставал. Однако в стоячем положении астма его почти не мучила.

A small fixed income had seen him through to his present age, seventy-five, and the years had not damped his cheerfulness.

Так и дожил он на небольшую ренту до своего семидесятипятилетия и легко нес бремя лет.

He couldn't bear the sight of a watch, and indeed there wasn't one in the whole house.

Он не терпел вида любых часов, и в доме у них не было даже будильника.

"Watches," he said, "are silly gadgets, and dear at that."

"Часы, - говаривал он, - и дорого, да и глупость ужасная".

He worked out the time-that is to say, the time for meals-with his two saucepans, one of which was always full of peas when he woke in the morning.

Время он узнавал, особенно время приема пищи, единственно для него важное, с помощью горошка, так как при пробуждении у его постели уже стояли две кастрюли, причем одна полная доверху.

He filled the other, pea by pea, at a constant, carefully regulated speed.

Так, горошина за горошиной, он наполнял пустую кастрюлю равномерно и прилежно.

Thus time for him was reckoned by these pans and he could take his bearings in it at any moment of the day.

Кастрюли с горошком были, так сказать, его личными ориентирами, вполне годными для измерения времени.

"Every fifteen pans," he said, "it's feeding-time.

"Вот переложу пятнадцать кастрюль, - говорил он, - и закусить пора будет.

What could be simpler?"

Чего же проще".

If his wife was to be trusted, he had given signs of his vocation at a very early age.

Если верить его жене, он еще смолоду проявлял странности.

Nothing, in fact, had ever interested him; his work, friendship, caf?s, music, women, outings-to all he was indifferent.

И впрямь, никогда ничто его не интересовало - ни работа, ни друзья, ни кафе, ни музыка, ни женщины, ни прогулки.

He had never left his home town except once when he had been called to Algiers for family affairs, and even then he had alighted from the train at the first station after Oran, incapable of continuing the adventure. He took the first train back.

Он и города-то ни разу не покидал; только однажды, когда по семейным делам ему пришлось отправиться в Алжир, он вылез на ближайшей от Орана станции - дальнейшее странствие оказалось ему не по силам - и первым же поездом вернулся домой.

To Tarrou, who had shown surprise at the secluded life he led, he had given the following explanation, more or less. According to religion, the first half of a man's life is an upgrade; the second goes downhill. On the descending days he had no claim, they may be snatched from him at any moment; thus he can do nothing with them and the best thing, precisely, is to do nothing with them.

Старик объяснил господину Тарру, который не сумел скрыть своего удивления перед этим добровольным затворничеством, что, согласно религии, первая половина жизни человека - это подъем, а вторая - спуск, и, когда начинается этот самый спуск, дни человека принадлежат уже не ему, они могут быть отняты в любую минуту. С этим ничего поделать нельзя, поэтому лучше вообще ничего не делать.

He obviously had no compunction about contradicting himself, for a few minutes later he told Tarrou that God did not exist, since otherwise there would be no need for priests.

Впрочем, явная нелогичность этого положения, видно, нисколько его не смущала, так как почти тут же он заявил Тарру, что Бога не существует, будь Бог, к чему бы тогда нужны попы.

But, from some observations which followed, Tarrou realized that the old fellow's philosophy was closely involved with the irritation caused by the house-to-house collections in aid of charities, which took place almost incessantly in that part of the town.

Но из дальнейшей беседы Тарру стало ясно, что философская концепция старика прямо объяснялась тем недовольством, которое вызывали у него благотворительные поборы в их приходе.

What completed the picture of the old man was a desire he expressed several times, and which seemed deeply rooted: the desire to die at a very advanced age.

В качестве последнего штриха к его портрету необходимо упомянуть о самом заветном желании старика, которое он неоднократно высказывал собеседнику: он надеялся умереть в глубокой старости.

"Is he a saint?" Tarrou asked himself, and answered: "Yes, if saintliness is an aggregate of habits."

"Кто он, святой? - спрашивал себя Тарру. И отвечал: - Да, святой, если только святость есть совокупность привычек".

Meanwhile Tarrou was compiling a longish description of a day in the plague-stricken town; it was to give a full and accurate picture of the life of our fellow citizens during that summer.

Но в то же самое время Тарру затеял описать во всех подробностях один день зачумленного города и дать точное представление о занятиях и жизни наших сограждан этим летом.

"Nobody laughs," Tarrou observes, "except the drunks, and they laugh too much."

"Никто, кроме пьяниц, здесь не смеется, - записал Тарру, - а они смеются слишком много и часто".

After which he embarks on his description.

Затем шло само описание.

"At daybreak light breaths of air fan the still empty streets.

"На заре по городу проносится легкое веяние.

At this hour, between the night's victims and the death-agonies of the coming day, it is as if for a while plague stays its hand and takes breath.

В этот час, час между теми, кто умер ночью, и теми, кто умрет днем, почему-то чудится, будто мор на миг замирает и набирается духу.

All shops are shut.

Все магазины еще закрыты.

But on some a notice: Closed owing to plague, shows that when the others open presently, these will not.

Но объявления, выставленные кое-где в витринах: "Закрыто по случаю чумы", свидетельствуют, что эти магазины не откроются в положенное время.

Still half-asleep, the newsboys do not yet cry the news but, lounging at street corners, offer their wares to the lamp-posts, with the vague gestures of sleepwalkers.

Не совсем еще проснувшиеся продавцы газет не выкрикивают последних известий, а, прислонясь к стенке на углу улицы, молча протягивают фонарям свой товар жестом лунатика.

Soon, awakened by the early streetcars, they will fan out through the town, holding at arm's length sheets on which the word PLAGUE looms large. Will there be a plague autumn?

Еще минута-другая, и разбуженные звоном первых трамваев газетчики рассыплются по всему городу, держа в вытянутой руке газетный лист, где чернеет только одно слово: "Чума". "Продолжится ли чума до осени?

Professor B. says: 'No.'

Профессор Б. отвечает: "Нет!"".

Toll of the 94th day of plague: 124 deaths.

"Сто двадцать четыре смертных случая - таков итог девяносто четвертого дня эпидемии".

"In spite of the growing shortage of paper, which has compelled some dailies to reduce their pages, a new paper has been launched: the Plague Chronicle, which sets out 'to inform our townspeople, with scrupulous veracity, of the daily progress or recession of the disease; to supply them with the most authoritative opinions available as to its future course; to offer the hospitality of its columns to all, in whatever walk of life, who wish to join in combating the epidemic; to keep up the morale of the populace; to publish the latest orders issued by the authorities; and to centralize the efforts of all who desire to give active and wholehearted help in the present emergency.'

Несмотря на бумажный кризис, который становится все более ощутимым и в силу которого многие издания сократили свой объем, стала выходить новая газета "Вестник эпидемии", задача коей "информировать наших граждан со всей возможной объективностью о прогрессе или затухании болезни; давать им наиболее авторитетную информацию о дальнейшем ходе эпидемии; предоставлять свои страницы всем тем, известным или безвестным, кто намерен бороться против бедствия; поддерживать дух населения, печатать распоряжения властей, - словом, собрать воедино, в один кулак добрую волю всех и каждого, дабы успешно противостоять постигшему нас несчастью".

Actually this newspaper very soon came to devote its columns to advertisements of new, 'infallible' antidotes against plague.

В действительности же газета буквально через несколько дней ограничила свою задачу публикацией сообщений о новых и надежных профилактических средствах против чумы.

"Toward six in the morning all these papers are being sold to the lines that begin to form outside the shops over an hour before they open; then to the passengers alighting from the streetcars coming in, packed to capacity, from the suburbs.

Часов в шесть утра газеты успешно раскупаются очередями, уже выстроившимися у дверей магазинов за час до открытия, а потом и в трамваях, которые приходят с окраин, переполненные до отказа.

The cars are now the only means of transport, and they have much difficulty in progressing, what with people standing on the running-boards and hanging in clusters from the handrails.

Трамваи стали теперь единственным нашим транспортом, и продвигаются они с трудом, так как все площадки и подножки облеплены пассажирами.

A queer thing is how the passengers all try to keep their backs turned to their neighbors-twisting themselves into grotesque attitudes in the attempt-the idea being, of course, to avoid contagion.

Любопытная деталь - пассажиры стараются стоять друг к другу спиной, конечно, насколько это возможно при такой давке, - во избежание взаимного заражения.

At every stop a cataract of men and women is disgorged, each in haste to put a safe distance between himself or herself and the rest.

На остановках трамвай выбрасывает из себя партию мужчин и женщин, которые спешат разбежаться в разные стороны, чтобы остаться в одиночестве.

"When the first cars have gone by, the town gradually wakes up, early caf?s open their doors, and you see an array of cards on the counter: No Coffee, Bring Your Own Sugar, and the like.

Нередко в трамвае разыгрываются скандалы, что объясняется просто дурным настроением, а оно стало теперь хроническим. После того как пройдут первые трамваи, город постепенно начинает просыпаться, открываются первые пивные, где на стойках стоят объявления вроде: "Кофе нет", "Сахар приносите с собой" и т. д. и т. п.

Next the shops open and the streets grow livelier.

Потом открываются лавки, на улицах становится шумнее.

And meanwhile, the light is swelling and the sky, even at this early hour, beginning to grow leaden-hued with heat.

Одновременно весь город заливают солнечные лучи, и жара обволакивает июльское небо свинцовой дымкой.

This is the time when those who have nothing to do venture out on the boulevards.

В этот час люди, которым нечего делать, отваживаются пройтись по бульварам.

Most of them seem determined to counteract the plague by a lavish display of luxury.

Создается впечатление, будто многие во что бы то ни стало хотят заклясть чуму с помощью выставленной напоказ роскоши.

Daily, about eleven, you see a sort of dress parade of youths and girls, who make you realize the frantic desire for life that thrives in the heart of every great calamity.

Каждый день, часам к одиннадцати, на главных улицах города происходит как бы парад молодых людей и молодых дам, и, глядя на них, понимаешь, что в лоне великих катастроф зреет страстное желание жить.

If the epidemic spreads, morals too will broaden, and we may see again the saturnalia of Milan, men and women dancing round the graves.

Если эпидемия пойдет вширь, то рамки морали, пожалуй, еще раздвинутся. И мы увидим тогда миланские сатурналии у разверстых могил.

"At noon, in a flash, all the restaurants fill up.

В полдень, как по мановению волшебного жезла, наполняются все рестораны.

Very quickly small groups of people unable to find a seat form at the doors.

А уже через несколько минут у двери топчутся маленькие группки людей, которым не хватило места.

Because of the intense heat the sky is losing its brightness.

От зноя небо постепенно тускнеет.

Under big awnings the aspirants to food wait their turn, aligned along the curbs of streets gaping and sizzling in the fires of noon.

А в тени огромных маркиз чающие еды ждут своей очереди на улице, которую вот-вот растопит солнце.

The reason for the restaurants' being so crowded is that they solve for many the feeding problem.

Рестораны потому так набиты, что они во многом упрощают проблему питания.

But they do nothing to allay the fear of contagion.

Но не снимают страха перед заражением.

Many of the customers spend several minutes methodically wiping their plates.

Обедающие долго и терпеливо перетирают приборы и тарелки.

Not long ago some restaurants put up notices: Our plates, knives, and forks guaranteed sterilized.

С недавнего времени в витринах ресторанов появились объявления: "У нас посуду кипятят".

But gradually they discontinued publicity of this order, since their customers came in any case.

Но потом владельцы ресторанов отказались от всякой рекламы, поскольку публика все равно придет.

People, moreover, spend very freely.

К тому же клиент перестал скупиться.

Choice wines, or wines alleged to be such, the costliest extras-a mood of reckless extravagance is setting in.

Самые тонкие или считающиеся таковыми вина, самые дорогие закуски - с этого начинается неистовое состязание пирующих.

It seems that there was something like a panic in a restaurant because a customer suddenly felt ill, went very white, and staggered precipitately to the door.

Говорят также, что в одном ресторане поднялась паника: один из обедающих почувствовал себя плохо, встал из-за столика, побледнел и, шатаясь, поспешно направился к выходу.

"Toward two o'clock the town slowly empties, it is the time when silence, sunlight, dust, and plague have the streets to themselves.

К двум часам город постепенно пустеет, в эти минуты на улицах сходятся вместе пыль, солнце, чума и молчание.

Wave after wave of heat flows over the frontage of the tall gray houses during these long, languid hours.

Зной без передышки стекает вдоль стен высоких серых зданий.

Thus the afternoon wears on, slowly merging into an evening that settles down like a red winding-sheet on the serried tumult of the town.

Эти долгие тюремные часы переходят в пламенеющие вечера, которые обрушиваются на людный, стрекочущий город.

At the start of the great heat, for some unascertained reason, the evenings found the streets almost empty.

В первые дни жары, неизвестно даже почему, на улицах и вечерами никого не было.

But now the least ripple of cooler air brings an easing of the strain, if not a flutter of hope.

Но теперь дыхание ночной свежести приносит с собой если не надежду, то хоть разрядку.

Then all stream out into the open, drug themselves with talking, start arguing or love-making, and in the last glow of sunset the town, freighted with lovers two by two and loud with voices, drifts like a helmless ship into the throbbing darkness.

Все высыпают тогда из домов. Стараются оглушить себя болтовней, громкими спорами, вожделеют, и под алым июльским небом весь город, с его парочками и людским говором, дрейфует навстречу одышливой ночи.

In vain a zealous evangelist with a felt hat and flowing tie threads his way through the crowd, crying without cease:

И тщетно каждый вечер какой-то вдохновенный старец в фетровой шляпе и в галстуке бабочкой расталкивает толпу со словами:

'God is great and good. Come unto Him.' On the contrary, they all make haste toward some trivial objective that seems of more immediate interest than God.

"Бог велик, придите к нему": все, напротив, спешат к чему-то, чего они, в сущности, не знают, или к тому, что кажется им важнее Бога.

"In the early days, when they thought this epidemic was much like other epidemics, religion held its ground.

Поначалу, когда считалось, что разразившаяся эпидемия - просто обычная эпидемия, религия была еще вполне уместна.

But once these people realized their instant peril, they gave their thoughts to pleasure.

Но когда люди поняли, что дело плохо, все разом вспомнили, что существуют радости жизни.

And all the hideous fears that stamp their faces in the daytime are transformed in the fiery, dusty nightfall into a sort of hectic exaltation, an unkempt freedom fevering their blood.

Тоскливый страх, уродующий днем все лица, сейчас, в этих пыльных, пылающих сумерках, уступает место какому-то неопределенному возбуждению, какой-то неуклюжей свободе, воспламеняю-щей весь город.

"And I, too, I'm no different.

И я, я тоже, как они.

But what matter?

Да что там!

Death means nothing to men like me.

Смерть для таких людей, как я, - ничто.

It's the event that proves them right."

Просто событие, доказывающее нашу правоту!"

It was Tarrou who had asked Rieux for the interview he refers to in his diary.

Это сам Тарру попросил доктора Риэ о свидании, упомянутом в его дневнике.

On that evening, as it happened, just before Tarrou arrived, the doctor had gazed for some moments at his mother, who was sitting very still in a corner of the dining-room.

В вечер условленной встречи Риэ ждал гостя и глядел на свою мать, чинно сидевшую на стуле в дальнем углу столовой.

Once her household tasks were over, she spent most of her time in that chair.

Это здесь, на этом самом месте, она, покончив с хлопотами по хозяйству, проводила все свое свободное время.

Her hands folded in her lap, she sat there waiting.

Сложив руки на коленях, она ждала.

Rieux wasn't even sure it was for him she waited.

Риэ был даже не совсем уверен, что ждет она именно его.

However, something always changed in his mother's face when he came in.

Но когда он входил в комнату, лицо матери менялось.

The silent resignation that a laborious life had given it seemed to light up with a sudden glow.

Все то, что долгой трудовой жизнью было сведено к немоте, казалось, разом в ней оживало.

Then she returned to her tranquillity.

Но потом она снова погружалась в молчание.

That evening she was gazing out of the window at the now empty street.

Этим вечером она глядела в окно на уже опустевшую улицу.

The street lighting had been reduced by two thirds, and only at long intervals a lamp cast flickering gleams through the thick darkness of the town.

Уличное освещение теперь уменьшилось на две трети. И только редкие слабенькие лампочки еще прорезали ночной мрак.

"Will they keep to the reduced lighting as long as the plague lasts?" Mme. Rieux asked.

- Неужели во время всей эпидемии так и будет электричество гореть вполнакала?- спросила госпожа Риэ.

"I expect so."

- Вероятно.

"Let's hope it doesn't last till winter.

- Хоть бы до зимы кончилось.

It would be terribly depressing."

А то зимой будет совсем грустно.

"Yes," Rieux said.

- Да, - согласился Риэ.

He saw his mother's gaze settle on his forehead.

Он заметил, что взгляд матери скользнул по его лбу.

He knew that the worry and overwork of the last few days had scored their traces there.

Да и сам Риэ знал, что тревога и усталость последних дней не красят его.

"Didn't things go well today?" his mother asked.

- Ну как сегодня, не ладилось? - спросила госпожа Риэ.

"Oh, much as usual."

- Да нет, как всегда.

As usual!

Как всегда!

That was to say the new consignment of serum sent from Paris seemed less effective than the first, and the death-rate was rising.

Это означало, что новая сыворотка, присланная из Парижа, оказалась, по-видимому, менее действенна, чем первая, и Что цифры смертности растут.

It was still impossible to administer prophylactic inoculations elsewhere than in families already attacked; if its use was to be generalized, very large quantities of the vaccine would have been needed.

Но по-прежнему профилактическую вакцинацию приходится делать только в семьях, где уже побывала чума. А чтобы впрыскивать вакцину в нужных масштабах, необходимо наладить ее массовое производство.

Most of the buboes refused to burst-it was as if they underwent a seasonal hardening-and the victims suffered horribly.

В большинстве случаев бубоны упорно отказывались вскрываться, они почему-то стали особенно твердыми, и больные страдали вдвойне.

During the last twenty-four hours there had been two cases of a new form of the epidemic; the plague was becoming pneumonic.

Со вчерашнего дня в городе зарегистрировано два случая новой разновидности заболевания. Теперь к бубонной чуме присоединилась еще и легочная.

On this very day, in the course of a meeting, the much-harassed doctors had pressed the Prefect-the unfortunate man seemed quite at his wits' end-to issue new regulations to prevent contagion being carried from mouth to mouth, as happens in pneumonic plague.

И тогда же окончательно сбившиеся с ног врачи потребовали на заседании у растерявшегося префекта - и добились - принятия новых мер с целью избежать опасности заражения, так как легочная чума разносится дыханием человека.

The Prefect had done as they wished, but as usual they were groping, more or less, in the dark.

И как обычно, никто ничего не знал.

Looking at his mother, he felt an uprush of a half-forgotten emotion, the love of his boyhood, at the sight of her soft brown gaze intent on him.

Он посмотрел на мать. Милый взгляд карих глаз всколыхнул в нем сыновнюю нежность, целые годы нежности.

"Don't you ever feel alarmed, Mother?"

-Уж не боишься ли ты, мать?

"Oh, at my age there isn't much left to fear."

- В мои лета особенно бояться нечего.

"The days are very long, and just now I'm hardly ever at home."

- Дни долгие, а меня никогда дома не бывает.

"I don't mind waiting, if I know you're going to come back.

- Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.

And when you aren't here, I think of what you're doing.

А когда тебя нет дома, я думаю о том, что ты делаешь.

Have you any news?"

Есть известия?

"Yes, if I'm to believe the last telegram, everything's going as well as could be expected.

- Да, все благополучно, если верить последней телеграмме.

But I know she says that to prevent my worrying."

Но уверен, что она пишет так, только чтоб меня успокоить.

The doorbell rang.

У двери продребезжал звонок.

The doctor gave his mother a smile and went to open the door.

Доктор улыбнулся матери и пошел открывать.

In the dim light on the landing Tarrou looked like a big gray bear.

На лестничной площадке было уже темно, и Тарру походил в сером своем костюме на огромного медведя.

Rieux gave his visitor a seat facing his desk, while he himself remained standing behind the desk chair.

Риэ усадил гостя в своем кабинете у письменного стола. А сам остался стоять, держась за спинку кресла.

Between them was the only light in the room, a desk lamp. Tarrou came straight to the point.

Их разделяла лампа, стоявшая на столе, только она одна и горела в комнате.

"I know," he said, "that I can talk to you quite frankly."

- Я знаю, - без обиняков начал Тарру, - что могу говорить с вами откровенно.

Rieux nodded.

Риэ промолчал, подтверждая слова Тарру.

"In a fortnight, or a month at most," Tarrou continued, "you'll serve no purpose here. Things will have got out of hand."

- Через две недели или через месяц вы будете уже бесполезны, события вас обогнали.

"I agree."

- Вы правы, - согласился Риэ.

"The sanitary department is inefficient-understaffed, for one thing-and you're worked off your feet."

- Санитарная служба организована из рук вон плохо. Вам не хватает ни людей, ни времени.

Rieux admitted this was so.

Риэ подтвердил и это.

"Well," Tarrou said, "I've heard that the authorities are thinking of a sort of conscription of the population, and all men in good health will be required to help in fighting the plague."

- Я узнал, префектура подумывает об организации службы из гражданского населения с целью побудить всех годных мужчин принять участие в общей борьбе по спасению людей.

"Your information was correct.

- Ваши сведения верны.

But the authorities are in none too good odor as it is, and the Prefect can't make up his mind."

Но недовольство и так уж велико, и префект колеблется.

"If he daren't risk compulsion, why not call for voluntary help?"

- Почему в таком случае не обратиться к добровольцам?

"It's been done. The response was poor."

- Пробовали, но результат получился жалкий.

"It was done through official channels, and half-heartedly.

- Пробовали официальным путем, сами почти не веря в успех.

What they're short on is imagination.

Им не хватает главного - воображения.

Officialdom can never cope with something really catastrophic.

Потому-то они и отстают от масштабов бедствия.

And the remedial measures they think up are hardly adequate for a common cold.

И воображают, что борются с чумой, тогда как средства борьбы не подымаются выше уровня борьбы с обыкновенным насморком.

If we let them carry on like this they'll soon be dead, and so shall we."

Если мы не вмешаемся, они погибнут, да и мы вместе с ними.

"That's more than likely," Rieux said. "I should tell you, however, that they're thinking of using the prisoners in the jails for what we call the 'heavy work.' "

- Возможно, - согласился Риэ. - Должен вам сказать, что они подумывают также о привлечении на черную работу заключенных.

"I'd rather free men were employed."

- Я предпочел бы, чтобы работу выполняли свободные люди.

"So would I.

- Я тоже.

But might I ask why you feel like that?"

А почему, в сущности?

"I loathe men's being condemned to death."

- Ненавижу смертные приговоры.

Rieux looked Tarrou in the eyes.

Риэ взглянул на Тарру.

"So-what?" he asked.

- Ну и что же? - сказал он.

"It's this I have to say. I've drawn up a plan for voluntary groups of helpers.

- А то, что у меня есть план по организации добровольных дружин.

Get me empowered to try out my plan, and then let's sidetrack officialdom.

Поручите мне заняться этим делом, а начальство давайте побоку.

In any case the authorities have their hands more than full already.

У них и без того забот по горло.

I have friends in many walks of life; they'll form a nucleus to start from.

У меня повсюду есть друзья, они-то и будут ядром организации.

And, of course, I'll take part in it myself."

Естественно, я тоже вступлю в дружину.

"I need hardly tell you," Rieux replied, "that I accept your suggestion most gladly. One can't have too many helpers, especially in a job like mine under present conditions.

- Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я лично соглашусь с радостью, - сказал Риэ. - Человек всегда нуждается в помощи, особенно при нашем ремесле.

I undertake to get your plan approved by the authorities.

Беру на себя провести ваше предложение в префектуре.

Anyhow, they've no choice.

Впрочем, иного выхода у них нет.

But-" Rieux pondered.

Но... Риэ замолчал.

"But I take it you know that work of this kind may prove fatal to the worker.

- Но эта работа, вы сами отлично знаете, сопряжена со смертельной опасностью.

And I feel I should ask you this; have you weighed the dangers?"

И во всех случаях я обязан вас об этом предупредить. Вы хорошо обдумали.?

Tarrou's gray eyes met the doctor's gaze serenely.

Тарру поднял на доктора спокойные серые глаза:

"What did you think of Paneloux's sermon, Doctor?"

- А что вы скажете, доктор, о проповеди отца Панлю?

The question was asked in a quite ordinary tone, and Rieux answered in the same tone.

Вопрос этот прозвучал так естественно, что доктор Риэ ответил на него тоже вполне естественно:

"I've seen too much of hospitals to relish any idea of collective punishment.

- Я слишком много времени провел в больницах, чтобы меня соблазняла мысль о коллективном возмездии.

But, as you know, Christians sometimes say that sort of thing without really thinking it.

Но знаете ли, христиане иной раз любят поговорить на эту тему, хотя сами по-настоящему в это не верят.

They're better than they seem."

Они лучше, чем кажутся на первый взгляд.

"However, you think, like Paneloux, that the plague has its good side; it opens men's eyes and forces them to take thought?"

- Значит, вы, как и отец Панлю, считаете, что в чуме есть свои положительные стороны, что она открывает людям глаза, заставляет их думать?

The doctor tossed his head impatiently.

Доктор нетерпеливо тряхнул головой:

"So does every ill that flesh is heir to.

- Как и все болезни мира.

What's true of all the evils in the world is true of plague as well.

То, что верно в отношении недугов мира сего, верно и в отношении чумы.

It helps men to rise above themselves.

Возможно, кое-кто и станет лучше.

All the same, when you see the misery it brings, you'd need to be a madman, or a coward, or stone blind, to give in tamely to the plague."

Однако, когда видишь, сколько горя и беды приносит чума, надо быть сумасшедшим, слепцом или просто мерзавцем, чтобы примириться с чумой.

Rieux had hardly raised his voice at all; but Tarrou made a slight gesture as if to calm him.

Риэ говорил, почти не повышая голоса. Но Тарру взмахнул рукой, как бы желая его успокоить.

He was smiling.

Он улыбнулся.

"Yes." Rieux shrugged his shoulders. "But you haven't answered my question yet.

-Да, - сказал Риэ, пожав плечами. - Но вы мне еще не ответили.

Have you weighed the consequences?"

Вы хорошенько все продумали?

Tarrou squared his shoulders against the back of the chair, then moved his head forward into the light.

Тарру удобнее устроился в кресле и потянулся к лампе.

"Do you believe in God, Doctor?"

-А в Бога вы верите, доктор?

Again the question was put in an ordinary tone.

И этот вопрос прозвучал тоже вполне естественно.

But this time Rieux took longer to find his answer.

Но на сей раз Риэ ответил не сразу.

"No-but what does that really mean?

- Нет, но какое это имеет значение?

I'm fumbling in the dark, struggling to make something out.

Я нахожусь во мраке и стараюсь разглядеть в нем хоть что-то.

But I've long ceased finding that original."

Уже давно я не считаю это оригинальным.

"Isn't that it-the gulf between Paneloux and you?"

- Это-то и отделяет вас от отца Панлю?

"I doubt it.

- Не думаю.

Paneloux is a man of learning, a scholar.

Панлю - кабинетный ученый.

He hasn't come in contact with death; that's why he can speak with such assurance of the truth-with a capital T.

Он видел недостаточно смертей и поэтому вещает от имени истины.

But every country priest who visits his parishioners and has heard a man gasping for breath on his deathbed thinks as I do.

Но любой сельский попик, который отпускает грехи своим прихожанам и слышит последний вздох умирающего, думает так же, как и я.

He'd try to relieve human suffering before trying to point out its excellence."

Он прежде всего попытается помочь беде, а уж потом будет доказывать ее благодетельные свойства.

Rieux stood up; his face was now in shadow.

Риэ поднялся, свет лампы сполз с его лица на грудь.

"Let's drop the subject," he said, "as you won't answer."

- Раз вы не хотите ответить на мой вопрос, -сказал он, оставим это.

Tarrou remained seated in his chair; he was smiling again.

Тарру улыбнулся, он по-прежнему удобно, не шевелясь, сидел в кресле.

"Suppose I answer with a question."

- Можно вместо ответа задать вам вопрос?

The doctor now smiled, too.

Доктор тоже улыбнулся.

"You like being mysterious, don't you? Yes, fire away."

- А вы, оказывается, любите таинственность, -сказал он. - Валяйте.

"My question's this," said Tarrou. "Why do you yourself show such devotion, considering you don't believe in God?

- Так вот, - сказал Тарру. - Почему вы так самоотверженно делаете свое дело, раз вы не верите в Бога?

I suspect your answer may help me to mine."

Быть может, узнав ваш ответ, и я сам смогу ответить.

His face still in shadow, Rieux said that he'd already answered: that if he believed in an all-powerful God he would cease curing the sick and leave that to Him.

Стоя по-прежнему в полутени, доктор сказал, что он уже ответил на этот вопрос и что, если бы он верил во всемогущего Бога, он бросил бы лечить больных и передал их в руки Господни.

But no one in the world believed in a God of that sort; no, not even Paneloux, who believed that he believed in such a God. And this was proved by the fact that no one ever threw himself on Providence completely. Anyhow, in this respect Rieux believed himself to be on the right road-in fighting against creation as he found it.

Но дело в том, что ни один человек на всем свете, да-да, даже и отец Панлю, который верит, что верит, не верит в такого Бога, поскольку никто полностью не полагается на его волю, он, Риэ, считает, что, во всяком случае, здесь он на правильном пути, борясь против установленного миропорядка.

"Ah," Tarrou remarked. "So that's the idea you have of your profession?"

- А-а, - протянул Тарру, - значит, так вы себе представляете вашу профессию?

"More or less." The doctor came back into the light.

- Примерно, - ответил доктор и шагнул в круг света, падавшего от лампы.

Tarrou made a faint whistling noise with his lips, and the doctor' gazed at him.

Тарру тихонько присвистнул, и доктор внимательно взглянул на него.

"Yes, you're thinking it calls for pride to feel that way.

- Да, - проговорил Риэ, - вы, очевидно, хотите сказать, что тут нужна гордыня.

But I assure you I've no more than the pride that's needed to keep me going.

Но у меня, поверьте, гордыни ровно столько, сколько нужно.

I have no idea what's awaiting me, or what will happen when all this ends.

Я не знаю ни что меня ожидает, ни что будет после всего этого.

For the moment I know this; there are sick people and they need curing.

Сейчас есть больные и их надо лечить.

Later on, perhaps, they'll think things over; and so shall I.

Размышлять они будут потом, и я с ними тоже.

But what's wanted now is to make them well.

Но самое насущное - это их лечить.

I defend them as best I can, that's all."

Я как умею защищаю их, и все тут.

"Against whom?"

- Против кого?

Rieux turned to the window.

Риэ повернулся к окну.

A shadow-line on the horizon told of the presence of the sea.

Вдалеке угадывалось присутствие моря по еще более плотной и черной густоте небосклона.

He was conscious only of his exhaustion, and at the same time was struggling against a sudden, irrational impulse to unburden himself a little more to his companion; an eccentric, perhaps, but who, he guessed, was one of his own kind.

Он ощущал лишь одно - многодневную усталость и в то же самое время боролся против внезапного и безрассудного искушения исповедоваться перед этим странным человеком, в котором он, однако, чувствовал братскую душу.

"I haven't a notion, Tarrou; I assure you I haven't a notion.

- Сам не знаю, Тарру, клянусь, сам не знаю.

When I entered this profession, I did it 'abstractedly,' so to speak; because I had a desire for it, because it meant a career like another, one that young men often aspire to.

Когда я только еще начинал, я действовал в известном смысле отвлеченно, потому что так мне было нужно, потому что профессия врача не хуже прочих, потому что многие юноши к ней стремятся.

Perhaps, too, because it was particularly difficult for a workman's son, like myself.

Возможно, еще и потому, что мне, сыну рабочего, она далась исключительно трудно.

And then I had to see people die.

А потом пришлось видеть, как умирают.

Do you know that there are some who refuse to die?

Знаете ли вы, что существуют люди, нежелающие умирать?

Have you ever heard a woman scream

Надеюсь, вы не слышали, как кричит умирающая женщина:

'Never!' with her last gasp?

"Нет, нет, никогда!"

Well, I have.

А я слышал.

And then I saw that I could never get hardened to it.

И тогда уже я понял, что не смогу к этому привыкнуть.

I was young then, and I was outraged by the whole scheme of things, or so I thought.

Я был еще совсем юнец, и я перенес свое отвращение на порядок вещей как таковой.

Subsequently I grew more modest.

Со временем я стал поскромнее.

Only, I've never managed to get used to seeing people die.

Только так и не смог привыкнуть к зрелищу смерти.

That's all I know.

Я больше и сам ничего не знаю.

Yet after all-"

Но так или иначе...

Rieux fell silent and sat down.

Риэ спохватился и замолчал.

He felt his mouth dry.

Он вдруг почувствовал, что во рту у него пересохло.

"After all-?" Tarrou prompted softly.

- Что так или иначе?.. - тихо переспросил Тарру.

"After all," the doctor repeated, then hesitated again, fixing his eyes on Tarrou, "it's something that a man of your sort can understand most likely, but, since the order of the world is shaped by death, mightn't it be better for God if we refuse to believe in Him and struggle with all our might against death, without raising our eyes toward the heaven where He sits in silence?"

- Так или иначе, - повторил доктор и снова замолчал, внимательно приглядываясь к Тарру, -впрочем, такой человек, как вы, поймет, я не ошибся?.. Так вот, раз порядок вещей определяется смертью, может быть, для Господа Бога вообще лучше, чтобы в него не верили и всеми силами боролись против смерти, не обращая взоры к небесам, где царит молчание.

Tarrou nodded. "Yes.

- Да, - подтвердил Тарру, - понимаю.

But your victories will never be lasting; that's all."

Но любые ваши победы всегда были и будут только преходящими, вот в чем дело.

Rieux's face darkened.

Риэ помрачнел.

"Yes, I know that.

- Знаю, так всегда будет.

But it's no reason for giving up the struggle."

Но это еще не довод, чтобы бросать борьбу.

"No reason, I agree.

- Верно, не довод.

Only, I now can picture what this plague must mean for you."

Но представляю себе, что же в таком случае для вас эта чума.

"Yes. A never ending defeat."

- Да, - сказал Риэ. - Нескончаемое поражение.

Tarrou stared at the doctor for a moment, then turned and tramped heavily toward the door.

Тарру с минуту пристально смотрел на доктора, потом поднялся и тяжело зашагал к двери.

Rieux followed him and was almost at his side when Tarrou, who was staring at the floor, suddenly said:

Риэ пошел за ним. Когда он догнал его, Тарру стоял, уставившись себе под ноги, и вдруг спросил:

"Who taught you all this, Doctor?"

- А кто вас научил всему этому, доктор?

The reply came promptly:

Ответ последовал незамедлительно:

"Suffering."

- Человеческое горе.

Rieux opened the door of his surgery and told Tarrou that he, too, was going out; he had a patient to visit in the suburbs.

Риэ открыл дверь кабинета, а в коридоре сказал Тарру, что тоже выйдет с ним, ему необходимо заглянуть в предместье к одному больному.

Tarrou suggested they should go together and he agreed.

Тарру предложил его проводить, и доктор согласился.

In the hall they encountered Mme. Rieux, and the doctor introduced Tarrou to her.

В самом конце коридора им встретилась госпожа Риэ, и доктор представил ей гостя.

"A friend of mine," he said.

- Познакомься, это мой друг, - сказал он.

"Indeed," said Mme. Rieux, "I'm very pleased to make your acquaintance."

- Очень рада с вами познакомиться, - проговорила госпожа Риэ.

When she left them Tarrou turned to gaze after her.

Когда она отошла, Тарру оглянулся ей вслед.

On the landing the doctor pressed a switch to turn on the lights along the stairs.

На площадке доктор тщетно попытался включить электричество.

But the stairs remained in darkness.

Лестничные марши были погружены во мрак.

Possibly some new light-saving order had come into force.

Доктор решил, что это действует новый приказ об экономии электроэнергии.

Really, however, there was no knowing; for some time past, in the streets no less than in private houses, everything had been going out of order.

Но впрочем, кто знает. С недавних пор все как-то разладилось и в городе, и в домах.

It might be only that the concierge, like nearly everyone in the town, was ceasing to bother about his duties.

Возможно, это был просто недосмотр привратников, а большинство наших сограждан сами уже ни о чем не заботились.

The doctor had no time to follow up his thoughts; Tarrou's voice came from behind him.

Но доктор не успел додумать этой мысли, так как за спиной у него прозвучал голос Тарру:

"Just one word more, Doctor, even if it sounds to you a bit nonsensical. You are perfectly right."

- Еще одно замечание, доктор, пусть даже оно покажется вам смешным: вы абсолютно правы.

The doctor merely gave a little shrug, unseen in the darkness.

Риэ пожал плечами, хотя в темноте Тарру не мог видеть его жеста.

"To tell the truth, all that's outside my range.

- Откровенно говоря, я и сам не знаю.

But you-what do you know about it?"

Но вы-то, вы знаете?

"Ah," Tarrou replied quite coolly, "I've little left to learn."

- Ну-ну, - бесстрастно протянул Тарру, - я человек ученый.

Rieux paused and, behind him, Tarrou's foot slipped on a step.

Риэ остановился, и шедший за ним следом Тарру споткнулся в темноте на ступеньке.

He steadied himself by gripping the doctor's shoulder.

Но удержался на ногах, схватив доктора за плечо.

"Do you really imagine you know everything about life?"

- Стало быть, по-вашему, вы все знаете о жизни? -спросил доктор.

The answer came through the darkness in the same cool, confident tone.

Из темноты донесся ответ, произнесенный все тем же спокойным тоном:

"Yes."

- Да, знаю.

Once in the street, they realized it must be quite late, eleven perhaps.

Только выйдя на улицу, они сообразили, что уже поздно, очевидно, около одиннадцати.

All was silence in the town, except for some vague rustlings.

Город был тихим, в нем все смолкло, кроме шорохов.

An ambulance bell clanged faintly in the distance.

Где-то очень далеко раздался сигнал "скорой помощи".

They stepped into the car and Rieux started the engine.

Они сели в машину, и Риэ завел мотор.

"You must come to the hospital tomorrow," he said, "for an injection.

- Зайдите-ка завтра в лазарет, - сказал он, - вам надо сделать предохранительный укол.

But, before embarking on this adventure, you'd better know your chances of coming out of it alive; they're one in three."

Но чтобы покончить с этим и прежде чем вы ввяжетесь в эту историю, вспомните, что у вас только один шанс из трех выпутаться.

"That sort of reckoning doesn't hold water; you know it, Doctor, as well as I.

- Такие подсчеты не имеют никакого смысла, и вы сами, доктор, это прекрасно знаете.

A hundred years ago plague wiped out the entire population of a town in Persia, with one exception. And the sole survivor was precisely the man whose job it was to wash the dead bodies, and who carried on throughout the epidemic."

Сто лет назад во время чумной эпидемии в Персии болезнь убила всех обитателей города, кроме как раз одного человека, который обмывал трупы и ни на минуту не прекращал своего дела.

"He pulled off his one-in-three chance, that's all." Rieux had lowered his voice. "But you're right; we know next to nothing on the subject."

- Значит, ему выпал третий шанс, вот и все, -сказал Риэ, и голос его прозвучал неожиданно глухо. - Но ваша правда, мы еще не слишком осведомлены насчет чумы.

They were entering the suburbs.

Теперь они ехали по предместью.

The headlights lit up empty streets.

Автомобильные фары ярко сверкали среди пустынных улиц.

The car stopped.

Доктор остановил машину.

Standing in front of it, Rieux asked Tarrou if he'd like to come in. Tarrou said: "Yes."

Закрывая дверцу, он спросил Тарру, желает ли тот зайти к больному, и Тарру ответил, что желает.

A glimmer of light from the sky lit up their faces.

Их лица освещал только отблеск, шедший с ночного неба.

Suddenly Rieux gave a short laugh, and there was much friendliness in it.

Внезапно Риэ дружелюбно расхохотался.

"Out with it, Tarrou! What on earth prompted you to take a hand in this?"

- Скажите, Тарру, - спросил он, - а вас-то что понуждает впутываться в эту историю?

"I don't know.

- Не знаю.

My code of morals, perhaps."

Очевидно, соображения морального порядка.

"Your code of morals?

-А на чем они основаны?

What code?" "Comprehension."

- На понимании.

Tarrou turned toward the house and Rieux did not see his face again until they were in the old asthma patient's room.

Тарру повернул к дому, и Риэ снова увидел его лицо, только когда они уже вошли к старику астматику.

Next day Tarrou set to work and enrolled a first team of workers, soon to be followed by many others.

На следующий же день Тарру взялся за работу и создал первую добровольную дружину, по образцу которой скоро должны были создаваться и другие.

However, it is not the narrator's intention to ascribe to these sanitary groups more importance than their due.

В намерение рассказчика отнюдь не входит придавать слишком большое значение этим санитарным ячейкам.

Doubtless today many of our fellow citizens are apt to yield to the temptation of exaggerating the services they rendered.

Правда, большинство наших сограждан, будь они на месте рассказчика, поддались бы искушению преувеличить роль этих дружин.

But the narrator is inclined to think that by attributing overimportance to praiseworthy actions one may, by implication, be paying indirect but potent homage to the worse side of human nature.

Но рассказчик скорее склонен поддаться искушению иного порядка, он считает, что, придавая непомерно огромное значение добрым поступкам, мы в конце концов возносим косвенную, но неумеренную хвалу самому злу.

For this attitude implies that such actions shine out as rare exceptions, while callousness and apathy are the general rule.

Ибо в таком случае легко предположить, что добрые поступки имеют цену лишь потому, что они явление редкое, а злоба и равнодушие куда более распространенные двигатели людских поступков.

The narrator does not share that view.

Вот этой-то точки зрения рассказчик ничуть не разделяет.

The evil that is in the world always comes of ignorance, and good intentions may do as much harm as malevolence, if they lack understanding.

Зло, существующее в мире, почти всегда результат невежества, и любая добрая воля может причинить столько же ущерба, что и злая, если только эта добрая воля недостаточно просвещена.

On the whole, men are more good than bad; that, however, isn't the real point.

Люди - они скорее хорошие, чем плохие, и, в сущности, не в этом дело.

But they are more or less ignorant, and it is this that we call vice or virtue; the most incorrigible vice being that of an ignorance that fancies it knows everything and therefore claims for itself the right to kill.

Но они в той или иной степени пребывают в неведении, и это-то зовется добродетелью или пороком, причем самым страшным пороком является неведение, считающее, что ему все ведомо, и разрешающее себе посему убивать.

The soul of the murderer is blind; and there can be no true goodness nor true love without the utmost clearsightedness.

Душа убийцы слепа, и не существует ни подлинной доброты, ни самой прекрасной любви без абсолютной ясности видения.

Hence the sanitary groups, whose creation was entirely Tarrou's work, should be considered with objectivity as well as with approval.

Вот почему, одобряя создание наших санитарных дружин, возникших по почину Тарру, следует сохранять объективность.

And this is why the narrator declines to vaunt in over-glowing terms a courage and a devotion to which he attributes only a relative and reasonable importance.

Вот почему рассказчик не намерен выступать в роли чересчур красноречивого рапсода и воспевать добрую волю и героизм, хотя вполне отдает им должное.

But he will continue being the chronicler of the troubled, rebellious hearts of our townspeople under the impact of the plague.

Он и в дальнейшем останется историком растерзанных и непримиримых сердец наших сограждан, ибо такими нас сделала чума.

Those who enrolled in the "sanitary squads," as they were called, had, indeed, no such great merit in doing as they did, since they knew it was the only thing to do, and the unthinkable thing would then have been not to have brought themselves to do it.

Не так уж велика заслуга тех, кто самоотверженно взялся за организацию санитарных дружин, они твердо знали, что ничего иного сделать нельзя, и, напротив, было бы непостижимым, если бы они не взялись.

These groups enabled our townsfolk to come to grips with the disease and convinced them that, now that plague was among us, it was up to them to do whatever could be done to fight it.

Эти дружины помогли нашим согражданам глубже войти в чуму и отчасти убедили их, что, раз болезнь уже здесь, нужно делать то, что нужно, для борьбы с ней.

Since plague became in this way some men's duty, it revealed itself as what it really was; that is, the concern of all.

Ибо чума, став долгом для нескольких людей, явила собою то, чем была в действительности, а была она делом всех.

So far, so good.

И это очень хорошо.

But we do not congratulate a schoolmaster on teaching that two and two make four, though we may, perhaps, congratulate him on having chosen his laudable vocation.

Но ведь никому же не придет в голову хвалить учителя, который учит, что дважды два - четыре. Возможно, его похвалят за то, что он выбрал себе прекрасную профессию.

Let us then say it was praiseworthy that Tarrou and so many others should have elected to prove that two and two make four rather than the contrary; but let us add that this good will of theirs was one that is shared by the schoolmaster and by all who have the same feelings as the schoolmaster, and, be it said to the credit of mankind, they are more numerous than one would think-such, anyhow, is the narrator's conviction.

Скажем так, весьма похвально, что Тарру и прочие взялись доказать, что дважды два - четыре, а не наоборот, но скажем также, что их добрая воля роднит их с тем учителем, со всеми, у кого такое же сердце, как у вышеупомянутого учителя, и что, к чести человека, таких много больше, чем полагают, по крайней мере рассказчик в этом глубоко убежден.

Needless to say, he can see quite clearly a point that could be made against him, which is that these men were risking their lives.

Правда, он понимает, какие могут воспоследовать возражения, главное из них, что эти люди, мол, рисковали жизнью.

But again and again there comes a time in history when the man who dares to say that two and two make four is punished with death.

Но в истории всегда и неизбежно наступает такой час, когда того, кто смеет сказать, что дважды два - четыре, карают смертью.

The schoolteacher is well aware of this.

Учитель это прекрасно знает.

And the question is not one of knowing what punishment or reward attends the making of this calculation.

И вопрос не в том, чтобы знать, какую кару или какую награду влечет за собой это рассуждение.

The question is that of knowing whether two and two do make four.

Вопрос в том, чтобы знать, составляют ли или нет дважды два четыре.

For those of our townsfolk who risked their lives in this predicament the issue was whether or not plague was in their midst and whether or not they must fight against it.

Тем из наших сограждан, которые рисковали тогда жизнью, приходилось решать первое - чума это или не чума, и второе - нужно или не нужно бороться с ней.

Many fledgling moralists in those days were going about our town proclaiming there was nothing to be done about it and we should bow to the inevitable.

Многие Оранские новоявленные моралисты утверждали, что, мол, ничего сделать нельзя и что самое разумное - это стать на колени.

And Tarrou, Rieux, and their friends might give one answer or another, but its conclusion was always the same, their certitude that a fight must be put up, in this way or that, and there must be no bowing down.

И Тарру, и Риэ, и их друзья могли возразить на это кто так, кто эдак, но вывод их всегда диктовался тем, что они знали: необходимо бороться теми или иными способами и никоим образом не становиться на колени.

The essential thing was to save the greatest possible number of persons from dying and being doomed to unending separation.

Все дело было в том, чтобы уберечь от гибели как можно больше людей, не дать им познать горечь бесповоротной разлуки.

And to do this there was only one resource: to fight the plague.

А для этого существовало лишь одно средство -побороть чуму.

There was nothing admirable about this attitude; it was merely logical.

Сама по себе эта истина не способна вызвать восхищение, скорее уж она просто логична.

Thus it was only natural that old Dr. Castel should plod away with unshaken confidence, never sparing himself, at making anti-plague serum on the spot with the makeshift equipment at his disposal.

Вот почему вполне естественно, что старик Кастель вложил всю свою веру и всю свою энергию в производство сыворотки здесь, на месте, из имеющихся под рукой материалов.

Rieux shared his hope that a vaccine made with cultures of the bacilli obtained locally would take effect more actively than serum coming from outside, since the local bacillus differed slightly from the normal plague bacillus as defined in textbooks of tropical diseases. And Castel expected to have his first supply ready within a surprisingly short period.

И они с Риэ надеялись, что сыворотка, изготовленная из культур микроба, которым был поражен город, окажется более действенной, нежели сыворотка, полученная со стороны, ибо местный микроб слегка отличался от чумной бациллы, вернее, от классического ее описания, Кастель рассчитывал получить первую партию сыворотки в ближайшие же дни.

That, too, is why it was natural that Grand, who had nothing of the hero about him, should now be acting as a sort of general secretary to the sanitary squads.

Именно поэтому также вполне естественно, что Г ран - вот уж действительно личность не героическая - стал в эти дни как бы административным центром дружин.

A certain number of the groups organized by Tarrou were working in the congested areas of the town, with a view to improving the sanitary conditions there.

Часть Дружин, созданных Тарру, взяла на себя работу по оказанию превентивной помощи в перенаселенных кварталах.

Their duties were to see that houses were kept in a proper hygienic state and to list attics and cellars that had not been disinfected by the official sanitary service.

Члены дружины пытались внедрить здесь необходимую гигиену, вели учет чердаков и подвалов, еще не прошедших дезинфекции.

Other teams of volunteers accompanied the doctors on their house-to-house visits, saw to the evacuation of infected persons, and subsequently, owing to the shortage of drivers, even drove the vehicles conveying sick persons and dead bodies.

Остальные дружины помогали непосредственно врачам - выезжали с ними по вызовам на квартиры, обеспечивали перевозку больных и даже со временем при отсутствии специального персонала сами водили машины "скорой помощи" или фургоны для перевозки трупов.

All this involved the upkeep of registers and statistics, and Grand undertook the task.

Все это требовало статистического учета, который и взял на себя Гран.

From this angle, the narrator holds that, more than Rieux or Tarrou, Grand was the true embodiment of the quiet courage that inspired the sanitary groups.

С известной точки зрения рассказчик склонен считать, что Гран даже в большей степени, чем Риэ или, скажем, Тарру, являлся подлинным представителем того спокойного мужества, какое вдохновляло дружины в их работе.

He had said yes without a moment's hesitation and with the large-heartedness that was a second nature with him. All he had asked was to be allotted light duties: he was too old for anything else.

Он сказал "да" не колеблясь, с присущей ему доброй волей... Только он попросил, чтобы его использовали на несложной работе, для сложной он уже стар.

He could give his time from six to eight every evening.

Между восемнадцатью и двадцатью часами его время в распоряжении доктора.

When Rieux thanked him with some warmth, he seemed surprised.

И когда Риэ горячо поблагодарил его, он даже удивился:

"Why, that's not difficult!

"Это же не самое трудное.

Plague is here and we've got to make a stand, that's obvious.

Сейчас чума, ну ясно, надо с ней бороться.

Ah, I only wish everything were as simple!"

Ах, если бы все на свете было так же просто!"

And he went back to his phrase.

И он возвращался к своей недописанной фразе.

Sometimes in the evening, when he had filed his reports and worked out his statistics, Grand and Rieux would have a chat.

Иногда вечерами, когда статистические подсчеты были кончены, Риэ беседовал с Граном.

Soon they formed the habit of including Tarrou in their talks and Grand unburdened himself with increasingly apparent pleasure to his two companions.

Мало-помалу к этим вечерним беседам они привлекли и Тарру, и Гран с явным удовольствием открывал свою душу перед двумя приятелями.

They began to take a genuine interest in the laborious literary task to which he was applying himself while plague raged around him.

А они с неослабевающим интересом следили за кропотливыми трудами Грана, которые он не бросил даже в разгар чумы.

Indeed, they, too, found in it a relaxation of the strain.

В конце концов это стало для них обоих своего рода разрядкой.

"How's your young lady on horseback progressing?" Tarrou would ask.

"Ну как амазонка?" - нередко спрашивал Тарру.

And invariably Grand would answer with a wry smile:

И Г ран с вымученной улыбкой всякий раз отвечал одними и теми же словами:

"Trotting along, trotting along!"

"Скачет себе, скачет!"

One evening Grand announced that he had definitely discarded the adjective "elegant" for his horsewoman. From now on it was replaced by "slim."

Как-то вечером Гран сообщил, что он окончательно убрал эпитет "элегантная" применительно к своей амазонке и что отныне она будет фигурировать как "стройная".

"That's more concrete," he explained.

"Так точнее", - пояснил он.

Soon after, he read out to his two friends the new version of the sentence:

В другой раз он прочел своим слушателям первую фразу, переделанную заново:

" 'One fine morning in May a slim young horsewoman might have been seen riding a handsome sorrel mare along the flowery avenues of the Bois de Boulogne.'

"Однажды, прекрасным майским утром, стройная амазонка на великолепном гнедом коне скакала по цветущим аллеям Булонского леса".

"Don't you agree with me one sees her better that way? And I've put 'one fine morning in May' because 'in the month of May' tended rather to drag out the trot, if you see what I mean."

- Ведь правда, так лучше ее видишь? - спросил он. - И потом, я предпочел написать "майским утром" потому, что "утро мая" отчасти замедляет скок лошади.

Next he showed some anxiety about the adjective "handsome."

Затем он занялся эпитетом "великолепный".

In his opinion it didn't convey enough, and he set to looking for an epithet that would promptly and clearly "photograph" the superb animal he saw with his mind's eye.

По его словам, это не звучит, а ему требуется термин, который с фотографической точностью сразу обрисовал бы роскошного о коня, существующего в его воображении.

"Plump" wouldn't do; though concrete enough, it sounded perhaps a little disparaging, also a shade vulgar.

"Откормленный" не пойдет, хоть и точно, зато чуточку пренебрежительно.

"Beautifully groomed" had tempted him for a moment, but it was cumbrous and made the rhythm limp somewhat.

Одно время он склонялся было к "ухоженный", но эпитет ритмически не укладывался во фразу.

Then one evening he announced triumphantly that he had got it: "A black sorrel mare."

Однажды вечером он торжествующе возвестил, что нашел: "гнедой в яблоках".

To his thinking, he explained, "black" conveyed a hint of elegance and opulence.

По его мнению, это, не подчеркивая, передает изящество животного.

"It won't do," Rieux said.

- Но так же нельзя, - возразил Риэ.

"Why not?"

- А почему?

"Because 'sorrel' doesn't mean a breed of horse; it's a color."

- Потому что в яблоках - это тоже масть лошади, но не гнедая.

"What color?"

- Какая масть?

"Well-er-a color that, anyhow, isn't black."

- Неважно какая, во всяком случае, в яблоках - это не гнедой.

Grand seemed greatly troubled.

Гран был поражен до глубины души.

"Thank you," he said warmly. "How fortunate you're here to help me!

- Спасибо, спасибо, - сказал он, - как хорошо, что я вам прочел.

But you see how difficult it is."

Ну, теперь вы сами убедились, как это трудно.

"How about 'glossy'?" Tarrou suggested.

- А что, если написать "роскошный", - предложил Тарру.

Grand gazed at him meditatively, then

Гран взглянул на него.

"Yes!" he exclaimed.

Он размышлял.

"That's good."

- Да, - наконец проговорил он, - именно так!

And slowly his lips parted in a smile.

И постепенно губы его сложились в улыбку.

Some days later he confessed that the word "flowery" was bothering him considerably.

Через несколько дней он признался друзьям, что ему ужасно мешает слово "цветущий".

As the only towns he knew were Oran and Mont?limar, he sometimes asked his friends to tell him about the avenues of the Bois de Boulogne, what sort of flowers grew in them and how they were disposed.

Так как сам он нигде дальше Орана и Монтелимара не бывал, он приступил с расспросами к своим друзьям и требовал от них ответа - цветущие ли аллеи в Булонском лесу или нет.

Actually neither Rieux nor Tarrou had ever gathered the impression that those avenues were "flowery," but Grand's conviction on the subject shook their confidence in their memories.

Откровенно говоря, ни на Риэ, ни на Тарру они никогда не производили впечатления особенно цветущих, но убедительные доводы Грана поколебали их уверенность.

He was amazed at their uncertainty.

А он все дивился их сомнениям.

"It's only artists who know how to use their eyes," was his conclusion.

"Лишь одни художники умеют видеть!"

But one evening the doctor found him in a state of much excitement.

Как-то доктор застал Грана в состоянии неестественного возбуждения.

For "flowery" he had substituted "flower-strewn."

Он только что заменил "цветущие" на "полные цветов".

He was rubbing his hands.

Он радостно потирал руки.

"At lasts one can see them, smell them!

"Наконец-то их увидят, почувствуют.

Hats off, gentlemen!"

А ну-ка, шапки долой, господа!"

Triumphantly he read out the sentence:

И он торжественно прочел фразу:

"One fine morning in May a slim young horsewoman might have been seen riding a glossy sorrel mare along the flower-strewn avenues of the Bois de Boulogne."

"Однажды, прекрасным майским утром, стройная амазонка неслась галопом на роскошном гнедом коне среди полных цветов аллей Булонского леса".

But, spoken aloud, the numerous "s" sounds had a disagreeable effect and Grand stumbled over them, lisping here and there.

Но прочитанные вслух три родительных падежа, заканчивающих фразу, звучали назойливо, и Гран запнулся.

He sat down, crestfallen; then he asked the doctor if he might go.

Он удрученно сел на стул. Потом попросил у доктора разрешения уйти.

Some hard thinking lay ahead of him.

Ему необходимо подумать на досуге.

It was about this time, as was subsequently learned, that he began to display signs of absentmindedness in the office. A serious view was taken of these lapses of attention, as the municipality not only was working at high pressure with a reduced staff, but was constantly having new duties thrust upon it.

Как раз в это время - правда, узналось об этом позже - на работе он стал проявлять недопустимую рассеянность, что было воспринято как весьма прискорбное обстоятельство, особенно в те дни, когда мэрии с меньшим наличным составом приходилось справляться с множеством тяжелейших обязанностей.

His department suffered, and his chief took him severely to task, pointing out that he was paid to do certain work and was failing to do it as it should be done.

Работа явно страдала, и начальник канцелярии сурово отчитал Грана, заметив, что ему платят жалованье за то, что он выполняет работу, а он ее как раз и не выполняет.

"I am told that you are acting as a voluntary helper in the sanitary groups. You do this out of office hours, so it's no concern of mine. But the best way of making yourself useful in a terrible time like this is to do your work well.

"Я слышал, - добавил начальник, - что вы на добровольных началах работаете для санитарных дружин в свободное от службы время. Это меня не касается. Единственное, что меня касается, -это ваша работа здесь, в мэрии. И тот, кто действительно хочет приносить пользу в эти ужасные времена, в первую очередь обязан образцово выполнять свою работу.

Otherwise all the rest is useless."

Иначе все прочее тоже ни к чему".

"He's right," Grand said to Rieux.

- Он прав, - сказал Гран доктору.

"Yes, he's right," the doctor agreed.

- Да, прав, - подтвердил Риэ.

"But I can't steady my thoughts; it's the end of my phrase that's worrying me, I don't seem able to sort it out." The plethora of sibilants in the sentence still offended his ear, but he saw no way of amending them without using what were, to his mind, inferior synonyms. And that "flower-strewn" which had rejoiced him when he first lit on it now seemed unsatisfactory. How could one say the flowers were "strewn" when presumably they had been planted along the avenues, or else grew there naturally?

- Я действительно стал рассеянным и не знаю, как распутаться с концом фразы. Он решил вообще вычеркнуть слово "Булонский", полагая, что и так все будет понятно. Но тогда во фразе стало непонятно, что приписывается "цветам", а что "аллеям". Он подумывал было написать: "Аллеи леса, полные цветов". Но тогда лес получался между существительным и прилагательным, и эпитет, который он сознательно отрывал от существительного, торчал, как заноза.

On some evenings, indeed, he looked more tired than Rieux.

Но что правда, то правда, в иные вечера вид у него был еще более утомленный, чем у Риэ.

Yes, this unavailing quest which never left his mind had worn him out; nonetheless, he went on adding up the figures and compiling the statistics needed for the sanitary groups.

Да, Грана утомили эти поглощавшие его с головой поиски нужного слова, но тем не менее он не прекращал делать подсчеты и собирать статистические данные, необходимые санитарным дружинам.

Patiently every evening he brought his totals up to date, illustrated them with graphs, and racked his brains to present his data in the most exact, clearest form.

Каждый вечер он терпеливо вытаскивал свои карточки, выводил кривую и изо всех сил старался дать по возможности наиболее точную картину.

Quite often he went to see Rieux at one of the hospitals and asked to be given a table in an office or the dispensary.

Нередко он заходил к Риэ в лазарет и просил, чтобы ему выделили стол в каком-нибудь кабинете или в приемной.

He would settle down at it with his papers, exactly as he settled down at his desk in the Municipal Office, and wave each completed sheet to dry the ink in the warm air, noisome with disinfectants and the disease itself.

Потом располагался со своими бумагами, совсем так, как у себя за столом в мэрии, и спокойно помахивал листком, чтобы поскорее высохли чернила, не замечая, что воздух вокруг словно бы сгущался от запаха дезинфицирующих средств и самой болезни.

At these times he made honest efforts not to think about his "horsewoman," and concentrate on what he had to do.

В такие часы он честно старался выкинуть из головы свою амазонку и делать только то, что положено.

Yes, if it is a fact that people like to have examples given them, men of the type they call heroic, and if it is absolutely necessary that this narrative should include a "hero," the narrator commends to his readers, with, to his thinking, perfect justice, this insignificant and obscure hero who had to his credit only a little goodness of heart and a seemingly absurd ideal.

И если люди действительно хотят, чтобы им давали некие возвышенные примеры и образцы, которые обычно именуют героическими, и если уж так необходимы нашей истории свои герои, рассказчик предлагает вниманию читателя совсем незначительного и бесцветного героя, у которого только и есть что сердечная доброта да идеал, на первый взгляд смехотворный.

This will render to the truth its due, to the addition of two and two its sum of four, and to heroism the secondary place that rightly falls to it, just after, never before, the noble claim of happiness.

Таким образом, каждый получает свое: истина то, что ей положено по праву, два, умноженные на два, - свою вечную четверку, а героизм -второстепенное и от века полагающееся ему место, как раз "за" и никогда не "перед" требованием всеобщего счастья.

It will also give this chronicle its character, which is intended to be that of a narrative made with good feelings-that is to say, feelings that are neither demonstrably bad nor overcharged with emotion in the ugly manner of a stage-play.

Да и нашей хронике благодаря этому придается вполне определенный характер, какой и должен быть у любого рассказа о подлинных фактах, предпринятого с добрыми чувствами, то есть с чувствами, которые ни слишком явно плохи, ни слишком экзальтированы в дурном театральном смысле этого слова.

Such at least was Dr. Rieux's opinion when he read in newspapers or heard on the radio the messages and encouragement the outer world transmitted to the plague-ridden populace.

Таково по крайней мере было мнение доктора Риэ, когда он читал газеты или слушал по радио слова призыва и ободрения, которые слал зачумленному городу мир, лежащий вовне.

Besides the comforts sent by air or overland, compassionate or admiring comments were lavished on the henceforth isolated town, by way of newspaper articles or broadcast talks.

Одновременно с помощью, посылаемой по суше или по воздуху, радиоволны или печатное слово каждый божий день обрушивали на город, отныне такой одинокий, потоки трогательных или восторженных комментариев.

And invariably their epical or prize-speech verbiage jarred on the doctor.

И всякий раз самый стиль и тон их, эпический или риторический, выводил доктора из себя.

Needless to say, he knew the sympathy was genuine enough.

Конечно, он понимал, что эти знаки внимания вовсе не притворство.

But it could be expressed only in the conventional language with which men try to express what unites them with mankind in general; a vocabulary quite unsuited, for example, to Grand's small daily effort, and incapable of describing what Grand stood for under plague conditions.

Но они могли выражать себя только на том условном языке, которым люди пытаются выразить то, что связывает их с человечеством. И язык этот не мог быть применим к незначительным каждодневным трудам, скажем, того же Грана, поскольку не мог дать представления о том, что значил Гран в разгар эпидемии.

Sometimes at midnight, in the great silence of the sleep-bound town, the doctor turned on his radio before going to bed for the few hours' sleep he allowed himself.

Иной раз в полночь, среди великого молчания опустевшего ныне города, доктор, ложась в постель для короткого сна, настраивал радиоприемник.

And from the ends of the earth, across thousands of miles of land and sea, kindly, well-meaning speakers tried to voice their fellow-feeling, and indeed did so, but at the same time proved the utter incapacity of every man truly to share in suffering that he cannot see.

И из дальних уголков земли, через тысячи километров незнакомые братские голоса пытались неуклюже выразить свою солидарность, говорили о ней, но в то же самое время в них чувствовалось трагическое бессилие, так как не может человек по-настоящему разделить чужое горе, которое не видит собственными глазами.

"Oran!

"Оран!

Oran!"

Оран!"

In vain the call rang over oceans, in vain Rieux listened hopefully; always the tide of eloquence began to flow, bringing home still more the unbridgeable gulf that lay between Grand and the speaker.

Напрасно призыв этот перелетал через моря, напрасно настораживался Риэ, вскоре волна красноречия разбухала и еще ярче подчеркивала главное различие, превращавшее Грана и оратора в двух посторонних друг другу людей.

"Oran, we're with you!" they called emotionally.

"Оран! Да, Оран!"

But not, the doctor told himself, to love or to die together-"and that's the only way.

"Но нет, - думал доктор, - есть только одно средство - это любить или умереть вместе.

They're too remote."

А они чересчур далеко".

And, as it so happens, what has yet to be recorded before coming to the culmination, during the period when the plague was gathering all its forces to fling them at the town and lay it waste, is the long, heartrendingly monotonous struggle put up by some obstinate people like Rambert to recover their lost happiness and to balk the plague of that part of themselves which they were ready to defend in the last ditch.

Прежде чем перейти к рассказу о кульминации чумы, когда бедствие, собрав в кулак все свои силы, бросило их на город и окончательно им завладело, нам осталось еще рассказать о тех отчаянных, бесконечных и однообразных попытках, которые предпринимали отдельные люди, такие, как Рамбер, лишь бы вновь обрести свое счастье и отстоять от чумы ту часть самих себя, какую они упрямо защищали против всех посягательств.

This was their way of resisting the bondage closing in upon them, and while their resistance lacked the active virtues of the other, it had (to the narrator's thinking) its point, and moreover it bore witness, even in its futility and incoherences, to a salutary pride.

Таков был их метод отвергать грозившее им порабощение, и, хотя это неприятие внешне было не столь действенное, как иное, рассказчик убежден, что в нем имелся свой смысл и оно свидетельствовало также при всей своей бесплодности и противоречиях о том, что в каждом из нас живет еще гордость.

Rambert fought to prevent the plague from besting him.

Рамбер бился, не желая, чтобы чума захлестнула его с головой.

Once assured that there was no way of getting out of the town by lawful methods, he decided, as he told Rieux, to have recourse to others.

Убедившись, что легальным путем покинуть город ему не удастся, он намеревался, о чем и сообщил Риэ, использовать иные каналы.

He began by sounding caf? waiters.

Журналист начал с официантов из кафе.

A waiter usually knows much of what's going on behind the scenes.

Официант кафе всегда в курсе всех дел.

But the first he spoke to knew only of the very heavy penalties imposed on such attempts at evasion.

Но первый же, к кому он обратился, оказался как раз в курсе того, какая суровая кара полагается за подобные авантюры.

In one of the caf?s he visited he was actually taken for a stoolpigeon and curtly sent about his business.

А в одном кафе его приняли без дальних слов за провокатора.

It was not until he happened to meet Cottard at Rieux's place that he made a little headway.

Только после случайной встречи с Коттаром у доктора Риэ дело сдвинулось с мертвой точки.

On that day he and Rieux had been talking again about his unsuccessful efforts to interest the authorities in his case, and Cottard heard the tail end of the conversation.

В тот день Риэ с Рамбером говорили о бесплодных хлопотах, предпринятых журналистом в административных учреждениях.

Some days later Cottard met him in the street and greeted him with the hail-fellow-well-met manner that he now used on all occasions.

Через несколько дней Коттар столкнулся с Рамбером на улице и любезно поздоровался с ним, с недавних пор при общении со знакомыми он был особенно обходителен.

"Hello, Rambert! Still no luck!"

- Ну как, по-прежнему ничего? - осведомился Коттар.

"None whatever."

- Ничего.

"It's no good counting on the red-tape merchants.

- Да разве можно рассчитывать на чиновников.

They couldn't understand if they tried."

Не затем они сидят в канцеляриях, чтобы понимать людей.

"I know that, and I'm trying to find some other way.

- Совершенно верно. Но я пытаюсь найти какой-нибудь другой ход.

But it's damned difficult."

А это трудно.

"Yes," Cottard replied. "It certainly is."

- Еще бы, - подтвердил Коттар.

He, however, knew a way to go about it, and he explained to Rambert, who was much surprised to learn this, that for some time past he had been going the rounds of the caf?s, had made a number of acquaintances, and had learned of the existence of an "organization" handling this sort of business.

Но оказалось, ему известны кое-какие обходные пути, и на недоуменный вопрос Рамбера он объяснил, что уже давным-давно считается своим в большинстве оранских кафе, что там у него повсюду друзья и что ему известно о существовании организации, занимающейся делами такого рода.

The truth was that Cottard, who had been beginning to live above his means, was now involved in smuggling ventures concerned with rationed goods.

Истина же заключалась в том, что Коттар, тративший больше, чем зарабатывал, был причастен к контрабанде нормированных товаров.

Selling contraband cigarettes and inferior liquor at steadily rising prices, he was on the way to building up a small fortune.

Он перепродавал сигареты и плохонькие алкогольные напитки, цены на которые росли с каждым днем, и уже сколотил себе таким образом небольшое состояние.

"Are you quite sure of this?" Rambert asked.

-А вы в этом уверены? - спросил Рамбер.

"Quite. I had a proposal of the sort made to me the other day."

- Да, мне самому предлагали.

"But you didn't accept it."

- И вы не воспользовались?

"Oh, come, there's no need to be suspicious." Cottard's tone was genial. "I didn't accept it because, personally, I've no wish to leave.

- Грешно не доверять ближнему, - благодушно произнес Коттар, - я не воспользовался потому, что я лично не хочу отсюда уезжать.

I have my reasons."

У меня на то свои причины.

After a short silence he added:

И после короткого молчания добавил:

"You don't ask me what my reasons are, I notice."

- А вас не интересует, какие именно причины?

"I take it," Rambert replied, "that they're none of my business."

- По-моему, это меня не касается, - ответил Рамбер.

"That's so, in a way, of course.

- В каком-то смысле правильно, не касается.

But from another angle-Well, let's put it like this: I've been feeling much more at ease here since plague settled in."

А с другой стороны... Ну, словом, для меня одно ясно: с тех пор как у нас чума, мне как-то вольготнее стало.

Rambert made no comment. Then he asked:

Выслушав слова Коттара, Рамбер спросил:

"And how does one approach this organization, as you call it?"

- А как связаться с этой организацией?

"Ah," Cottard replied, "that's none too easy. Come with me."

- Дело трудное, - вздохнул Коттар, - идите со мной.

It was four in the afternoon.

Было уже четыре часа.

The town was warming up to boiling-point under a sultry sky.

Под тяжело нависшим раскаленным небом город пекся, как на медленном Огне.

Nobody was about, all shops were shuttered.

Витрины магазинов были прикрыты шторами. На улицах ни души.

Cottard and Rambert walked some distance without speaking, under the arcades.

Коттар с Рамбером свернули под аркады и долго шагали молча.

This was an hour of the day when the plague lay low, so to speak; the silence, the extinction of all color and movement, might have been due as much to the fierce sunlight as to the epidemic, and there was no telling if the air was heavy with menace or merely with dust and heat.

Был тот час, когда чума превращалась в невидимку. Эта тишина, эта мертвенность красок и движений в равной мере могли быть приметой и Оранского лета, и чумы. Попробуй угадай, чем насыщен неподвижный воздух - угрозами или пылью и зноем.

You had to look closely and take thought to realize that plague was here.

Чтобы постичь чуму, надо было наблюдать, раздумывать.

For it betrayed its presence only by negative signs.

Ведь она проявляла себя лишь, так сказать, негативными признаками.

Thus Cottard, who had affinities with it, drew Rambert's attention to the absence of the dogs that in normal times would have been seen sprawling in the shadow of the doorways, panting trying to find a nonexistent patch of coolness.

Так, Коттар, у которого были с нею особые контакты, обратил внимание Рамбера на отсутствие собак - в обычное время они валялись бы у порога, судорожно ловя раскрытой пастью горячий воздух, в поисках несуществующей прохлады.

They went along the boulevard des Palmiers, crossed the Place d'Armes, and then turned down toward the docks.

Они прошли Пальмовым бульваром, пересекли Оружейную площадь и очутились во Флотском квартале.

On the left was a caf? painted green, with a wide awning of coarse yellow canvas projecting over the sidewalk.

Налево кафе, выкрашенное в зеленую краску, пыталось укрыться под косыми шторами из плотной желтой ткани.

Cottard and Rambert wiped their brows on entering.

Очутившись в помещении, оба одинаковым жестом утерли взмокшие лбы.

There were some small iron tables, also painted green, and folding chairs.

Потом уселись на складных садовых стульчиках перед столиком, крытым железным листом, тоже выкрашенным зеленой краской.

The room was empty, the air humming with flies; in a yellow cage on the bar a parrot squatted on its perch, all its feathers drooping.

В зале не было ни души. Под потолком гудели мухи. Облезлый попугай, сидевший в желтой клетке, водруженной на колченогий прилавок, уныло цеплялся за жердочку.

Some old pictures of military scenes, covered with grime and cobwebs, adorned the walls.

По стенам висели старые картины на батальные сюжеты, и все вокруг было покрыто налетом грязи и густо оплетено паутиной.

On the tableis, including that at which Rambert was sitting, bird-droppings were drying, and he was puzzled whence they came until, after some wing-flappings, a handsome cock came hopping out of his retreat in a dark corner.

На всех столиках и даже под самым носом Рамбера лежали кучки куриного помета, и журналист никак не мог понять, откуда бы взяться тут помету, но вдруг в темном углу что-то зашевелилось, завозилось и, подрагивая на голенастых лапах, в середину зала вышел роскошный петух.

Just then the heat seemed to rise several degrees more.

С его появлением зной, казалось, еще усилился.

Cottard took off his coat and banged on the table-top.

Коттар снял пиджак и постучал по столику.

A very small man wearing a long blue apron that came nearly to his neck emerged from a doorway at the back, shouted a greeting to Cottard, and, vigorously kicking the cock out of his way, came up to the table. Raising his voice to drown the cock's indignant cacklings, he asked what the gentlemen would like.

Какой-то коротышка, путаясь в длинном не по росту синем переднике, вышел из заднего помещения, заметив Коттара, поклонился еще издали и направился к их столику, по пути отшвырнув петуха свирепым пинком ноги, и под негодующий клекот кочета спросил у господ, чем может им служить.

Cottard ordered white wine and asked: "Where's Garcia?"

Коттар заказал себе стакан белого и осведомился о каком-то Гарсиа.

The dwarf replied that he'd not shown up at the caf? for several days.

По словам официанта-карлика, Гарсиа уже несколько дней в их кафе не появлялся.

"Think he'll come this evening?"

- А вечером он, по-вашему, придет?

"Well, I ain't in his secrets-but you know when he usually comes, don't you?"

- Поди знай, - ответил официант. - Вам же известно, в какие часы он бывает.

"Yes. Really, it's nothing very urgent; I only want him to know this friend of mine."

- Да, но, в сущности, дело терпит. Я только хотел познакомить его с моим приятелем.

The barkeeper rubbed his moist hands on the front of his apron.

Официант вытер взмокшие ладони о передник.

"Ah, so this gentleman's in business too?"

- Мсье тоже делами занимается?

"Yes," Cottard said.

- Ясно, - ответил Коттар.

The little man made a snuffling noise.

Карлик шумно втянул воздух:

"All right. Come back this evening.

- Тогда приходите вечером.

I'll send the kid to warn him."

Я мальчика за ним пошлю.

After they had left, Rambert asked what the business in question might be.

На улице Рамбер спросил, о каких делах шла речь.

"Why, smuggling, of course.

- Понятно, о контрабанде.

They get the stuff in past the sentries at the gates.

Они провозят товары через городские ворота.

There's plenty money in it."

И продают их по высоким ценам.

"I see." Rambert paused for a moment, then asked: "And, I take it, they've friends in court?"

- Чудесно, - сказал Рамбер. - Значит, у них есть сообщники?

"You've said it!"

- А как же!

In the evening the awning was rolled up, the parrot squawking in its cage, and the small tables were surrounded by men in their shirt-sleeves.

Вечером штора кафе оказалась поднятой, попугай без умолку трещал что-то в своей клетке, а вокруг железных столиков, сняв пиджаки, сидели посетители.

When Cottard entered, one man, with a white shirt gaping on a brick-red chest and a straw hat planted well back on his head, rose to his feet.

Один из них, лет тридцати, в сбитом на затылок соломенном канотье, в белой рубашке, распахнутой на бурой груди, поднялся с места при появлении Коттара.

He had a sun-tanned face, regular features, small black eyes, very white teeth, and two or three rings on his fingers. He looked about thirty.

Лицо у него было с правильными чертами, сильно загорелое, глаза черные, маленькие, на пальцах сидело несколько перстней, белые зубы поблескивали.

"Hi!" he said to Cottard, ignoring Rambert. "Let's have one at the bar."

- Привет, - сказал он, - пойдем к стойке, выпьем.

They drank three rounds in silence.

Они молча выпили, угощали по очереди все трое.

"How about a stroll?" Garcia suggested.

- А что, если выйдем? - предложил Гарсиа.

They walked toward the harbor. Garcia asked what he was wanted to do.

Они направились к порту, и Гарсиа спросил, что от него требуется.

Cottard explained that it wasn't really for a deal that he wanted to introduce his friend, M. Rambert, but only for what he called a "get-away."

Коттар сказал, что он хотел познакомить с ним Рамбера не совсем по их делу, а по поводу того, что он деликатно назвал "вылазкой".

Puffing at his cigarette, Garcia walked straight ahead.

Зажав сигарету в зубах, Г арсиа шагал, не глядя на своих спутников.

He asked some questions, always referring to Rambert as "he" and appearing not to notice his presence.

Задавал вопросы, говорил о Рамбере "он" и, казалось, вообще не замечал его присутствия.

"Why does he want to go?"

- А зачем? - спросил он.

"His wife is in France."

- У него жена во Франции.

"Ah!"

-А-а!

After a short pause he added:

И после паузы:

"What's his job?"

- Чем он занимается?

"He's a journalist."

- Журналист.

"Is he now? Journalists have long tongues."

- При ихнем ремесле язык за зубами держать не умеют. Рамбер промолчал.

"I told you he's a friend of mine," Cottard replied.

- Он друг, - сказал Коттар.

They walked on in silence until they were near the wharves, which were now railed off.

Снова они зашагали в молчании. Наконец добрались до набережной, вход туда был перекрыт высокими воротами.

Then they turned in the direction of a small tavern from which came a smell of fried sardines.

Но они направились прямо к ларьку, где торговали жареными сардинками, далеко распространявшими аппетитный аромат.

"In any case," Garcia said finally, "it's not up my alley. Raoul's your man.

- Вообще-то, - заключил Гарсиа, - это не по моей части, этим Рауль занимается.

And I'll have to get in touch with him.

А его еще найти надо.

It's none too easy."

Дело сложное.

"That so?" Cottard sounded interested. "He's lying low, is he?"

- Значит, он скрывается? - взволнованно осведомился Коттар.

Garcia made no answer.

Гарсиа не ответил.

At the door of the tavern he halted and for the first time addressed Rambert directly.

У ларька он остановился и впервые поглядел в лицо Рамберу.

"The day after tomorrow, at eleven, at the corner of the customs barracks in the upper town."

- Послезавтра в одиннадцать часов на углу, у таможенной казармы в верхней части города.

He made as if to go, then seemed to have an afterthought.

Он сделал вид, что уходит, но вдруг повернулся к своим собеседникам.

"It's going to cost something, you know."

- Расходы будут, - сказал он.

He made the observation in a quite casual tone.

Прозвучало это как нечто само собой подразумевающееся.

Rambert nodded. "Naturally."

- Ясно, - поспешил согласиться Рамбер.

On the way back the journalist thanked Cottard.

Когда несколько минут спустя журналист поблагодарил Коттара, тот весело ответил:

"Don't mention it, old chap.

- Да не за что.

I'm only too glad to help you.

Мне просто приятно оказать вам услугу.

And then, you're a journalist, I dare say you'll put in a word for me one day or another."

И к тому же вы журналист, при случае сквитаемся.

Two days later Rambert and Cottard climbed the wide shadeless street leading to the upper part of the town.

А еще через день Рамбер с Коттаром шли по широким улицам, не знавшим зелени и тени, к верхней части города.

The barracks occupied by the customs officers had been partly transformed into a hospital, and a number of people were standing outside the main entrance, some of them hoping to be allowed to visit a patient-a futile hope, since such visits were strictly prohibited-and others to glean some news of an invalid, news that in the course of an hour would have ceased to count.

Одно крыло казармы превратили в лазарет, и перед воротами стояла толпа: кто надеялся, что его пропустят внутрь, хотя посещения были строжайше запрещены, кто хотел навести справку о состоянии больного, забывая, что сведения почти всегда запаздывают.

For these reasons there were always a number of people and a certain amount of movement at this spot, a fact that probably accounted for its choice by Garcia for his meeting with Rambert.

Так или иначе, увидев эту толпу и беспрерывное хождение взад и вперед, Рамбер понял, что, назначая свидание, Гарсиа учел эту толчею.

"It puzzles me," Cottard remarked, "why you're so keen on going.

- Странно все-таки, - начал Коттар, - почему вам так приспичило уехать?

Really, what's happening here is extremely interesting."

Ведь сейчас в городе творятся интересные вещи.

"Not to me," Rambert replied.

- Только не для меня, - ответил Рамбер.

"Well, yes, one's running some risks, I grant you.

- Ну ясно, все-таки известный риск есть.

All the same, when you come to think of it, one ran quite as much risk in the old days crossing a busy street."

Но в конце концов и до чумы риск был, попробуйте-ка перейти бойкий перекресток.

Just then Rieux's car drew up level with them.

В эту минуту рядом с ними остановился автомобиль Риэ.

Tarrou was at the wheel, and Rieux seemed half-asleep.

За рулем сидел Тарру, а доктор, казалось, дремлет.

He roused himself to make the introductions.

Однако он проснулся и представил журналиста Тарру.

"We know each other," Tarrou said. "We're at the same hotel."

- Мы уже знакомы, - сказал Тарру, - в одном отеле живем.

He then offered to drive Rambert back to the center.

Он предложил Рамберу довезти его до центра.

"No, thanks. We've an appointment here."

- Нет, спасибо, у нас здесь назначено свидание.

Rieux looked hard at Rambert.

Риэ взглянул на Рамбера.

"Yes," Rambert said.

- Да, - подтвердил тот.

"What's that?" Cottard sounded surprised. "The doctor knows about it?"

- Ого, - удивился Коттар, - значит, доктор тоже в курсе дела?

"There's the magistrate." Tarrou gave Cottard a warning glance.

- А вот и следователь идет, - заметил Тарру и посмотрел на Коттара.

Cottard's look changed.

Коттар даже побледнел.

M. Othon was striding down the street toward them, briskly, yet with dignity.

И верно, по улице шествовал господин Отон, шагал он энергично, но размеренно.

He took off his hat as he came up with them.

Поравнявшись с машиной, он приподнял шляпу.

"Good morning, Monsieur Othon," said Tarrou.

- Добрый день, господин следователь! - сказал Тарру.

The magistrate returned the greeting of the men in the car and, turning to Rambert and Cottard, who were in the background, gave them a quiet nod.

Следователь в свою очередь пожелал доброго дня сидящим в машине и, оглядев стоявших поодаль Коттара и Рамбера, важно наклонил голову.

Tarrou introduced Cottard and the journalist.

Тарру представил ему рантье и журналиста.

The magistrate gazed at the sky for a moment, sighed, and remarked that these were indeed sad times.

Следователь вскинул на миг глаза к небу и, вздохнув, заявил, что настали печальные времена.

"I've been told, Monsieur Tarrou," he continued, "that you are helping to enforce the prophylactic measures.

- Мне сообщили, господин Тарру, что вы взялись за внедрение профилактических мер.

I need hardly say how commendable that is, a fine example.

Не могу не выразить своего восхищения.

Do you think, Dr. Rieux, that the epidemic will get worse?"

Как по-вашему, доктор, эпидемия еще распространится?

Rieux replied that one could only hope it wouldn't, and the magistrate replied that one must never lose hope, the ways of Providence were inscrutable.

Риэ выразил надежду, что нет, и следователь повторил, что никогда не нужно терять надежды, ибо пути Господни неисповедимы.

Tarrou asked if his work had increased as the result of present conditions.

Тарру осведомился, не повлияли ли последние события на объем работы.

"Quite the contrary. Criminal cases of what we call the first instance are growing rarer.

- Напротив, дел, которые мы называем уголовными, стало меньше.

In fact, almost my only work just now is holding inquiries into more serious breaches of the new regulations.

В основном приходится рассматривать дела о серьезном нарушении последних распоряжений.

Our ordinary laws have never been so well respected."

Никогда еще так не чтили старых законов.

"That's because, by contrast, they necessarily appear good ones," Tarrou observed.

- А это значит, - улыбнулся Тарру, - что по сравнению с новыми они оказались хороши.

The magistrate, who seemed unable to take his gaze off the sky, abruptly dropped his mildly meditative air and stared at Tarrou.

Со следователя мигом слетел подчеркнуто мечтательный вид, даже отрешенный взор оторвался от созерцания небес. И он холодно посмотрел на Тарру.

"What does that matter? It's not the law that counts, it's the sentence.

- Ну и что ж из этого? - сказал он. - Важен не закон, а наказание.

And that is something we must all accept."

Следствие здесь ни при чем.

"That fellow," said Tarrou when the magistrate was out of hearing, "is Enemy Number One."

- Вот вам враг номер один, - проговорил Коттар, когда следователь скрылся в толпе.

He pressed the starter.

Машина отъехала от тротуара.

Some minutes later Rambert and Cottard saw Garcia approaching.

Через несколько минут Рамбер и Коттар увидели направляющегося к ним Гарсиа.

Without making any sign of recognition he came straight up to them and, by way of greeting, said:

Он подошел вплотную и вместо приветствия бросил:

"You'll have to wait a bit."

"Придется подождать".

There was complete silence in the crowd around them, most of whom were women.

Вокруг них толпа, состоявшая главным образом из женщин, ждала в полном молчании.

Nearly all were carrying parcels; they had the vain hope of somehow smuggling these in to their sick relatives, and the even crazier idea that the latter could eat the food they'd brought.

Почти все принесли с собой корзиночки, питая несбыточную надежду как-нибудь передать их своим больным и еще более безумную мысль, что тому нужна эта передача.

The gate was guarded by armed sentries, and now and then an eerie cry resounded in the courtyard between the barrack rooms and the entrance.

Вход охраняли часовые при оружии; время от времени со двора, отделявшего здание казармы от улицы, долетал странный крик.

Whenever this happened, anxious eyes turned toward the sick-wards.

И сразу же вся толпа поворачивала к лазарету встревоженные лица.

The three men were watching the scene when a brisk "Good morning" from behind them made them swing round.

Трое мужчин молча глядели на это зрелище, когда за их спиной вдруг раздалось отрывистое и важное "здрасьте", и они, как по команде, обернулись.

In spite of the heat Raoul was wearing a well-cut dark suit and a felt hat with rolled-up brim. He was tall and strongly built, his face rather pale. Hardly moving his lips, he said quickly and clearly:

Несмотря на жару, Рауль был одет, как будто собрался на прием. Двубортный темный костюм ладно облегал его высокую, сильную фигуру, а на голове красовалась фетровая шляпа с загнутыми кверху полями. Лицо у него было бледное, глаза темные, губы плотно сжаты, говорил он быстро и четко.

"Let's walk down to the center. You, Garcia, needn't come."

- Идите по направлению к центру, - приказал он, -а ты, Гарсиа, можешь уйти.

Garcia lit a cigarette and remained there while they walked away.

Г арсиа закурил сигарету и остался стоять на месте.

Placing himself between Rambert and Cottard, Raoul set the pace, a fast one.

Все трое шли быстро, и Рамбер с Коттаром старались приноровиться к шагу Рауля, который шествовал в середине.

"Garcia's explained the situation," he said. "We can fix it.

- Г арсиа мне сказал, - проговорил Рауль. - Сделать можно.

But I must warn you it'll cost you a cool ten thousand."

Во всяком случае, потянет десять тысяч франков.

Rambert said he agreed to these terms.

Рамбер сказал, что согласен.

"Lunch with me tomorrow at the Spanish restaurant near the docks."

- Позавтракаем завтра в испанском ресторане на Флотской.

Rambert said: "Right," and Raoul shook his hand, smiling for the first time.

Рамбер снова сказал, что согласен, и Рауль, пожав ему руку, впервые улыбнулся.

After he had gone, Cottard said he wouldn't be able to come to lunch next day, as he had an engagement, but anyhow Rambert didn't need him any more.

После его ухода Коттар извинился, завтра он занят, впрочем, Рамбер обойдется и без его содействия.

When next day Rambert entered the Spanish restaurant, everyone turned and stared at him.

Когда на следующий день журналист вошел в испанский ресторан, все головы повернулись в его сторону.

The dark, cellarlike room, below the level of the small yellow street, was patronized only by men, mostly Spaniards, judging by their looks.

Этот тенистый погребок, куда приходилось спускаться по нескольким ступеням, был расположен на желтой, иссушенной зноем улочке, и посещали его только мужчины, в основном испанского типа.

Raoul was sitting at a table at the back of the room. Once he had beckoned to the journalist and Rambert started to go toward him, the curiosity left the faces of others and they bent over their plates again.

Но когда Рауль, сидевший за дальним столиком, махнул журналисту, приглашая его подойти, и Рамбер направился к нему, все присутствующие сразу утратили к нему интерес и уткнулись в тарелки.

Raoul had beside him a tall, thin, ill-shaven man, with enormously wide shoulders, an equine face, and thinning hair.

За столиком рядом с Раулем восседал какой-то длинный небритый субъект с неестественно широкими при такой худобе плечами, с лошадиной физиономией и сильно поредевшей шевелюрой.

His shirtsleeves were rolled up, displaying long, skinny arms covered with black hair.

Рукава рубашки были засучены и открывали длинные тонкие руки, густо обросшие черной шерстью.

When Rambert was introduced he gave three slow nods.

Рауль представил ему журналиста, и незнакомец трижды мотнул головой.

His own name, however, was not announced and Raoul, when referring to him, always said "our friend."

Имя его Рамберу не назвали, и Рауль, говоря с ним, называл его просто "наш Друг".

"Our friend here thinks he may be able to help you.

- Наш друг надеется, что сможет вам помочь.

He is going-" Raoul broke off, as the waitress had just come to take Rambert's order.

Он вас... Рауль замолчал потому, что к Рамберу подошла официантка принять заказ.

"He is going to put you in touch with two of our friends who will introduce you to some sentries whom we've squared.

- Он вас сейчас сведет с двумя нашими друзьями, а те в свою очередь познакомят со стражниками, с которыми мы связаны.

But that doesn't mean you can start right away.

Но это еще не все.

You'll have to leave it to the sentries to decide on the best moment.

Стражники сами должны выбрать наиболее удобное время.

The simplest thing will be for you to stay some nights with one of them; his home is quite near the gate.

Самое, по-моему, простое - это переночевать две-три ночи у кого-нибудь из стражников, живущих поблизости от ворот.

The first thing is for our friend here to give you the contacts needed; then when everything's set, you'll settle with him for the expenses."

Но предварительно наш друг обеспечит вам несколько необходимых контактов. Когда все будет улажено, деньги передадите ему.

Again "the friend" slowly moved his equine head up and down, without ceasing to munch the tomato and pimento salad he was shoveling into his mouth.

"Наш друг" снова качнул своей лошадиной головой, не переставая жевать салат из помидоров и сладкого перца, на который он особенно налегал.

After which he began to speak, with a slight Spanish accent.

Потом он заговорил с легким испанским акцентом.

He asked Rambert to meet him, the next day but one, at eight in the morning, in the Cathedral porch.

Он предложил Рамберу встретиться послезавтра в восемь утра на паперти собора.

"Another two days' wait," Rambert observed.

- Еще два дня, - протянул Рамбер.

"It ain't so easy as all that, you see," Raoul said. "Them boys take some finding."

- Дело нелегкое, - сказал Рауль. - Надо ведь людей найти.

Horse-face nodded slow approval once more.

"Наш друг" Конь энергично подтвердил эти слова кивком головы, и Рамбер вяло согласился.

Some time was spent looking for a subject of conversation.

Завтрак проходил и непрерывных поисках темы для разговора.

The problem was solved easily enough when Rambert discovered that horse-face was an ardent football-player.

Но когда Рамберу удалось обнаружить, что Конь еще и футболист, все чрезвычайно упростилось.

He, too, had been very keen on soccer.

В свое время и он сам усердно занимался футболом.

They discussed the French championship, the merits of professional English teams, and the technique of passing.

Разговор, естественно, перешел на чемпионат Франции, на достоинства английских профессиональных команд и тактику "дубль ве".

By the end of the meal horse-face was in high good humor, was calling Rambert "old boy," and trying to convince him that the most sporting position by far on the football field was that of center half.

К концу завтрака Конь совсем разошелся, обращался к Рамберу уже на "ты", старался убедить его, что в любой команде "выгоднее всего играть в полузащите".

"You see, old boy, it's the center half that does the placing.

"Пойми ты, - твердил он, - ведь как раз полузащита определяет игру.

And that's the whole art of the game, isn't it?"

А это в футболе главное".

Rambert was inclined to agree, though he, personally, had always played center forward.

Рамбер соглашался, хотя сам всегда играл в нападении.

The discussion proceeded peacefully until a radio was turned on and, after at first emitting a series of sentimental songs, broke into the announcement that there had been a hundred and thirty-seven plague deaths on the previous day.

Но тут их спору положило конец радио, несколько раз подряд повторившее под сурдинку позывные -какую-то сентиментальную мелодию, - вслед за чем было сообщено, что вчера чума унесла сто тридцать семь жертв.

No one present betrayed the least emotion.

Никто из присутствующих даже не оглянулся.

Horse-face merely shrugged and stood up.

Конь пожал плечами и встал.

Raoul and Rambert followed his example.

Рауль с Рамбером последовали его примеру.

As they were going out, the center half shook Rambert's hand vigorously.

На прощание полузащитник энергично потряс руку Рамберу и заявил:

"My name's Gonzales," he said.

- Меня зовут Гонсалес.

To Rambert the next two days seemed endless.

Два последующих дня показались Рамберу нескончаемо долгими.

He looked up Rieux and described to him the latest developments, then accompanied the doctor on one of his calls.

Он отправился к Риэ и во всех подробностях рассказал ему о предпринятых шагах.

He took leave of him on the doorstep of a house where a patient, suspected to have plague, was awaiting him.

Потом увязался за доктором и распрощался с ним у дверей дома, где лежал больной с подозрением на чуму.

There was a sound of footsteps and voices in the hall; the family were being warned of the doctor's visit.

В коридоре слышался топот ног и голоса: это соседи пришли предупредить семью больного о прибытии врача.

"I hope Tarrou will be on time," Rieux murmured.

- Только бы Тарру не запоздал, - пробормотал Риэ.

He looked worn out.

Вид у него был усталый.

"Is the epidemic getting out of hand?" Rambert asked.

- Эпидемия, видно, набирает темпы, - сказал Рамбер.

Rieux said it wasn't that; indeed, the death-graph was rising less steeply.

Риэ ответил, что не в этом главное, что кривая заболеваний даже медленнее, чем раньше, ползет вверх.

Only, they lacked adequate means of coping with the disease.

Просто нет еще достаточно эффективных средств борьбы с чумой.

"We're short of equipment. In all the armies of the world a shortage of equipment is usually compensated for by manpower.

- Нам не хватает материалов, - пояснил он. - В любой армии мира недостаток материальной части обычно восполним людьми.

But we're short of man-power, too."

А у нас и людей тоже не хватает.

"Haven't doctors and trained assistants been sent from other towns?"

- Но ведь в город прибыли врачи и санитары.

"Yes," Rieux said. "Ten doctors and a hundred helpers.

- Верно, прибыли, - согласился Риэ. - Десять врачей и примерно сотня санитаров.

That sounds a lot, no doubt.

На первый взгляд вроде как бы и много.

But it's barely enough to cope with the present state of affairs.

Но этого едва хватает на данной стадии эпидемии.

And it will be quite inadequate if things get worse."

А если эпидемия усилится, тогда совсем уж не хватит.

Rambert, who had been listening to the sounds within the house, turned to Rieux with a friendly smile.

Риэ прислушался к суматохе в доме и затем улыбнулся Рамберу.

"Yes," he said, "you'd better make haste to win your battle."

- Да, - проговорил он, - советую вам не мешкать на пути к удаче.

Then a shadow crossed his face.

По лицу Рамбера прошла тень.

"You know," he added in a low tone: "it's not because of that I'm leaving."

- Ну вы же знаете, - глухо произнес он, - я вовсе не потому стремлюсь отсюда вырваться.

Rieux replied that he knew it very well, but Rambert went on to say:

Риэ подтвердил, что знает, но Рамбер не дал ему договорить:

"I don't think I'm a coward-not as a rule, anyhow.

- Полагаю, что я не трус, во всяком случае трушу редко.

And I've had opportunities of putting it to the test.

У меня было достаточно случаев проверить это.

Only there are some thoughts I simply cannot endure."

Но есть мысли, для меня непереносимые.

The doctor looked him in the eyes.

Доктор взглянул ему прямо в лицо.

"You'll see her again," he said.

- Вы с ней встретитесь, - сказал он.

"Maybe. But I just can't stomach the thought that it may last on and on, and all the time she'll be growing older.

- Возможно, но я физически не могу переносить мысль, что все это затянется и что она тем временем будет стариться.

At thirty one's beginning to age, and one's got to squeeze all one can out of life. But I doubt if you can understand."

В тридцать лет человек уже начинает стариться, и поэтому надо пользоваться каждой минутой... Не знаю, поймете ли вы меня?

Rieux was replying that he thought he could, when Tarrou came up, obviously much excited.

Риэ пробормотал, что поймет, но тут появился весьма оживленный Тарру.

"I've just asked Paneloux to join us."

- Только что говорил с отцом Панлю, предложил ему вступить в дружину.

"Well?" asked the doctor.

- Ну и что же он? - спросил доктор.

"He thought it over, then said yes."

- Сначала подумал, потом согласился.

"That's good," the doctor said. "I'm glad to know he's better than his sermon."

- Очень рад, - сказал доктор. - Рад, что он лучше, тем его проповеди.

"Most people are like that," Tarrou replied. "It's only a matter of giving them the chance." He smiled and winked at Rieux. "That's my job in life-giving people chances."

- Все люди таковы, - заявил Тарру. - Надо только дать им подходящий случай. - Он улыбнулся и подмигнул Риэ: - Видно, у меня такая специальность - давать людям подходящие случаи.

"Excuse me," Rambert said, "I've got to be off."

- Простите меня, - сказал Рамбер, - но мне пора.

On Thursday, the day of the appointment, Rambert entered the Cathedral porch at five minutes to eight.

В назначенный четверг Рамбер явился на паперть собора без пяти восемь.

The air was still relatively cool.

Было еще довольно свежо.

Small fleecy clouds, which presently the sun would swallow at a gulp, were drifting across the sky.

По небу расплывались белые круглые облачка, но скоро нарождающийся зной поглотит их без остатка.

A faint smell of moisture rose from the lawns, parched though they were.

Волна влажных запахов еще долетала с лужаек, уже порядком выжженных зноем.

Still masked by the eastward houses, the sun was warming up Joan of Arc's helmet only, and it made a solitary patch of brightness in the Cathedral square.

Солнце, скрывавшееся за домами восточной части города, успело коснуться только каски Жанны д'Арк, ее позолоченная с головы до ног статуя была главным украшением площади.

A clock struck eight.

Часы пробили восемь.

Rambert took some steps in the empty porch.

Рамбер прошелся взад и вперед под сводами пустынной паперти.

From inside came a low sound of intoning voices, together with stale wafts of incense and dank air.

Из собора долетали обрывки песнопений вместе с застарелым запахом ладана и подвальной сырости.

Then the voices ceased.

Вдруг песнопения прекратились.

Ten small black forms came out of the building and hastened away toward the center of the town.

Дюжина маленьких человечков в черном высыпала из храма и затопала по улицам.

Rambert grew impatient.

Рамбера взяло нетерпение.

Other black forms climbed the steps and entered the porch.

Тут новые черные фигурки поднялись по высоким ступеням и направились к паперти.

He was about to light a cigarette when it struck him that smoking might be frowned on here.

Он зажег было сигарету, но тут же спохватился: место для курения выбрано не совсем удачно.

At eight fifteen the organ began to play, very softly.

В восемь пятнадцать потихоньку, под сурдинку, заиграл соборный орган.

Rambert entered.

Рамбер вошел под темные своды.

At first he could see nothing in the dim light of the aisle; after a moment he made out in the nave the small black forms that had preceded him.

Сначала он различил только маленькие черные фигурки, которые прошли мимо него к нефу.

They were all grouped in a corner, in front of a makeshift altar on which stood a statue of St. Roch, carved in haste by one of our local sculptors.

Они сгрудились в углу перед импровизированным алтарем, где недавно водрузили статую святого Роха, выполненную по срочному заказу в одной из скульптурных мастерских нашего города.

Kneeling, they looked even smaller than before, blobs of clotted darkness hardly more opaque than the gray, smoky haze in which they seemed to float.

Теперь коленопреклоненные фигурки, казалось, совсем сжались и здесь, среди этой извечной серости, были словно комочки сгустившейся тени, разве что чуть-чуть плотнее и подвижнее, чем поглощавшая их дымка.

Above them the organ was playing endless variations.

А над их головами орган без передышки играл все одну и ту же тему с вариациями.

When Rambert stepped out of the Cathedral, he saw Gonzales already going down the steps on his way back to the town.

Когда Рамбер вышел, Гонсалес уже спускался с лестницы, очевидно, направляясь к центру.

"I thought you'd cleared off, old boy," he said to the journalist. "Considering how late it is."

- А я думал, ты уже ушел, - сказал он журналисту. - И правильно бы сделал.

He proceeded to explain that he'd gone to meet his friends at the place agreed on-which was quite near by-at ten to eight, the time they'd fixed, and waited twenty minutes without seeing them.

В пояснение своих слов он сообщил, что ждал друзей, с которыми у него было назначено свидание неподалеку отсюда в семь пятьдесят пять. Но только зря прождал целых двадцать минут.

"Something must have held them up.

- Что-то им помешало, это ясно.

There's lots of snags, you know, in our line of business."

В нашем деле не все идет гладко.

He suggested another meeting at the same time on the following day, beside the war memorial.

Он предложил встретиться завтра в то же время у памятника павшим.

Rambert sighed and pushed his hat back on his head.

Рамбер со вздохом сдвинул фетровую шляпу на затылок.

"Don't take it so hard," Gonzales laughed. "Why, think of all the swerves and runs and passes you got to make to score a goal."

- Ничего, ничего, - смеясь, проговорил Гонсалес. -Сам знаешь, сколько приходится делать пасов, комбинаций, финтов, прежде чем забьешь гол.

"Quite so," Rambert agreed. "But the game lasts only an hour and a half."

- Разумеется, - согласился Рамбер. - Но ведь матч длится всего полтора часа.

The war memorial at Oran stands at the one place where one has a glimpse of the sea, a sort of esplanade following for a short distance the brow of the cliff overlooking the harbor.

Памятник павшим стоит как раз на том единственном в Оране месте, откуда видно море, на коротком променаде, идущем вдоль отрогов гор над портом.

Next day, being again the first to arrive at the meeting-place, Rambert whiled away the time reading the list of names of those who had died for their country.

На следующий день Рамбер - на свидание он опять явился первым - внимательно прочитал список погибших на поле брани.

Some minutes later two men strolled up, gave him a casual glance, then, resting their elbows on the parapet of the esplanade, gazed down intently at the empty, lifeless harbor.

Через несколько минут появились еще какие-то двое, равнодушно взглянули на Рамбера, отошли, оперлись о балюстраду, огораживавшую променад, и, казалось, погрузились в созерцание пустых и безлюдных набережных.

Both wore short-sleeved jerseys and blue trousers, and were of much the same height.

Оба бьим одинакового роста, оба одеты в одинаковые синие брюки и морские тельняшки с короткими рукавами.

The journalist moved away and, seated on a stone bench, studied their appearance at leisure.

Журналист отошел от памятника, присел на скамью и от нечего делать стал разглядывать незнакомцев.

They were obviously youngsters, not more than twenty.

Тут только он заметил, что с виду им было не больше чем по двадцати.

Just then he saw Gonzales coming up.

Но в эту минуту он увидел Гонсалеса, который еще на ходу извинялся за опоздание.

"Those are our friends," he said, after apologizing for being late. Then he led Rambert to the two youths, whom he introduced as Marcel and Louis.

- Вот они, наши друзья, - сказал он, подведя Рамбера к молодым людям, и представил их -одного под именем Марсель, а другого под именем Луи.

They looked so much alike that Rambert had no doubt they were brothers.

Они и лицом оказались похожи, и Рамбер решил, что это родные братья.

"Right," said Gonzales. "Now you know each other, you can get down to business."

-Ну вот,- сказал Гонсалес.- Теперь вы познакомились. Осталось только обговорить дело.

Marcel, or Louis, said that their turn of guard duty began in two days and lasted a week; they'd have to watch out for the night when there was the best chance of bringing it off.

Марсель, а может, Луи, сказал, что их смена в карауле начинается через два дня, что продлится она неделю и важно выбрать наиболее подходящий день.

The trouble was that there were two other sentries, regular soldiers, besides themselves, at the west gate.

Их пост из четырех человек охраняет западные ворота, и двое из постовых - кадровые военные.

These two men had better be kept out of the business; one couldn't depend on them, and anyhow it would pile up expenses unnecessarily.

И речи быть не может о том, чтобы посвятить их в операцию. Во-первых, это народ ненадежный, а во-вторых, в таком случае вырастут расходы.

Some evenings, however, these two sentries spent several hours in the back room of a near-by bar.

Но иногда их коллеги проводят часть ночи в заднем помещении одного знакомого им бара.

Marcel, or Louis, said that the best thing Rambert could do would be to stay at their place, which was only a few minutes' walk from the gate, and wait till one of them came to tell him the coast was clear.

Марсель, а может, Луи, предложил поэтому Рамберу поселиться у них - это рядом с воротами - и ждать, когда за ним придут.

It should then be quite easy for him to make his "getaway."

Тогда выбраться из города будет несложно.

But there was no time to lose; there had been talk about setting up duplicate sentry posts a little farther out.

Но следует поторопиться, потому что поговаривают, будто в ближайшие дни установят усиленные наряды с наружной стороны.

Rambert agreed and handed some of his few remaining cigarettes to the young men.

Рамбер одобрил план действий и угостил братьев своими последними сигаретами.

The one who had not yet spoken asked Gonzales if the question of expenses had been settled and whether an advance would be given.

Тот из двух, который пока еще не раскрывал рта, вдруг спросил Гонсалеса, улажен ли вопрос с вознаграждением и нельзя ли получить аванс.

"No," Gonzales said, "and you needn't bother about that; he's a pal of mine.

- Не надо, - ответил Гонсалес, - это свой парень.

He'll pay when he leaves."

Когда все будет сделано, тогда и заплатит.

Another meeting was arranged.

Договорились о новой встрече.

Gonzales suggested their dining together on the next day but one, at the Spanish restaurant.

Гонсалес предложил послезавтра пообедать в испанском ресторане.

It was at easy walking-distance from where the young men lived.

А оттуда можно будет отправиться домой к братьям-стражникам.

"For the first night," he added, "I'll keep you company, old boy."

- Первую ночь, хочешь, я тоже там переночую, -предложил он Рамберу.

Next day on his way to his bedroom Rambert met Tarrou coming down the stairs at the hotel.

На следующий день Рамбер, поднимавшийся в свой номер, столкнулся на лестнице с Тарру.

"Like to come with me?" he asked. "I'm just off to see Rieux."

- Иду к Риэ, - сообщил Тарру. - Хотите со мной?

Rambert hesitated. "Well, I never feel sure I'm not disturbing him."

- Знаете, мне всегда почему-то кажется, будто я ему мешаю, - нерешительно отозвался Рамбер.

"I don't think you need worry about that; he's talked about you quite a lot."

- Не думаю, он мне часто о вас говорил.

The journalist pondered.

Журналист задумался.

Then, "Look here," he said. "If you've any time to spare after dinner, never mind how late, why not come to the hotel, both of you, and have a drink with me?"

- Послушайте-ка, - сказал он. - Если у вас к вечеру, пусть даже совсем поздно, выпадет свободная минутка, лучше приходите оба в бар, сюда, в отель.

"That will depend on Rieux." Tarrou sounded doubtful. "And on the plague," said Tarrou.

- Ну, это уж будет зависеть от него и от чумы, -ответил Тарру.

At eleven o'clock that night, however, Rieux and Tarrou entered the small, narrow bar of the hotel.

Однако в одиннадцать часов оба - и Риэ и Тарру -входили в узкий, тесный бар отеля.

Some thirty people were crowded into it, all talking at the top of their voices.

Человек тридцать посетителей толклись в маленьком помещении, слышался громкий гул голосов.

Coming from the silence of the plague-bound town, the two newcomers were startled by the sudden burst of noise, and halted in the doorway.

Оба невольно остановились на пороге - после гробовой тишины зачумленного города их даже ошеломил этот шум.

They understood the reason for it when they saw that liquor was still to be had here.

Но они сразу догадались о причине такого веселья - здесь еще подавали алкогольные напитки.

Rambert, who was perched on a stool at a corner of the bar, beckoned to them.

Рамбер, сидевший на высоком табурете в дальнем углу перед стойкой, помахал им рукой.

With complete coolness he elbowed away a noisy customer beside him to make room for his friends.

Они подошли, и Тарру хладнокровно отодвинул в сторону какого-то не в меру расшумевшегося соседа.

"You've no objection to a spot of something strong?"

- Алкоголь вас не пугает?

"No," Tarrou replied. "Quite the contrary."

- Нет, напротив, - ответил Тарру.

Rieux sniffed the pungency of bitter herbs in the drink that Rambert handed him.

Риэ втягивал ноздрями горьковатый запах трав, идущий из стакана.

It was hard to make oneself heard in the din of voices, but Rambert seemed chiefly concerned with drinking.

Разговор в таком шуме не клеился, да и Рамбер, казалось, интересуется не ими, а алкоголем.

The doctor couldn't make up his mind whether he was drunk yet.

Доктор так и не мог решить, пьян журналист или еще нет.

At one of the two tables that occupied all the remaining space beyond the half-circle round the bar, a naval officer, with a girl on each side of him, was describing to a fat, red-faced man a typhus epidemic at Cairo.

За одним из двух столиков, занимавших все свободное пространство тесного бара, сидел морской офицер с двумя дамами - по правую и левую руку - и рассказывал какому-то краснолицему толстяку, четвертому в их компании, об эпидемии тифа в Каире.

"They had camps, you know," he was saying, "for the natives, with tents for the sick ones and a ring of sentries all round. If a member of the family came along and tried to smuggle in one of those damn-fool native remedies, they fired at sight.

- Лагеря! - твердил он. - Там устроили для туземцев специальные лагеря, разбили палатки и вокруг выставили военный кордон, которому был дан приказ стрелять в родных, когда они пытались тайком передать больному снадобье от знахарки.

A bit tough, I grant you, but it was the only thing to do."

Конечно, мера, может, суровая, но справедливая.

At the other table, round which sat a bevy of bright young people, the talk was incomprehensible, half drowned by the stridence of St. James Infirmary coming from a loud-speaker just above their heads.

О чем говорили за другим столиком чересчур элегантные молодые люди, разобрать было нельзя - и без того непонятные отдельные фразы терялись в рубленом ритме "Saint James Infirmary", рвавшемся из проигрывателя, вознесенного над головами посетителей.

"Any luck?" Rieux had to raise his voice.

- Ну как, рады? - спросил Риэ, повысив голос.

"I'm getting on," Rambert replied. "In the course of the week, perhaps."

- Теперь уже скоро, - ответил Рамбер. - Возможно, даже на этой неделе.

"A pity!" Tarrou shouted.

- Жаль! - крикнул Тарру.

"Why?"

- Почему жаль?

"Oh," Rieux put in,

Тарру оглянулся на Риэ.

"Tarrou said that because he thinks you might be useful to us here. But, personally, I understand your wish to get away only too well."

- Ну, знаете, - сказал доктор. - Тарру считает, что вы могли бы быть полезным здесь, и потому так говорит, но я лично вполне понимаю ваше желание уехать.

Tarrou stood the next round of drinks.

Тарру заказал еще по стакану.

Rambert got off his stool and looked him in the eyes for the first time.

Рамбер спрыгнул с табуретки и впервые за этот вечер посмотрел прямо в глаза Тарру:

"How could I be useful?"

- А чем я могу быть полезен?

"Why, of course," Tarrou replied, slowly reaching toward his glass, "in one of our sanitary squads."

- Как это чем? - ответил Тарру, неторопливо беря стакан. Ну хотя бы в наших санитарных дружинах.

The look of brooding obstinacy that Rambert so often had came back to his face, and he climbed again onto his stool.

Рамбер задумался и молча взобрался на табуретку, лицо его приняло обычное для него упрямое и хмурое выражение.

"Don't you think these squads of ours do any good?" asked Tarrou, who had just taken a sip of his glass and was gazing hard at Rambert.

- Значит, по-вашему, наши дружины не приносят пользы?- спросил Тарру, ставя пустой стакан и пристально глядя на Рамбера.

"I'm sure they do," the journalist replied, and drank off his glass.

- Конечно, приносят, и немалую, - ответил журналист и тоже выпил.

Rieux noticed that his hand was shaking, and he decided, definitely, that the man was far gone in drink.

Риэ заметил, что рука у него дрожит. И решил про себя: да, действительно, Рамбер сильно на взводе.

Next day, when for the second time Rambert entered the Spanish restaurant, he had to make his way through a group of men who had taken chairs out on the sidewalk and were sitting in the green-gold evening light, enjoying the first breaths of cooler air.

На следующий день, когда Рамбер во второй раз подошел к испанскому ресторану, ему пришлось пробираться среди стульев, стоявших прямо на улице у входа, их вытащили из помещения посетители, чтобы насладиться золотисто-зеленым вечером, уже приглушавшим дневную жару.

They were smoking an acrid-smelling tobacco.

Курили они какой-то особенно едкий табак.

The restaurant itself was almost empty.

В самом ресторане было почти пусто.

Rambert went to the table at the back at which Gonzales had sat when they met for the first time.

Рамбер выбрал тот самый дальний столик, за которым они впервые встретились с Гонсалесом.

He told the waitress he would wait a bit.

Официантке он сказал, что ждет знакомого.

It was seven thirty.

Было уже семь тридцать.

In twos and threes the men from outside began to dribble in and seat themselves at the tables.

Мало-помалу сидевшие снаружи возвращались в зал и устраивались за столиками.

The waitresses started serving them, and a tinkle of knives and forks, a hum of conversation, began to fill the cellarlike room.

Официантки разносили еду, и под низкими сводами ресторана гулко отдавался стук посуды и приглушенный говор.

At eight Rambert was still waiting.

А Рамбер все ждал, хотя было восемь.

The lights were turned on.

Наконец дали свет.

A new set of people took the other chairs at his table.

Новые посетители уселись за его столик.

He ordered dinner.

Рамбер тоже заказал себе обед.

At half past eight he had finished without having seen either Gonzales or the two young men.

И кончил обедать в половине девятого, так и не увидев ни Гонсалеса, ни братьев-стражников.

He smoked several cigarettes.

Он закурил.

The restaurant was gradually emptying.

Ресторан постепенно обезлюдел.

Outside, night was falling rapidly.

Там, за его стенами, стремительно сгущалась тьма.

The curtains hung across the doorway were billowing in a warm breeze from the sea.

Теплый ветерок с моря ласково вздувал занавески на окнах.

At nine Rambert realized that the restaurant was quite empty and the waitress was eyeing him curiously.

В девять часов Рамбер заметил, что зал совсем опустел и официантка с удивлением поглядывает на него.

He paid, went out, and, noticing that a caf? across the street was open, settled down there at a place from which he could keep an eye on the entrance of the restaurant.

Он расплатился и вышел. Напротив ресторана еще было открыто какое-то кафе. Рамбер устроился у стойки, откуда можно было видеть вход в ресторан.

At half past nine he walked slowly back to his hotel, racking his brains for some method of tracking down Gonzales, whose address he did not know, and bitterly discouraged by the not unlikely prospect of having to start the tiresome business all over again.

В девять тридцать он отправился к себе в отель, стараясь сообразить, как бы найти Гонсалеса, не оставившего ему адреса, и сердце его щемило при мысли, что придется начинать все заново.

It was at this moment, as he walked in the dark streets along which ambulances were speeding, that it suddenly struck him-as he informed Dr. Rieux subsequently-that all this time he'd practically forgotten the woman he loved, so absorbed had he been in trying to find a rift in the walls that cut him off from her.

Как раз в эту минуту во мраке; исполосованном фарами санитарных машин, Рамбер вдруг отдал себе отчет - и впоследствии сам признался в этом доктору Риэ, - что за все это время ни разу не вспомнил о своей жене, поглощенный поисками щелки в глухих городских стенах, отделявших их друг от друга.

But at this same moment, now that once more all ways of escape were sealed against him, he felt his longing for her blaze up again, with a violence so sudden, so intense, that he started running to his hotel, as if to escape the burning pain that none the less pervaded him, racing like wildfire in his blood.

Но в ту же самую минуту, когда все пути снова были ему заказаны, он вдруг ощутил, что именно она была средоточием всех его желаний, и такая внезапная боль пронзила его, что он сломя голову бросился в отель, лишь бы скрыться от этого жестокого ожога, от которого нельзя было убежать и от которого ломило виски.

Very early next day, however, he called on Rieux, to ask him where he could find Cottard.

Однако на следующий день он с самого утра зашел к Риэ спросить, как увидеться с Коттаром.

"The only thing to do is to pick up the thread again where I dropped it."

- Единственное, что мне остается, - признался он, - это начать все заново.

"Come tomorrow night," Rieux said. "Tarrou asked me to invite Cottard here-I don't know why.

- Приходите завтра вечерком, - посоветовал Риэ, -Тарру попросил меня зачем-то позвать Коттара.

He's due to come at ten.

Он придет часам к десяти.

Come at half past ten."

А вы загляните в половине одиннадцатого.

When Cottard visited the doctor next day, Tarrou and Rieux were discussing the case of one of Rieux's patients who against all expectation had recovered.

Когда на следующий день Коттар явился к доктору, Тарру и Риэ как раз говорили о неожиданном случае выздоровления, происшедшем в лазарете Риэ.

"It was ten to one against," Tarrou commented.

- Один из десяти.

"He was in luck."

Повезло человеку, - заметил Тарру.

"Oh, come now," Cottard said. "It can't have been plague, that's all."

- Значит, у него не чума была, - объявил Коттар.

They assured him there was no doubt it was a case of plague.

Его поспешили заверить, что была как раз чума.

"That's impossible, since he recovered.

- Да какая там чума, раз он выздоровел.

You know as well as I do, once you have plague your number's up."

Вы не хуже меня знаете, что чума пощады не дает.

"True enough, as a general rule," Rieux replied. "But if you refuse to be beaten, you have some pleasant surprises."

- В общем-то, вы правы, - согласился Риэ. - Но если очень налечь, могут быть и неожиданности.

Cottard laughed.

Коттар хихикнул:

"Precious few, anyhow.

- Ну это как сказать.

You saw the number of deaths this evening?"

Последнюю вечернюю сводку слышали?

Tarrou, who was gazing amiably at Cottard, said he knew the latest figures, and that the position was extremely serious. But what did that prove?

Тарру, благожелательно поглядывавший на Коттара, ответил, что слышал, что положение действительно очень серьезное, но что это, в сущности, доказывает?

Only that still more stringent measures should be applied.

Доказывает лишь то, что необходимо принимать сверх меры.

"How?

-Э-э!

You can't make more stringent ones than those we have now." "No. But every person in the town must apply them to himself."

Вы же их принимаете! - Принимать-то принимаем, но пусть каждый тоже принимает.

Cottard stared at him in a puzzled manner, and Tarrou went on to say that there were far too many slackers, that this plague was everybody's business, and everyone should do his duty.

Коттар тупо уставился на Тарру. А Тарру сказал, что большинство людей сидит сложа руки, что эпидемия - дело каждого и каждый обязан выполнять свой долг.

For instance, any able-bodied man was welcome in the sanitary squads.

В санитарные дружины принимают всех желающих.

"That's an idea," said Cottard, "but it won't get you anywhere.

- Что ж, это правильно, - согласился Коттар, -только все равно зря.

The plague has the whip hand of you and there's nothing to be done about it."

Чума сильнее.

"We shall know whether that is so"-Tarrou's voice was carefully controlled-"only when we've tried everything."

- Когда мы испробуем все, тогда увидим, -терпеливо договорил Тарру.

Meanwhile Rieux had been sitting at his desk, copying out reports.

Во время этой беседы Риэ сидел за столом и переписывал набело карточки.

Tarrou was still gazing at the little businessman, who was stirring uneasily in his chair.

А Тарру по-прежнему в упор смотрел на Коттара, беспокойно ерзавшего на стуле.

"Look here, Monsieur Cottard, why don't you join us?"

- Почему бы вам не поработать с нами, мсье Коттар?

Picking up his derby hat, Cottard rose from his chair with an offended expression.

Коттар с оскорбленной миной вскочил со стула, взял шляпу:

"It's not my job," he said.

- Это не по моей части.

Then, with an air of bravado, he added:

И добавил вызывающим тоном:

"What's more, the plague suits me quite well and I see no reason why I should bother about trying to stop it."

- Впрочем, мне чума как раз на руку. И с какой это стати"я буду помогать людям, которые с ней борются.

As if a new idea had just waylaid him, Tarrou struck his forehead.

Тарру хлопнул себя ладонью по лбу, будто его внезапно осенила истина:

"Why, of course, I was forgetting. If it wasn't for that, you'd be arrested."

- Ах да, я забыл: не будь чумы, вас бы арестовали.

Cottard gave a start and gripped the back of the chair, as if he were about to fall.

Коттар даже подскочил и схватился за спинку стула, будто боялся рухнуть на пол.

Rieux had stopped writing and was observing him with grave interest.

Риэ отложил ручку и кинул на него внимательный, серьезный взгляд.

"Who told you that?" Cottard almost screamed.

- Кто это вам сказал? - крикнул Коттар.

"Why, you yourself!" Tarrou looked surprised.

Тарру удивленно поднял брови и ответил: - Да вы сами.

"At least, that's what the doctor and I have gathered from the way you speak."

Или, вернее, мы с доктором так вас поняли.

Losing all control of himself, Cottard let out a volley of oaths. "Don't get excited," Tarrou said quietly.

И пока Коттар в приступе неодолимой ярости лопотал что-то невнятное, Тарру добавил: - Да не нервничайте вы так.

"Neither I nor the doctor would dream of reporting you to the police.

Уж во всяком случае, мы с доктором на вас доносить не пойдем.

What you may have done is no business of ours.

Ваши дела нас не касаются.

And, anyway, we've never had much use for the police.

И к тому же мы сами не большие любители полиции.

Come, now! Sit down again."

А ну, присядьте-ка.

Cottard looked at the chair, then hesitantly lowered himself into it.

Коттар недоверчиво покосился на стул и не сразу решился сесть.

He heaved a deep sigh.

Он помолчал, потом глубоко вздохнул.

"It's something that happened ages ago," he began. "Somehow they've dug it up.

- Это уже старые дела, - признался он, - но они вытащили их на свет божий.

I thought it had all been forgotten.

А я надеялся, что все уже забыто.

But somebody started talking, damn him!

Но кто-то, видать, постарался.

They sent for me and told me not to budge till the inquiry was finished.

Они меня вызвали и велели никуда не уезжать до конца следствия.

And I felt pretty sure they'd end up by arresting me."

Тут я понял, что рано или поздно они меня зацапают.

"Was it anything serious?" Tarrou asked.

- Дело-то серьезное? - спросил Тарру.

"That depends on what you mean by 'serious.'

- Все зависит от того, что понимать под словом "серьезное".

It wasn't murder, anyhow."

Во всяком случае, не убийство...

"Prison or transportation with hard labor?"

- Тюрьма или каторжные работы?

Cottard was looking almost abject.

Коттар совсем приуныл:

"Well, prison-if I'm lucky."

- Если повезет - тюрьма...

But after a moment he grew excited again.

Но после короткой паузы он живо добавил:

"It was all a mistake.

- Ошибка вышла.

Everybody makes mistakes.

Все ошибаются.

And I can't bear the idea of being pulled in for that, of being torn from my home and habits and everyone I know."

Только я не могу примириться с мыслью, что меня схватят, все у меня отнимут: и дом, и привычки, и всех, кого я знаю.

"And is that the reason," Tarrou asked, "why you had the bright idea of hanging yourself?"

- А-а, - протянул Тарру, - значит, поэтому вы и решили повеситься?..

"Yes.

- Да, поэтому.

It was a damn-fool thing to do, I admit."

Глупо, конечно, все это.

For the first time Rieux spoke. He told Cottard that he quite understood his anxiety, but perhaps everything would come right in the end.

Тут поднял голос молчавший до сих пор Риэ и сказал, что он вполне понимает тревогу Коттара, но, возможно, все еще образуется.

"Oh, for the moment I've nothing to fear."

- Знаю, знаю, в данный момент мне бояться нечего.

"I can see," Tarrou said, "that you're not going to join in our effort."

- Итак, я вижу, вы в дружину поступать не собираетесь, - заметил Тарру.

Twiddling his hat uneasily, Cottard gazed at Tarrou with shifty eyes.

Коттар судорожно мял в руках шляпу и вскинул на Тарру боязливый взгляд:

"I hope you won't bear me a grudge."

- Только вы на меня не сердитесь...

"Certainly not. But"-Tarrou smiled-"do try at least not to propagate the microbe deliberately."

- Господь с вами, - улыбнулся Тарру. - Но хотя бы постарайтесь не распространять ради вашей же пользы чумного микроба.

Cottard protested that he'd never wanted the plague, it was pure chance that it had broken out, and he wasn't to blame if it happened to make things easier for him just now.

Коттар запротестовал: вовсе он чумы не хотел, она сама пришла, и не его вина, если чума его устраивает.

Then he seemed to pluck up courage again and when Rambert entered was shouting almost aggressively:

И когда на пороге появился Рамбер, Коттар энергично добавил:

"What's more, I'm pretty sure you won't get anywhere."

- Впрочем, я убежден, все равно ничего вы не добьетесь.

Rambert learned to his chagrin that Cottard didn't know where Gonzales lived; he suggested that they'd better pay another visit to the small caf?.

От Коттара Рамбер узнал, что тому тоже не известен адрес Гонсалеса, но можно попытаться снова сходить в первое кафе, то, маленькое.

They made an appointment for the following day.

Решили встретиться завтра.

When Rieux gave him to understand that he'd like to be kept posted, Rambert proposed that he and Tarrou should look him up one night at the end of the week. They could come as late as they liked and would be sure to find him in his room.

И так как Риэ выразил желание узнать результаты переговоров, Рамбер пригласил их с Тарру зайти в конце недели прямо к нему в номер в любой час ночи.

Next morning Cottard and Rambert went off to the caf? and left a message for Garcia, asking him to come that evening, or if this could not be managed, next day. They waited for him in vain that evening.

Наутро Коттар и Рамбер отправились в маленькое кафе и велели передать Гарсиа, что будут ждать его нынче вечером, а в случае какой-либо помехи завтра... Весь вечер они прождали зря.

Next day Garcia turned up.

Зато на следующий день Гарсиа явился.

He listened in silence to what Rambert had to say; then informed him he had no idea what had happened, but knew that several districts of the town had been isolated for twenty-four hours for a house-to-house inspection.

Он молча выслушал рассказ о злоключениях Рамбера. Лично он не в курсе дел, но слыхал, что недавно оцепили несколько кварталов и в течение суток прочесывали там все дома подряд.

Quite possibly Gonzales and the two youngsters hadn't been able to get through the cordon.

Очень возможно, что Гонсалесу и братьям не удалось выбраться из оцепления.

All he could do was to put them in touch once more with Raoul.

Все, что он может сделать, - это снова свести их с Раулем.

Naturally this couldn't be done before the next day but one.

Ясно, на встречу раньше, чем через день-другой, рассчитывать не приходится.

"I see," Rambert said. "I'll have to start it all over again, from scratch."

- Видно, надо начинать все сначала, - заметил Рамбер.

On the next day but one, Raoul, whom Rambert met at a street corner, confirmed Garcia's surmise; the low-lying districts had, in fact, been isolated and a cordon put round them.

Когда Рамбер встретился с Раулем на условленном месте, на перекрестке, тот подтвердил предположения Г арсиа - все нижние кварталы города действительно оцеплены.

The next think was to get in contact with Gonzales.

Надо бы попытаться восстановить связь с Гонсале-сом.

Two days later Rambert was lunching with the footballer.

А через два дня Рамбер уже завтракал с футболистом.

"It's too damn silly," Gonzales said. "Of course you should have arranged some way of seeing each other."

- Вот ведь глупость какая, - твердил Г онсалес. -Мы должны были договориться, как найти друг друга.

Rambert heartily agreed.

Того же мнения придерживался и Рамбер.

"Tomorrow evening," Gonzales continued, "we'll look up the kids and try to get a real move on."

- Завтра утром пойдем к мальчикам, попытаемся что-нибудь устроить.

When they called next day, however, the youngsters were out.

На следующий день мальчиков не оказалось дома.

A note was left fixing a meeting for the following day at noon, outside the high school.

Им назначили свидание на завтра в полдень на Лицейской площади.

When Rambert came back to his hotel, Tarrou was struck by the look on his face.

И Тарру, встретивший после обеда Рамбера, был поражен убитым выражением его лица.

"Not feeling well?" he asked.

- Не ладится? - спросил Тарру.

"It's having to start it all over again that's got me down."

- Да. Вот тебе и начали сначала, - ответил Рамбер.

Then he added:

И он повторил свое приглашение:

"You'll come tonight, won't you?"

- Заходите сегодня вечером.

When the two friends entered Rambert's room that night, they found him lying on the bed.

Вечером, когда гости вошли в номер Рамбера, хозяин лежал на постели.

He got up at once and filled the glasses he had ready.

Он поднялся и сразу же налил приготовленные заранее стаканы.

Before lifting his to his lips, Rieux asked him if he was making progress.

Риэ, взяв свой стакан, осведомился, как идут дела.

The journalist replied that he'd started the same round again and got to the same point as before; in a day or two he was to have his last appointment.

Журналист ответил, что он уже заново проделал весь круг, что опять вернулся к исходной позиции и что скоро у него будет еще одна встреча, последняя.

Then he took a sip of his drink and added gloomily:

Выпив, он добавил:

"Needless to say, they won't turn up."

- Только опять они не придут.

"Oh come! That doesn't follow because they let you down last time."

- Не следует обобщать, - сказал Тарру.

"So you haven't understood yet?" Rambert shrugged his shoulders almost scornfully.

- Вы ее еще не раскусили, - ответил Рамбер, пожимая плечами.

"Understood what?"

- Кого ее?

"The plague."

- Чуму.

"Ah!" Rieux exclaimed.

- А-а, - протянул Риэ.

"No, you haven't understood that it means exactly that-the same thing over and over and over again."

- Нет, вы не поняли, что чума - это значит начинать все сначала.

He went to a corner of the room and started a small phonograph.

Рамбер отошел в угол номера и завел небольшой патефон.

"What's that record?" Tarrou asked. "I've heard it before."

- Что это за пластинка? - спросил Тарру. - Что-то знакомое.

"It's St. James Infirmary."

Рамбер сказал, что это "Saint James Infirmary".

While the phonograph was playing, two shots rang out in the distance.

Пластинка еще продолжала вертеться, когда вдали послышалось два выстрела.

"A dog or a get-away," Tarrou remarked.

- По собаке или по беглецу бьют, - заметил Тарру.

When, a moment later, the record ended, an ambulance bell could be heard clanging past under the window and receding into silence.

Через минуту патефон замолчал, и совсем рядом прогудел клаксон санитарной машины, звук окреп, пробежал под окнами номера, ослаб и наконец затих вдали.

"Rather a boring record," Rambert remarked. "And this must be the tenth time I've put it on today."

- Занудная пластинка, - сказал Рамбер. - И к тому же я прослушал ее сегодня раз десять.

"Are you really so fond of it?"

- Она вам так нравится?

"No, but it's the only one I have."

- Да нет, просто другой нету.

And after a moment he added:

И добавил, помолчав:

"That's what I said 'it' was-the same thing over and over again."

- Говорю же вам, что это значит начинать все сначала...

He asked Rieux how the sanitary groups were functioning.

Он осведомился у Риэ, как работают санитарные дружины.

Five teams were now at work, and it was hoped to form others.

Сейчас насчитывается уже пять дружин. Есть надежда сформировать еще несколько.

Sitting on the bed, the journalist seemed to be studying his fingernails.

Журналист присел на край кровати и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать свои ногти.

Rieux was gazing at his squat, powerfully built form, hunched up on the edge of the bed. Suddenly he realized that Rambert was returning his gaze.

Риэ приглядывался к коренастой сильной фигуре Рамбера и вдруг заметил, что Рамбер тоже смотрит на него.

"You know, Doctor, I've given a lot of thought to your campaign.

- А знаете, доктор, - проговорил журналист, - я много думал о ваших дружинах.

And if I'm not with you, I have my reasons.

И если я не с вами, то у меня на то есть особые причины.

No, I don't think it's that I'm afraid to risk my skin again. I took part in the Spanish Civil War."

Не будь их, думаю, я охотно рискнул бы своей шкурой - я ведь в Испании воевал.

"On which side?" Tarrou asked.

- На чьей стороне? - спросил Тарру.

"The losing side.

- На стороне побежденных.

But since then I've done a bit of thinking."

Но с тех пор я много размышлял.

"About what?"

- О чем? - осведомился Тарру.

"Courage.

- О мужестве.

I know now that man is capable of great deeds.

Теперь я знаю, человек способен на великие деяния.

But if he isn't capable of a great emotion, well, he leaves me cold."

Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.

"One has the idea that he is capable of everything," Tarrou remarked.

- Похоже, что человек способен на все, - заметилТарру.

"I can't agree; he's incapable of suffering for a long time, or being happy for a long time.

- Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым.

Which means that he's incapable of anything really worth while."

Значит, он не способен ни на что дельное.

He looked at the two men in turn, then asked:

Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:

"Tell me, Tarrou, are you capable of dying for love?"

- А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?

"I couldn't say, but I hardly think so-as I am now."

- Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен...

"You see.

- Вот видите.

But you're capable of dying for an idea; one can see that right away.

А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно.

Well, personally, I've seen enough of people who die for an idea.

Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею.

I don't believe in heroism; I know it's easy and I've learned it can be murderous.

Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен.

What interests me is living and dying for what one loves."

Единственное, что для меня ценно, - это умереть или жить тем, что любишь.

Rieux had been watching the journalist attentively.

Риэ внимательно слушал журналиста.

With his eyes still on him he said quietly:

Не отводя от него глаз, он мягко проговорил:

"Man isn't an idea, Rambert."

- Человек - это не идея, Рамбер.

Rambert sprang off the bed, his face ablaze with passion.

Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.

"Man is an idea, and a precious small idea, once he turns his back on love.

- Нет, идея, и идея не бог весть какая, как только человек отворачивается от любви.

And that's my point; we-mankind-have lost the capacity for love.

А мы-то как раз не способны любить.

We must face that fact, Doctor.

Примиримся же с этим, доктор.

Let's wait to acquire that capacity or, if really it's beyond us, wait for the deliverance that will come to each of us anyway, without his playing the hero.

Будем ждать, пока не станем способны, и, если и впрямь это невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев.

Personally, I look no farther."

Дальше этого я не иду.

Rieux rose. He suddenly appeared very tired.

Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.

"You're right, Rambert, quite right, and for nothing in the world would I try to dissuade you from what you're going to do; it seems to me absolutely right and proper.

- Вы правы, Рамбер, совершенно правы, и ни за какие блага мира я не стал бы вас отговаривать сделать то, что вы собираетесь сделать, раз я считаю, что это и справедливо и хорошо.

However, there's one thing I must tell you: there's no question of heroism in all this.

Однако я обязан вам вот что сказать: при чем тут, в сущности, героизм.

It's a matter of common decency.

Это не героизм, а обыкновенная честность.

That's an idea which may make some people smile, but the only means of fighting a plague is-common decency."

Возможно, эта мысль покажется вам смехотворной, но единственное оружие против чумы - это честность.

"What do you mean by 'common decency'?" Rambert's tone was grave.

- А что такое честность? - спросил Рамбер совсем иным, серьезным тоном.

"I don't know what it means for other people.

- Что вообще она такое, я и сам не знаю.

But in my case I know that it consists in doing my job."

Но в моем случае знаю: быть честным - значит делать свое дело.

"Your job! I only wish I were sure what my job is!" There was a mordant edge to Rambert's voice. "Maybe I'm all wrong in putting love first."

- А вот я не знаю, в чем мое дело, - яростно выдохнул Рамбер. - Возможно, я не прав, выбрав любовь.

Rieux looked him in the eyes.

Риэ обернулся к нему.

"No," he said vehemently, "you are not wrong."

- Нет, не думайте так, - с силой произнес он, - вы правы!

Rambert gazed thoughtfully at them.

Рамбер поднял на них задумчивый взгляд:

"You two," he said, "I suppose you've nothing to lose in all this.

- По-моему, вы оба ничего в данных обстоятельствах не теряете..

It's easier, that way, to be on the side of the angels."

Легко быть на стороне благого дела.

Rieux drained his glass.

Риэ допил вино.

"Come along," he said to Tarrou. "We've work to do."

- Пойдем, - сказал он Тарру, - у нас еще много работы.

He went out.

Он первым вышел из номера.

Tarrou followed, but seemed to change his mind when he reached the door. He stopped and looked at the journalist.

Тарру последовал за ним до порога, но, видимо, спохватился, обернулся к журналисту и сказал:

"I suppose you don't know that Rieux's wife is in a sanatorium, a hundred miles or so away."

- А вы знаете, что жена Риэ находится в санатории в нескольких сотнях километров отсюда?

Rambert showed surprise and began to say something; but Tarrou had already left the room.

Рамбер удивленно развел руками, но Тарру уже вышел из номера.

At a very early hour next day Rambert rang up the doctor.

Назавтра рано утром Рамбер позвонил доктору:

"Would you agree to my working with you until I find some way of getting out of the town?"

- Вы не будете возражать, если я поработаю с вами, пока мне не представится случай покинуть город?

There was a moment's silence before the reply came.

На том конце провода помолчали, а затем:

"Certainly, Rambert.

- Конечно, Рамбер.

Thanks."

Спасибо вам.

PART THREE

Часть третья

Thus week by week the prisoners of plague put up what fight they could.

Так в течение долгих недель пленники чумы бились как умели и как могли.

Some, like Rambert, even contrived to fancy they were still behaving as free men and had the power of choice.

А ведь кое-кто из них воображал, как, например, Рамбер, в чем мы имели возможность убедиться выше, что они еще действовали как люди свободные, что им еще дано было право выбора.

But actually it would have been truer to say that by this time, mid-August, the plague had swallowed up everything and everyone.

Но тем не менее в этот момент, к середине августа, можно было смело утверждать, что чума пересилила всех и вся.

No longer were there individual destinies; only a collective destiny, made of plague and the emotions shared by all.

Теперь уже не стало отдельных, индивидуальных судеб - была только наша коллективная история, точнее, чума и порожденные ею чувства разделялись всеми.

Strongest of these emotions was the sense of exile and of deprivation, with all the crosscurrents of revolt and fear set up by these.

Самым важным сейчас были разлука и ссылка со всеми вытекающими отсюда последствиями -страхом и возмущением.

That is why the narrator thinks this moment, registering the climax of the summer heat and the disease, the best for describing, on general lines and by way of illustration, the excesses of the living, burials of the dead, and the plight of parted lovers.

Вот почему рассказчик считает уместным именно сейчас, в разгар зноя и эпидемии, описать хотя бы в общих чертах и в качестве примера ярость наших оставшихся в живых сограждан, похороны мертвых и страдания влюбленных в разлуке.

It was at this time that a high wind rose and blew for several days through the plague-stricken city.

Как раз в этом году, посредине лета, поднялся ветер и несколько дней подряд хлестал по зачумленному городу.

Wind is particularly dreaded by the inhabitants of Oran, since the plateau on which the town is built presents no natural obstacle, and it can sweep our streets with unimpeded violence.

Жители Орана вообще имели все основания недолюбливать ветер: на плато, где возведен город, ветер не встречает естественных препятствий и без помех, как оголтелый, прорывается за городские стены.

During the months when not a drop of rain had refreshed the town, a gray crust had formed on everything, and this flaked off under the wind, disintegrating into dust-clouds.

Ни одна капля влаги не освежила Оран, и после месяцев засухи он весь оброс серым налетом, лупившимся под порывами ветра.

What with the dust and scraps of paper whirled against people's legs, the streets grew emptier.

Ветер подымал тучи пыли и бумажек, с размаху льнувших к ногам прохожих, которых становилось все меньше.

Those few who went out could be seen hurrying along, bent forward, with handkerchiefs or their hands pressed to their mouths.

Те немногие, кого гнала из дома нужда, торопливо шагали, согнувшись чуть ли не вдвое, прикрыв рот ладонью или носовым платком.

At nightfall, instead of the usual throng of people, each trying to prolong a day that might well be his last, you met only small groups hastening home or to a favorite caf?. With the result that for several days when twilight came-it fell much quicker at this time of the year-the streets were almost empty, and silent but for the long-drawn stridence of the wind.

Теперь вечерами на улицах уже не толпился народ, стараясь продлить прожитый день, который мог оказаться последним, теперь чаще попадались лишь отдельные группки людей, люди торопились вернуться домой или заглянуть в кафе, так что в течение недели с наступлением рано спускавшихся сумерек в городе стало совсем пусто, и только ветер протяжно и жалобно завывал вдоль стен.

A smell of brine and seaweed came from the unseen, storm-tossed sea.

От беспокойного и невидимого отсюда моря шел запах соли и водорослей.

And in the growing darkness the almost empty town, palled in dust, swept by bitter sea-spray, and loud with the shrilling of the wind, seemed a lost island of the damned.

И наш пустынный город, весь побелевший от пыли, перенасыщенный запахами моря, весь гулкий от вскриков ветра, стенал, как проклятый Богом остров.

Hitherto the plague had found far more victims in the more thickly populated and less well-appointed outer districts than in the heart of the town.

До сих пор чума косила людей чаще всего не в центре, а в более населенных и не столь комфортабельных окраинных районах.

Quite suddenly, however, it launched a new attack and established itself in the business center.

Но вдруг оказалось, что она одним скачком приблизилась к деловым кварталам и прочно там воцарилась.

Residents accused the wind of carrying infection, "broadcasting germs," as the hotel manager put it.

Жители уверяли, что это ветер разносит семена инфекции. "Все карты смешал", - жаловался директор отеля.

Whatever the reason might be, people living in the central districts realized that their turn had come when each night they heard oftener and oftener the ambulances clanging past, sounding the plague's dismal, passionless tocsin under their windows.

Но что бы там ни было, центральные кварталы поняли, что наступил их час, ибо теперь все чаще и чаще раздавался в ночи прерывистый гудок машин "скорой помощи", бросавших под самые окна унылый и бесстрастный зов чумы.

The authorities had the idea of segregating certain particularly affected central areas and permitting only those whose services were indispensable to cross the cordon.

Кто-то додумался оцепить даже в самом городе несколько особенно пораженных чумой кварталов и выпускать оттуда только тех, кому это необходимо по соображениям работы.

Dwellers in these districts could not help regarding these regulations as a sort of taboo specially directed at themselves, and thus they came, by contrast, to envy residents in other areas their freedom.

Те, кто попали в оцепление, естественно, рассматривали эту меру как выпад лично против них; во всяком случае, они в силу контраста считали жителей других кварталов свободными людьми.

And the latter, to cheer themselves up in despondent moments, fell to picturing the lot of those others less free than themselves.

А эти свободные в свою очередь находили в трудную минуту некое утешение в сознании, что другие еще менее свободны, чем они.

"Anyhow, there are some worse off than I," was a remark that voiced the only solace to be had in those days.

"Они еще покрепче под замком сидят" - вот в этой-то фразе выражалась тогда единственно доступная нам надежда.

About the same time we had a recrudescence of outbreaks of fire, especially in the residential area near the west gate.

Приблизительно в это же время началась серия пожаров, особенно в веселых кварталах у западных ворот Орана.

It was found, after inquiry, that people who had returned from quarantine were responsible for these fires. Thrown off their balance by bereavement and anxiety, they were burning their houses under the odd delusion that they were killing off the plague in the holocaust.

Расследования показали, что по большей части это было делом рук людей, вернувшихся из карантина и потерявших голову от утрат и бед; они поджигали свои собственные дома, вообразив, будто в огне чума умрет.

Great difficulty was experienced in fighting these fires, whose numbers and frequency exposed whole districts to constant danger, owing to the high wind.

Приходилось вести нелегкую борьбу с этой усилившейся манией поджогов, представлявших серьезную опасность для целых кварталов, особенно при теперешнем шквальном ветре.

When the attempts made by the authorities to convince these well-meaning incendiaries that the official fumigation of their houses effectively removed any risk of infection had proved unavailing, it became necessary to decree very heavy penalties for this type of arson.

После многочисленных, но, увы, бесполезных разъяснений, что дезинфекция, мол, произведенная по приказу городских властей, исключает всякую возможность заражения, пришлось прибегнуть к более крутым мерам в отношении этих без вины виноватых поджигателей.

And most likely it was not the prospect of mere imprisonment that deterred these unhappy people, but the common belief that a sentence of imprisonment was tantamount to a death sentence, owing to the very high mortality prevailing in the town jail.

И без сомнения, не сама мысль попасть за решетку испугала этих горемык, а общая для всех жителей города уверенность, что приговоренный к тюремному заключению фактически приговаривается к смертной казни, так как в городской тюрьме смертность достигала неслыханных размеров.

It must be admitted that there was some foundation for this belief.

Безусловно, убеждение это имело кое-какие основания.

It seemed that, for obvious reasons, the plague launched its most virulent attacks on those who lived, by choice or by necessity, in groups: soldiers, prisoners, monks, and nuns.

По вполне понятным причинам чума особенно бушевала среди тех, кто в силу привычки или необходимости жил кучно, то есть среди солдат, монахов и арестантов.

For though some prisoners are kept solitary, a prison forms a sort of community, as is proved by the fact that in our town jail the guards died of plague in the same proportion as the prisoners.

Ибо, несмотря на то что некоторые заключенные были изолированы, тюрьма все же является своеобразной общиной, и доказать это нетрудно - в нашей городской тюрьме стражники платили дань эпидемии наравне с арестованными.

The plague was no respecter of persons and under its despotic rule everyone, from the warden down to the humblest delinquent, was under sentence and, perhaps for the first time, impartial justice reigned in the prison.

С точки зрения самой чумы, с ее олимпийской точки зрения, все без изъятия, начиная с начальника тюрьмы и кончая последним заключенным, были равно обречены на смерть, и, возможно, впервые за долгие годы в узилище царила подлинная справедливость.

Attempts made by the authorities to redress this leveling-out by some sort of hierarchy-the idea was to confer a decoration on guards who died in the exercise of their duties-came to nothing.

И напрасно городские власти пытались ввести некие иерархические различия в это всеобщее уравнительство, возымев мысль награждать стражников, погибших от чумы при выполнении служебных обязанностей.

Since martial law had been declared and the guards might, from a certain angle, be regarded as on active service, they were awarded posthumously the military medal.

Так как город был объявлен на осадном положении, можно было считать с известной точки зрения, что стражники мобилизованы, поэтому их посмертно награждали воинской медалью.

But though the prisoners raised no protest, strong exception was taken in military circles, and it was pointed out, logically enough, that a most regrettable confusion in the public mind would certainly ensue.

Но если арестанты безропотно примирились с таким положением, то военные власти, напротив, взглянули на дело иначе и объявили не без основания, что эта мера способна внести прискорбную путаницу в умы оранцев.

The civil authority conceded the point and decided that the simplest solution was to bestow on guards who died at their post a "plague medal."

Просьбу военачальников уважили и решили было, что проще всего награждать погибших от чумы стражников медалью за борьбу с эпидемией.

Even so, since as regards the first recipients of the military medal the harm had been done and there was no question of withdrawing the decoration from them, the military were still dissatisfied.

Но зло уже совершилось - нечего было и думать о том, чтобы отбирать воинские медали у стражников, погибших первыми, а военные власти продолжали отстаивать свою точку зрения.

Moreover, the plague medal had the disadvantage of having far less moral effect than that attaching to a military award, since in time of pestilence a decoration of this sort is too easily acquired.

С другой стороны, медаль за борьбу с эпидемией имела существенный недостаток: она не производила столь впечатляющего морального эффекта, как присвоение воинской награды, коль скоро в годину эпидемии получить медаль за борьбу с ней - дело довольно-таки обычное.

Thus nobody was satisfied.

Словом, все оказались недовольны.

Another difficulty was that the jail administration could not follow the procedure adopted by the religious and, in a lesser degree, the military authorities.

К тому же тюремное начальство не могло действовать наподобие духовных властей и тем более военных.

The monks in the two monasteries of the town had been evacuated and lodged for the time being with religious-minded families.

Монахи обоих имеющихся в городе монастырей были и в самом деле временно расселены по благочестивым семьям.

In the same way, whenever possible, small bodies of men had been moved out of barracks and billeted in schools or public buildings.

И точно так же при первой возможности из казармы небольшими соединениями выводили солдат и ставили их на постой в школы или другие общественные здания.

Thus the disease, which apparently had forced on us the solidarity of a beleaguered town, disrupted at the same time long-established communities and sent men out to live, as individuals, in relative isolation.

Получилось, что эпидемия, которая, казалось бы, должна была сплотить жителей города, как сплачиваются они во время осады, разрушала традиционные сообщества и вновь обрекала людей на одиночество.

This, too, added to the general feeling of unrest.

Все это вносило замешательство.

Indeed, it can easily be imagined that these changes, combined with the high wind, also had an incendiary effect on certain minds.

Мы не ошибемся, если скажем, что все эти обстоятельства плюс шквальный ветер и в иных умах тоже раздули пламя пожара.

There were frequent attacks on the gates of the town, and the men who made them now were armed.

Снова ночью на городские ворота было совершено несколько налетов, но на сей раз небольшие группки атакующих были вооружены.

Shots were exchanged, there were casualties, and some few got away.

С обеих сторон поднялась перестрелка, были раненые, и несколько человек сумели вырваться на свободу.

Then the sentry posts were reinforced, and such attempts quickly ceased.

Но караульные посты были усилены, и все попытки к бегству вскоре прекратились.

Nonetheless, they sufficed to start a wave of revolutionary violence, though only on a small scale.

Однако и этого оказалось достаточно, чтобы по городу пронесся мятежный вихрь, в результате чего то там, то здесь разыгрывались бурные сцены.

Houses that had been burnt or closed by the sanitary control were looted.

Люди бросались грабить горящие или закрытые по санитарным соображениям дома.

However, it seemed unlikely that these excesses were premeditated.

Откровенно говоря, трудно предположить, что делалось это с заранее обдуманным намерением.

Usually it was some chance incentive that led normally well-behaved people to acts which promptly had their imitators.

По большей части люди, причем люди до того вполне почтенные, силою непредвиденных обстоятельств совершали неблаговидные поступки, тут же вызывавшие подражание.

Thus you sometimes saw a man, acting on some crazy impulse, dash into a blazing house under the eyes of its owner, who was standing by, dazed with grief, watching the flames.

Так, находились одержимые, которые врывались в охваченное пламенем здание на глазах оцепеневшего от горя владельца.

Seeing his indifference, many of the onlookers would follow the lead given by the first man, and presently the dark street was full of running men, changed to hunched, misshapen gnomes by the flickering glow from the dying flames and the ornaments or furniture they carried on their shoulders.

Именно полное его безразличие побуждало зевак следовать примеру зачинщиков, и тогда можно было видеть, как по темной улице, освещенной лишь отблесками пожарища, разбегаются во все стороны какие-то тени, неузнаваемо искаженные последними вспышками пожара, горбатые от взваленного на плечи кресла или тюка с одеждой.

It was incidents of this sort that compelled the authorities to declare martial law and enforce the regulations deriving from it.

Именно из-за этих инцидентов городские власти вынуждены были приравнять состояние чумы к состоянию осады и прибегать к вытекающим отсюда мерам.

Two looters were shot, but we may doubt if this made much impression on the others; with so many deaths taking place every day, these two executions went unheeded-a mere drop in the ocean.

Двух мародеров расстреляли, но сомнительно, произвела ли эта расправа впечатление на остальных, так как среди стольких смертей какие-то две казни прошли незамеченными - вот уж воистину капля в море.

Actually scenes of this kind continued to take place fairly often, without the authorities' making even a show of intervening.

И по правде говоря, подобные сцены стали повторяться вновь, а власти делали вид, что ничего не замечают.

The only regulation that seemed to have some effect on the populace was the establishment of a curfew hour.

Единственной мерой, которая, по-видимому, произвела впечатление на всех наших сограждан, было введение комендантского часа.

From eleven onwards, plunged in complete darkness, Oran seemed a huge necropolis.

После одиннадцати наш город, погруженный в полный мрак, словно окаменевал.

On moonlight nights the long, straight street and dirty white walls, nowhere darkened by the shadow of a tree, their peace untroubled by footsteps or a dog's bark, glimmered in pale recession.

Под лунным небом он выставлял напоказ свои белесые стены и свои прямые улицы, нигде не перечеркнутые темной тенью дерева, и ни разу тишину не нарушили шаги прохожего или лай собаки.

The silent city was no more than an assemblage of huge, inert cubes, between which only the mute effigies of great men, carapaced in bronze, with their blank stone or metal faces, conjured up a sorry semblance of what the man had been.

Огромный безмолвствующий город в такие ночи становился просто скоплением массивных и безжизненных кубов, а среди них лишь одни немотствующие статуи давно забытых благодетелей рода человеческого или навек загнанные в бронзу бывшие великие мира сего пытались своими лицами-масками, выполненными в камне или металле, воссоздать искаженный образ того, что было в свое время человеком.

In lifeless squares and avenues these tawdry idols lorded it under the lowering sky; stolid monsters that might have personified the rule of immobility imposed on us, or, anyhow, its final aspect, that of a defunct city in which plague, stone, and darkness had effectively silenced every voice.

Эти кумиры средней руки красовались под густым августовским небом на обезлюдевших перекрестках, эти бесчувственные чурбаны достаточно полно олицетворяли собой то царство неподвижности, куда мы попали все скопом, или в крайнем случае - последний его образ, образ некрополя, где чума, камень и мрак, казалось, наконец-то надушили живой человеческий голос.

But there was darkness also in men's hearts, and the facts were as little calculated to reassure our townsfolk as the wild stories going round about the burials.

Но мрак царил также во всех сердцах; и легенды, и правда насчет практикуемой церемонии похорон вряд ли вселяли особую бодрость в наших сограждан.

The narrator cannot help talking about these burials, and a word of excuse is here in place.

Ибо хочешь не хочешь, а надо рассказать о похоронах, и рассказчик заранее просит за это прощение.

For he is well aware of the reproach that might be made him in this respect; his justification is that funerals were taking place throughout this period and, in a way, he was compelled, as indeed everybody was compelled, to give heed to them.

Он безропотно готов принять вполне законные упреки, но единственное его оправдание в том, что были же в течение всего этого периода похороны и что в какой-то мере он вынужден был, как и все наши сограждане, заниматься похоронами.

In any case it should not be assumed that he has a morbid taste for such ceremonies; quite the contrary, he much prefers the society of the living and-to give a concrete illustration-sea-bathing.

Во всяком случае, он вовсе не такой уж любитель подобных церемоний, напротив, он предпочитает общество живых, к примеру, пляж, морские купания.

But the bathing-beaches were out of bounds and the company of the living ran a risk, increasing as the days went by, of being perforce converted into the company of the dead.

Но морские купания были запрещены, и общество живых с утра до ночи пребывало в страхе, как бы их не вытеснило общество мертвецов.

That was, indeed, self-evident.

Такова очевидность.

True, one could always refuse to face this disagreeable fact, shut one's eyes to it, or thrust it out of mind, but there is a terrible cogency in the self-evident; ultimately it breaks down all defenses.

Разумеется, можно было бы попытаться не видеть ее, закрыть глаза и начисто ее отринуть, но очевидность обладает чудовищной силой и всегда в конце концов восторжествует.

How, for instance, continue to ignore the funerals on the day when somebody you loved needed one?

Ну скажите сами, как можно отринуть похороны в тот день, когда те, которых вы любите, должны быть похоронены.

Actually the most striking feature of our funerals was their speed.

Так вот, самой характерной чертой нашего погребального обряда была поначалу быстрота.

Formalities had been whittled down, and, generally speaking, all elaborate ceremonial suppressed.

Все формальности упростились, и траурная церемония как таковая была отменена.

The plague victim died away from his family and the customary vigil beside the dead body was forbidden, with the result that a person dying in the evening spent the night alone, and those who died in the daytime were promptly buried.

Больные умирали не дома, не на глазах у близких, традиционные ночные бдения были запрещены, так что тот, кто, скажем, умирал к вечеру, проводил ночь в полном одиночестве, а того, кто умирал днем, старались поскорее зарыть.

Needless to say, the family was notified, but in most cases, since the deceased had lived with them, its members were in quarantine and thus immobilized.

Семью, понятно, извещали, но"в большинстве случаев родные не могли свободно передвигаться по городу, так как сидели в карантине, если они находились в контакте с больным.

When, however, the deceased had not lived with his family, they were asked to attend at a fixed time; after, that is to say, the body had been washed and put in the coffin and when the journey to the cemetery was about to begin.

В тех же случаях, если покойный жил отдельно от родных, они являлись в указанный час, то есть к моменту отъезда на кладбище, когда тело было уже обмыто и положено в гроб.

Let us suppose that these formalities were taking place at the auxiliary hospital of which Dr. Rieux was in charge.

Предположим, что подобная церемония происходила во вспомогательном лазарете, которым ведал доктор Риэ.

This converted school had an exit at the back of the main building.

Вход в школу находился позади главного здания.

A large storeroom giving on the corridor contained the coffins.

В большом подсобном помещении, выходившем в коридор, хранились гробы.

On arrival, the family found a coffin already nailed up in the corridor.

В коридоре же семья обнаруживала один уже заколоченный гроб.

Then came the most important part of the business: the signing of official forms by the head of the family.

И тут же переходили к основной части обряда, другими словами, давали главе семьи подписать нужные бумаги.

Next the coffin was loaded on a motor-vehicle-a real hearse or a large converted ambulance.

Затем гроб ставили в закрытый автомобиль, иной раз это был самый обыкновенный фургон, иной раз специально оборудованная машина "скорой помощи".

The mourners stepped into one of the few taxis still allowed to ply and the vehicles drove hell-for-leather to the cemetery by a route avoiding the center of the town.

Родные рассаживались в такси, тогда еще не упраздненные, и весь кортеж галопом несся к кладбищу по окраинным улицам.

There was a halt at the gate, where police officers applied a rubber stamp to the official exit permit, without which it was impossible for our citizens to have what they called a last resting-place. The policeman stood back and the cars drew up near a plot of ground where a number of graves stood open, waiting for inmates.

У городских ворот жандармы останавливали кортеж, шлепали печать на официальный пропуск, без чего отныне не стало доступа к "последнему месту упокоения", как выражались наши сограждане, пропускали машины, и они останавливались у четырехугольной площадки, изрытой многочисленными рвами, ожидавшими загрузки.

A priest came to meet the mourners, since church services at funerals were now prohibited.

Священник выходил встречать покойника, так как отпевание в церкви было отменено.

To an accompaniment of prayers the coffin was dragged from the hearse, roped up, and carried to the graveside; the ropes were slipped and it came heavily to rest at the bottom of the grave. No sooner had the priest begun to sprinkle holy water than the first sod rebounded from the lid.

Под чтение молитв из машины вытаскивали гроб, обвязывали его веревками, волокли волоком, и он, скользнув в ров, стукался о дно; священник размахивал кадилом, и вот уже первые комья земли начинали барабанить по крышке.

The ambulance had already left and was being sprayed with disinfectant, and while spadefuls of clay thudded more and more dully on the rising layer of earth, the family were bundling into the taxi.

Фургон уезжал сразу же, так как ему полагалось пройти дезинфекцию; комья глины, падавшие с лопаты, звучали все глуше, а родственники тем временем уже рассаживались в такси.

A quarter of an hour later they were back at home.

И через четверть часа они были дома.

The whole process was put through with the maximum of speed and the minimum of risk.

Таким образом, все происходило поистине с максимальной быстротой и минимальным риском.

It cannot be denied that, anyhow in the early days, the natural feelings of the family were somewhat outraged by these lightning funerals.

И разумеется, по крайней мере в начале эпидемии, родные бывали оскорблены в своих самых естественных чувствах.

But obviously in time of plague such sentiments can't be taken into account, and all was sacrificed to efficiency.

Но во время чумы такие соображения в расчет не принимаются: жертвуют всем ради пользы дела.

And though, to start with, the morale of the population was shaken by this summary procedure-for the desire to have a "proper funeral" is more widespread than is generally believed-as time went on, fortunately enough, the food problem became more urgent and the thoughts of our townsfolk were diverted to more instant needs. So much energy was expended on filling up forms, hunting round for supplies, and lining up that people had no time to think of the manner in which others were dying around them and they themselves would die one day.

Впрочем, если поначалу дух нашего населения пострадал от подобной практики, поскольку желание быть похороненным прилично распространено гораздо шире, чем принято считать, то вскоре, к счастью, начались затруднения с продуктами питания, и жителей отвлекли более насущные заботы... Нас настолько поглощало многочасовое стояние в очередях, различные хлопоты и различные формальности, которые приходилось выполнять, ежели ты хочешь кушать, что у людей просто не оставалось времени размышлять о том, как умирают вокруг них и как сам ты умрешь, когда наступит твой час.

Thus the growing complications of our everyday life, which might have been an affliction, proved to be a blessing in disguise.

Таким образом, материальные трудности, которые, вообще-то, сами по себе зло, обернулись, как это ни, странно, благом.

Indeed, had not the epidemic, as already mentioned, spread its ravages, all would have been for the best.

И все было бы к лучшему, если бы, как мы уже видели, эпидемия не распространилась столь широко.

For then coffins became scarcer; also there was a shortage of winding-sheets, and of space in the cemetery.

Ибо гробы становились редкостью, для саванов не хватало полотна, на кладбище не хватало мест.

Something had to be done about this, and one obvious step, justified by its practical convenience, was to combine funerals and, when necessary, multiply the trips between the hospital and the burial-place.

Приходилось что-то предпринимать. Самое простое - все по тем же соображениям пользы -было объединять несколько похоронных церемоний в одну и, раз уж возникла такая необходимость, участить рейсы между лазаретом и погостом.

At one moment the stock of coffins in Rieux's hospital was reduced to five.

Так, в распоряжении лазарета, руководимого доктором Риэ, в наличии имелось к этому времени всего пять гробов.

Once filled, all five were loaded together in the ambulance.

Когда все они бывали заполнены, их грузили в машину.

At the cemetery they were emptied out and the iron-gray corpses put on stretchers and deposited in a shed reserved for that purpose, to wait their turn.

На кладбище гробы опорожняли, трупы цвета ржавого железа клали на носилки и ставили в специально оборудованный сарай.

Meanwhile the empty coffins, after being sprayed with antiseptic fluid, were rushed back to the hospital, and the process was repeated as often as necessary.

Затем гробы обливали дезинфицирующим раствором, отвозили обратно в лазарет, и вся операция повторялась столько раз, сколько требовалось.

This system worked excellently and won the approval of the Prefect.

Так что дело было поставлено образцово, и префект неоднократно выказывал свое удовлетворение.

He even told Rieux that it was really a great improvement on the deathcarts driven by Negroes of which one reads in accounts of former visitations of this sort.

Он даже сказал Риэ, что видел в старинных летописях, посвященных чуме, рисунки, изображающие негров, которые отвозят на погост груды трупов в простых тележках, и что наша организация похорон куда совершеннее.

"Yes," Rieux said. "And though the burials are much the same, we keep careful records of them.

- Верно, - согласился Риэ, - похороны такие же, только нам-то еще приходится заполнять карточки.

That, you will agree, is progress."

Так что прогресс налицо.

Successful, however, as the system proved itself in practice, there was something so distasteful in the last rites as now performed that the Prefect felt constrained to forbid relations of the deceased being present at the actual interment.

Несмотря на все достижения администрации в этой области, префектуре пришлось запретить родственникам присутствовать при погребении, так как со временем похоронный обряд превратился в довольно-таки неприглядную формальность.

They were allowed to come only as far as the cemetery gates, and even that was not authorized officially.

Родным разрешалось доходить только до кладбищенских ворот, да и то неофициально.

For things had somewhat changed as regards the last stage of the ceremony.

И произошло это потому, что перемена коснулась в основном заключительной части погребения.

In a patch of open ground dotted with lentiscus trees at the far end of the cemetery, two big pits had been dug.

В дальнем конце кладбища, на пустом еще пространстве, поросшем мастиковым деревом, вырыли два огромных рва.

One was reserved for the men, the other for the women.

Один ров предназначался для мужчин, второй для женщин.

Thus, in this respect, the authorities still gave thought to propriety and it was only later that, by the force of things, this last remnant of decorum went by the board, and men and women were flung into the death-pits indiscriminately.

Администрация в данном вопросе старалась еще придерживаться правил приличия и только уже значительно позже, силою обстоятельств, отказалась от последней попытки соблюдать благопристойность, и мертвецов стали хоронить кучно, вповалку, не разбирая мужчин и женщин, отбросив все заботы о целомудрии.

Happily, this ultimate indignity synchronized with the plague's last ravages.

К счастью, этот апокалипсический хаос был характерен только для последних этапов бедствия.

In the period we are now concerned with, the separation of the sexes was still in force and the authorities set great store by it.

В тот период, о котором идет речь, еще существовали раздельные могильные рвы, и префектура очень гордилась этим обстоятельством.

At the bottom of each pit a deep layer of quicklime steamed and seethed.

На дне каждого из рвов булькала и шипела негашеная известь, налитая толстым слоем.

On the lips of the pit a low ridge of quicklime threw up bubbles that burst in the air above it.

На краю рвов лежали кучки такой же извести, и вздувавшиеся на них пузырьки лопались под воздействием свежего воздуха.

When the ambulance had finished its trips, the stretchers were carried to the pits in Indian file. The naked, somewhat contorted bodies were slid off into the pit almost side by side, then covered with a layer of quicklime and another of earth, the latter only a few inches deep, so as to leave space for subsequent consignments.

Когда рейсы заканчивались, из сарая выносили носилки, выстраивали их бок о бок, потом сбрасывали в ров почти вплотную друг к другу голые, чуть скрюченные тела и тут же заливали их новым слоем извести; потом довольно скупо засыпали ров землей, чтобы оставить место для будущих гостей.

On the following day the next of kin were asked to sign the register of burials, which showed the distinction that can be made between men and, for example, dogs; men's deaths are checked and enteredup.

На следующий день вызывали родственников и предлагали им расписаться в книге регистрации, что подчеркивало разницу, существующую между людьми, которых всегда можно было контролировать, и, скажем, собаками.

Obviously all these activities called for a considerable staff, and Rieux was often on the brink of a shortage.

Для всех этих операций требовался персонал, и каждый день возникала опасность, что его вот-вот не хватит.

Many of the gravediggers, stretcher-bearers, and the like, public servants to begin with, and later volunteers, died of plague.

Большинство санитаров и могильщиков, в первое время профессионалов, а потом взятых со стороны, погибали от чумы.

However stringent the precautions, sooner or later contagion did its work.

Зараза все равно брала свое, какие бы меры предосторожности ни принимались.

Still, when all is said and done, the really amazing thing is that, so long as the epidemic lasted, there was never any lack of men for these duties.

Но если хорошенько вдуматься, самое удивительное было то, что во время всей эпидемии охотники все-таки находились.

The critical moment came just before the outbreak touched high-water mark, and the doctor had good reason for feeling anxious.

Критический период наступил незадолго до того, как кривая заболеваний достигла потолка, и тревога доктора Риэ была тогда вполне законной.

There was then a real shortage of man-power both for the higher posts and for the rough work, as Rieux called it.

Рук не хватало ни для квалифицированной работы, ни, как он выражался, для черной.

But, paradoxically enough, once the whole town was in the grip of the disease, its very prevalence tended to make things easier, since the disorganization of the town's economic life threw a great number of persons out of work.

Но с той поры, когда чума по-хозяйски расположилась в городе, даже ее крайности в конечном счете пошли на пользу - из-за эпидемии разладилась вся экономическая жизнь Орана, а это, естественно, увеличило число безработных.

Few of the workers thus made available were qualified for administrative posts, but the recruiting of men for the "rough work" became much easier.

Пополнять ими ряды специалистов в большинстве случаев не удавалось, но для черной работы они вполне годились.

From now on, indeed, poverty showed itself a stronger stimulus than fear, especially as, owing to its risks, such work was highly paid.

И в самом деле, именно в эти дни нищета оказалась сильнее страха, тем более что труд оплачивался в зависимости от степени риска.

The sanitary authorities always had a waiting-list of applicants for work; whenever there was a vacancy the men at the top of the list were notified, and unless they too had laid off work for good, they never failed to appear when summoned.

Санитарные службы располагали списками, куда были занесены ждущие работы, и, как только освобождалась вакансия, извещали первых, стоявших на очереди, и они неукоснительно являлись на вызов, если только за это время не исчезали из списка живых.

Thus the Prefect, who had always been reluctant to employ the prisoners in the jail, whether short-term men or lifers, was able to avoid recourse to this distasteful measure.

Поэтому-то префекту, долго не решавшемуся использовать на подсобных работах заключенных пожизненно или на срок, удалось обойтись без этой крайней меры.

As long, he said, as there were unemployed, we could afford to wait.

Он считал, что, пока есть и будут безработные, вполне можно ждать.

Thus until the end of August our fellow citizens could be conveyed to their last resting-place, if not under very decorous conditions, at least in a manner orderly enough for the authorities to feel that they were doing their duty by the dead and the bereaved.

Худо ли, хорошо ли, но до конца августа наши сограждане отходили в свое последнее жилище если не совсем как положено, зато в атмосфере образцового порядка, и власти, таким образом, пребывали в убеждении, что свой долг они выполняют.

However, we may here anticipate a little and describe the pass to which we came in the final phase.

Но тут уместно немного опередить события и рассказать, к каким мерам вынуждена была прибегать под занавес служба, ведающая похоронами.

From August onwards the plague mortality was and continued such as far to exceed the capacity of our small cemetery.

Начиная с августа при тогдашнем взлете эпидемии количество жертв значительно превосходило возможности нашего скромного по размерам кладбища.

Such expedients as knocking down walls and letting the dead encroach on neighboring land proved inadequate; some new method had to be evolved without delay.

И хотя часть ограды сняли, отдав в распоряжение мертвецов прилегающие участки, пришлось срочно изыскивать какие-то иные выходы.

The first step taken was to bury the dead by night, which obviously permitted a more summary procedure. The bodies were piled into ambulances in larger and larger numbers.

Поначалу решено было устраивать похороны ночью, что на первых порах избавляло персонал от излишней щепетильности - можно было набивать машины до отказа.

And the few belated wayfarers who, in defiance of the regulations, were abroad in the outlying districts after curfew hour, or whose duties took them there, often saw the long white ambulances hurtling past, making the nightbound streets reverberate with the dull clangor of their bells.

И кое-кто из замешкавшихся горожан, после наступления комендантского часа находившихся на окраине вопреки запрету (или же вынужденных передвигаться ночью по роду своих занятий), нередко становились свидетелями того, как длинные, выкрашенные в белый цвет машины мчатся во весь опор и глухие гудки их будят эхо в черных провалах улиц.

The corpses were tipped pell-mell into the pits and had hardly settled into place when spadefuls of quicklime began to sear their faces and the earth covered them indistinctively, in holes dug steadily deeper as time went on.

Затем трупы наспех бросали в ров. Они еще подпрыгивали от толчка, а шлепки извести уже расплывались по их лицам; земля покрывала без разбора всех этих безымянных, и их навсегда поглощали рвы, которые теперь рыли как можно глубже.

Shortly afterwards, however, it became necessary to find new space and to strike out in a new direction.

Спустя некоторое время пришлось, однако, искать новые пути и выйти на новые рубежи.

By a special urgency measure the denizens of grants in perpetuity were evicted from their graves and the exhumed remains dispatched to the crematorium.

По приказу префектуры были потревожены старые захоронения и останки бывших владельцев свезены к печам.

And soon the plague victims likewise had to go to a fiery end.

Вскоре начали сжигать и трупы погибших от чумы.

This meant that the old crematorium east of the town, outside the gates, had to be utilized.

Для этой цели приспособили мусоросжигательную печь, находившуюся в восточной части города, уже за воротами.

Accordingly the east-gate sentry post was moved farther out. Then a municipal employee had an idea that greatly helped the harassed authorities; he advised them to employ the streetcar line running along the coastal road, which was now unused.

Посты отнесли дальше, а какой-то служащий мэрии значительно облегчил задачу администрации, присоветовав использовать для перевозки трупов трамваи, которые ходили раньше по горной дороге над морем, а сейчас стояли без употребления.

So the interiors of streetcars and trailers were adapted to this new purpose, and a branch line was laid down to the crematorium, which thus became a terminus.

Для этой цели в прицепах и моторных вагонах сняли сиденья и пустили трамваи до мусоросжигательной станции, которая и стала конечной остановкой на этой линии.

During all the late summer and throughout the autumn there could daily be seen moving along the road skirting the cliffs above the sea a strange procession of passengerless streetcars swaying against the skyline.

И в конце лета, и в самый разгар осенних ливней ежедневно можно было видеть, как глубокой ночью катит по горной дороге страшный кортеж трамваев без пассажиров и побрякивает, позвякивает себе над морем.

The residents in this area soon learned what was going on.

В конце концов жители пронюхали, в чем тут дело.

And though the cliffs were patrolled day and night, little groups of people contrived to thread their way unseen between the rocks and would toss flowers into the open trailers as the cars went by.

И несмотря на то что патрули запрещали приближаться к карнизу, отдельным группам лиц все же удавалось, и удавалось часто, пробраться по скалам, о которые бились волны, и бросить цветы в прицепной вагон проходившего мимо трамвая.

And in the warm darkness of the summer nights the cars could be heard clanking on their way, laden with flowers and corpses.

Тогда летними ночами до нас докатывалось лязганье трамвайных вагонов, груженных трупами и цветами.

During the first few days an oily, foul-smelling cloud of smoke hung low upon the eastern districts of the town.

А к утру, во всяком случае в первое время, густой тошнотворный дым окутывал восточные кварталы города.

These effluvia, all the doctors agreed, though unpleasant, were not in the least harmful.

По единодушному утверждению врачей, эти испарения, пусть даже весьма неприятные, не приносили никакого вреда.

However, the residents of this part of the town threatened to migrate in a body, convinced that germs were raining down on them from the sky, with the result that an elaborate apparatus for diverting the smoke had to be installed to appease them.

Но обитатели этих кварталов немедленно объявили, что покидают насиженные места, так как верили, будто чума валится на них с неба; пришлось поэтому воздвигнуть сложную систему дымоуловителей, и люди тогда успокоились.

Thereafter only when a strong wind was blowing did a faint, sickly odor coming from the east remind them that they were living under a new order and that the plague fires were taking their nightly toll.

Только в дни шквальных ветров зловонная волна, идущая с востока, напоминала нам, что теперь" все мы живем при новом порядке и что пламя чумы ежевечерне требует своей дани.

Such were the consequences of the epidemic at its culminating point.

Таковы были последствия чумы в ее апогее.

Happily it grew no worse, for otherwise, it may well be believed, the resourcefulness of our administration, the competence of our officials, not to mention the burning-capacity of our crematorium, would have proved unequal to their tasks.

Но к счастью, эпидемия стабилизовалась, ибо, надо думать, фантазия отцов города, изобретательность префектуры, издающей приказы, и даже пропускная способность печи уже истощились.

Rieux knew that desperate solutions had been mooted, such as throwing the corpses into the sea, and a picture had risen before him of hideous jetsam lolling in the shallows under the cliffs.

Риэ слышал, что выдвигаются еще новые проекты, продиктованные отчаянием, например кто-то предложил бросать трупы в море, и воображение доктора без труда нарисовало страшную пену, вскипавшую на синих водах.

He knew, too, that if there was another rise in the death-rate, no organization, however efficient, could stand up to it; that men would die in heaps, and corpses rot in the street, whatever the authorities might do, and the town would see in public squares the dying embrace the living in the frenzies of an all too comprehensible hatred or some crazy hope.

Знал он также, что если число смертных случаев будет расти, любая, даже самая безупречная организация окажется бессильной, люди станут умирать кучно, а трупы вопреки всем ухищрениям префектуры будут разлагаться прямо на улицах, и город увидит еще, как на площадях и бульварах умирающие будут цепляться за живых, движимые вполне объяснимой ненавистью и глупейшей надеждой.

Such were the sights and apprehensions that kept alive in our townspeople their feeling of exile and separation.

Во всяком случае, вот эта-то очевидность или опасения поддерживали в наших согражданах ощущение изгнания и отъединения.

In this connection the narrator is well aware how regrettable is his inability to record at this point something of a really spectacular order-some heroic feat or memorable deed like those that thrill us in the chronicles of the past.

С этой точки зрения очень прискорбно - и рассказчик сам прекрасно это понимает, - что ему не удалось украсить свою хронику достаточно эффектными страницами, например, нарисовать вселяющий бодрость образ героя или какой-нибудь из ряда вон выходящий поступок, вроде тех, что встречаются в старинных хрониках.

The truth is that nothing is less sensational than pestilence, and by reason of their very duration great misfortunes are monotonous.

Ибо нет ничего менее эффектного, чем картина бедствия, и самые великие беды монотонны именно в силу своей протяженности.

In the memories of those who lived through them, the grim days of plague do not stand out like vivid flames, ravenous and inextinguishable, beaconing a troubled sky, but rather like the slow, deliberate progress of some monstrous thing crushing out all upon its path.

В памяти тех, кто пережил страшные дни чумы, они остались не в образе грозного и беспощадного пожара, а скорее уж как нескончаемое топтание на месте, все подминающее под себя.

No, the real plague had nothing in common with the grandiose imaginings that had haunted Rieux's mind at its outbreak.

Нет, чума не имела ничего общего с теми впечатляющими картинами, которые преследовали доктора Риэ в самом начале эпидемии.

It was, above all, a shrewd, unflagging adversary; a skilled organizer, doing his work thoroughly and well.

Прежде всего чума была неким административным механизмом, осмотрительным, безупречным, во всяком случае функционирующим безукоризненно.

That, it may be said in passing, is why, so as not to play false to the facts, and, still more, so as not to play false to himself, the narrator has aimed at objectivity.

Рассказчик, заметим в скобках, боясь погрешить против истины, а главное - погрешить против самого себя, стремился в первую очередь к объективности.

He has made hardly any changes for the sake of artistic effect, except those elementary adjustments needed to present his narrative in a more or less coherent form.

Почти ничем не поступился огради красот стиля, если, конечно, не считать примитивных требований связности изложения.

And in deference to this scruple he is constrained to admit that, though the chief source of distress, the deepest as well as the most widespread, was separation-and it is his duty to say more about it as it existed in the later stages of the plague-it cannot be denied that even this distress was coming to lose something of its poignancy.

И как раз объективность велит ему сейчас сказать, что если самым великим страданием этой эпохи, самым общим для всех и самым глубоким была разлука, если необходимо дать с полной чистосердечностью новое описание этой стадии чумы, то все же не надо скрывать, что страдания эти уже теряли свой первоначальный пафос.

Was it that our fellow citizens, even those who had felt the parting from their loved ones most keenly, were getting used to doing without them?

Уж не начали ли привыкать наши сограждане, хотя бы те, что сильнее всего страдали от этой беды, к своему положению?

To assume this would fall somewhat short of the truth.

Было бы несправедливо утверждать это со всей категоричностью.

It would be more correct to say that they were wasting away emotionally as well as physically.

Куда точнее будет сказать, что не только в физическом, но и моральном смысле они страдали в первую очередь от бесплотности своих представлений.

At the beginning of the plague they had a vivid recollection of the absent ones and bitterly felt their loss.

В начале эпидемии воображение четко рисовало себе близкое существо, с которым они расстались и о котором тосковали.

But though they could clearly recall the face, the smile and voice of the beloved, and this or that occasion when (as they now saw in retrospect) they had been supremely happy, they had trouble in picturing what he or she might be doing at the moment when they conjured up these memories, in a setting so hopelessly remote.

Но если они ясно помнили любимое лицо, знакомый смех, тот или иной день, впоследствии осознанный как день счастья, то они с трудом представляли себе, что могут любимые делать там, в таком далеком краю, как раз в ту минуту, когда о них думают.

In short, at these moments memory played its part, but their imagination failed them.

В общем, в этот период у них работала память, но сдавало воображение.

During the second phase of the plague their memory failed them, too.

А на второй стадии чумы угасла и память.

Not that they had forgotten the face itself, but-what came to the same thing-it had lost fleshly substance and they no longer saw it in memory's mirror.

Не то чтобы они забыли дорогое лицо, нет, но образ стал бесплотным, что, в сущности, одно и то же, и они уже не находили его в глубинах своей души.

Thus, while during the first weeks they were apt to complain that only shadows remained to them of what their love had been and meant, they now came to learn that even shadows can waste away, losing the faint hues of life that memory may give.

В первые недели эпидемии они жаловались, что их любовь со всем ее многообразием обращена к теням, а потом вдруг убедились, что и тени-то могут, оказывается, стать еще более бесплотными, что тускнеет все, вплоть до мельчайших оттенков, свято хранимых памятью.

And by the end of their long sundering they had also lost the power of imagining the intimacy that once was theirs or understanding what it can be to live with someone whose life is wrapped up in yours.

Так что к концу этой бесконечной разлуки они уже не в силах были представить себе ни былой близости, ни того, как они жили раньше подле милого существа, которого в любую минуту можно было коснуться рукой.

In this respect they had adapted themselves to the very condition of the plague, all the more potent for its mediocrity.

Если смотреть на дело с этой точки зрения, они включились в распорядок чумы, вполне будничный и поэтому особенно действенный.

None of us was capable any longer of an exalted emotion; all had trite, monotonous feelings.

Ни у кого из нас уже не сохранилось великих чувств. Зато все в равной мере испытывали чувства бесцветные.

"It's high time it stopped," people would say, because in time of calamity the obvious thing is to desire its end, and in fact they wanted it to end.

"Скорее бы все это кончилось", - говорили наши сограждане, потому что в период бедствий вполне естественно желать конца общих страданий, а еще и потому, что они действительно хотели, чтобы это кончилось.

But when making such remarks, we felt none of the passionate yearning or fierce resentment of the early phase; we merely voiced one of the few clear ideas that lingered in the twilight of our minds.

А говорилось это без прежнего пыла и без прежней горечи, и обосновывалось это мотивами, уже малоубедительными, но пока еще понятными.

The furious revolt of the first weeks had given place to a vast despondency, not to be taken for resignation, though it was none the less a sort of passive and provisional acquiescence.

На смену яростному порыву первых недель пришло тупое оцепенение, которое не следует путать с покорностью, хотя оно все же было чем-то вроде временного приятия.

Our fellow citizens had fallen into line, adapted themselves, as people say, to the situation, because there was no way of doing otherwise.

Наши сограждане подчинились или, как принято говорить, приспособились, потому что иного выхода не было.

Naturally they retained the attitudes of sadness and suffering, but they had ceased to feel their sting.

Понятно, внешне они -выглядели людьми, сраженными горем и страданиями, но уже не чувствовали первоначальной их остроты.

Indeed, to some, Dr. Rieux among them, this precisely was the most disheartening thing: that the habit of despair is worse than despair itself.

Впрочем, Доктор Риэ, например, считал, что именно это-то и есть главная беда и что привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние.

Hitherto those who were parted had not been utterly unhappy; there was always a gleam of hope in the night of their distress; but that gleam had now died out.

Раньше жившие в разлуке были несчастны не до конца, в их муках было какое-то озарение, ныне уже угасшее.

You could see them at street corners, in caf?s or friends' houses, listless, indifferent, and looking so bored that, because of them, the whole town seemed like a railway waiting-room.

А теперь где бы их ни встречали: на перекрестке, у друзей или в кафе, невозмутимых и немного рассеянных, взгляд у них был такой скучающий, что весь наш город казался сплошным залом ожидания.

Those who had jobs went about them at the exact tempo of the plague, with dreary perseverance.

Те, у которых были какие-то занятия, выполняли их в ритме самой чумы - тщательно и без блеска.

Everyone was modest.

Все стали скромниками.

For the first time exiles from those they loved had no reluctance to talk freely about them, using the same words as everybody else, and regarding their deprivation from the same angle as that from which they viewed the latest statistics of the epidemic.

Впервые разлученные без всякого неприятного осадка беседовали со знакомыми о своем отсутствующем, пользовались стертыми словами, оценивали свою разлуку под тем же углом, что и цифры смертности.

This change was striking, since until now they had jealously withheld their personal grief from the common stock of suffering; now they accepted its inclusion.

Даже те, кто до сих пор яростно старался не смешивать своих страданий с общим горем, даже те шли теперь на это уравнительство.

Without memories, without hope, they lived for the moment only.

Лишенные памяти и надежды, они укоренялись в настоящем, в сегодняшнем дне.

Indeed, the here and now had come to mean everything to them.

По правде говоря, все в их глазах становилось сегодняшним.

For there is no denying that the plague had gradually killed off in all of us the faculty not of love only but even of friendship.

Надо сказать, что чума лишила всех без исключения способности любви и даже дружбы.

Naturally enough, since love asks something of the future, and nothing was left us but a series of present moments.

Ибо любовь требует хоть капельки будущего, а для нас существовало только данное мгновение.

However, this account of our predicament gives only the broad lines.

Само собой разумеется, все это несколько огрублено.

Thus, while it is true that all who were parted came ultimately to this state, we must add that all did not attain it simultaneously; moreover, once this utter apathy had fallen on them, there were still flashes of lucidity, broken lights of memory that rekindled in the exiles a younger, keener sensibility.

Ибо если верно, что все тоскующие в разлуке дошли до этого состояния, то справедливости ради добавим, что дошли не все в одно и то же время, что, хотя они сжились со своим новым положением, порой внезапные озарения, неожиданные возвраты, случайные просветления вновь и вновь возрождали всю свежесть и ранимость чувств.

This happened when, for instance, they fell to making plans implying that the plague had ended.

Им необходимы были эти минуты, когда, отвлекшись от злобы дня, они строили планы так, словно чума уже прекратилась.

Or when, quite unexpectedly, by some kindly chance, they felt a twinge of jealousy, none the less acute for its objectlessness.

Необходимы были внезапные уколы беспредметной ревности, и это было благодеянием.

Others, again, had sudden accesses of energy and shook off their languor on certain days of the week-for obvious reasons, on Sundays and Saturday afternoons, because these had been devoted to certain ritual pleasures in the days when the loved ones were still accessible.

Да и другие тоже переживали эту неожиданную полосу возрождения, скидывали с себя оцепенелость, хотя бы в известные дни недели, конечно в первую очередь в воскресенье и в субботний вечер, потому что дни эти во времена отсутствующего были связаны с каким-нибудь семейным ритуалом.

Sometimes the mood of melancholy that descended on them with the nightfall acted as a sort of warning, not always fulfilled, however, that old memories were floating up to the surface.

Или, случалось, тоска, охватывавшая их к вечеру, давала им надежду, впрочем не всегда оправдывавшуюся, что к ним вернется память.

That evening hour which for believers is the time to look into their consciences is hardest of all hours on the prisoner or exile who has nothing to look into but the void.

Тот вечерний час, когда верующие католики придирчиво вопрошают свою совесть, этот вечерний час тяжел для узника или изгнанника, которым некого вопрошать, кроме пустоты.

For a moment it held them in suspense; then they sank back into their lethargy, the prison door had closed on them once again.

На какой-то миг они воспряли, но затем они снова впадали в состояние бесчувственности, замыкались в чуме.

Obviously all this meant giving up what was most personal in their lives.

Читатель, очевидно, уже догадался, что это означало полный отказ от самого личного.

Whereas in the early days of the plague they had been struck by the host of small details that, while meaning absolutely nothing to others, meant so much to them personally, and thus had realized, perhaps for the first time, the uniqueness of each man's life; now, on the other hand, they took an interest only in what interested everyone else, they had only general ideas, and even their tenderest affections now seemed abstract, items of the common stock.

Тогда, в первые дни эпидемии, их уязвляли какие-нибудь пустяки, не имевшие для других никакого смысла, и именно благодаря сумме этих пустяков, столь важных для них, они накапливали опыт личной жизни, а теперь, напротив, их интересовало лишь то, что интересовало всех прочих, они вращались в круге общих идей и даже сама любовь приобретала абстрактное обличье.

So completely were they dominated by the plague that sometimes the one thing they aspired to was the long sleep it brought, and they caught themselves thinking:

Они до такой степени предали себя в руки чумы, что подчас, случалось, надеялись только на даруемый ею сон и ловили себя на мысли:

"A good thing if I get plague and have done with it!"

"Пусть бубоны, только бы все кончилось".

But really they were asleep already; this whole period was for them no more than a long night's slumber.

Но они уже и так спали, и весь этот долгий этап был фактически долгим сном.

The town was peopled with sleepwalkers, whose trance was broken only on the rare occasions when at night their wounds, to all appearance closed, suddenly reopened.

Город был заселен полупроснувшимися сонями, которым удавалось вырываться из пут судьбы лишь изредка, обычно ночью, когда их с виду затянувшиеся раны вдруг открывались.

Then, waking with a start, they would run their fingers over the wounds with a sort of absentminded curiosity, twisting their lips, and in a flash their grief blazed up again, and abruptly there rose before them the mournful visage of their love.

И грубо пробужденные, они как-то рассеянно касались воспаленных губ, обнаруживая, словно при вспышке молнии, свое омоложенное страдание, а вместе с ним растревоженный лик своей любви.

In the morning they harked back to normal conditions-in other words, the plague.

А поутру они покорно подставляли шею бедствию, то есть рутине.

What impression, it may be asked, did these exiles of the plague make on the observer?

Но, спросит читатель, как выглядели эти мученики разлуки?

The answer is simple; they made none.

Да очень просто - никак.

Or, to put it differently, they looked like everybody else, nondescript.

Или, если угодно, как и все, приобрели некий общий для нас вид.

They shared in the torpor of the town and in its puerile agitations.

Они, как и весь город, жили в состоянии ребячливого благодушия и суеты.

They lost every trace of a critical spirit, while gaining an air of sang-froid.

Они утратили видимость критического чувства, приобретя при этом видимость хладнокровия.

You could see, for instance, even the most intelligent among them making a show like all the rest of studying the newspapers or listening to the radio, in the hope apparently of finding some reason to believe the plague would shortly end. They seemed to derive fantastic hopes or equally exaggerated fears from reading the lines that some journalist has scribbled at random, yawning with boredom at his desk.

Например, нередко можно было наблюдать, как самые, казалось бы, светлые головы притворялись, будто по примеру всех прочих ищут в газетах или в радиопередачах обнадеживающие намеки на близкое окончание эпидемии, загорались химерическими надеждами или же, напротив, испытывали ни на чем не основанный страх, читая рассуждения какого-нибудь досужего журналиста, написанные просто так, с зевком на губах.

Meanwhile they drank their beer, nursed their sick, idled, or doped themselves with work, filed documents in offices, or played the phonograph at home, without betraying any difference from the rest of us.

А во всем остальном они пили свое пиво или выхаживали своих больных, ленились или лезли вон из кожи, составляя статистические таблицы, или ставили пластинки и только этим отличались друг от друга.

In other words, they had ceased to choose for themselves; plague had leveled out discrimination.

Иными словами, они уже ничего не выбирали. Чума лишила их способности оценочных суждений.

This could be seen by the way nobody troubled about the quality of the clothes or food he bought.

И это было видно хотя бы по тому, что никто уже не интересовался качеством покупаемой одежды или пищи.

Everything was taken as it came.

Принимали все без разбора.

And, finally, it is worth noting that those who were parted ceased to enjoy the curious privilege that had been theirs at the outset.

Чтобы покончить с этим вопросом, добавим, что мученики разлуки лишились любопытной привилегии, поначалу служившей им защитой.

They had lost love's egoism and the benefit they derived from it.

Они утратили эгоизм любви и все вытекающие отсюда преимущества.

Now, at least, the position was clear; this calamity was everybody's business.

Зато теперь положение стало ясным, бедствие касалось всех без изъятия.

What with the gunshots echoing at the gates, the punctual thuds of rubber stamps marking the rhythm of lives and deaths, the files and fires, the panics and formalities, all alike were pledged to an ugly but recorded death, and, amidst noxious fumes and the muted clang of ambulances, all of us ate the same sour bread of exile, unconsciously waiting for the same reunion, the same miracle of peace regained.

Все мы под стрельбу, раздававшуюся у городских ворот, под хлопанье штемпелей, определяющих ритм нашей жизни и наших похорон, среди пожаров и регистрационных карточек, ужаса и формальностей, осужденные на постыдную, однако зарегистрированную по всей форме кончину, среди зловещих клубов дыма и невозмутимых сирен "скорой помощи", - все мы в равной степени вкушали хлеб изгнания, ожидая неведомо для себя потрясающего душу воссоединения и умиротворения.

No doubt our love persisted, but in practice it served nothing; it was an inert mass within us, sterile as crime or a life sentence.

Понятно, наша любовь была по-прежнему с нами, только она была ни к чему не приложима, давила всех нас тяжелым бременем, вяло гнездилась в наших душах, бесплодная, как преступление или смертный приговор.

It had declined on a patience that led nowhere, a dogged expectation.

Наша любовь была долготерпением без будущего и упрямым ожиданием.

Viewed from this angle, the attitude of some of our fellow citizens resembled that of the long queues one saw outside the food-shops.

И с этой точки зрения поведение кое-кого из наших сограждан приводило на память длинные очереди, собиравшиеся во всех концах города перед продовольственными магазинами.

There was the same resignation, the same long-sufferance, inexhaustible and without illusions.

И тут и там - та же способность смиряться и терпеть, одновременно беспредельная и лишенная иллюзий.

The only difference was that the mental state of the food-seekers would need to be raised to a vastly higher power to make it comparable with the gnawing pain of separation, since this latter came from a hunger fierce to the point of insatiability.

Надо только умножить это чувство в тысячу раз, ибо здесь речь идет о разлуке, об ином голоде, способном пожрать все.

In any case, if the reader would have a correct idea of the mood of these exiles, we must conjure up once more those dreary evenings sifting down through a haze of dust and golden light upon the treeless streets filled with teeming crowds of men and women.

Во всяком случае, если кто-нибудь захочет иметь точную картину умонастроения наших мучеников разлуки, проще всего вновь вызвать в воображении эти пыльно-золотые нескончаемые вечера, спускавшиеся на лишенный зелени юрод, меж тем как мужчины и женщины растекались по всем улицам.

For, characteristically, the sound that rose toward the terraces still bathed in the last glow of daylight, now that the noises of vehicles and motors-the sole voice of cities in ordinary times-had ceased, was but one vast rumor of low voices and incessant footfalls, the drumming of innumerable soles timed to the eerie whistling of the plague in the sultry air above, the sound of a huge concourse of people marking time, a never ending, stifling drone that, gradually swelling, filled the town from end to end, and evening after evening gave its truest, mournfulest expression to the blind endurance that had ousted love from all our hearts.

Ибо как это ни странно, но из-за отсутствия городского транспорта и автомобилей вечерами к еще позлащенным солнцем террасам подымался уже не прежний шорох шин и металлическое треньканье - обычная мелодия городов, - а равномерный, нескончаемый шорох шагов и приглушенный гул голосов, скорбное шарканье тысяч подошв в ритм свисту бича в душном небе, непрерывное, хватающее за горло топтание, которое мало-помалу заполняло весь Оран и которое вечер за вечером становилось голосом, точным и унылым голосом слепого упорства, заменившего в наших сердцах любовь.

PART FOUR

Часть четвертая

Throughout September and October the town lay prostrate, at the mercy of the plague.

В течение сентября и октября чума по-прежнему подминала под себя город.

There was nothing to do but to "mark time," and some hundreds of thousands of men and women went on doing this, through weeks that seemed interminable.

Поскольку мы уже упоминали о топтании, следует заметить, что многие сотни тысяч людей топтались так в течение бесконечно долгих недель.

Mist, heat, and rain rang their changes in our streets.

Небо слало то туман, то жару, а то дождевые тучи.

From the south came silent coveys of starlings and thrushes, flying very high, but always giving the town a wide berth, as though the strange implement of the plague described by Paneloux, the giant flail whirling and shrilling over the house tops, warned them off us.

Безмолвные стаи дроздов и скворцов, летевших с юга, проносились где-то высоко-высоко, но упорно обходили стороной наш город, словно тот самый бич, о котором говорил отец Панлю, это деревянное копье, со свистом крутящееся над крышами домов, держало их на почтительном расстоянии от Орана.

At the beginning of October torrents of rain swept the streets clean.

В начале октября ливневые дожди начисто смыли пыль с улиц.

And all the time nothing more important befell us than that multitudinous marking time.

И в течение всего этого периода ничего существенного не произошло, если не считать тупого, неутихающего топтания.

It was now that Rieux and his friends came to realize how exhausted they were.

Тут только обнаружилось, до какой степени устали Риэ и его друзья.

Indeed, the workers in the sanitary squads had given up trying to cope with their fatigue.

И в самом деле, члены санитарных дружин уже не в силах были справиться с этой усталостью.

Rieux noticed the change coming over his associates, and himself as well, and it took the form of a strange indifference to everything.

Доктор Риэ заметил это, наблюдая, как прогрессирует в нем самом, да и во всех его друзьях, какое-то странное безразличие.

Men, for instance, who hitherto had shown a keen interest in every scrap of news concerning the plague now displayed none at all.

Так, к примеру, эти люди, которые раньше с живейшим интересом прислушивались ко всем новостям касательно чумы, вовсе перестали интересоваться этим.

Rambert, who had been temporarily put in charge of a quarantine station-his hotel had been taken over for this purpose-could state at any moment the exact number of persons under his observation, and every detail of the procedure he had laid down for the prompt evacuation of those who suddenly developed symptoms of the disease was firmly fixed in his mind.

Рамбер - ему временно поручили один из карантинов, расположенный в их отеле, - с закрытыми глазами мог назвать число своих подопечных. Мог он также в мельчайших подробностях рассказать о системе экстренной перевозки, организованной им для тех, у кого внезапно обнаруживались симптомы заболевания.

The same was true of the statistics of the effects of anti-plague inoculations on the persons in his quarantine station.

Статистические данные о действии сыворотки на людей, содержащихся в карантине, казалось, навсегда врезались в его память.

Nevertheless, he could not have told you the week's total of plague deaths, and he could not even have said if the figure was rising or falling.

Но он не был способен назвать ежедневную цифру жертв, унесенных чумой, он действительно не имел представления, идет ли болезнь на убыль или нет.

And meanwhile, in spite of everything, he had not lost hope of being able to "make his get-away" from one day to another.

И вопреки всему этому он лелеял надежду на побег из города в самые ближайшие дни.

As for the others, working themselves almost to a standstill throughout the day and far into the night, they never bothered to read a newspaper or listen to the radio.

Что касается других, отдававших работе и дни и ночи, то они уже не читали газет, не включали радио.

When told of some unlooked-for recovery, they made a show of interest, but actually received the news with the stolid indifference that we may imagine the fighting man in a great war to feel who, worn out by the incessant strain and mindful only of the duties daily assigned to him, has ceased even to hope for the decisive battle or the bugle-call of armistice.

И если им сообщали очередные статистические данные, они притворялись, что слушают с интересом, на самом же деле принимали эти сведения с рассеянным безразличием, какое мы обычно числим за участниками великих войн, изнуренных бранными трудами, старающихся только не ослабеть духом при выполнении своего ежедневного долга и уже не надеющихся ни на решающую операцию, ни на скорое перемирие.

Though he still worked out methodically the figures relating to the plague, Grand would certainly have been quite unable to say to what they pointed.

Гран, продолжавший вести столь важные во время чумы подсчеты, был явно не способен назвать общие итоги.

Unlike Rieux, Rambert, and Tarrou, who obviously had great powers of endurance, he had never had good health.

В отличие от Тарру, Рамбера и Риэ, еще не окончательно поддавшихся усталости, здоровьем Гран никогда похвастаться не мог.

And now, in addition to his duties in the Municipal Office, he had his night work and his secretarial post under Rieux.

А ведь он совмещал свои функции в мэрии с должностью секретаря у Риэ да еще трудился ночью для себя самого.

One could see that the strain was telling on him, and if he managed to keep going, it was thanks to two or three fixed ideas, one of which was to take, the moment the plague ended, a complete vacation, of a week at least, which he would devote, "hats off," to his work in progress.

Поэтому он находился в состоянии полного упадка сил, и поддерживали его две-три почти маниакальные идеи, в частности, он решил дать себе после окончания эпидемии полный отдых хотя бы на неделю и трудиться только ради своего "шапки долой" - по его словам, дело уже идет на лад.

He was also becoming subject to accesses of sentimentality and at such times would unburden himself to Rieux about Jeanne. Where was she now, he wondered; did her thoughts sometimes turn to him when she read the papers?

Временами на него накатывало необузданное умиление, и в этих случаях он долго и много говорил с доктором Риэ о своей Жанне, старался догадаться, где она может находиться сейчас и думает ли она о нем, читая газеты.

It was Grand to whom one day Rieux caught himself talking-much to his own surprise-about his wife, and in the most commonplace terms-something he had never done as yet to anyone. Doubtful how far he could trust his wife's telegrams-their tone was always reassuring-he had decided to wire the house physician of the sanatorium.

Именно беседуя с ним, доктор Риэ поймал себя на том, что и сам говорит о своей жене какими-то удивительно пошлыми словами, чего за ним, до сих пор не водилось... Не слишком доверяя успокоительным телеграммам жены, он решил протелеграфировать непосредственно главному врачу санатория, где она находилась на излечении.

The reply informed him that her condition had worsened, but everything was being done to arrest further progress of the disease.

В ответ он получил извещение, что состояние больной ухудшилось, и одновременно главный врач заверял супруга, что будут приняты все меры, могущие приостановить развитие болезни.

He had kept the news to himself so far and could only put it down to his nervous exhaustion that he passed it on to Grand.

Риэ хранил эту весть про себя и только состоянием крайней усталости мог объяснить то, что решился рассказать о телеграмме Грану.

After talking to the doctor about Jeanne, Grand had asked some questions about Mme. Rieux and, on hearing Rieux's reply, said:

Сначала Гран многословно говорил о своей Жанне, потом спросил Риэ о его жене, и тот ответил.

"You know, it's wonderful, the cures they bring off nowadays."

"Знаете, - сказал Гран, - в наше время такие болезни прекрасно лечат".

Rieux agreed, merely adding that the long separation was beginning to tell on him, and, what was more, he might have helped his wife to make a good recovery; whereas, as things were, she must be feeling terribly lonely.

И Риэ подтвердил, что лечат действительно прекрасно, и добавил, что разлука, по его мнению, слишком затянулась и что его присутствие, возможно, помогло бы жене успешнее бороться с недугом, а что теперь она, должно быть, чувствует себя ужасно одинокой.

After which he fell silent and gave only evasive answers to Grand's further questions.

Потом он замолк и уклончиво отвечал на дальнейшие расспросы Грана.

The others were in much the same state.

Другие находились примерно в таком же состоянии.

Tarrou held his own better, but the entries in his diary show that while his curiosity had kept its depth, it had lost its diversity.

Тарру держался более стойко, чем остальные, но его записные книжки доказывают, что если его любознательность и не потеряла своей остроты, то, во всяком случае, круг наблюдений сузился.

Indeed, throughout this period the only person, apparently, who really interested him was Cottard.

Так, в течение всего этого периода он интересовался, пожалуй, одним лишь Коттаром.

In the evening, at Rieux's apartment, where he had come to live now that the hotel was requisitioned as a quarantine center, he paid little or no attention to Grand and the doctor when they read over the day's statistics.

Вечерами у доктора - Тарру пришлось переселиться к Риэ после того, как их отель отвели под карантин, только из вежливости он слушал Грана или доктора, сообщающих о результатах своей работы.

At the earliest opportunity he switched the conversation over to his pet subject, small details of the daily life at Oran. More perhaps than any of them, Dr. Castel showed signs of wear and tear.

И старался поскорее перевести разговор на незначительные факты оранской жизни, которые обычно его интересовали.

On the day when he came to tell Rieux that the anti-plague serum was ready, and they decided to try it for the first time on M. Othon's small son, whose case seemed all but hopeless, Rieux suddenly noticed, while he was announcing the latest statistics, that Castel was slumped in his chair, sound asleep.

В тот день, когда Кастель пришел к Риэ объявить, что сыворотка готова, и они после обсуждения решили испробовать ее впервые на сынишке следователя Отона, только что доставленном в лазарет, - хотя Риэ лично считал, что случай безнадежный, хозяин дома, сообщая своему престарелому другу последние статистические данные, вдруг заметил, что его собеседник забылся глубоким сном, привалившись к спинке кресла.

The difference in his old friend's face shocked him. The smile of benevolent irony that always played on it had seemed to endow it with perpetual youth; now, abruptly left out of control, with a trickle of saliva between the slightly parted lips, it betrayed its age and the wastage of the years. And, seeing this, Rieux felt a lump come to his throat.

И, вглядываясь в эти черты, вдруг утратившие обычное выражение легкой иронии, отчего Кастель казался не по возрасту молодым, заметив, что из полуоткрытого рта стекает струйка слюны, так что на этом сразу обмякшем лице стали видны пометы времени, старость, Риэ почувствовал, как болезненно сжалось его гор-то.

It was by such lapses that Rieux could gauge his exhaustion.

Именно такие проявления слабости показывали Риэ, до чего он сам устал.

His sensibility was getting out of hand.

Чувства выходили из повиновения.

Kept under all the time, it had grown hard and brittle and seemed to snap completely now and then, leaving him the prey of his emotions.

Туго стянутые, зачерствевшие и иссохшие, они временами давали трещину, и он оказывался во власти эмоций, над которыми уже не был хозяином.

No resource was left him but to tighten the stranglehold on his feelings and harden his heart protectively.

Надежным способом защиты было укрыться за этой броней очерствелости и потуже стянуть этот давящий где-то внутри узел.

For he knew this was the only way of carrying on.

Он отлично понимал, что это единственная возможность продолжать.

In any case, he had few illusions left, and fatigue was robbing him of even these remaining few.

А что касается всего прочего, то у него уже почти не оставалось иллюзий, и усталость разрушала те, что еще сохранялись.

He knew that, over a period whose end he could not glimpse, his task was no longer to cure but to diagnose.

Ибо он сознавал, что на данном этапе, границ которого и сам не сумел бы установить, он покончил с функцией целителя. Теперь его функцией стала диагностика.

To detect, to see, to describe, to register, and then condemn-that was his present function.

Определять, видеть, описывать, регистрировать, потом обрекать на смерть - вот какое у него было сейчас занятие.

Sometimes a woman would clutch his sleeve, crying shrilly:

Жены хватали его за руки, вопили:

"Doctor, you'll save him, won't you?"

"Доктор, спасите его!"

But he wasn't there for saving life; he was there to order a sick man's evacuation.

Но он приходил к больному не затем, чтобы спасать его жизнь, а чтобы распорядиться о его изоляции.

How futile was the hatred he saw on faces then!

И ненависть, которую он читал на лицах, ничего не могла изменить.

"You haven't a heart!" a woman told him on one occasion.

"У вас нет сердца!" - однажды сказали ему.

She was wrong; he had one.

Да нет же, сердце у него как раз было.

It saw him through his twenty-hour day, when he hourly watched men dying who were meant to live. It enabled him to start anew each morning.

И билось оно затем, чтобы помогать ему в течение двадцати часов в сутки видеть, как умирают люди, созданные для жизни, и назавтра начинать все сначала.

He had just enough heart for that, as things were now.

Отныне сердца только на это и хватало.

How could that heart have sufficed for saving life?

Как же могло его хватить на спасение чьей-то жизни?

No, it wasn't medical aid that he dispensed in those crowded days-only information.

Нет, в течение дня не помощь он давал, а справки.

Obviously that could hardly be reckoned a man's job.

Разумеется, трудно назвать такое занятие ремеслом человека.

Yet, when all was said and done, who, in that terror-stricken, decimated populace, had scope for any activity worthy of his manhood?

Но кому в конце концов среди этой запуганной, изрядно поредевшей толпы дана была роскошь заниматься своим человеческим ремеслом?

Indeed, for Rieux his exhaustion was a blessing in disguise.

Счастье еще, что существовала усталость.

Had he been less tired, his senses more alert, that all-pervading odor of death might have made him sentimental.

Будь Риэ не так замотан, этот запах смерти, разлитый повсюду, возможно, способен был пробудить в нем сентиментальность.

But when a man has had only four hours' sleep, he isn't sentimental.

Но когда спишь по четыре часа в сутки, тут уж не до сантиментов.

He sees things as they are; that is to say, he sees them in the garish light of justice-hideous, witless justice.

Тогда видишь вещи в их истинном свете, иными словами, в свете справедливости, этой мерзкой и нелепой справедливости.

And those others, the men and women under sentence to death, shared his bleak enlightenment.

И те, другие, обреченные, те тоже хорошо это чувствовали.

Before the plague he was welcomed as a savior.

До чумы люди встречали его как спасителя.

He was going to make them right with a couple of pills or an injection, and people took him by the arm on his way to the sickroom.

Сейчас он даст пяток пилюль, сделает укол - и все будет в порядке, и, провожая доктора до дверей, ему благодарно жали руку.

Flattering, but dangerous.

Это было лестно, однако чревато опасностями.

Now, on the contrary, he came accompanied by soldiers, and they had to hammer on the door with rifle-butts before the family would open it.

А теперь, напротив, он являлся в сопровождении солдат, и приходилось стучать в двери прикладом, чтобы родные больного решились наконец отпереть.

They would have liked to drag him, drag the whole human race, with them to the grave.

Им хотелось бы его, да и все человечество, утащить с собой в могилу.

Yes, it was quite true that men can't do without their fellow men; that he was as helpless as these unhappy people and he, too, deserved the same faint thrill of pity that he allowed himself once he had left them.

Ох! Совершенно верно, не могут люди обходиться без людей, верно, что Риэ был так же беспомощен, как эти несчастные, и что он вполне заслуживал того же трепета жалости, который беспрепятственно рос в нем после ухода от больных.

Such, anyhow, were the thoughts that in those endless-seeming weeks ran in the doctor's mind, along with thoughts about his severance from his wife.

Таковы, по крайней мере в течение этих бесконечно долгих недель, были мысли, которым предавался доктор Риэ, перемежая их другими, порожденными состоянием разлуки.

And such, too, were his friends' thoughts, judging by the look he saw on their faces.

Отблески тех же мыслей он читал на лицах своих друзей.

But the most dangerous effect of the exhaustion steadily gaining on all engaged in the fight against the epidemic did not consist in their relative indifference to outside events and the feelings of others, but in the slackness and supineness that they allowed to invade their personal lives.

Однако самым роковым следствием истощения и усталости, завладевшей постепенно всеми, кто боролся против бедствия, было даже не безразличие к событиям внешнего мира и к эмоциям других, а общее для всех небрежение, какому они поддавались.

They developed a tendency to shirk every movement that didn't seem absolutely necessary or called for efforts that seemed too great to be worth while.

Ибо все они в равной степени старались не делать ничего лишнего, а только самое необходимое и считали, что даже это выше их сил.

Thus these men were led to break, oftener and oftener, the rules of hygiene they themselves had instituted, to omit some of the numerous disinfections they should have practiced, and sometimes to visit the homes of people suffering from pneumonic plague without taking steps to safeguard themselves against infection, because they had been notified only at the last moment and could not be bothered with returning to a sanitary service station, sometimes a considerable distance away, to have the necessary injections.

Поэтому-то борцы с чумой все чаще и чаще пренебрегали правилами гигиены, которую сами же ввели, по забывчивости манкировали дезинфицирующими средствами, подчас мчались, не приняв мер предосторожности против инфекции, к больным легочной чумой, только потому, что их предупредили в последнюю минуту, а им казалось утомительным заворачивать по дороге еще и на медицинский пункт, где бы им сделали необходимое вливание.

There lay the real danger; for the energy they devoted to fighting the disease made them all the more liable to it.

Именно здесь таилась подлинная опасность, так как сама борьба с чумой делала борцов особенно уязвимыми для заражения.

In short, they were gambling on their luck, and luck is not to be coerced.

В сущности, они ставили ставку на случай, а случай он и есть случай.

There was, however, one man in the town who seemed neither exhausted nor discouraged; indeed, the living image of contentment.

И все же в городе оставался один человек, который не выглядел ни усталым, ни унылым и скорее даже являл собой олицетворенный образ довольства.

It was Cottard.

И человеком этим был Коттар.

Though maintaining contact with Rieux and Rambert, he still kept rather aloof, whereas he deliberately cultivated Tarrou, seeing him as often as Tarrou's scanty leisure permitted. He had two reasons for this: one, that Tarrou knew all about his case, and the other, that he always gave him a cordial welcome and made him feel at ease.

Он по-прежнему держался в стороне, но отношений с людьми не порывал. Особенно он привязался к Тарру и при первой же возможности, когда тот бывал свободен от своих обязанностей, старался его повидать, потому что, с одной стороны, Тарру находился в курсе всех его дел и, с другой, потому что Тарру умел приветить комиссионера своей неистощимой сердечностью.

That was one of the remarkable things about Tarrou; no matter how much work he had put in, he was always a ready listener and an agreeable companion.

Пожалуй, это было чудо, и чудо не кончавшееся, но Тарру, несмотря на свой адов труд, был, как всегда, доброжелателен и внимателен к собеседнику.

Even when, some evenings, he seemed completely worn out, the next day brought him a new lease of energy.

Если даже иной раз к вечеру он буквально валился с ног от усталости, то утрами просыпался с новым запасом энергии.

"Tarrou's a fellow one can talk to," Cottard once told Rambert, "because he's really human.

"С ним, - уверял Коттар Рамбера, - можно говорить, потому что он настоящий человек.

He always understands."

Все всегда понимает".

This may explain why the entries in Tarrou's diary of this period tend to converge on Cottard's personality.

Вот почему в этот период в записных книжках Тарру все чаще и чаще возвращается к Коттару.

It is obvious that Tarrou was attempting to give a full-length picture of the man and noted all his reactions and reflections, whether as conveyed to him by Cottard or interpreted by himself.

Тарру пытался воспроизвести полную картину переживаний и размышлений Коттара в том виде, как Коттар ему их поведал, или так, как сам Тарру их воспринял.

Under the heading

Под заголовком

"Cottard and his Relations with the Plague," we find a series of notes covering several pages and, in the narrator's opinion, these are well worth summarizing here.

"Заметки о Коттаре и о чуме" эти описания заняли несколько страниц записной книжки, и рассказчик считает небесполезным привести их здесь в выдержках.

One of the entries gives Tarrou's general impression of Cottard at this time:

Свое общее мнение о Коттаре Тарру сформулировал так:

"He is blossoming out.

"Вот человек, который растет".

Expanding in geniality and good humor."

Впрочем, рос не столько он, сколько его бодрость духа.

For Cottard was anything but upset by the turn events were taking.

Он был даже доволен поворотом событий.

Sometimes in Tarrou's company he voiced his true feelings in remarks of this order:

Нередко он выражал перед Тарру свои заветные мысли в следующих словах:

"Getting worse every day, isn't it?

"Конечно, не все идет гладко.

Well, anyhow, everyone's in the same boat."

Но зато хоть все мы в одной яме сидим".

"Obviously," Tarrou comments, "he's in the same peril of death as everyone else, but that's just the point; he's in it with the others.

"Разумеется, - добавлял Тарру, - ему грозит та же опасность, что и другим, но, подчеркиваю, именно что и другом.

And then I'm pretty sure he doesn't seriously think he runs much personal risk.

И к тому же он вполне серьезно считает, что зараза его не возьмет.

He has got the idea into his head, apparently-and perhaps it's not so farfetched as it seems-that a man suffering from a dangerous ailment or grave anxiety is allergic to other ailments and anxieties. 'Have you noticed,' he asked me, 'that no one ever runs two diseases at once?

По-видимому, он, что называется, живет идеей, впрочем не такой уж глупой, что человек, больной какой-нибудь опасной болезнью или находящийся в состоянии глубокого страха, в силу этого защищен от других недугов или от страхов. "А вы заметили, - как-то сказал он, - что болезни вместе не уживаются?

Let's suppose you have an incurable disease like cancer or a galloping consumption-well, you'll never get plague or typhus; it's a physical impossibility.

Предположим, у вас серьезный или неизлечимый недуг, ну рак, что ли, или хорошенький туберкулез, так вот, вы никогда не подцепите чумы или тифа - это исключено.

In fact, one might go farther; have you ever heard of a man with cancer being killed in an auto smash?' This theory, for what it's worth, keeps Cottard cheerful.

Впрочем, можно пойти еще дальше: видели ли вы хоть раз в жизни, чтобы больной раком погибал в автомобильной катастрофе!" Ложная эта идея или верная, но она неизменно поддерживает в Коттаре бодрое расположение духа.

The thing he'd most detest is being cut off from others; he'd rather be one of a beleaguered crowd than a prisoner alone.

Единственное, чего он хочет, - это не отделяться от людей. Он предпочитает жить в осаде вместе со всеми, чем стать арестантом в единственном числе.

The plague has put an effective stop to police inquiries, sleuthings, warrants of arrest, and so forth.

Во время чумы не до секретных расследований, досье, тайных инструкций и неизбежных арестов.

Come to that, we have no police nowadays; no crimes past or present, no more criminal s-only condemned men hoping for the most capricious of pardons; and among these are the police themselves."

Собственно говоря, полиции больше не существует, нет старых или новых преступлений, нет виновных, а есть только осужденные на смерть, неизвестно почему ожидающие помилования, в том числе сами полицейские".

Thus Cottard (if we may trust Tarrou's diagnosis) had good grounds for viewing the symptoms of mental confusion and distress in those around him with an understanding and an indulgent satisfaction that might have found expression in the remark:

Таким образом, по словам Тарру, Коттар склонен смотреть на симптомы страха и растерянности, пример коих являли наши сограждане, с каким-то снисходительным пониманием и удовлетворением, которое можно бы выразить следующей формулой:

"Prate away, my friends-but I had it first!"

"Что ни говори, а я еще до вас все эти удовольствия имел".

"When I suggested to him," Tarrou continues, "that the surest way of not being cut off from others was having a clean conscience, he frowned. 'If that is so, everyone's always cut off from everyone else.' And a moment later he added: 'Say what you like, Tarrou, but let me tell you this: the one way of making people hang together is to give 'em a spell of plague.

"Напрасно я ему твердил, что единственный способ не отделяться от людей - это прежде всего иметь чистую совесть. Он злобно взглянул на меня и ответил: "Ну, знаете, если так, то люди всегда врозь": И добавил: "Говорите что хотите, но я вам вот что скажу: единственный способ объединить людей - это наслать на них чуму.

You've only got to look around you.' Of course I see his point, and I understand how congenial our present mode of life must be to him.

Да вы оглянитесь вокруг себя!" И, откровенно говоря, я прекрасно понимаю, что он имеет в виду и какой, должно быть, удобной кажется ему наша теперешняя жизнь.

How could he fail to recognize at every turn reactions that were his; the efforts everyone makes to keep on the right side of other people; the obligingness sometimes shown in helping someone who has lost his way, and the ill humor shown at other times; the way people flock to the luxury restaurants, their pleasure at being there and their reluctance to leave; the crowds lining up daily at the picture-houses, filling theaters and music halls and even dance halls, and flooding boisterously out into the squares and avenues; the shrinking from every contact and, notwithstanding, the craving for human warmth that urges people to one another, body to body, sex to sex?

Он на каждом шагу видит, что реакция других на события вполне совпадает с тем, что пережил он сам; так, каждому хочется, чтобы все были с ним заодно; отсюда любезность, с какой подчас объясняешь дорогу заблудившемуся прохожему, и неприязнь, какую проявляешь к нему в других случаях, и толпы, спешащие попасть в роскошные рестораны, и удовольствие сидеть и сидеть себе за столиком; беспорядочный наплыв публики в кино, бесконечные очереди за билетами, переполненные залы театров и даже дансингов. Одним словом, девятый вал во всех увеселительных заведениях; боязнь любых контактов и жажда человеческого тепла, толкающая людей друг к другу, локоть к локтю, один пол к другому.

Cottard has been through all that obviously-with one exception; we may rule out women in his case. With that mug of his! And I should say that when tempted to visit a brothel he refrains; it might give him a bad name and be held up against him one day.

Ясно, Коттар испытал все это раньше прочих. За исключением, пожалуй, женщин, потому что с таким лицом, как у него... Я подозреваю даже, что ему не раз приходила охота отправиться к девочкам, но он отказывал себе в этом удовольствии потому, что все это, мол, неблаговидно и может сослужить ему впоследствии плохую службу.

"In short, this epidemic has done him proud.

Короче, чума ему на руку.

Of a lonely man who hated loneliness it has made an accomplice.

Человека одинокого и в то же время тяготящегося своим одиночеством она превращает в сообщника.

Yes, 'accomplice' is the word that fits, and doesn't he relish his complicity!

Ибо он явный сообщник, сообщник, упивающийся своим положением.

He is happily at one with all around him, with their superstitions, their groundless panics, the susceptibilities of people whose nerves are always on the stretch; with their fixed idea of talking the least possible about plague and nevertheless talking of it all the time; with their abject terror at the slightest headache, now they know headache to be an early symptom of the disease; and, lastly, with their frayed, irritable sensibility that takes offense at trifling oversights and brings tears to their eyes over the loss of a trouser-button."

Он соучастник всего, что попадает в поле его зрения: суеверий, непозволительных страхов, болезненной уязвимости встревоженных душ, их маниакального нежелания говорить о чуме и тем не менее говорить только о ней, их почти панического ужаса и бледности при пустяковой мигрени, потому что всем уже известно, что чума начинается с головной боли, и, наконец, их повышенной чувствительности, раздражительной, переменчивой, истолковывающей забывчивость как кровную обиду, а потерю пуговицы от брюк чуть ли не как катастрофу".

Tarrou often went out with Cottard in the evening, and he describes how they would plunge together into the dark crowds filling the streets at nightfall; how they mingled, shoulder to shoulder, in the black-and-white moving mass lit here and there by the fitful gleam of a street-lamp; and how they let themselves be swept along with the human herd toward resorts of pleasure whose companionable warmth seemed a safeguard from the plague's cold breath.

Теперь Тарру часто случалось проводить вечера с Коттаром. Потом он записывал, как они вдвоем ныряли в толпу, обесцвеченную сумерками или мраком, зажатые чужими плечами, погружались в эту бело-черную массу, лишь кое-где прорезанную светом фонарей, и шли вслед за человеческим стадом к жгучим развлечениям, защищающим от могильного холода чумы.

What Cottard had some months previously been looking for in public places, luxury and the lavish life, the frenzied orgies he had dreamed of without being able to procure them-these were now the quest of a whole populace.

Те мечты, которые лелеял Коттар всего несколько месяцев назад и не мог их удовлетворить, то, чего он искал в общественных местах, а именно роскошь и широкую жизнь, возможность предаваться необузданным наслаждениям, - как раз к этому и стремился сейчас целый город.

Though prices soared inevitably, never had so much money been squandered, and while bare necessities were often lacking, never had so much been spent on superfluities.

И хотя теперь цены буквально на все неудержимо росли, у нас никогда еще так не швыряли деньгами, и, хотя большинству не хватало предметов первой необходимости, никто не жалел средств на различные ненужности и пустяки.

All the recreations of leisure, due though it now was to unemployment, multiplied a hundredfold.

Широко распространились азартные игры, на которые так падка праздность. Однако в нашем случае праздность была просто безработицей.

Sometimes Tarrou and Cottard would follow for some minutes one of those amorous couples who in the past would have tried to hide the passion drawing them to each other, but now, pressed closely to each other's side, paraded the streets among the crowd, with the trancelike self-absorption of great lovers, oblivious of the people around them.

Иной раз Тарру с Коттаром долго шагали за какой-нибудь парочкой, которая раньше пыталась бы скрыть свои чувства, а теперь и он и она упорно шли через весь город, тесно прижавшись друг к другу, не видя окружающей толпы, с чуточку маниакальной рассеянностью, свойственной великим страстям.

Cottard watched them gloatingly.

Коттар умилялся.

"Good work, my dears!" he'd exclaim. "Go to it!"

"Ну и штукари!" - говорил он.

Even his voice had changed, grown louder; as Tarrou wrote, he was "blossoming out" in the congenial atmosphere of mass excitement, fantastically large tips clinking on caf? tables, love-affairs shaping under his eyes.

Он повышал голос, весь расцветал среди этой всеобщей лихорадки, королевских чаевых, звенящих вокруг, и интрижек, завязывающихся на глазах у всех.

However, Tarrou seemed to detect little if any spitefulness in Cottard's attitude.

Между тем Тарру отмечал, что в поведении Коттара никакой особой злобности не чувствовалось.

His

Его

"I've been through the mill myself" had more pity than triumph in it.

"Я все это еще до них знал" - свидетельство скорее о несчастье, чем о торжестве.

"I suspect," Tarrou wrote, "that he's getting quite fond of these people shut up under their little patch of sky within their city walls.

"Думаю даже, - писал Тарру, - что он постепенно начинает любить этих людей, заточенных между небом и стенами их родного города.

For instance, he'd like to explain to them, if he had a chance, that it isn't so terrible as all that. 'You hear them saying,' he told me, ' "After the plague I'll do this or that." ... They're eating their hearts out instead of staying put.

К примеру, он бы охотно объяснил им, конечно если бы мог, что вовсе это не так уж страшно. "Нет, вы только их послушайте, - говорил он мне, - после чумы я, мол, то-то и то-то сделаю... Сидели бы спокойно, не отравляли бы себе жизнь.

And they don't even realize their privileges.

Своей выгоды не понимают.

Take my case: could I say "After my arrest I'll do this or that"?

Вот я, разве я говорил: "После ареста сделаю то-то и то-то"?

Arrest's a beginning, not an end.

Арест - это самое начало, а не конец.

Whereas plague.... Do you know what I think?

Зато чума... Хотите знать мое мнение?

They're fretting simply because they won't let themselves go.

Они несчастливы потому, что не умеют плыть по течению.

And I know what I'm talking about.'

Я-то знаю, что говорю".

"Yes, he knows what he's talking about," Tarrou added. "He has an insight into the anomalies in the lives of the people here who, though they have an instinctive craving for human contacts, can't bring themselves to yield to it, because of the mistrust that keeps them apart.

И в самой деле, он знает, - добавлял Тарру. - Он совершенно правильно оценивает противоречия, раздирающие наших оранцев, которые ощущают глубочайшую потребность в человеческом тепле, сближающем людей, и в то же самое время не могут довериться этому чувству из-за недоверия, отдаляющего их друг от друга.

For it's common knowledge that you can't trust your neighbor; he may pass the disease to you without your knowing it, and take advantage of a moment of inadvertence on your part to infect you.

Слишком нам хорошо известно, что не следует чересчур полагаться на соседа, который, того гляди, наградит вас чумой, воспользуется минутой вашей доверчивости и заразит вас.

When one has spent one's days, as Cottard has, seeing a possible police spy in everyone, even in persons he feels drawn to, it's easy to understand this reaction.

Если проводить время так, как проводил его Коттар, то есть видеть потенциальных осведомителей во всех тех людях, общества которых ты сам добивался, то можно понять это состояние.

One can have fellow-feelings toward people who are haunted by the idea that when they least expect it plague may lay its cold hand on their shoulders, and is, perhaps, about to do so at the very moment when one is congratulating oneself on being safe and sound.

Нельзя не сочувствовать людям, живущим мыслью, что чума не сегодня завтра положит руку тебе на плечо и что, может, как раз в эту самую минуту она готовится к прыжку, а ты вот радуешься, что пока еще цел и невредим.

So far as this is possible, he is at ease under a reign of terror.

В той мере, в какой это возможно, он чувствует себя вполне уютненько среди всеобщего ужаса.

But I suspect that, just because he has been through it before them, he can't wholly share with them the agony of this feeling of uncertainty that never leaves them.

Но так как все это он перечувствовал задолго до нас, думаю, он не способен в полной мере осознать вместе с нами всю жестокость этой неуверенности.

It comes to this: like all of us who have not yet died of plague he fully realizes that his freedom and his life may be snatched from him at any moment.

Короче, в обществе всех нас, пока еще не умерших от чумы, он прекрасно ощущает, что его свобода и жизнь ежедневно находятся накануне гибели.

But since he, personally, has learned what it is to live in a state of constant fear, he finds it normal that others should come to know this state.

Но коль скоро он сам прошел через это состояние ужаса, он считает вполне естественным, чтобы и другие тоже узнали его.

Or perhaps it should be put like this: fear seems to him more bearable under these conditions than it was when he had to bear its burden alone.

Или, точнее, если бы он был один в таком положении, переносить это состояние ужаса ему было бы куда мучительнее.

In this respect he's wrong, and this makes him harder to understand than other people.

Тут он, конечно, не прав, и понять его труднее, чем прочих.

Still, after all, that's why he is worth a greater effort to understand."

Но именно в этом пункте он больше, чем прочие, заслуживает труда быть понятым".

Tarrou's notes end with a story illustrating the curious state of mind arrived at no less by Cottard than by other dwellers in the plague-stricken town.

Записи Тарру оканчиваются рассказом, ярко иллюстрирующим это особое умонастроение, которое возникало одновременно и у Коттара, и у зачумленных.

The story re-creates as nearly as may be the curiously feverish atmosphere of this period, and that is why the narrator attaches importance to it.

Рассказ этот в какой-то мере воссоздает тяжкую атмосферу этого периода, и вот почему рассказчик считает его важным.

One evening Cottard and Tarrou went to the Municipal Opera House, where Gluck's Orpheus was being given.

Оба они отправились в городской оперный театр, где давали глюковского "Орфея".

Cottard had invited Tarrou.

Коттар пригласил с собой Тарру.

A touring operatic company had come to Oran in the spring for a series of performances.

Дело в том, что весной, перед самым началом эпидемии, в наш город приехала оперная труппа, рассчитывавшая дать несколько спектаклей.

Marooned there by the outbreak of plague and finding themselves in difficulties, the company and the management of the opera house had come to an agreement under which they were to give one performance a week until further notice.

Отрезанная чумой от мира, труппа, по согласованию с дирекцией нашей оперы, вынуждена была давать спектакль раз в неделю.

Thus for several months our theater had been resounding every Friday evening with the melodious laments of Orpheus and Eurydice's vain appeals.

Таким образом, в течение нескольких месяцев каждую пятницу наш городской театр оглашали мелодичные жалобы Орфея и бессильные призывы Эвридики.

None the less, the opera continued in high favor and played regularly to full houses.

Однако спектакль неизменно пользовался успехом у зрителей и давал полные сборы.

From their seats, the most expensive, Cottard and Tarrou could look down at the orchestra seats filled to capacity with the cream of Oran society.

Усевшись на самые дорогие места в бенуаре, Тарру с Коттаром могли сверху любоваться переполненным партером, где собрались наиболее элегантные наши сограждане.

It was interesting to see how careful they were, as they went to their places, to make an elegant entrance.

Входящие явно старались как можно эффектнее обставить свое появление.

While the musicians were discreetly tuning up, men in evening dress could be seen moving from one row to another, bowing gracefully to friends under the flood of light bathing the proscenium.

В ослепительном свете рампы, пока музыканты под сурдинку настраивали свои инструменты, четко вырисовывались силуэты, двигающиеся от ряда к ряду, грациозно раскланивающиеся со знакомыми.

In the soft hum of well-mannered conversation they regained the confidence denied them when they walked the dark streets of the town; evening dress was a sure charm against plague.

Под легкий гул светских разговоров мужчины разом обретали уверенность, какой им так не хватало всего час назад на темных улицах города. Чума отступала перед фраком.

Throughout the first act Orpheus lamented suavely his lost Eurydice, with women in Grecian tunics singing melodious comments on his plight, and love was hymned in alternating strophes.

Все первое действие Орфей легко, не форсируя голоса, жаловался на свой удел, несколько девиц в античных туниках изящными жестами комментировали его злосчастье, и любовь воспевалась в ариеттах.

The audience showed their appreciation in discreet applause.

Зал реагировал тепло, но сдержанно.

Only a few people noticed that in his song of the second act Orpheus introduced some tremolos not in the score and voiced an almost exaggerated emotion when begging the lord of the Underworld to be moved by his tears.

Вряд ли публика заметила, что в арию второго действия Орфей вводит не предусмотренное композитором тремоло и с чуть повышенным пафосом молит владыку Аида тронуться его слезами.

Some rather jerky movements he indulged in gave our conoisseurs of stagecraft an impression of clever, if slightly overdone, effects, intended to bring out the emotion of the words he sang.

Кое-какие чересчур судорожные жесты знатоки сочли данью стилизации, что, по их мнению, обогащало интерпретацию певца.

Not until the big duet between Orpheus and Eurydice in the third act-at the precise moment when Eurydice was slipping from her lover-did a flutter of surprise run through the house.

Только во время знаменитого дуэта Орфея с Эвридикой в третьем акте (когда Эвридика ускользает от своего возлюбленного) легкий трепет удивления прошел по залу.

And as though the singer had been waiting for this cue or, more likely, because the faint sounds that came to him from the orchestra seats confirmed what he was feeling, he chose this moment to stagger grotesquely to the footlights, his arms and legs splayed out under his antique robe, and fall down in the middle of the property sheepfold, always out of place, but now, in the eyes of the spectators, significantly, appallingly so.

И словно певец специально ждал этого тревожного шевеления в публике, или, вернее, невнятный рокот голосов, дошедший из партера до сцены, внезапно подтвердил то, что он смутно чувствовал, только выбрал этот момент, чтобы нелепейшим образом шагнуть к рампе, растопырив под своей античной туникой руки и ноги, и рухнуть среди пасторальных декораций, которые и всегда-то казались анахронизмом, но сейчас в глазах зрителей впервые стали по-настоящему зловеще анахроничными.

For at the same moment the orchestra stopped playing, the audience rose and began to leave the auditorium, slowly and silently at first, like worshippers leaving church when the service ends, or a death-chamber after a farewell visit to the dead, women lifting their skirts and moving with bowed heads, men steering the ladies by the elbow to prevent their brushing against the tip-up seats at the ends of the rows.

Ибо в то же самое время оркестр вдруг смолк, зрители партера, поднявшись с мест, стали медленно и молча выходить из зала, как выходят после мессы из церкви или из комнаты, где лежит покойник, к которому приходят отдать последний долг: дамы - подобрав юбки, опустив головы, а кавалеры - поддерживая своих спутниц за локоть, чтобы уберечь их от толчков откидных стульев.

But gradually their movements quickened, whispers rose to exclamations, and finally the crowd stampeded toward the exits, wedged together in the bottlenecks, and pouring out into the street in a confused mass, with shrill cries of dismay.

Но мало-помалу движение ускорилось, шепот перешел в крик, и толпа хлынула к запасным выходам. У дверей началась давка, послышались вопли.

Cottard and Tarrou, who had merely risen from their seats, gazed down at what was a dramatic picture of their life in those days: plague on the stage in the guise of a disarticulated mummer, and in the auditorium the toys of luxury, so futile now, forgotten fans and lace shawls derelict on the red plush seats.

Коттар и Тарру только поднялись и стояли теперь лицом к лицу с тем, что было одним из аспектов нашей теперешней жизни: чума на сцене в облике бившегося в судорогах лицедея, а в зале вся ненужная теперь роскошь в образе забытых вееров и кружевных косынок, цеплявшихся за алый бархат кресел.

During the first part of September Rambert had worked conscientiously at Rieux's side.

В течение первой недели сентября Рамбер всерьез впрягся в работу и помогал Риэ.

He had merely asked for a few hours' leave on the day he was due to meet Gonzales and the two youngsters again outside the boys' school.

Он только попросил доктора дать ему выходной в тот день, на который была назначена встреча у здания мужского лицея с Гонсалесом и братьями.

Gonzales kept the appointment, at noon, and while he and the journalist were talking, they saw the two boys coming toward them, laughing.

В полдень Г онсалес и журналист еще издали увидели братьев, чему-то на ходу смеявшихся.

They said they'd had no luck last time, but that was only to be expected.

Братья заявили, что в прошлый раз им ничего не удалось сделать, что, впрочем, не было неожиданным.

Anyhow, it wasn't their turn for guard duty this week.

Так или иначе, на этой неделе они не дежурят.

Rambert must have patience till next week; then they'd have another shot at it.

Придется подождать следующей. Тогда и начнем все сначала.

Rambert observed that "patience" certainly was needed in this business.

Рамбер сказал, что вот именно сначала.

Gonzales suggested they should all meet again on the following Monday, and this time Rambert had better move in to stay with Marcel and Louis.

Тут Гонсалес предложил встретиться в будущий понедельник. Но тогда уж Рамбера поселят у Марселя и Луи.

"We'll make a date, you and I.

"Мы с тобой только вдвоем встретимся.

If I don't turn up, go straight to their place.

Если я почему-либо не приду, топай прямо к ним.

I'll give you the address."

Сейчас тебе объяснят, куда идти".

But Marcel, or Louis, told him that the safest thing was to take his pal there right away, then he'd be sure of finding it.

Но Марсель, а может, Луи, сказал, что проще всего отвести сейчас же их приятеля к ним.

If he wasn't too particular, there was enough grub for the four of them.

Если Рамбер не слишком переборчивый, его там и накормят, еды хватит на четверых.

That way he'd get the hang of things.

А он таким образом войдет в курс дела.

Gonzales agreed it was a good idea, and the four of them set off toward the harbor.

Гонсалес подтвердил: мысль и в самом деле блестящая, и все четверо двинулись к порту.

Marcel and Louis lived on the outskirts of the dockyard, near the gate leading to the cliff road.

Марсель и Луи жили в самом конце Флотского квартала, возле ворот, выходивших на приморское шоссе.

It was a small Spanish house with gaily painted shutters and bare, dark rooms.

Домик у них был низенький, в испанском стиле, с толстыми стенами, с ярко раскрашенными деревянными ставнями, а в комнатах было пусто и прохладно.

The boys' mother, a wrinkled old Spanish woman with a smiling face, produced a dish of which the chief ingredient was rice.

Мать мальчиков, старуха испанка, с улыбчатым, сплошь морщинистым лицом, подала им вареный рис.

Gonzales showed surprise, as rice had been unprocurable for some time in the town.

Гонсалес удивился: в городе рис уже давно пропал.

"We fix it up at the gate," Marcel explained.

"У ворот всегда чего-нибудь добудешь", - пояснил Марсель.

Rambert ate and drank heartily, and Gonzales informed him he was "a damned good sort." Actually the journalist was thinking solely of the coming week.

Рамбер ел и пил. Гонсалес твердил, что это свой парень, а свой парень слушал и думал только о том, что ему придется торчать здесь еще целую неделю.

It turned out that he had a fortnight to wait, as the periods of guard duty were extended to two weeks, to reduce the number of shifts.

На самом же деле пришлось ждать не одну, а две недели, так как теперь сократили число караулов и стражники сменялись раз в полмесяца.

During that fortnight Rambert worked indefatigably, giving every ounce of himself, with his eyes shut, as it were, from dawn till night.

И в течение этих двух недель Рамбер работал не щадя сил, работал как заведенный, с зари до ночи, закрыв на все глаза.

He went to bed very late and always slept like a log.

Ложился он поздно и сразу забывался тяжелым сном.

This abrupt transition from a life of idleness to one of constant work had left him almost void of thoughts or energy.

Резкий переход от безделья к изнурительной работе почти лишал его сновидений и сил.

He talked little about his impending escape.

О своем скором освобождении он не распространялся.

Only one incident is worth noting: after a week he confessed to the doctor that for the first time he'd got really drunk.

Примечательный факт: к концу первой недели он признался доктору, что впервые за долгий срок прошлой ночью здорово напился.

It was the evening before; on leaving the bar he had an impression that his groin was swollen and he had pains in his armpits when he moved his arms.

Когда он вышел из бара, ему вдруг померещилось, будто железы у него в паху распухли и что-то под мышками мешает свободно двигать руками.

I'm in for it! he thought.

Он решил, что это чума.

And his only reaction-an absurd one, as he frankly admitted to Rieux-had been to start running to the upper town and when he reached a small square, from which if not the sea, a fairly big patch of open sky could be seen, to call to his wife with a great cry, over the walls of the town.

И единственной его реакцией - он сам согласился с Риэ, весьма безрассудной реакцией, - было то, что он бросился бежать к возвышенной части города, и там, стоя на маленькой площади, откуда и моря-то не было видно, разве что небо казалось пошире, он громко крикнул, призывая свою жену через стены зачумленного города.

On returning home and failing to discover any symptoms of plague on his body, he had felt far from proud of having given way like that.

Вернувшись домой и не обнаружив ни одного симптома заражения, он устыдился своего внезапного порыва.

Rieux, however, said he could well understand one's being moved to act thus.

Риэ сказал, что он отлично понимает такой поступок.

"Or, anyhow, one may easily feel inclined that way."

"Во всяком случае, - добавил доктор, - желание так поступить вполне объяснимо"

"Monsieur Othon was talking to me about you this morning," Rieux suddenly remarked, when Rambert was bidding him good night. "He asked me if I knew you, and I told him I did.

- Кстати, сегодня утром мсье Огон говорил со мной о вас, - вдруг добавил Риэ, когда Рамбер с ним прощался. - Спросил, знаю ли я вас.

Then he said: 'If he's a friend of yours advise him not to associate with smugglers.

"А раз знаете, - это он мне сказал, - так посоветуйте ему не болтаться среди контрабандистской братии.

It's bound to attract attention."

Его засекли".

"Meaning-what?"

- Что все это значит?

"It means you'd better hurry up."

- Значит, что вам следует поторопиться.

"Thanks." Rambert shook the doctor's hand.

- Спасибо, - сказал Рамбер, пожимая докторуруку.

In the doorway he suddenly swung round.

Уже стоя на пороге, он неожиданно обернулся.

Rieux noticed that, for the first time since the outbreak of plague, he was smiling.

Риэ отметил про себя, что впервые с начала эпидемии Рамбер улыбается.

"Then why don't you stop my going?

- А почему бы вам не помешать моему отъезду?

You could easily manage it."

У вас же есть такая возможность.

Rieux shook his head with his usual deliberateness. It was none of his business, he said. Rambert had elected for happiness, and he, Rieux, had no argument to put up against him.

Риэ характерным своим движением покачал головой и сказал, что это дело его, Рамбера, что он, Рамбер, выбрал счастье и что он, Риэ, в сущности, не имеет в своем распоряжении никаких веских аргументов против этого выбора.

Personally he felt incapable of deciding which was the right course and which the wrong in such a case as Rambert's.

В таких делах он чувствует себя не способным решать, что худо и что хорошо.

"If that's so, why tell me to hurry up?"

- Почему же в таком случае вы советуете мне поторопиться?

It was Rieux who now smiled.

Тут улыбнулся Риэ:

"Perhaps because I, too, would like to do my bit for happiness."

- Возможно потому, что и мне тоже хочется сделать что-нибудь для счастья.

Next day, though they were working together most of the time, neither referred to the subject.

На другой день они уже не возвращались к этой теме, хотя работали вместе.

On the following Sunday Rambert moved into the little Spanish house.

На следующей неделе Рамбер перебрался наконец в испанский домик.

He was given a bed in the living-room.

Ему устроили ложе в общей комнате.

As the brothers did not come home for meals and he'd been told to go out as little as possible, he was always alone but for occasional meetings with the boys' mother.

Так как мальчики не приходили домой обедать и так как Рамбера просили не выходить без крайней нужды, он целыми днями сидел один или болтал со старухой испанкой, матерью Марселя и Луи.

She was a dried-up little wisp of a woman, always dressed in black, busy as a bee, and she had a nut-brown, wrinkled face and immaculately white hair.

Эта худенькая старушка, вся в черном, со смуглым морщинистым лицом под белоснежными, до блеска промытыми седыми волосами, была на редкость деятельна и подвижна.

No great talker, she merely smiled genially when her eyes fell on Rambert.

Она обычно молчала, и, только когда она смотрела на Рамбера, в глазах ее расцветала улыбка.

On one of the few occasions when she spoke, it was to ask him if he wasn't afraid of infecting his wife with plague. He replied that there might be some risk of that, but only a very slight one; while if he stayed in the town, there was a fair chance of their never seeing each other again.

Иногда она спрашивала его, не боится ли он занести заразу жене, Рамбер отвечал, что имеется, конечно, некоторый риск, но он не так уж велик, а если ему оставаться в городе, они, чего доброго, вообще никогда не увидятся.

The old woman smiled. "Is she nice?"

- А она милая? - улыбаясь, спросила старуха.

"Very nice."

- Очень.

"Pretty?"

- Хорошенькая?

"I think so."

- По-моему, да.

"Ah," she nodded, "that explains it."

- Ага, значит, поэтому, - сказала старуха.

Rambert reflected.

Рамбер задумался.

No doubt that explained it, but it was impossible that that alone explained it.

Конечно, и поэтому, но невозможно же, чтобы только поэтому.

The old woman went to Mass every morning. "Don't you believe in God?" she asked him.

-Вы в Господа Бога не верите?- спросила старуха, она каждое утро аккуратно ходила к мессе.

On Rambert's admitting he did not, she said again that "that explained it."

Рамбер признался, что не верит, и старуха добавила, что и поэтому тоже.

"Yes," she added, "you're right. You must go back to her.

- Тогда вы правы, поезжайте к ней.

Or else-what would be left you?"

Иначе что же вам остается?

Rambert spent most of the day prowling round the room, gazing vaguely at the distempered walls, idly fingering the fans that were their only decoration, or counting the woolen balls on the tablecloth fringe.

Целыми днями Рамбер кружил среди голых стен, побеленных известкой. Трогал по дороге прибитые к стене веера или же считал помпоны на шерстяном коврике, покрывавшем стол.

In the evening the youngsters came home; they hadn't much to say, except that the time hadn't come yet.

Вечером возвращались мальчики. Разговорчивостью они не отличались, сообщали только, что еще не время.

After dinner Marcel played the guitar, and they drank an anise-flavored liqueur.

После обеда Марсель играл на гитаре и все пили анисовый ликер.

Rambert seemed lost in thought.

Казалось, Рамбер все время о чем-то думает.

On Wednesday Marcel announced:

В среду Марсель, вернувшись, сказал:

"It's for tomorrow night, at midnight. Be ready on time."

"Завтра в полночь, будь готов заранее".

Of the two men sharing the sentry post with them, he explained, one had got plague and the other, who had slept in the same room, was now under observation.

Один из двух постовых, дежуривших с ними, заболел чумой, а другого, который жил с заболевшим в одной комнате, взяли в карантин.

Thus for two or three days Marcel and Louis would be alone at the post.

Таким образом, дня два-три Марсель и Луи будут дежурить одни.

They'd fix up the final details in the course of the night, and he could count on them to see it through.

Нынче ночью они сделают последние приготовления. Видимо, завтра удобнее всего.

Rambert thanked them.

Рамбер поблагодарил.

"Pleased?" the old woman asked.

"Рады?" - спросила старушка.

He said yes, but his thoughts were elsewhere.

Он сказал, да, рад, но сам думал о другом.

The next day was very hot and muggy and a heat-mist veiled the sun.

На следующий день с тяжко нависавшего неба лился душный влажный зной.

The total of deaths had jumped up.

Сведения о чуме были неутешительны.

But the old Spanish woman lost nothing of her serenity.

Только одна старушка испанка не теряла ясности духа.

"There's so much wickedness in the world," she said. "So what can you expect?"

"Нагрешили мы, - говорила она. - Чего ж тут удивляться".

Like Marcel and Louis, Rambert was stripped to the waist.

Рамбер по примеру Марселя и Луи скинул рубашку.

But, even so, sweat was trickling down his chest and between his shoulder-blades.

Но это не помогало, между лопатками и по голой груди струйками стекал пот.

In the dim light of the shuttered room their torsos glowed like highly polished mahogany.

В полумраке комнаты с плотно закрытыми ставнями их обнаженные торсы казались коричневыми, словно отлакированными.

Rambert kept prowling round like a caged animal, without speaking.

Рамбер молча кружил по комнате.

Abruptly at four in the afternoon he announced that he was going out.

Вдруг в четыре часа пополудни он оделся и заявил, что уходит.

"Don't forget," Marcel said. "At midnight sharp. Everything's set."

- Только смотри - ровно в полночь, - сказал Марсель. - Все уже готово.

Rambert went to the doctor's apartment.

Рамбер направился к Риэ.

Rieux's mother told him he would find the doctor at the hospital in the upper town.

Мать доктора сообщила Рамберу, что тот в лазарете в верхнем городе.

As before, a crowd was circling in front of the entrance gates.

Перед лазаретом у караулки все по-прежнему топтались люди.

"Move on, there!" a police sergeant with bulging eyes bawled every few minutes.

"А ну, проходи", - твердил сержант с глазами навыкате.

And the crowd kept moving, but always in a circle.

Люди проходили, но, описав круг, возвращались обратно.

"No use hanging round here." The sergeant's coat was soaked in sweat.

"Нечего тут ждать!" - говорил сержант в пропотевшей от пота куртке.

They knew it was "no use," but they stayed on, despite the devastating heat.

Такого же мнения придерживалась и толпа, но все же не расходилась, несмотря на убийственный зной.

Rambert showed his pass to the sergeant, who told him to go to Tarrou's office.

Рамбер предъявил сержанту пропуск, и тот направил его в кабинет Тарру.

Its door opened on the courtyard.

В кабинет попадали прямо со двора.

He passed Father Paneloux, who was coming out of the office.

Рамбер столкнулся с отцом Панлю, который как раз выходил из кабинета.

Tarrou was sitting at a black wood desk, with his sleeves rolled up, mopping up with his handkerchief a trickle of sweat in the bend of his arm. The office, a small, white-painted room, smelt of drugs and damp cloth.

В тесной грязной комнатенке с побеленными стенами, пропахшей аптекой и волглым бельем, сидел за черным деревянным столом Тарру; он засучил рукава сорочки и вытирал скомканным носовым платком пот, стекавший в углубление на сгибе локтя.

"Still here?" asked Tarrou.

- Еще здесь? - удивился он.

"Yes.

-Да.

I'd like to have a word with Rieux."

Мне хотелось бы поговорить с Риэ.

"He's in the ward. Look here!

- Он в палате.

Don't you think you could fix up whatever you've come for without seeing him?"

Но если дело можно уладить без него, лучше его не трогать.

"Why?"

- Почему?

"He's overdoing it.

- Он еле на ногах держится.

I spare him as much as I can."

Я стараюсь избавить его от лишних хлопот.

Rambert gazed thoughtfully at Tarrou.

Рамбер взглянул на Тарру.

He'd grown thinner, his eyes and features were blurred with fatigue, his broad shoulders sagged.

Он тоже исхудал. В глазах, в чертах лица читалась усталость. Его широкие сильные плечи ссутулились.

There was a knock at the door. A male attendant, wearing a white mask, entered.

В дверь постучали, и вошел санитар в белой маске.

He laid a little sheaf of cards on Tarrou's desk and, his voice coming thickly through the cloth, said: "Six," then went out.

Он положил на письменный стол перед Тарру пачку карточек, сказал только "шесть" глухим из-за марлевой повязки голосом и удалился.

Tarrou looked at the journalist and showed him the cards, spreading them fanwise.

Тарру поднял глаза на журналиста и указал ему на карточки, которые веером держал в руке.

"Neat little gadgets, aren't they?

- Миленькие карточки, а?

Well, they're deaths.

Да нет, я шучу - это умершие.

Last night's deaths."

Умерли за ночь.

Frowning, he slipped the cards together.

Лоб его прорезала морщина. Он сложил карточки в пачку.

"The only thing that's left us is accountancy!"

- Единственное, что нам осталось, - это отчетность.

Taking his purchase on the table, Tarrou rose to his feet.

Тарру поднялся, оперся ладонями о край стола.

"You're off quite soon, I take it?"

- Скоро уезжаете?

"Tonight, at midnight."

- Сегодня в полночь.

Tarrou said he was glad to hear it, and Rambert had better look after himself for a bit.

Тарру сказал, что он сердечно этому рад и что Рамберу следует быть поосторожнее.

"Did you say that-sincerely?"

- Вы это искренне?

Tarrou shrugged his shoulders.

Тарру пожал плечами:

"At my age one's got to be sincere.

- В мои годы хочешь не хочешь приходится быть искренним.

Lying's too much effort."

Лгать слишком утомительно.

"Excuse me, Tarrou," the journalist said, "but I'd greatly like to see the doctor."

- Тарру, - произнес журналист, - мне хотелось бы повидаться с доктором. Простите меня, пожалуйста.

"I know.

- Знаю, знаю.

He's more human than I.

Он человечнее меня.

All right, come along."

Ну пойдем.

"It's not that." Rambert stumbled over his words and broke off.

- Да нет, не поэтому, - с трудом сказал Рамбер. И замолчал.

Tarrou stared at him; then, unexpectedly, his face broke into a smile.

Тарру посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

They walked down a narrow passage; the walls were painted pale green, and the light was glaucous, like that in an aquarium.

Они прошли узеньким коридорчиком, стены которого были выкрашены в светло-зеленый цвет, и поэтому казалось, будто они идут по дну аквариума.

Before they reached the glazed double door at the end of the passage, behind which shadowy forms could be seen moving, Tarrou took Rambert into a small room, all the wall space of which was occupied by cupboards.

У двойных застекленных дверей, за которыми нелепо суетились какие-то тени, Тарру повернул и ввел Рамбера в крохотную комнату, сплошь в стенных шкафах.

Opening one of these, he took from a sterilizer two masks of cottonwool enclosed in muslin, handed one to Rambert, and told him to put it on.

Он открыл шкаф, вынул из стерилизатора две гигроскопические маски, протянул одну Рамберу и посоветовал ее надеть.

The journalist asked if it was really any use. Tarrou said no, but it inspired confidence in others.

Журналист спросил, предохраняет ли маска хоть от чего-нибудь, и Тарру ответил: нет, зато действует на других успокоительно.

They opened the glazed door.

Они открыли стеклянную дверь.

It led into a very large room, all the windows of which were shut, in spite of the great heat.

И попали в огромную палату, где, несмотря на жару, все окна были наглухо закрыты.

Electric fans buzzed near the ceiling, churning up the stagnant, overheated air above two long rows of gray beds.

На стенах под самым потолком жужжали вентиляторы, и их скошенные лопасти месили горячий жирный воздух, гоня его над стоявшими в два ряда серыми койками.

Groans shrill or stifled rose on all sides, blending in a monotonous dirgelike refrain.

Из всех углов шли приглушенные стоны, иногда прерываемые пронзительным вскриком, и все эти звуки сливались в одну нескончаемую однообразную жалобу.

Men in white moved slowly from bed to bed under the garish light flooding in from high, barred windows.

Люди в белых халатах медленно двигались по палате под ярким до резкости светом, лившимся в высокие окна, забранные решеткой.

The appalling heat in the ward made Rambert ill at ease, and he had difficulty in recognizing Rieux, who was bending over a groaning form.

Рамберу стало не по себе в этой душной до одури палате, и он с трудом узнал Риэ, который склонился над распластавшейся на постели и стонущей фигурой.

The doctor was lancing the patient's groin, while two nurses, one on each side, held his legs apart.

Доктор вскрывал бубоны в паху больного, а две санитарки, стоя по бокам койки, держали того в позе человека, подвергающегося четвертованию.

Presently Rieux straightened up, dropped his instruments into a tray that an attendant held out to him, and remained without moving for some moments, gazing down at the man, whose wound was now being dressed.

Выпрямившись, Риэ бросил инструменты на поднос, который подставил фельдшер, с минуту постоял не шевелясь и глядя на больного, которому делали перевязку.

"Any news?" he asked Tarrou, who had come beside him.

- Что новенького? - спросил он подошедшего к нему Тарру.

"Paneloux is prepared to replace Rambert at the quarantine station.

- Панлю согласился замещать Рамбера в карантине.

He has put in a lot of useful work already.

Он уже многое сделал.

All that remains is to reorganize group number three, now that Rambert's going."

Теперь надо только организовать третью дружину, инспекционную, раз Рамбер уезжает.

Rieux nodded.

Риэ молча кивнул.

"Castel has his first lot of serum ready now," Tarrou continued.

- Кастель уже приготовил первые препараты.

"He's in favor of its being tried at once."

Предлагает испытать.

"Good," Rieux said. "That's good news."

- Ото, вот это славно! - сказал Риэ.

"And Rambert's come."

- И наконец, здесь Рамбер.

Rieux looked around.

Риэ обернулся.

His eyes narrowed above the mask when he saw the journalist.

Разглядывая журналиста, он прищурил глаза, не закрытые маской.

"Why have you come?" he asked. "Surely you should be elsewhere?"

- А вы почему здесь? - спросил он. - Вам полагается быть далеко отсюда.

Tarrou explained that it was fixed for midnight, to which Rambert added:

Тарру сказал, что нынче вечером Рамбер будет далеко, а сам Рамбер добавил:

"That's the idea, anyhow."

"Теоретически".

Whenever any of them spoke through the mask, the muslin bulged and grew moist over the lips.

Всякий раз при разговоре маска пучилась, промокала у рта.

This gave a sort of unreality to the conversation; it was like a colloquy of statues.

Разговор поэтому получался какой-то нереальный, как диалог статуй.

"I'd like to have a word with you," Rambert said.

- Мне хотелось бы поговорить с вами, - сказал Рамбер.

"Right. I'm just going.

- Если угодно, давайте вместе выйдем.

Wait for me in Tarrou's office."

Подождите меня в комнате у Тарру.

A minute or so later Rambert and Rieux were sitting at the back of the doctor's car.

Через несколько минут Рамбер и Риэ уже сидели на заднем сиденье докторского автомобиля.

Tarrou, who was at the wheel, looked round as he let in the gear. "Gas is running out," he said. "We'll have to foot-slog it tomorrow."

Вел машину Тарру. - Бензин кончается, - сказал он, включая скорость. - Завтра придется топать на своих двоих.

"Doctor," Rambert said, "I'm not going. I want to stay with you."

- Доктор, - проговорил Рамбер, - я не еду, я хочу остаться здесь, с вами.

Tarrou made no movement; he went on driving.

Тарру даже не шелохнулся. Он по-прежнему вел машину.

Rieux seemed unable to shake off his fatigue.

А Риэ, казалось, уже был не в силах вынырнуть из недр усталости.

"And what about her?" His voice was hardly audible.

- А как же она? - глухо спросил он.

Rambert said he'd thought it over very carefully, and his views hadn't changed, but if he went away, he would feel ashamed of himself, and that would embarrass his relations with the woman he loved.

Рамбер ответил, что он еще и еще думал, что он по-прежнему верит в то, во что верил, но, если он уедет, ему будет стыдно. Ну, короче, это помешает ему любить ту, которую он оставил.

Showing more animation, Rieux told him that was sheer nonsense; there was nothing shameful in preferring happiness.

Но тут Риэ вдруг выпрямился и твердо сказал, что это глупо и что ничуть не стыдно отдать предпочтение счастью.

"Certainly," Rambert replied. "But it may be shameful to be happy by oneself."

- Верно, - согласился Рамбер. - Но все-таки стыдно быть счастливым одному.

Tarrou, who had not spoken so far, now remarked, without turning his head, that if Rambert wished to take a share in other people's unhappiness, he'd have no time left for happiness.

Молчавший до этого Тарру сказал, не поворачивая головы, что, если Рамберу угодно разделять людское горе, ему никогда не урвать свободной минуть! для счастья.

So the choice had to be made.

Надо выбирать что-нибудь одно.

"That's not it," Rambert rejoined. "Until now I always felt a stranger in this town, and that I'd no concern with you people.

- Тут другое, - проговорил Рамбер. - Я раньше считал, что чужой в этом городе и что мне здесь у вас нечего делать.

But now that I've seen what I have seen, I know that I belong here whether I want it or not.

Но теперь, когда я видел то, что видел, я чувствую, что я тоже здешний, хочу я того или нет.

This business is everybody's business."

Эта история касается равно всех нас.

When there was no reply from either of the others, Rambert seemed to grow annoyed.

Никто ему не ответил, и Рамбер нетерпеливо шевельнулся.

"But you know that as well as I do, damn it!

- И вы ведь сами это отлично знаете!

Or else what are you up to in that hospital of yours?

Иначе что бы вы делали в вашем лазарете?

Have you made a definite choice and turned down happiness?"

Или вы тоже сделали выбор и отказались от счастья?

Rieux and Tarrou still said nothing, and the silence lasted until they were at the doctor's home.

Ни Тарру, ни Риэ не ответили на этот вопрос. Молчание затянулось и длилось почти до самого дома Риэ.

Then Rambert repeated his last question in a yet more emphatic tone.

И тут Рамбер снова повторил свой вопрос, но уже более настойчиво.

Only then Rieux turned toward him, raising himself with an effort from the cushion.

И опять только один Риэ повернулся к нему. Чувствовалось, что даже этот жест дался ему с трудом.

"Forgive me, Rambert, only-well, I simply don't know.

- Простите меня, Рамбер, - проговорил он, - но я сам не знаю.

But stay with us if you want to."

Оставайтесь с нами, раз вы хотите.

A swerve of the car made him break off.

Он замолчал, так как машина резко свернула в сторону.

Then, looking straight in front of him, he said:

Потом снова заговорил, глядя в ветровое стекло.

"For nothing in the world is it worth turning one's back on what one loves.

- Разве есть на свете хоть что-нибудь, ради чего можно отказаться от того, что любишь?

Yet that is what I'm doing, though why I do not know."

Однако я тоже отказался, сам не знаю почему.

He sank back on the cushion.

Он снова откинулся на спинку сиденья.

"That's how it is," he added wearily, "and there's nothing to be done about it. So let's recognize the fact and draw the conclusions."

- Просто я констатирую факт, вот и все, - устало произнес он. - Примем это к сведению и сделаем выводы.

"What conclusions?"

- Какие выводы? - спросил Рамбер.

"Ah," Rieux said, "a man can't cure and know at the same time. So let's cure as quickly as we can.

- Эх, нельзя одновременно лечить и знать, -ответил Риэ. - Поэтому будем стараться излечивать как можно скорее.

That's the more urgent job."

Это самое неотложное.

At midnight Tarrou and Rieux were giving Rambert the map of the district he was to keep under surveillance. Tarrou glanced at his watch.

В полночь Тарру и Риэ вручили Рамберу план квартала, который ему предстояло инспектировать, и вдруг Tapру поглядел на часы.

Looking up, he met Rambert's gaze.

Подняв голову, он встретил взгляд Рамбера.

"Have you let them know?" he asked.

- Вы предупредили?

The journalist looked away.

Журналист отвел глаза.

"I'd sent them a note"-he spoke with an effort-"before coming to see you."

- Послал записку, - с трудом проговорил он, - еще прежде, чем прийти сюда, к вам.

Toward the close of October Castel's anti-plague serum was tried for the first time.

Сыворотку Кастеля испробовали только в конце октября.

Practically speaking, it was Rieux's last card.

Практически эта сыворотка была последней надеждой Риэ.

If it failed, the doctor was convinced the whole town would be at the mercy of the epidemic, which would either continue its ravages for an unpredictable period or perhaps die out abruptly of its own accord.

Доктор был твердо убежден, что в случае новой неудачи город окончательно попадет под власть капризов чумы независимо от того, будет ли хозяйничать эпидемия еще долгие месяцы или вдруг ни с того ни с сего пойдет на убыль.

The day before Castel called on Rieux, M. Othon's son had fallen ill and all the family had to go into quarantine.

Накануне того дня, когда Кастель зашел к Риэ, заболел сын мсье Огона, и всю семью полагалось отправить в карантин.

Thus the mother, who had only recently come out of it, found herself isolated once again.

Мать, сама только что вышедшая из карантина, вынуждена была возвратиться туда снова.

In deference to the official regulations the magistrate had promptly sent for Dr. Rieux the moment he saw symptoms of the disease in his little boy.

Свято чтя приказы властей, следователь вызвал доктора Риэ, как только обнаружил на теле ребенка первые пометы болезни.

Mother and father were standing at the bedside when Rieux entered the room.

Когда Риэ явился, родители стояли у изножья постели. Девочку удалили из дома.

The boy was in the phase of extreme prostration and submitted without a whimper to the doctor's examination.

Мальчик находился в первой стадии болезни, характеризующейся полным упадком сил, и покорно дал себя осмотреть.

When Rieux raised his eyes he saw the magistrate's gaze intent on him, and, behind, the mother's pale face. She was holding a handkerchief to her mouth, and her big, dilated eyes followed each of the doctor's movements.

Когда доктор поднял голову, он встретил взгляд отца, увидел бледное лицо матери, стоявшей чуть поодаль; прижимая к губам носовой платок, она широко открытыми глазами следила за манипуляциями врача.

"He has it, I suppose?" the magistrate asked in a toneless voice.

- То самое, не так ли? - холодно спросил следователь.

"Yes." Rieux gazed down at the child again.

- Да, - ответил Риэ, снова посмотрев на ребенка.

The mother's eyes widened yet more, but she still said nothing.

Глаза матери расширились от ужаса, но она ничего не сказала.

M. Othon, too, kept silent for a while before saying in an even lower tone:

Следователь тоже молчал, потом вполголоса произнес:

"Well, Doctor, we must do as we are told to do."

- Что ж, доктор, мы обязаны сделать то, что предписывается в таких случаях.

Rieux avoided looking at Mme. Othon, who was still holding her handkerchief to her mouth.

Риэ старался не смотреть на мать, которая по-прежнему стояла поодаль, зажимая рот платком.

"It needn't take long," he said rather awkwardly, "if you'll let me use your phone."

- Если я сейчас позвоню, все сделают быстро, -нерешительно проговорил он.

The magistrate said he would take him to the telephone.

Мсье Отон вызвался проводить его к телефону.

But before going, the doctor turned toward Mme. Othon.

Но доктор повернулся к его жене:

"I regret very much indeed, but I'm afraid you'll have to get your things ready.

- Я очень огорчен. Вам придется собрать кое-какие вещи.

You know how it is."

Ведь вы знаете, как все это делается.

Mme. Othon seemed disconcerted.

Мадам Отон в каком-то оцепенении выслушала его.

She was staring at the floor.

Глаз она не подняла.

Then, "I understand," she murmured, slowly nodding her head. "I'll set about it at once."

- Да, знаю, - сказала она, кивнув головой. - Сейчас соберу.

Before leaving, Rieux on a sudden impulse asked the Othons if there wasn't anything they'd like him to do for them.

Прежде чем уйти от них, Риэ, не удержавшись, спросил, не нужно ли им чего-нибудь.

The mother gazed at him in silence.

Мать по-прежнему молча смотрела на него.

And now the magistrate averted his eyes.

Но на сей раз отвел глаза следователь.

"No," he said, then swallowed hard. "But-save my son."

- Нет, спасибо, - сказал он, с трудом проглотив слюну, - только спасите моего ребенка.

In the early days a mere formality, quarantine had now been reorganized by Rieux and Rambert on very strict lines.

Вначале карантин был простой формальностью, но, когда за дело взялись Риэ с Рамбером, все правила изоляции стали соблюдаться неукоснительно.

In particular they insisted on having members of the family of a patient kept apart.

В частности, они потребовали, чтобы члены семьи больного помещались непременно раздельно.

If, unawares, one of them had been infected, the risks of an extension of the infection must not be multiplied.

Если один из них уже заразился, сам того не подозревая, то не следует увеличивать риск.

Rieux explained this to the magistrate, who signified his approval of the procedure.

Риэ изложил эти соображения следователю, который признал их весьма разумными.

Nevertheless, he and his wife exchanged a glance that made it clear to Rieux how keenly they both felt the separation thus imposed on them.

Однако они с женой переглянулись, и, поймав их взгляд, доктор понял, как убиты оба предстоящей разлукой.

Mme. Othon and her little girl could be given rooms in the quarantine hospital under Rambert's charge.

Мадам Отон с дочкой решено было устроить в отеле, отведенном под карантин, которым руководил Рамбер.

For the magistrate, however, no accommodation was available except in an isolation camp the authorities were now installing in the municipal stadium, using tents supplied by the highway department.

Но мест там было в обрез, и на долю следователя остался только так называемый лагерь для изолируемых, этот лагерь устроила на городском стадионе префектура, взяв заимообразно для этой цели палатки у дорожного ведомства.

When Rieux apologized for the poor accommodation, M. Othon replied that there was one rule for all alike, and it was only proper to abide by it.

Риэ извинился за несовершенство лагеря, но мсье Отон сказал, что правила существуют для всех, и вполне справедливо, что все им подчиняются.

The boy was taken to the auxiliary hospital and put in a ward of ten beds which had formerly been a classroom.

А мальчика перевезли во вспомогательный лазарет, который устроили в бывшей классной комнате, поставив десять коек.

After some twenty hours Rieux became convinced that the case was hopeless.

После двадцатичасовой борьбы Риэ понял, что случай безнадежен.

The infection was steadily spreading, and the boy's body was putting up no resistance.

Маленькое тельце без сопротивления отдалось во власть пожиравших его микробов.

Tiny, half-formed, but acutely painful buboes were clogging the joints of the child's puny limbs.

На хрупких суставах набухли совсем небольшие, но болезненные бубоны, сковывавшие движения.

Obviously it was a losing fight.

Мальчик был заранее побежден недугом.

Under the circumstances Rieux had no qualms about testing Castel's serum on the boy.

Вот почему Риэ решил испробовать на нем сыворотку Кастеля.

That night, after dinner, they performed the inoculation, a lengthy process, without getting the slightest reaction.

В тот же день под вечер они сделали ему капельное вливание. Но ребенок даже не реагировал.

At daybreak on the following day they gathered round the bed to observe the effects of this test inoculation on which so much hung.

А на заре следующего дня все собрались у постели ребенка, чтобы проверить результаты решающего опыта.

The child had come out of his extreme prostration and was tossing about convulsively on the bed.

Выйдя из состояния первоначального оцепенения, мальчик судорожно ворочался под одеялом.

From four in the morning Dr. Castel and Tarrou had been keeping watch and noting, stage by stage, the progress and remissions of the malady.

С четырех часов утра доктор Кастель и Тарру не отходили от его постели, ежеминутно следя за усилением или ослаблением болезни.

Tarrou's bulky form was slightly drooping at the head of the bed, while at its foot, with Rieux standing beside him, Castel was seated, reading, with every appearance of calm, an old leather-bound book.

Тарру стоял в головах, чуть нагнув над посте лью свой могучий торс. Риэ тоже стоял, но в изножье, а рядом сидел Кастель и с видом полнейшего спокойствия читал какой-то старый медицинский труд.

One by one, as the light increased in the former classroom, the others arrived.

Но когда начало светать, в бывшем школьном классе постепенно собрались и другие.

Paneloux, the first to come, leaned against the wall on the opposite side of the bed to Tarrou.

Первым пришел Панлю, он встал напротив Тарру и прислонился к стене.

His face was drawn with grief, and the accumulated weariness of many weeks, during which he had never spared himself, had deeply seamed his somewhat prominent forehead.

На лице его застыло страдальческое выражение, а многодневная усталость, связанная с постоянной угрозой заражения, прочертила морщины на его багровом лбу.

Grand came next.

Пришел и Жозеф Гран.

It was seven o'clock, and he apologized for being out of breath; he could only stay a moment, but wanted to know if any definite results had been observed.

Было уже семь часов, и Гран попросил извинения, что еще не отдышался. Он только на минутку, просто забежал узнать, нет ли каких новостей.

Without speaking, Rieux pointed to the child. His eyes shut, his teeth clenched, his features frozen in an agonized grimace, he was rolling his head from side to side on the bolster.

Риэ молча указал ему на ребенка, который, зажмурив веки, сжав зубы, насколько позволяли ему силенки, неподвижно лежал с искаженным болью лицом и только все перекатывал голову справа налево по валику подушки без наволочки.

When there was just light enough to make out the half-obliterated figures of an equation chalked on a black-board that still hung on the wall at the far end of the room, Rambert entered.

А когда уже стало совсем светло и на черной классной доске, которую так и не удосужились снять, можно было различить нестертые столбики уравнения, явился Рамбер.

Posting himself at the foot of the next bed, he took a package of cigarettes from his pocket.

Он прислонился к стене в изножье соседней койки и вытащил было из кармана пачку сигарет.

But after his first glance at the child's face he put it back.

Но, посмотрев на мальчика, сунул ее обратно.

From his chair Castel looked at Rieux over his spectacles.

Кастель, не вставая с места, бросил поверх очков взгляд на Риэ.

"Any news of his father?"

- Об отце что-нибудь известно?

"No," said Rieux. "He's in the isolation camp."

- Нет, - ответил Риэ, - он в карантине, в лагере.

The doctor's hands were gripping the rail of the bed, his eyes fixed on the small tortured body.

Доктор изо всех сил сжал перекладину кровати, на которой стонал мальчик.

Suddenly it stiffened, and seemed to give a little at the waist, as slowly the arms and legs spread out X-wise.

Он не спускал глаз с больного ребенка, который внезапно весь напрягся и, снова сжав зубки, как-то странно прогнулся в талии и медленно раскинул руки и ноги.

From the body, naked under an army blanket, rose a smell of damp wool and stale sweat. The boy had gritted his teeth again.

От маленького голенького тела, прикрытого грубым солдатским одеялом, шел острый запах пота и взмокшей шерсти.

Then very gradually he relaxed, bringing his arms and legs back toward the center of the bed, still without speaking or opening his eyes, and his breathing seemed to quicken.

Мало-помалу тело мальчика обмякло, он свел руки и ноги и, по-прежнему ничего не видевший, ничего не говоривший, как будто задышал быстрее.

Rieux looked at Tarrou, who hastily lowered his eyes.

Риэ поймал взгляд Тарру, но тот сразу же отвел глаза.

They had already seen children die-for many months now death had shown no favoritism-but they had never yet watched a child's agony minute by minute, as they had now been doing since daybreak.

Они уже не раз видели смерть детей, коль скоро ужас, бушевавший в городе в течение нескольких месяцев, не выбирал своих жертв, но впервые им пришлось наблюдать мучения ребенка минута за минутой, как нынче утром.

Needless to say, the pain inflicted on these innocent victims had always seemed to them to be what in fact it was: an abominable thing.

И разумеется, недуг, поражавший невинные создания, они воспринимали именно так, как оно и было на самом деле, - как нечто постыдное.

But hitherto they had felt its abomination in, so to speak, an abstract way; they had never had to witness over so long a period the deaththroes of an innocent child.

Но до сих пор стыд этот был в какой-то мере отвлеченный, потому что еще ни разу не следили они так долго за агонией невинного младенца, не смотрели ей прямо в лицо.

And just then the boy had a sudden spasm, as if something had bitten him in the stomach, and uttered a long, shrill wail.

Но тут мальчик, словно его укусили в живот, снова скорчился, тоненько пискнув.

For moments that seemed endless he stayed in a queer, contorted position, his body racked by convulsive tremors; it was as if his frail frame were bending before the fierce breath of the plague, breaking under the reiterated gusts of fever.

Так он, скорчившись, пролежал несколько долгих секунд, его била дрожь, его сотрясали конвульсии, как будто маленький хрупкий костяк гнулся под яростным шквалом чумы, трещал под налетающими порывами лихорадки.

Then the storm-wind passed, there came a lull, and he relaxed a little; the fever seemed to recede, leaving him gasping for breath on a dank, pestilential shore, lost in a languor that already looked like death.

Когда шквал прошел, тело его чуть обмякло, казалось, лихорадка отступилась и бросила его, задыхающегося на этом влажном от пота, зараженном микробами одре, где даже эта короткая передышка уже походила на смерть.

When for the third time the fiery wave broke on him, lifting him a little, the child curled himself up and shrank away to the edge of the bed, as if in terror of the flames advancing on him, licking his limbs. A moment later, after tossing his head wildly to and fro, he flung off the blanket.

Когда в третий раз его накрыла жгучая волна, приподняла с постели, мальчик скрючился, забился в уголок, напуганный сжигавшим его жаром, и яростно затряс головой, отбрасывая одеяло.

From between the inflamed eyelids big tears welled up and trickled down the sunken, leaden-hued cheeks. When the spasm had passed, utterly exhausted, tensing his thin legs and arms, on which, within forty-eight hours, the flesh had wasted to the bone, the child lay flat, racked on the tumbled bed, in a grotesque parody of crucifixion.

Крупные слезы брызнули из-под его воспаленных век, поползли по свинцовому личику, а когда приступ кончился, он, обессилев, развел костлявые ножонки и ручки, которые за двое суток превратились в палочки, обтянутые кожей, и улегся в нелепой позе распятого.

Bending, Tarrou gently stroked with his big paw the small face stained with tears and sweat.

Тарру нагнулся и отер своей тяжелой ладонью пот и слезы с маленького личика.

Castel had closed his book a few moments before, and his eyes were now fixed on the child.

Кастель захлопнул книгу и с минуту смотрел на больного.

He began to speak, but had to give a cough before continuing, because his voice rang out so harshly.

Он заговорил было, но в середине фразы ему пришлось откашляться, так как голос сорвался и прозвучал неестественно.

"There wasn't any remission this morning, was there, Rieux?"

- Утренней ремиссии не было, Риэ?

Rieux shook his head, adding, however, that the child was putting up more resistance than one would have expected.

Риэ сказал, что не было, однако ребенок сопротивляется болезни много дольше обычного.

Paneloux, who was slumped against the wall, said in a low voice:

Панлю, устало привалившийся к стене, произнес глухим голосом:

"So if he is to die, he will have suffered longer."

- Если ему суждено умереть, он будет страдать много дольше обычного. Доктор резко повернулся к нему, открыл было рот, но заставил себя промолчать, что, видимо, стоило ему немалого труда, и снова устремил взгляд на мальчика.

Light was increasing in the ward.

По палате все шире разливался дневной свет.

The occupants of the other nine beds were tossing about and groaning, but in tones that seemed deliberately subdued.

Стоны, которые шли с пяти соседних коек, где беспокойно ворочались человеческие фигуры, свидетельствовали о какой-то сознательной сдержанности.

Only one, at the far end of the ward, was screaming, or rather uttering little exclamations at regular intervals, which seemed to convey surprise more than pain.

Только из дальнего угла несся крик, который через равные промежутки сменялся короткими охами, в них было больше удивления, чем страдания.

Indeed, one had the impression that even for the sufferers the frantic terror of the early phase had passed, and there was a sort of mournful resignation in their present attitude toward the disease.

Казалось даже, сами больные уже притерпелись и не испытывают страха, как в начале эпидемии. В их теперешнем отношении к болезни чувствовалось что-то вроде ее приятия.

Only the child went on fighting with all his little might.

Один только ребенок бился с недугом изо всех своих сил.

Now and then Rieux took his pulse-less because this served any purpose than as an escape from his utter helplessness-and when he closed his eyes, he seemed to feel its tumult mingling with the fever of his own blood.

Риэ время от времени щупал ему пульс, впрочем без особой надобности, а скорее чтобы выйти из состояния одолевавшего его цепенящего бессилия, и когда он закрывал глаза, то чувствовал, как ему самому передается чужой трепет, стучит в его жилах вместе с собственной его кровью.

And then, at one with the tortured child, he struggled to sustain him with all the remaining strength of his own body.

В такие мгновения он как бы отождествлял себя с истязуемым болезнью ребенком и старался поддержать его всеми своими еще не сдавшими силами.

But, linked for a few moments, the rhythms of their heartbeats soon fell apart, the child escaped him, and again he knew his impotence.

Но проходила минута - и два этих сердца бились уже не в унисон, ребенок ускользал от Риэ, и усилия врача рушились в пустоту.

Then he released the small, thin wrist and moved back to his place.

Тогда он отпускал тоненькое запястье и отходил на место.

The light on the whitewashed walls was changing from pink to yellow.

Розоватый свет, падавший из окон на стены, выбеленные известкой, постепенно принимал желтый оттенок.

The first waves of another day of heat were beating on the windows.

Там, за оконными стеклами, уже потрескивало знойное утро.

They hardly heard Grand saying he would come back as he turned to go.

Вряд ли они, собравшиеся у постели, слышали, как ушел Гран, пообещав заглянуть еще.

All were waiting.

Они ждали.

The child, his eyes still closed, seemed to grow a little calmer.

Ребенок, лежавший с закрытыми глазами, казалось, стал чуть поспокойнее.

His clawlike fingers were feebly plucking at the sides of the bed.

Пальцы его, похожие на коготки птицы, осторожно перебирали край койки.

Then they rose, scratched at the blanket over his knees, and suddenly he doubled up his limbs, bringing his thighs above his stomach, and remained quite still.

Потом они всползли кверху, поцарапали одеяло на уровне колен, и внезапно мальчик скрючил ноги, подтянул их к животу и застыл в неподвижности.

For the first time he opened his eyes and gazed at Rieux, who was standing immediately in front of him.

Тут он впервые открыл глаза и посмотрел прямо на Риэ, стоявшего рядом.

In the small face, rigid as a mask of grayish clay, slowly the lips parted and from them rose a long, incessant scream, hardly varying with his respiration, and filling the ward with a fierce, indignant protest, so little childish that it seemed like a collective voice issuing from all the sufferers there.

На лицо его, изглоданное болезнью, как бы легла маска из серой глины, рот приоткрылся, и почти сразу же с туб сорвался крик, один-единственный, протяжный, чуть замиравший во время вздохов и заполнивший всю палату монотонной надтреснутой жалобой, протестом до того нечеловеческим, что, казалось, исходит он ото всех людей разом.

Rieux clenched his jaws, Tarrou looked away.

Риэ стиснул зубы, Тарру отвернулся.

Rambert went and stood beside Castel, who closed the book lying on his knees.

Рамбер шагнул вперед и стал рядом с Кастелем, который закрыл лежавшую у него на коленях книгу.

Paneloux gazed down at the small mouth, fouled with the sordes of the plague and pouring out the angry death-cry that has sounded through the ages of mankind.

Отец Панлю посмотрел на этот обметанный болезнью рот, из которого рвался не детский крик, а крик вне возраста.

He sank on his knees, and all present found it natural to hear him say in a voice hoarse but clearly audible across that nameless, never ending wail:

Он опустился на колени, и все остальные сочли вполне естественными слова, что он произнес отчетливо, но сдавленным голосом, не заглушаемым этим никому не принадлежавшим жалобным стоном:

"My God, spare this child!"

"Господи, спаси этого ребенка!"

But the wail continued without cease and the other sufferers began to grow restless.

Но ребенок не замолкал, и больные в палате заволновались.

The patient at the far end of the ward, whose little broken cries had gone on without a break, now quickened their tempo so that they flowed together in one unbroken cry, while the others' groans grew louder.

Тот, в дальнем углу, по-прежнему вскрикивавший время от времени, вскрикивал теперь в ином, учащенном ритме, и скоро отдельные его возгласы тоже превратились в настоящий вопль, сопровождаемый все усиливавшимся стоном других больных.

A gust of sobs swept through the room, drowning Paneloux's prayer, and Rieux, who was still tightly gripping the rail of the bed, shut his eyes, dazed with exhaustion and disgust.

Со всех углов палаты к ним подступала волна рыданий, заглушая молитву отца Панлю, и Риэ, судорожно вцепившись пальцами в спинку кровати, закрыл глаза, он словно опьянел от усталости и отвращения.

When he opened them again, Tarrou was at his side.

Когда он поднял веки, рядом с ним стоял Тарру.

"I must go," Rieux said. "I can't bear to hear them any longer."

- Придется мне уйти, - сказал Риэ. - Не могу этого выносить.

But then, suddenly, the other sufferers fell silent.

Но вдруг больные, как по команде, замолчали.

And now the doctor grew aware that the child's wail, after weakening more and more, had fluttered out into silence.

И тут только доктор понял, что крики мальчика слабеют, слабеют с каждым мгновением и вдруг совсем прекратились.

Around him the groans began again, but more faintly, like a far echo of the fight that now was over.

Вокруг снова послышались стоны, но глухие, будто отдаленное эхо той борьбы, которая только что завершилась.

For it was over.

Ибо она завершилась.

Castel had moved round to the other side of the bed and said the end had come.

Кастель обошел койку и сказал, что это конец.

His mouth still gaping, but silent now, the child was lying among the tumbled blankets, a small, shrunken form, with the tears still wet on his cheeks.

Не закрыв молчавшего уже теперь рта, ребенок тихо покоился среди сбитых одеял, он вдруг стал совеем крохотный, а на щеках его так и не высохли слезы.

Paneloux went up to the bed and made the sign of benediction.

Отец Панлю приблизился к постели и перекрестил покойника.

Then gathering up his cassock, he walked out by the passage between the beds.

Потом, подобрав полы сутаны, побрел по главному проходу.

"Will you have to start it all over again?" Tarrou asked Castel.

- Значит, опять все начнем сызнова? - обратился к Кастелю Тарру.

The old doctor nodded slowly, with a twisted smile. "Perhaps. After all, he put up a surprisingly long resistance."

Старик доктор покачал головой. - Возможно, -криво улыбнулся он. - В конце концов мальчик боролся долго.

Rieux was already on his way out, walking so quickly and with such a strange look on his face that Paneloux put out an arm to check him when he was about to pass him in the doorway.

Тем временем Риэ уже вышел из палаты; шагал он так быстро и с таким странным лицом, что отец Панлю, которого он перегнал в коридоре, схватил доктора за локоть и удержал.

"Come, Doctor," he began.

- Ну-ну, доктор, - сказал он.

Rieux swung round on him fiercely.

Все так же запальчиво Риэ обернулся и яростно бросил в лицо Панлю:

"Ah! That child, anyhow, was innocent, and you know it as well as I do!"

- У этого-то, надеюсь, не было грехов - вы сами это отлично знаете!

He strode on, brushing past Paneloux, and walked across the school playground.

Потом он отвернулся, обогнал отца Панлю и направился в глубь школьного сада.

Sitting on a wooden bench under the dingy, stunted trees, he wiped off the sweat that was beginning to run into his eyes.

Там он уселся на скамейку, стоявшую среди пыльных деревцев, и стер ладонью пот, стекавший со лба на веки.

He felt like shouting imprecations-anything to loosen the stranglehold lashing his heart with steel.

Ему хотелось кричать, вопить, лишь бы лопнул наконец этот проклятый узел, перерезавший ему надвое сердце.

Heat was flooding down between the branches of the fig trees.

Зной медленно просачивался сквозь листья фикусов.

A white haze, spreading rapidly over the blue of the morning sky, made the air yet more stifling.

Бирюзовое утреннее небо быстро заволакивало, как бельмом, белесой пленкой, и воздух стал еще душнее.

Rieux lay back wearily on the bench.

Риэ тупо сидел на скамье.

Gazing up at the ragged branches, the shimmering sky, he slowly got back his breath and fought down his fatigue.

Он глядел на ветки, на небо, и постепенно дыхание его налаживалось, уходила усталость.

He heard a voice behind him. "Why was there that anger in your voice just now? What we'd been seeing was as unbearable to me as it was to you."

- Почему вы говорили со мной так гневно? -раздался за его спиной чей-то голос. - Я тоже с трудом вынес это зрелище.

Rieux turned toward Paneloux.

Риэ обернулся к отцу Панлю.

"I know. I'm sorry. But weariness is a kind of madness. And there are times when the only feeling I have is one of mad revolt."

- Вы правы, простите меня, - сказал он. - Но усталость это то же сумасшествие, и в иные часы для меня в этом городе не существует ничего, кроме моего протеста.

"I understand," Paneloux said in a low voice. "That sort of thing is revolting because it passes our human understanding.

- Понимаю, - пробормотал отец Панлю. - Это действительно вызывает протест, ибо превосходит все наши человеческие мерки.

But perhaps we should love what we cannot understand."

Но быть может, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом.

Rieux straightened up slowly.

Риэ резко выпрямился.

He gazed at Paneloux, summoning to his gaze all the strength and fervor he could muster against his weariness. Then he shook his head.

Он посмотрел на отца Панлю, вложив в свой взгляд всю силу и страсть, отпущенные ему природой, и тряхнул головой.

"No, Father. I've a very different idea of love.

- Нет, отец мой, - сказал он. - У меня лично иное представление о любви.

And until my dying day I shall refuse to love a scheme of things in which children are put to torture."

И даже на смертном одре я не приму этот мир Божий, где истязают детей.

A shade of disquietude crossed the priest's face.

Лицо Панлю болезненно сжалось, словно по нему прошла тень.

"Ah, Doctor," he said sadly, "I've just realized what is meant by 'grace.'"

- Теперь, доктор, - грустно произнес он, - я понял, что зовется благодатью.

Rieux had sunk back again on the bench.

Но Риэ уже снова обмяк на своей скамейке.

His lassitude had returned and from its depths he spoke, more gently:

Вновь поднялась из самых глубин усталость, и он проговорил более мягко:

"It's something I haven't got; that I know.

- У меня ее нет, я знаю.

But I'd rather not discuss that with you.

Но я не хочу вступать с вами в такие споры.

We're working side by side for something that unites us-beyond blasphemy and prayers.

Мы вместе трудимся ради того, что объединяет нас, и это за пределами богохульства и молитвы!

And it's the only thing that matters."

Только одно это и важно.

Paneloux sat down beside Rieux.

Отец Панлю опустился рядом с Риэ.

It was obvious that he was deeply moved.

Вид у него был взволнованный,

"Yes, yes," he said, "you, too, are working for man's salvation."

- Да, - сказал он, - и вы, вы тоже трудитесь ради спасения человека.

Rieux tried to smile.

Риэ вымученно улыбнулся:

"Salvation's much too big a word for me.

- Ну, знаете ли, для меня такие слова, как спасение человека, звучат слишком громко.

I don't aim so high.

Так далеко я не заглядываю.

I'm concerned with man's health; and for me his health comes first."

Меня интересует здоровье человека, в первую очередь здоровье.

Paneloux seemed to hesitate.

Отец Панлю нерешительно молчал.

"Doctor-" he began, then fell silent.

- Доктор, - наконец проговорил он. Но сразу осекся.

Down his face, too, sweat was trickling.

По его лбу тоже каплями стекал пот.

Murmuring:

Он буркнул:

"Good-by for the present," he rose. His eyes were moist.

"До свидания", поднялся со скамьи, глаза его блестели.

When he turned to go, Rieux, who had seemed lost in thought, suddenly rose and took a step toward him.

Он уже шагнул было прочь, но тут Риэ, сидевший в задумчивости, тоже встал и подошел к нему.

"Again, please forgive me. I can promise there won't be another outburst of that kind."

- Еще раз простите меня, пожалуйста, - сказал он. - Поверьте, эта вспышка не повторится;

Paneloux held out his hand, saying regretfully:

Отец Панлю протянул доктору руку и печально произнес:

"And yet-I haven't convinced you!"

- И однако я вас не переубедил!

"What does it matter? What I hate is death and disease, as you well know.

- А что бы это дало? - возразил Риэ. - Вы сами знаете, что я ненавижу зло и смерть.

And whether you wish it or not, we're allies, facing them and fighting them together."

И хотите ли вы или нет, мы здесь вместе для того, чтобы страдать от этого и с этим бороться.

Rieux was still holding Paneloux's hand.

Риэ задержал руку отца Панлю в своей.

"So you see"-but he refrained from meeting the priest's eyes-"God Himself can't part us now."

- Вот видите, - добавил он, избегая глядеть на него, - теперь и сам Господь Бог не может нас разлучить.

Since joining Rieux's band of workers Paneloux had spent his entire time in hospitals and places where he came in contact with plague.

С того самого дня, как отец Панлю вступил в санитарную дружину, он не вылезал из лазаретов и пораженных чумой кварталов.

He had elected for the place among his fellow workers that he judged incumbent upon him-in the forefront of the fight.

Среди членов дружины он занял место, которое, на его взгляд, больше всего подходило ему по рангу, то есть первое.

And constantly since then he had rubbed shoulders with death.

Смертей он нагляделся с избытком.

Though theoretically immunized by periodical inoculations, he was well aware that at any moment death might claim him too, and he had given thought to this.

И хотя теоретически он был защищен от заражения предохранительными прививками, мысль о собственной смерти не была ему чуждой.

Outwardly he had lost nothing of his serenity.

Внешне он при всех обстоятельствах сохранял спокойствие.

But from the day on which he saw a child die, something seemed to change in him.

Но с того дня, когда он в течение нескольких часов смотрел на умирающего ребенка, что-то в нем надломилось.

And his face bore traces of the rising tension of his thoughts.

На лице все явственнее читалось внутреннее напряжение.

When one day he told Rieux with a smile that he was working on a short essay entitled

И когда он как-то с улыбкой сказал Риэ, что как раз готовит небольшую работу - трактат на тему:

"Is a Priest Justified in Consulting a Doctor?" Rieux had gathered that something graver lay behind the question than the priest's tone seemed to imply.

"Должен ли священнослужитель обращаться к врачу?", доктору почудилось, будто за этими словами скрывается нечто большее, чем хотел сказать святой отец.

On the doctor's saying he would greatly like to have a look at the essay, Paneloux informed him that he would shortly be preaching at a Mass for men, and his sermon would convey some at least of his considered opinions on the question.

Риэ выразил желание ознакомиться с этим трудом, но Панлю заявил, что вскоре он произнесет во время мессы проповедь и постарается изложить в ней хотя бы отдельные свои соображения.

"I hope you'll come, Doctor. The subject will interest you."

- Буду очень рад, доктор, если вы тоже придете; уверен, что вас это заинтересует.

A high wind was blowing on the day Father Paneloux preached his second sermon.

Вторая проповедь отца Панлю пришлась на ветреный день.

The congregation, it must be admitted, was sparser than on the first occasion, partly because this kind of performance had lost its novelty for our townsfolk.

Откровенно говоря, ряды присутствующих по сравнению с первым разом значительно поредели. Главное потому, что подобные зрелища уже потеряли для наших сограждан прелесть новизны.

Indeed, considering the abnormal conditions they were up against, the very word "novelty" had lost all meaning.

Да и слово "новизна" тоже утратило свой первоначальный смысл в те трудные дни, какие переживал наш город.

Moreover, most people, assuming they had not altogether abandoned religious observances, or did not combine them na?vely with a thoroughly immoral way of living, had replaced normal religious practice by more or less extravagant superstitions.

К тому же большинство наших сограждан, если даже они еще не окончательно отвернулись от выполнения религиозных обязанностей или не сочетали их слишком открыто со своей личной, глубоко безнравственной жизнью, восполняли обычные посещения церкви довольно-таки нелепыми суевериями.

Thus they were readier to wear prophylactic medals of St. Roch than to go to Mass.

Они предпочитали не ходить к мессе, зато носили на шее медальоны,, обладающие свойством предохранять от недугов, или амулеты с изображением святого Роха.

An illustration may be found in the remarkable interest shown in prophecies of all descriptions.

В качестве иллюстрации можно привести неумеренное увлечение наших сограждан различными пророчествами.

True, in the spring, when the epidemic was expected to end abruptly at any moment, no one troubled to take another's opinion as to its probable duration, since everyone had persuaded himself that it would have none.

Так, весной все мы с минуты на минуту дружно ждали прекращения чумы и никому не приходило в голову выспрашивать соседа его мнение о сроках эпидемии, поскольку все старались себя убедить, что она вот-вот затухнет.

But as the days went by, a fear grew up that the calamity might last indefinitely, and then the ending of the plague became the target of all hopes.

Но шли дни, и люди начади бояться, что беда вообще никогда не кончится, и тогда-то прекращение эпидемии стало объектом всеобщих чаяний.

As a result copies of predictions attributed to soothsayers or saints of the Catholic Church circulated freely from hand to hand.

Тут-то и стали ходить по рукам различные прорицания, почерпнутые из высказываний католических святых или пророков.

The local printing firms were quick to realize the profit to be made by pandering to this new craze and printed large numbers of the prophecies that had been going round in manuscript.

Владельцы городских типографий быстренько смекнули, какую выгоду можно извлечь из этого поголовного увлечения, и отпечатали во множестве экземпляров тексты, циркулировавшие по всему Орану.

Finding that the public appetite for this type of literature was still unsated, they had researches made in the municipal libraries for all the mental pabulum of the kind available in old chronicles, memoirs, and the like.

Но, заметив, что это не насытило жадного любопытства публики, дельцы предприняли розыски, перерыли все городские библиотеки и, обнаружив подходящие свидетельства такого рода, рассыпанные по местным летописям, распространяли их по городу.

And when this source ran dry, they commissioned journalists to write up forecasts, and, in this respect at least, the journalists proved themselves equal to their prototypes of earlier ages.

Но поскольку летопись скупа на подобные прорицания, их стали заказывать журналистам, которые, по крайней мере в этом пункте, выказали себя столь же сведущими, как их учителя в минувших веках.

Some of these prophetic writings were actually serialized in our newspapers and read with as much avidity as the love-stories that had occupied these columns in the piping times of health.

Некоторые из этих пророчеств печатались подвалами в газетах. Читатели набрасывались на них с такой же жадностью, как на сентиментальные историйки, помещавшиеся на последней странице в благословенные времена здоровья.

Some predictions were based on far-fetched arithmetical calculations, involving the figures of the year, the total of deaths, and the number of months the plague had so far lasted.

Некоторые из этих прорицаний базировались на весьма причудливых подсчетах, где все было вперемешку: и непременно цифра тысяча, и количество смертей, и подсчет месяцев, прошедших под властью чумы.

Others made comparisons with the great pestilences of former times, drew parallels (which the forecasters called "constants"), and claimed to deduce conclusions bearing on the present calamity.

Другие проводили сравнения с великими чумными морами, именуемыми в предсказаниях константными, и из своих более или менее причудливых подсчетов извлекали данные о нашем теперешнем испытании.

But our most popular prophets were undoubtedly those who in an apocalyptic jargon had announced sequences of events, any one of which might be construed as applicable to the present state of affairs and was abstruse enough to admit of almost any interpretation.

Но особенно высоко ценила публика прорицания, составленные в стиле пророчеств Апокалипсиса и возвещавшие о череде событий, каждое из которых можно было без труда применить к нашему городу и до того путаных, что любой мог толковать их сообразно своему личному вкусу.

Thus Nostradamus and St. Odilia were consulted daily, and always with happy results.

Каждый день ворошили творения Нострадамуса и святой Одилии и всякий раз собирали обильную жатву.

Indeed, the one thing these prophecies had in common was that, ultimately, all were reassuring.

Все эти пророчества объединяла общая черта -утешительность их итогов.

Unfortunately, though, the plague was not.

И только одна чума не обладала этим свойством.

Thus superstition had usurped the place of religion in the life of our town, and that is why the church in which Peneloux preached his sermon was only three-quarters full.

Итак, суеверия прочно заменили нашим согражданам религию, и именно по этой причине церковь, где читал свою проповедь отец Панлю, была заполнена всего на три четверти.

That evening, when Rieux arrived, the wind was pouring in great gusts through the swing-doors and filling the aisles with sudden drafts.

Когда вечером Риэ зашел в собор, ветер со свистом просачивался между створками входных дверей, свободно разгуливал среди присутствующих.

And it was in a cold, silent church, surrounded by a congregation of men exclusively, that Rieux watched the Father climb into the pulpit.

И в этом промозглом, скованном тишиной храме, где собрались одни лишь мужчины, Риэ присел на скамью и увидел, как на кафедру поднялся преподобный отец.

He spoke in a gentler, more thoughtful tone than on the previous occasion, and several times was noticed to be stumbling over his words.

Заговорил он более кротким и более раздумчивым тоном, чем в первый раз, и молящиеся отмечали про себя, что он не без некоторого колебания приступил к делу.

A yet more noteworthy change was that instead of saying "you" he now said "we."

И еще одна любопытная деталь: теперь он говорил не "вы", а "мы".

However, his voice grew gradually firmer as he proceeded.

Но мало-помалу голос его окреп.

He started by recalling that for many a long month plague had been in our midst, and we now knew it better, after having seen it often seated at our tables or at the bedsides of those we loved. We had seen it walking at our side, or waiting for our coming at the places where we worked. Thus we were now, perhaps, better able to comprehend what it was telling us unceasingly; a message to which, in the first shock of the visitation, we might not have listened with due heed.

Для начала он напомнил о том, что чума царит в нашем городе вот уже несколько долгих месяцев и что теперь мы узнали ее лучше, ибо множество раз видели, как присаживалась она к нашему столу или к изголовью постели близкого нам человека, как шагала рядом с нами, поджидала нашего выхода с работы; итак, теперь мы, возможно, способны лучше внимать тому, что говорит она нам беспрестанно и к чему мы в первые минуты растерянности прислушивались, видимо, недостаточно.

What he, Father Paneloux, had said in his first sermon still held good-such, anyhow, was his belief.

То, о чем уже вещал отец Панлю с этой самой кафедры, остается верным - или по крайней мере таково было тогда его убеждение.

And yet, perhaps, as may befall any one of us (here he struck his breast), his words and thoughts had lacked in charity.

Но возможно, как и все мы - тут отец Панлю сокрушенно ударил себя в грудь, - быть может, он и думал и говорил об этом без должного сострадания.

However this might be, one thing was not to be gainsaid; a fact that always, under all circumstances, we should bear in mind.

Но все же в речи его было и зерно истины: из всего и всегда можно извлечь поучение.

Appearances notwithstanding, all trials, however cruel, worked together for good to the Christian.

Самое жестокое испытание - и оно благо для христианина.

And, indeed, what a Christian should always seek in his hour of trial was to discern that good, in what it consisted and how best he could turn it to account.

А христианин как раз в данном случае и должен стремиться к этому благу, искать его, понимать, в чем оно и как его найти.

At this stage the people near Rieux seemed to settle in against the arm-rests of their pews and make themselves as comfortable as they could.

В эту минуту люди, сидевшие вокруг Риэ, откинулись на спинки скамеек и расположились со всеми возможными в церкви удобствами.

One of the big padded entrance doors was softly thudding in the wind, and someone got up to secure it.

Одна из створок обитой войлоком двери, тихонько хлопала от ветра. Кто-то из присутствующих поднялся с места и придержал ее.

As a result, Rieux's attention wandered and he did not follow well what Paneloux now went on to say.

И Риэ, отвлеченный этим движением, почти не слышал того, о чем заговорил после паузы отец Панлю.

Apparently it came to this: we might try to explain the phenomenon of the plague, but, above all, should learn what it had to teach us.

А тот говорил примерно так: не следует пытаться объяснять являемое чумой зрелище, а следует пытаться усвоить то, что можно усвоить.

Rieux gathered that, to the Father's thinking, there was really nothing to explain.

Короче, по словам проповедника, так по крайней мере истолковал их про себя рассеянно слушавший Риэ, выходило, что объяснять здесь нечего.

His interest quickened when, in a more emphatic tone, the preacher said that there were some things we could grasp as touching God, and others we could not.

Но он стал слушать с большим интересом, когда проповедник неожиданно громко возгласил, что многое объяснимо перед лицом Господа Бога, а иное так и не объяснится.

There was no doubt as to the existence of good and evil and, as a rule, it was easy to see the difference between them.

Конечно, существуют добро и зло, и обычно каждый без труда видит различие между ними.

The difficulty began when we looked into the nature of evil, and among things evil he included human suffering.

Но когда мы доходим до внутренней сущности зла, здесь-то и подстерегают нас трудности.

Thus we had apparently needful pain, and apparently needless pain; we had Don Juan cast into hell, and a child's death.

Существует, к примеру, зло, внешне необходимое, и зло, внешне бесполезное. Имеется Дон Жуан, ввергнутый в преисподнюю, и кончина невинного ребенка.

For while it is right that a libertine should be struck down, we see no reason for a child's suffering.

Ибо если вполне справедливо, что распутник сражен десницей Божьей, то трудно понять страдания дитяти.

And, truth to tell, nothing was more important on earth than a child's suffering, the horror it inspires in us, and the reasons we must find to account for it.

И впрямь, нет на свете ничего более значимого, чем страдание дитяти и ужас, который влекут за собой эти страдания, и причины этого страдания, кои необходимо обнаружить.

In other manifestations of life God made things easy for us and, thus far, our religion had no merit.

Вообще-то Бог все облегчает нам, и с этой точки зрения наша вера не заслуживает похвалы - она естественна.

But in this respect He put us, so to speak, with our backs to the wall.

А тут он, Бог, напротив, припирает нас к стене.

Indeed, we all were up against the wall that plague had built around us, and in its lethal shadow we must work out our salvation.

Таким образом, мы находимся под стенами чумы и именно из ее зловещей сени обязаны извлечь для себя благо.

He, Father Paneloux, refused to have recourse to simple devices enabling him to scale that wall.

Отец Панлю отказывался даже от тех льгот и поблажек, что позволили бы перемахнуть через эту стену.

Thus he might easily have assured them that the child's sufferings would be compensated for by an eternity of bliss awaiting him. But how could he give that assurance when, to tell the truth, he knew nothing about it?

Ему ничего не стоило сказать, что вечное блаженство, ожидающее ребенка, может сторицей вознаградить его за земные муки, но, по правде говоря, он и сам не знает, так ли это.

For who would dare to assert that eternal happiness can compensate for a single moment's human suffering?

И впрямь, кто возьмется утверждать, что века райского блаженства могут оплатить хотя бы миг человеческих страданий?

He who asserted that would not be a true Christian, a follower of the Master who knew all the pangs of suffering in his body and his soul.

Утверждающий так не был бы, конечно, христианином, ибо наш Учитель познал страдания плотью своей и духом своим.

No, he, Father Paneloux, would keep faith with that great symbol of all suffering, the tortured body on the Cross; he would stand fast, his back to the wall, and face honestly the terrible problem of a child's agony.

Нет, отец Панлю останется у подножия стены, верный образу четвертования, символом коего является крест, и пребудет лицом к лицу с муками младенца.

And he would boldly say to those who listened to his words today:

И безбоязненно скажет он тем, кто слушает его ныне:

"My brothers, a time of testing has come for us all.

"Братия, пришел час.

We must believe everything or deny everything. And who among you, I ask, would dare to deny everything?"

Или надо во все верить, или все отрицать... А кто среди вас осмелится отрицать все?.."

It crossed Rieux's mind that Father Paneloux was dallying with heresy in speaking thus, but he had no time to follow up the thought.

У Риэ на мгновение мелькнула мысль, что святой отец договорился до прямой ереси.

The preacher was declaring vehemently that this uncompromising duty laid on the Christian was at once his ruling virtue and his privilege.

Но тут оратор продолжал с новой силой доказывать, что это предписание свыше, это ясное требование идет на благо христианину.

He was well aware that certain minds, schooled to a more indulgent and conventional morality, might well be dismayed, not to say outraged, by the seemingly excessive standard of Christian virtue about which he was going to speak.

Оно же зачтется ему как добродетель. Он, Панлю, знает, что та добродетель, речь о коей пойдет ниже, возможно, содержит нечто чрезмерное и покоробит многие умы, привыкшие к более снисходительной и более классической морали.

But religion in a time of plague could not be the religion of every day. While God might accept and even desire that the soul should take its ease and rejoice in happier times, in periods of extreme calamity He laid extreme demands on it.

Но религия времен чумы не может остаться нашей каждодневной религией, и ежели Г осподь способен попустить, даже возжелать, чтобы душа покоилась и радовалась во времена счастья, то возжелал он также, чтобы религия в годину испытания стала неистовой.

Thus today God had vouchsafed to His creatures an ordeal such that they must acquire and practice the greatest of all virtues: that of the All or Nothing.

Ныне Бог проявил милость к творениям своим, наслав на них неслыханные беды, дабы могли они обрести и взять на рамена свои высшую добродетель, каковая есть Все или Ничего.

Many centuries previously a profane writer had claimed to reveal a secret of the Church by declaring that purgatory did not exist.

Много веков назад некий светский мыслитель утверждал, что ему-де открыта тайна церкви, заключавшаяся в том, что чистилища не существует.

He wished to convey that there could be no half measures, there was only the alternative between heaven and hell; you were either saved or damned.

Под этими словами он разумел, что полумеры исключены, что есть только рай и ад и что человеку, согласно собственному его выбору, уготовано райское блаженство или вечные муки.

That, according to Paneloux, was a heresy that could spring only from a blind, disordered soul.

По словам отца Панлю, это было чистейшей ересью, каковая могла родиться лишь в душе вольнодумца.

Nevertheless, there may well have been periods of history when purgatory could not be hoped for; periods when it was impossible to speak of venial sin.

Ибо чистилище существует. Но разумеется, бывают эпохи, когда нельзя говорить о мелких грехах.

Every sin was deadly, and any indifference criminal.

Всякий грех смертей, и всяческое равнодушие преступно.

It was all or it was nothing.

Или все, или ничего.

The preacher paused, and Rieux heard more clearly the whistling of the wind outside; judging by the sounds that came in below the closed doors, it had risen to storm pitch.

Отец Панлю замолк, и до слуха Риэ отчетливее донеслись жалобные стоны разгулявшегося ветра, со свистом просачивающегося в щель под дверью.

Then he heard Father Paneloux's voice again. He was saying that the total acceptance of which he had been speaking was not to be taken in the limited sense usually given to the words; he was not thinking of mere resignation or even of that harder virtue, humility.

Но святой отец тут же заговорил снова и сказал, что добродетель безоговорочного приятия, о коей он упомянул выше, не может быть понята в рамках того узкого смысла, какой придается ей обычно, что речь шла не о банальной покорности и даже не о труднодостигаемом уничижении.

It involved humiliation, but a humiliation to which the person humiliated gave full assent.

Да, он имел в виду уничижение, но то уничижение, на какое добровольно идет уничижаемый.

True, the agony of a child was humiliating to the heart and to the mind.

Безусловно, муки ребенка уничижительны для ума и сердца.

But that was why we had to come to terms with it.

Но именно поэтому необходимо через них пройти.

And that, too, was why-and here Paneloux assured those present that it was not easy to say what he was about to say-since it was God's will, we, too, should will it.

Именно поэтому - и тут отец Панлю заверил свою аудиторию, что ему нелегко будет произнести эти слова, поэтому нужно желать их, раз их возжелал Господь.

Thus and thus only the Christian could face the problem squarely and, scorning subterfuge, pierce to the heart of the supreme issue, the essential choice.

Только так христианин идет на то, чтобы ничего не щадить, и раз все выходы для него заказаны, дойдет до главного, главенствующего выбора.

And his choice would be to believe everything, so as not to be forced into denying everything.

И выберет он безоговорочную веру, дабы не быть вынужденным к безоговорочному отрицанию.

Like those worthy women who, after learning that buboes were the natural issues through which the body cast out infection, went to their church and prayed:

И подобно тем славным женщинам, которые, узнав, что набухающие бубоны свидетельствуют о том, что тело естественным путем изгоняет из себя заразу, молят сейчас в церквах:

"Please, God, give him buboes," thus the Christian should yield himself wholly to the divine will, even though it passed his understanding.

"Господи, пошли ему бубоны", так вот и христианин должен уметь отдать себя в распоряжение воли Божьей, пусть даже она неисповедима.

It was wrong to say:

Нельзя говорить:

"This I understand, but that I cannot accept"; we must go straight to the heart of that which is unacceptable, precisely because it is thus that we are constrained to make our choice.

"Это я понимаю, а это для меня неприемлемо"; надо броситься в сердцевину этого неприемлемого, которое предложено нам именно для того, дабы совершили мы свой выбор.

The sufferings of children were our bread of affliction, but without this bread our souls would die of spiritual hunger.

Страдания ребенка - это наш горький хлеб, но, не будь этого хлеба, душа наша зачахла бы от духовного голода.

The shuffling sounds which usually followed the moment when the preacher paused were beginning to make themselves heard when, unexpectedly, he raised his voice, making as if to put himself in his hearers' place and ask what then was the proper course to follow.

Тут приглушенный шум, обычно сопровождавший каждую паузу в проповеди отца Панлю, стал громче, но святой отец заговорил с внезапной силой и, словно поставив себя на место своих слушателей, вопрошал, как следует вести себя.

He made no doubt that the ugly word "fatalism" would be applied to what he said.

Он уверен, что первой мыслью и первым словом будет страшное слово "фатализм".

Well, he would not boggle at the word, provided he were allowed to qualify it with the adjective "active."

Так вот он не отступит перед этим словом, ежели ему дозволят добавить к слову "фатализм" эпитет "активный".

Needless to say, there was no question of imitating the Abyssinian Christians of whom he had spoken previously.

Разумеется, он хочет напомнить еще раз, что не следует брать пример с абиссинцев христианского вероисповедания, о которых он уже говорил в предыдущей проповеди.

Nor should one even think of acting like those Persians who in time of plague threw their infected garments on the Christian sanitary workers and loudly called on Heaven to give the plague to these infidels who were trying to avert a pestilence sent by God.

И не следует даже в мыслях подражать персам, которые во время чумы кидали свое тряпье в христианские санитарные пикеты, громогласно призывая небеса ниспослать чуму на этих неверных, осмелившихся бороться против бича, посланного Богом.

But, on the other hand, it would be no less wrong to imitate the monks at Cairo who, when plague was raging in the town, distributed the Host with pincers at the Mass, so as to avoid contact with wet, warm mouths in which infection might be latent.

Но с другой стороны, не надо брать пример также и с каирских монахов, которые при чумной эпидемии, разразившейся в прошлом веке, брали во время причастия облатки щипчиками, дабы избежать соприкосновения с влажными горячечными устами, где могла притаиться зараза.

The plague-stricken Persians and the monks were equally at fault.

И зачумленные персы и каирские монахи равно совершили грех.

For the former a child's agony did not count; with the latter, on the contrary, the natural dread of suffering ranked highest in their conduct.

Ибо для первых страдания ребенка были ничто, а для вторых, напротив, вполне человеческий страх перед муками заглушил все прочие чувства.

In both cases the real problem had been shirked; they had closed their ears to God's voice.

В обоих случаях извращалась сама проблема. И те и другие остались глухи к гласу Божьему.

But, Paneloux continued, there were other precedents of which he would now remind them.

Но есть и иные примеры, какие хотел бы напомнить собравшимся отец Панлю.

If the chronicles of the Black Death at Marseille were to be trusted, only four of the eighty-one monks in the Mercy Monastery survived the epidemic.

Если верить старинной хронике, повествующей о великой марсельской чуме, то там говорится, что из восьмидесяти одного монаха обители Мерси только четверых пощадила злая лихорадка.

And of these four three took to flight.

И из этих четверых трое бежали куда глаза глядят.

Thus far the chronicler, and it was not his task to tell us more than the bare facts.

Так гласит летопись, а летопись, как известно, не обязана комментировать.

But when he read that chronicle, Father Paneloux had found his thoughts fixed on that monk who stayed on by himself, despite the death of his seventy-seven companions, and, above all, despite the example of his three brothers who had fled.

Но, читая хронику, отец Панлю думал о том, что остался там один вопреки семидесяти семи смертям, вопреки примеру троих уцелевших братьев.

And, bringing down his fist on the edge of the pulpit, Father Paneloux cried in a ringing voice:

И, ударив кулаком о край кафедры, преподобный отец воскликнул:

"My brothers, each one of us must be the one who stays!"

"Братья мои, надо быть тем, который остается!"

There was no question of not taking precautions or failing to comply with the orders wisely promulgated for the public weal in the disorders of a pestilence.

Конечно, это не значит, что следует отказываться от мер предосторожности, от разумного порядка, который вводит общество, борясь с беспорядком стихийного бедствия.

Nor should we listen to certain moralists who told us to sink on our knees and give up the struggle.

Не следует слушать тех моралистов, которые твердят, что надо-де пасть на колени и предоставить событиям идти своим чередом.

No, we should go forward, groping our way through the darkness, stumbling perhaps at times, and try to do what good lay in our power.

Напротив, надо потихоньку пробираться в потемках, возможно даже вслепую, и пытаться делать добро.

As for the rest, we must hold fast, trusting in the divine goodness, even as to the deaths of little children, and not seeking personal respite.

Но что касается всего прочего, надо оставаться на месте, положиться со смирением на Г оспода даже в кончине малых детей и не искать для себя прибежища.

At this point Father Paneloux evoked the august figure of Bishop Belzunce during the Marseille plague.

Здесь отец Панлю поведал собравшимся историю епископа Бельзенса во время марсельской чумы.

He reminded his hearers how, toward the close of the epidemic, the Bishop, having done all that it behooved him, shut himself up in his palace, behind high walls, after laying in a stock of food and drink. With a sudden revulsion of feeling, such as often comes in times of extreme tribulation, the inhabitants of Marseille, who had idolized him hitherto, now turned against him, piled up corpses round his house in order to infect it, and even flung bodies over the walls to make sure of his death.

Проповедник напомнил слушателям, что к концу эпидемии епископ, свершив все, что повелевал ему долг, и считая, что помочь уже ничем нельзя, заперся в своем доме, куда снес запасы продовольствия, и велел замуровать ворота; и вот марсельцы с непостоянством, вполне закономерным, когда чаша страданий бывает переполнена, возненавидели того, кого почитали ранее своим кумиром, обложили его дом трупами, желая распространить заразу, и даже перебрасывали мертвецов через стены, дабы чума сгубила его вернее.

Thus in a moment of weakness the Bishop had proposed to isolate himself from the outside world-and, lo and behold, corpses rained down on his head!

Итак, епископ, поддавшись последней слабости, надеялся найти убежище среди разгула смерти, а мертвые падали ему на голову с неба.

This had a lesson for us all; we must convince ourselves that there is no island of escape in time of plague.

Так и мы должны извлечь из этого примера урок: нет во время чумы и не может быть островка.

No, there was no middle course.

Нет, середины не дано.

We must accept the dilemma and choose either to hate God or to love God.

Надо принять постыдное, ибо каждому надлежит сделать выбор между ненавистью к Богу и любовью к нему.

And who would dare to choose to hate Him?

А кто осмелится избрать ненависть к Богу?

"My brothers "-the preacher's tone showed he was nearing the conclusion of his sermon-"the love of God is a hard love.

"Братья мои, - продолжал Панлю, и по его интонациям прихожане догадались, что проповедь подходит к концу, - любовь к Богу - трудная любовь.

It demands total self-surrender, disdain of our human personality.

Любовь к нему предполагает полное забвение самого себя, пренебрежение к своей личности.

And yet it alone can reconcile us to suffering and the deaths of children, it alone can justify them, since we cannot understand them, and we can only make God's will ours.

Но один лишь он может смыть ужас страдания и гибели детей, во всяком случае лишь один он может превратить его в необходимость, ибо человек не способен это понять, он может лишь желать этого.

That is the hard lesson I would share with you today.

Вот тот трудный урок, который я желал усвоить вместе с вами.

That is the faith, cruel in men's eyes, and crucial in God's, which we must ever strive to compass.

Вот она, вера, жестокая в глазах человека и единственно ценная в глазах Господа, к которой мы и должны приблизиться.

We must aspire beyond ourselves toward that high and fearful vision.

Пред лицом столь страшного зрелища все мы должны стать равными.

And on that lofty plane all will fall into place, all discords be resolved, and truth flash forth from the dark cloud of seeming injustice.

На этой вершине все сольется и все сравняется, и воссияет истина из видимой несправедливости.

Thus in some churches of the south of France plague victims have lain sleeping many a century under the flagstones of the chancel, and priests now speak above their tombs, and the divine message they bring to men rises from that charnel, to which, nevertheless, children have contributed their share."

Вот почему во многих церквах Юга Франции погибшие от чумы покоятся под плитами церковных хоров и священнослужители обращаются к своей пастве с высоты этих могил, и истины, которые они проповедуют, воссияют из этого пепла, куда, увы, внесли свою лепту и малые дети".

When Rieux was preparing to leave the church a violent gust swept up the nave through the half-open doors and buffeted the faces of the departing congregation.

Когда Риэ выходил из церкви, шквальный ветер ворвался в полуоткрытые двери, ударил в лицо расходившимся по домам прихожанам.

It brought with it a smell of rain, a tang of drenched sidewalks, warning them of the weather they would encounter outside.

Ветер нагнал в собор запахи дождя, мокрого асфальта, и молящиеся, еще не достигнув паперти, уже знали, каким откроется перед их глазами город.

An old priest and a young deacon who were walking immediately in front of Rieux had much difficulty in keeping their headdress from blowing away.

Впереди доктора шли старичок священник с молодым диаконом, оба боролись с порывами ветра, норовившего унести их шляпы.

But this did not prevent the elder of the two from discussing the sermon they had heard.

Старичок даже во время этой неравной борьбы не переставал обсуждать проповедь.

He paid tribute to the preacher's eloquence, but the boldness of thought Paneloux had shown gave him pause.

Он отдавал должное красноречию отца Панлю, но его задела смелость высказанных проповедником мыслей.

In his opinion the sermon had displayed more uneasiness than real power, and at Paneloux's age a priest had no business to feel uneasy.

Он находил, что в проповеди звучала не столько сила, сколько тревога и что священнослужитель в возрасте отца Панлю не имеет права тревожиться.

The young deacon, his head bowed to protect his face from the wind, replied that he saw much of the Father, had followed the evolution of his views, and believed his forthcoming pamphlet would be bolder still; indeed it might well be refused the imprimatur.

Молодой диакон нагнул голову, надеясь уклониться от ударов ветра, и заверил, что он часто бывает у отца Панлю, что он в курсе происшедшей с ним эволюции, что трактат его будет еще более смелым и, возможно, даже не получит imprimature.

"You don't mean to say so! What's the main idea?" asked the old priest.

- Какая у него все-таки главная идея? -допытывался старичок священник.

They were now in the Cathedral square and for some moments the roar of the wind made it impossible for the younger man to speak.

Они вышли уже на паперть, ветер с воем накинулся на них, и диакон не сразу ответил.

When there was a slight lull, he said briefly to his companion:

Воспользовавшись минутой затишья, он сказал только:

"That it's illogical for a priest to call in a doctor."

- Если священнослужитель обращается за помощью к врачу, тут явное противоречие.

Tarrou, when told by Rieux what Paneloux had said, remarked that he'd known a priest who had lost his faith during the war, as the result of seeing a young man's face with both eyes destroyed.

Тарру, которому Риэ пересказал проповедь отца Панлю, заметил, что он сам лично знал священника, который во время войны потерял веру, увидев юношу, лишившегося глаз.

"Paneloux is right," Tarrou continued. "When an innocent youth can have his eyes destroyed, a Christian should either lose his faith or consent to having his eyes destroyed.

- Панлю прав, - добавил Тарру. - Когда невинное существо лишается глаз, христианин может только или потерять веру, или согласиться тоже остаться без глаз.

Paneloux declines to lose his faith, and he will go through with it to the end.

Панлю не желает утратить веры, он пойдет до конца.

That's what he meant to say."

Это-то он и хотел сказать.

It may be that this remark of Tarrou's throws some light on the regrettable events which followed, in the course of which the priest's conduct seemed inexplicable to his friends.

Возможно, замечание Тарру прольет известный свет на последующие злосчастные события и на поведение самого отца Панлю, загадочное даже для близких ему людей.

The reader will judge for himself.

Пусть читатель судит об этом сам.

A few days after the sermon Paneloux had to move out of his rooms.

Так вот, через несколько дней после проповеди отец Панлю задумал перебраться на новую квартиру.

It was a time when many people were obliged to change their residence owing to the new conditions created by the plague.

Как раз в это время в связи с усилением эпидемии весь город, казалось, менял свои привычные жилища.

Thus Tarrou, when his hotel was requisitioned, had gone to live with Rieux, and now the Father had to vacate the lodgings provided for him by his Order and stay in the house of a pious old lady who had so far escaped the epidemic.

И так же как Тарру пришлось выехать из отеля и поселиться у доктора Риэ, точно так же и отец Панлю вынужден был выехать из отведенной ему их орденом квартиры и перебраться к одной старушке, завзятой богомолке, пока еще пощаженной чумою.

During the process of moving, Paneloux had been feeling more run-down than ever, mentally as well as physically.

Отец Панлю перебирался на новое жилище с чувством все возраставшей усталости и страха.

And it was this that put him in the bad books of his hostess.

И поэтому он сразу же потерял уважение своей квартирохозяйки.

One evening when she was enthusiastically vaunting the merits of St. Odilia's prophecies, the priest betrayed a slight impatience, due probably to fatigue.

Ибо когда старушка стала горячо восхвалять чудесные прорицания святой Одилии, священник выказал легкое нетерпение, что объяснялось, конечно, его усталостью.

All his subsequent efforts to bring the good lady round to, anyhow, a state of benevolent neutrality came to nothing.

И как ни старался он впоследствии добиться от старушки хотя бы благожелательного нейтралитета, ему это не удалось.

He had made a bad impression and it went on rankling.

Слишком плохое впечатление произвел он тогда, поначалу.

So each night on his way to his bedroom, where almost all the furniture was dotted with crochet covers, he had to contemplate the back of his hostess seated in her drawing-room and carry away with him a memory of the sour

И каждый вечер, удаляясь из гостиной в отведенную ему комнату, утопавшую в кружевах, собственноручно связанных хозяйкой, он видел только ее спину и уносил в памяти сухое:

"Good night, Father," she flung at him over her shoulder.

"Покойной ночи, отец мой", брошенное через плечо.

It was on one such evening that he felt, like a flood bursting the dikes, the turbulent onrush in his wrists and temples of the fever latent in his blood for several days past.

И одним из таких вечеров, уже ложась в постель, он почувствовал, как в висках, в запястьях, в голове забушевали, заходили волны лихорадки, таившейся в нем уже несколько дней.

The only available account of what followed comes from the lips of the old lady.

Все последующее удалось узнать только из рассказов его квартирохозяйки.

Next morning she rose early, as was her wont.

Утром она, как обычно, поднялась очень рано.

After an hour or so, puzzled at not seeing the Father leave his room, she brought herself, not without some hesitation, to knock at his door.

Напрасно прождав своего жильца, она, удивленная тем, что преподобный отец не выходил из спальни, решилась осторожненько постучать в дверь.

She found him still in bed after a sleepless night.

Она обнаружила, что он не вставал после бессонной ночи.

He had difficulty in breathing and looked more flushed than usual.

Он тяжело дышал, и лицо у него было еще краснее, чем всегда.

She had suggested most politely (as she put it) that a doctor should be called in, but her suggestion had been brushed aside with a curtness that she described as "quite unmannerly."

По ее словам, она вполне вежливо предложила ему вызвать врача, но предложение это было отвергнуто с прискорбной резкостью, как она выразилась.

So she had no alternative but to leave the room.

Ей осталось только одно - уйти прочь.

Later in the morning the Father rang and asked if he could see her.

А через некоторое время отец Панлю позвонил и попросил ее зайти к нему.

He apologized for his lack of courtesy and assured her that what he was suffering from could not be plague, as he had none of the symptoms; it was no more than a passing indisposition.

Он извинился за свою невольную резкость и заявил, что о чуме не может быть и речи, что он не обнаружил у себя ни одного из симптомов, очевидно, все дело в чрезмерной усталости, но это пройдет.

The lady replied with dignity that her suggestion had not been prompted by any apprehension of that sort-she took no thought for her personal security, which was in God's hands-but that she felt a certain measure of responsibility for the Father's welfare while he was under her roof.

На что старая дама с достоинством возразила, что ежели она и предложила вызвать врача, то отнюдь не потому, что встревожилась за себя, что бояться ей нечего, коль скоро ее живот и смерть в руке Божьей, просто она обеспокоилась состоянием преподобного отца, так как считает себя в какой-то мере ответственной за него.

When he said nothing, his hostess, wishing (according to her account) to do her duty by him, offered to send for her doctor.

Но так как он промолчал, она снова предложила вызвать врача, считая, что выполняет свой прямой долг.

Father Paneloux told her not to trouble, adding some explanations that seemed to the old lady incoherent, not to say nonsensical.

Святой отец снова отказался, но на сей раз присовокупил к своему отказу какие-то весьма туманные, по словам старой дамы, объяснения.

The only thing she gathered, and it was precisely this that appeared to her so incomprehensible, was that the Father refused to hear of a doctor's visit because it was against his principles.

Поняла она как раз то, что, на ее взгляд, было непонятным из всей его тирады, а именно: святой отец отказался призвать врача, потому что это, мол, противоречит его принципам.

Her impression was that her guest's mind had been unhinged by fever, and she confined herself to bringing him a cup of tea.

Естественно, она сочла, что разум ее жильца несколько помутился от жара, и ограничилась тем, что принесла ему чашку лекарственного настоя.

Resolutely mindful of the obligations imposed on her by the situation, she visited the invalid regularly every two hours.

Решившись как можно аккуратнее выполнять свои обязанности, раз уж так все получилось, квартирохозяйка заглядывала к жильцу регулярно каждые два часа.

What struck her most about him was his restlessness, which continued throughout the day.

Больше всего ее поразило лихорадочное возбуждение, не оставлявшее больного в течение всего дня.

He would throw off the blankets, then pull them back, and he kept running his hand over his forehead, which was glistening with sweat. Every now and then he sat up in bed and tried to clear his throat with a thick, grating cough, which sounded almost like retching.

Он то откидывал одеяло, то снова натягивал его, все время проводил ладонью по влажному лбу и, приподнявшись на подушках, пытался откашляться, кашель у него был какой-то странный, хриплый, сдавленный и в то же время влажный, словно все внутри у него отрывалось.

At these moments he seemed to be vainly struggling to force up from his lungs a clot of some semisolid substance that was choking him.

Со стороны казалось, будто он старается выхаркнуть из гортани душившие его куски ваты.

After each unavailing effort, he sank back, utterly exhausted, on the pillow.

После этих приступов он падал на подушки, видимо, совсем обессилев.

Then he would raise himself again a little and stare straight in front of him with a fixity even more dismaying than the paroxysms which had preceded it.

Потом он снова приподнимался и несколько секунд смотрел куда-то в стену, и смотрел с неестественной пристальностью, пожалуй еще более лихорадочной, чем предшествующее возбуждение.

Even now the old lady was reluctant to annoy her guest by calling in the doctor.

Но старая дама все еще не решалась вызвать врача, боясь раздражить больного.

After all, it might be no more than an attack of fever, spectacular as were its manifestations.

Впрочем, эта действительно устрашающая на вид болезнь могла оказаться приступами обычной лихорадки.

However, in the afternoon she made another attempt to talk to the priest, but she could get out of him no more than a few rambling phrases.

Однако к вечеру она набралась храбрости еще раз поговорить с отцом Панлю и получила весьма невразумительный ответ.

She renewed her proposal to call in the doctor. Whereat Paneloux sat up and in a stifled voice emphatically declined to see a doctor.

Она повторила свое предложение, но тут святой отец приподнялся на постели и, хотя задыхался, вполне раздельно проговорил, что не желает показываться врачам.

Under these circumstances it seemed best to the old lady to wait till the following morning; if the Father's condition showed no more improvement she would ring up the number announced ten times daily on the radio by the Ransdoc Information Bureau.

После этих слов хозяйка решила подождать утра и, если состояние отца Панлю не улучшится, позвонить по телефону в агентство Инфдок, благо соответствующий номер десятки раз на день повторяли по радио.

Still conscious of her obligations, she resolved to visit the invalid from time to time in the course of the night and give him any attention he might need.

Все так же неукоснительно выполняя свои обязанности, она решила заходить к больному ночью и присматривать за ним.

But after bringing him a decoction of herbal tea she decided to lie down for a while. Only at daybreak did she wake up, and then she hurried to the priest's room.

Но вечером, дав ему чашку свежего настоя, она прилегла на минутку и проснулась только на заре. Первым делом она побежала к больному.

Father Paneloux was lying quite still; his face had lost its deep flush of the previous day and had now a deathly pallor, all the more impressive because the cheeks had kept their fullness.

Отец Панлю лежал без движения. Вчерашняя багровость кожи сменилась мертвенной бледностью, тем более впечатляющей, что черты лица не потеряли своей округлости.

He was gazing up at the bead fringe of a lamp hanging above the bed.

Больной не отрываясь смотрел на лампочку с разноцветными хрустальными подвесками, висевшую над кроватью.

When the old lady came in he turned his head to her.

При появлении квартирохозяйки он повернул к ней голову.

As she quaintly put it, he looked as if he'd been severely thrashed all the night long, and more dead than alive.

По ее словам, вид у него был такой, будто всю ночь его били и к утру он от слабости уже потерял способность реагировать на происходящее.

She was greatly struck by the apathy of his voice when, on her asking how he was feeling, he replied that he was in a bad way, he did not need a doctor, and all he wished was to be taken to the hospital, so as to comply with the regulations.

Она осведомилась, как он себя чувствует. И он ответил с той же странной, поразившей старую даму отрешенностью, что чувствует себя плохо, но что врача звать нет надобности и пусть его просто отправят в лазарет, согласно существующим правилам.

Panic-stricken, she hurried to the telephone.

Старая дама в испуге бросилась к телефону.

Rieux came at noon.

Риэ прибыл в полдень.

After hearing what the old lady had to say he replied briefly that Paneloux was right, but it was probably too late.

Выслушав рассказ старушки, он сказал только, что отец Панлю совершенно прав, но что, к сожалению, его позвали слишком поздно.

The Father welcomed him with the same air of complete indifference.

Отец Панлю встретил его все так же безучастно.

Rieux examined him and was surprised to find none of the characteristic symptoms of bubonic or pneumonic plague, except congestion and obstruction of the lungs.

Риэ освидетельствовал больного и, к великому своему изумлению, не обнаружил никаких характерных симптомов бубонной или легочной чумы, кроме удушья и стеснения в груди.

But his pulse was so weak and his general state so alarming that there was little hope of saving him.

Но так или иначе, пульс был такой слабый, а общее состояние такое угрожающее, что надежды почти не оставалось.

"You have none of the specific symptoms of the disease," Rieux told him. "But I admit one can't be sure, and I must isolate you."

- У вас нет никаких характерных симптомов этой болезни, - сказал Риэ отцу Панлю. - Но поскольку нет и полной ясности, я обязан вас изолировать.

The Father smiled queerly, as if for politeness' sake, but said nothing.

Отец Панлю как-то странно улыбнулся, словно бы из любезности, и промолчал.

Rieux left the room to telephone, then came back and looked at the priest.

Риэ вышел в соседнюю комнату позвонить по телефону и снова вернулся в спальню. Он взглянул на отца Панлю.

"I'll stay with you," he said gently.

- Я останусь при вас, - ласково проговорил он.

Paneloux showed a little more animation and a sort of warmth came back to his eyes when he looked up at the doctor.

Больной, казалось, приободрился при этих словах и поднял на доктора чуть потеплевшие глаза.

Then, speaking with such difficulty that it was impossible to tell if there was sadness in his voice, he said:

Потом он произнес, так мучительно выговаривая слова, что доктор не понял, звучит ли в его голосе печаль или нет.

"Thanks. But priests can have no friends.

- Спасибо, - сказал Панлю. - Но у священнослужителей не бывает друзей.

They have given their all to God."

Все свои чувства они вкладывают в свою веру.

He asked for the crucifix that hung above the head of the bed; when given it, he turned away to gaze at it.

Он попросил дать ему распятие, висевшее в головах кровати, и, когда просьба его была выполнена, отвернулся и стал смотреть на распятие.

At the hospital Paneloux did not utter a word.

В лазарете отец Панлю не открыл рта.

He submitted passively to the treatment given him, but never let go of the crucifix.

Словно бесчувственная вещь, он подчинялся всем предписанным процедурам, но распятия из рук уже не выпускал.

However, his case continued doubtful, and Rieux could not feel sure how to diagnose it.

Однако случай его был неясен. Риэ терзался сомнениями. Это была чума, и это не было чумой.

For several weeks, indeed, the disease had seemed to make a point of confounding diagnoses.

Впрочем, в течение последнего времени ей, казалось, доставляет удовольствие путать карты диагностики.

In the case of Paneloux, what followed was to show that this uncertainty had no consequence.

Но в случае отца Панлю, как выяснилось в дальнейшем, эта неопределенность особого значения не имела.

His temperature rose.

Температура подскочила.

Throughout the day the cough grew louder, racking the enfeebled body.

Кашель стал еще более хриплым и мучил больного весь день.

At last, at nightfall, Father Paneloux brought up the clot of matter that was choking him; it was red.

Наконец к вечеру отцу Панлю удалось выхаркнуть душившую его вату. Мокрота была окрашена кровью.

Even at the height of his fever Paneloux's eyes kept their blank serenity, and when, next morning, he was found dead, his body drooping over the bedside, they betrayed nothing.

Как ни бушевала лихорадка, отец Панлю по-прежнему безучастно глядел вокруг, и, когда на следующее утро санитары обнаружили уже застывшее тело, наполовину сползшее с койки, взгляд его ничего не выражал.

Against his name the index card recorded:

На карточке написали:

"Doubtful case."

"Случай сомнительный".

All Souls' Day that year was very different from what it had been in former years.

В том году День всех святых прошел совсем не так, как проходил он обычно.

True, the weather was seasonable; there had been a sudden change, and the great heat had given place to mild autumnal air.

Конечно, сыграла тут свою роль и погода. Погода резко переменилась, и на смену запоздалой жаре неожиданно пришла осенняя прохлада.

As in other years a cool wind blew all day, and big clouds raced from one horizon to the other, trailing shadows over the houses upon which fell again, when they had passed, the pale gold light of a November sky.

Как и в предыдущие годы, не переставая свистел холодный ветер. Через все небо бежали пухлые облака, погружая в тень попадавшиеся на их пути дома, но, стоило им проплыть, все снова заливал холодный золотистый свет ноябрьского солнца.

The first waterproofs made their appearance.

На улицах появились первые непромокаемые плащи.

Indeed, one was struck by the number of glossy, rubberized garments to be seen.

Удивительное дело, вскоре весь город шуршал от прорезиненных блестящих тканей.

The reason was that our newspapers had informed us that two hundred years previously, during the great pestilences of southern Europe, the doctors wore oiled clothing as a safeguard against infection.

Оказалось, газеты напечатали сообщение о том, что двести лет назад в годину великой чумы на юге Франции, врачи, стремясь уберечься от заразы, ходили в промасленной одежде.

The shops had seized this opportunity of unloading their stock of out-of-fashion waterproofs, which their purchasers fondly hoped would guarantee immunity from germs.

Владельцы магазинов сумели использовать это обстоятельство и выбросили на прилавки всякую вышедшую из моды заваль, с помощью которой наши сограждане надеялись защитить себя от бацилл.

But these familiar aspects of All Souls' Day could not make us forget that the cemeteries were left unvisited.

Но как ни очевидны были приметы осени, все мы помнили и знали, что кладбища в этот день покинуты.

In previous years the rather sickly smell of chrysanthemums had filled the streetcars, while long lines of women could be seen making pilgrimage to the places where members of the family were buried, to lay flowers on the graves.

В прошлые годы трамваи были полны пресным запахом хризантем, и женщины группками направлялись туда, где покоились их близкие, чтобы украсить цветами родные могилы.

This was the day when they made amends for the oblivion and dereliction in which their dead had slept for many a long month.

Раньше в этот день живые пытались вознаградить покойного за то одиночество и забвение, в котором он пребывал столько месяцев подряд.

But in the plague year people no longer wished to be reminded of their dead.

Но в этом году никто не желал думать о мертвых.

Because, indeed, they were thinking all too much about them as it was.

Ведь о них и без того думали слишком много.

There was no more question of revisiting them with a shade of regret and much melancholy.

И странно было бы снова навещать родную могилу, платить дань легкому сожалению и тяжкой меланхолии.

They were no longer the forsaken to whom, one day in the year, you came to justify yourself.

Теперь покойники не были, как прежде, просто чем-то забытым, к кому приходят раз в году ради очистки совести.

They were intruders whom you would rather forget.

Они стали непрошеными втирушами, которых хотелось поскорее забыть.

This is why the Day of the Dead this year was tacitly but willfully ignored.

Вот почему праздник всех святых в этом году получился какой-то неестественный.

As Cottard dryly remarked-Tarrou noted that the habit of irony was growing on him more and more-each day was for us a Day of the Dead.

Коттар, который, по мнению Тарру, становился все ядовитее на язык, сказал, что теперь у нас каждый день праздник мертвых.

And, in fact, the balefires of the pestilence were blazing ever more merrily in the crematorium.

И действительно, все веселее в печи крематория разгорался фейерверк чумы.

It is true that the actual number of deaths showed no increase.

Правда, смертность вроде бы стабилизовалась.

But it seemed that plague had settled in for good at its most virulent, and it took its daily toll of deaths with the punctual zeal of a good civil servant.

Но казалось, будто чума уютненько расположилась на высшей точке и отныне вносит в свои ежедневные убийства старательность и аккуратность исправного чиновника.

Theoretically, and in the view of the authorities, this was a hopeful sign.

По мнению людей компетентных, это был, по сути дела, добрый знак.

The fact that the graph after its long rising curve had flattened out seemed to many, Dr.

Так, например, доктор Ришар считал крайне обнадеживающим тот факт, что кривая смертности, резко поднявшись, пошла потом ровно.

Richard for example, reassuring. "The graph's good today," he would remark, rubbing his hands.

"Прекрасная, чудесная кривая", - твердил Ришар.

To his mind the disease had reached what he called high-water mark.

Он уверял, что эпидемия уже достигла, как он выражался, потолка.

Thereafter it could but ebb.

И поэтому ей остается только падать.

He gave the credit of this to Dr. Castel's new serum, which, indeed, had brought off some quite unlooked-for recoveries.

В этом он видел заслугу доктора Кастеля, вернее, его новой сыворотки, которая и на самом деле в некоторых случаях неожиданно давала прекрасные результаты.

While not dissenting, the old doctor reminded him that the future remained uncertain; history proved that epidemics have a way of recrudescing when least expected.

Старик Кастель не перечил, но, по его мнению, ничего предсказывать еще нельзя, так как из истории известно, что эпидемия неожиданно делает резкие скачки.

The authorities, who had long been desirous of giving a fillip to the morale of the populace, but had so far been prevented by the plague from doing so, now proposed to convene a meeting of the medical corps and ask for an announcement on the subject. Unfortunately, just before the meeting was due to take place, Dr. Richard, too, was carried off by the plague, then precisely at "high-water mark."

Префектура, уже давно горевшая желанием внести успокоение в умы оранцев, что было весьма затруднительно, принимая во внимание чуму, предложила собрать врачей с тем, чтобы они составили соответствующий доклад, как вдруг чума унесла также и доктора Ришара, и именно тогда, когда кривая достигла потолка.

The effect of this regrettable event, which, sensational as it was, actually proved nothing, was to make our authorities swing back to pessimism as inconsequently as they had previously indulged in optimism.

Узнав об этом безусловно впечатляющем случае, впрочем ровно ничего не доказывавшем, городские власти сразу же впали л пессимизм, столь же необоснованный, как и оптимизм, которому за неделю до того они предавались.

As for Castel, he confined himself to preparing his serums with the maximum of care.

Кастель же стал просто-напросто готовить свою сыворотку еще тщательнее, чем прежде.

By this time no public place or building had escaped conversion into a hospital or quarantine camp with the exception of the Prefect's offices, which were needed for administrative purposes and committee meetings.

Так или иначе, не осталось ни одного общественного здания, не превращенного в больницу или в лазарет, и если до сих пор не посягнули на префектуру, то лишь потому, что надо было иметь какое-то место для различных сборищ.

In a general way, however, owing to the relative stability of the epidemic at this time, Rieux's organizations were still able to cope with the situation.

Не в общем-то, и именно в силу относительной стабилизации эпидемии в этот период, санитарная служба, организованная Риэ, вполне справлялась со своими задачами.

Though working constantly at high pressure, the doctors and their helpers were not forced to contemplate still greater efforts.

Врачи и санитары, трудившиеся на износ, могли надеяться, что уж больших усилий от них не потребуется.

All they had to do was to carry on automatically, so to speak, their all but superhuman task.

Им надо было только как можно аккуратнее, если уместно употребить здесь это слово, выполнять свой нечеловеческий долг.

The pneumonic type of infection, cases of which had already been detected, was now spreading all over the town; one could almost believe that the high winds were kindling and fanning its flames in people's chests.

Легочная форма чумы - сначала было зарегистрировано лишь несколько ее случаев -теперь быстро распространилась по всему городу, так, словно ветер разжигал и поддерживал пожар в груди людей.

The victims of pneumonic plague succumbed much more quickly, after coughing up blood-stained sputum.

Больные, которых мучила кровавая рвота, погибали значительно скорее.

This new form of the epidemic looked as if it was more contagious as well as even more fatal.

При этой новой форме болезни следовало ждать более быстрого распространения заразы.

However, the opinions of experts had always been divided on this matter.

Но мнения специалистов на сей счет расходились.

For greater safety all sanitary workers wore masks of sterilized muslin.

В целях большей безопасности медицинский персонал продолжал работать в масках, пропитанных дезинфицирующим составом.

On the face of it, the disease should have extended its ravages.

На первый взгляд эпидемия должна была бы шириться.

But, the cases of bubonic plague showing a decrease, the death-rate remained constant.

Но поскольку случаи заболевания бубонной чумой стали реже, итог сбалансировался.

Meanwhile the authorities had another cause for anxiety in the difficulty of maintaining the food-supply.

Между прочим, городским властям и без того было о чем тревожиться - продовольственные затруднения все больше росли.

Profiteers were taking a hand and purveying at enormous prices essential foodstuffs not available in the shops.

Спекулянты, понятно, не остались в стороне и предлагали по баснословным ценам продукты первой необходимости, уже исчезнувшие с рынка.

The result was that poor families were in great straits, while the rich went short of practically nothing.

Бедные семьи попали в весьма тяжелое положение, тогда как богатые почти ни в чем не испытывали недостатка.

Thus, whereas plague by its impartial ministrations should have promoted equality among our townsfolk, it now had the opposite effect and, thanks to the habitual conflict of cupidities, exacerbated the sense of injustice rankling in men's hearts.

Казалось бы, чума должна была укрепить узы равенства между нашими согражданами именно из-за той неумолимой беспристрастности, с какой она действовала по своему ведомству, а получилось наоборот - эпидемия в силу обычной игры эгоистических интересов еще больше обострила в сердцах людей чувство несправедливости.

They were assured, of course, of the inerrable equality of death, but nobody wanted that kind of equality.

Разумеется, за нами сохранялось совершеннейшее равенство смерти, но вот его-то никто не желал.

Poor people who were feeling the pinch thought still more nostalgically of towns and villages in the near-by countryside, where bread was cheap and life without restrictions.

Бедняки, страдавшие от голода, тоскливо мечтали о соседних городах и деревнях, где живут свободно и где хлеб не стоит таких бешеных денег.

Indeed, they had a natural if illogical feeling that they should have been permitted to move out to these happier places.

Раз их не могут досыта накормить, пусть тогда позволят уехать - таковы были их чувства, возможно не совсем разумные.

The feeling was embodied in a slogan shouted in the streets and chalked up on walls: "Bread or fresh air!"

Словом, кончилось тем, что на стенах домов стал появляться лозунг. "Хлеба или воли", а иной раз его выкрикивали вслед проезжавшему префекту.

This half-ironical battle-cry was the signal for some demonstrations that, though easily repressed, made everyone aware that an ugly mood was developing among us.

Эта ироническая фраза послужила сигналом к манифестациям, и, хотя их быстро подавили, все понимали, насколько дело серьезно.

The newspapers, needless to say, complied with the instructions given them: optimism at all costs.

Естественно, газеты по приказу свыше действовали в духе оголтелого оптимизма.

If one was to believe what one read in them, our populace was giving "a fine example of courage and composure."

Если верить им, то наиболее характерным для годины бедствия было "исключительное спокойствие и хладнокровие, волнующий пример которого давало население".

But in a town thrown back upon itself, in which nothing could be kept secret, no one had illusions about the "example" given by the public.

Но в наглухо закрытом городе, где ничто не оставалось в тайне, никто не обманывался насчет "примера", даваемого нашим сообществом.

To form a correct idea about the courage and composure talked about by our journalists you had only to visit one of the quarantine depots or isolation camps established by our authorities.

Чтобы составить себе верное представление о вышеуказанном спокойствии и хладнокровии, достаточно было заглянуть в карантин или в "лагерь изоляции", организованный нашими властями.

As it so happens, the narrator, being fully occupied elsewhere, had no occasion to visit any of them, and must fall back on Tarrou's diary for a description of the conditions in these places.

Случилось так, что рассказчик, занятый другими делами, сам в них не бывал. Потому-то он может лишь привести свидетельство Тарру.

Tarrou gives an account of a visit he made, accompanied by Rambert, to the camp located in the municipal stadium.

Тарру и в самом деле рассказал в своем дневнике о посещении такого лагеря, устроенного на городском стадионе, куда он ходил вместе с Рамбером.

The stadium lies on the outskirts of the town, between a street along which runs a car line and a stretch of waste land extending to the extreme edge of the plateau on which Oran is built.

Стадион расположен почти у самых городских ворот и одной стороной выходит на улицу, где бегают трамваи, а другой - на обширные пустыри, тянущиеся до границы плато, на котором возведен город.

It was already surrounded by high concrete walls and all that was needed to make escape practically impossible was to post sentries at the four entrance gates.

Он обнесен бетонной высокой оградой, и достаточно поэтому было поставить у всех четырех ворот часовых, чтобы затруднить побеги.

The walls served another purpose: they screened the unfortunates in quarantine from the view of people on the road.

Кроме того, отделенные высокой стеной от улицы, несчастные, угодившие в карантин, могли не бояться досужего любопытства прохожих.

Against this advantage may be set the fact that the inmates could hear all day, though they could not see them, the passing streetcars, and recognize by the increased volume of sound coming from the road the hours when people had knocked off work or were going to it.

Зато в течение всего дня на стадионе слышно было, как совсем рядом проходят с грохотом невидимые отсюда трамваи, и по тому, как крепчал в определенные часы гул толпы, отрезанные от мира бедолаги догадывались, что народ идет с работы или на работу.

And this brought home to them that the life from which they were debarred was going on as before, within a few yards of them, and that those high walls parted two worlds as alien to each other as two different planets.

Таким образом, они знали, что жизнь, куда им ныне заказан доступ, продолжается всего в нескольких метрах от них и что бетонные стены разделяют две вселенные, более чуждые друг другу, чем если бы даже они помещались на двух различных планетах.

Tarrou and Rambert chose a Sunday afternoon for their visit to the stadium.

Тарру и Рамбер решили отправиться на стадион в воскресенье после обеда.

They were accompanied by Gonzales, the football-player, with whom Rambert had kept in contact and who had let himself be persuaded into undertaking, in rotation with others, the surveillance of the camp.

С ними увязался Гонсалес, тот самый футболист; Рамбер разыскал его и уговорил взять на себя наблюдение за сменой караула у ворот стадиона.

This visit was to enable Rambert to introduce Gonzales to the camp commandant.

Рамбер обещал представить его начальнику лагеря.

When they met that afternoon, Gonzales's first remark was that this was exactly the time when, before the plague, he used to start getting into his football togs.

Встретившись со своими спутниками, Гонсалес сообщил, что как раз в этот час, ясно, до чумы, он начинал переодеваться, готовясь к матчу.

Now that the sports fields had been requisitioned, all that was of the past, and Gonzales was feeling-and showed it-at a loose end.

Теперь, когда все стадионы реквизировали, податься было некуда, и Г онсалес чувствовал себя чуть ли не бездельником, даже вид у него был соответствующий.

This was one of the reasons why he had accepted the post proposed by Rambert, but he made it a condition that he was to be on duty during week-ends only.

Именно по этой причине он и согласился взять на себя дежурство в лагере, но при условии, что работать будет только в последние дни недели.

The sky was overcast and, glancing up at it, Gonzales observed regretfully that a day like this, neither too hot nor rainy, would have been perfect for a game.

Небо затянуло облаками, и Г онсалес, задрав голову, печально заметил, что такая погодка - не дождливая и не солнечная - для футбола самое милое дело.

And then he fell to conjuring up, as best he could, the once familiar smell of embrocation in the dressing-rooms, the stands crowded with people, the colored shirts of the players, showing up brightly against the tawny soil, the lemons at intermission or bottled lemonade that titillated parched throats with a thousand refreshing pin-pricks.

В меру отпущенного ему природой красноречия он старался передать слушателям запах втираний, стоявший в раздевалке, давку на трибунах, яркие пятна маек на буром поле, вкус лимона или шипучки в перерыве, покалывающей пересохшую глотку тысячью ледяных иголочек.

Tarrou also records how on the way, as they walked the shabby outer streets, the footballer gave kicks to all the small loose stones.

Тарру отмечает, что во время всего пути по выбитым улочкам предместья футболист беспрерывно гнал перед собой первый попавшийся камешек.

His object was to shoot them into the sewer-holes of the gutters, and whenever he did this, he would shout:

Он пытался послать его прямо в решетку водосточной канавы и, если это удавалось, громогласно возглашал:

"Goal!"

"Один ноль в мою пользу".

When he had finished his cigarette he spat the stub in front of him and tried to catch it on his toe before it touched the ground.

Докурив сигарету, он ловко выплевывал ее в воздух и старался на лету подшибить ногой.

Some children were playing near the stadium, and when one of them sent a ball toward the three men, Gonzales went out of his way to return it neatly.

У самого стадиона игравшие в футбол ребятишки запустили в их сторону мяч, и Г онсалес не поленился сбегать за ним и вернул его обратно точнейшим ударом.

On entering the stadium they found the stands full of people.

Наконец они вошли на стадион. Все трибуны были полны.

The field was dotted with several hundred red tents, inside which one had glimpses of bedding and bundles of clothes or rugs.

Но на поле тесными рядами стояло несколько сотен красных палаток, внутри которых, они заметили еще издали, находились носилки и узлы с пожитками.

The stands had been kept open for the use of the internees in hot or rainy weather.

Трибуны решено было не загромождать, чтобы интернированные могли посидеть там в укрытии от дождя или палящего солнца.

But it was a rule of the camp that everyone must be in his tent at sunset.

Но с закатом им полагалось расходиться по палаткам.

Showerbaths had been installed under the stands, and what used to be the players' dressing-rooms converted into offices and infirmaries.

Под трибунами помещалось душевое отделение, его подремонтировали, а раздевалки переоборудовали под канцелярию и медпункты.

The majority of the inmates of the camp were sitting about on the stands.

Большинство интернированных облюбовали трибуны.

Some, however, were strolling on the touchlines, and a few, squatting at the entrances of their tents, were listlessly contemplating the scene around them.

Некоторые бродили по проходам. А кое-кто, присев на корточки у входа в свою палатку, рассеянно озирался вокруг.

In the stands many of those slumped on the wooden tiers had a look of vague expectancy.

У сидевших на трибунах был пришибленный вид, казалось, они все ждут чего-то.

"What do they do with themselves all day?" Tarrou asked Rambert.

- А что они делают целыми днями? - обратился Тарру к Рамберу.

"Nothing."

- Ничего не делают.

Almost all, indeed, had empty hands and idly dangling arms.

И действительно, почти все сидели вяло, опустив руки, раскрыв пустые ладони.

Another curious thing about this multitude of derelicts was its silence.

Странное впечатление производило это огромное скопище неестественно молчаливых людей.

"When they first came there was such a din you couldn't hear yourself speak," Rambert said. "But as the days went by they grew quieter and quieter."

- В первые дни здесь оглохнуть можно было, -пояснил Рамбер. - Ну а потом, со временем, почти перестали разговаривать.

In his notes Tarrou gives what to his mind would explain this change. He pictures them in the early days bundled together in the tents, listening to the buzz of flies, scratching themselves, and, whenever they found an obliging listener, shrilly voicing their fear or indignation. But when the camp grew overcrowded, fewer and fewer people were inclined to play the part of sympathetic listener.

Если верить записям Тарру, то он вполне понимал этих несчастных, он без труда представил себе, как в первые дни, набившись в палатки, они вслушиваются в нудное жужжание мух или скребут себя чуть не до крови, а когда попадается сочувствующая пара ушей, вопят о своем гневе или страхе... Но с тех пор как лагерь переполнился народом, таких сочувствующих попадалось все меньше.

So they had no choice but to hold their peace and nurse their mistrust of everything and everyone.

Поэтому приходилось молчать и подозрительно коситься на соседа.

One had, indeed, a feeling that suspicion was falling, dewlike, from the grayly shining sky over the brickred camp.

Казалось, что и в самом деле с серенького, но все же лучистого неба кто-то сеет на этот алый лагерь подозрительность и недоверие.

Yes, there was suspicion in the eyes of all.

Да, вид у всех у них был недоверчивый.

Obviously, they were thinking, there must be some good reason for the isolation inflicted on them, and they had the air of people who are puzzling over their problem and are afraid.

Раз их отделили от остального мира, значит, это неспроста, и лица у них всех стали одинаковые, как у людей, которые в чем-то пытаются оправдаться и мучатся страхом.

Everyone Tarrou set eyes on had that vacant gaze and was visibly suffering from the complete break with all that life had meant to him.

На кого бы ни падал взгляд Тарру, каждый праздно озирался вокруг, видимо, страдая от все абстрагирующей разлуки с тем, что составляло смысл его жизни.

And since they could not be thinking of their death all the time, they thought of nothing.

И так как они не могли с утра до ночи думать о смерти, они вообще ни о чем не думали.

They were on vacation.

Они были как бы в отпуску.

"But worst of all," Tarrou writes, "is that they're forgotten, and they know it.

"Но самое страшное, - записал Тарру, - что они, забытые, понимают это.

Their friends have forgotten them because they have other things to think about, naturally enough.

Тот, кто их знал, забыл, потому что думал о другом, и это вполне естественно.

And those they love have forgotten them because all their energies are devoted to making schemes and taking steps to get them out of the camp.

А тот, кто их любит, тоже их забыл, потому что сбился с ног, хлопоча об их же освобождении и выискивая разные ходы.

And by dint of always thinking about these schemes and steps they have ceased thinking about those whose release they're trying to secure.

Думая, как бы поскорее освободить своих близких из пленения, он уже не думает о том, кого надо освободить.

And that, too, is natural enough.

И это тоже вполне в порядке вещей.

In fact, it comes to this: nobody is capable of really thinking about anyone, even in the worst calamity.

И в конце концов видишь, что никто не способен по-настоящему думать ни о ком, даже в часы самых горьких испытаний.

For really to think about someone means thinking about that person every minute of the day, without letting one's thoughts be diverted by anything-by meals, by a fly that settles on one's cheek, by household duties, or by a sudden itch somewhere.

Ибо думать по-настоящему о ком-то - значит думать о нем постоянно, минута за минутой, ничем от этих мыслей не отвлекаясь: ни хлопотами по хозяйству, ни пролетевшей мимо мухой, ни принятием пищи, ни зудом.

But there are always flies and itches.

Но всегда были и будут мухи и зуд.

That's why life is difficult to live.

Вот почему жизнь очень трудная штука.

And these people know it only too well."

И вот они-то прекрасно знают это".

The camp manager came up; a gentleman named Othon, he said, would like to see them.

К ним подошел начальник лагеря и сказал, что их желает видеть некий мсье Отон.

Leaving Gonzales in the office, he led the others to a corner of the grandstand, where they saw M. Othon sitting by himself. He rose as they approached.

Усадив Гонсалеса в своем кабинете, начальник отвел остальных к трибуне, где в стороне сидел мсье Отон, поднявшийся при их приближении.

The magistrate was dressed exactly as in the past and still wore a stiff collar.

Он был одет как и на воле, даже не расстался с туго накрахмаленным воротничком.

The only changes Tarrou noted were that the tufts of hair over his temples were not brushed back and that one of his shoelaces was undone.

Одну только перемену обнаружил в нем Тарру - пучки волос у висков нелепо взъерошились и шнурок на одном ботинке развязался.

M. Othon appeared very tired and not once did he look his visitors in the face.

Вид у следователя был усталый, и ни разу он не поглядел собеседникам в лицо.

He said he was glad to see them and requested them to thank Dr.

Он сказал, что рад их видеть и что он просит передать свою благодарность доктору Риэ за все, что тот сделал.

Rieux for all he had done.

Рамбер и Тарру промолчали.

Some moments of silence ensued, then with an effort the magistrate spoke again: "I hope Jacques did not suffer too much."

- Надеюсь, - добавил следователь после короткой паузы, - надеюсь, что Жак не слишком страдал.

This was the first time Tarrou heard him utter his son's name, and he realized that something had changed.

Впервые Тарру услышал, как мсье Отон произносит имя сына, и понял, что, значит, есть еще и другие перемены.

The sun was setting and, flooding through a rift in the clouds, the level rays raked the stands, tingeing their faces with a yellow glow.

Солнце катилось к горизонту, и лучи, прорвавшись в щелку между двух облачков, косо освещали трибуны и золотили лица разговаривавших.

"No," Tarrou said. "No, I couldn't really say he suffered."

- Правда, правда, - ответил Тарру, - он совсем не мучился.

When they took their leave, the magistrate was still gazing toward the light.

Когда они ушли, следователь так и остался стоять, глядя в сторону заходящего солнца.

They called in at the office to say good-by to Gonzales, whom they found studying the duty roster.

Они заглянули в кабинет начальника попрощаться с Гонсалесом, который изучал график дежурств.

The footballer was laughing when he shook hands with them.

Футболист пожал им руки и рассмеялся.

"Anyhow, I'm back in the good old dressing-room," he chuckled. "That's something to go on with."

- Хоть в раздевалку-то попал, - сказал он, - и то ладно.

Soon after, when the camp manager was seeing Tarrou and Rambert out, they heard a crackling noise coming from the stands.

Начальник повел гостей к выходу, но вдруг над трибунами что-то оглушительно затрещало.

A moment later the loud-speakers, which in happier times served to announce the results of games or to introduce the teams, informed the inmates of the camp that they were to go back to their tents for the evening meal.

Потом громкоговорители, те самые, что в лучшие времена сообщали публике результаты матча или знакомили ее с составом команд, гнусаво потребовали, чтобы интернированные расходились по палаткам, так как сейчас начнут раздавать ужин.

Slowly everyone filed off the stands and shuffled toward the tents.

Люди не спеша спускались с трибун и, еле волоча ноги, направлялись к палаткам.

After all were under canvas two small electric trucks, of the kind used for transporting baggage on railroad platforms, began to wend their way between the tents.

Когда все разбрелись, появились два небольших электрокара, такие бывают на вокзалах, и медленно поползли по проходу между палатками, неся на себе два больших котла.

While the occupants held forth their arms, two ladles plunged into the two big caldrons on each truck and neatly tipped their contents into the waiting mess-kits.

Люди протягивали навстречу им обе руки, два черпака ныряли в два котла и выплескивали содержимое в две протянутые тарелки.

Then the truck moved on to the next tent.

Затем электрокар двигался дальше.

"Very efficient," Tarrou remarked.

У следующей палатки повторялась та же процедура.

The camp manager beamed as he shook hands.

- Научная постановка дела, - сказал Тарру начальнику.

"Yes, isn't it? We're great believers in efficiency in this camp."

- А как же, - самодовольно подтвердил начальник, пожимая посетителям на прощание руки, -конечно, по-научному.

Dusk was falling. The sky had cleared and the camp was bathed in cool, soft light.

Сумерки уже спустились, небо очистилось. На лагерь лился мягкий, ясный свет.

Through the hush of evening came a faint tinkle of spoons and plates.

В мирный вечерний воздух со всех сторон подымалось звяканье ложек и тарелок.

Above the tents bats were circling, vanishing abruptly into the darkness.

Низко над палатками скользили летучие мыши и исчезали так же внезапно, как появлялись.

A streetcar squealed on a switch outside the walls.

По ту сторону ограды проскрежетал на стрелке трамвай.

"Poor Monsieur Othon!" Tarrou murmured as the gate closed behind them. "One would like to do something to help him.

- Бедняга следователь, - пробормотал Тарру, выходя за ворота. - Надо бы для него что-нибудь сделать.

But how can you help a judge?"

Да как помочь законнику?

There were other camps of much the same kind in the town, but the narrator, for lack of firsthand information and in deference to veracity, has nothing to add about them.

Были в нашем городе еще и другие лагеря, и в немалом количестве, но рассказчик не будет о них говорить по вполне понятным соображениям добросовестности и за отсутствием точной информации.

This much, however, he can say; the mere existence of these camps, the smell of crowded humanity coming from them, the baying of their loud-speakers in the dusk, the air of mystery that clung about them, and the dread these forbidden places inspired told seriously on our fellow citizens' morale and added to the general nervousness and apprehension.

Единственное, что он может сказать, - так это то, что самосуществование таких лагерей, доносящийся оттуда запах людской плоти, оглушительный голос громкоговорителей на закате, стены, скрывающие тайну и страх перед этим окаянным местом, - все это тяжелым грузом ложилось на души наших сограждан и еще больше увеличивало смятение, тяготило всех своим присутствием.

Breaches of the peace and minor riots became more frequent.

Все чаще возникали стычки с начальством, происходили различные инциденты.

As November drew to a close, the mornings turned much colder.

Тем временем, к концу ноября, уже начались холодные утренники.

Heavy downpours had scoured the streets and washed the sky clean of clouds.

Ливневые дожди, не скупясь, обмыли плиты мостовой, чистенькие безоблачные небеса лежали над доведенными до блеска улицами.

In the mornings a weak sunlight bathed the town in a cold, sparkling sheen.

Солнце, уже потерявшее летнюю силу, каждое утро заливало наш город холодным ярким светом.

The air warmed up, however, as night approached.

А к вечеру, напротив, воздух снова теплел.

It was such a night that Tarrou chose for telling something of himself to Dr. Rieux.

Как-то в один из таких вечеров Тарру решил приоткрыть свою душу доктору Риэ.

After a particularly tiring day, about ten o'clock Tarrou proposed to the doctor that they should go together for the evening visit to Rieux's old asthma patient.

Часов в десять вечера, после длинного утомительного дня, Тарру вызвался проводить Риэ, решившего навестить старика астматика.

There was a soft glow above the housetops in the Old Town and a light breeze fanned their faces at the street crossings.

Над крышами старого квартала кротко поблескивало небо. Мягкий ветерок бесшумно пробегал вдоль темных перекрестков.

Coming from the silent streets, they found the old man's loquacity rather irksome at first.

Старик астматик встретил их болтовней, чуть не оглушившей гостей после тишины улиц.

He launched into a long harangue to the effect that some folks were getting fed up, that it was always the same people had all the jam, and things couldn't go on like that indefinitely, one day there'd be-he rubbed his hands-"a fine old row."

Старик сразу же заявил, что многие не согласны, что куски пожирнее всегда достаются одним и тем же, что повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить, что; возможно, - и он от удовольствия даже руки потер - будет хорошенькая заваруха.

He continued expatiating on this theme all the time the doctor was attending to him.

Пока доктор осматривал его, он болтал без умолку, комментируя последние события.

They heard footsteps overhead.

Над головой у них послышались шаги.

Noticing Tarrou's upward glance, the old woman explained that it was the girls from next door walking on the terrace.

Поймав удивленный взгляд Тарру, старушка, жена астматика, объяснила, что, должно быть, это на крыше, то есть на террасе, сошлись соседки.

She added that one had a lovely view up there, and that as the terraces in this part of the town often joined up with the next one on one side, the women could visit their neighbors without having to go into the street.

И тут же им было сообщено, что оттуда, с крыши, очень красивый вид и что многие террасы примыкают вплотную друг к другу, так что местные женщины ходят к соседям в гости, не спускаясь в комнаты.

"Why not go up and have a look?" the old man suggested.

- Верно, - подхватил старик. - Если хотите, подымитесь.

"You'll get a breath of nice fresh air."

Воздух там свежий.

They found nobody on the terrace-only three empty chairs.

На террасе, где стояло три стула, было пусто.

On one side, as far as eye could reach, was a row of terraces, the most remote of which abutted on a dark, rugged mass that they recognized as the hill nearest the town.

Справа, насколько хватал глаз, видны были сплошные террасы, примыкавшие вдалеке к чему-то темному, каменистому, в чем оба признали первый прибрежный холм.

On the other side, spanning some streets and the unseen harbor, their gaze came to rest on the horizon, where sea and sky merged in a dim, vibrant grayness.

Слева, бегло скользнув по двум-трем улочкам и невидимому отсюда порту, взгляд упирался в линию горизонта, где в еле заметном трепетании море сливалось с небом.

Beyond a black patch that they knew to be the cliffs a sudden glow, whose source they could not see, sprang up at regular intervals; the lighthouse at the entrance of the fairway was still functioning for the benefit of ships that, passing Oran's unused harbor, went on to other ports along the coast.

А над тем, что, как они знали, было грядой утесов, через ровные промежутки вспыхивал свет, самого источника света отсюда не было видно: это еще с весны продолжали вращаться фары маяка, указывая путь судам, которые направлялись теперь в другие порты.

In a sky swept crystal-clear by the night wind, the stars showed like silver flakes, tarnished now and then by the yellow gleam of the revolving light.

В чистом после шквальных ветров, глянцевитом небе горели первозданным блеском звезды, и далекий свет маяка время от времени примешивал к ним свой преходящий пепельный луч.

Perfumes of spice and warm stone were wafted on the breeze.

Ветер нес запахи пряностей и камня.

Everything was very still.

Кругом стояла ничем не нарушаемая тишина.

"A pleasant spot," said Rieux as he lowered himself into a chair. "You'd think that plague had never found its way up here."

- Хорошо, - сказал Риэ, усевшись на стул, - такое впечатление, будто чума никогда сюда не добиралась.

Tarrou was gazing seawards, his back to the doctor.

Тарру стоял, повернувшись к нему спиной, и смотрел на море.

"Yes," he replied after a moment's silence, "it's good to be here."

- Да, - ответил он не сразу. - Хорошо.

Then, settling into the chair beside Rieux, he fixed his eyes on his face.

Он шагнул, сел рядом с доктором и внимательно посмотрел ему в лицо.

Three times the glow spread up the sky and died away.

Трижды по небу пробежал луч маяка.

A faint clatter of crockery rose from a room opening on the street below.

Из глубокой щели улицы доносился грохот посуды.

A door banged somewhere in the house.

В соседнем доме тихонько скрипнула дверь.

"Rieux," Tarrou said in a quite ordinary tone, "do you realize that you've never tried to find out anything about me-the man I am?

- Риэ, - самым естественным тоном проговорил Тарру, - вы никогда не пытались узнать, что я такое?

Can I regard you as a friend?"

Надеюсь, вы мне друг?

"Yes, of course, we're friends; only so far we haven't had much time to show it."

- Да, - ответил доктор, - я вам друг. Только до сих пор нам обоим все как-то времени не хватало.

"Good. That gives me confidence.

- Прекрасно, теперь я спокоен.

Suppose we now take an hour off-for friendship?"

Не возражаете посвятить этот час дружбе?

Rieux smiled by way of answer.

Вместо ответа Риэ улыбнулся.

"Well, here goes!"

-Так вот, слушайте...

There was a long faint hiss some streets off, the sound of a car speeding on the wet pavement.

Где-то, не по их улице, проехала машина, и казалось, она слишком долго катится по мокрой мостовой.

It died away; then some vague shouts a long way off broke the stillness again.

Наконец шорох шин стих, но воцарившуюся было тишину нарушили далекие невнятные крики.

Then, like a dense veil slowly falling from the starry sky on the two men, silence returned.

И только потом тишина всей тяжестью звезд и неба обрушилась на обоих мужчин.

Tarrou had moved and now was sitting on the parapet, facing Rieux, who was slumped back in his chair.

Тарру снова поднялся, подошел к перилам террасы, оперся о них как раз напротив Риэ, который сидел на стуле, устало привалившись к спинке.

All that could be seen of him was a dark, bulky form outlined against the glimmering sky.

Он видел не фигуру Тарру, а что-то темное, большое, выделявшееся на фоне неба.

He had much to tell; what follows gives it more or less in his own words.

Наконец Тарру заговорил, и вот приблизительный пересказ его исповеди.

"To make things simpler, Rieux, let me begin by saying I had plague already, long before I came to this town and encountered it here.

"Для простоты начнем, Риэ, с того, что я был уже чумой поражен еще прежде, чем попал в ваш город в разгар эпидемии.

Which is tantamount to saying I'm like everybody else.

Достаточно сказать, что я такой же, как и все.

Only there are some people who don't know it, or feel at ease in that condition; others know and want to get out of it.

Но существуют люди, которые не знают этого, или люди, которые сумели сжиться с состоянием чумы, и существуют люди, которые знают и которым хотелось бы вырваться.

Personally, I've always wanted to get out of it.

Так вот, мне всегда хотелось вырваться.

"When I was young I lived with the idea of my innocence; that is to say, with no idea at all.

В юности я жил с мыслью о своей невиновности, то есть без всяких мыслей.

I'm not the self-tormenting kind of person, and I made a suitable start in life.

Я не принадлежу к разряду беспокойных, наоборот, вступил я в жизнь, как положено всем юношам.

I brought off everything I set my hand to, I moved at ease in the field of the intellect, I got on excellently with women, and if I had occasional qualms, they passed as lightly as they came.

Все мне удавалось, науки давались легко, с женщинами я ладил прекрасно, и если накатывало на меня облачко беспокойства, оно быстро исчезало.

Then one day I started thinking.

Но в один прекрасный день я начал думать.

And now-

И тогда...

"I should tell you I wasn't poor in my young days, as you were.

Надо сказать, что в отличие от вас бедности я не знал.

My father had an important post-he was prosecuting attorney; but to look at him, you'd never have guessed it; he appeared, and was, a kindly, good-natured man.

Мой отец был помощником прокурора, то есть занимал достаточно видный пост. Внешне это на нем не отражалось. Он от природы был человек благодушный, добряк.

My mother was a simple, rather shy woman, and I've always loved her greatly; but I'd rather not talk about her.

Мать моя была женщина простая, перед всеми тушевалась, я ее любил и люблю, но предпочитаю о ней не говорить.

My father was always very kind to me, and I even think he tried to understand me.

Отец много со мной возился, любил меня, думаю, даже пытался меня понять.

He wasn't a model husband. I know that now, but I can't say it shocks me particularly.

У него на стороне - теперь-то я в этом уверен -были интрижки, и, представьте, я ничуть этим не возмущаюсь.

Even in his infidelities he behaved as one could count on his behaving and never gave rise to scandal.

Вел он себя именно так, как полагается себя вести в подобных случаях, никого не шокируя.

In short, he wasn't at all original and, now he's dead, I realize that, while no plaster saint, he was a very decent man as men go.

Короче, человек он был не слишком оригинальный, и теперь, после его смерти, я понимаю, что прожил он жизнь не как святой, но и дурным человеком тоже не был.

He kept the middle way, that's all; he was the type of man for whom one has an affection of the mild but steady order-which is the kind that wears best.

Просто придерживался середины, а к такому сорту людей обычно испытывают разумную привязанность, и надолго.

"My father had one peculiarity; the big railway directory was his bedside book.

Однако имелась у него одна слабость: его настольной книгой был большой железнодорожный справочник Шэкса.

Not that he often took a train; almost his only journeys were to Brittany, where he had a small country house to which we went every summer.

Он даже и не путешествовал, разве что проводил отпуск в Бретани, где у него было маленькое поместьице.

But he was a walking timetable; he could tell you the exact times of departure and arrival of the Paris-Berlin expresses; how to get from Lyon to Warsaw, which trains to take and at what hours; the precise distance between any two capital cities you might mention.

Но он мог вам без запинки назвать часы прибытия и отбытия поезда Париж - Берлин, порекомендовать наиболее простой маршрут, скажем, из Лиона в Варшаву, не говоря уже о том, что наизусть знал расстояние с точностью до полукилометра между любыми столицами, какую бы вы ни назвали.

Could you tell me offhand how to get from Brian?on to Chamonix?

Вот вы, например, доктор, можете вы сказать, как проехать из Бриансона в Шамоникс?

Even a stationmaster would scratch his head, I should say.

Даже начальник вокзала и тот задумается.

Well, my father had the answer pat.

А отец не задумывался.

Almost every evening he enlarged his knowledge of the subject, and he prided himself on it.

Каждый свободный вечер он старался расширить свои знания в этой области и очень ими гордился.

This hobby of his much amused me; I would put complicated travel problems to him and check his answers afterwards by the railway directory. They were invariably correct. My father and I got on together excellently, thanks largely to these railway games we played in the evenings; I was exactly the audience he needed, attentive and appreciative.

Меня это ужасно забавляло, и я нередко экзаменовал его, проверял ответы по справочнику и радовался, что он никогда не ошибается. Эти невинные занятия нас сблизили, так как он ценил во мне благодарного слушателя.

Personally I regarded this accomplishment of his as quite as admirable in its ways as most accomplishments.

А я считал, что его превосходство в области железнодорожных расписаний было ничуть не хуже всякого другого.

"But I'm letting my tongue run away with me and attributing too much importance to that worthy man.

Но я увлекся и боюсь преувеличить значение этого честного человека.

Actually he played only an indirect role in the great change of heart about which I want to tell you.

Ибо скажу вам, чтобы покончить с этим вопросом, прямого влияния на мое становление отец не имел.

The most he did to me was to touch off a train of thoughts.

Самое большее - он дал мне окончательный толчок.

When I was seventeen my father asked me to come to hear him speak in court.

Когда мне исполнилось семнадцать, отец позвал меня в суд послушать его.

There was a big case on at the assizes, and probably he thought I'd see him to his best advantage.

В суде присяжных разбиралось какое-то важное дело, и он, вероятно, считал, что покажется мне в самом выгодном свете.

Also I suspect he hoped I'd be duly impressed by the pomp and ceremony of the law and encouraged to take up his profession.

Думаю также, он надеялся, что эта церемония, способная поразить юное воображение, побудит меня избрать профессию, которую в свое время выбрал себе он.

I could tell he was keen on my going, and the prospect of seeing a side of my father's character so different from that we saw at home appealed to me.

Я охотно согласился, во-первых, хотел сделать отцу удовольствие, а во-вторых, мне самому было любопытно посмотреть и послушать его в иной роли, не в той, какую он играл дома.

Those were absolutely the only reasons I had for going to the trial.

Вот и все, ни о чем другом я не думал.

What happened in a court had always seemed to me as natural, as much in the order of things, as a military parade on the Fourteenth of July or a school speech day.

Все, что происходит в суде, с самого раннего детства казалось мне вполне естественным и неизбежным, как, скажем, праздник 14 июля или выдача наград при переходе из класса в класс.

My notions on the subject were purely abstract, and I'd never given it serious thought.

Словом, представление о юстиции у меня было самое расплывчатое, отнюдь не мешавшее мне жить.

"The only picture I carried away with me of that day's proceedings was a picture of the criminal.

Однако от того дня моя память удержала лишь один образ - образ подсудимого.

I have little doubt he was guilty-of what crime is no great matter.

Думаю, что он и в самом деле был виновен, в чем - неважно.

That little man of about thirty, with sparse, sandy hair, seemed so eager to confess everything, so genuinely horrified at what he'd done and what was going to be done with him, that after a few minutes I had eyes for nothing and nobody else.

Но этот человечек с рыжими редкими волосами, лет примерно тридцати, казалось, был готов признаться во всем, до того искренне страшило его то, что он сделал, и то, что сделают с ним самим, - так что через несколько минут я видел только его, только его одного.

He looked like a yellow owl scared blind by too much light.

Он почему-то напоминал сову, испуганную чересчур ярким светом.

His tie was slightly awry, he kept biting his nails, those of one hand only, his right.... I needn't go on, need I? You've understood-he was a living human being.

Узел галстука сполз куда-то под воротничок. Он все время грыз ногти, только на одной руке, на правой... Короче, не буду размазывать, вы, должно быть, уже поняли, что я хочу сказать, - он был живой.

"As for me, it came on me suddenly, in a flash of understanding; until then I'd thought of him only under his commonplace official designation, as 'the defendant.'

А я, я как-то вдруг заметил, что до сих пор думал о нем только под углом весьма удобной категории - только как об "обвиняемом".

And though I can't say I quite forgot my father, something seemed to grip my vitals at that moment and riveted all my attention on the little man in the dock.

Не могу сказать, что я совсем забыл об отце, но что-то до такой степени сдавило мне нутро, что при всем желании я не мог отвести глаз от подсудимого.

I hardly heard what was being said; I only knew that they were set on killing that living man, and an uprush of some elemental instinct, like a wave, had swept me to his side.

Я почти ничего не слушал, я чувствовал, что здесь хотят убить живого человека, и какой-то неодолимый инстинкт подобно волне влек меня к нему со слепым упрямством.

And I did not really wake up until my father rose to address the court.

Я очнулся, только когда отец начал обвинительную речь.

"In his red gown he was another man, no longer genial or good-natured; his mouth spewed out long, turgid phrases like an endless stream of snakes.

Непохожий на себя в красной прокурорской мантии, уже не тот добродушный и сердечный человек, которого я знал, он громоздил громкие фразы, выползавшие из его уст, как змеи.

I realized he was clamoring for the prisoner's death, telling the jury that they owed it to society to find him guilty; he went so far as to demand that the man should have his head cut off.

И я понял, что он от имени общества требует смерти этого человека, больше того - просит, чтобы ему отрубили голову.

Not exactly in those words, I admit.

Правда, сказал он только:

'He must pay the supreme penalty,' was the formula.

"Эта голова должна упасть".

But the difference, really, was slight, and the result the same. He had the head he asked for.

Но в конце концов разница не так уж велика. И выходит одно на одно, раз он действительно получил эту голову.

Only of course it wasn't he who did the actual job.

Просто не он сам выполнял последнюю работу.

I, who saw the whole business through to its conclusion, felt a far closer, far more terrifying intimacy with that wretched man than my father can ever have felt.

А я, следивший теперь за ходом судоговорения вплоть до заключительного слова, я чувствовал, как связывает меня с этим несчастным умопомрачительная близость, какой у меня никогда не было с отцом.

Nevertheless, it fell to him, in the course of his duties, to be present at what's politely termed the prisoner's last moments, but what would be better called murder in its most despicable form.

А отец, согласно существующим обычаям, обязан был присутствовать при том, что вежливо именуется "последними минутами" преступника, но что следовало бы скорее назвать самым гнусным из убийств.

"From that day on I couldn't even see the railway directory without a shudder of disgust.

С этого дня я не мог видеть без дрожи отвращения справочник Шэкса.

I took a horrified interest in legal proceedings, death sentences, executions, and I realized with dismay that my father must have often witnessed those brutal murders-on the days when, as I'd noticed without guessing what it meant, he rose very early in the morning.

С этого дня я заинтересовался правосудием, испытывая при этом ужас, заинтересовался смертными приговорами, казнями и в каком-то умопомрачении твердил себе, что отец по обязанности множество раз присутствовал при убийстве и как раз в эти дни вставал до зари.

I remembered he used to wind his alarm-clock on those occasions, to make sure.

Да-да, в таких случаях он специально заводил будильник.

I didn't dare to broach the subject with my mother, but I watched her now more closely and saw that their life in common had ceased to mean anything, she had abandoned hope.

Я не посмел заговорить об этом с матерью, но стал за ней исподтишка наблюдать и понял, что мои родители чужие друг другу и что жизнь ее была сплошным самоотречением.

That helped me to 'forgive her,' as I put it to myself at the time.

Поэтому я простил ее с легкой душой, как я говорил тогда.

Later on, I learned that there'd been nothing to forgive; she'd been quite poor until her marriage, and poverty had taught her resignation.

Позже я узнал, что и прощать-то ее не за что было, до замужества она всю жизнь прожила в бедности, и именно бедность приучила ее к покорности.

"Probably you're expecting me to tell you that I left home at once.

Вы, очевидно, надеетесь услышать от меня, что я, мол, сразу бросил родительский кров.

No, I stayed on many months, nearly a year, in fact.

Нет, я прожил дома еще долго, почти целый год.

Then one evening my father asked for the alarm-clock, as he had to get up early.

Но сердце у меня щемило. Как-то вечером отец попросил у матери будильник, потому что завтра ему надо рано вставать.

I couldn't sleep that night.

Всю ночь я не сомкнул глаз.

Next day, when he came home, I'd gone.

На следующий день, когда он вернулся, я ушел из дому.

"To cut a long story short, I had a letter from my father, who had set inquiries on foot to find me, I went to see him, and, without explaining my reasons, told him quite calmly that I'd kill myself if he forced me to return.

Добавлю, что отец разыскал меня, что я виделся с ним, но никаких объяснений между нами не было: я спокойно сказал ему, что, если он вернет меня домой силой, я покончу с собой.

He wound up by letting me have my way-he was, as I've said, a kindly man at bottom-gave me a lecture on the silliness of wanting to 'live my life' (that was how he accounted for my conduct and I didn't undeceive him), and plenty of good advice. I could see he really felt it deeply and it was an effort for him to keep back his tears.

В конце концов он уступил, так как нрава он был скорее мягкого, произнес целую речь, причем назвал блажью мое намерение жить своей жизнью (так он объяснял себе мой уход, и я, конечно, не стал его разубеждать), надавал мне тысячу советов и с трудом удержался от вполне искренних слез.

Subsequently-but quite a long time after that-I formed a habit of visiting my mother periodically, and I always saw him on these occasions.

После этой беседы я в течение довольно долгого времени аккуратно ходил навещать мать и тогда встречал отца.

I imagine these infrequent meetings satisfied my father.

Эти взаимоотношения вполне его устраивали, как мне кажется.

Personally, I hadn't the least antipathy to him, only a little sadness of heart.

Я лично против него зла не имел, только на сердце у меня было грустно.

When he died I had my mother come to live with me, and she'd still be with me if she were alive.

Когда он умер, я взял к себе мать, и она до сих пор жила бы со мной, если бы тоже не умерла.

"I've had to dwell on my start in life, since for me it really was the start of everything.

Я затянул начало только потому, что и в самом деле это стало началом всего.

I'll get on more quickly now.

Дальнейшее я изложу короче.

I came to grips with poverty when I was eighteen, after an easy life till then.

В восемнадцать лет я, живший до того в достатке, узнал нищету.

I tried all sorts of jobs, and I didn't do too badly.

Чего только я не перепробовал, чтобы заработать себе на жизнь.

But my real interest in life was the death penalty; I wanted to square accounts with that poor blind owl in the dock.

И представьте, в значительной мере преуспел. Но единственное, что меня интересовало, - это смертные приговоры. Мне хотелось уплатить по счету той рыжей соне.

So I became an agitator, as they say.

И естественно, я стал, как принято говорить, заниматься политикой.

I didn't want to be pestiferous, that's all.

Просто не хотел быта" зачумленным, вот и все.

To my mind the social order around me was based on the death sentence, and by fighting the established order I'd be fighting against murder.

Я думал, что то самое общество, где я живу" базируется на смертных приговорах и, борясь против него, я борюсь таким образом с убийством.

That was my view, others had told me so, and I still think that this belief of mine was substantially true.

Так ж думал, так мне говорили другие, и, если хотите, это в достаточной степени справедливо.

I joined forces with a group of people I then liked, and indeed have never ceased to like.

Таким образом, я встал в ряды тех, кого я любил и до сих нор люблю.

I spent many years in close co-operation with them, and there's not a country in Europe in whose struggles I haven't played a part.

Я оставался с ними долго, и не было в Европе такой страны, где бы я не участвовал в борьбе.

But that's another story.

Ну да ладно...

"Needless to say, I knew that we, too, on occasion, passed sentences of death.

Разумеется, я знал, что при случае и мы тоже выносили смертные приговоры.

But I was told that these few deaths were inevitable for the building up of a new world in which murder would cease to be.

Но меня уверяли, что эти несколько смертей необходимы, дабы построен" мир, где никого не будут убивать.

That also was true up to a point-and maybe I'm not capable of standing fast where that order of truths is concerned.

До известной степени эта было правдой, но я, должно быть, просто не способен держаться такого рода правды.

Whatever the explanation, I hesitated.

Единственное, что бесспорно, - это то, что я колебался.

But then I remembered that miserable owl in the dock and it enabled me to keep on.

Но я вспоминал сову и мог таким образом жить дальше.

Until the day when I was present at an execution-it was in Hungary-and exactly the same dazed horror that I'd experienced as a youngster made everything reel before my eyes.

Вплоть до того дна, когда лично присутствовал при смертной казни (было это в Венгрии), и то же самое умопомрачение, застлавшее глаза подростка, каким я был некогда, застлало глаза ухе взрослого мужчины.

"Have you ever seen a man shot by a firing-squad?

Вы никогда не видели, как расстреливают человека?

No, of course not; the spectators are hand-picked and it's like a private party, you need an invitation.

Да нет, конечно, без особого приглашения туда не попадешь, да и публику подбирают заранее.

The result is that you've gleaned your ideas about it from books and pictures.

И в результате все вы пробавляетесь в этом отношении картинками и книжными описаниями.

A post, a blindfolded man, some soldiers in the offing.

Повязка на глазах, столбу и вдалеке несколько солдат.

But the real thing isn't a bit like that.

Как бы не так!

Do you know that the firing-squad stands only a yard and a half from the condemned man?

А знаете, что как раз наоборот, взвод солдат выстраивают в полутора метрах от расстреливаемого?

Do you know that if the victim took two steps forward his chest would touch the rifles?

Знаете, что, если осужденный сделает хоть шаг, он упрется грудью в дула винтовок?

Do you know that, at this short range, the soldiers concentrate their fire on the region of the heart and their bullets make a hole into which you could thrust your fist?

Знаете, что с этой предельно близкой дистанции ведут прицельный огонь в область сердца, а так как пули большие, получается отверстие, куда можно кулак засунуть?

No, you didn't know all that; those are things that are never spoken of.

Нет, ничего вы этого не знаете, потому что о таких вот деталях не принято говорить.

For the plague-stricken their peace of mind is more important than a human life.

Сон человека куда более священная вещь, чем жизнь для зачумленных.

Decent folks must be allowed to sleep easy o' nights, mustn't they?

Не следует портить сон честным людям.

Really it would be shockingly bad taste to linger on such details, that's common knowledge.

Это было бы дурным вкусом, а вкус как раз и заключается в том, чтобы ничего не пережевывать - это всем известно.

But personally I've never been able to sleep well since then.

Но с тех пор я стал плохо спать.

The bad taste remained in my mouth and I've kept lingering on the details, brooding over them.

Дурной вкус остался у меня во рту, и я не перестал пережевывать, другими словами, думать.

"And thus I came to understand that I, anyhow, had had plague through all those long years in which, paradoxically enough, I'd believed with all my soul that I was fighting it.

Вот тут я и понял, что я, по крайней мере в течение всех этих долгих лет, как был, так и остался зачумленным, а сам всеми силами души верил, будто как раз борюсь с чумой.

I learned that I had had an indirect hand in the deaths of thousands of people; that I'd even brought about their deaths by approving of acts and principles which could only end that way.

Понял, что пусть косвенно, но я осудил на смерть тысячи людей, что я даже сам способствовал этим смертям, одобряя действия и принципы, неизбежно влекшие ее за собой.

Others did not seem embarrassed by such thoughts, or anyhow never voiced them of their own accord.

Прочих, казалось, ничуть не смущало это обстоятельство, или, во всяком случае, они никогда об этом по доброй воле не заговаривали.

But I was different; what I'd come to know stuck in my gorge.

А я жил с таким ощущением, будто мне перехватило глотку.

I was with them and yet I was alone.

Я был с ними и в то же время был один.

When I spoke of these matters they told me not to be so squeamish; I should remember what great issues were at stake. And they advanced arguments, often quite impressive ones, to make me swallow what nonetheless I couldn't bring myself to stomach.

Когда мне случалось выражать свои сомнения, те говорили, что следует смотреть в корень, и подчас приводили достаточно впечатляющие доводы, чтобы помочь мне проглотить то, что застряло у меня в глотке.

I replied that the most eminent of the plague-stricken, the men who wear red robes, also have excellent arguments to justify what they do, and once I admitted the arguments of necessity and force majeure put forward by the less eminent, I couldn't reject those of the eminent.

Но я возражал, что главные зачумленные - это те, что напяливают на себя красные мантии, что и они тоже приводят в подобном случае весьма убедительные доводы, и, если я принимаю чрезвычайные и вызванные необходимостью доводы мелких зачумленных, я не вправе отбрасывать доводы главных.

To which they retorted that the surest way of playing the game of the red robes was to leave to them the monopoly of the death penalty.

На это мне говорили, что лучший способ признать доводы красных мантий - это оставить за ними исключительное право на вынесение смертных приговоров.

My reply to this was that if you gave in once, there was no reason for not continuing to give in.

Но я думал про себя, что если уступить хоть раз, то где предел?

It seems to me that history has borne me out; today there's a sort of competition who will kill the most.

Похоже, что история человечества подтвердила мою правоту, сейчас убивают наперегонки.

They're all mad over murder and they couldn't stop killing men even if they wanted to.

Все они охвачены яростью убийства и иначе поступать не могут.

"In any case, my concern was not with arguments.

Не знаю, как другие, но я лично исходил не из рассуждений.

It was with the poor owl; with that foul procedure whereby dirty mouths stinking of plague told a fettered man that he was going to die, and scientifically arranged things so that he should die, after nights and nights of mental torture while he waited to be murdered in cold blood.

Для меня все дело было в той рыжей сове, в той грязной истории, когда грязные, зачумленные уста объявили закованному в кандалы человеку, что он должен умереть, и действительно аккуратненько сделали все, чтобы он умер после бесконечно длинных ночей агонии, пока он с открытыми глазами ждал, что его убьют.

My concern was with that hole in a man's chest.

Не знаю, как для других, но для меня все дело было в этой дыре, зиявшей в груди.

And I told myself that meanwhile, so far anyhow as I was concerned, nothing in the world would induce me to accept any argument that justified such butcheries.

И я сказал себе, что, во всяком случае, лично я не соглашусь ни с одним, слышите, ни с одним доводом в пользу этой омерзительнейшей бойни.

Yes, I chose to be blindly obstinate, pending the day when I could see my way more clearly.

Да, я сознательно выбрал эту упрямую слепоту в ожидании того дня, когда буду видеть яснее.

"I'm still of the same mind.

С тех пор я не изменился.

For many years I've been ashamed, mortally ashamed, of having been, even with the best intentions, even at many removes, a murderer in my turn.

Уже давно мне стыдно, до смерти стыдно, что и я, хотя бы косвенно, хотя бы из самых лучших побуждений, тоже был убийцей.

As time went on I merely learned that even those who were better than the rest could not keep themselves nowadays from killing or letting others kill, because such is the logic by which they live; and that we can't stir a finger in this world without the risk of bringing death to somebody.

Со временем я не мог не заметить, что даже самые лучшие не способны нынче воздержаться от убийства своими или чужими руками, потому что такова логика их жизни, и в этом мире мы не можем сделать ни одного жеста, не рискуя принести смерть.

Yes, I've been ashamed ever since; I have realized that we all have plague, and I have lost my peace.

Да, мне по-прежнему было стыдно, я понял, что все мы живем в чумной скверне, и я потерял покой.

And today I am still trying to find it; still trying to understand all those others and not to be the mortal enemy of anyone.

Даже теперь я все еще ищу покоя, пытаюсь понять их всех, пытаюсь не быть ничьим смертельным врагом.

I only know that one must do what one can to cease being plague-stricken, and that's the only way in which we can hope for some peace or, failing that, a decent death.

Я знаю только, что надо делать, чтобы перестать быть зачумленным, и лишь таким путем мы можем надеяться на воцарение мира или за невозможностью такового - хотя бы на славную кончину.

This, and only this, can bring relief to men and, if not save them, at least do them the least harm possible and even, sometimes, a little good.

Вот каким путем можно облегчить душу людям и если не спасти их, то хотя бы, на худой конец, причинять им как можно меньше зла, а порой даже приносить немножко добра.

So that is why I resolved to have no truck with anything which, directly or indirectly, for good reasons or for bad, brings death to anyone or justifies others' putting him to death.

Вот почему я решил отринуть все, что хотя бы отдаленно, по хорошим или по дурным доводам приносит смерть или оправдывает убийство.

"That, too, is why this epidemic has taught me nothing new, except that I must fight it at your side.

Вот почему, кстати, эта эпидемия ничего нового мне не открыла, разве только одно - надо бороться против нее рука об руку с вами.

I know positively-yes, Rieux, I can say I know the world inside out, as you may see-that each of us has the plague within him; no one, no one on earth is free from it.

Мне доподлинно известно (а вы сами видите, Риэ, что я знаю жизнь во всех ее проявлениях), что каждый носит ее, чуму, в себе, ибо не существует такого человека в мире, да-да, не существует, которого бы она не коснулась.

And I know, too, that we must keep endless watch on ourselves lest in a careless moment we breathe in somebody's face and fasten the infection on him.

И надо поэтому безостановочно следить за собой, чтобы, случайно забывшись, не дохнуть в лицо другому и не передать ему заразы.

What's natural is the microbe.

Потому что микроб - это нечто естественное.

All the rest-health, integrity, purity (if you like)-is a product of the human will, of a vigilance that must never falter.

Все прочее: здоровье, неподкупность, если хотите даже чистота, - все это уже продукт воли, и воли, которая не должна давать себе передышки.

The good man, the man who infects hardly anyone, is the man who has the fewest lapses of attention.

Человек честный, никому не передающий заразы, - это как раз тот, который ни на миг не смеет расслабиться.

And it needs tremendous will-power, a never ending tension of the mind, to avoid such lapses.

А сколько требуется воли и напряжения, Риэ, чтобы не забыться!

Yes, Rieux, it's a wearying business, being plague-stricken.

Да, Риэ, быть зачумленным весьма утомительно.

But it's still more wearying to refuse to be it.

Но еще более утомительно не желать им быть.

That's why everybody in the world today looks so tired; everyone is more or less sick of plague.

Вот почему все явно устали, ведь нынче все немножко зачумленные.

But that is also why some of us, those who want to get the plague out of their systems, feel such desperate weariness, a weariness from which nothing remains to set us free except death.

Но именно поэтому те немногие, что не хотят жить в состоянии зачумленности, доходят до крайних пределов усталости, освободить от коей может их только смерть.

"Pending that release, I know I have no place in the world of today; once I'd definitely refused to kill, I doomed myself to an exile that can never end.

Теперь я знаю, что я ничего не стою для вот этого мира и что с того времени, как я отказался убивать, сам себя осудил на бесповоротное изгнанничество.

I leave it to others to make history.

Историю будут делать другие.

I know, too, that I'm not qualified to pass judgment on those others.

И я знаю также, что, по-видимому, не годен судить этих других.

There's something lacking in my mental make-up, and its lack prevents me from being a rational murderer.

Для того чтобы стать здравомыслящим убийцей, у меня просто не хватает какого-то качества.

So it's a deficiency, not a superiority.

Следовательно, это не превосходство.

But as things are, I'm willing to be as I am; I've learned modesty.

Но теперь я примирился с тем, что я таков, каков есть, я научился скромности.

All I maintain is that on this earth there are pestilences and there are victims, and it's up to us, so far as possible, not to join forces with the pestilences.

Я только считаю, что на нашей планете существуют бедствия и жертвы и что надо по возможности стараться не встать на сторону бедствия.

That may sound simple to the point of childishness; I can't judge if it's simple, but I know it's true.

Боюсь, мои рассуждения покажутся вам несколько упрощенными, не знаю, так ли это просто, знаю только, что это правильно.

You see, I'd heard such quantities of arguments, which very nearly turned my head, and turned other people's heads enough to make them approve of murder; and I'd come to realize that all our troubles spring from our failure to use plain, clear-cut language.

Я столько наслушался разных рассуждений, что у меня самого чуть было не пошла голова кругом, а сколько эти рассуждения вскружили вообще голов, склоняя их принять убийство, так что в конце концов я понял одно - вся беда людей происходит оттого, что они не умеют пользоваться ясным языком.

So I resolved always to speak-and to act-quite clearly, as this was the only way of setting myself on the right track.

Тогда я решил во что бы то ни стало и говорить и действовать ясно, чтобы выбраться на правильный путь.

That's why I say there are pestilences and there are victims; no more than that.

И вот я говорю: существуют бедствия и жертвы, и ничего больше.

If, by making that statement, I, too, become a carrier of the plague-germ, at least I don't do it willfully.

Если, сказав это, я сам становлюсь бедствием, то по крайней мере без моего согласия.

I try, in short, to be an innocent murderer.

Я стараюсь быть невинным убийцей.

You see, I've no great ambitions.

Как видите, притязание не такое уж большое.

"I grant we should add a third category: that of the true healers. But it's a fact one doesn't come across many of them, and anyhow it must be a hard vocation.

Разумеется, должна существовать и третья категория, категория настоящих врачей, но такое встречается редко, и, очевидно, это очень и очень нелегко.

That's why I decided to take, in every predicament, the victims' side, so as to reduce the damage done.

Вот почему я решил во всех случаях становиться на сторону жертв, чтобы хоть как-нибудь ограничить размах бедствия.

Among them I can at least try to discover how one attains to the third category; in other words, to peace."

Очутившись в рядах жертв, я могу попытаться нащупать дорогу к третьей категории, другими словами - прийти к миру".

Tarrou was swinging his leg, tapping the terrace lightly with his heel, as he concluded.

Закончив фразу, Тарру переступил с ноги на ногу и негромко постукал подметкой о поя террасы.

After a short silence the doctor raised himself a little in his chair and asked if Tarrou had an idea of the path to follow for attaining peace.

Наступило молчание, затем доктор выпрямился на стуле и спросил Тарру, имеет ли он представление, какой надо выбрать путь, чтобы прийти к миру,

"Yes," he replied. "The path of sympathy."

- Да, имею - сочувствие.

Two ambulances were clanging in the distance.

Где-то, вдалеке дважды прогудела санитарная карета.

The dispersed shouts they had been hearing off and on drew together on the outskirts of the town, near the stony hill, and presently there was a sound like a gunshot.

Разрозненный рокот голосов слился теперь. к сплошной гул где-то на окраине города, у каменистого холма. Почти одновременно раздались два хлепка, похожие на выстрелы.

Then silence fell again.

Потом снова наступила тишина.

Rieux counted two flashes of the revolving light.

Риэ настигал две вспышки маяка.

The breeze freshened and a gust coming from the sea filled the air for a moment with the smell of brine.

Ветер набирался силы, и в этот же миг дуновением с моря принесло запах соли.

And at the same time they clearly heard the low sound of waves lapping the foot of the cliffs.

Теперь стали внятно слышны глухие вздохи волн, бившихся о скалу.

"It comes to this," Tarrou said almost casually; "what interests me is learning how to become a saint."

- В сущности, одно лишь мен" интересует, -просто сказал Тарру,- знать, как становятся святым.

"But you don't believe in God."

- Но вы же в Бога не верите.

"Exactly!

- Правильно.

Can one be a saint without God?-that's the problem, in fact the only problem, I'm up against today."

Сейчас дли меня существует только одна конкретная проблема - возможно ли стать святым без Бога.

A sudden blaze sprang up above the place the shouts had come from and, stemming the wind-stream, a rumor of many voices came to their ears.

Внезапно яркий свет брызнул с той стороны, откуда доносились крики, и сюда к ним течением ветра принесло смутный гул голосов.

The blaze died down almost at once, leaving behind it ony a dull red glow.

Свет внезапно погас, и только там,, где последняя терраса лепилась к скале, еще лежала узенькая багровая полоска.

Then in a break of the wind they distinctly heard some strident yells and the discharge of a gun, followed by the roar of an angry crowd.

Порыв ветра снова донес до них отчетливые крики толпы, потом грохот залпа и. негодующий рокот..

Tarrou stood up and listened, but nothing more could be heard.

Тарру поднялся., прислушался. Все смолкло.

"Another skirmish at the gates, I suppose."

- Опять у ворот дрались.

"Well, it's over now," Rieux said.

- Уже кончили, - сказал. Риэ.

Tarrou said in a low voice that it was never over, and there would be more victims, because that was in the order of things.

Тарру буркнул, что такое никогда не кончается и снова будут жертвы, потому что таков порядок вещей.

"Perhaps," the doctor answered. "But, you know, I feel more fellowship with the defeated than with saints.

- Возможно, - согласился доктора - но, как вы знаете, я чувствую себя скорее заодно с побежденными, а не со святыми.

Heroism and sanctity don't really appeal to me, I imagine.

Думаю, я. просто лишен вкуса к героизму и святости.

What interests me is being a man."

Единственное,. что мне важно, - это быть. человеком.

"Yes, we're both after the same thing, but I'm less ambitious."

- Да, оба мы ищем одно и то же, только я не имею столь высоких притязаний.

Rieux supposed Tarrou was jesting and turned to him with a smile.

Риз подумал, что Тарру шутит, и поднял на него глаза.

But, faintly lit by the dim radiance falling from the sky, the face he saw was sad and earnest.

Но в слабом свете, лившемся с неба, он увидел грустное, серьезнее лицо.

There was another gust of wind and Rieux felt it warm on his skin. Tarrou gave himself a little shake.

Снова поднялся ветер, и Риэ почувствовал всей кожей его теплое дыхание Тарру тряхнул головой.

"Do you know," he said, "what we now should do for friendship's sake?"

- А знаете, что бы следовало сделать, чтобы закрепить нашу дружбу?

"Anything you like, Tarrou."

- Согласен на все, что вам угодно, - сказал Риэ.

"Go for a swim.

- Пойдем выкупаемся в море.

It's one of these harmless pleasures that even a saint-to-be can indulge in, don't you agree?"

Удовольствие, вполне достойное даже будущего святого.

Rieux smiled again, and Tarrou continued:

Риэ улыбнулся.

"With our passes, we can get out on the pier.

- Пропуска у нас есть, до дамбы мы доберемся без труда.

Really, it's too damn silly living only in and for the plague.

В конце концов глупо жить только одной чумой!

Of course, a man should fight for the victims, but if he ceases caring for anything outside that, what's the use of his fighting?"

Разумеется, человек обязан бороться на стороне жертв. Но если его любовь замкнется только в эти рамки, к чему тогда и бороться.

"Right," Rieux said. "Let's go."

- Хорошо, пойдем, - сказал Риэ.

Some minutes later the car drew up at the harbor gates.

Через несколько минут машина остановилась у ворот порта.

The moon had risen and a milk-white radiance, dappled with shadows, lay around them.

Уже взошла луна. Небесный свод затянуло молочной дымкой, и тени были бледные, неяркие.

Behind them rose the town, tier on tier, and from it came warm, fetid breaths of air that urged them toward the sea.

За их спиной громоздился город, и долетавшее оттуда горячее, болезненное дыхание гнало их к морю.

After showing their passes to a guard, who inspected them minutely, they crossed some open ground littered with casks, and headed toward the pier.

Они предъявили стражнику пропуска, и тот долго вертел их в пальцах. Наконец он посторонился, и они направились к дамбе через какие-то площадки, заваленные бочками, откуда шел запах вина и рыбы.

The air here reeked of stale wine and fish.

А еще через несколько шагов запах йода и водорослей известил их о близости моря.

Just before they reached the pier a smell of iodine and seaweed announced the nearness of the sea and they clearly heard the sound of waves breaking gently on the big stone blocks. Once they were on the pier they saw the sea spread out before them, a gently heaving expanse of deep-piled velvet, supple and sleek as a creature of the wild.

Только потом они его услышали. Оно негромко шелестело у подножия огромных каменных уступов, и, когда они поднялись еще немного, перед ними открылось море, плотное, как бархат, гибкое и блестящее, как хребет хищника.

They sat down on a boulder facing the open.

Они облюбовали себе утес, стоявший лицом к морю.

Slowly the waters rose and sank, and with their tranquil breathing sudden oily glints formed and flickered over the surface in a haze of broken lights.

Волны медленно взбухали и откатывались назад. От этого спокойного дыхания на поверхности воды рождались и исчезали маслянистые блики.

Before them the darkness stretched out into infinity.

А впереди лежала бескрайняя мгла.

Rieux could feel under his hand the gnarled, weather-worn visage of the rocks, and a strange happiness possessed him.

Ощущая под ладонью изрытый как оспой лик скалы, Риэ испытывал чувство какого-то удивительного счастья.

Turning to Tarrou, he caught a glimpse on his friend's face of the same happiness, a happiness that forgot nothing, not even murder.

Повернувшись к Тарру, он прочел на серьезном, невозмутимом лице друга выражение того же счастья, которое не забывало ничего, даже убийства.

They undressed, and Rieux dived in first.

Они разделись, Риэ первым вошел в воду.

After the first shock of cold had passed and he came back to the surface the water seemed tepid.

Поначалу вода показалась ему ужасно холодной, но, когда он поплыл, ему стало теплее.

When he had taken a few strokes he found that the sea was warm that night with the warmth of autumn seas that borrow from the shore the accumulated heat of the long days of summer.

Проплыв несколько метров, он уже знал, что море нынче вечером совсем теплое той особой осенней теплотою, когда вода отбирает от земли весь накопленный ею за лето зной.

The movement of his feet left a foaming wake as he swam steadily ahead, and the water slipped along his arms to close in tightly on his legs.

Он плыл ровно, не спеша. От его бьющих по воде ступней вскипала пенная борозда, вода струилась по предплечью и плотно льнула к ногам.

A loud splash told him that Tarrou had dived.

Позади раздался тяжелый плеск, и Риэ понял, что Тарру бухнулся в воду.

Rieux lay on his back and stayed motionless, gazing up at the dome of sky lit by the stars and moon.

Риэ перевернулся на спину и лежал не шевелясь, глядя на опрокинутый над ним небесный свод, полный звезд и луны.

He drew a deep breath.

Он глубоко вздохнул.

Then he heard a sound of beaten water, louder and louder, amazingly clear in the hollow silence of the night.

Плеск вспененной мощными взмахами рук воды стал ближе и казался удивительно ясным в молчании и одиночестве ночи.

Tarrou was coming up with him, he now could hear his breathing.

Тарру приближался, вскоре доктор различил его шумное дыхание.

Rieux turned and swam level with his friend, timing his stroke to Tarrou's.

Риэ перевернулся на живот и поплыл рядом с другом в том же ритме.

But Tarrou was the stronger swimmer and Rieux had to put on speed to keep up with him.

Тарру плавал быстрее, и доктору пришлось подналечь.

For some minutes they swam side by side, with the same zest, in the same rhythm, isolated from the world, at last free of the town and of the plague.

Несколько минут они продвигались вперед в том же темпе, теми же мощными рывками, одни, далекие от всего мира, освободившиеся наконец от города и чумы.

Rieux was the first to stop and they swam back slowly, except at one point, where unexpectedly they found themselves caught in an ice-cold current.

Риэ сдался первым, они повернули и медленно поплыли к берегу; только когда путь их пересекла ледяная струя, они ускорили темп.

Their energy whipped up by this trap the sea had sprung on them, both struck out more vigorously.

Не обменявшись ни словом, оба поплыли скорее, подстегиваемые этим неожиданным сюрпризом, который уготовило им море.

They dressed and started back.

Они молча оделись и молча направились домой.

Neither had said a word, but they were conscious of being perfectly at one, and the memory of this night would be cherished by them both.

Но сердцем они сроднились, и воспоминание об этой ночи стало им мило.

When they caught sight of the plague watchman, Rieux guessed that Tarrou, like himself, was thinking that the disease had given them a respite, and this was good, but now they must set their shoulders to the wheel again.

Когда же они еще издали заметили часового чумы, Риэ догадался, о чем думает сейчас Тарру, - он, как и сам Риэ, думал, что болезнь забыла о них, что это хорошо и что сейчас придется снова браться за дело.

Yes, the plague gave short shrift indeed, and they must set their shoulders to the wheel again.

Да, пришлось снова браться за дело, и чума ни о ком надолго не забывала.

Throughout December it smoldered in the chests of our townspeople, fed the fires in the crematorium, and peopled the camps with human jetsam. In short, it never ceased progressing with its characteristically jerky but unfaltering stride.

Весь декабрь она пылала в груди наших сограждан, разжигала печи в крематории, заселяла лагеря бездействующими тенями - словом, все время терпеливо продвигалась вперед ровненькими короткими прыжками.

The authorities had optimistically reckoned on the coming of winter to halt its progress, but it lasted through the first cold spells without the least remission.

Г ородские власти возлагали надежду на холодные дни, рассчитывая, что холод остановит это продвижение, но чума невредимо прошла сквозь первые испытания зимы.

So the only thing for us to do was to go on waiting, and since after a too long waiting one gives up waiting, the whole town lived as if it had no future.

Приходилось снова ждать. Но когда ждешь слишком долго, то уж вообще не ждешь, и весь наш город жил без будущего.

As for Dr. Rieux, that brief hour of peace and friendship which had been granted him was not, and could not be, repeated.

Коротенький миг дружбы и покоя, выпавший на долю доктора Риэ, не имел завтрашнего дня.

Yet another hospital had been opened, and his only converse was with his patients.

Открыли еще один лазарет, и Риэ оставался наедине только с тем или другим больным.

However, he noticed a change at this stage of the epidemic, now that the plague was assuming more and more the pneumonic form; the patients seemed, after their fashion, to be seconding the doctor.

Однако он заметил, что на этой стадии эпидемии, когда чума все чаще и чаще проявлялась в легочной форме, больные как бы стараются помочь врачу.

Instead of giving way to the prostration or the frenzies of the early period, they appeared to have a clearer idea of where their interests lay and on their own initiative asked for what might be most beneficial.

Если в первые дни болезнь характеризовалась состоянием прострации или вспышками безумия, то теперь пациенты яснее отдавали себе отчет в том, что идет им на пользу, и по собственному почину требовали именно то, что могло облегчить их страдания.

Thus they were always clamoring for something to drink and insisted on being kept as warm as possible.

Так, они беспрестанно просили пить и все без исключения искали тепла.

And though the demands on him were as exhausting as before, Rieux no longer had the impression of putting up a solitary fight; the patients were co-operating.

И хотя доктор Риэ по-прежнему валился с ног от усталости, все же в этих новых обстоятельствах он чувствовал себя не таким одиноким, как прежде.

Toward the end of December he received a letter from M. Othon, who was still in quarantine. The magistrate stated that his quarantine period was over; unfortunately the date of his admission to camp seemed to have been mislaid by the secretariat, and if he was still detained it was certainly due to a mistake.

Как-то, было это уже к концу декабря, доктор получил письмо от следователя мсье Огона, который еще до сих пор находился в лагере; в письме говорилось, что карантин уже кончился, но что начальство никак не может обнаружить в списках дату его поступления в карантин и потому его задерживают здесь явно по ошибке.

His wife, recently released from quarantine, had gone to the Prefect's office to protest and had been rudely treated; they had told her that the office never made mistakes.

Его жена, недавно отбывшая свой срок в карантине, ходила жаловаться в префектуру, где ее встретили в штыки и заявили, что ошибок у них не бывает.

Rieux asked Rambert to look into the matter, and a few days later M. Othon called on him.

Риэ попросил Рамбера уладить это дело; и через несколько дней к нему явился сам мсье Огон.

There had, in fact, been a mistake, and Rieux showed some indignation.

Действительно, вышла ошибка, и Риэ даже немного рассердился.

But M. Othon, who had grown thinner, raised a limp, deprecating hand; weighing his words, he said that everyone could make mistakes.

Но еще больше похудевший мсье Огон вяло махнул рукой и сказал, веско упирая на каждое слово, что все могут ошибаться.

And the doctor thought to himself that decidedly something had changed.

Доктор отметил про себя, что следователь в чем-то изменился.

"What will you do now, Monsieur Othon?" Rieux asked.

- А что вы собираетесь делать, господин следователь?

"I suppose you have a pile of work awaiting you."

Вас ждут дела, - сказал Риэ.

"Well, as a matter of fact, I'm putting in for some leave."

- Да ничего не собираюсь, - ответил следователь. -Хотелось бы получить отпуск.

"I quite understand. You need a rest."

- Верно, верно, отдохнуть вам не мешает.

"It's not that.

- Нет, не для этого.

I want to go back to the camp."

Я хотел бы вернуться в лагерь.

Rieux couldn't believe his ears.

Риз не мог скрыть удивления:

"But you've only just come out of it!"

- Но вы же только что оттуда вышли!

"I'm afraid I did not make myself clear.

-Вы меня не так поняли.

I'm told there are some voluntary workers from government offices in that camp."

Мне говорили, что в этот лагерь начальство вербует добровольцев.

The magistrate rolled his round eyes a little and tried to smooth down a tuft of hair.

Следователь перекатил справа налево свои круглые глаза и допытался пригладить хохол у виска.

"It would keep me busy, you see.

- Я хочу, чтобы вы меня поняли. Во-первых, у меня будет занятие.

And also-I know it may sound absurd, but I'd feel less separated from my little boy."

А во-вторых, возможно, мои слова и покажутся вам глупыми, но там я буду меньше чувствовать разлуку с моим мальчиком.

Rieux stared at him.

Риэ взглянул на следователя.

Could it be that a sudden gentleness showed in those hard, inexpressive eyes?

Может ли быть, что в этих жестких, ничего не выражающих глазах вдруг вспыхнула нежность.

Yes, they had grown misted, lost their steely glitter.

Но они затуманились, они утратили свой ясный металлический блеск.

"Certainly," Rieux said. "Since that's your wish, I'll fix it up for you."

- Разумеется, я займусь вашим делом, раз вы сами того хотите, - сказал доктор Риэ.

The doctor kept his word; and the life of the plague-ridden town resumed its course until Christmas.

И действительно, доктор взял на себя хлопоты по делу мсье Огона, и вплоть до Рождества жизнь зачумленного города шла своим ходом.

Tarrou continued to bring his quiet efficiency to bear on every problem.

Тарру по-прежнему появлялся повсюду, и его неизменное спокойствие действовало на людей как лекарство.

Rambert confided in the doctor that, with the connivance of the two young guards, he was sending letters to his wife and now and then receiving an answer.

Рамбер признался доктору, что при помощи братьев-часовых ему удалось наладить тайную переписку с женой. Время от времени он получает от нее весточку.

He suggested to Rieux that he should avail himself of this clandestine channel, and Rieux agreed to do so.

Рамбер предложил доктору воспользоваться его каналами, и Риэ согласился.

For the first time for many months he sat down to write a letter. He found it a laborious business, as if he were manipulating a language that he had forgotten.

Впервые за долгие месяцы он взялся за перо, но писание далось ему с трудом. Что-то из его лексикона исчезло.

The letter was dispatched.

Письмо отправили.

The reply was slow in coming.

Но ответ задерживался.

As for Cottard, he was prospering, making money hand over fist in small, somewhat shady transactions.

Зато Коттар благоденствовал и богател на своих махинациях.

With Grand, however, it was otherwise; the Christmas season did not seem to agree with him.

А вот Грану рождественские каникулы не принесли удачи.

Indeed, Christmas that year had none of its old-time associations; it smacked of hell rather than of heaven.

В этом году Рождество походило скорее на адский, чем на евангельский праздник.

Empty, unlighted shops, dummy chocolates or empty boxes in the confectioners' windows, streetcars laden with listless, dispirited passengers-all was as unlike Christmastides as it well could be.

Ничто не напоминало былых рождественских каникул - пустые, неосвещенные магазины, в витринах бутафорский шоколад, в трамваях хмурые лица.

In the past all the townspeople, rich and poor alike, indulged in seasonable festivity; now only a privileged few, those with money to burn, could do so, and they caroused in shamefaced solitude in a dingy back shop or a private room.

Раньше этот праздник объединял всех, и богатого и бедного, а теперь только привилегированные особы могли позволить себе отгороженную от людей постыдную роскошь праздничного пира, раздобывая за бешеные деньги все необходимое с черного хода грязных лавчонок.

In the churches there were more supplications than carols.

Даже в церквах слова благодарственного молебна заглушал плач.

You saw a few children, too young to realize what threatened them, playing in the frosty, cheerless streets.

Только ребятишки, еще не понимавшие нависшей над ними угрозы, резвились на улицах угрюмого, схваченного холодом города.

But no one dared to bid them welcome-in the God of former days, bringer of gifts, and old as human sorrow, yet new as the hopes of youth.

Но никто не осмеливался напомнить им о Боге, таком, каким был он до чумы, о Боженьке, щедром дарителе, древнем, как человеческое горе, но вечно новом, как юная надежда.

There was no room in any heart but for a very old, gray hope, that hope which keeps men from letting themselves drift into death and is nothing but a dogged will to live.

В наших сердцах оставалось место только для очень древней угрюмой надежды, для той надежды, которая мешает людям покорно принимать смерть и которая не надежда вовсе, а просто упрямое цепляние за жизнь.

Grand had failed to show up as usual on the previous evening.

Накануне Гран не пришел в назначенный час.

Feeling somewhat anxious, Rieux called at his place early in the morning, but he wasn't at home.

Риэ встревожился и заглянул к нему рано утром, но дома не застал.

His friends were asked to keep a lookout for him.

Он поднял всех на ноги.

At about eleven Rambert came to the hospital with the news that he'd had a distant glimpse of Grand, who seemed to be wandering aimlessly, "looking very queer."

В одиннадцатом часу в лазарет к Риэ забежал Рамбер и сообщил, что видел издали Г рана, но тот прошел мимо с убитым видом.

Unfortunately he had lost sight of him almost at once.

И тут Рамбер потерял его след.

Tarrou and the doctor set out in the car to hunt for Grand.

Доктор и Тарру сели в машину и отправились на розыски.

At noon Rieux stepped out of his car into the frozen air; he had just caught sight of Grand some distance away, his face glued to a shop-window full of crudely carved wooden toys.

Уже в полдень, в морозный час, Риэ, выходя из машины, издали заметил Грана, почти вжавшегося в витрину магазина, где были выставлены топорно вырезанные из дерева игрушки.

Tears were steadily flowing down the old fellow's cheeks, and they wrung the doctor's heart, for he could understand them, and he felt his own tears welling up in sympathy.

По лицу старика чиновника беспрерывно катились слезы. И при виде этих льющихся слез у Риэ сжалось сердце - он догадался об их причине, и к горлу его тоже подступили рыдания.

A picture rose before him of that scene of long ago-the youngster standing in front of another shop-window, like this one dressed for Christmas, and Jeanne turning toward him in a sudden access of emotion and saying how happy she was.

И он тоже вспомнил помолвку Грана перед такой же вот убранной к празднику витриной, Жанну, которая, запрокинув головку, сказала, что она счастлива.

He could guess that through the mists of the past years, from the depth of his fond despair, Jeanne's young voice was rising, echoing in Grand's ears.

Он не сомневался, что из глубин далеких лет сюда, в цитадель их общего безумия, до Грана долетел свежий Жаннин голосок.

And he knew, also, what the old man was thinking as his tears flowed, and he, Rieux, thought it too: that a loveless world is a dead world, and always there comes an hour when one is weary of prisons, of one's work, and of devotion to duty, and all one craves for is a loved face, the warmth and wonder of a loving heart.

Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий старик, и он тоже подумал, что наш мир без любви - это мертвый мир и неизбежно наступает час, когда, устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.

Grand saw the doctor's reflection in the window.

Но Гран заметил его отражение в стекле.

Still weeping, he turned and, leaning against the shop-front, watched Rieux approach.

Не вытирая слез, он обернулся, оперся спиной о витрину, глядя на приближавшегося к нему Риэ.

"Oh, Doctor, Doctor!" He could say no more.

- Ох, доктор, доктор! - твердил он.

Rieux, too, couldn't speak; he made a vague, understanding gesture.

Риэ не мог вымолвить ни слова и, желая приободрить старика, ласково кивнул ему головой.

At this moment he suffered with Grand's sorrow, and what filled his breast was the passionate indignation we feel when confronted by the anguish all men share.

Это отчаяние было и его отчаянием, душу ему выворачивал неудержимый гнев, который охватывает человека при виде боли, общей для всех людей.

"Yes, Grand," he murmured.

- Да, Гран, - произнес он.

"Oh, if only I could have time to write to her!

- Мне хотелось бы успеть написать ей письмо.

To let her know... and to let her be happy without remorse!"

Чтобы она знала... чтобы была счастлива, не испытывая угрызений совести...

Almost roughly Rieux took Grand's arm and drew him forward.

Риэ даже с какой-то яростью оторвал Грана от витрины.

Grand did not resist and went on muttering broken phrases.

А тот покорно позволял себя тащить и все бормотал какие-то фразы без начала и конца.

"Too long! It's lasted too long.

- Слишком уж это затянулось.

All the time one's wanting to let oneself go, and then one day one has to.

Не хочется больше сопротивляться, будь что будет!

Oh, Doctor, I know I look a quiet sort, just like anybody else.

Ох, доктор! Это только вид у меня спокойный.

But it's always been a terrible effort only to be-just normal.

Но мне вечно приходилось делать над собой невероятные усилия, лишь бы удержаться на грани нормального.

And now-well, even that's too much for me."

Но теперь чаша переполнилась.

He stopped dead. He was trembling violently, his eyes were fever-bright.

Он остановился, трясясь всем телом, и глядел на Риэ безумным взглядом.

Rieux took his hand; it was burning hot.

Риэ взял его за руку. Она горела.

"You must go home."

- Пойдем-ка домой.

But Grand wrenched himself free and started running. After a few steps he halted and stretched out his arms, swaying to and fro.

Гран вырвался, бросился бежать, но уже через несколько шагов остановился, раскинул руки крестом и зашатался взад и вперед.

Then he spun round on himself and fell flat on the pavement, his face stained with the tears that went on flowing.

Потом, сделав полный круг, упал на скованный льдом тротуар, а по грязному лицу его все еще ползли слезы.

Some people who were approaching stopped abruptly and watched the scene from a little way off, not daring to come nearer.

Прохожие издали поглядывали на них, круто останавливались, не решаясь подойти ближе.

Rieux had to carry the old man to the car.

Пришлось Риэ донести Грана до машины на руках.

Grand lay in bed, gasping for breath; his lungs were congested.

Когда Грана уложили в постель, он начал задыхаться: очевидно, были задеты легкие.

Rieux pondered.

Риэ задумался.

The old fellow hadn't any family.

Родных у Грана нет.

What would be the point of having him evacuated? He and Tarrou could look after him.

Зачем перевозить его в лазарет? Пусть лежит себе здесь, а Тарру будет за ним присматривать...

Grand's head was buried in the pillow, his cheeks were a greenish gray, his eyes had gone dull, opaque.

Голова Грана глубоко ушла в подушки, кожа на лице приняла зеленоватый оттенок, взор потух.

He seemed to be gazing fixedly at the scanty fire Tarrou was kindling with the remains of an old packing-case.

Не отрываясь, он глядел на чахлое пламя, которое Тарру разжег в печурке, кинув туда старый ящик.

"I'm in a bad way," he muttered.

"Плохо дело", - твердил он.

A queer crackling sound came from his flame-seared lungs whenever he tried to speak.

И из глубин его охваченных огнем легких вместе с каждым произнесенным словом вылетал какой-то странный хрип.

Rieux told him not to talk and promised to come back.

Риэ велел ему замолчать и сказал, что зайдет попозже.

The sick man's lips parted in a curious smile, and a look of humorous complicity flickered across the haggard face.

Странная улыбка морщила губы больного, и одновременно лицо его выразило нежность. Он с трудом подмигнул врачу:

"If I pull through, Doctor-hats off!"

"Если я выкарабкаюсь, шапки долой, доктор!"

A moment later he sank into extreme prostration.

Но тут же впал в состояние прострации.

Visiting him again some hours later, they found him half sitting up in bed, and Rieux was horrified by the rapid change that had come over his face, ravaged by the fires of the disease consuming him.

Через несколько часов Риэ и Тарру снова отправились к Грану, он полусидел в постели, и врач испугался, увидев, как за этот недолгий срок преуспела болезнь.

However, he seemed more lucid and almost immediately asked them to get his manuscript from the drawer where he always kept it.

Но сознание, казалось, вернулось, и сразу же Г ран каким-то неестественно глухим голосом попросил дать ему рукопись, лежавшую в ящике.

When Tarrou handed him the sheets, he pressed them to his chest without looking at them, then held them out to the doctor, indicating by a gesture that he was to read them.

Тарру подал ему листки, и Гран, не глядя, прижал их к груди, потом протянул доктору, показав жестом, что просит его почитать вслух.

There were some fifty pages of manuscript.

Рукопись была коротенькая, всего страниц пятьдесят.

Glancing through them, Rieux saw that the bulk of the writing consisted of the same sentence written again and again with small variants, simplifications or elaborations.

Доктор полистал ее и увидел, что каждый листок исписан одной и той же фразой, бесконечными ее вариантами, переделанными и так и эдак, то подлиннее и покрасивее, то покороче и побледнее.

Persistently the month of May, the lady on horseback, the avenues of the Bois recurred, regrouped in different patterns.

Сплошные месяц май, амазонка и аллеи Булонского леса, чуть измененные, чуть перевернутые.

There were, besides, explanatory notes, some exceedingly long, and lists of alternatives.

Тут же находились пояснения, подчас невыносимо длинные, а также различные варианты.

But at the foot of the last page was written in a studiously clear hand:

Но в самом низу последней страницы было прилежно выведено всего несколько слов, видимо недавно, так как чернила были еще совсем свежие:

"My dearest Jeanne, Today is Christmas Day and ..." Eight words only. Above it, in copperplate script, was the latest version of the famous phrase.

"Дорогая моя Жанна, сегодня Рождество..." А выше - написанная каллиграфическим почерком последняя версия фразы.

"Read it," Grand whispered.

"Прочтите", - попросил Гран.

And Rieux read:

И Риэ стал читать:

"One fine morning in May, a slim young horsewoman might have been seen riding a glossy sorrel mare along the avenues of the Bois, among the flowers ..."

- "Прекрасным майским утром стройная амазонка на великолепном гнедом скакуне неслась среди цветов по аллеям Булонского леса.,."

"Is that it?" There was a feverish quaver in the old voice.

- Ну как получилось?- лихорадочно спросил больной.

Rieux refrained from looking at him, and he began to toss about in the bed. "Yes, I know. I know what you're thinking.

Риэ не смел поднять на него глаз. - Знаю, знаю, - беспокойно двигаясь на постели, пробормотал Гран, - сам знаю.

'Fine' isn't the word. It's-"

Прекрасным, прекрасным, нет, не то все-таки слово.

Rieux clasped his hand under the coverlet.

Риэ взял его руку, лежавшую поверх одеяла.

"No, Doctor.

- Оставьте, доктор.

It's too late-no time ..." His breast heaved painfully, then suddenly he said in a loud, shrill voice:

У меня времени не хватит... Грудь его мучительно ходила, и вдруг он выкрикнул полным голосом:

"Burn it!"

- Сожгите ее!

The doctor hesitated, but Grand repeated his injunction in so violent a tone and with such agony in his voice that Rieux walked across to the fireplace and dropped the sheets on the dying fire.

Доктор нерешительно взглянул на Грана, но тот повторил свое приказание таким страшным тоном, с такой мукой в голосе, что Риэ повиновался и швырнул листки в почти погасшую печурку.

It blazed up, and there was a sudden flood of light, a fleeting warmth, in the room.

На мгновение комнату озарило яркое пламя, и ненадолго стало теплее.

When the doctor came back to the bed, Grand had his back turned, his face almost touching the wall.

Когда доктор подошел к постели, больной лежал, повернувшись спиной, почти упираясь лбом в стену.

After injecting the serum Rieux whispered to his friend that Grand wouldn't last the night, and Tarrou volunteered to stay with him.

Тарру безучастно смотрел в окно, будто его ничуть не касалась эта сцена. Впрыснув больному сыворотку, Риэ сказал своему другу, что вряд ли Гран дотянет до утра, и Тарру вызвался посидеть с ним.

The doctor approved.

Доктор согласился.

All night Rieux was haunted by the idea of Grand's death.

Всю ночь он мучился при мысли, что Грану суждено умереть.

But next morning he found his patient sitting up in bed, talking to Tarrou.

Но утром следующего дня Риэ, войдя к больному, увидел, что тот сидит на постели и разговаривает с Тарру.

His temperature was down to normal and there were no symptoms other than a generalized prostration.

Температура упала. Единственное, что осталось от вчерашнего приступа, - это общая слабость.

"Yes, Doctor," Grand said. "I was overhasty.

- Ах, доктор, - начал Гран, - зря я это.

But I'll make another start.

Но ничего, начну все заново.

You'll see, I can remember every word."

Я ведь все помню.

Rieux looked at Tarrou dubiously. "We must wait," he said.

- Подождем, - обратился Риэ к Тарру.

But at noon there was no change.

Но и в полдень положение больного не изменилось.

By nightfall Grand could be considered out of danger.

К вечеру стало ясно, что Гран спасен.

Rieux was completely baffled by this "resurrection." Other surprises were in store for him.

Риэ ничего не понимал в этом воскресении из мертвых.

About the same time there was brought to the hospital a girl whose case Rieux diagnosed as hopeless, and he had her sent immediately to the isolation ward.

И между тем примерно в то же время к Риэ доставили больную, он счел ее случай безнадежным и велел изолировать от других больных.

She was delirious and had all the symptoms of pneumonic plague.

Молоденькая девушка бредила, все признаки легочной чумы были налицо.

Next morning, however, the temperature had fallen.

Но к утру температура упала.

As in Grand's case the doctor assumed this was the ordinary morning fall that his experience had taught him to regard as a bad sign.

Доктор, как и в случае с Граном, решил, что это обычная утренняя ремиссия, а по его опыту это было зловещим признаком.

But at noon her temperature still showed no rise and at night it went up only a few degrees. Next morning it was down to normal.

Однако в полдень температура не поднялась. К вечеру поднялась всего на несколько десятых, а еще через день совсем упала.

Though very exhausted, the girl was breathing freely.

Девушка, хоть и ослабла, дышала ровно и свободно.

Rieux remarked to Tarrou that her recovery was "against all the rules!"

Риэ сказал Тарру, что она спаслась вопреки всем правилам.

But in the course of the next week four similar cases came to his notice.

Но в течение недели Риэ пришлось столкнуться с четырьмя аналогичными случаями.

The old asthma patient was bubbling over with excitement when Rieux and Tarrou visited him at the end of the week.

К концу недели Риэ и Тарру, заглянувшие к старику астматику, нашли его в состоянии небывалого возбуждения.

"Would you ever have believed it! They're coming out again," he said.

- Ну и ну, - твердил он. - Опять лезут.

"Who?"

- Кто?

"Why, the rats!"

- Да крысы же!

Not one dead or living rat had been seen in the town since April.

С апреля никто ни разу не видел в городе ни одной дохлой крысы.

"Does that mean it's starting all over again?" Tarrou asked Rieux.

- Неужели начнется все сызнова? - спросил Тарру у Риэ.

The old man was rubbing his hands.

Старик радостно потирал руки.

"You should see 'em running, Doctor!

- Вы бы только посмотрели, как они носятся!

It's a treat, it is!"

Одно удовольствие.

He himself had seen two rats slipping into the house by the street door, and some neighbors, too, had told him they'd seen rats in their basements.

Он сам видел двух живых крыс, которые преспокойно вошли к нему с улицы. А соседи рассказывали, что и у них тоже появились грызуны.

In some houses people had heard those once familiar scratchings and rustlings behind the woodwork.

Кое-где на стройках люди снова услышали уже давно забытые возню и писк.

Rieux awaited with much interest the mortality figures that were announced every Monday.

Риэ поджидал последней сводки с общим итогом - ее обычно печатали в начале недели.

They showed a decrease.

Согласно им, болезнь отступала.

PART FIVE

Часть пятая

Though this sudden setback of the plague was as welcome as it was unlooked-for, our townsfolk were in no hurry to jubilate.

Вопреки этому непредвиденному спаду эпидемии наши сограждане не спешили предаваться ликованию.

While intensifying their desire to be set free, the terrible months they had lived through had taught them prudence, and they had come to count less and less on a speedy end of the epidemic.

Долгие месяцы все росла их жажда освобождения, но за тот же срок они превзошли науку осмотрительности и постепенно отучились рассчитывать на близкий конец эпидемии.

All the same, this new development was the talk of the town, and people began to nurse hopes none the less heartfelt for being unavowed.

Между тем новость была у всех на устах и в глубине каждого сердца зарождалась великая, потаенная надежда.

All else took a back place; that daily there were new victims counted for little beside that staggering fact: the weekly total showed a decrease.

Все прочее отступало на задний план. Новые жертвы чумы казались чем-то маловажным по сравнению с ошеломляющим фактом: кривая заболеваний пошла вниз.

One of the signs that a return to the golden age of health was secretly awaited was that our fellow citizens, careful though they were not to voice their hope, now began to talk-in, it is true, a carefully detached tone-of the new order of life that would set in after the plague.

Одним из характерных признаков ожидания эры здоровья - открыто на нее не надеялись, но втайне взывали, - так вот, характерным признаком было то, что в последнее время наши сограждане стали охотно строить планы о после-чумном существовании, правда, внешне равнодушно.

All agreed that the amenities of the past couldn't be restored at once; destruction is an easier, speedier process than reconstruction.

Все сходились на том, что былая жизнь со всеми ее удобствами вернется не сразу, что легче разрушать, чем создавать.

However, it was thought that a slight improvement in the food-supply could safely be counted on, and this would relieve what was just now the acutest worry of every household.

Просто считалось, что с продовольствием, во всяком случае, будет легче и что хоть одной тягостной заботой станет меньше.

But in reality behind these mild aspirations lurked wild, extravagant hopes, and often one of us, becoming aware of this, would hastily add that, even on the rosiest view, you couldn't expect the plague to stop from one day to another.

Но по сути, под этими внешне безобидными замечаниями бушевала безумная надежда, и так сильно бушевала, что наши сограждане иной раз все же спохватывались и выпаливали одним духом, что при всех обстоятельствах избавление - дело не завтрашнего дня.

Actually, while the epidemic did not stop "from one day to another," it declined more rapidly than we could reasonably have expected.

И впрямь, чума затихла не завтра, но по всем признакам она ослабевала быстрее, чем позволительно было надеяться.

With the first week of January an unusually persistent spell of very cold weather settled in and seemed to crystallize above the town.

В первые дни января наступили необычно упорные для нас холода и, казалось, легли над городом хрустальным куполом.

Yet never before had the sky been so blue; day after day its icy radiance flooded the town with a brilliant light, and in frost-cleansed air the epidemic seemed to lose its virulence, and in each of three consecutive weeks a big drop in the death-roll was announced.

И однако, никогда еще небо не было таким синим. С утра до вечера его недвижное льдистое великолепие заливало наш город своим неугасающим сиянием. В течение трех недель чума в этом очищенном воздухе, пройдя через несколько спадов, по-видимому, истощила себя, ограничившись сильно поредевшим строем мертвых тел.

Thus over a relatively brief period the disease lost practically all the gains piled up over many months.

В короткое время чума растеряла почти всю свою мощь, накопленную за долгие месяцы эпидемии.

Its setbacks with seemingly predestined victims, like Grand and Rieux's girl patient, its bursts of activity for two or three days in some districts synchronizing with its total disappearance from others, its new practice of multiplying its victims on, say, a Monday, and on Wednesday letting almost all escape-in short, its accesses of violence followed by spells of complete inactivity-all these gave an impression that its energy was flagging, out of exhaustion and exasperation, and it was losing, with its self-command, the ruthless, almost mathematical efficiency that had been its trump card hitherto.

Уже по одному тому, как выпускает она из своих когтей явно обреченные на смерть жертвы, скажем, Грана или молоденькую пациентку доктора Риэ, бесчинствует в некоторых кварталах в продолжение двух-трех дней, а в соседних уже исчезла полностью, как в понедельник набрасывается она еще на свои жертвы, а в среду отступает по всему фронту, уже по тому, как она запыхалась и суетится, можно было с уверенностью сказать, как она издергана, устала, в чем-то разладилась, что, теряя власть над собой, чума одновременно утеряла свою царственную, математически неотвратимую действенность, бывшую источником ее силы.

Of a sudden Castel's anti-plague injections scored frequent successes, denied it until now.

Если прежде сыворотка Кастеля почти не знала удач, то теперь одна удача следовала за другой.

Indeed, all the treatments the doctors had tentatively employed, without definite results, now seemed almost uniformly efficacious.

Любое врачебное мероприятие, бывшее прежде неэффективным, стало теперь спасительным.

It was as if the plague had been hounded down and cornered, and its sudden weakness lent new strength to the blunted weapons so far used against it.

Создавалось впечатление, будто сейчас травят уже шаг за шагом саму болезнь и что внезапная слабость чумы придала силу притупившемуся оружию, которым с ней пытались раньше бороться.

Only at rare moments did the disease brace itself and make as it were a blind and fatal leap at three of four patients whose recovery had been expected-a truly ill-starred few, killed off when hope ran highest.

Только временами чума, отдышавшись, делала вслепую резкий скачок и уносила трех-четырех больных, хотя врачи надеялись на их выздоровление. Это были, так сказать, неудачники чумы, те, которых она убивала в самый разгар надежд.

Such was the case of M. Othon, the magistrate, evacuated from the quarantine camp; Tarrou said of him that "he'd had no luck," but one couldn't tell if he had in mind the life or the death of M. Othon.

Такая судьба постигла, например, мсье Огона, которого пришлось увезти из карантина, и Тарру говорил, что следователю и в самом деле не повезло, при этом никто так и не понял, что он имеет в виду - смерть или жизнь следователя.

But, generally speaking, the epidemic was in retreat all along the line; the official communiqu?s, which had at first encouraged no more than shadowy, half-hearted hopes, now confirmed the popular belief that the victory was won and the enemy abandoning his positions.

Но в общем-то, чума отступала по всей линии, и сводки префектуры, поначалу будившие в сердцах наших сограждан лишь робкую и тайную надежду, теперь уже полностью поселили в нас убеждение, что победа одержана и чума оставляет свои позиции.

Really, however, it is doubtful if this could be called a victory.

Откровенно говоря, трудно было утверждать, действительно ли это победа или нет.

All that could be said was that the disease seemed to be leaving as unaccountably as it had come.

Приходилось лишь констатировать, что эпидемия уходит также неожиданно, как и пришла.

Our strategy had not changed, but whereas yesterday it had obviously failed, today it seemed triumphant.

Применявшаяся в борьбе с ней стратегия не изменилась, вчера еще бесплодная, сегодня она явно приносила успех.

Indeed, one's chief impression was that the epidemic had called a retreat after reaching all its objectives; it had, so to speak, achieved its purpose.

Так или иначе создавалось впечатление, будто болезнь сама себя исчерпала или, возможно, отступила, поразив все намеченные объекты. В каком-то смысле роль ее была сыграна.

Nevertheless, it seemed as if nothing had changed in the town.

Тем не менее внешне город вроде не изменился.

Silent as ever by day, the streets filled up at nightfall with the usual crowds of people, now wearing overcoats and scarves.

Днем было по-прежнему тихо и пустынно, вечерами улицы заполняла все та же толпа, где теперь, впрочем, преобладали теплые пальто и кашне.

Caf?s and picture-houses did as much business as before.

Кинотеатры и кафе по-прежнему делали большие сборы.

But on a closer view you might notice that people looked less strained, and they occasionally smiled.

Но, приглядевшись попристальнее, можно было увидеть, что лица не так напряженно-суровы и кое-кто даже улыбается.

And this brought home the fact that since the outbreak of plague no one had hitherto been seen to smile in public. The truth was that for many months the town had been stifling under an airless shroud, in which a rent had now been made, and every Monday when he turned on the radio, each of us learned that the rift was widening; soon he would be able to breathe freely.

И именно это дало повод заметить, что доныне никто на улицах не улыбался... И в самом деле, в мутной дымке, уже долгие месяцы окутывавшей наш город, появился первый просвет, и по понедельникам каждый, слушая радио, имел возможность убедиться, что просвет этот с каждым днем становится шире и наконец-то нам позволено будет вздохнуть свободно.

It was at best a negative solace, with no immediate impact on men's lives.

Пока еще это было, так сказать, лишь негативное облегчение, ничем не выражавшееся открыто.

Still, had anyone been told a month earlier that a train had just left or a boat put in, or that cars were to be allowed on the streets again, the news would have been received with looks of incredulity; whereas in mid-January an announcement of this kind would have caused no surprise.

Но если раньше мы с недоверием встретили бы весть об отбытии поезда, или прибытии судна, или о том, что автомобилям вновь разрешается циркулировать по городу, то в середине января, напротив, такие вести никого бы не удивили.

The change, no doubt, was slight.

Разумеется, это не так уж много.

Yet, however slight, it proved what a vast forward stride our townsfolk had made in the way of hope.

Но на деле этот оттеночек свидетельствовал о том, как далеко шагнули наши сограждане по пути надежды.

And indeed it could be said that once the faintest stirring of hope became possible, the dominion of the plague was ended.

Впрочем, можно также сказать, что с той самой минуты, когда население позволяет себе лелеять хоть самую крошечную надежду, реальная власть чумы кончается.

It must, however, be admitted that our fellow citizens' reactions during that month were diverse to the point of incoherence.

Тем не менее в течение всего января наши сограждане воспринимали происходящее самым противоречивым образом.

More precisely, they fluctuated between high optimism and extreme depression.

Точнее, от радостного возбуждения их тут же бросало в уныние.

Hence the odd circumstance that several more attempts to escape took place at the very moment when the statistics were most encouraging.

Именно в то время, когда статистические данные казались более чем благоприятными, снова было зарегистрировано несколько попыток к бегству.

This took the authorities by surprise, and, apparently, the sentries too-since most of the "escapists" brought it off.

Это обстоятельство весьма удивило не только городские власти, но и караульные посты, так как большинство побегов удалось.

But, looking into it, one saw that people who tried to escape at this time were prompted by quite understandable motives.

Но если разобраться строго, люди, бежавшие из города как раз в эти дни, повиновались вполне естественному чувству.

Some of them plague had imbued with a skepticism so thorough that it was now a second nature; they had become allergic to hope in any form.

В одних чума вселила глубочайший скептицизм, от которого они не могли отделаться. Надежда уже не имела над ними власти.

Thus even when the plague had run its course, they went on living by its standards.

Даже тогда, когда година чумы миновала, они все еще продолжали жить согласно ее нормам.

They were, in short, behind the times.

Они просто отстали от событий.

In the case of others-chiefly those who had been living until now in forced separation from those they loved-the rising wind of hope, after all these months of durance and depression, had fanned impatience to a blaze and swept away their self-control.

И напротив, в сердцах других - категория эта вербовалась в первую очередь из тех, кто жил в разлуке с любимым, - ветер надежды, повеявший после длительного затвора и уныния, разжег лихорадочное нетерпение и лишил их возможности владеть собой.

They were seized with a sort of panic at the thought that they might die so near the goal and never see again the ones they loved, and their long privation have no recompense.

Их охватывала чуть ли не паника при мысли, что они, не дай Бог, погибнут от чумы, когда цель уже так близка, что не увидят тех, кого они так безгранично любили, и что долгие страдания не будут им зачтены.

Thus, though for weary months and months they had endured their long ordeal with dogged perseverance, the first thrill of hope had been enough to shatter what fear and hopelessness had failed to impair.

И хотя в течение месяцев и месяцев они вопреки тюрьме и изгнанию мрачно и упорно жили ожиданием, первого проблеска надежды оказалось достаточно, чтобы разрушить дотла то, что не могли поколебать страх и безнадежность.

And in the frenzy of their haste they tried to outstrip the plague, incapable of keeping pace with it up to the end.

Как безумные, бросились они напролом, лишь бы опередить чуму, уже не в силах на финише приноравливаться к ее аллюру.

Meanwhile, there were various symptoms of the growing optimism.

Впрочем, в то же самое время как-то непроизвольно стали проявляться признаки оптимизма.

Prices, for instance, fell sharply.

Так, было отмечено довольно значительное снижение цен.

This fall was unaccountable from the purely economic viewpoint.

С точки зрения чистой экономики этот сдвиг был необъясним.

Our difficulties were as great as ever, the gates were kept rigorously closed, and the food situation was far from showing any improvement.

Трудности с продовольствием остались прежние, у городских ворот все еще стояли карантинные кордоны, да и снабжение не слишком-то улучшилось.

Thus it was a purely psychological reaction-as if the dwindling of the plague must have repercussions in all fields.

Значит, мы присутствовали при феномене чисто морального характера, так, словно бы отступление чумы проецировалось на все.

Others to profit by the spread of optimism were those who used to live in groups and had been forced to live apart.

Одновременно оптимизм возвращался к тем, кто до чумы жил общиной, а во время эпидемии был насильственно расселен.

The two convents reopened and their communal life was resumed.

Оба наши монастыря постепенно стали такими же, как прежде, и братия снова зажила общей жизнью.

The troops, too, were regrouped in such barracks as had not been requisitioned, and settled down to the garrison life of the past.

То же самое можно сказать и о военных, которых снова перевели в казармы, не занятые в свое время под лазарет, они тоже вернулись к нормальному гарнизонному существованию.

Minor details, but significant.

Два эти незначительных факта оказались весьма красноречивыми знамениями.

This state of subdued yet active ferment prevailed until January 25, when the weekly total showed so striking a decline that, after consulting the medical board, the authorities announced that the epidemic could be regarded as definitely stemmed.

В этом состоянии внутреннего волнения пребывали наши сограждане вплоть до двадцать пятого января. За последнюю неделю кривая смертности так резко пошла вниз, что после консультации с медицинской комиссией префектура объявила, что эпидемию можно считать пресеченной.

True, the communiqu? went on to say that, acting with a prudence of which the population would certainly approve, the Prefect had decided that the gates of the town were to remain closed for two weeks more, and the prophylactic measures to remain in force for another month.

Правда, в сообщении добавлялось, что из соображений осторожности, а это, несомненно, будет одобрено оранцами, город останется закрытым еще на две недели и профилактические мероприятия будут проводиться в течение целого месяца.

During this period, at the least sign of danger "the standing orders would be strictly enforced and, if necessary, prolonged thereafter for such a period as might be deemed desirable."

Если за этот период времени появятся малейшие признаки опасности, "необходимо будет придерживаться статус-кво со всеми вытекающими отсюда последствиями".

All, however, concurred in regarding these phrases as mere official verbiage, and the night of January 25 was the occasion of much festivity.

Однако наши сограждане склонны были' считать это добавление чисто стилистическим ходом, и вечером двадцать пятого января весь город охватило радостное волнение.

To associate himself with the popular rejoicings, the Prefect gave orders for the street lighting to be resumed as in the past.

Не желая оставаться в стороне от общей радости, префект распорядился освещать город, как в дочумные времена.

And the townspeople paraded the brilliantly lighted streets in boisterous groups, laughing and singing.

На залитые ярким светом улицы, под холодное чистое небо высыпали группками наши сограждане, смеющиеся и шумливые.

True, in some houses the shutters remained closed, and those within listened in silence to the joyful shouts outside.

Конечно, во многих домах ставни так и не распахнулись, и семьи в тяжком молчании проводили это вечернее бдение, звенящее от возгласов толпы.

Yet even in these houses of mourning a feeling of deep relief prevailed; whether because at last the fear of seeing other members of the household taken from them was calmed or because the shadow of personal anxiety was lifted from their hearts.

Но и тот, кто еще носил траур по погибшим, испытывал чувство глубочайшего облегчения, то ли потому, что перестал бояться за жизнь пощаженных чумой близких, то ли потому, что улеглась тревога за свою собственную жизнь.

The families that perforce withdrew themselves the most from the general jubilation were those who at this hour had one of their members down with plague in hospital and, whether in a quarantine camp or at home, waited in enforced seclusion for the epidemic to have done with them as it had done with the others.

Но конечно, особенно чурались всеобщего веселья те семьи, где в этот самый час больной боролся с чумой в лазарете, или те, что находились в карантине или даже дома, ожидая, что бич Божий покончит с ними, как покончил он и со многими другими.

No doubt these families had hopes, but they hoarded them and forbade themselves to draw on them before feeling quite sure they were justified.

Правда, и в этих семьях теплилась надежда, но ее на всякий случай хранили про запас, запрещали себе думать о ней, прежде чем не приобретут на нее полное право.

And this time of waiting in silence and exile, in a limbo between joy and grief, seemed still crueler for the gladness all around them.

И это ожидание, это немотствующее бодрствование где-то на полпути между агонией и радостью казалось им еще более жестоким среди всеобщего ликования.

But these exceptions did not diminish the satisfaction of the great majority.

Но эти исключения не умаляли радость других.

No doubt the plague was not yet ended-a fact of which they were to be reminded; still, in imagination they could already hear, weeks in advance, trains whistling on their way to an outside world that had no limit, and steamers hooting as they put out from the harbor across shining seas.

Разумеется, чума еще не кончилась, она это еще докажет. Однако каждый уже заглядывал на несколько недель вперед, представляя себе, как со свистом понесутся по рельсам поезда, а корабли будут бороздить сверкающую гладь моря.

Next day these fancies would have passed and qualms of doubt returned.

На следующий день умы поуспокоятся и снова родятся сомнения.

But for the moment the whole town was on the move, quitting the dark, lugubrious confines where it had struck its roots of stone, and setting forth at last, like a shipload of survivors, toward a land of promise.

Но в ту минуту весь город как бы встряхнулся, выбрался на простор из мрачных стылых укрытий, где глубоко вросли в землю его каменные корни, и наконец-то стронулся с места, неся груз выживших.

That night Tarrou, Rieux, Rambert, and their colleagues joined for a while the marching crowds and they, too, felt as if they trod on air.

В тот вечер Тарру, Риэ, Рамбер и другие шагали с толпой и точно так же, как и все, чувствовали, как уходит из-под их ног земля.

Long after they had turned off the main streets, even when in empty byways they walked past shuttered houses, the joyful clamor followed them up, and because of their fatigue somehow they could not disassociate the sorrow behind those closed shutters from the joy filling the central streets.

Еще долго Тарру и Риэ, свернув с бульваров, слышали у себя за спиной радостный гул, хотя уже углубились в пустынные улочки и шли мимо наглухо закрытых ставен. И все из-за той же проклятой усталости они не могли отделить страдания, продолжавшиеся за этими ставнями, от веселья, заливавшего чуть подальше центр города.

Thus the coming liberation had a twofold aspect, of happiness and tears.

Лик приближающегося освобождения был орошен слезами и сиял улыбкой.

At one moment, when the cries of exultation in the distance were swelling to a roar, Tarrou stopped abruptly.

В ту самую минуту, когда радостный гул особенно окреп, Тарру вдруг остановился.

A small, sleek form was scampering along the roadway: a cat, the first cat any of them had seen since the spring.

По темной мостовой легко проскользнула тень. Кошка! В городе их не видели с самой весны.

It stopped in the middle of the road, hesitated, licked a paw and quickly passed it behind its right ear; then it started forward again and vanished into the darkness.

На секунду кошка замерла посреди мостовой, нерешительно присела, облизала лапку и, быстро проведя ею за правым ушком, снова бесшумно двинулась к противоположному тротуару и исчезла во мраке.

Tarrou smiled to himself; the little old man on the balcony, too, would be pleased.

Тарру улыбнулся. Вот уж старичок напротив будет доволен!..

But in those days when the plague seemed to be retreating, slinking back to the obscure lair from which it had stealthily emerged, at least one person in the town viewed this retreat with consternation, if Tarrou's notes are to be trusted; and that man was Cottard.

Но именно теперь, когда чума, казалось, уходит вспять, заползает обратно в ту неведомую нору, откуда она бесшумно выползла весной, нашелся в городе один человек, которого, если верить записям Тарру, уход ее поверг в уныние, и человеком этим был Коттар.

To tell the truth, these diary notes take a rather curious turn from the date on which the death returns began to drop.

Если говорить начистоту, то с того дня, когда кривая заболеваний пошла вниз, записи Тарру приобрели какой-то странный характер.

The handwriting becomes much harder to read-this may have been due to fatigue-and the diarist jumps from one topic to another without transition.

Было ли то следствием усталости - неизвестно, но почерк стал неразборчивым, да и сам автор все время перескакивал с одной темы на другую.

What is more, these later notes lack the objectivity of the earlier ones; personal considerations creep in.

Более того, впервые эти записи лишились своей былой объективности и, напротив, все чаще и чаще попадались в них личные соображения.

Thus, sandwiched between long passages dealing with the case of Cottard, we find a brief account of the old man and the cats.

Среди довольно длинного рассказа о Коттаре вкраплено несколько слов о старичке-кошкоплюе.

Tarrou conveys to us that the plague had in no wise lessened his appreciation of the old fellow, who continued equally to interest him after the epidemic had run its course; unfortunately, he could not go on interesting him, and this through no lack of good intentions on Tarrou's part.

По словам Тарру, чума отнюдь не умалила его уважения к этому персонажу, он интересовался им после эпидемии -так же, как и до нее, но, к сожалению, больше он уже не сможет им интересоваться, хотя по-прежнему относится к старику весьма благожелательно.

He had done his best to see him again.

Он попытался его увидеть.

Some days after that memorable 25th of January he stationed himself at the corner of the little street.

Через несколько дней после двадцать пятого января он занял наблюдательный пост на углу их переулка.

The cats were back at their usual places, basking in the patches of sunlight.

Кошки, памятуя о заветном месте встреч, снова мирно грелись в солнечных лужицах.

But at the ritual hour the shutters stayed closed.

Но в положенный час ставни упорно оставались закрытыми.

And never once did Tarrou see them open on the following days.

И все последующие дни Тарру ни разу не видел, чтобы их открывали.

He drew the rather odd conclusion that the old fellow was either dead or vexed-if vexed, the reason being that he had thought that he was right and the plague had put him in the wrong; if dead, the question was (as in the case of the old asthmatic) had he been a saint?

Из чего автор заключил, что старичок или обиделся, или помер; если он обиделся, то потому, что считал себя правым, а чума его опровергла, а если он помер, следовало бы поразмыслить о том, не был ли он святым, как и их старик астматик.

Tarrou hardly thought so, but he found in the old man's case "a pointer."

Сам Тарру так не думал, но считал, что случай со старичком можно рассматривать как некое "указание".

"Perhaps," he wrote, "we can only reach approximations of sainthood.

"Возможно, - гласят записные книжки, - человек способен приблизиться лишь к подступам святости.

In which case we must make shift with a mild, benevolent diabolism."

Если так, то пришлось бы довольствоваться скромным и милосердным сатанизмом".

Interspersed with observations relating to Cottard are remarks, scattered here and there, about Grand-he was now convalescent and had gone back to work as if nothing had happened-and about Rieux's mother.

Вперемешку с записями о Коттаре встречаются также многочисленные и разбросанные в беспорядке замечания то о Гране, уже выздоровевшем и снова взявшемся за работу, будто ничего и не случилось, то о матери доктора Риэ.

The occasional conversations he had with her, when living under the same roof, the old lady's attitudes, her opinions on the plague, are all recorded in detail in the diary.

Скрупулезно, с мельчайшими подробностями записаны беседы ее с Тарру, что неизбежно при совместном проживании под одной крышей; манеры старушки, ее улыбка, ее замечания насчет чумы.

Tarrou lays stress above all on Mme. Rieux's self-effacement, her way of explaining things in the simplest possible words, her predilection for a special window at which she always sat in the early evening, holding herself rather straight, her hands at rest, her eyes fixed on the quiet street below, until twilight filled the room and she showed among the gathering shadows as a motionless black form which gradually merged into the invading darkness. He remarks on the "lightness" with which she moved from one room to the other; on her kindness-though no precise instances had come to his notice he discerned its gentle glow in all she said and did; on the gift she had of knowing everything without (apparently) taking thought; and lastly that, dim and silent though she was, she quailed before no light, even the garish light of the plague.

Особенно Тарру подчеркивает ее необыкновенную способность стушевываться, ее привычку изъясняться только самыми простыми фразами, ее особое пристрастие к окошку, выходящему на тихую улочку, возле которого она просиживала все вечера, тихонько сложив руки на коленях, чуть выпрямив стан, и все глядела, пока сумерки не затопят комнату, а сама она не превратится в черную тень, еле выделяющуюся на фоне серой дымки, которая, постепенно сгущаясь, поглотит ее неподвижный силуэт; о легкости, с которой она передвигается по квартире, о ее доброте, которой светится все ее существо, каждый ее жест, каждое ее слово, хотя непосредственно она вроде бы ничего особенною при Тарру не сделала, и, наконец, он пишет, что старушка постигает все не умом, а сердцем и что, оставаясь в тени, в молчании, она умеет быть равной любому свету, будьте даже свет чумы.

At this point Tarrou's handwriting began to fall off oddly; indeed, the following lines were almost illegible.

Впрочем, здесь почерк Тарру становится каким-то странным, словно рука пишущего ослабла.

And, as if in confirmation of this loss of grip upon himself, the last lines of the entry deal-for the first time in the diary-with his personal life.

Следующие за этим строчки почти невозможно разобрать, и как бы в доказательство этой слабости последние слова записи являются в то же время первыми личными высказываниями:

"She reminds me of my mother; what I loved most in Mother was her self-effacement, her 'dimness,' as they say, and it's she I've always wanted to get back to.

"Моя мать была такая же, я любил в ней эту способность добровольно стушевываться, и больше всего мне хотелось бы быть с ней.

It happened eight years ago; but I can't say she died.

Прошло уже восемь лет, но я никак не могу решиться сказать, что она умерла.

She only effaced herself a trifle more than usual, and when I looked round she was no longer there."

Просто стушевалась немного больше, чем обычно, а когда я обернулся - ее уже нет".

But to return to Cottard.

Но вернемся к Коттару.

When the weekly totals began to show a decline, he visited Rieux several times on various pretexts.

С тех пор как эпидемия пошла на убыль, Коттар под разными выдуманными предлогами зачастил к Риэ.

But obviously what he really wanted was to get from Rieux his opinion on the probable course of the epidemic.

Но в действительности являлся он лишь затем, чтобы разузнать у врача прогнозы насчет дальнейшего развития эпидемии.

"Do you really think it can stop like that, all of a sudden?"

"Значит, вы считаете, что она может кончиться вот так, сразу, ни с того ни с сего?"

He was skeptical about this, or anyhow professed to be.

В этом отношении он был настроен скептически или, во всяком случае, хотел показать, что настроен именно так.

But the fact that he kept on asking the question seemed to imply he was less sure than he professed to be.

Но его назойливость доказывала, что в душе он не так уж был в этом убежден.

From the middle of January Rieux gave him fairly optimistic answers.

С середины января Риэ стал отвечать на его вопросы более оптимистическим тоном.

But these were not to Cottard's liking, and his reactions varied on each occasion, from mere petulance to great despondency.

И всякий раз ответы врача не только не радовали Коттара, но, наоборот, вызывали в нем различные эмоции - в иные дни уныние, в иные - досаду.

One day the doctor was moved to tell him that, though the statistics were highly promising, it was too soon to say definitely that we were out of the wood.

Потом уж доктор Риэ стал говорить ему, что, несмотря на благоприятные признаки и статистические данные, рано еще кричать "ура".

"In other words," Cottard said promptly, "there's no knowing. It may start again at any moment."

- Другими словами, - заметил Коттар, - раз ничего не известно, значит, не сегодня завтра все опять может начаться сначала?

"Quite so. Just as it's equally possible the improvement may speed up."

- Да, но в равной мере может случиться, что эпидемия пойдет на убыль еще быстрее.

Distressing to everyone else, this state of uncertainty seemed to agree with Cottard. Tarrou observed that he would enter into conversations with shopkeepers in his part of the town, with the obvious desire of propagating the opinion expressed by Rieux.

Эта неуверенность, причинявшая тревогу всем и каждому, явно приносила успокоение Коттару, и в присутствии Тарру он не раз заводил разговоры с соседними торговцами и старался как можно шире распространить мнение доктора Риэ.

Indeed, he had no trouble in doing this.

Впрочем, особого труда это не представляло.

After the first exhilaration following the announcement of the plague's decline had worn off, doubts had returned to many minds.

Ибо после лихорадочного возбуждения, вызванного первыми победными реляциями, многих снова охватило сомнение, оказавшееся куда более стойким, нежели ликование по поводу заявления префектуры.

And the sight of their anxiety reassured Cottard.

Зрелище растревоженного города успокаивало Коттара.

Just as at other times he yielded to discouragement.

Но в иные дни он снова падал духом.

"Yes," he said gloomily to Tarrou, "one of these days the gates will be opened.

- Рано или поздно, - твердил он Тарру, - город все равно объявят открытым.

And then, you'll see, they'll drop me like a live coal!"

И вот увидите, тогда все от меня отвернутся.

Everyone was struck by his abrupt changes of mood during the first three weeks of January.

Еще до знаменитого двадцать пятого января все в Оране обратили внимание на переменчивый нрав Коттара.

Though normally he spared no pains to make himself liked by neighbors and acquaintances, now, for whole days, he deliberately cold-shouldered them.

Сколько терпения потратил он, стремясь обаять весь квартал, всех своих соседей, - и вдруг на несколько дней круто порывал с ними, сиднем сидел дома.

On these occasions, so Tarrou gathered, he abruptly cut off outside contacts and retired morosely into his shell.

Во всяком случае, таково было внешнее впечатление, он отходил от людей и, как прежде, замыкался в своей диковатости.

He was no more to be seen in restaurants or at the theater or in his favorite caf?s.

Его не видели ни в ресторанах, ни в театре, ни даже в любимых кафе.

However, he seemed unable to resume the obscure, humdrum life he had led before the epidemic.

И все же чувствовалось, что он не вернулся к прежнему размеренному и незаметному существованию, какое вел до эпидемии.

He stayed in his room and had his meals sent up from a near-by restaurant.

Теперь он не вылезал из дому и даже обед ему приносили из соседнего ресторанчика.

Only at nightfall did he venture forth to make some small purchases, and on leaving the shop he would furtively roam the darker, less-frequented streets.

Только вечерами он пробегал по улицам, делал необходимые покупки, пулей выскакивал из магазина и сворачивал в самые пустынные улицы.

Once or twice Tarrou ran into him on these occasions, but failed to elicit more than a few gruff monosyllables.

Тарру случайно натыкался на Кот-тара во время этих одиноких пробежек, но не мог вырвать у него ни слова, тот только бормотал что-то в ответ.

Then, from one day to another, he became sociable again, talked volubly about the plague, asking everyone for his views on it, and mingled in the crowd with evident pleasure.

Потом вдруг, без всякой видимой причины, Коттар снова делался общительным, много и долго распространялся о чуме, выведывал мнение других на этот счет и с явным удовольствием смешивался с текущей по улицам толпой.

On January 25, the day of the official announcement, Cottard went to cover again.

В день оглашения декларации префектуры Коттар окончательно исчез с горизонта.

Two days later Tarrou came across him loitering in a side-street.

Через два дня Тарру встретил его, одиноко блуждающего по улицам.

When Cottard suggested he should accompany him home, Tarrou demurred; he'd had a particularly tiring day.

Коттар попросил Тарру проводить его до окраины. Тарру, чувствовавший себя особенно усталым после долгого дня работы, согласился не сразу.

But Cottard wouldn't hear of a refusal.

Но Коттар настаивал.

He seemed much agitated, gesticulated freely, spoke very rapidly and in a very loud tone.

Он казался неестественно возбужденным, нелепо размахивал руками, говорил быстро и громко.

He began by asking Tarrou if he really thought the official communiqu? meant an end of the plague.

Он спросил у своего спутника, считает ли тот, что сообщение префектуры и в самом деле означает конец эпидемии.

Tarrou replied that obviously a mere official announcement couldn't stop an epidemic, but it certainly looked as if, barring accidents, it would shortly cease.

Тарру, разумеется, полагал, что административными заявлениями бедствия не пресечешь, но есть основание думать, что эпидемия идет на убыль, если, конечно, не произойдет чего-нибудь непредвиденного.

"Yes," Cottard said. "Barring accidents.

- Верно, - подтвердил Коттар, - если только не произойдет.

And accidents will happen, won't they?"

А непредвиденное всегда происходит.

Tarrou pointed out that the authorities had allowed for that possibility by refusing to open the gates for another fortnight.

Тарру возразил, что префектура, впрочем, в какой-то мере предвидела непредвиденное, поскольку, объявив город открытым, предусмотрела двухнедельный контрольный срок.

"And very wise they were!" Cottard exclaimed in the same excited tone. "By the way things are going, I should say they'll have to eat their words."

- И хорошо сделала, - проговорил все так же мрачно и возбужденно Коттар, - потому что, судя по ходу событий, вполне может быть, что зря эту декларацию опубликовали.

Tarrou agreed this might be so; still, he thought it wiser to count on the opening of the gates and a return to normal life in the near future.

Тарру согласился, что, может, и зря, но, по его мнению, гораздо приятнее думать, что город в скором времени станет открытым и мы вернемся к нормальной жизни.

"Granted!" Cottard rejoined. "But what do you mean by 'a return to normal life'?"

- Допустим, - прервал его Коттар, - допустим, но что именно вы подразумеваете под словами "вернемся к нормальной жизни"?

Tarrou smiled. "New films at the picture-houses."

- Ну, хотя бы начнут демонстрировать новые фильмы, - улыбнулся Тарру.

But Cottard didn't smile.

Но Коттар не улыбался.

Was it supposed, he asked, that the plague wouldn't have changed anything and the life of the town would go on as before, exactly as if nothing had happened?

Ему хотелось понять, значит ли это, что чума ничего не изменила в городе и все пойдет, как и раньше, то есть так, словно ничего и не произошло.

Tarrou thought that the plague would have changed things and not changed them; naturally our fellow citizens' strongest desire was, and would be, to behave as if nothing had changed and for that reason nothing would be changed, in a sense. But-to look at it from another angle-one can't forget everything, however great one's wish to do so; the plague was bound to leave traces, anyhow, in people's hearts.

Тарру полагал, что чума изменила и в то же время не изменила город, что, разумеется, наиболее сильным желанием наших сограждан было и будет вести себя так, словно ничего не изменилось, и что, следовательно, в каком-то смысле ничего не изменится, но, с другой стороны, все забыть нельзя, даже собрав в кулак всю свою волю, - чума, безусловно, оставит след, хотя бы в сердцах людей.

To this Cottard rejoined curtly that he wasn't interested in hearts; indeed, they were the last thing he bothered about.

Тут рантье отрезал, что людские сердца его ничуть не интересуют, более того, плевать ему на все сердца скопом.

What interested him was knowing whether the whole administration wouldn't be changed, lock, stock, and barrel; whether, for instance, the public services would function as before.

Ему интересно знать другое: не подвергнется ли перестройке система управления и будут ли, к примеру, все учреждения функционировать, как и прежде.

Tarrou had to admit he had no inside knowledge on the matter; his personal theory was that after the upheaval caused by the epidemic, there would be some delay in getting these services under way again.

И Тарру вынужден был признать, что ему это неизвестно. Но надо думать, учреждения, взбаламученные эпидемией, нелегко будет снова запустить на полный ход.

Also, it seemed likely that all sorts of new problems would arise and necessitate at least some reorganization of the administrative sytem.

Можно также думать, что перед ними возникнет множество новых вопросов, а это потребует хотя бы реорганизации прежних канцелярий.

Cottard nodded. "Yes, that's quite on the cards; in fact everyone will have to make a fresh start."

- Возможно, - сказал Коттар, - тогда всем придется все начинать с самого начала.

They were nearing Cottard's house.

Они уже добрели до дома Коттара.

He now seemed more cheerful, determined to take a rosier view of the future.

Коттар был возбужден, говорил с наигранным оптимизмом.

Obviously he was picturing the town entering on a new lease of life, blotting out its past and starting again with a clean sheet.

Ему лично видится город, начинающий всю жизнь сначала, стерший начисто свое прошлое; чтобы начать с нуля.

"So that's that," Tarrou smiled. "Quite likely things will pan out all right for you, too-who can say?

- Что ж, - сказал Тарру. - Возможно, в конце концов также уладятся и ваши дела.

It'll be a new life for all of us, in a manner of speaking."

В известном смысле начнется новая жизнь.

They were shaking hands at the door of the apartment house where Cottard lived.

У подъезда они распрощались.

"Quite right!" Cottard was growing more and more excited. "That would be a great idea, starting again with a clean sheet."

- Вы правы, - проговорил Коттар, уже не пытаясь скрыть волнения, - начать все с нуля -превосходная штука.

Suddenly from the lightless hall two men emerged.

Но тут в дальнем углу подъезда внезапно возникли две тени.

Tarrou had hardly time to hear his companion mutter: "Now, what do those birds want?" when the men in question, who looked like subordinate government employees in their best clothes, cut in with an inquiry if his name was Cottard. With a stifled exclamation Cottard swung round and dashed off into the darkness. Taken by surprise, Tarrou and the two men gazed blankly at each other for some moments.

Тарру еле разобрал шепот Коттара, спросившего, что нужно здесь этим птичкам. А птички, похожие на принарядившихся чиновников, осведомились у Коттара, действительно ли он Коттар; тот, глухо чертыхнувшись, круто повернул и исчез во мраке прежде, чем птички да и сам Тарру успели шелохнуться.

Then Tarrou asked them what they wanted.

Когда первое удивление улеглось, Тарру спросил у незнакомцев, что им надо.

In noncommittal tones they informed him that they wanted "some information," and walked away, unhurrying, in the direction Cottard had taken.

Они ответили сдержанно и вежливо, что им надо навести кое-какие справки, и степенно зашагали в том направлении, где скрылся Коттар.

On his return home Tarrou wrote out an account of this peculiar incident, following it up with a "Feeling very tired tonight"-which is confirmed by his handwriting in this entry.

Вернувшись домой, Тарру записал эту сцену и тут же пожаловался на усталость (что подтверждал и его почерк).

He added that he had still much to do, but that was no reason for not "holding himself in readiness," and he questioned if he were ready.

Он добавил, что впереди у него еще много дел, но это вовсе не довод и надо быть всегда готовым, и сам себе задавал вопрос, действительно ли он готов.

As a sort of postscript-and, in fact, it is here that Tarrou's diary ends-he noted that there is always a certain hour of the day and of the night when a man's courage is at its lowest ebb, and it was that hour only that he feared.

И сам себе ответил - на этой записи и кончается дневник Тарру, - что у каждого человека бывает в сутки - ночью ли, днем ли - такой час, когда он празднует труса, и что лично он боится только этого часа.

When next day, a few days before the date fixed for the opening of the gates, Dr. Rieux came home at noon, he was wondering if the telegram he was expecting had arrived.

На третьи сутки, за несколько дней до открытия города, доктор Риэ вернулся домой около полудня, думая по дороге, не пришла ли на его имя долгожданная телеграмма.

Though his days were no less strenuous than at the height of the epidemic, the prospect of imminent release had obliterated his fatigue.

Хотя и сейчас он работал до изнеможения, как в самый разгар чумы, близость окончательного освобождения снимала усталость.

Hope had returned and with it a new zest for life.

Он теперь надеялся и радовался, что может еще надеяться.

No man can live on the stretch all the time, with his energy and will-power strained to the breaking-point, and it is a joy to be able to relax at last and loosen nerves and muscles that were braced for the struggle.

Нельзя до бесконечности сжимать свою волю в кулак, нельзя все время жить в напряжении, и какое же это счастье одним махом ослабить наконец пучок собранных для борьбы сил.

If the telegram, too, that he awaited brought good news, Rieux would be able to make a fresh start.

Если ожидаемая телеграмма будет благоприятной, Риэ сможет начать все сначала.

Indeed, he had a feeling that everyone in those days was making a fresh start.

И он считал, что пусть все начнут все сначала.

He walked past the concierge's room in the hall.

Риэ прошел мимо швейцарской.

The new man, old Michel's successor, his face pressed to the window looking on the hall, gave him a smile.

Новый привратник, сидевший у окошка, улыбнулся ему.

As he went up the stairs, the man's face, pale with exhaustion and privation, but smiling, hovered before his eyes.

Поднимаясь по лестнице, Риэ вдруг вспомнил его лицо, бледное от усталости и недоедания.

Yes, he'd make a fresh start, once the period of "abstractions" was over, and with any luck- He was opening the door with these thoughts in his mind when he saw his mother coming down the hall to meet him. M. Tarrou, she told him, wasn't well.

Да, когда будет покончено с абстракцией, он начнет все с самого начала, и если хоть немного повезет... С этой мыслью он открыл дверь, и в ту же самую минуту навстречу ему вышла мать и сообщила, что мсье Тарру нездоровится.

He had risen at the usual time, but did not feel up to going out and had returned to bed.

Утром он, правда, встал, но из дому не вышел и снова лег.

Mme. Rieux felt worried about him.

Мадам Риэ была встревожена.

"Quite likely it's nothing serious," her son said.

- Может быть, еще ничего серьезного, - сказал Риэ.

Tarrou was lying on his back, his heavy head deeply indenting the pillow, the coverlet bulging above his massive chest.

Тарру лежал, вытянувшись во весь рост на постели, его тяжелая голова глубоко вдавилась в подушку, под одеялами вырисовывались очертания мощной грудной клетки.

His head was aching and his temperature up.

Температура у него была высокая, и очень болела голова.

The symptoms weren't very definite, he told Rieux, but they might well be those of plague.

Он сказал Риэ, что симптомы еще слишком неопределенны, но возможно, что это и чума.

After examining him Rieux said: "No, there's nothing definite as yet."

- Нет, пока еще рано выносить окончательное суждение, - сказал Риэ, осмотрев больного.

But Tarrou also suffered from a raging thirst, and in the hallway the doctor told his mother that it might be plague.

Но Тарру мучила жажда. Выйдя в коридор, доктор сказал матери, что, возможно, это начало чумы.

"Oh!" she exclaimed. "Surely that's not possible, not now!"

- Нет, - проговорила она, - это немыслимо, особенно сейчас!

And after a moment added:

И тут же добавила:

"Let's keep him here, Bernard."

- Оставим его у нас, Бернар.

Rieux pondered.

Риэ задумался.

"Strictly speaking, I've no right to do that," he said doubtfully. "Still, the gates will be opened quite soon.

- Я не имею права, - ответил он. - Но город не сегодня завтра будет объявлен открытым.

If you weren't here, I think I'd take it on myself."

Если бы не ты, я бы взял на себя этот риск.

"Bernard, let him stay, and let me stay too.

- Бернар, - умоляюще проговорила мать, - оставь нас обоих здесь.

You know, I've just had another inoculation."

Ты же знаешь, мне только что впрыскивали вакцину.

The doctor pointed out that Tarrou, too, had had inoculations, though it was possible, tired as he was, he'd overlooked the last one or omitted to take the necessary precautions.

Доктор сказал, что Тарру тоже впрыскивали вакцину, но он, очевидно, так замотался, что пропустил последнюю прививку и забыл принять необходимые меры предосторожности.

Rieux was going to the surgery as he spoke, and when he returned to the bedroom Tarrou noticed that he had a box of the big ampoules containing the serum.

Риэ прошел к себе в кабинет. Когда он снова заглянул в спальню, Тарру сразу заметил, что доктор несет огромные ампулы с сывороткой.

"Ah, so it is that," he said.

- Ага, значит, она самая, - сказал он.

"Not necessarily; but we mustn't run any risks."

- Нет, просто мера предосторожности.

Without replying Tarrou extended his arm and submitted to the prolonged injections he himself had so often administered to others.

Вместо ответа Тарру протянул руку и спокойно перенес капельное вливание, которое сам десятки раз делал другим.

"We'll judge better this evening." Rieux looked Tarrou in the eyes.

- Посмотрим, что будет вечером, - сказал Риэ, глядя Тарру прямо в лицо.

"But what about isolating me, Rieux?"

- А как насчет изоляции?

"It's by no means certain that you have plague."

- Пока еще нет никакой уверенности, что у вас чума.

Tarrou smiled with an effort.

Тарру с трудом улыбнулся:

"Well, it's the first time I've known you to do the injection without ordering the patient off to the isolation ward."

- Ну, знаете, это впервые в моей практике -вливают сыворотку и не требуют немедленной изоляции больного.

Rieux looked away.

Риэ отвернулся.

"You'll be better here.

- Мама и я будем за вами ухаживать.

My mother and I will look after you."

Вам здесь будет лучше.

Tarrou said nothing and the doctor, who was putting away the ampoules in the box, waited for him to speak before looking round.

Тарру замолчал, и доктор стал собирать ампулы, ожидая, что Тарру заговорит и тогда у него будет предлог оглянуться.

But still Tarrou said nothing, and finally Rieux went up to the bed.

Не выдержав молчания, он снова подошел к постели.

The sick man was gazing at him steadily, and though his face was drawn, the gray eyes were calm.

Больной смотрел прямо на Риэ. На его лице лежало выражение усталости, но серые глаза были спокойны.

Rieux smiled down on him.

Риэ улыбнулся ему:

"Now try to sleep.

- Если можете, поспите.

I'll be back soon."

Я скоро вернусь.

As he was going out he heard Tarrou calling, and turned back.

На пороге он услышал, что Тарру его окликнул. Риэ вернулся к больному.

Tarrou's manner had an odd effect, as though he were at once trying to keep back what he had to say and forcing himself to say it.

Но Тарру заговорил не сразу, казалось, он борется даже против самих слов, которые готовы сорваться с его губ.

"Rieux," he said at last, "you must tell me the whole truth. I count on that."

- Риэ, - проговорил он наконец, - не надо от меня ничего скрывать, мне это необходимо.

"I promise it."

- Обещаю вам.

Tarrou's heavy face relaxed in a brief smile.

Тяжелое лицо Тарру чуть искривила вымученная улыбка.

"Thanks.

- Спасибо.

I don't want to die, and I shall put up a fight.

Умирать мне не хочется, и я еще поборюсь.

But if I lose the match, I want to make a good end of it."

Но если дело плохо, я хочу умереть пристойно.

Bending forward, Rieux pressed his shoulder.

Риэ склонился над кроватью и сжал плечо больного.

"No. To become a saint, you need to live.

- Нет, - сказал он. - Чтобы стать святым, надо жить.

So fight away!"

Боритесь.

In the course of that day the weather, which after being very cold had grown slightly milder, broke in a series of violent hailstorms followed by rain.

Днем резкий холод чуть смягчился, но лишь затем, чтобы уступить к вечеру арену яростным ливням и граду.

At sunset the sky cleared a little, and it was bitterly cold again.

В сумерках небо немного очистилось и холод стал еще пронзительнее.

Rieux came home in the evening.

Риэ вернулся домой только перед самым ужином.

His overcoat still on, he entered his friend's bedroom.

Даже не сняв пальто, он сразу же вошел в спальню, которую занимал его друг. Мать Риэ сидела у постели с вязаньем в руках.

Tarrou did not seem to have moved, but his set lips, drained white by fever, told of the effort he was keeping up.

Тарру, казалось, так и не пошевелился с утра, и только его побелевшие от лихорадки губы выдавали весь накал борьбы, которую он вел.

"Well?" Rieux asked.

- Ну, как теперь? - спросил доктор.

Tarrou raised his broad shoulders a little out of the bedclothes.

Тарру чуть пожал своими могучими плечами.

"Well," he said, "I'm losing the match."

- Теперь игра, кажется, проиграна, - ответил он.

The doctor bent over him.

Доктор склонился над постелью.

Ganglia had formed under the burning skin and there was a rumbling in his chest, like the sound of a hidden forge.

Под горячей кожей набрякли железы, в груди хрипело, словно там беспрерывно работала подземная кузница.

The strange thing was that Tarrou showed symptoms of both varieties of plague at once.

Как ни странно, но у Тарру были симптомы обоих видов.

Rieux straightened up and said the serum hadn't yet had time to take effect.

Поднявшись со стула, Риэ сказал, что сыворотка, видимо, еще не успела подействовать.

An uprush of fever in his throat drowned the few words that Tarrou tried to utter.

Но ответа он не разобрал: прихлынувшая к гортани волна жара поглотила те несколько слов, которые пытался пробормотать Тарру.

After dinner Rieux and his mother took up their posts at the sick man's bedside.

Вечером Риэ с матерью уселись в комнате больного.

The night began with a struggle, and Rieux knew that this grim wrestling with the angel of plague was to last until dawn.

Ночь начиналась для Тарру борьбой, и Риэ знал, что эта беспощадная битва с ангелом чумы продлится до самого рассвета.

In this struggle Tarrou's robust shoulders and chest were not his greatest assets; rather, the blood that had spurted under Rieux's needle and, in this blood, that something more vital than the soul, which no human skill can bring to light.

Даже могучие плечи, даже широкая грудь Тарру были не самым надежным его оружием в этой битве, скорее уж его кровь, только что брызнувшая из-под шприца Риэ, и в этой крови таилось нечто еще более сокровенное, чем сама душа, то сокровенное, что не дано обнаружить никакой науке.

The doctor's task could be only to watch his friend's struggle.

А ему, Риэ, оставалось только одно - сидеть и смотреть, как борется его друг.

As to what he was about to do, the stimulants to inject, the abscesses to stimulate-many months' repeated failures had taught him to appreciate such expedients at their true value.

После долгих месяцев постоянных неудач он слишком хорошо знал цену искусственных абсцессов и вливаний, тонизирующих средств.

Indeed, the only way in which he might help was to provide opportunities for the beneficence of chance, which too often stays dormant unless roused to action.

Единственная его задача, по сути дела, - это очистить поле действия случаю, который чаще всего не вмешивается, пока ему не бросишь вызов.

Luck was an ally he could not dispense with.

А надо было, чтобы он вмешался.

For Rieux was confronted by an aspect of the plague that baffled him.

Ибо перед Риэ предстал как раз тот лик чумы, который путал ему все карты.

Yet again it was doing all it could to confound the tactics used against it; it launched attacks in unexpected places and retreated from those where it seemed definitely lodged.

Снова и снова чума напрягала все свои силы, лишь бы обойти стратегические рогатки, выдвинутые против нее, появлялась там, где ее не ждали, и исчезала там, где, казалось бы, прочно укоренилась.

Once more it was out to darken counsel.

И опять она постаралась поставить его в тупик.

Tarrou struggled without moving.

Тарру боролся, хотя и лежал неподвижно.

Not once in the course of the night did he counter the enemy's attacks by restless agitation; only with all his stolid bulk, with silence, did he carry on the fight.

Ни разу за всю ночь он не противопоставил натиску недуга лихорадочного метания, он боролся только своей монументальностью и своим молчанием.

Nor did he even try to speak, thus intimating, after his fashion, that he could no longer let his attention stray.

И ни разу также он не заговорил, он как бы желал показать этим молчанием, что ему не дозволено ни на минуту отвлечься от этой битвы.

Rieux could follow the vicissitudes of the struggle only in his friend's eyes, now open and now shut; in the eyelids, now more closely welded to the eyeball, now distended; and in his gaze fixed on some object in the room or brought back to the doctor and his mother.

Риэ догадывался о фазах этой борьбы лишь по глазам своего друга, то широко открытым, то закрытым, причем веки как-то особенно плотно прилегали к глазному яблоку или, напротив, широко распахивались, и взгляд Тарру приковывался к какому-нибудь предмету или обращался к доктору и его матери.

And each time it met the doctor's gaze, with a great effort Tarrou smiled.

Всякий раз, когда их глаза встречались, Тарру делал над собой почти нечеловеческие усилия, чтобы улыбнуться.

At one moment there came a sound of hurrying footsteps in the street.

Вдруг на улице раздались торопливые шаги.

They were in flight before a distant throbbing which gradually approached until the street was loud with the clamor of the downpour; another rain-squall was sweeping the town, mingled presently with hailstones that clattered on the sidewalk.

Казалось, прохожий пытается спастись бегством от пока еще далекого ворчания, приближавшегося с минуты на минуту и вскоре затопившего ливнем всю улицу: дождь зарядил, потом посыпал град, громко барабаня по асфальту.

Window awnings were flapping wildly.

Тяжелые занавеси на окнах сморщило от ветра.

Rieux, whose attention had been diverted momentarily by the noises of the squall, looked again across the shadows at Tarrou's face, on which fell the light of a small bedside lamp.

Сидевший в полумраке комнаты Риэ на минуту отвлекся, вслушиваясь в шум дождя, потом снова перевел взгляд на Тарру, на чье лицо падал свет ночника у изголовья кровати.

His mother was knitting, raising her eyes now and then from her work to gaze at the sick man.

Мать Риэ вязала и только время от времени вскидывала голову и пристально всматривалась в больного.

The doctor had done everything that could be done.

Доктор сделал все, что можно было сделать.

When the squall had passed, the silence in the room grew denser, filled only by the silent turmoil of the unseen battle.

Дождь прошел, в комнате вновь сгустилась тишина, насыщенная лишь безмолвным бормотом невидимой войны.

His nerves overwrought by sleeplessness, the doctor fancied he could hear, on the edge of the silence, that faint eerie sibilance which had haunted his ears ever since the beginning of the epidemic.

Разбитому бессонницей доктору чудилось, будто где-то там, за рубежами тишины, слышится негромкий, ритмичный посвист, преследовавший его с первых дней эпидемии.

He made a sign to his mother, indicating she should go to bed.

Жестом он показал матери, чтобы она пошла легла.

She shook her head, and her eyes grew brighter; then she examined carefully, at her needle-tips, a stitch of which she was unsure.

Она отрицательно покачала головой, глаза ее блеснули, потом она нагнулась над спицами, внимательно разглядывая чуть не соскользнувшую петлю.

Rieux got up, gave the sick man a drink, and sat down again.

Риэ поднялся, напоил больного и снова сел на место.

Footsteps rang on the pavement, nearing, then receding; people were taking advantage of the lull to hurry home.

Мимо окон, воспользовавшись затишьем, быстро шагали прохожие. Шаги становились все реже, удалялись.

For the first time the doctor realized that this night, without the clang of ambulances and full of belated wayfarers, was just like a night of the past-a plague-free night.

Впервые за долгое время доктор понял, что сегодняшняя ночь, тишину которой то и дело нарушали шаги запоздалых пешеходов и не рвали на части пронзительные гудки машин "скорой помощи", была похожа на те, прежние ночи. За окном была ночь, стряхнувшая с себя чуму.

It was as if the pestilence, hounded away by cold, the street-lamps, and the crowd, had fled from the depths of the town and taken shelter in this warm room and was launching its last offensive at Tarrou's inert body.

И казалось, будто болезнь, изгнанная холодами, ярким светом, толпами людей, выскользнула из темных недр города, пригрелась в их теплой спальне и здесь вступила в последнее свое единоборство с вяло распростертым телом Тарру.

No longer did it thresh the air above the houses with its flail.

Небеса над городом уже не бороздил бич Божий.

But it was whistling softly in the stagnant air of the sickroom, and this it was that Rieux had been hearing since the long vigil began.

Но он тихонько посвистывал здесь, в тяжелом воздухе спальни. Его-то и слышал Риэ, слышал в течение всех этих бессонных часов.

And now it was for him to wait and watch until that strange sound ceased here too, and here as well the plague confessed defeat.

И приходилось ждать, когда он и тут смолкнет, когда и тут чума признает свое окончательное поражение.

A little before dawn Rieux leaned toward his mother and whispered:

Перед рассветом Риэ нагнулся к матери:

"You'd better have some rest now, as you'll have to relieve me at eight.

- Пойди непременно ляг, иначе ты не сможешь меня сменить в восемь часов.

Mind you take your drops before going to bed."

Только не забудь сделать полоскание.

Mme. Rieux rose, folded her knitting, and went to the bedside. Tarrou had had his eyes shut for some time.

Мадам Риэ поднялась с кресла, сложила свое вязанье и подошла к постели Тарру, уже давно не открывавшего глаз.

Sweat had plastered his hair on his stubborn forehead.

Над его крутым лбом закурчавились от пота волосы.

Mme. Rieux sighed, and he opened his eyes.

Она вздохнула, и больной открыл глаза.

He saw the gentle face bent over him and, athwart the surge of fever, that steadfast smile took form again.

Тарру увидел склоненное над собою кроткое лицо, и сквозь набегающие волны лихорадки снова упрямо пробилась улыбка.

But at once the eyes closed.

Но веки тут же сомкнулись.

Left to himself, Rieux moved into the chair his mother had just left.

Оставшись один, Риэ перебрался в кресло, где раньше сидела его мать.

The street was silent and no sound came from the sleeping town.

Улица безмолвствовала, уже ничто не нарушало тишины.

The chill of daybreak was beginning to make itself felt.

Предрассветный холод давал себя знать даже в комнате.

The doctor dozed off, but very soon an early cart rattling down the street awaked him.

Доктор задремал, но грохот первой утренней повозки разбудил его.

Shivering a little, he looked at Tarrou and saw that a lull had come; he, too, was sleeping.

Он вздрогнул и, посмотрев на Тарру, понял, что действительно забылся сном и что больной тоже заснул.

The iron-shod wheels rumbled away into the distance.

Вдалеке затихал грохот деревянных колес, окованных железом, цоканье лошадиных копыт.

Darkness still was pressing on the windowpanes.

За окном еще было темно.

When the doctor came beside the bed, Tarrou gazed at him with expressionless eyes, like a man still on the frontier of sleep.

Когда доктор подошел к постели, Тарру поднял на него пустые, ничего не выражающие глаза, как будто он находился еще по ту сторону сна.

"You slept, didn't you?" Rieux asked.

- Поспали? - спросил Риэ.

"Yes."

-Да.

"Breathing better?"

- Дышать легче?

"A bit.

- Немножко.

Does that mean anything?"

А имеет это какое-нибудь значение?

Rieux kept silent for some moments; then he said:

Риэ ответил не сразу, потом проговорил:

"No, Tarrou, it doesn't mean anything.

- Нет, Тарру, не имеет.

You know as well as I that there's often a remission in the morning."

Вы, как и я, знаете, что это просто обычная утренняя ремиссия.

"Thanks." Tarrou nodded his approval. "Always tell me the exact truth."

Тарру одобрительно кивнул головой. - Спасибо, - сказал он. - Отвечайте, пожалуйста, и впредь так же точно.

Rieux was sitting on the side of the bed.

Доктор присел в изножье постели.

Beside him he could feel the sick man's legs, stiff and hard as the limbs of an effigy on a tomb.

Боком он чувствовал длинные неподвижные ноги Тарру, ноги уже неживого человека.

Tarrou was breathing with more difficulty.

Тарру задышал громче.

"The fever'll come back, won't it, Rieux?" he gasped.

- Температура снова поднимется, да, Риэ? -спросил он прерывающимся от одышки голосом.

"Yes. But at noon we shall know where we stand."

- Да, но в полдень, и тогда будет ясно.

Tarrou shut his eyes; he seemed to be mustering up his strength.

Тарру закрыл глаза, будто собирая все свои силы.

There was a look of utter weariness on his face.

В чертах лица сквозила усталость.

He was waiting for the fever to rise and already it was stirring somewhat in the depths of his being.

Он ждал нового приступа лихорадки, которая уже шевелилась где-то в глубинах его тела.

When he opened his eyes, his gaze was misted.

Потом веки приподнялись, открыв помутневший зрачок.

It brightened only when he saw Rieux bending over him, a tumbler in his hand.

Только когда он заметил склонившегося над постелью Риэ, взор его посветлел.

"Drink."

- Попейте, - сказал Риэ.

Tarrou drank, then slowly lowered his head on to the pillow.

Тарру напился и устало уронил голову на подушку.

"It's a long business," he murmured.

- Оказывается, это долго, - проговорил он.

Rieux clasped his arm, but Tarrou, whose head was averted, showed no reaction.

Риэ взял его за руку, но Тарру отвел взгляд и, казалось, не почувствовал прикосновения.

Then suddenly, as if some inner dike had given way without warning, the fever surged back, dyeing his cheeks and forehead.

И внезапно, на глазах Риэ, лихорадка, словно прорвав какую-то внутреннюю плотину, хлынула наружу и добралась до лба.

Tarrou's eyes came back to the doctor, who, bending again, gave him a look of affectionate encouragement.

Когда Тарру поднял взгляд на доктора, тот попытался придать своему застывшему лицу выражение надежды.

Tarrou tried to shape a smile, but it could not force its way through the set jaws and lips welded by dry saliva.

Тарру старался улыбнуться, но улыбке не удалось прорваться сквозь судорожно сжатые челюсти, сквозь слепленные белой пеной губы.

In the rigid face only the eyes lived still, glowing with courage.

Однако на его застывшем лице глаза еще блестели всем светом мужества.

At seven Mme. Rieux returned to the bedroom.

В семь часов мадам Риэ вошла в спальню.

The doctor went to the surgery to ring up the hospital and arrange for a substitute.

Доктор из своего кабинета позвонил в лазарет и попросил заменить его на работе.

He also decided to postpone his consultations; then lay down for some moments on the surgery couch. Five minutes later he went back to the bedroom.

Он решил также отказаться сегодня от всех визитов к больным, прилег было на диван тут же в кабинете, но, не выдержав, вскочил и вернулся в спальню.

Tarrou's face was turned toward Mme.

Тарру лежал, повернув лицо к мадам Риэ.

Rieux, who was sitting close beside the bed, her hands folded on her lap; in the dim light of the room she seemed no more than a darker patch of shadow.

Не отрываясь, глядел он на маленький комочек тени, жавшийся рядом с ним на стуле, с ладонями, плотно прижатыми к коленям.

Tarrou was gazing at her so intently that, putting a finger to her lips, Mme. Rieux rose and switched off the bedside lamp.

Глядел он так пристально, что мадам Риэ, заметив сына, приложила палец к губам, встала и потушила лампочку у изголовья постели.

Behind the curtains the light was growing, and presently, when the sick man's face grew visible, Mme. Rieux could see his eyes still intent on her.

Но дневной свет быстро просачивался сквозь шторы, и, когда лицо больного выступило из темноты, мадам Риэ убедилась, что он по-прежнему смотрит на нее.

Bending above the bed, she smoothed out the bolster and, as she straightened up, laid her hand for a moment on his moist, tangled hair.

Она нагнулась над постелью, поправила подушку и приложила ладонь к мокрым закурчавившимся волосам.

Then she heard a muffled voice, which seemed to come from very far away, murmur: "Thank you," and that all was well now.

И тут она услышала глухой голос, идущий откуда-то издалека, и голос этот сказал ей спасибо и уверил, что теперь все хорошо.

By the time she was back in her chair Tarrou had shut his eyes, and, despite the sealed mouth, a faint smile seemed to hover on the wasted face.

Когда она снова села, Тарру закрыл глаза, и его изможденное лицо, казалось, озарила улыбка, хотя губы по-прежнему были плотно сжаты.

At noon the fever reached its climax.

В полдень лихорадка достигла апогея.

A visceral cough racked the sick man's body and he now was spitting blood.

Нутряной кашель сотрясал тело больного, он уже начал харкать кровью.

The ganglia had ceased swelling, but they were still there, like lumps of iron embedded in the joints. Rieux decided that lancing them was impracticable.

Железы перестали набухать, они были все те же, твердые на ощупь, будто во все суставы ввинтили гайки, и Риэ решил, что вскрывать опухоль бессмысленно.

Now and then, in the intervals between bouts of fever and coughing fits, Tarrou still gazed at his friends.

В промежутках между приступами кашля и лихорадки Тарру кидал взгляды на своих друзей.

But soon his eyes opened less and less often and the glow that shone out from the ravaged face in the brief moments of recognition grew steadily fainter.

Но вскоре его веки стали смежаться все чаще и чаще, и свет, еще так недавно озарявший его изнуренное болезнью лицо, постепенно гас.

The storm, lashing his body into convulsive movement, lit it up with ever rarer flashes, and in the heart of the tempest he was slowly drifting, derelict.

Буря, сотрясавшая его тело судорожными конвульсиями, все реже и реже разражалась вспышками молний, и Тарру медленно уносило в бушующую бездну.

And now Rieux had before him only a masklike face, inert, from which the smile had gone forever.

Перед собой на подушках Риэ видел лишь безжизненную маску, откуда навсегда ушла улыбка.

This human form, his friend's, lacerated by the spear-thrusts of the plague, consumed by searing, superhuman fires, buffeted by all the raging winds of heaven, was foundering under his eyes in the dark flood of the pestilence, and he could do nothing to avert the wreck.

В то, что еще сохраняло обличье человека, столь близкого Риэ, вонзилось теперь острие копья, его жгла невыносимая боль, скручивали все злобные небесные вихри, и оно на глазах друга погружалось в хляби чумы. А он, друг, не мог предотвратить этой катастрофы.

He could only stand, unavailing, on the shore, empty-handed and sick at heart, unarmed and helpless yet again under the onset of calamity.

И опять Риэ вынужден был стоять на берегу с пустыми руками, с рвущимся на части сердцем, безоружный и беспомощный перед бедствием.

And thus, when the end came, the tears that blinded Rieux's eyes were tears of impotence; and he did not see Tarrou roll over, face to the wall, and die with a short, hollow groan as if somewhere within him an essential chord had snapped.

И когда наступил конец, слезы бессилия застлали глаза Риэ и он не видел, как Тарру вдруг резко повернулся к стене и испустил дух с глухим стоном, словно где-то в глубине его тела лопнула главная струна.

The next night was not one of struggle but of silence.

Следующая ночь уже не была ночью битвы, а была ночью тишины.

In the tranquil death-chamber, beside the dead body now in everyday clothing-here, too, Rieux felt it brooding, that elemental peace which, when he was sitting many nights before on the terrace high above the plague, had followed the brief foray at the gates.

В этой спальне, отрезанной от всего мира, над этим безжизненным телом, уже обряженным для погребальной церемонии, ощутимо витал необыкновенный покой, точно так же, как за много ночей до того витал он над террасами, вознесенными над чумой, когда начался штурм городских ворот.

Then, already, it had brought to his mind the silence brooding over the beds in which he had let men die.

Уже тогда Риэ думал об этой тишине, которая подымалась с ложа, где перед ним, беспомощным, умирали люди.

There as here it was the same solemn pause, the lull that follows battle; it was the silence of defeat.

И повсюду та же краткая передышка, тот же самый торжественный интервал, повсюду то же самое умиротворение, наступающее после битвы, повсюду немота поражения.

But the silence now enveloping his dead friend, so dense, so much akin to the nocturnal silence of the streets and of the town set free at last, made Rieux cruelly aware that this defeat was final, the last disastrous battle that ends a war and makes peace itself an ill beyond all remedy.

Но то безмолвие, что обволакивало сейчас его друга, было таким плотным, так тесно сливалось оно с безмолвием улиц и всего города, освобожденного от чумы, что Риэ ясно почувствовал: сейчас это уже окончательное, бесповоротное поражение, каким завершаются войны и которое превращает даже наступивший мир в неисцелимые муки.

The doctor could not tell if Tarrou had found peace, now that all was over, but for himself he had a feeling that no peace was possible to him henceforth, any more than there can be an armistice for a mother bereaved of her son or for a man who buries his friend.

Доктор не знал, обрел ли под конец Тарру мир, но хотя бы в эту минуту был уверен, что ему самому мир заказан навсегда, точно так же как не существует перемирия для матери, потерявшей сына, или для мужчины, который хоронит друга.

The night was cold again, with frosty stars sparkling in a clear, wintry sky.

Там, за окном, лежала такая же, как и вчера, холодная ночь, те же ледяные звезды светились на ясном студеном небе.

And in the dimly lit room they felt the cold pressing itself to the windowpanes and heard the long, silvery suspiration of a polar night.

В полутемную спальню просачивался жавшийся к окнам холод, чувствовалось бесцветное ровное дыхание полярных ночей.

Mme. Rieux sat near the bed in her usual attitude, her right side lit up by the bedside lamp.

У постели сидела мадам Риэ в привычной своей позе, справа на нее падал свет лампочки, горевшей у изголовья постели.

In the center of the room, outside the little zone of light, Rieux sat, waiting.

Риэ устроился в кресле, стоявшем в полумраке посреди спальни.

Now and then thoughts of his wife waylaid him, but he brushed them aside each time.

То и дело он вспоминал о жене, но гнал прочь эти мысли.

When the night began, the heels of passers-by had rung briskly in the frozen air.

В ночной морозной тишине звонко стучали по тротуару каблуки прохожих.

"Have you attended to everything?" Mme. Rieux had asked.

-Ты все сделал? - спросила мать.

"Yes, I've telephoned."

- Да, я уже позвонил.

Then they had resumed their silent vigil.

И вновь началось молчаливое бдение.

From time to time Mme. Rieux stole a glance at her son, and whenever he caught her doing this, he smiled.

Время от времени мадам Риэ взглядывала на сына. Поймав ее взгляд, он улыбался в ответ.

Out in the street the usual night-time sounds bridged the long silences.

В привычном порядке сменялись на улице ночные шумы.

A good many cars were on the road again, though officially this was not permitted; they sped past with a long hiss of tires on the pavement, receded, and returned.

Хотя официальное разрешение еще не было дано, автомобили опять раскатывали по городу. Они стремительно вбирали в себя мостовую, исчезали, снова появлялись.

Voices, distant calls, silence again, a clatter of horse hoofs, the squeal of streetcars rounding a curve, vague murmurs-then once more the quiet breathing of the night.

Голоса, возгласы, вновь наступавшая тишина, цоканье лошадиных копыт, трамвай, проскрежетавший на стрелке, затем второй, какие-то неопределенные звуки и снова торжественное дыхание ночи.

"Bernard?"

- Бернар!

"Yes?"

-Что?

"Not too tired?"

-Ты не устал?

"No."

- Нет.

At that moment he knew what his mother was thinking, and that she loved him.

Он знал, о чем думает его мать, знал, что в эту самую минуту она любит его.

But he knew, too, that to love someone means relatively little; or, rather, that love is never strong enough to find the words befitting it.

Но он знал также, что не так уж это много - любить другого, и, во всяком случае, любовь никогда не бывает настолько сильной, чтобы найти себе выражение.

Thus he and his mother would always love each other silently.

Так они с матерью всегда будут любить друг друга в молчании.

And one day she-or he-would die, without ever, all their lives long, having gone farther than this by way of making their affection known.

И она тоже умрет, в свой черед - или умрет он, - и так никогда за вею жизнь они не найдут слов, чтобы выразить взаимную нежность.

Thus, too, he had lived at Tarrou's side, and Tarrou had died this evening without their friendship's having had time to enter fully into the life of either.

И точно так же они с Тарру жили бок о бок, и вот Тарру умер нынче вечером, и их дружба не успела по-настоящему побыть на земле.

Tarrou had "lost the match," as he put it.

Тарру, как он выражался, проиграл партию.

But what had he, Rieux, won?

Ну а он, Риэ, что он выиграл?

No more than the experience of having known plague and remembering it, of having known friendship and remembering it, of knowing affection and being destined one day to remember it.

Разве одно -узнал чуму и помнит о ней, познал дружбу и помнит о ней, узнал нежность, и теперь его долг когда-нибудь о ней вспомнить.

So all a man could win in the conflict between plague and life was knowledge and memories.

Все, что человек способен выиграть в игре с чумой и с жизнью, - это знание и память.

But Tarrou, perhaps, would have called that winning the match.

Быть может, именно это и называл Тарру "выиграть партию"!

Another car passed, and Mme. Rieux stirred slightly.

Снова мимо окна промчался автомобиль, и мадам Риэ пошевелилась на стуле.

Rieux smiled toward her.

Риэ улыбнулся ей.

She assured him she wasn't tired and immediately added:

Она сказала, что не чувствует усталости, и тут же добавила:

"You must go and have a good long rest in the mountains, over there."

- Надо бы тебе съездить в горы отдохнуть.

"Yes, Mother."

- Конечно, мама, поеду.

Certainly he'd take a rest "over there."

Да, он там отдохнет. Почему бы и нет?

It, too, would be a pretext for memory.

Еще один предлог вспоминать.

But if that was what it meant, winning the match-how hard it must be to live only with what one knows and what one remembers, cut off from what one hopes for!

Но если это и значит выиграть партию, как должно быть тяжело жить только тем, что знаешь, и тем, что помнишь, и не иметь впереди надежды.

It was thus, most probably, that Tarrou had lived, and he realized the bleak sterility of a life without illusions.

Так, очевидно, жил Тарру, он-то понимал, как бесплодна жизнь, лишенная иллюзий. Не существует покоя без надежды.

There can be no peace without hope, and Tarrou, denying as he did the right to condemn anyone whomsoever-though he knew well that no one can help condemning and it befalls even the victim sometimes to turn executioner-Tarrou had lived a life riddled with contradictions and had never known hope's solace.

И Тарру, отказывавший людям в праве осуждать на смерть человека, знал, однако, что никто не в силах отказаться от вынесения приговора и что даже жертвы подчас бывают палачами, а если так, значит, Тарру жил, терзаясь и противореча себе, и никогда он не знал надежды.

Did that explain his aspiration toward saintliness, his quest of peace by service in the cause of others?

Может, поэтому он искал святости и хотел обрести покой в служении людям.

Actually Rieux had no idea of the answer to that question, and it mattered little.

В сущности, Риэ и не знал, так ли это, но это и неважно.

The only picture of Tarrou he would always have would be the picture of a man who firmly gripped the steering-wheel of his car when driving, or else the picture of that stalwart body, now lying motionless.

Память его сохранит лишь немногие образы Тарру - Тарру за рулем машины, положивший обе руки на баранку, готовый везти его куда угодно, или вот это грузное, массивное тело, без движения распростертое на одре.

Knowing meant that: a living warmth, and a picture of death.

Тепло жизни и образ смерти - вот что такое знание.

That, no doubt, explains Dr. Rieux's composure on receiving next morning the news of his wife's death.

И разумеется, именно поэтому доктор Риэ, получив утром телеграмму, извещавшую о кончине жены, принял эту весть спокойно.

He was in the surgery.

Он был у себя в кабинете.

His mother came in, almost running, and handed him a telegram; then went back to the hall to give the telegraph-boy a tip.

Мать вбежала, сунула ему телеграмму и тут же вышла, чтобы дать на чай рассыльному.

When she returned, her son was holding the telegram open in his hand.

Когда она вернулась, сын стоял и держал в руке распечатанную телеграмму.

She looked at him, but his eyes were resolutely fixed on the window; it was flooded with the effulgence of the morning sun rising above the harbor.

Она подняла на него глаза, но он упорно смотрел в окно, где над портом поднималось великолепное утро.

"Bernard," she said gently.

- Бернар, - окликнула мадам Риэ.

The doctor turned and looked at her almost as if she were a stranger.

Доктор рассеянно оглянулся.

"The telegram?" "Yes," he said, "that's it.

- Да, в телеграмме? - спросила она.

A week ago."

- Да, - подтвердил доктор. - Неделю назад.

Mme. Rieux turned her face toward the window.

Мадам Риэ тоже повернулась к окну.

Rieux kept silent for a while.

Доктор молчал.

Then he told his mother not to cry, he'd been expecting it, but it was hard all the same.

Потом он сказал матери, что плакать не надо, что он этого ждал, но все равно это очень трудно.

And he knew, in saying this, that this suffering was nothing new.

Просто, говоря это, он осознал, что в его страданиях отсутствует нечаянность.

For many months, and for the last two days, it was the selfsame suffering going on and on.

Все та же непрекращающаяся боль мучила его в течение нескольких месяцев и в течение этих двух последних дней.

At last, at daybreak on a fine February morning, the ceremonial opening of the gates took place, acclaimed by the populace, the newspapers, the radio, and official communiqu?s.

Прекрасным февральским утром на заре наконец-то открылись ворота города; и событие это радостно встретил народ, газеты, радио и префектура в своих сообщениях.

It only remains for the narrator to give what account he can of the rejoicings that followed, though he himself was one of those debarred from sharing in them wholeheartedly.

Таким образом, рассказчику остается лишь выступить в роли летописца блаженных часов, наступивших с открытием ворот, хотя сам он принадлежал к числу тех, у кого не хватало досуга целиком отдаться всеобщей радости.

Elaborate day and night f?tes were organized, and at the same time smoke began to rise from locomotives in the station, and ships were already heading for our harbor-reminders in their divers ways that this was the long-awaited day of reuniting, and the end of tears for all who had been parted.

Были устроены празднества, длившиеся весь день и всю ночь. В то же самое время на вокзалах запыхтели паровозы и прибывшие из далеких морей корабли уже входили в наш порт, свидетельствуя в свою очередь, что этот день стал для тех, кто стенал в разлуке, днем великой встречи.

We can easily picture, at this stage, the consequences of that feeling of separation which had so long rankled in the hearts of so many of our townsfolk.

Нетрудно представить себе, во что обратилось это чувство разъединенности, жившее в душе многих наших сограждан.

Trains coming in were as crowded as those that left the town in the course of the day.

Поезда, в течение дня прибывавшие в наш город, были так же перегружены, как и те, что отбывали с нашего вокзала.

Every passenger had reserved his seat long in advance and had been on tenterhooks during the past fortnight lest at the last moment the authorities should go back on their decision.

Пассажиры заранее, еще во время двухнедельной отсрочки, запасались билетами на сегодняшнее число и. до третьего звонка тряслись от страха, что вдруг постановление префектуры возьмут и отменят.

Some of these incoming travelers were still somewhat nervous; though as a rule they knew the lot of those nearest and dearest to them, they were still in the dark about others and the town itself, of which their imagination painted a grim and terrifying picture.

Да и путешественники, прибывавшие к нам, не могли отделаться от смутных опасений, так как знали только, да и то приблизительно, о судьбе своих близких, все же, что касалось прочих и самого города, было им неведомо, и город в их глазах приобретал зловещий лик.

But this applies only to people who had not been eating their hearts out during the long months of exile, and not to parted lovers.

Но это было применимо лишь к тем, кого за все время чумы не сжигала страсть.

The lovers, indeed, were wholly wrapped up in their fixed idea, and for them one thing only had changed.

Те, кого она сжигала, были и впрямь под властью своей навязчивой идеи.

Whereas during those months of separation time had never gone quickly enough for their liking and they were always wanting to speed its flight, now that they were in sight of the town they would have liked to slow it down and hold each moment in suspense, once the brakes went on and the train was entering the station.

Одно лишь изменилось для них: в течение месяцев разлуки им неистово хотелось ускорить события, подтолкнуть время физически, чтобы оно не мешкало, а теперь, когда перед ними уже открывался наш город, они, напротив, как только поезд начал притормаживать, желали одного: чтобы время замедлило свой бег, чтобы оно застыло.

For the sensation, confused perhaps, but none the less poignant for that, of all those days and weeks and months of life lost to their love made them vaguely feel they were entitled to some compensation; this present hour of joy should run at half the speed of those long hours of waiting.

Смутное и в то же время жгучее чувство, вскормленное этим многомесячным существованием, потерянным для любви, именно оно, это чувство, требовало некоего реванша - пусть часы радости тянутся вдвое медленнее, чем часы ожидания.

And the people who awaited them at home or on the platform-among the latter Rambert, whose wife, warned in good time, had got busy at once and was coming by the first train-were likewise fretting with impatience and quivering with anxiety.

И те, что ждали дома или на перроне, как, например, Рамбер, уже давно предупрежденный женой, что она добилась разрешения на приезд, равно страдали от нетерпения и растерянности.

For even Rambert felt a nervous tremor at the thought that soon he would have to confront a love and a devotion that the plague months had slowly refined to a pale abstraction, with the flesh-and-blood woman who had given rise to them.

Любовь эта и нежность превратились за время чумы в абстракцию, и теперь Рамбер с душевным трепетом ждал, когда эти чувства и это живое существо, на которое они были направлены, окажутся лицом к лицу.

If only he could put the clock back and be once more the man who, at the outbreak of the epidemic, had had only one thought and one desire: to escape and return to the woman he loved!

Ему хотелось вновь стать таким, каким был он в начале эпидемии, когда, ни о чем не думая, решил очертя голову вырваться из города, броситься к той, любимой.

But that, he knew, was out of the question now; he had changed too greatly. The plague had forced on him a detachment which, try as he might, he couldn't think away, and which like a formless fear haunted his mind.

Но он знал, что это уже невозможно. Он переменился, чума вселила в него отрешенность, и напрасно он пытался опровергнуть это всеми своими силами, ощущение отрешенности продолжало жить в нем, как некая глухая тоска.

Almost he thought the plague had ended too abruptly, he hadn't had time to pull himself together.

В каком-то смысле у него даже было чувство, будто чума кончилась слишком резко, когда он еще не собрался с духом.

Happiness was bearing down on him full speed, the event outrunning expectation.

Счастье приближалось на всех парах, ход событий опережал ожидание.

Rambert understood that all would be restored to him in a flash, and joy break on him like a flame with which there is no dallying.

Рамбер понимал, что ему будет возвращено все сразу и что радость, в сущности, сродни ожогу, куда уж тут ею упиваться.

Everyone indeed, more or less consciously, felt as he did, and it is of all those people on the platform that we wish to speak.

Все остальные более или менее отчетливо переживали то же самое, и поэтому поговорим лучше обо всех.

Each was returning to his personal life, yet the sense of comradeship persisted and they were exchanging smiles and cheerful glances among themselves.

Стоя здесь, на перроне вокзала, где должна была с минуты на минуту начаться вновь их личная жизнь, они пока еще ощущали свою общность, обменивались понимающими взглядами и улыбками.

But the moment they saw the smoke of the approaching engine, the feeling of exile vanished before an uprush of overpowering, bewildering joy.

Но как только они заметили вырывающийся из трубы паровоза дым, застарелое чувство отъединенности вдруг угасло под ливнем смутной и оглушающей радости.

And when the train stopped, all those interminable-seeming separations which often had begun on this same platform came to an end in one ecstatic moment, when arms closed with hungry possessiveness on bodies whose living shape they had forgotten.

Когда поезд остановился, кое для кого кончилась долгая разлука, начавшаяся на этом самом перроне, на этом самом вокзале, и кончилась в тот миг, когда руки ликующе и алчно ощутили родное тело, хотя уже забыли его живое присутствие.

As for Rambert, he hadn't time to see that form running toward him; already she had flung herself upon his breast.

Так, Рамбер не успел даже разглядеть бегущее к нему существо, с размаху уткнувшееся лицом в его грудь.

And with his arms locked around her, pressing to his shoulder the head of which he saw only the familiar hair, he let his tears flow freely, unknowing if they rose from present joy or from sorrow too long repressed; aware only that they would prevent his making sure if the face buried in the hollow of his shoulder was the face of which he had dreamed so often or, instead, a stranger's face.

Он держал ее в своих объятиях, прижимал к себе голову, не видя лица, а только знакомые волосы, - он не утирал катившиеся из глаз слезы и сам не понимал, льются ли они от теперешнего его счастья или от загнанной куда-то в глубь души боли, и все же знал, что эта влага, застилавшая взор, помешала ему убедиться в том, действительно ли это лицо, прильнувшее к его плечу, то самое, о котором так долго мечталось, или, напротив, он увидит перед собой незнакомку.

For the moment he wished to behave like all those others around him who believed, or made believe, that plague can come and go without changing anything in men's hearts.

Он поймет, но позже, верно ли было его подозрение. А сейчас ему, как и всем толпившимся на перроне, хотелось верить или делать вид, что они верят, будто чума может прийти и уйти, ничего не изменив в сердце человека.

Nestling to one another, they went to their homes, blind to the outside world and seemingly triumphant over the plague, forgetting every sadness and the plight of those who had come by the same train and found no one awaiting them, and were bracing themselves to hear in their homes a confirmation of the fear that the long silence had already implanted in their hearts.

Тесно жавшиеся друг к другу парочки расходились по домам, не видя никого и ничего, внешне восторжествовав над чумой, забыв былые муки, забыв тех, кто прибыл тем же поездом и, не обнаружив на перроне близких, нашел подтверждение своим страхам, уже давно тлевшим в сердце после слишком долгого молчания.

For these last, who had now for company only their new-born grief, for those who at this moment were dedicating themselves to a life-long memory of bereavement-for these unhappy people matters were very different, the pangs of separation had touched their climax.

Для них, чьим единственным спутником отныне оставалась еще свежая боль, для тех, кто в эти самые минуты посвящал себя памяти об исчезнувшем, для них все получилось иначе, и чувство разлуки именно сейчас достигло своего апогея.

For the mothers, husbands, wives, and lovers who had lost all joy, now that the loved one lay under a layer of quicklime in a death-pit or was a mere handful of indistinctive ashes in a gray mound, the plague had not yet ended.

Для них, матерей, супругов, любовников, потерявших всю радость жизни вместе с родным существом, брошенным куда-то в безымянный ров или превратившимся в кучу пепла, - для них по-прежнему шла чума.

But who gave a thought to these lonely mourners?

Но кому было дело до этих осиротелых?

Routing the cold flaws that had been threshing the air since early morning, the sun was pouring on the town a steady flood of tranquil light.

В полдень солнце, обуздав холодные порывы ветра, бороздившие небо с самого утра, пролилось на город сплошными волнами недвижимого света.

In the forts on the hills, under the sky of pure, unwavering blue, guns were thundering without a break.

День словно застыл. В окаменевшее небо с форта на холме без перерыва били пушки.

And everyone was out and about to celebrate those crowded moments when the time of ordeal ended and the time of forgetting had not yet begun.

Весь город высыпал на улицы, чтобы отпраздновать эту пронзительную минуту, когда время мучений уже кончалось, а время забвения еще не началось.

In streets and squares people were dancing.

На всех площадях танцевали.

Within twenty-four hours the motor traffic had doubled and the ever more numerous cars were held up at every turn by merry-making crowds.

За несколько часов движение резко усилилось, и многочисленные машины с трудом пробирались через забитые народом улицы.

Every church bell was in full peal throughout the afternoon, and the bells filled the blue and gold sky with their reverberations.

Все послеобеденное время гудели напропалую наши городские колокола. От их звона по лазурно-золотистому небу расходились волны дрожи.

Indeed, in all the churches thanksgiving services were being held.

В церквах служили благодарственные молебны.

But at the same time the places of entertainment were packed, and the caf?s, caring nothing for the morrow, were producing their last bottles of liquor.

Но и в увеселительных заведениях тоже набилось множество публики, и владельцы кафе, не заботясь о завтрашнем дне, широко торговали еще остававшимися у них спиртными напитками.

A noisy concourse surged round every bar, including loving couples who fondled each other without a thought for appearances.

Перед стойками возбужденно толпились люди, и среди них виднелись парочки, тесно обнявшиеся, бесстрашно выставлявшие напоказ свое счастье.

All were laughing or shouting.

Кто кричал, кто смеялся.

The reserves of emotion pent up during those many months when for everybody the flame of life burned low were being recklessly squandered to celebrate this, the red-letter day of their survival.

В этот день, данный им сверх положенного, каждый щедро расходован запасы жизненных сил, накопленные за те месяцы, когда у всех душа едва тлела.

Tomorrow real life would begin again, with its restrictions.

Завтра начнется жизнь как таковая, со всей ее осмотрительностью.

But for the moment people in very different walks of life were rubbing shoulders, fraternizing.

А пока люди разных слоев общества братались, толклись бок о бок.

The leveling-out that death's imminence had failed in practice to accomplish was realized at last, for a few gay hours, in the rapture of escape.

То равенство, какого не сумели добиться нависшая над городам смерть, установило счастье освобождения, пусть только на несколько часов.

But this rather tawdry exuberance was only one aspect of the town that day; not a few of those filling the streets at sundown, among them Rambert and his wife, hid under an air of calm satisfaction subtler forms of happiness.

Но это банальное неистовство все же о чем-то умалчивало, и люди, высыпавшие в послеобеденный час на улицу, шедшие рядом с Рамбером, скрывали под невозмутимой миной некое более утонченное счастье.

Many couples, indeed, and many families, looked like people out for a casual stroll, no more than that; in reality most of them were making sentimental pilgrimages to places where they had gone to school with suffering.

И действительно, многие парочки и семьи казались с виду обычными мирными прохожими. А в действительности они совершали утонченное паломничество к тем местам, где столько перестрадали.

The newcomers were being shown the striking or obscurer tokens of the plague, relics of its passage.

Им хотелось показать вновь прибывшим разительные иди скрытые пометы чумы, зримые следы ее истории.

In some cases the survivor merely played the part of guide, the eyewitness who has "been through it," and talked freely of the danger without mentioning his fear.

В иных случаях оранпы довольствовались ролью гидов, которые, мол, всего навидались, ролью современника чумы, и в таких случаях о связанной с нею опасности говорилось приглушенно, а о страхе вообще не говорили.

These were the milder forms of pleasure, little more than recreation.

В сущности, вполне безобидное развлечение.

In other cases, however, there was more emotion to these walks about the town, as when a man, pointing to some place charged for him with sad yet tender associations, would say to the girl or woman beside him:

Но в иных случаях выбирался более тревожащий маршрут, следуя которому любовник в приливе нежной грусти воспоминаний мог бы сказать своей подруге:

"This is where, one evening just like this, I longed for you so desperately-and you weren't there!"

"Как раз здесь в те времена я так тебя хотел, а тебя не было".

These passionate pilgrims could readily be distinguished; they formed oases of whispers, aloof, self-centered, in the turbulence of the crowd.

Этих туристов, ведомых страстью, узнавали с первого взгляда: они как бы образовывали островки шепота и признаний среди окружающего их гула толпы.

Far more effectively than the bands playing in the squares they vouched for the vast joy of liberation.

Именно они, а не оркестры; игравшие на всех перекрестках, знаменовали собой подлинное освобождение.

These ecstatic couples, locked together, hardly speaking, proclaimed in the midst of the tumult of rejoicing, with the proud egoism and injustice of happy people, that the plague was over, the reign of terror ended.

Ибо эти восторженные парочки, жавшиеся друг к другу и скупые на слова, провозглашали всем торжеством и всей несправедливостью своего счастья, что чума кончилась и время ужаса миновало.

Calmly they denied, in the teeth of the evidence, that we had ever known a crazy world in which men were killed off like flies, or that precise savagery, that calculated frenzy of the plague, which instilled an odious freedom as to all that was not the here and now; or those charnel-house stenches which stupefied whom they did not kill. In short, they denied that we had ever been that hag-ridden populace a part of which was daily fed into a furnace and went up in oily fumes, while the rest, in shackled impotence, waited their turn.

Вопреки всякой очевидности они хладнокровно отрицали тот факт, что мы познали безумный мир, где убийство одного человека было столь же обычным делом, как щелчок по мухе, познали это вполне рассчитанное дикарство, этот продуманный до мелочей бред, это заточение, чудовищно освобождавшее от всего, что не было сегодняшним днем, этот запах смерти, доводивший до одури тех, кого еще не убила чума; они отрицали наконец, что мы были тем обезумевшим народом, часть которого, загнанная в жерло мусоросжигательной печи, вылетала в воздух жирным липким дымом, в то время как другая, закованная в цепи бессилия и страха, ждала своей очереди.

That, anyhow, was what seemed evident to Rieux when towards the close of the afternoon, on his way to the outskirts of the town, he walked alone in an uproar of bells, guns, bands, and deafening shouts.

По крайней мере это первым делом бросилось в глаза доктору Риэ, который, торопясь добраться до окраины, шагал в этот послеобеденный час среди звона колоколов, грохота пушек, музыки и оглушительных криков.

There was no question of his taking a day off; sick men have no holidays.

Его работа продолжалась, болезнь не дает передышки.

Through the cool, clear light bathing the town rose the familiar smells of roasting meat and anise-flavored liquor.

На город спускался несравненно прекрасной дымкой тихий свет, и в него вплетались прежние запахи - жареного мяса и анисовой водки.

All around him happy faces were turned toward the shining sky, men and women with flushed cheeks embraced one another with low, tense cries of desire.

Вокруг Риэ видел запрокинутые к небу веселые лица. Мужчины и женщины шли сцепив руки, с горящими глазами, и их желание выражало себя лихорадочным возбуждением и криком.

Yes, the plague had ended with the terror, and those passionately straining arms told what it had meant: exile and deprivation in the profoundest meaning of the words.

Да, чума кончилась, кончился ужас, и сплетшиеся руки говорили, что чума была изгнанием, была разлукой в самом глубинном значении этого слова.

For the first time Rieux found that he could give a name to the family likeness that for several months he had detected in the faces in the streets.

Впервые Риэ сумел найти общую фамильную примету того, что он в течение месяцев читал на лицах прохожих.

He had only to look around him now.

Сейчас достаточно было оглядеться кругом.

At the end of the plague, with its misery and privations, these men and women had come to wear the aspect of the part they had been playing for so long, the part of emigrants whose faces first, and now their clothes, told of long banishment from a distant homeland.

Люди дожили до конца чумы со всеми ее бедами и лишениями, в конце концов они влезли в этот костюм, - в костюм, который предписывался им ролью, уже давно они играли эту роль эмигрантов, чьи лица, а теперь и одежда свидетельствовали о разлуке и далекой отчизне.

Once plague had shut the gates of the town, they had settled down to a life of separation, debarred from the living warmth that gives forgetfulness of all.

С той минуты, когда чума закрыла городские ворота, когда их существование заполнила собой разлука, они лишились того спасительного человеческого тепла, которое помогает забыть все.

In different degrees, in every part of the town, men and women had been yearning for a reunion, not of the same kind for all, but for all alike ruled out.

В каждом уголке города мужчины и женщины в различной степени жаждали некоего воссоединения, которое каждый толковал по-своему, но которое было для всех без изъятия одинаково недоступным.

Most of them had longed intensely for an absent one, for the warmth of a body, for love, or merely for a life that habit had endeared.

Большинство изо всех своих сил взывало к кому-то отсутствующему, тянулось к теплоте чьего-то тела, к нежности или к привычке.

Some, often without knowing it, suffered from being deprived of the company of friends and from their inability to get in touch with them through the usual channels of friendship-letters, trains, and boats.

Кое-кто, подчас сам того не зная, страдал потому, что очутился вне круга человеческой дружбы, уже не мог сообщаться с людьми даже самыми обычными способами, какими выражает себя дружба, - письмами, поездами, кораблями.

Others, fewer these-Tarrou may have been one of them-had desired reunion with something they couldn't have defined, but which seemed to them the only desirable thing on earth.

Другие, как, очевидно, Тарру - таких было меньшинство, - стремились к воссоединению с чем-то, чего и сами не могли определить, но именно это неопределимое и казалось им единственно желанным.

For want of a better name, they sometimes called it peace.

И за неимением иного слова они, случалось, называли это миром, покоем.

Rieux walked on.

Риэ все шагал.

As he progressed, the crowds grew thicker, the din multiplied, and he had a feeling that his destination was receding as he advanced.

По мере того как он продвигался вперед, толпа сгущалась, гул голосов крепчал, и ему чудилось, будто предместья, куда он направлялся, отодвигаются все дальше и дальше от центра.

Gradually he found himself drawn into the seething, clamorous mass and understanding more and more the cry that went up from it, a cry that, for some part at least, was his.

Постепенно он растворился в этом гигантском громкоголосом организме, он все глубже вникал в его крик и одновременно понимал, что в какой-то степени это и его собственный крик.

Yes, they had suffered together, in body no less than in soul, from a cruel leisure, exile without redress, thirst that was never slaked.

Да, все мы мучились вместе, и физически и душевно, во время этих затянувшихся, непереносимо трудных каникул, от этой ссылки, откуда нет выхода, от этой жажды, которую не дано утолить.

Among the heaps of corpses, the clanging bells of ambulances, the warnings of what goes by the name of fate, among unremitting waves of fear and agonized revolt, the horror that such things could be, always a great voice had been ringing in the ears of these forlorn, panicked people, a voice calling them back to the land of their desire, a homeland.

Среди нагромождения трупов, тревожных гудков санитарных машин, знамений, подаваемых так называемой судьбой, упрямого топтания страхов и грозного бунта сердец беспрерывно и отовсюду шел ропот, будораживший испуганных людей, твердивший им, что необходимо вновь обрести свою подлинную родину.

It lay outside the walls of the stifled, strangled town, in the fragrant brushwood of the hills, in the waves of the sea, under free skies, and in the custody of love.

Для всех них подлинная родина находилась за стенами этого полузадушенного города. Она была в благоухании кустарника на склонах холмов, в морской глади, в свободных странах и в весомой силе любви.

And it was to this, their lost home, toward happiness, they longed to return, turning their backs disgustedly on all else.

И к ней-то, то есть к счастью, они и жаждали вернуться, с отвращением отводя взоры от всего прочего.

As to what that exile and that longing for reunion meant, Rieux had no idea.

Риэ и сам не знал, какой, в сущности, смысл заключался в их изгнании и в этом стремлении к воссоединению.

But as he walked ahead, jostled on all sides, accosted now and then, and gradually made his way into less crowded streets, he was thinking it has no importance whether such things have or have not a meaning; all we need consider is the answer given to men's hope.

Он шел и шел, его толкали, окликали, мало-помалу он достиг менее людных улиц, и тут он подумал, что не так-то важно, имеет все это смысл или не имеет, главное - надо знать, какой ответ дан человеческой надежде.

Henceforth he knew the answer, and he perceived it better now he was in the outskirts of the town, in almost empty streets.

Отныне он-то знал, что именно отвечено, как-то яснее заметил это на ближних, почти пустынных улицах предместья.

Those who, clinging to their little own, had set their hearts solely on returning to the home of their love had sometimes their reward-though some of them were still walking the streets alone, without the one they had awaited.

Были люди, которые держались за то немногое, что было им отпущено, жаждали лишь одного - вернуться под кров своей любви, и эти порой бывали вознаграждены, Конечно, кое-кто бродил сейчас одиноко по городу, так как лишился того, кого ждал.

Then, again, those were happy who had not suffered a twofold separation, like some of us who, in the days before the epidemic, had failed to build their love on a solid basis at the outset, and had spent years blindly groping for the pact, so slow and hard to come by, that in the long run binds together ill-assorted lovers.

Счастливы еще те, которых дважды не постигла разлука, подобно тем, кто до начала эпидемии не сумел сразу построить здания своей любви и в течение многих лет вслепую пытался найти недостижимо трудное согласие, которое спаяло бы жизнь двух любовников-врагов.

Such people had had, like Rieux himself, the rashness of counting overmuch on time; and now they were parted forever.

Вот эти, подобно самому Риэ, имели легкомыслие рассчитывать на все улаживающее время; этих навеки развело в разные стороны.

But others-like Rambert, to whom the doctor had said early that morning:

Но другие, как, например, Рамбер, которому доктор сказал нынче утром:

"Courage! It's up to you now to prove you're right"-had, without faltering, welcomed back the loved one who they thought was lost to them.

"Мужество, мужество, теперь мы должны доказать свою правоту", такие, как Рамбер, не колеблясь, нашли отсутствующего, которого, как им думалось, уже потеряли.

And for some time, anyhow, they would be happy.

Эти будут счастливы, хотя бы на время.

They knew now that if there is one thing one can always yearn for and sometimes attain, it is human love.

Теперь они знали, что существует на свете нечто, к чему нужно стремиться всегда и что иногда дается в руки, и это нечто - человеческая нежность.

But for those others who aspired beyond and above the human individual toward something they could not even imagine, there had been no answer.

И напротив, тем, кто обращался поверх человека к чему-то, для них самих непредставимому, - вот тем ответа нет.

Tarrou might seem to have won through to that hardly-come-by peace of which he used to speak; but he had found it only in death, too late to turn it to account.

Тарру, очевидно, достиг этого труднодостигаемого мира, о котором он говорил, но обрел его лишь в смерти, когда он уже ни на что не нужен.

If others, however-Rieux could see them in the doorways of houses, passionately embracing and gazing hungrily at one another in the failing sunset glow-had got what they wanted, this was because they had asked for the one thing that depended on them solely.

И вот те, кого Риэ видел сейчас, те, что стояли в свете уходящего солнца у порога своих домов, нежно обнявшись, страстно глядя в любимые глаза, - вот эти получили то, что хотели, они-то ведь просили то единственное, что зависело от них самих.

And as he turned the corner of the street where Grand and Cottard lived, Rieux was thinking it was only right that those whose desires are limited to man and his humble yet formidable love should enter, if only now and then, into their reward.

И Риэ, сворачивая на улицу, где жили Коттар и Г ран, подумал, что вполне справедливо, если хотя бы время от времени радость, как награда, приходит к тому, кто довольствуется своим уделом человека и своей бедной и страшной любовью.

This chronicle is drawing to an end, and this seems to be the moment for Dr. Bernard Rieux to confess that he is the narrator.

Наша хроника подходит к концу. Пора уже доктору Бернару Риэ признаться, что он ее автор.

But before describing the closing scenes, he would wish anyhow to justify his undertaking and to set it down that he expressly made a point of adopting the tone of an impartial observer.

Но прежде чем приступить к изложению последних событий, ему хотелось бы в какой-то мере оправдать свой замысел и объяснить, почему он пытался придерживаться тона объективного свидетеля.

His profession put him in touch with a great many of our townspeople while plague was raging, and he had opportunities of hearing their various opinions.

В продолжение всей эпидемии ему в силу его профессиональных занятий приходилось встречаться со множеством своих сограждан и выслушивать их излияния.

Thus he was well placed for giving a true account of all he saw and heard.

Таким образом, он находился как бы в центре событий и мог поэтому наиболее полно передать то, что видел и слышал.

But in so doing he has tried to keep within the limits that seemed desirable.

Но он счел нужным сделать это со всей полагающейся сдержанностью.

For instance, in a general way he has confined himself to describing only such things as he was enabled to see for himself, and has refrained from attributing to his fellow sufferers thoughts that, when all is said and done, they were not bound to have. And as for documents, he has used only such as chance, or mischance, put in his way.

В большинстве случаев он старался передать только то, что видел своими глазами, старался не навязывать своим собратьям по чуме мысли, которые, по сути дела, у них самих не возникали, и использовать только те документы, которые волею случая или беды попали ему в руки.

Summoned to give evidence regarding what was a sort of crime, he has exercised the restraint that behooves a conscientious witness.

Призванный свидетельствовать по поводу страшного преступления, он сумел сохранить известную сдержанность, как оно и подобает добросовестному свидетелю.

All the same, following the dictates of his heart, he has deliberately taken the victims' side and tried to share with his fellow citizens the only certitudes they had in common-love, exile, and suffering.

Но в то же время, следуя законам душевной честности, он сознательно встал на сторону жертв и хотел быть вместе с людьми, своими согражданами, в единственном, что было для всех неоспоримо, - в любви, муках и изгнании.

Thus he can truly say there was not one of their anxieties in which he did not share, no predicament of theirs that was not his.

Поэтому-то он разделял со своими согражданами все их страхи, потому-то любое положение, в какое они попадали, было и его собственным.

To be an honest witness, it was for him to confine himself mainly to what people did or said and what could be gleaned from documents.

Стремясь быть наиболее добросовестным свидетелем, он обязан был приводить в основном лишь документы, записи и слухи.

Regarding his personal troubles and his long suspense, his duty was to hold his peace.

Но ему приходилось молчать о своем личном, например о своем ожидании, о своих испытаниях.

When now and then he refers to such matters, it is only for the light they may throw on his fellow citizens and in order to give a picture, as well defined as possible, of what most of the time they felt confusedly.

Если подчас он нарушал это правило, то лишь затем, чтобы понять своих сограждан или чтобы другие лучше их поняли, чтобы облечь в наиболее точную форму то, что они в большинстве случаев чувствовали смутно.

Actually, this self-imposed reticence cost him little effort.

Откровенно говоря, эти усилия разума дались ему без труда.

Whenever tempted to add his personal note to the myriad voices of the plague-stricken, he was deterred by the thought that not one of his sufferings but was common to all the others and that in a world where sorrow is so often lonely, this was an advantage.

Когда ему не терпелось непосредственно слить свою личную исповедь с сотнями голосов зачумленных, он откладывал перо при мысли, что нет и не было у него такой боли, какой не перестрадали бы другие, и что в мире, где боль подчас так одинока, в этом было даже свое преимущество.

Thus, decidedly, it was up to him to speak for all.

Нет, решительно он должен был говорить за всех.

But there was at least one of our townsfolk for whom Dr.

Но был среди жителей Орана один человек, за которого не мог говорить доктор Риэ.

Rieux could not speak, the man of whom Tarrou said one day to Rieux:

Речь шла о том, о ком Тарру как-то сказал Риэ:

"His only real crime is that of having in his heart approved of something that killed off men, women, and children.

"Единственное его преступление, что в сердце своем он одобрил то, что убивает детей и взрослых.

I can understand the rest, but for that I am obliged to pardon him."

Во всем остальном я его, пожалуй, понимаю, но вот это я вынужден ему простить".

It is fitting that this chronicle should end with some reference to that man, who had an ignorant, that is to say lonely, heart.

И совершенно справедливо, что хроника оканчивается рассказом об этом человеке, у которого было слепое сердце, то есть одинокое сердце.

On turning out of the main thoroughfares where the rejoicings were in full swing, and entering the street where Grand and Cottard lived, Dr. Rieux was held up by a police cordon. Nothing could have surprised him more.

Когда доктор выбрался из шумных праздничных улиц и уже собрался свернуть в переулок, где жили Гран с Коттаром, его остановил полицейский патруль - этого уж он никак не ожидал.

This quiet part of the town seemed all the quieter for the sounds of festivity in the distance, and the doctor pictured it as deserted as it was tranquil.

Вслушиваясь в отдаленный гул празднества, Риэ рисовал в воображении тихий квартал, пустынный и безмолвный. Он вынул свое удостоверение.

"Sorry, Doctor," a policeman said, "but I can't let you through. There's a crazy fellow with a gun, shooting at everybody.

- Все равно нельзя, доктор, - сказал полицейский. - Там какой-то сумасшедший в толпу стреляет.

But you'd better stay; we may need you."

Подождите-ка здесь, ваша помощь может еще понадобиться.

Just then Rieux saw Grand coming toward him.

В эту минуту Риэ заметил приближавшегося к нему Грана.

Grand, too, had no idea what was happening and the police had stopped him, too. He had been told that the shots came from the house where he lived.

Гран тоже ничего не знал. Его тоже не пропустили; одно ему было известно: стреляют из их дома.

They could see, some way down the street, the front of the house, bathed in cool evening light.

Отсюда был действительно виден фасад здания, позолоченный лучами по-вечернему нежаркого солнца.

Farther down the street was another line of policemen like the one that had prevented Rieux and Grand from advancing, and behind the line some of the local residents could be seen crossing and recrossing the street hastily. The street immediately in front of the house was quite empty and in the middle of the hollow square lay a hat and a piece of dirty cloth.

Перед домом оставалось пустое пространство, даже на противоположном тротуаре никого не было. Посреди мостовой валялась шляпа и клочок какой-то засаленной тряпки. Риэ и Гран разглядели вдалеке, на другом конце улицы, второй полицейский патруль, тоже заграждавший проход, а за спинами полицейских быстро мелькали фигуры прохожих.

Looking more carefully, they saw more policemen, revolvers in hand, sheltering in doorways facing the house.

Присмотревшись внимательнее, они заметили еще нескольких полицейских с револьверами в руках, эти забились в ворота напротив.

All the shutters in Grand's house were closed, except one on the third floor that seemed to be hanging loose on one hinge only.

Все ставни в доме были закрыты. Но во втором этаже одна из створок чуть приоткрылась.

Not a sound could be heard in the street but for occasional snatches of music coming from the center of the town.

Улица застыла в молчании. Слышались только обрывки музыки, доносившейся из центра города.

Suddenly two revolver-shots rang out; they came from one of the buildings opposite and some splinters flew off the dismantled shutter.

В ту же минуту из окон противоположного дома щелкнули два револьверных выстрела и раздался треск разбитых ставен.

Then silence came again.

Потом снова наступила тишина.

Seen from a distance, after the tumult of the day, the whole business seemed to Rieux fantastically unreal, like something in a dream.

После праздничного гама, продолжавшего греметь в центре города, все это показалось Риэ каким-то нереальным.

"That's Cottard's window," Grand suddenly exclaimed. "I can't make it out. I thought he'd disappeared."

- Это окно Коттара, - вдруг взволнованно воскликнул Гран. - Но ведь Коттар куда-то пропал!

"Why are they shooting?" Rieux asked the policeman.

- А почему стреляют? - спросил Риэ у полицейского.

"Oh, just to keep him busy.

- Хотят его отвлечь.

We're waiting for a car to come with the stuff that's needed. He fires at anyone who tries to get in by the front door.

Мы ждем специальную машину, ведь он в каждого, кто пытается войти в дом, целит.

He got one of our men just now."

Одного полицейского уже ранил.

"But why did he fire?"

- Почему он стреляет?

"Ask me another!

- Поди знай.

Some folks were having fun in the street, and he let off at them.

Люди здесь на улице веселились.

They couldn't make it out at first.

При первом выстреле они даже не поняли, что к чему.

When he fired again, they started yelling, one man was wounded, and the rest took to their heels.

А после второго начался крик, кого-то ранило, и все разбежались.

Some fellow out of his head, I should say."

Видать, просто сумасшедший!

The minutes seemed interminable in the silence that had returned.

Во вновь воцарившейся тишине минуты казались часами.

Then they noticed a dog, the first dog Rieux had seen for many months, emerging on the other side of the street, a draggled-looking spaniel that its owners had, presumably, kept in hiding.

Вдруг из-за дальнего угла улицы выскочила собака, первая, которую Риэ увидел за долгое время; это был грязный взъерошенный спаниель, очевидно, хозяева прятали его где-нибудь во время эпидемии, и теперь он степенно трусил вдоль стен.

It ambled along the wall, stopped in the doorway, sat down, and began to dig at its fleas.

Добравшись до ворот, он постоял в нерешительности, потом сел и, вывернувшись, стал выгрызать из шерсти блох.

Some of the policemen whistled for it to come away.

Раздалось одновременно несколько свистков - это полицейские приманивали пса.

It raised its head, then walked out into the road and was sniffing at the hat when a revolver barked from the third-floor window.

Пес поднял голову, потом нерешительно шагнул, очевидно, намереваясь обнюхать валявшуюся на мостовой шляпу.

The dog did a somersault like a tossed pancake, lashed the air with its legs, and floundered on to its side, its body writhing in long convulsions.

Но сразу же из окна третьего этажа грохнул выстрел, и животное плюхнулось на спину, как блин на сковородку, судорожно забило лапами, стараясь повернуться на бок, сотрясаясь в корчах.

As if by way of reprisal five or six shots from the opposite house knocked more splinters off the shutter.

В ответ раздалось пять-шесть выстрелов, это стреляли из ворот и снова попали в ставню, из которой брызнули щепки.

Then silence fell again.

Опять все стихло.

The sun had moved a little and the shadow-line was nearing Cottard's window.

Солнце спускалось к горизонту, и к окну Коттара уже подползла тень.

There was a low squeal of brakes in the street, behind the doctor.

За спиной Риэ раздался негромкий скрежет тормозов.

"Here they are," the policeman said.

- Приехали, - сказал полицейский.

A number of police officers jumped out of the car and unloaded coils of rope, a ladder, and two big oblong packages wrapped in oilcloth.

Из машины повыскакивали полицейские, вытащили канаты, лестницу, два каких-то продолговатых свертка, обернутых в прорезиненную ткань.

Then they turned into a street behind the row of houses facing Grand's.

Потом они стали пробираться по улице, шедшей параллельно этой, за домами, позади жилища Грана.

A minute or so later there were signs of movement, though little could be seen, in the doorways of the houses.

И уже через несколько минут Риэ не столько увидел, сколько догадался, что под аркой ворот началась какая-то суетня.

Then came a short spell of waiting.

Потом все вновь застыло в ожидании.

The dog had ceased moving; it now was lying in a small, dark, glistening pool.

Пес уже не дергался, вокруг него расплылась темная лужа.

Suddenly from the window of one of the houses that the police officers had entered from behind there came a burst of machine-gun fire.

Внезапно из окна дома, занятого полицейскими, застрочил пулемет.

They were still aiming at the shutter, which literally shredded itself away, disclosing a dark gap into which neither Grand nor Rieux could see from where they stood.

Били по ставне, и она в буквальном смысле слова разлетелась в щепы, открыв черный четырехугольник окна, но Риэ с Г раном со своего места ничего не могли разглядеть.

When the first machine-gun stopped firing, another opened up from a different angle, in a house a little farther up the street.

Когда пулемет замолчал, в дело вступил второй, находившийся в соседнем доме, ближе к углу.

The shots were evidently directed into the window space, and a fragment of the brickwork clattered down upon the pavement.

Очевидно, целили в проем окна, так как отлетел кусок кирпича.

At the same moment three police officers charged across the road and disappeared into the doorway. The machine-gun ceased fire.

В ту же самую минуту трое полицейских бегом пересекли мостовую и укрылись в подъезде. За ними по пятам бросилось еще трое, и пулеметная стрельба прекратилась.

Then came another wait.

И снова все стояли и ждали.

Two muffled detonations sounded inside the house, followed by a confused hubbub growing steadily louder until they saw a small man in his shirt-sleeves, screaming at the top of his voice, being carried more than dragged out by the doorway.

В доме раздалось два глухих выстрела. Потом послышался гул голосов, и из подъезда выволокли, вернее, не выволокли, а вынесли на руках невысокого человечка без пиджака, не переставая что-то вопившего.

As if at an expected signal all the shutters in the street flew open and excited faces lined the windows, while people streamed out of the houses and jostled the lines of police.

И как по мановению волшебной палочки все закрытые ставни распахнулись, в окнах замелькали головы любопытных, из домов высыпали люди и столпились за спинами полицейского заслона.

Rieux had a brief glimpse of the small man, on his feet now, in the middle of the road, his arms pinioned behind him by two police officers.

Все сразу увидели того человечка, теперь он уже шел по мостовой сам, руки у него были скручены за спиной.

He was still screaming.

Он вопил.

A policeman went up and dealt him two hard blows with his fists, quite calmly, with a sort of conscientious thoroughness.

Полицейский приблизился и ударил его два раза по лицу во всю мощь своих кулаков, расчетливо, с каким-то даже усердием.

"It's Cottard!" Grand's voice was shrill with excitement. "He's gone mad!"

-Это Коттар, - пробормотал Гран. - Он сошел с ума.

Cottard had fallen backwards, and the policeman launched a vigorous kick into the crumpled mass sprawling on the ground.

Коттар упал. И зрители увидели, как полицейский со всего размаха пнул каблуком валявшееся на мостовой тело.

Then a small, surging group began to move toward the doctor and his old friend.

Потом группа зевак засуетилась и направилась к доктору и его старому другу.

"Stand clear!" the policeman bawled.

- Разойдись! - скомандовал толпе полицейский.

Rieux looked away when the group, Cottard and his captors, passed him.

Когда группа проходила мимо, Риэ отвел глаза.

The dusk was thickening into night when Grand and the doctor made a move at last.

Гран и доктор шагали рядом в последних отблесках сумерек.

The Cottard incident seemed to have shaken the neighborhood out of its normal lethargy and even these remote streets were becoming crowded with noisy merry-makers.

И словно это происшествие разом сняло оцепенение, дремотно окутывавшее весь квартал, отдаленные от центра улицы снова наполнились радостным жужжанием толпы.

On his doorstep Grand bade the doctor good night; he was going to put in an evening's work, he said.

У подъезда дома Гран распрощался с докторам. Пора идти работать.

Just as he was starting up the stairs he added that he'd written to Jeanne and was feeling much happier.

Но с первой ступеньки он крикнул доктору, что написал Жанне и что теперь он по-настоящему рад.

Also he'd made a fresh start with his phrase.

А главное, он снова взялся за свою фразу.

"I've cut out all the adjectives."

"Я из нее все эпитеты убрал", - объявил он.

And, with a twinkle in his eye, he took his hat off, bringing it low in a courtly sweep.

И с лукавой улыбкой он приподнял шляпу, церемонно откланявшись доктору.

But Rieux was thinking of Cottard, and the dull thud of fists belaboring the wretched man's face haunted him as he went to visit his old asthma patient.

Но Риэ продолжал думать о Коттаре, и глухой стук кулака по лицу преследовал его всю дорогу вплоть до дома старика астматика.

Perhaps it was more painful to think of a guilty man than of a dead man.

Возможно, ему тяжелее было думать о человеке преступном, чем о мертвом человеке.

It was quite dark by the time he reached his patient's house.

Когда Риэ добрался до своего старого пациента, мрак уже полностью поглотил небо.

In the bedroom the distant clamor of a populace rejoicing in its new-won freedom could be faintly heard, and the old fellow was as usual transposing peas from one pan to another.

В комнату долетал отдаленный гул освобождения, а старик, все такой же, как всегда, продолжал перекладывать из кастрюли в кастрюлю свой горошек.

"They're quite right to amuse themselves," he said.

- И они правы, что веселятся.

"It takes all sorts to make a world, as they say. And your colleague, Doctor, how's he getting on?"

Все-таки разнообразие, - сказал старик. - А что это давно не слыхать о вашем коллеге, доктор? Что с ним? До них донеслись хлопки взрывов, на сей раз безобидные, - это детвора взрывала петарды.

"He's dead." Rieux was listening to his patient's rumbling chest.

- Он умер, - ответил Риэ, приложив стетоскоп к груди, где все хрипело.

"Ah, really?" The old fellow sounded embarrassed.

- А-а, - озадаченно протянул старик.

"Of plague," Rieux added.

- От чумы, - добавил Риэ.

"Yes," the old man said after a moment's silence, "it's always the best who go.

- Да, - заключил, помолчав, старик, - лучшие всегда уходят.

That's how life is.

Такова жизнь.

But he was a man who knew what he wanted."

Это был человек, который знал, чего хочет.

"Why do you say that?" The doctor was putting back his stethoscope.

- Почему вы это говорите? - спросил доктор, убирая стетоскоп.

"Oh, for no particular reason.

- Да так.

Only-well, he never talked just for talking's sake.

Он зря не болтал.

I'd rather cottoned to him.

Просто он мне нравился.

But there you are!

Но так уж оно есть.

All those folks are saying:

Другие твердят:

' It was plague. We've had the plague here.'

"Это чума, у нас чума была".

You'd almost think they expected to be given medals for it.

Глядишь, и ордена себе за это потребуют.

But what does that mean-'plague'?

А что такое, в сущности, чума?

Just life, no more than that."

Тоже жизнь, и все тут.

"Do your inhalations regularly."

- Не забывайте аккуратно делать ингаляцию.

"Don't worry about me, Doctor!

- Не беспокойтесь.

There's lots of life in me yet, and I'll see 'em all into their graves.

Я еще протяну, я еще увижу, как они все перемрут.

I know how to live."

Я-то умею жить.

A burst of joyful shouts in the distance seemed an echo of his boast.

Ответом ему были отдаленные вопли радости.

Halfway across the room the doctor halted.

Доктор нерешительно остановился посреди комнаты.

"Would you mind if I go up on the terrace?"

- Вам не помешает, если я поднимусь на террасу?

"Of course not.

- Да нет, что вы.

You'd like to have a look at 'em-that it?

Хотите сверху на них посмотреть? Сколько угодно.

But they're just the same as ever, really."

Но они отовсюду одинаковы.

When Rieux was leaving the room, a new thought crossed his mind.

Риэ направился к лестнице.

"I say, Doctor. Is it a fact they're going to put up a memorial to the people who died of plague?"

- Скажите-ка, доктор, верно, что они собираются воздвигнуть памятник погибшим от чумы?

"So the papers say.

- Во всяком случае, так в газетах писали.

A monument, or just a tablet."

Стелу или доску.

"I could have sworn it!

-Так я и знал.

And there'll be speeches." He chuckled throatily. "I can almost hear them saying:

И еще сколько речей напроизносят. - Старик одышливо захихикал. - Так прямо и слышу:

'Our dear departed ...' And then they they'll go off and have a good snack."

"Наши мертвецы...", а потом пойдут закусить.

Rieux was already halfway up the stairs.

Но Риэ уже подымался по лестнице.

Cold, fathomless depths of sky glimmered overhead, and near the hilltops stars shone hard as flint.

Над крышами домов блестело широкое холодное небо, и висевшие низко над холмами звезды казались твердыми, как кремень.

It was much like the night when he and Tarrou had come to the terrace to forget the plague.

Сегодняшняя ночь не слишком отличалась от той, когда они с Тарру поднялись сюда, на эту террасу, чтобы забыть о чуме.

Only, tonight the sea was breaking on the cliffs more loudly and the air was calm and limpid, free of the tang of brine the autumn wind had brought.

Но сейчас море громче, чем тогда, билось о подножие скал. Воздух был легкий, неподвижный, очистившийся от соленых дуновений, которые приносит теплый осенний ветер.

The noises of the town were still beating like waves at the foot of the long line of terraces, but tonight they told not of revolt, but of deliverance.

И по-прежнему к террасам подступали шумы города, похожие на всплеск волн. Но нынешняя ночь была ночью освобождения, а не мятежа.

In the distance a reddish glow hung above the big central streets and squares.

Там, вдалеке, красноватое мерцание, пробивавшееся сквозь темноту, отмечало линию бульваров и площадей, озаренных иллюминацией.

In this night of new-born freedom desires knew no limits, and it was their clamor that reached Rieux's ears.

В уже освобожденной теперь ночи желание ломало все преграды, и это его гул доходил сюда до Риэ.

From the dark harbor soared the first rocket of the firework display organized by the municipality, and the town acclaimed it with a long-drawn sigh of delight.

Над темным портом взлетели первые ракеты официального увеселения. Весь город приветствовал их глухими и протяжными криками.

Cottard, Tarrou, the men and the woman Rieux had loved and lost-all alike, dead or guilty, were forgotten.

Коттар, Тарру, та или те, кого любил Риэ и кого он потерял, все, мертвые или преступные, были забыты.

Yes, the old fellow had been right; these people were "just the same as ever."

Старик астматик прав - люди всегда одни и те же.

But this was at once their strength and their innocence, and it was on this level, beyond all grief, that Rieux could feel himself at one with them.

Но в этом-то их сила, в этом-то их невиновность, и Риэ чувствовал, что вопреки своей боли в этом он с ними.

And it was in the midst of shouts rolling against the terrace wall in massive waves that waxed in volume and duration, while cataracts of colored fire fell thicker through the darkness, that Dr. Rieux resolved to compile this chronicle, so that he should not be one of those who hold their peace but should bear witness in favor of those plague-stricken people; so that some memorial of the injustice and outrage done them might endure; and to state quite simply what we learn in time of pestilence: that there are more things to admire in men than to despise.

В небе теперь беспрерывно распускались многоцветные фонтаны фейерверка, и появление каждого встречал раскатистый, крепнувший раз от раза крик, долетавший сюда на террасу, и тут-то доктор Риэ решил написать эту историю, которая оканчивается здесь, написать для того, чтобы не уподобиться молчальникам, свидетельствовать в пользу зачумленных, чтобы хоть память оставить о несправедливости и насилии, совершенных над ними, да просто для того, чтобы сказать о том, чему учит тебя година бедствий: есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их.

Nonetheless, he knew that the tale he had to tell could not be one of a final victory.

Но вместе с тем он понимал, что эта хроника не может стать историей окончательной победы.

It could be only the record of what had had to be done, and what assuredly would have to be done again in the never ending fight against terror and its relentless onslaughts, despite their personal afflictions, by all who, while unable to be saints but refusing to bow down to pestilences, strive their utmost to be healers.

А может она быть лишь свидетельством того, что следовало совершить и что, без сомнения, обязаны совершать все люди вопреки страху с его не знающим устали оружием, вопреки их личным терзаниям, обязаны совершать все люди, которые за невозможностью стать святыми и отказываясь принять бедствие пытаются быть целителями.

And, indeed, as he listened to the cries of joy rising from the town, Rieux remembered that such joy is always imperiled.

И в самом деле, вслушиваясь в радостные клики, идущие из центра города, Риэ вспомнил, что любая радость находится под угрозой.

He knew what those jubilant crowds did not know but could have learned from books: that the plague bacillus never dies or disappears for good; that it can lie dormant for years and years in furniture and linen-chests; that it bides its time in bedrooms, cellars, trunks, and bookshelves; and that perhaps the day would come when, for the bane and the enlightening of men, it would rouse up its rats again and send them forth to die in a happy city.

Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, - что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города.

Content

Чума - английский и русский параллельные тексты