Олег Большаков

Рождение и развитие ислама и мусульманской империи (VII–VIII вв.)

Работа выполнена в Институте восточных рукописей РАН

Подготовлено к печати и издано по решению Ученого совета Университета Дмитрия Пожарского

Рецензенты:

доктор исторических наук А. И.Колесников,

доктор исторических наук С. А.Французов

© Большаков О. Г., текст, 2015

© Васильева А. А., оригинал-макет и верстка, 2016

© Горева дизайн и оформление обложки, 2016

© Русский фонд содействия образованию и науке, 2016

Несколько слов об истории как науке

История как наука о прошлом человечества отличается от других наук тем, что ее исследователь не может поставить эксперимент; что было, то прошло, весь материал, все события – одноразовы. Это побуждает людей других специальностей иногда утверждать, что поэтому она вроде бы и не наука. Это усугубляется тем, что материал истории по форме своей доступен разумению каждого, и любой человек может толковать его, как хочется. Так рождаются гипербореи, создавшие древнюю цивилизацию за полярным кругом, атланты, которым приписывают все, что не совсем понятно, и уж, конечно, в историю вторгаются инопланетяне, когда не ясно, как просто руками и рычагами при сильном желании можно воздвигать циклопические сооружения. К сожалению, развитие средств информации не столько способствует просвещению людей, сколько засоряет их умы всяческими измышлениями.

Разрозненность остатков прошлого, как материальных, так и письменных, число которых убывает по мере углубления в прошлое, представляет широкое поле для всевозможных фантазий и спекуляций. Историческая наука противопоставляет этому установление степени достоверности дошедших до нас памятников прошлого, установление их взаимосвязей и построение на этой основе системы, позволяющей отбрасывать невозможное, исключать необоснованные фантастические толкования. Конечно, даже самый эрудированный историк не всеведущ, но отличие его от фантазера и фальсификатора заключается в том, что он знает, чего быть не может, что противоречит всему комплексу сведений о том или ином явлении, о том или ином периоде. Да, ткань событий (особенно отдаленных) в изложении историков имеет большие прорехи, но это все-таки ткань, не клубок спутанных ниток. Так стоит ли штопанье прорех наших знаний о прошлом называть наукой, делом серьезным и общественно полезным? Пожалуй, именно подделки и фальсификации истории доказывают ценность этой науки. Кто стал бы подделывать деньги, если бы они не имели никакой ценности? Одни социальные группы и даже целые народы ищут в истории славное прошлое, которое должно скрасить неприглядность настоящего, другие ищут в ней обоснование прав на ту или иную территорию, и так далее.

Миссия истории – правдиво рассказывать человечеству о том, как оно прожило предыдущую жизнь, какие ошибки совершало.

Организация жизни человечества менялась, а человеческая сущность изменилась мало, и, изучая историю, часто поражаешься тому, как человек с возросшими техническими возможностями в своем поведении повторяет дела и поступки далеких предков. Случается, что современность обращается к былому за идеями и примерами. Тут-то и совершаются самые беззастенчивые фальсификации прошлого. Так, в наши дни вдруг, хотя и не случайно, появилась идея возрождения Халифата, который всего лишь лет 30 тому назад казался таким же достоянием прошлого, как Римская империя или империя Чингизидов. Мусульманский мир все более встраивался в общую тенденцию развития экономики и культуры, не претендуя на мировое господство, и в то же время под покровом кажущегося мирного развития накапливались социальные проблемы, заставлявшие все большее число людей в мусульманском мире искать настоящего благополучия в возврате к прошедшему золотому веку раннего «чистого» ислама. Заодно накапливались и силы, и средства для того, чтобы к концу минувшего века появилась возможность реально бороться против современного мира ради возрождения ушедшего, идея создания всемирного Халифата, всемирной победы ислама над прочими идеями и верами.

Не будем углубляться в рассмотрение тех факторов, которые превратили мечту о возврате в золотое прошлое в реальную силу – политологи достаточно объясняют нам, как непобедимая нищета перенаселенных мусульманских стран рождает экстремизм их жителей и как используют его в своих целях другие перенасыщенные финансами мусульманские страны и иные державы, поощряя готовность возрождать Халифат.

Наша цель – вспомнить, как рождался ислам и созданный на его основе Халифат, как идея государства справедливости (в рамках мусульманской общины и в понимании того времени) отступала перед реалиями жизни, рождая тот компромисс, который характерен для любого послереволюционного этапа развития общества.

Рождение ислама от первых экстатических проповедей пророка до целенаправленной деятельности по созданию юридических норм и государственных институтов – это единственный случай мировой религии, который можно проследить на конкретном и в большинстве случаев достоверном материале. Поучительно и то, что окружающий мир не замечает постепенного рождения новой силы, которая взрывает привычный ход событий. К этому мы сейчас и перейдем.[1]

Глава 1. Накануне великих перемен

Последняя схватка Византии и Ирана

В западной части Евразии, от Амударьи до Атлантического океана, в V–VI вв. господствовали две примерно равновеликих державы: Византийская империя и Сасанидский Иран, боровшиеся друг с другом за господство на Ближнем Востоке. Силы были примерно равны, и решительных перемен в политической ситуации в этом регионе не происходило.

Ситуация изменилась в начале VII века. Между Ираном и Византией с 588 г. существовал выгодный для Византии мирный договор, который Иран соблюдал до начала VII в.

Византия при Маврикии переживала политический и экономический кризис. Огромный бюрократический аппарат требовал больших расходов, дорого обходилась армия, состоявшая из разноплеменных наемников, которым безразличны были интересы Византии. Увеличение налогов вело к восстаниям в провинциях, особенно крупным в Египте. Недовольство населения усугублялось преследованиями инаковерующих, как христиан-монофизитов, наиболее многочисленных в Египте и Сирии, так и иудеев. Управлять отдаленными провинциями из центра было сложно, и Маврикий пошел на отказ от главного принципа административной структуры империи – разделения военной и гражданской власти, объединив в руках двуединого губернатора, экзарха, власть над Северной Африкой со столицей в Карфагене. А это был верный путь к распадению империи. Более того, он намеревался завещать различные части империи своим четырем сыновьям. Положение Византии усугублялось стремлением славян продвинуться вглубь Балканского полуострова.

В этой обстановке Маврикий сократил на одну треть жалование войску а осенью 602 г. решил в целях экономии оставить войско, удерживавшее границу по Дунаю, зимовать в этом холодном краю, предполагая, что оно само прокормится на месте. Это оказалось последней каплей. Войско взбунтовалось, провозгласило императором центуриона (сотника) Фоку и под его командованием пошло на Константинополь. При появлении мятежников в городе произошло восстание. Маврикий был схвачен и казнен вместе с сыновьями.

Фоке не удалось внести умиротворение в общество. Неспособность навести порядок он компенсировал жестокостью. Сложившейся ситуацией воспользовался шахиншах Ирана Хосров П. Он был обязан Маврикию помощью при восшествии на престол, и это было прекрасным поводом для вмешательства в дела своего соседа. При его дворе появился некий человек, признанный при дворе сыном Маврикия, и Хосров двинул свое войско на Византию, выступая как мститель за законного императора. Активные военные действия начались в 604 г. на границе Византии и Ирана в Северной Месопотамии, у хорошо укрепленного городка Дара. После ее падения военные действия перенеслись на запад к границам Малой Азии, но добиться решительного перелома в войне Хосрову не удалось. Неожиданный удар в спину Фока получил от экзарха Карфагена, переставшего поставлять зерно, а в 608 г. этот удар усугубился захватом Египта племянником экзарха, Никитой, – теперь оттуда прекратились поставки зерна в Константинополь. В 610 г. карфагенский флот под командованием Ираклия, сына экзарха, появился в Эгейском море. Когда он подошел к Босфору, противники Фоки из партии «зеленых» опустили цепь, преграждающую вход в бухту Золотой Рог, и Ираклий смог войти в сердце Константинополя. Горожане восторженно встретили его. Фока пытался бежать, укрылся в одной из церквей, но был схвачен и казнен вместе с сыном и несколькими верными ему приближенными. 5 октября 610 г. Ираклий был провозглашен императором, и Византия снова оказалась объединена одним центром.

Положение от этого не стало легче. Византийская армия продолжала терпеть поражение от иранцев, прорывавшихся иногда до Босфора, а на западе славяне и авары захватили весь Балканский полуостров. Ираклий взял командование на себя, но это не помогло: в сражении под Антиохией он потерпел поражение и отступил к Константинополю, а персы, продолжая наступление в Малой Азии, вторглись в Сирию и Палестину. Им охотно помогали евреи, мстившие византийцам за кровавую расправу с восстанием 609 г. Персы осадили Иерусалим, который упорно сопротивлялся три недели и был взят благодаря измене одного из евреев, показавшего слабое место в обороне. Ворвавшись в город, персы устроили беспощадную резню, убивая не только защитников, но и женщин и детей. Было убито около 14000 человек, и множество уведено в плен. Среди трофеев, увезенных в Сасанидскую столицу, были и христианские святыни.

В 619 г. персы заняли Египет. Ираклий оказался зажатым в Константинополе между персами и аварами. Положение казалось безвыходным, и Ираклий решил бежать в родной Карфаген, благо византийский флот был хозяином в Средиземном море. Он погрузил на суда имперские сокровища для доставки в Карфаген, но буря потопила эти суда, а константинопольская верхушка во главе с патриархом, не желавшая перевода столицы из Константинополя, удержала его от бегства.

Ираклий попал, казалось бы, в безвыходное положение: не хватало денег на жалование войску, из-за затруднений с доставкой зерна пришлось прекратить раздачу бесплатного хлеба беднякам, однако именно в этот момент он проявил себя энергичным правителем. Заключив перемирие с аварами, Ираклий сосредоточился на войне с персами и начал реформировать армию. Он увеличил численность кавалерии и лучников, сделав ее более мобильной, и перешел в наступление. Одновременно он провел реформу административного устройства Малой Азии, разделив ее на фемы со стратегом во главе. Фемы становились чем-то вроде самоснабжающегося военного округа.

В 624 г. Ираклий во главе новой армии совершил поход на области Армении, подчиненные Сасанидам, в район озера Ван и предпринял рейд на город Гандзак в Азарбайджане[2], где находился главный храм зороастрийцев, и уничтожил его в отместку за Иерусалим.

В 626 г., когда Ираклий в союзе с хазарами осаждал Тбилиси, персидский полководец Шазрвараз внезапно быстрым маршем вышел к Босфору. Одновременно с запада к Константинополю подошли авары. Падение столицы казалось неизбежным. 7 июля авары начали ее штурм с суши и моря, но гарнизон и флот при участии горожан отбили штурм. Раздосадованный аварский хакан тут же снял осаду и ушел. Персидский полководец не пошел на риск переправы через Босфор, имея в тылу армию Ираклия, и отступил.

В конце 627 г. Ираклий снова совершил бросок из Армении на юг, в сторону Ниневии. Стоявшая там двадцатитысячная иранская армия была разгромлена, и 12 декабря Ираклий двинулся на Дасткарту на Дияле. Хосров бежал в Ктесифон, оставив Ираклию сокровища своих дворцов. Ираклий двинулся вслед за ним, но был остановлен недалеко от столицы и удалился в Азарбайджан. Внешняя угроза для Хосрова миновала, но придворная знать, возмущенная позорным бегством шаханшаха, составила заговор, свергла Хосрова и посадила на трон его старшего сына Кавада (Шируйе). 29 февраля Хосров был казнен; Кавад заключил мирный договор, обязавшись вывести войска из Египта и Сирии, вернуть всех пленных и возвратить захваченную добычу.

Летом 629 г. Ираклий направился в Сирию и Палестину, чтобы навести там порядок после хозяйничания персов. Венцом торжеств по случаю освобождения Сирии и Палестины было возвращение в Иерусалимский храм Гроба Господня христианских святынь, увезенных персами, и воздвижение креста на куполе храма. Это событие 14 сентября было увековечено в церковном празднике Воздвижения. Была поставлена завершающая точка в двадцатипятилетней войне. С большими жертвами, с большой кровью был восстановлен статус-кво. Вновь подтвердилось равенство сил двух великих держав.

После великих бедствий трудно было предположить, что поражение пятитысячного отряда византийских войск под Газзой 4 февраля 634 г. от арабов, пришедших из глубины Аравийского полуострова, было прелюдией гораздо больших перемен в судьбах Ближнего Востока.

Аравия на рубеже VI–VII вв.

Аравия – самый большой в мире полуостров, площадью 3 млн кв. км, находясь в тесном территориальном контакте с Византией и Ираном, тем не менее долгое время оставалась в стороне от борьбы двух великих держав, если не считать мелкие государственные образования, появлявшиеся и распадавшиеся на севере полуострова: Набатейское, Пальмирское, Хатрское, а позднее – Гассанидское и Лахмидское. Возникновению государства, которое охватывало бы всю территорию полуострова, препятствовали природные условия.

Аравийский полуостров – гигантский осколок Африканского материка. Западный край этой плиты смят в горные складки, возвышающиеся местами более чем на 3000 м, которые круто обрываются к Красному морю и полого снижаются к востоку. Узкая приморская полоса носит название Тихама, а горные цепи вдоль Красного моря – Хиджаз; южнее 20° с. ш. Хиджаз переходит в горную область Эль-Асир. За ней в гористом южном углу полуострова находится Йемен, а вдоль южного, океанского, побережья тянется Хадрамаут. Обширное центральное плоскогорье Аравии, Неджд, с востока окаймлено невысокой горной цепью Тувайк и дугой широкого (до 120 км) разлома с рядами продольных параллельных уступов, вздыбленных в сторону Неджда и наклоненных в сторону залива. Пространство между ними заполнено песками пустынь Нефуд и Дахна. Узкая полоска Дахны на юге переходит в огромную безжизненную пустыню Руб-эль-Хали («пустая четверть»), не знающую дождей (около 10 мм в год). Молодые горы Аравии тектонически активны, здесь нередки землетрясения и вулканические извержения. Последнее мощное извержение, зафиксированное историками, произошло в 1256 г. около Медины.

Вся поверхность Аравии, за исключением низменной равнинной части на востоке полуострова, изрезана глубокими каньонами древних рек, вади, которые наполняются водой только на несколько часов после дождей, когда по ним несутся мощные потоки (сайл – сель). Крупнейшее из них, ар-Рима (ар-Рума), пересекающее центр Неджда с запада на восток, тянется на полтысячи километров, достигая местами ширины 5–6 км. Дно больших вади ровное, заполненное мелким галечником и песком или глиной. Его можно использовать для орошаемого земледелия, задерживая дождевую воду на обвалованных участках или у устья боковых ущелий. В руслах вади сравнительно высок уровень почвенных вод, и даже в засушливое время можно докопаться до воды. Близость увлажненного слоя определяет и более богатую растительность. Поэтому к большим вади привязываются пути перекочевок и караванные пути.

Климатические условия Аравии VI–VII вв., видимо, мало отличались от современных, с той только разницей, что почти голые ныне горы сохраняли в ту пору древесную растительность, богаче была саванная растительность равнин и, соответственно, богаче животный мир. Страусы, дикие ослы, различные антилопы, львы и гиены – обычные персонажи арабской поэзии того времени. Возможно, что в наиболее безлюдных районах сохранялись еще дикие верблюды. Охота тогда имела гораздо большее значение. Подавляющая часть Аравии получает ничтожное количество осадков – менее 100 мм в год, а примерно 1/6 ее территории, практически не знающая дождей (менее 25 мм), вообще необитаема. Только в Йемене, в зоне муссонных дождей, существовали тропические леса, из которых вытекали небольшие речки. Однако и здесь прибрежная равнина суха и бесплодна, и речки пересыхают в ней в сухое время года.

В Йемене возможно земледелие без искусственного орошения. Многовековым трудом йеменских земледельцев склоны гор были превращены в систему террас, обеспечивающих равномерное распределение дождевой воды, а в предгорных равнинах были созданы сложные ирригационные системы с монументальными каменными плотинами, задерживавшими паводковую воду вади. По уровню интенсивности земледелия Йемен можно поставить в один ряд с такими древними ирригационными цивилизациями, как Месопотамия и Египет.

В этой части полуострова, составляющей всего около 8 % его территории, концентрировалась по крайней мере половина его населения, то есть около 3,5 млн оседлых жителей, горожан и земледельцев. Здесь насчитывалось не менее десятка крупных городов с населением 15–25 тыс. человек, с монументальными общественными и жилыми зданиями и мощными оборонительными стенами. Общее же число городов Йемена пока не поддается учету, тем более что крупные селения по типу застройки мало отличались от городов. Ремесленная продукция Йемена – ткани, изделия из кожи и металлов – обеспечивала потребности почти всей остальной Аравии.

За пределами Йемена и горных районов Хадрамаута земледелие без искусственного орошения, как и ныне, возможно было лишь в отдельных пунктах, где выпадало достаточно осадков или высокий уровень почвенных вод позволял культивировать финиковые пальмы без полива. В большинстве же случаев в мелких оазисах, разбросанных по всей территории Аравии, посевы под дождь сочетаются с дополнительным поливом из колодцев или запруд, скапливающих дождевую воду. Площадь этих оазисов совершенно ничтожна по сравнению с необозримыми пространствами песчаных и каменистых пустынь, безотрадных голых гор и скал и солончаков – менее одной тысячной всей площади, поэтому Аравия всегда воспринималась как царство кочевников-бедуинов и их верных помощников – верблюдов.

О верблюде стоит сказать особо: без него весь образ жизни обитателей Аравии и степень освоения ее кочевниками были бы другими. Он – незаменимое средство передвижения в условиях жары, безводья и скудного подножного корма. Аравийский одногорбый верблюд, дромадер, способен обходиться в жару без питья 4–5 суток и нести до четверти тонны груза, верховой верблюд беговой породы способен за сутки пробежать 120–130 км, а на коротких дистанциях развивает скорость до 20 километров в час. Ни в одном из этих отношений лошадь не в состоянии конкурировать с верблюдом, поэтому ее использовали лишь в военных целях и как престижное верховое животное. В походах воины ехали на верблюдах, а на коней пересаживались только перед боем. Кроме того, земледельцы использовали верблюдов как тягло на пахоте и для подъема воды из колодцев. Верблюд обеспечивал хозяев молоком, шерстью, кожей и мясом. Правда, рядовым бедуинам нечасто приходилось забивать их на мясо, так как, судя по современным аналогиям, количество их в одной семье в среднем не превышало десятка. Больше было поголовье овец и коз. Таким же незаменимым спутником жизни, как верблюд, для бедуина, для жителей оазисов была финиковая пальма, снабжавшая их плодами, и древесиной, и листьями, которые шли на различные поделки. Пальму считали стоящей между растительным и животным миром, а то обстоятельство, что они делятся на женские и мужские особи, приближало их к человеку; существовало даже убеждение, что разнополые пальмы могут испытывать влечение друг к другу и чахнут при разлуке. Достоинством пальмовых рощ, кроме высокой урожайности (не менее 50–60 ц с га), было то, что в ее негустой тени можно было выращивать зерновые и овощи. Повредить пальму считалось тяжким проступком, и уж никак не могло быть, как в известном стихотворении М. Ю. Лермонтова, чтобы караван, остановившийся на ночлег под тремя бесхозными пальмами, без раздумья срубил их для костра.

Определить численность кочевого населения чрезвычайно трудно. Исходя из разных подсчетов, можно предположить плотность кочевого населения в степных и полупустынных землях примерно 1,5 чел./кв. км, что даст примерно 3 млн кочевников.

И все же население Северной и Центральной Аравии не было сплошь кочевым. Крупным земледельческим районом была Йамама, представляющая собой семисоткилометровую цепь небольших оазисов, особенно плотную на севере. По подсчетам путешественников первых десятилетий нашего века, в южной части Йамамы имелось не менее 3500 га орошаемых земель, которые составляли лишь часть того, что имелось в древности. Это доказывается существованием на рубеже древности и средневековья в ныне пустынном районе южнее вади ад-Давасир большого города, столицы Киндитского царства в III в., что позволяет думать, что в раннем средневековье площадь орошения южной Йамамы была больше, чем в начале нашего века. Особенно много орошаемых земель было в лучше обеспеченной водой центральной части Йамамы. Не будет грубой ошибкой предполагать, что в раннесредневековой Иамаме было около 25 тыс. га орошаемых земель. К этому надо добавить 15–20 тыс. га в Омане, примерно столько же в крупных оазисах Хиджаза, Неджда и Бахрейна (таких, как Иасриб, Таиф, Тайма и др.) и до 10 тыс. га в двух-трех сотнях мелких оазисов в тех же областях. Всего в Аравии за пределами Йемена и Хадрамаута было по меньшей мере 75 тыс. га орошаемых земель, которые могли обеспечить существование 300 тыс. земледельцев.

Впрочем, механическое деление жителей Аравии на оседлых и кочевников не совсем точно: непроходимой границы между ними не существовало. Здесь имелось много типов смешанного хозяйства: кочевники, имеющие небольшие участки обработанной земли около источников воды, служащих водопоем для скота; племена, часть которых кочевала, а часть в основном занималась земледелием, не прерывая родственные связи и обмениваясь продуктами; в то же время жители оазисов сами имели скот, пасшийся в степи. Чистые кочевники составляли подавляющее большинство только в особо пустынных районах.

Итак, если брать Аравийский полуостров в целом, то большинство его населения (более 4 миллионов) было земледельческим и только 3 миллиона – по преимуществу кочевым. Это должно приниматься во внимание при оценке уровня развития социально-экономических отношений в Аравии накануне рождения ислама. Если же учитывать арабоязычное население Заиорданья, Сирии и Приевфратья, то удельный вес носителей оседлой культуры окажется еще выше. Главное, пожалуй, заключается даже не в том, какой процент населения Аравии был оседлым, а в том, что кочевой мир Аравии находился не на периферии цивилизованного мира, как другие большие регионы обитания кочевников, а в его окружении. По крайней мере 18 веков через пустынный (вернее, в то время саванный) центр Аравии осуществлялись торговые связи наиболее развитых стран древнего и средневекового мира, берега Персидского залива были покрыты торговыми колониями. Кочевники так или иначе были частью всего древневосточного мира.

Население Аравии вследствие ее географической изолированности было чрезвычайно стабильно, ни о каких вторжениях в нее больших инородных масс в историческое время неизвестно – движение шло только из Аравии, – а мелкие этнические группы, попадавшие сюда случайно извне, ассимилировались и бесследно растворялись в основной массе. Однако само население Аравии издревле делилось на две большие этнические группы: обитателей Южной Аравии, носивших в раннем средневековье собирательное название «химйариты», и в основном кочевое население остального полуострова, которое соседи (по крайней мере с VII в. до н. э.) называли «арабами».

Химйариты, создатели древней цивилизации Йемена, говорили на языке, относящемся к южносемитской группе, а обитатели степной Аравии – на другом языке, относящемся к северосемитской группе. Несмотря на наличие большого фонда общесемитских корней и взаимопроникновение лексики в ходе многовековых связей, взаимопонимание носителей этих двух языков, видимо, было затруднительным. Различия между ними еще больше подчеркивались несходством образа жизни. Поэтому они до VII в. считали себя разными народами.

Насколько можно судить по имеющимся источникам, существовало деление на южноарабские (йеменские, или кахтанитские) племена и североарабские (низаритские). Йемениты в первые века нашей эры расселились по всему полуострову, продвинувшись до Сирии (йеменитами были, например, Гассаниды). Однако это деление было нечетким. Места их обитания были перемешаны, а различия в языке постепенно стирались.

Арабы долгое время не имели собственной письменности. На юге они пользовались южноарабским письмом, а на севере – различными вариантами арамейского. Лишь около V в. на базе арамейского письма вырабатывается собственный арабский алфавит, учитывающий особенности фонетики арабского языка. Установить, где именно он зародился, у Лахмидов или у Гассанидов, пока не удается. Возможно, что в обоих центрах приблизительно одновременно сложились два различных стиля (или почерка) арабского письма. Для нас сейчас важно то, что к моменту, когда арабы вышли на широкую историческую арену, они имели собственную письменность, наличие которой в момент сложения новой религии и государства сыграло огромную роль в формировании средневековой арабской культуры как особого этапа развития культуры Средиземноморья и Среднего Востока.

Впрочем, письменность в домусульманскую эпоху была достоянием очень узкого круга людей: правителей, жрецов, крупных купцов. Главной формой накопления и передачи информации было запоминание и устное воспроизведение. Особую роль в этом играла поэзия. Стихи – короткие экспромты и большие, хорошо обработанные поэмы – были не просто формой выражения чувств автора, но большой общественной силой, прославляя и фиксируя подвиги соплеменников, насылая проклятия на врагов и оплакивая умерших. Нередки были случаи, когда поэты играли роль современных дипломатов, разрешая межплеменные конфликты в поэтическом соревновании; та сторона, чей поэт, по всеобщему признанию, наиболее убедительно показал права соплеменников, признавалась победительницей. Поэт, ша‘ир (в этом слове еще сохранялись отголоски первоначального смысла «ведун», «вещий»), казался современникам причастным к иным, высшим, силам, которые внушают ему необычную, поэтическую речь.

В кочевом мире сложилась своеобразная форма племенных эпосов: рассказ о героических событиях прошлого в виде стихотворных отрывков, перемежаемых прозаическими пояснениями, связывающими их в единое повествование. Обычно это был рассказ о каком-то одном дне сражения или иного происшествия. Записанные в конце VIII в. арабскими филологами, они получили название аййам ал-араб («дни арабов»). Аййам, как и чисто поэтические сборники – «диваны», служат для нас основным источником сведений о жизни и представлениях домусульманских кочевников Аравии, но поэзия своеобразно преломляет окружающий мир и порой может обмануть исследователя, если он начнет буквально понимать ее образный язык.

Социально-экономические отношения в Аравии V–VII вв.

Долгое время в нашей науке появление ислама слишком прямолинейно связывалось с процессом разложения у арабов родоплеменного и сложением классового общества, хотя многим было ясно, что оценивать уровень социального развития кочевников в отрыве от соседних земледельческих цивилизаций неверно. Классовое общество в Южной Аравии к VII в. имело по крайней мере двухтысячелетнюю историю и прошло примерно те же фазы развития, что и общества других древних цивилизаций Востока. К сожалению, наши сведения о нем основываются лишь на различных посвятительных, мемориальных и строительных надписях, которые дают достоверную, но очень специфическую информацию.

Насколько мы можем сейчас судить, наиболее характерным процессом, протекавшим в Южной Аравии в интересующее нас время, было падение значения самоуправляющихся общин – ша‘бов, объединявших население городов и их сельских округ, на которых держались древнейеменские государства. Типологически они однозначны античным полисам или древневосточным городам-государствам. В VI в. объем компетенции ша‘бов и их глав сократился. На первое место выходят представители высшей царской администрации: кайли, наместники, мактавы. Постепенно кайли вытесняют глав ша‘бов, кабиров («великих»), а одновременно исчезает царская власть, охватывающая весь Йемен. Ша‘бы сохраняют роль как форма ограниченного самоуправления мелких административно-политических единиц, но, видимо, ша‘бы больших городов уже не распространяют свою власть на сельскую округу.

Падение роли городских общин, превращение городов-государств в города, подчиненные стоящим над ними правителям, находящимся вне этой общины, сказалось не только в экономике (запустение ряда ирригационных систем, прекращение монументального строительства), но и во внешнеполитическом положении Южной Аравии, которая не имела возможности противостоять усиливающемуся нажиму кочевников и установлению их политического господства. Здесь основным принципом социальной организации были кровнородственные отношения при коллективной (родовой или племенной) собственности на пастбища.

Кровнородственные коллективы образовывали сложную генеалогическую систему, связи внутри которой отчасти заменяли политическую организацию, а отчасти были политической организацией, закамуфлированной псевдородственной связью. Наименьшая ячейка, сыновья одного отца, именовалась (вполне естественно и для нашего слуха) «сыновья такого-то» (например, «сыновья Хашима» – бану Хашим), точно так же и более крупная ячейка (с внуками и правнуками) именовалась по деду, прадеду и так далее, до больших объединений в десятки и сотни тысяч человек. На первых ступенях, примерно до 10–12-го поколения, все эти бану соответствуют реальной генеалогии, а затем начинается выпадение промежуточных звеньев, появляются легендарные предки, призванные придать реально существующим неродственным объединениям и союзам силу общности порождения. Для обозначения групп и объединений различного уровня в арабском языке не было специальных терминов. Слово «племя» (кабила) употреблялось лишь для противопоставления кровнородственных групп кочевников территориальным общинам-ша‘бам; понятия вроде ашира, бану, батн выражали не различные ступени объединений, а различные линии родственных связей и взаимных обязательств на уровне рода и, может быть, разные хронологические слои. Так, батн («чрево») первоначально явно означал группу родственников по материнской линии, а в VI–VII вв. – по отцовской.

Состав объединений, которые мы обычно называем племенем, не был стабилен: в них принимались со стороны индивидуально или целыми родами на правах адаптированных членов чужаки, которые носили название халиф (слово совершенно иного корня, чем халиф – «заместитель» Мухаммада, так как в этих одинаковых в русской передаче словах различные по звучанию звуки. Бывшие рабы, отпущенные на свободу, включались в состав рода на правах «покровительствуемых» (мавла, мн. ч. мавали). К этому следует добавить различные союзы, равноправные и неравноправные, вызывавшие переход от генеалогических связей к политическим.

Во главе племен стояли вожди, сейиды, приобретавшие свое главенствующее положение благодаря личному авторитету или богатству, а чаще и тому и другому. Ни о каких формах избрания сейидов, так же как о народных собраниях, сведений не имеется. То же можно сказать и о племенных судьях.

Неразвитость внутренней организации племен в сочетании с остатками материнской линии счета, полиандрии, свободы расторжения брака со стороны женщины производят впечатление большой примитивности бедуинского общества V–VII вв. Появление же государственных образований кочевников (Киндитов, Гассанидов, Лахмидов), выделение племенной верхушки, присваивающей лучшие пастбища в форме хима («заповедных земель»), усиление неравноправных отношений между чужими и родственными племенами можно было бы считать началом разложения этого примитивного общества, однако есть немало доказательств того, что общество Центральной и Северной Аравии, являясь частью структуры большого переднеазиатско-аравийского региона древних цивилизаций, сохраняло в то же время в силу специфики кочевого хозяйства примитивные формы организации, основанные на родственных связях. Так и образуется странное смешение архаичных форм брака и племенной организации с наличием собственной письменности, с развитой торговлей и товарно-денежными отношениями, с существованием богатой поэзии, явно не соответствующей мышлению примитивного общества, хотя и оперирующей предметами и обстановкой примитивного быта. Поэтому в любой исторический период мы можем обнаружить признаки разложения родоплеменного строя, но затем встречаться с ним снова и снова.

Это – проблема, к которой историкам придется возвращаться неоднократно, мы лишь хотим здесь показать, что условия, в которых рождались новая религия и новое мировое государство, были не так уж просты и однозначны, как это может показаться.

Верования

В религиозном отношении Аравия представляла собой такую же пеструю картину. В Южной Аравии намечалась постепенная унификация пантеона, превращение городских божеств в общейеменские, выдвигается в качестве главного бог Луны Алмаках, превращающийся постепенно в единого владыку неба и земли, часто обозначаемого одним эпитетом рахманан («милостивый»). Параллельно с этим процессом трансформации политеизма в монотеизм в Йемене получают распространение сложившиеся монотеистические религии Ближнего Востока: иудаизм и христианство. Будучи теологически более разработанными, они ставили преграду дальнейшему самостоятельному развитию южноарабского монотеизма. Христианство и иудаизм проникли в Южную Аравию практически одновременно. В начале VI в. принятие иудаизма правителем Йемена Зу-Нувасом выдвинуло на первый план именно эту религию, но затем вмешательство христианской Эфиопии привело к победе христианства, которое, впрочем, тоже не стало господствующей религией йеменцев.

Христианство проникло в арабскую среду и в Северной Аравии: в византийских пределах арабы исповедовали христианство монофизитского толка, в сасанидских – несторианского, который принесли к ним гонимые из Византии несториане. Несомненно, отдельные проповедники должны были проникать и в Центральную Аравию, но, насколько нам известно, они не смогли завербовать последователей своих религий. Все это, вместе взятое, должно было способствовать знакомству арабов-язычников с отдельными положениями христианской догматики и мифологии.

Гораздо дальше проникал в Аравию иудаизм. Иудейские колонии имелись во многих оазисах Хиджаза и Неджда, но мы не знаем, были ли это евреи, переселявшиеся в Аравию, или арабы, давно принявшие иудаизм.

Основная часть Аравии была царством язычества. Здесь продолжали жить остатки древних общесемитских верований, зафиксированных в Ветхом завете и в религиях других ранних семитских культур; имена многих божеств арабского пантеона известны с древности. Во главе его стоял Эл (Ил, ал-Илах, ал-Лах), большим почтением пользовались женские божества ал-Лат (форма женского рода от ал-Лах), ал-Узза («великая») и Манат, воплощавшая в себе идею неотвратимости судьбы. Их культ зафиксирован от крайнего севера до юга Аравии. Наряду с этим было распространено почитание камней, скал и деревьев. Иногда они имели самостоятельное значение, но часто считались воплощением указанных божеств. Кроме того, у каждой семьи был свой идол-покровитель; связывались ли они с культом предков, мы не знаем. Четких представлений о судьбе человека после смерти, о бессмертии души у арабов-язычников не имелось.

Как правило, вокруг храмов и святилищ выделялась «священная территория» (хаджр или харам), где всё – люди, животные и растения – считалось неприкосновенным, здесь же находились храмовая сокровищница и алтарь для жертвоприношений. Человеческие жертвы к VII в уже не приносились, хотя раньше имели место.

Большую роль в религиозных представлениях арабов играли джинны, которые представлялись посредниками между людьми и миром богов, с которым человек не может иметь непосредственного контакта. Эти духи, добрые и злые, по воле божеств внушают людям мысли и поступки, открывают им сокровенное и наущают к злому. Обычных людей они посещают время от времени, но есть люди, через которых они вещают остальным, – это аррафы («провидцы») и кахины («прорицатели»), они предсказывают будущее, ищут пропавшее, угадывают скрытое. В каждом племени был свой арраф или кахин, некоторые пользовались славой за пределами своего племени, и к ним издалека приезжали за советами. Поэты также считались вдохновленными из этого мира, промежуточного между людьми и богами.

Отсутствие четких догматических представлений открывало широкие возможности для проникновения в это аморфное мировоззрение идей более развитых религий, способствуя религиозно-философским раздумьям.

Важнейшим общеисторическим вопросом является исследование закономерностей появления новых религиозных систем. Несомненно, что каждому уровню развития общества соответствует свой уровень идеологического развития, своя система мировоззрения, одной из форм которой является религия. Пример Средиземноморья как будто бы свидетельствует о том, что определенному уровню развития общества соответствует появление монотеизма, на этом основании рождение христианства связывают с кризисом античного общества, а появление ислама – с разложением общинно-родовых отношений и сложением классового общества. Однако во всемирном масштабе такая зависимость прослеживается хуже: Индия и страны Дальнего Востока не знали монотеизма, а иудейский монотеизм зародился задолго до кризиса античного общества. Поэтому мы вправе задать вопрос, в какой степени рождение ислама связано с коренными изменениями в структуре аравийского общества и в какой объясняется влиянием более развитых идеологий, почему, наконец, аравийскому обществу понадобилась новая религия, а не принятие уже имевшихся. В какой-то степени мы попытаемся ответить на него, рассматривая конкретную историю рождения ислама.

Топография и население Мекки на рубеже VI–VII вв.

Неоднородность природных условий и порожденные ею различия социально-экономических и политических форм существования населения Аравии определило такое же разнообразие религиозных верований. В Йемене со стабильным земледельческим населением и непрерывной культурной традицией в V–VI вв. намечалось формирование монотеизма путем создания иерархии богов-покровителей различных городов-государств и выделение главного божества с тенденцией превращения его в единственного вседержителя. Таким становился бог луны Алмаках или Рахманин (ар-Рахман). Это не исключало, конечно, существования местных культов. Этот процесс монотеизации йеменсого пантеона был прерван в V в. вторжением более теологически разработанного христианства, а затем сменившего его по политическим причинам иудаизма. Отдельные группы иудеев (или иудаизированных арабов) существовали и в оазисах степной Аравии, самая большая из которых находилась в оазисе Йасриб (Медина). В конце концов после завоевания Йемена на рубеже VI–VII вв. в нем перемешались христианство, иудаизм и местные религиознее представления с верой в Рахмана как верховного божества.

На севере Аравии, в зоне политического и культурного влияния Византии и Ирана, среди значительной части арабов, кочевников и полукочевников утвердилось христианство различных направлений. На большей же части Аравии господствовали различные формы язычества, от примтивного фетишизма и анимизма с поклонением неодухотворенным объектам – приметным скалам, камням и деревьям, до почитания небожителей семитского пантеона. Насколько можно судить по обрывочным упоминаниям домусульманских культов и обрядов, у этих богов не было монументальных храмов. У каждого племени или группы племен были свои святилища. Вокруг наиболее почитаемых существовали заповедные территории, где нельзя было охотиться и где мог укрыться преследуемый. Такие заповедные места назывались хима или хаджр. При этом у каждой семьи были свои идолы или фетиши, к которым обращались за помощью в трудные моменты, но и особого почтения к ним не питали, могли их побить или наказать как-то иначе, если они не помогали.

Миру богов и добрых духов покровителей, как мы говорили, противостояли джинны – сверхъестественные существа в человеческом облике, которые могли и помешать, и помочь людям, и еще более опасные шайтаны (от греческого «сатан»). Проникновение такого персонажа в пестрый мир аравийского язычества неудивительно. Аравия не была изолирована от внешнего мира, через нее шли не только торговые караваны, но и проповедники различных ветвей христианства и иудаизма, внося в умы аравитян новые для них понятия. И сами аравитяне выезжали в Палестину, Сирию, Йемен и даже в Эфиопию, общаясь с иноверцами, что могло порождать у них синкретические религиозные идеи. Все это сочеталось с характерной для язычества терпимостью к чужим культам, возможностью наряду со своими племенными покровителями обращаться и к чужим богам.

В этих условиях неудивительна возможность появления культовых центров, привлекавших широкий круг иноплеменников, почитавших одновременно и своих богов или духов-покровителей. В VI в. в Западной Аравии таким универсальным культовым центром стало святилище в Мекке, паломничество к которому совершали жители обширной полосы Хиджаза от Йасриба (Медина) до границы Йемена.

Вади Мекка, одно из бесчисленных ущелий, перерезающих горную цепь Хиджаза, по которым во время дождей проносятся бурные потоки, уносящие зараз чуть ли не годовую норму осадков, отпущенных природой этим местам, производит безрадостное впечатление: полукилометровой ширины долина с крутыми, скалистыми берегами. Даже в те отдаленные времена, когда саванная растительность была богаче, это место было трудно признать привлекательным для постоянного поселения, тем более что вокруг него по вади Марр аз-Захран и на востоке выше в горы имелось немало мест, лучше обеспеченных водой и богаче растительностью. Но здесь, на полпути от Палестины до Адена, издавна находилась религиозная святыня арабских племен – возможно, с того времени, когда большой черный метеорит упал на глазах пораженных очевидцев и стал объектом поклонения. Предания, зафиксированные мусульманской традицией, свидетельствуют о том, что, когда в середине V в. часть племени курайш под предводительством Кусаййа вытеснило отсюда племя хуза‘а, здесь уже существовал примитивный храм Ка‘ба.

Вокруг Мекки с ее храмом и расположенных поблизости других мест поклонения, о которых мы скажем ниже, на 15–18 км к западу и востоку и на 8–10 км к югу и северу простиралась «священная территория» – ха́рам (не путать с харам – «запретное»), где все живое находилось под покровительством божеств, нельзя было проливать кровь и запрещалась даже охота (это не касалось жертвоприношений и забоя скота для обитателей харама). Курайшитское предание приписывало установление границ харама Мекки также Кусаййу Существование там постоянного поселения не упоминается, а если оно и было, то состояло из беспорядочно разбросанных примитивных круглых хижин с коническими крышами. Постепенно сменявшие их прямоугольные постройки с плоскими крышами поначалу встречались с осуждением. С Кусаййем, вероятно, пришло несколько сотен соплемеников, но лет через сто, при его правнуке Хашиме, с которого начинаются более достоверные сведения о курайшитской Мекке, в ней насчитывалось несколько тысяч жителей.

Характерная для кочевников высокая социальная значимость генеалогии, усугубленная особым вниманием к Мухаммаду и его племени, сохранила нам имена и многие детали взаимоотношений нескольких сотен мекканцев, живших на протяжении по крайней мере полутора веков до 20-х годов VII в., и это позволяет достаточно живо представить жизнь этого своеобразного центра и составить генеалогическое древо, помогающее разобраться во взаимоотношениях многочисленных родов курайшитов. Дом Кусаййи, находившийся к западу от Ка‘бы, превратился к этому времени в «дом собраний» (Дар-ан-надва) (рис. 1).

Дорога вдоль русла вади, проходившего к востоку от Ка‘бы, стала главной улицей поселения. Около Ка‘бы на ней возник рынок, превратившийся постеленно во второй по важности центр города. Все селение располагало двумя-тремя колодцами, и снабжение водой паломников становилось серьезной задачей для мекканцев. Оно было почетной обязанностью членов семьи Кусаййа, а после – его потомков. По мере роста города возникала необходимость пробивать новые колодцы. Наконец, около 530–540 гг. правнук Кусаййа, Абдалмутталиб, расчистил древний священный колодец около Ка‘бы, знаменитый Замзам, который, видимо, с древности был главным источником воды в этой безводной местности.

Рис. 1. Мекка в начале VII в.

Особое положение Мекки, обеспечивавшее безопасность ее жителям и посетителям, большое стечение людей разных племен в месяцы паломничества (седьмой месяц года – раджаб и последний месяц – зу-л-хиджжа), естественно, способствовали превращению ее в торговый центр. Представление о том, что развитию коммерческой деятельности курайшитов способствовало особо удобное положение Мекки на скрещении торговых путей, не соответствует действительности: такой центр мог с большим успехом сложиться во многих других местах того же участка караванного пути вдоль берега Красного моря.

Но и один только статус неприкосновенности территории не мог обеспечить развития Мекки как торгового центра: при наличии того же статуса до курайшитов вокруг Ка‘бы не сложился торговый центр. Видимо, в конце V–VI в. произошли такие изменения в направлении экономических связей, которые позволили курайшитам включиться в мировую торговлю и, используя преимущества святого места, обеспечить себе процветание.

С середины V в. начинается развитие Мекки как торгового центра, которое связывают с именами четырех внуков Кусаййа, будто бы разделивших между собой четыре направления торговых связей: с Сирией, Месопотамией, Йеменом и Эфиопией. Их успеху способствовало вовлечение бедуинских торговых путей в долю прибыли от торговли. Но никаких конкретных сведений об организации этой торговли не сообщается. Торговля послужила мощным толчком к повышению благосостояния мекканцев, росту их числа и развитию Мекки как города.

Теперь мы можем посмотреть, как функционировало в Мекке то сообщество, которое обычно называют племенем.

Прежде всего, следует отметить отсутствие фигуры вождя и сведений о народном собрании, которое выбирало верховного руководителя хотя бы в критической обстановке. Мы знаем о существовании совета курайшитов (ал-мала, ан-надва), но не знаем ни одного случая, когда бы этот совет решал важный для всех курайшитов вопрос, например, объявление войны или заключение мира. Возможно, никакого совета с определенным составом и не существовало, а случались организационно не оформленные совещания старейшин родов.

Статус Дар ан-надва был своеобразен; это здание имело общегородское значение (в нем хранилось знамя, заключались договоры, скреплялись различные соглашения, совершались браки и возрастные обряды посвящения), однако считалось собственностью рода абдаддар.

Важнейшие функции общеплеменного значения были рассредоточены между наиболее влиятельными родами, в основном среди потомков Кусаййа. Кроме чисто храмовых обязанностей род абдаддар имел привилегию нести в походе знамя курайшитов, асад осуществлял руководство в совете, тайм – судейство, махзум – организацию походного войска, ади – внешние сношения, сахм распоряжался храмовыми имуществами. Однако не исключено, что в начале VII в. эти функции выполнялись конкретными представителями соответствующих родов.

Конкретная власть принадлежала главам родов, обычно старейшим в роду или наиболее авторитетным из старшего поколения. Авторитет зависел и от состоятельности, и от реальной значимости, т. е. прежде всего от многочисленности мужского потомства. Соответственно, власть эта была чисто патриархальной, семейной.

Для понимания ситуации в Мекке важно, что племя как политический организм, стоящий над отдельными родами, отсутствовало. Соотношение сил между родами постоянно менялось, и для поддержания стабильности приходилось прибегать к союзам внутри самой Мекки и заключать их с соседними племенами.

Политические союзы курайшитов дополнялись узами свойства. Многие курайшиты брали жен из соседних племен и выдавали своих дочерей в другие племена. Впоследствии курайшиты, продолжая брать жен из других племен, стали реже выдавать своих дочерей за иноплеменников, считая их ниже себя.

Мекка как культовый центр

Что же представляла собой Мекка как культовый центр в конце VI в. и какую роль в нем играли курайшиты? Главной святыней, как уже говорилось, была Ка‘ба, квадратная постройка, ориентированная углами на странам света со входом в северо-восточной стене. Ка‘ба с тех пор несколько раз перестраивалась и меняла свой облик. Судя по средневековым сообщениям, она была сложена из рваного камня без раствора и достигала высоты 15 локтей (7,5 м).

Главным объектом поклонения был черный камень, вложенный в южный угол Ка‘бы на высоте полутора метров. В древности был еще один камень, в восточном углу, пропавший при перестройках.

Паломники, входя на священную территорию Мекки (харам) (рис. 2) надевали чистую полотняную одежду (ихрам), которая налагала на них определенные ограничения. Представители племен, особо почитавших Ка‘бу, могли пользоваться собственной одеждой, а те, кто впервые совершал хаджж, из других племен, должен был брать ее у курайшитов или совершать обход Ка‘бы без одежды.

Главной частью обряда хаджа был семикратный обход Ка‘бы по часовой стрелке с прикосновением к камню, символизировавшему соприкосновение с высшими силами, после чего следовала семикратная пробежка поперек долины между холмами ас-Сафа и ал-Марва, на которых стояли какие-то статуи. Память о том, кого они изображали, не сохранилась. Этот этап обряда завершался стрижкой голов и закланием жертвенного животного. После этого паломники надевали обычную одежду.

Рис. 2. Район Мекки в начале VII в.

В этой части обряда хаджа ясен только смысл поклонения священному камню. В чем смысл бега между ас-Сафа и ал-Марва, статуи каких божеств находились на этих холмах, какую роль играла статуя бога-воителя Хубала, находившаяся внутри Ка‘бы, – совершенно неясно. Если добавить к этому статуи каких-то Исафа и Наилы, стоявшие между Ка‘бой и священным колодцем Замзам, то внутренний смысл обряда хаджа станет совершенно неясным. На следующий день после этой части хаджа, получившего в мусульманское время название малого (умра), паломники некоторых племен по дороге в родные места приносили жертвы в своем племенном святилище и там стриглись в знак окончания обряда.

Полный обряд хаджа продолжался на следующий день на восток от Мекки. Паломники, запасшись водой, шли в долину Мины и оттуда к вади Урана, служившему границей харама Мекки, ночевали там, а на рассвете бегом возвращались к Мине, чтобы встретить восход солнца и побить камнями скалу, которая символизировала темные силы. Затем совершалось жертвоприношение, и на этом хаджж завершался. В то же время у горы Арафат, находившейся за пределами харама Мекки, представители других племен совершали моление, о форме и смысле которого нам неизвестно.

До сих пор мы не упоминали ни одной даты проведения паломничества. Новый год у домусульманских арабов явно начинался с зимнего солнцеворота. Об этом свидетельствуют названия третьего и четвертого месяца – раби ал-аввал и раби ас-сани (первая весна и вторая весна), что примерно соответствует марту и апрелю нашего календаря, то есть новый год начинался в день солнцеворота или на следующий день. В этом случае становится понятной идеологическая сущность хаджжа в зу-л-хиджжа, снимающая многие неясности. Изначально это был праздник возрождения Солнца. Первая половина хаджжа – обход Ка‘бы, поклонение разным богам означало моление о возвращении Солнца, обращение ко всем небесным силам. Вторая половина – ночевка у вади Урана, бег на рассвете к Мине, побиение камнями скалы, олицетворяющее темные силы – акт, помогающий возвращению Солнца и празднование радостного события. Возможно, эта часть празднования была связана и с почитанием бога неба и громовержца Кузаха, память о котором сохранилась в народной памяти в названии радуги «луком Кузаха». Если главное паломничество было связано с возвращением Солнца, то другое, меньшее по значимости, паломничество в седьмом месяце, раджабе, вероятно связывалось с летним солнцестоянием.

К сожалению, установление связи главных праздников домусульманских арабов с примечательными моментами положения Солнца не помогает установлению точной хронологии этого периода. Сложность счета времени у домусульманских арабов заключалась в его двойственности. Большой годичный круг с празднованием определенных точек положения Солнца расходился со счетом года по 12 месяцам, определявшимся по фазам Луны. Солнечный год равняется 365,25 суток, а 12 лунных месяцев равняются 354 суткам. Следование счету по месяцам сразу отрывало праздники от тех точек положения Солнца, которые они должны были отмечать. Для согласования лунного года с солнечным нужно было вводить дополнительные дни. Эту важную религиозную задачу выполняли особые знатоки (жрецы?) одного из племен, обитавшего в районе Мекки. Сведения раннемусульманских авторов о том, как проводилась эта корректировка, очень туманны. Вроде бы эти «хранители времени» каждые три года, когда накапливалась разница в 33 дня, объявляли о наступлении дополнительного месяца, который, как и обычный первый месяц года, назывался ал-мухаррам. Таким образом, месяцы в пределах года сдвигались, и их дни невозможно точно привязать к датам нашего календаря. С этой неточностью нам придется примириться при последующем изложении событий.

Положение курайшитов как хранителей святынь возвышало их в глазах остальных племен, почитавших эти святыни. Они оказывались для паломников чем-то вроде хозяев, принимающих гостей с особыми правами и обязанностями. Так, они предоставляли паломникам свою одежду в качестве ихрама, а также должны были обеспечивать едой, питьем и кровом. Эти обязанности постепенно превращались в источник дохода: бесплатное предоставление одежды становилось платным, и еду предоставляли бесплатно только особо благочестивые и богатые люди. Впрочем, в те времена право на расходы ценилось порой выше, чем возможность получения дохода, так как все почетные обязанности хранителей мекканских святынь, так или иначе, требовали расходов. Для покрытия расходов, связанных с оказанием помощи паломникам, в Мекке существовало специальное самообложение – рифада. Кроме того, каждый состоятельный курайшит считал своим долгом превзойти представителей других родов своей щедростью и завоевать дополнительный авторитет.

Все функции, связанные с религиозно-политическим руководством Меккой, примерно до середины VI в. оставались в роду одного из сыновей Кусаййа, Абдаддара. Бану абдаддар были хранителями ключа от Ка‘бы, пользовались привилегией поить и кормить паломников, председательствовать в Дар ан-надва и нести знамя курайшитов. Привилегии отдельных родов вызывали недовольство других. После каких-то столкновений, видимо без жертв, стороны пришли к компромиссу: абдманаф получили право поить паломников, асад – кормить их, а за абдаддар сохранились руководство советом, право нести знамя и хранить ключ от Ка‘бы. Впоследствии, видимо, происходили новые перераспределения почетных функций.

Несмотря на их почти жреческую причастность к мекканским святыням, курайшиты поклонялись также другим святыням и другим божествам, особенно трем богиням – ал-Лат, ал-Уззе и Манат. Это хорошо демонстрируют теофорные имена, то есть такие, которые включали имя какого-то божества в сочетании со словом абд (раб) – Абдаддар, Абдаллат, Абдманат, Абдманаф, Абдал‘узза, Абдшамс. Характерное для язычества признание всех богов, отличавшее религиозную жизнь Средиземноморья до христианства, было свойственно и арабам.

Глава 2. Рождение ислама

Детство и юность Мухаммада

Около 570 г. в жизни курайшитов произошло событие, отделившее полулегендарный период истории от времени, когда появляется возможность выстроить события в сколько-нибудь последовательный ряд. Этим событием стало появление под Меккой эфиопского отряда из Йемена, который сопровождал боевой слон. Мекканцы в ужасе бежали в горы, а присоединившиеся к эфиопскому войску арабы, почитавшие Мекку, отказались вступить на священную территорию с оружием, и святыни не были затронуты. Правнук Кусаййи, Абдалмутталиб, вступил в переговоры с эфиопским командующим и добился каких-то успехов. Но судьбу Мекки решили не эти переговоры, а начавшаяся эпидемия, от которой пал слон и стали гибнуть люди. Эфиопское войско поспешно отступило, бросив значительную часть обоза, которая была быстро разграблена наиболее смелыми и предприимчивыми курайшитами, среди которых вроде бы изрядно обогатился Абдалмутталиб.

Год, когда все это произошло, остался в памяти курайшитов как «год слона». Это очень важная дата в мусульманской историографии, потому что к этому году относят рождение пророка ислама, Мухаммада. Так или иначе, с оговорками или без них, его относят к 570 г. н. э., а на самом деле не возраст Мухаммада отсчитывается от этой даты, а дата «года слона» рассчитана из того, что Мухаммад умер в 632 г. на 63 году жизни.

Единственный поход эфиопской армии из Йемена на север датируется химйаритской мемориальной надписью 547 г. н. э., но это – слишком ранняя дата, а сведений о более поздних походах не имеется. Нельзя исключить, что был какой-то поход после 547 г., но никак не в 570 г.

Бесславный исход эфиопского нападения на Мекку способствовал еще большему укреплению престижа Мекки как богоспасаемого города, а с ним – и престижа курайшитов, которые получили почетный эпитет ал-илахи – «божье племя». С этим связывается расширение круга почитателей Ка‘бы и появление у курайшитов дополнительных претензий на исключительность в отправлении отдельных обрядов.

Исход этого грозного для Мекки события способствовал также выдвижению и обогащению Абдалмутталиба. Признанием авторитета Абдалмутталиба можно считать включение его в состав делегации курайшитов, ездившей в Сан‘а к Сайфу ибн Зу-Йазану с поздравлением по случаю изгнания эфиопов и воцарения его в Йемене. Произошло это в промежутке между воцарением Сайфа в 576–577 гг. и смертью Абдалмутталиба, последовавшей в правление Хормузда (578–590 гг).

Абдалмутталибу, как деду Пророка, приписывается большое благочестие, в частности пост в рамадан на горе Хира, раздача милостыни бедным после окончания поста, многократные обходы Ка‘бы. Дополнительную весомость Абдалмутталибу придавало большое мужское потомство – десять сыновей, некоторые из которых к рассматриваемому времени тоже занимали заметное положение, а если добавить к этому связи с другими семьями через браки дочерей, то получался еще более значительный род.

И вот, в этом роду у одного из сыновей Абдалмутталиба, известного в мусульманской традиции под именем Абдаллах, родился сын, которому суждено было создать новую религию и оказать огромное влияние на историю человечества. Его последователи и почитатели через сорок лет стали называть его почтительно Мухаммадом, то есть «Хвалимым» или «Достохвальным».

Стоит заметить, что именование единого и единственного бога Аллахом, появилось лишь лет через 45, и ни в одном перечне домусульманских генеалогий имени Абдаллах нет. Вероятно, отец Мухаммада имел теофорное имя с упоминанием одного из языческих божеств – понятно, что такое имя для отца Пророка было невозможно, и его заменили впоследствии на Абдаллаха. То же можно сказать об имени Мухаммад, которое также не упоминается в домусульманских генеалогиях. Кроме имени Мухаммад у мусульманских историков и биографов Пророка мы находим почетные эпитеты Ахмад («Многохвальный») и Мустафа («Пречистый»).

Мы располагаем обширным материалом воспоминаний современников о своем вероучителе, которые тщательно собирались и передавались следующему поколению. Их начали записывать через несколько десятилетий после смерти вероучителя. Самое раннее жизнеописание, дошедшее до нас, было составлено в середине VII в. ибн Исхаком. Вообще к жизнеописанию Пророка обращались многие историки второй половины VII – начала IX вв., но большая часть их сочинений потерялась и дошла до нас в материалах поздних авторов. Оценивая в целом этот материал, можно поразиться его реализму и почти полному отсутствию рассказов о чудесах. Они появились позднее трудами благочестивцев. Достоверность воспоминаний современников о Пророке закреплялась указаниями на то, кто рассказал об этом и передал дальше.

Понятно, что о детстве и юности Мухаммада известно мало – кто обращал внимание на безвестного мальчишку. Жизнь будущего пророка с самого начала складывалась несчастливо. Во время его рождения молодой отец умер около Йасриба во время торговой поездки. Когда мальчик немного подрос, мать отдала его на воспитание бедуинам. Это якобы соответствовало обычаям курайшитов, укреплявшим таким образом связи с соседями. Однако, автору этих строк не известно ни одного такого случая. Когда Мухаммаду исполнилось шесть лет, его мать, Амина, поехала в Йасриб на могилу мужа, заболела там и умерла. Сироту взял к себе дед, Абдалмутталиб, заботливо относившийся к внуку, но через два года умер и он. Сироту взял к себе дядя, Абдманаф, больше известный под именем Абу Талиб.

О жизни Мухаммада в семье дяди нет достоверных сведений. Известно только, что, когда ему было около 13 лет, дядя взял его с собой в Сирию. Там будто бы христианский монах сказал приехавшим мекканцам, что среди них находится будущий пророк. Примечательно, что здесь, как и в некоторых других случаях, сокрытое открывает мусульманам христианский монах или отшельник. Христиан в первые века ислама мусульмане считали хранителями мудрости, заключенной в их книгах.

Лет с 15 Мухаммад начал самостоятельно зарабатывать на жизнь, пася скот мекканцев, хотя, наверное, продолжал жить под кровом дяди. Пасьба скота по найму в глазах богатых родственников, занимавшихся торговлей и причастных к отправлению культа, было унизительным. Когда Мухаммад попросил дядю выдать за него дочь, любимую Фахиту, а брак между двоюродными считался самым предпочтительным, тот ответил отказом и выдал ее за человека из другого рода. На упрек племянника, что ему предпочли чужого человека, Абу Талиб ответил: «Да, мы породнились с ними – благородный достоин благородного».

Только около 595 г. в жизни Мухаммада произошел поворот к лучшему. По совету Абу Талиба он нанялся в качестве приказчика сопроводить в сирийском караване товары богатой вдовы Хадиджи бинт Хувайлид. Плата была не слишком велика – четыре молодых верблюда, но главное было не в ней: Мухаммад понравился Хадидже, она дала ему это понять, он посватался, получил согласие и стал ее мужем.

Хадиджа принадлежала к близкому хашимитам роду асад, была уже дважды замужем и от последнего брака имела малолетнего сына. Это была умная, энергичная женщина, сохранившая право распоряжения своим капиталом и в новом браке. Поэтому, когда Мухаммад захотел одарить свою бывшую кормилицу Халиму, то «рассказал о ней Хадидже, и она дала ей 40 овец и верблюда для езды».

Брак Мухаммада в оценках европейских исследователей всегда выглядит несколько некрасивым, чем-то вроде прихоти богатой старой купчихи, польстившейся на молодого человека. Основанием для этого служит утвердившееся в мусульманской исторической традиции мнение, что Хадидже, когда она выходила замуж за Мухаммада, было 40 лет, между тем имеются сведения, что ей было всего 28 лет, и это многое меняет в оценке их счастливого брака. Сам Мухаммад всегда тепло вспоминал свою первую супругу, которая была для него не только женой, но и лучшим другом.

После женитьбы Мухаммад занялся торговлей кожами, но не смог завести собственное дело, а торговал на паях в лавке своего компаньона ас-Саиба ибн Абу Саиба ал-Махзуми. В дальние торговые поездки он, видимо, больше не пускался. Характерно, что Мухаммад не кооперировался с кем-либо из Хашимитов: видимо, родоплеменные узы, о которых так много говорят при характеристике мекканского общества этого периода, нередко отступали перед денежными расчетами.

Тем временем престиж Мекки заметно возрастал и в этом способствовали друг другу религия и торговля. В последней четверти VI в. в 100 км восточнее Мекки, около Карн ал-Маназил (ныне ас-Сайл-ал-Кабир), в урочище Указ, возникла ярмарка, ставшая важным торговым центром Северной Аравии. В Указе ярмарка начиналась в зу-л-ка‘да, в конце месяца она перемещалась в Маджанну, а затем, 1–7 зу-л-хиджжа, – в Зу-л-Маджаз, в 5–6 км от Арафата. Сразу же после закрытия ярмарки паломники шли к Арафату и начинали обряд хаджжа.

Ярмарка привлекала не только почитателей мекканских святынь, но и людей из других племен, не связанных ограничениями для паломников. Ярмарка была свободной, беспошлинной, поддержание порядка на ней лежало на тамимитском племени зайд манат, которое не относилось к числу почитателей мекканских святынь и могло на ярмарке носить оружие. Их глава одновременно исполнял функции судьи. Здесь кроме торговли и разбора межплеменных столкновений происходили состязания поэтов и певцов.

О большой значимости и притягательности ярмарки в Указе свидетельствует стремление последнего царя Лахмидов ан-Ну‘мана (580–602 гг.) посылать на нее свои товары. Существовавшие сложные отношения между племенами приводили иногда к столкновениям на ярмарке, хотя это и считалось недопустимым. В одном из таких столкновений курайшиты будто бы потеряли 80 человек.

К концу VI в. стали обостряться противоречия внутри разросшегося рода Абдманафа. После смерти Абдалмутталиба (около 578 г.), пользовавшегося большим авторитетом, главенство перешло к Харбу ибн Умаййе, внуку Абдшамса. Это породило соперничество между Хашимитами и Умаййадами. Да и среди сыновей Абдмутталиба не все обходилось мирно. Так, когда Абу Талиб, возглавлявший Хашимитов, оказался не в состоянии выполнять почетную обязанность кормить и поить паломников, то его богатый младший брат, ал-Аббас, дважды дав деньги на покрытие расходов, потребовал затем в погашение долга передать это право ему. Абу Талиб настолько разорился, что родственникам пришлось взять его младших детей к себе.

К этому времени у Мухаммада была уже большая семья. Его первенец, ал-Касим, по которому его самого стали звать Абу-л-Касим, умер, едва начав ходить, но затем одна за другой появились четыре дочери: Зайнаб, Рукаййа, Умм Кулсум и Фатима. Дом обслуживало несколько рабов и рабынь. Особое место среди них занимал Зайд ибн ал-Хариса, подаренный Мухаммаду супругой. Мухаммад через некоторое время торжественно освободил его перед Ка‘бой и объявил своим сыном.

Между тем в Мекке произошло знаменательное событие: курайшиты решились взяться за ремонт Ка‘бы, которая сначала выгорела изнутри, а затем пострадала от селя и стояла некоторое время в виде полуразрушенного остова. Мекканцы купили обломки византийского корабля, потерпевшего крушение возле Джидды, и наняли корабельного плотника для выполнения непривычных для них плотницких работ. Стены были разобраны до основания и затем возведены вновь из перемежающихся рядов камня и деревянных брусьев. Вход был поднят выше человеческого роста, чтобы внутрь не попадали дождевые потоки и не могли пробраться злоумышленники. Стены были подняты вдвое, до 18 локтей (9 м), наконец, Ка‘ба впервые получила крышу, которую поддерживали шесть деревянных столбов. Изнутри стены были оштукатурены и покрыты росписями. Для возведения стен курайшиты разделились на четыре группы, в какой-то мере отражающие существовавшие союзные отношения и соседство.

Ремонт Ка‘бы был не просто сложной для мекканцев технической задачей, а прежде всего идеологическим событием большой значимости. Требовалось большое мужество, чтобы вынуть первые камни из стены храма, не помогало даже сознание того, что совершается благое дело. Никто не решался приступить к разборке стены, пока не увидели, что ал-Валид ибн Мугира выломал часть стены и не был наказан. Разбирая старый храм и возводя новый, курайшиты еще больше проникались сознанием своей особой связи с божеством. Особенно это касалось снятия с места «черного камня».

Мусульманская традиция приписывает честь этой инициативы Мухаммаду. Он будто бы первый взялся за это, и ему помогли в переноске старейшины четырех строительных групп. Этот рассказ может быть благочестивой выдумкой, но, с другой стороны, в нем нет ничего невероятного. Возможно, сознание особой близости к божеству охватило Мухаммада именно в этот момент.

Примечательно, что инициатива перестройки принадлежала не охранителям храма, бану абдаддар, а махзумитам, что, возможно, отражает их возросшее значение.

Перестройку Ка‘бы курайшитская традиция относит к 10-му году после женитьбы Мухаммада, т. е. к 603–605 гг.

Начало религиозной проповеди Мухаммада

Участие в ремонте Ка‘бы было, несомненно, самым большим событием в общественной жизни Мухаммада. За ним потекли размеренные будни: Мухаммад торговал, выдавал замуж старших дочерей – Зайнаб, Рукаййю и Умм Кулсум. Дома остались только Зайд и маленькая дочь Фатима. Поэтому Мухаммад охотно взял на воспитание сына совершенно разорившегося Абу Талиба, Али, который мог заполнить в сердце пустоту, образовавшуюся после смерти ал-Касима.

Мухаммад не мог похвастаться большими жизненными успехами: коммерческого таланта у него не было, и капитал жены он не сумел приумножить, приходилось, наверное, иметь дело и с заимодавцами, дравшими за ссуду большой процент. Не отличался он ни красноречием, ни поэтическим даром, ценившимися в то время. А главное, он был одинок, без братьев и сестер, всегда несколько чужой всем окружающим. Любовь Хадиджи не могла возместить ему этот недостаток за пределами дома, в кругу сверстников. Конечно, тяжело переживал он и отсутствие сыновей, поднимавших авторитет мужчины в обществе. Усыновление Зайда было жестом отчаяния.

Ощущение неприкаянности и постоянной ущемленности накапливало в его душе смутное недовольство, состояние внутренней напряженности. Пищу для размышлений могли дать Мухаммеду беседы с двоюродным братом Хадиджи, Варакой ибн Науфалем, который «знал Писание», «жил по Писанию» или даже исповедовал христианство. Вряд ли его теологические познания были сколько-нибудь основательны; скорее всего, они состояли из некоторых христианских идей, почерпнутых у гонимых проповедников еретических учений, искавших убежище в Аравии, подальше от служителей официальных церквей. От Вараки Мухаммад мог получить представление о воздаянии в потустороннем мире за грехи, о Страшном суде, который вот-вот наступит (а это представление характерно как раз для гонимых учений) и к которому надо готовить себя, очищаясь от скверны. Главное же, Мухаммад мог ознакомиться с представлением о всемогущем боге, единственном вседержителе.

Варака был ближайшим, наиболее доступным, но не единственным источником сведений о христианской концепции монотеизма. По крайней мере, две встречи с христианскими проповедниками, упоминаемые средневековыми источниками, выглядят достоверными. Наконец, в Мекке и других центрах Аравии были представители неопределенного монотеизма, называвшиеся ханифами, внешним отличием которых был отказ от жертвоприношений идолам и употребления в пищу мяса жертвенных животных. Ничего более конкретного об их взглядах мы не знаем.

Мухаммад стал уединяться в пещере на горе Хира, около которой, по мекканскому обычаю, благочестивцы или люди, которым предстояло принять важное решение, проводили несколько дней в посте и размышлениях и кормили бедняков, прежде чем, очистившись таким образом, совершить обход Ка‘бы.

Постоянное нервное напряжение, уединение в пещере, пост привели к появлению у Мухаммада каких-то видений. Этот исходный момент в истории рождения ислама, по существу, никем не анализировался с объективных материалистических позиций. Для верующих мусульман откровение, данное Мухаммаду, есть непреложная истина, не требующая никакого анализа. Между тем самое любопытное, самое важное здесь – исследование механизма рождения нового религиозного учения; не история формирования догматики и религиозных институтов, а первый толчок, который заряжает проповедника той неотразимой силой убежденности, ведущей за ним огромные массы людей, не требующих никаких логических доказательств правоты нового учения.

Во всех мнениях, высказанных до сих пор, есть доля истины: не исключено, что Мухаммад обладал повышенной возбудимостью, возможно, что в каких-то случаях экстатические состояния вызывались специальным аутотренингом (хотя этого понятия тогда не существовало) и даже употреблением каких-то трав (однако это, по нашему мнению, маловероятно), не исключено, что Мухаммад оказался под впечатлением какого-то оптического обмана, но все это лишь условия, которые могли подтолкнуть процессы, которые происходили в сознании самого Мухаммада.

Слуховые, зрительные и даже осязательные галлюцинации случаются не только у больных людей. Вероятно, каждому из нас приходилось хоть раз в жизни услышать, как его кто-то окликает, когда никого рядом нет. Для этого не надо иметь больное воображение. Наши органы чувств непрерывно подают сигналы мозгу, и среди них сигналы ложные, особенно когда количество внешних раздражителей резко сокращается по сравнению с нормой. Опыты длительного пребывания в сурдокамере или в глубокой пещере в полной темноте и тишине при постоянной температуре доказывают возможность возникновения сильных ложных сигналов органов чувств, которые могут быть приняты за истинные, дело лишь в степени критичности сознания индивидуума.

Нервное напряжение, в котором, видимо, находился в этот период Мухаммад, голодание, отрешенность от внешнего мира в пещере создавали великолепные условия для видений любого рода. Степень их яркости зависела от состояния его нервной системы, а готовность к соответствующему их восприятию была налицо.

О характере видений, внушивших Мухаммаду мысль о пророческой миссии, мы можем судить по свидетельствам двух родов: это несколько стихов (айатов) Корана, появившихся под непосредственным впечатлением видений, и более поздние рассказы Мухаммада, интерпретировавшего виденное в духе более поздних представлений его самого и его слушателей, передававших потом эти рассказы.

В Коране первое видение описывается следующим образом: «…вот он воздвигся и был на самом краю неба, потом приблизился и спустился, и был он на расстоянии двух луков или ближе…» (Коран, LIII)[3].

Насколько можно реконструировать ход событий по воспоминаниям близких к Мухаммаду людей, все началось с того, что, бродя в раздумье в окрестностях города, он услышал, как его окликают: «Эй, Мухаммад!» Оглянувшись и никого не увидев, он испугался и побежал домой. Даже современному человеку бывает в таких случаях неприятно, а арабы того времени твердо знали, что окликает человека в пустынных местах шайтан, и неизвестно, какая беда может приключиться после этого. В другой раз, может быть после видения, он, дрожа от ужаса, просил закутать его в покрывало, чтобы укрыться, избавиться от кошмара.

Впрочем, даже сподвижники Мухаммада не ручались за то, что ему были явлены видения, свидетельствующие о пророческой миссии. Известный знаток хадисов ал-Хасан ал-Басри (642–728) спросил как-то одного из сподвижников Мухаммада: «Было ли дано посланнику Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, узреть видение пророчества?» Тот ответил: «Аллах лучше знает, но какой-то свет он видел».

Словом, первые симптомы будущего пророчества были не столь очевидны и ярки, как представила их позже мусульманская традиция, – какие-то голоса, неопределенные зрительные видения, какой-то свет, который потом стал интерпретироваться как фигура ангела или архангела, а то и самого Аллаха. Если бы Мухаммад действительно воспринял внутренним слухом слова: «Ты – пророк», то вряд ли испытывал бы какие-то сомнения. Убеждение, что необычные явления, происходящие с ним, суть знаки пророческой миссии, пришло к Мухаммаду не сразу, и, вероятно, немалую роль сыграло мнение Вараки, к которому Хадиджа обращалась за советом по поводу происходившего с ее мужем.

Скорее всего, после этого в голове Мухаммада стали складываться первые торжественные рифмованные фразы. Появление, словно из ниоткуда, организованной ритмической или рифмованной речи всем народам древности казалось чудом, результатом воздействия могущественной силы, завладевшей человеком и внушающей ему эту небывалую, недоступную другим речь. В Аравии, как мы знаем, посредником между миром людей и миром могущественных таинственных сил считался шайтан, а поэт – ша‘ир («ведун») – представлялся рупором этих сил, родным братом прорицателя-кахина.

Для Мухаммада, до того момента не обладавшего поэтическим даром, сложение первых необычных фраз, настойчиво звучавших в голове, само по себе было потрясением, свидетельством влияния сверхъестественных сил. По словам самого Мухаммада, первые фразы Корана явились ему во сне, когда некто (отождествленный потом с Джабраилом) со свитком в руках велел: «Читай!» Мухаммад трижды отказывался, но, принуждаемый силой, наконец, прочел написанное. «Когда я проснулся, то эти слова были словно записаны в моем сердце».

В этом эпизоде нет ничего сверхъестественного: хорошо известно, что у людей, мозг которых неотступно занят какой-то проблемой, решение иногда приходит во сне, а композиторы и наяву нередко слышат новую музыку (С. В. Рахманинов, например, слышал новую музыку так отчетливо, будто ее кто-то проигрывал на рояле, и ему только оставалось ее записать и оркестровать). Видимо, и у Мухаммада текст проповедей рождался в звуковой форме и воспринимался как диктуемый.

Мусульманские биографы Мухаммада и историки Корана расходились в том, какие разделы его самые ранние. Общепринято считать ими начало 96-й суры: «(1)Читай! Во имя господа твоего, который сотворил, (2)сотворил человека из сгустка. (3)Читай! Ведь господь твой щедрейший, (4)который научил каламу (5)научил человека тому, чего он не знал. (6)Но нет! Человек восстает, (7)оттого что видит себя разбогатевшим». Европейские исследователи, следуя за традицией, обычно также называют эту суру первой, хотя и оговаривают существование других мнений.

Если принять на веру рассказ о начале Корана, прочитанном во сне, то нельзя не признать странным, что самые первые слова, сложившиеся ли в голове Мухаммада или, как считают верующие, данные в откровении, словно вырваны откуда-то: «Ведь господь твой щедрейший, который научил каламом…» Гораздо естественнее как начальные звучат слова 74-й суры: «(1)0 закутанный [в плащ]! (2)Встань и увещевай! (3)И господа твоего возвеличивай! (4)И одежды свои очисть! (5)И скверны беги! (6)И не оказывай благодеяния ради многократного [воздаяния]! (7)И ради господа твоего терпи!» (Коран, пер., LXXIV).

Независимо от того, какой из двух текстов старше, оба следует признать неподходящими для публичной проповеди. В Коране не сохранились те фразы, с которыми Мухаммад впервые обратился к своим последователям. Первыми его последователями были члены семьи и ближайшие друзья. Все, что сохранялось и передавалось потомству, относится к более позднему этапу. Постепенно число последователей росло и моления уже не вмещались в маленький дом Мухаммада. Когда число их перевалило за 30, проповеди и моления переместились в дом Аркама ибн Абу Аркама. К этому времени проповеди приобрели более систематизированный и обработанный вид. Менялось и восприятие самим Мухаммедом своих первых экстатических видений.

Во многих сурах этого периода звучат призывы к благотворительности, поношение жадных богачей, которые надеются, что богатство спасет их от наказания: «(1)Горе всякому хулителю, поносителю, (2)который собрал богатство и сосчитал его! (3)Полагает он, что богатство сделает его вечным. (4)Так нет же! Будет ввергнут он в сокрушилище. (5)Как постичь тебе, что такое сокрушилище? (6)Это – огонь Аллаха пламенеющий, (7)который вздымается над сердцами. (8)Он над ними сомкнут (9)на колоннах вытянутых» (Коран, пер., CIV). Спастись от адского пламени могут только люди, уверовавшие в Аллаха и следующие за его посланником, – мусульмане (муслим – «отдавший себя»). Им обеспечено вечное блаженство. В этой проповеди несомненно влияние христианских идей о воздаянии за грехи и вознаграждении за благочестие. Возможно, что и на форму самих проповедей повлияли христианские образцы.

Характерно, что Мухаммад еще не говорит о единственности своего бога и не выступает против многобожия и идолопоклонства. Видимо, поклонение этому «господу» еще не выделилось в его сознании из общего круга религиозных представлений курайшитов. Его бог был могущественным владыкой Ка‘бы, известным всем и без того, и не требовалось никаких особых разъяснений.

Коранические тексты этого периода не содержат никаких предписаний относительно обряда молитвы, числа молитв и т. д. Предписания такого рода исходили от самого Мухаммада. Не отказываясь от традиционной формы поклонения Ка‘бе, Мухаммад ввел новую, незнакомую для арабов форму изъявления покорности Господу: цикл последовательных поз благоговения с произнесением соответствующих сакральных выражений («Хвала Аллаху», «Аллах велик» и т. д.), набор которых для того времени неизвестен, так как важнейшая часть установившейся позже молитвы – чтение «Открывающей» суры (Фатихи) – тогда отсутствовала. Цикл молитвенных поз, завершавшийся простиранием в земном поклоне, назывался рак‘ат. Эта невиданная поза унижения возмущала мекканцев. Именно об этом поклоне, который не желают совершать гордецы, не покоряющиеся Аллаху, говорится в конце 77-й суры. Утренняя и вечерняя молитвы состояли каждая из двух рак‘атов.

Это событие стало определенной вехой в истории распространения ислама. Арабские источники разделяют по нему лиц, которые приняли ислам, на тех, кто сделал это «до прихода Мухаммада в дом ал-Аркама», «в доме ал-Аркама» и «после дома ал-Аркама», что позволяет нам представить состав группы первых последователей ислама. Длительное время они не привлекали к себе внимания – во всяком случае, мекканская верхушка смотрела на них как на чудаков.

Традиционно днем получения первого откровения считается 17 рамадана на сороковом году жизни Мухаммада, то есть 610 г. Датой перехода проповеди в дом ал-Аркама считается 614 г.

За несколько лет проповедей в доме ал-Аркама число последователей увеличилось не более чем на полтора десятка мужчин и несколько женщин. Но среди них оказались очень заметные люди: Хамза ибн Абдалмутталиб, защищавший племянника от обидчиков, и Умар ибн ал-Хаттаб, занимавший в Мекке высокий общественный пост посла курайшитов, человек с большим авторитетом, несмотря на свои тридцать лет, с решительным характером и мощным телосложением. До него приняли ислам его старший брат Зайд и сестра с мужем. Умар оказался сороковым (или сорок пятым) мусульманином и последним, принявшим ислам в доме ал-Аркама.

После этого Мухаммад решился начать открытую, публичную проповедь. Он созвал курайшитов и объявил им со склона ас-Сафа, что является посланником Аллаха и призывает всех поклоняться единому богу. Проповедь не имела успеха. Родной дядя, свекор двух дочерей Мухаммеда, Абдал‘узза, выслушав его речь, сказал: «Только ради этого ты нас созвал?» – и ушел вместе с остальными.

Отсутствие хотя бы приблизительной датировки мекканских сур Корана и составляющих их фрагментов, относящихся к разному времени и обстоятельствам, не позволяет сказать, с каким объемом выработанных представлений о новой вере Мухаммад начал открытую проповедь. Ясно лишь, что к этому времени безликое рабб – «Господь», которое встречается в первых по времени произнесения тридцати сурах, дополняется или заменяется эпитетом ар-Рахман – «Всемилостивый» (или, как принято переводить, «милостивый»), который встречается в надписях из Южной Аравии и Пальмиры как обозначение верховного божества. Затем ар-Рахман превращается в эпитет единого бога, Аллаха. Мухаммаду даже пришлось специально разъяснять: «Скажи: "Призывайте Аллаха или призывайте ар-Рахмана, как бы вы ни звали, у него самые прекрасные имена"» (Коран, пер., XVII, ПО).

Значительную детализацию приобретает описание райских наслаждений, ожидающих праведников: в тенистых садах прекрасные юноши будут разносить им вино, от которого нет похмелья, их будут развлекать полногрудые, большеглазые красавицы. Описание рая как вечного свадебного пира, возмещающего аскетам-праведникам все, от чего они воздерживались в дольней жизни, явно восходит к христианской монашеской литературе.

Новым элементом по сравнению с первыми проповедями является апелляция к библейским сюжетам, которая прослеживается в словах Мухаммада еще в доме ал-Аркама, но особенно широко истории о непризнанных своими народами пророках разрабатываются с началом открытой проповеди, встретившей безразличное, а затем и враждебное отношение. Устрашение Судным днем и воскресением из мертвых вызывало насмешки мекканцев, практический ум которых не допускал возможности оживления истлевших тел. Скептически настроенные слушатели ехидно предлагали Мухаммаду оживить предков для доказательства связи со всемогущим богом. Ответы на эти насмешки составляют значительную часть Корана. На требования соплеменников совершить чудо в доказательство своей особой миссии Мухаммад отвечал, что он такой же человек, как и они, только ему ниспослано откровение от Бога (илах – именно так, а не Аллах), а они, если хотят встречи с Богом, пусть откажутся от многобожия (Коран, XVIII, ПО).

Возражая скептикам, Мухаммад ссылался на печальный пример древних народов, бесследно исчезнувших с лица земли за грехи: Аллах их предупреждал, но они, как и курайшиты, не верили пророкам, насмехались над ними, и Аллах их уничтожил. Он перечисляет длинный ряд пророков: Нух (Ной), Ибрахим (Авраам), Муса (Моисей), Илйас (Илия), Лут (Лот), Йунус (Иона), Аййуб (Иов). К ним присоединяются персонажи арабских легенд: Худ, посланный к племени гигантов-адитов, Салих, посланный к племени самуд, Шу‘айб, увещевавший народ Мадйана. Их пример совершенно очевиден – их разрушенные жилища стоят в Вади-л-Кура и других местах Аравии. Наконец, разрушение плотины в Саба (Мариб) и запустение некогда цветущих садов – разве не очевидный пример наказания грешников.

Мухаммад выказывает при этом знание многих библейских сюжетов, хотя и в очень своеобразном переложении, что заставляло некоторых исследователей считать, что они не заимствованы из Библии, а являются достоянием общесемитского мифологического фонда. Во всяком случае, источники знакомства Мухаммада с этими сюжетами остаются не ясными.

Параллельно с уточнением места нового откровения, Корана, в ряду других Мухаммад осмысливает и свою миссию: каждому народу посылалось Писание на его родном языке. Коран – Писание, посланное специально арабам, последнее, наиболее совершенное откровение, а Мухаммад – последний пророк; наказание Аллаха будет последним, страшным судом. На вопросы, когда же он наступит, Мухаммад отвечал: «Я не несу иного, чем другие посланники, и не знаю я, что будет сделано со мной и вами, я лишь следую за тем, что мне внушено, я только ясный увещеватель» (Коран, пер., XLVI, 8). Главной фигурой среди пророков в этот период оказывается Муса, который впервые до Мухаммада получил Писание, скрижали завета. Рассказы о нем многократно повторяются с разной степенью подробности.

Проповеди Мухаммада долгое время не слишком затрагивали самолюбие мекканской верхушки. Взрыв произошел, когда Мухаммад, обличая почтенных сограждан, стал утверждать, что их отцы и предки горят в адском пламени за свое неверие. Это вызвало откровенную враждебность и преследование мусульман. Все же, видимо, открытые моления у Ка‘бы пришлось прекратить и молиться небольшими группами в окрестных ущельях, но и здесь на мусульман иногда нападали, и происходили драки. В пылу борьбы пострадали и дочери Мухаммада, Рукаййа и Умм Кулсум – дядя пророка Абдал‘узза заставил своих сыновей развестись с ними, и они вернулись в отцовский дом.

Как утверждают биографы Мухаммада, он предложил своим последователям спастись от преследований выездом в христианскую Эфиопию. Сначала туда выехала небольшая группа во главе с Усманом ибн Аффаном. Но немного времени спустя Мухаммад решил пойти на компромисс с мекканцами и в одной из проповедей (сура LIII) объявил ал-Лат, ал-Уззу и Манат благородными предстательницами перед Аллахом. Это примирило с ним мекканцев, и они будто бы даже стали молиться вместе с Мухаммадом. Услышав об этом, эмигранты вернулись из Эфиопии. Затем Мухаммад раскаялся в своем компромиссе и объявил эту фразу наущением шайтана. Враждебность мекканцев еще более обострилась, и теперь уже около сотни мусульман, порвав с семьями, переехали в Эфиопию. Затем, вероятно в конце 616 г., в Эфиопию уехала вторая группа мусульман. Среди уехавших оказались такие близкие Мухаммаду люди, как Джа‘фар ибн Абу Талиб и Усман ибн Аффан, который к этому времени женился на дочери Мухаммада, Рукаййе. В Мекке около гонимого пророка осталась небольшая группа наиболее преданных его последователей, которые закалились в гонениях и впоследствии составили надежное ядро общины.

События следующих двух – двух с половиной лет, никак не расчленяются. Рассказы о преследованиях горстки мусульман, о невольных отступничествах под давлением родни никак не датируются. Выносить преследования Мухаммаду помогала поддержка главы рода, Абу Талиба, который хотя и не разделял убеждений племянника и сына, но и не считал возможным оставить их без покровительства. Наконец отцы города решились на крайнюю и небывалую меру: объявили бойкот хашимитам и подписали договор, по которому обязывались не иметь с ними дела (не вступать с ними в браки, ничего им не продавать и ничего у них не покупать). Грамота была помещена для сохранения в Ка‘бу.

Судьбу хашимитов разделили и некоторые представители других родов. Изгнанники переселились на юго-восточную окраину города около дома Абу Талиба. Никаких подробностей о жизни хашимитов в блокаде не сообщается. Видимо, им не препятствовали производить закупки и торговать на стороне, но доставка продуктов была сильно затруднена, так как сообщается о случае, когда племянник Хадиджи ночью тайно провез вьюк зерна. Несмотря на трудности, никто не покинул Мухаммада. В конце концов, родственники изгнанников стали протествовать против бойкота. Наконец, несколько влиятельных лиц из разных родов взяли на себя гарантию неприкосновенности и покровительства (дживар) изгнанникам и положили конец их изоляции.

Поиски выхода

Благополучное окончание конфликта не облегчало положение Мухаммада, оно лишь возвращало все на исходные позиции: нужно было начинать снова проповедь, успех которой стал еще более сомнительным после того, как оказалось, что Аллах, могуществом которого он грозил противникам, не смог ничем помочь своему посланнику, когда тот оказался в тяжелом положении.

Неизвестно, как повел бы себя Мухаммад дальше, если бы вскоре после прекращения бойкота, 10 рамадана/2 мая 619 г. не скончалась Хадиджа, а в середине шавваля (5–7 июня) – его восьмидесятилетний покровитель Абу Талиб. Мухаммад разом оказался без опоры у себя дома и во внешнем мире. Удрученный, сидел он дома, редко выходя на улицу, где его ждали оскорбления. В эти дни к нему пришел Абдал‘узза, ставший главой рода после смерти Абу Талиба, и сказал, что Мухаммад может положиться на него и быть уверен в его защите и покровительстве. Несколько дней все было спокойно, но затем враги Мухаммада подбили Абдал‘уззу спросить, какова, по его мнению, судьба Абдалмутталиба, и Мухаммад ответил: «Он – в огне». Разгневанный Абдал‘узза лишил его своего покровительства. В ответ Мухаммад предрек ему, что он будет гореть в огне, а его жена с веревкой на шее, как у рабыни, будет подносить дрова (Коран, CXI). С этого момента Абдал‘узза получил у мусульман прозвище Абу Лахаб, то есть «горящий в огне». Лишившись поддержки рода, Мухаммад оказался как бы вне закона, и дальнейшее его пребывание в Мекке грозило смертельной опасностью.

Мухаммад обратил свой взор к Таифу, городку у востоку от Мекки, с которым курайшиты имели самые тесные торговые связи, и отправился туда в поисках новых последователей. Но таифцы, выслушав его, посмеялись над ним, а городская чернь забросала его камнями. Вернуться в Мекку без покровителя он не решился. Оказать ему покровительство согласился Мут‘им ибн Ади, сыгравший немалую роль в отмене бойкота. Он подъехал к Ка‘бе в сопровождении вооруженных родственников и объявил, что будет покровителем Мухаммада. Мухаммад совершил обряд поклонения Ка‘бе и спокойно вернулся в свой дом 23 зу-л-ка‘да десятого года пророчества. Исходя из того, что хадж в это время совершался в пору зимнего солнцеворота, возвращение в Мекку можно датировать ноябрем 619 г.

В следующем месяце во время паломничества Мухаммад стал вербовать последователей среди паломников, но не нашел отклика. В конце концов, в том же году или во время следующего сезона его проповедь произвела впечатление на группу арабов из Йасриба, которые принесли весть о новом вероучителе своим соплеменникам. Это маловажное на первый взгляд событие сыграло решающую роль в судьбе Мухаммада и в истории ислама.

Положение в Йасрибе

Йасриб – большой земледельческий оазис в 500 км от Мекки по дороге в Сирию был хорошо известен мекканцам (рис. 3). Население его было неоднородным. Сначала (с какого времени – неизвестно) его заселяли три иудейских или иудаизированных арабских племени: бану кайнука, бану курайз и надир, занимавшие южную, лучше всего орошаемую часть оазиса. Сюда переселились два южноарабских племени, аус и хазрадж, считавшие себя родственниками Гассанитов. Первое время они были союзниками иудеев, занимавших господствующее положение в оазисе. К середине VI в. они приобрели независимость. Борьба за лучшие земли и воду порождала многочисленные конфликты. Они происходили не только между арабами и иудеями, но и внутри арабских племен. При этом возникали различные союзы.

Рис. 3. Район Медины в начале VII в.

Во втором десятилетии VII в. один из многолетних конфликтов завершился поражением ауситов: два крупных подразделения, аус манат и амр ибн ауф, заключили мир с победителями, признав их главенство, а вожди абдалашхал стали искать союзников за пределами оазиса. Обращались они, в частности, и к курайшитам, но получили отказ. Произошло это, насколько можно судить по недатированным сообщениям источников, именно в то время, когда Мухаммад начал искать союзников за пределами Мекки. Мухаммад обратился с проповедью к Анасу ибн Рафи, приехавшему искать союза с мекканцами, но не встретил понимания, как и у паломников других племен. Действительно, изгнанный своим племенем, живший под чужим покровительством, не прославленный воинскими подвигами, он должен был выглядеть смешным в глазах людей, привыкших уважать физическую силу человека и могущество племени, стоявшего за ним.

Вскоре после этой встречи в Йасрибе произошло новое кровавое столкновение. На этот раз на стороне ауситов были курайза и надир, у которых получили приют изгнанники рода абдалашхал. На позицию иудейских племен повлияло беспричинное уничтожение мальчиков-заложников вождем рода байада (хазрадж). Этот поступок осудили даже его соплеменники, например Абдаллах ибн Убайй, вождь подразделения ал-харис, который отказался участвовать в войне на стороне хазраджитов. Около полутора месяцев обе стороны готовились к сражению, и те и другие обратились за помощью к соседним бедуинским племенам и получили некоторое количество дополнительных воинов. Произошедшее затем столкновение закончилось поражением и бегством хазраджитов. Предводитель ауситов недолго радовался победе: через несколько дней он умер от ран, полученных в сражении. В сложившейся обстановке, как и во всяком затянувшемся конфликте, самым трудным было добровольно подчиниться сопернику, в таком случае всегда легче принять человека со стороны, чем искать компромисса.

Соглашение в Акабе и переселение Мухаммада

Точная дата упомянутого сражения нам неизвестна, скорее всего, ее можно искать в промежутке между сезонами паломничества в 619–620 гг. Именно после нее йасрибские паломники могли более внимательно отнестись к проповеди Мухаммеда, предлагавшего принятием новой веры решить все конфликты.

Первые обращенные, как и следовало ожидать, принадлежали к племени хазрадж, которое больше было заинтересовано в упрочении своего положения. Успеху Мухаммада на этот раз способствовало знакомство арабов Йасриба с мессианскими идеями иудаизма. Сообщается, что когда Мухаммад обратился к группе хазраджитов-паломников с проповедью как пророк, то они вспомнили, что иудеи предсказывали скорое появление пророка, который поможет им расправиться с врагами, и решили опередить своих противников и привлечь пророка на свою сторону. Если даже это сообщение не вполне достоверно в каких-то деталях, то, во всяком случае, достаточно точно передает существенные черты обстановки, способствовавшей, наконец, успеху Мухаммада.

На следующий год во время паломничества к Мухаммаду прибыло 12 последователей (10 хазраджитов и 2 аусита), с которыми он встретился в Акабе в окрестностях Мекки. Они якобы присягнули ему на условиях, упоминаемых в суре LX, 12: не веровать ни в кого, кроме Аллаха, не воровать, не прелюбодействовать, не убивать младенцев, не измышлять лжи и не ослушиваться предписаний пророка – и попросили направить к ним в Йасриб наставника в религии и руководителя в молитве. Мухаммад послал наставником Мус‘аба ибн Умайра. Эта встреча называется у мусульманских авторов «первой Акабой». Наконец, еще через год в последние дни зу-л-хиджжа 621 г. Мухаммад встретился там же с группой из 70 с лишним йасрибцев, с которыми договорился о переезде в Йасриб, и назначил 12 своих представителей (накибов) из числа участников встречи, которая в источниках носит название «второй Акабы».

Мусульманские историки IX–X вв. интерпретируют эту встречу как односторонний акт признания особой миссии Мухаммада и его главенства. Однако, как явствует из их же сведений, акабский договор был двусторонним актом. Аус и хазрадж принимали Мухаммада как вероучителя и главу общины, а он должен был дать обязательство воспринимать интересы этих племен как собственные. Один из йасрибцев во время переговоров сказал: «О посланник Аллаха! Между нами и этими людьми (т. е. иудеями. – О. Б.)есть узы, которые мы разрываем, а вдруг – мы сделаем это, а тебе Аллах даст откровение вернуться к своему племени и ты оставишь нас на произвол судьбы?» Мухаммад усмехнулся, а потом сказал: «Окончательный разрыв и окончательное разделение: вы – мои и я – ваш, я буду воевать с теми, с кем воюете вы, и мириться с теми, с кем миритесь вы».

После заключения соглашения Мухаммад назначил из числа йасрибцев 12 уполномоченных (накибов), которые должны были представлять его в каждом из племен. Число это явно имеет какую-то связь с числом апостолов Христа, но трудно сказать, действительно ли (как об этом говорится в средневековых источниках) Мухаммад сделал это в подражание Христу, чтобы подтвердить свой пророческий авторитет. В то же время был послан человек для подготовки новой общины к проведению молитвы.

После отъезда делегации Мухаммад оставался в Мекке еще три месяца, постепенно отправляя своих последователей в Йасриб. Ясно, что это очень скоро было замечено соплеменниками, и они начали следить за ним. Мухаммад отправился в Йасриб не из своего дома, он ушел сначала к Абу Бакру, у которого бывал ежедневно. Абу Бакр давно уже держал наготове верблюдов на каком-то дальнем пастбище. Ночью они вдвоем вышли из шалаша на задах дома Абу Бакра и укрылись в пещере на горе Саур на южной окраине Мекки. Здесь они скрывались трое суток. Дочь Абу Бакра, Асма, носила им еду а сын, Абдаллах, извещал о том, что делается в городе.

Враги Мухаммада всполошились, Абу Джахл с группой знатных мекканцев пришел в дом Абу Бакра и требовал от Асмы сказать, где скрывается отец. Ничего не узнав, он разозлился, дал ей пощечину и ушел. Мекканцы стали обыскивать места, где могли укрыться беглецы, и даже добрались до пещеры, где они находились, но, как повествует благочестивая легенда, паук заткал паутиной вход в нее, и преследователи решили, что там никого не может быть.

На третью ночь, когда поиски прекратились, мавла Абу Бакра привел проводника-бедуина с верблюдами, и они вчетвером отправились сначала на юг по йеменской дороге, затем свернули к морю и оттуда выехали на главную мединскую дорогу около ал-Усфана. Из перечня остановок, которые они делали на этом пути, следует, что путники избегали отдыхать на обычных стоянках. 12 раби I они прибыли в Куба, селение в южной части оазиса Йасриб.

День прибытия Мухаммада в Йасриб 12 раби I, ставший позднее исходной точкой нового мусульманского лунного календаря, относят к 24 сентября 622 г. Однако, учитывая выше сказанное о том, что хадж приходился на время зимнего солнцеворота, это прибытие в Йасриб приходится отнести к марту 622 г. н. э.

Глава 3. Переселение в Иасриб и формирование религиозной общины

Хиджра и ее значение

Переселение Мухаммада и его последователей в Йасриб, называемое обычно арабским термином хиджра, не было простой переменой места обитания (а тем более не было «бегством», как иногда переводят этот термин). Для современников этого события хиджра означала разрыв с прежними родственными отношениями и переход под защиту новой системы взаимоотношений или укрытие в заповедной (обычно храмовой) территории. Таким актом была хиджра в Эфиопию (переход под покровительство негуса), о которой шла речь в предыдущей главе. Отличие хиджры в Йасриб заключалось в том, что Мухаммада принимали здесь не как покровительствуемого, а как духовного главу новой общины, к которой принадлежали и принимавшие его племена. Йасрибские мусульмане поэтому и стали называться не «покровителями», а «помощниками» – ансар, хотя мы и не можем сказать, когда именно появился этот термин. Во всяком случае, уже с первых дней система взаимоотношений с йасрибцами была именно такой, как ее выражал этот новый термин. Вместе с тем на первых порах Мухаммад был не главой или правителем оазиса, а лишь верховным арбитром, авторитет которого определялся его пророческим достоинством.

Пребывание Мухаммада в Куба было непродолжительным, хотя сообщается об основании там мечети. Положение Мухаммада было сложным: часть йасрибцев признавала его своим вероучителем, остальные соглашались принять его как высшего арбитра, но реальная власть принадлежала главам местных племен, арабских и иудейских. 70–100 мекканцев, прибывших с ним (мухаджиров) не могли противостоять нескольким тысячам йасрибцев. Мухаммаду приходилось быть очень осторожным в словах и поступках. Ни о каких проповедях в первые дни не сообщается.

Несколько освоившись, Мухаммад отправился на своей верблюдице в центр оазиса. Он будто бы отпустил поводья и предоставил ей выбрать путь и остановиться. Она остановилась в квартале бану ан-наджжар, родственников хашимитов по бракам. Никто не мог обвинить Мухаммада, что честь принять у себя Пророка он отдал своякам – все вроде произошло помимо его воли.

По дороге в квартале бану салим Мухаммад и его спутники совершили первое пятничное моление в Йасрибе, которое многие мусульманские авторитеты считают вообще первым пятничным молением, и произнес первую публичную проповедь, обращенную к мусульманам (хутба), которую также считают первой хутбой в исламе. Текст этой проповеди передается в источниках настолько различно, что возникает сомнение, сохранилось ли вообще у современников воспоминание о ее содержании.

Одним из первых важных актов в создании новой общности верующих было массовое братание мухаджиров и ансаров. Обычай братания, скреплявшегося смешением в той или иной форме крови побратимов, был широко распространен в Аравии, и, в отличие от союзов покровительства, братание делало людей такими же близкими, как кровные братья. Каким образом оформлялось это братание, мы не знаем, но побратимы из Мекки и Йасриба также превращались в кровных родственников, на которых распространялось и право наследования друг другу. Ранние источники не датируют братание, более поздние относят его ко времени после постройки мечети у бану ан-наджжар. Неясно и число побратавшихся, наиболее реальным представляется число от 45 до 50 пар.

Отношение к Мухаммеду и его проповеди среди йасрибцев было неоднозначным. С одной стороны, все арабские племена Йасриба хотя бы формально приняли ислам (во всяком случае, не сохранилось воспоминаний о принятии кем-либо из них ислама после хиджры), с другой стороны, оставалось немало людей, которые, признавая его как верховного арбитра, позволяли себе критически относиться к некоторым его словам и делам. Они были заклеймены в Коране как «лицемеры» (мунафикун), но даже враждебная к ним мусульманская историография не смогла приписать им никаких враждебных поступков, кроме отсутствия слепой веры. Гораздо серьезнее была оппозиция со стороны иудеев, которые прекрасно понимали, что появление Мухаммада и прекращение распрей усиливают арабскую сторону. Они, естественно, не признавали божественность его миссии и, как начитанные в Писании люди, охотно ловили Мухаммада на неверном понимании его и откровенно насмехались.

Скоро к этому прибавились и экономические причины враждебности. Главным торговым центром Йасриба был базар во владениях кайнука, за право торговли на котором приходилось платить какую-то пошлину. Мухаммад, считая ее незаконной наживой, решил противопоставить этому базару свой беспошлинный рынок. Сначала он установил на базаре кайнука шатер, объявив его рынком мусульман, но когда Ка‘бб ал-Ашраф, халиф бану надир, повалил его, подрезав веревки, то Мухаммад выбрал другое место в пределах владений бану са‘ида, на котором постепенно сложился центральный рынок Йасриба. Появление нового торгового центра вряд ли было встречено бану кайнука одобрительно.

Мирное сосуществование четырех элементов: мухаджиров, ауситов, хазраджитов и иудеев – было невозможно без четырехстороннего соглашения, которое, однако, появилось не сразу и, видимо, несколько раз дополнялось. Его текст, дошедший до нас по двум линиям информации, несомненно, восходит к одному источнику, скорее всего к хорошей копии с подлинника.

Несколько позже, но, во всяком случае, до конца первого года пребывания в Йасрибе, был заключен договор, регулировавший отношения мусульманской общины с иудеями, входившими в состав многих арабских родов или связанными с ними узами союзничества. Текст соглашения был, видимо, приписан к предыдущему.

Эти договоры – хорошо продуманные документы, составленные практически мыслящим политическим деятелем. Возможно, что в них отразились также мнения и формулировки противоположной стороны, но общий характер, несомненно, зависел в первую очередь от Мухаммада. Он подошел к организации новой общины очень осторожно: все прежние связи и обязательства отдельных родов были сохранены, авторитет местных вождей не ущемлялся, за собой Мухаммад закрепил лишь решение спорных вопросов. Вместе с тем утверждались принципиально новые основы политической организации: солидарное выступление против внешних врагов и защита всех членов общины; индивидуализация ответственности преступника, лишавшая его защиты рода, ставила преграду межродовой борьбе, долго терзавшей оазис.

Эти соглашения свидетельствуют о политическом и дипломатическом таланте Мухаммада. Примечательно, что во втором, более позднем, договоре Мухаммад считает мусульман и иудеев одной религиозной общиной (умма) верующих (муминуна), хотя и исповедующих разные религии. Это доказывает подлинность теста договоров, так как позднее это утверждение было бы невозможным.

В течение примерно полугода после прибытия в Йасриб Мухаммад был занят строительством мечети в квартале бану ан-наджжар и своего дома рядом с ней, вживаясь в новую ситуацию, а из Мекки небольшими группами и поодиночке перебирались мусульмане, которые не могли уехать раньше. Наконец, он послал Зайда ибн ал-Харису в Мекку за своей семьей, вместе с ним за семьей Абу Бакра поехал Абдаллах, сын Абу Бакра. Обе семьи беспрепятственно выехали из Мекки, из чего следует, что мекканцы не были настроены слишком враждебно против беглецов.

Когда позиции Мухаммада в Йасрибе укрепились и в Мекке не осталось людей, которые могли бы стать объектом мести, он перешел к открытой борьбе против своих заклятых врагов. Положение Йасриба вблизи от важнейшего для мекканцев торгового пути позволяло наносить им болезненные удары, нападая на караваны.

Первые две попытки нападения оказались безуспешными из-за численного превосходства мекканцев. Третий набег, возглавленный самим Мухаммадом, также оказался неудачным из-за вмешательства вождя племени, через землю которого совершался набег.

Эти неуспехи в сочетании с религиозной оппозицией, которую оказывали иудеи Мухаммаду как толкователю священного писания и пророку, ставили под угрозу весь его авторитет. Первое удачное нападение относится к началу 624 г., когда небольшая группа мусульман (от 7 до 12 человек) с большими предосторожностями сумела добраться до Нахлы на дороге между Меккой и Таифом и напасть на караван, везший изюм и другие товары из Таифа. Неожиданное нападение увенчалось успехом: груз был захвачен, один мекканец, халиф Утбы ибн Раби‘а, был убит, двое взяты в плен. Мухаммад будто бы так огорчился, что стычка, приведшая к убийству, произошла в священный месяц раджаб (когда войны считались запрещенными), что отказался взять причитавшуюся ему часть добычи. Однако вскоре последовало откровение, пояснявшее, что война с врагами веры разрешена и в запретные месяцы:

«Они спрашивают тебя о запретном месяце, о сражении в нем. Скажи: "Сражение в нем – грех великий, а отказ от [сражения] на пути Аллаха, неверие в него и запретную мечеть и изгнание оттуда ее людей – еще тяжелее перед Аллахом". Ведь соблазн – более тяжкий грех, чем убиение» (Коран, пер., II, 217).

Мекканцам пришлось вступить в переговоры с Мухаммадом о выкупе пленных. Один из них был освобожден за 1400 дирхемов[4], как только в Йасриб возвратились отставшие Са‘д ибн Абу-л-Ваккас и Утба ибн Газван, о судьбе которых Мухаммад очень беспокоился, а второй предпочел принять ислам и остался в Иасрибе.

Битва при Бадре

Этот первый успех поощрил Мухаммада на более серьезное военное предприятие – нападение на большой караван, возглавляемый Абу Суфйаном, который должен был в марте возвращаться из Газзы. Он состоял из 1000 верблюдов, везших товар на сумму 50 000 динаров[5], в который вложили свои средства почти все мекканцы. Караван сопровождали 70 человек, чего было вполне достаточно для защиты от нападения. В безусловном подчинении у Мухаммада было примерно столько же мухаджиров. С трудом ему удалось уговорить принять участие в походе 230 ансаров, которые по договору не обязаны были участвовать в войне Мухаммада с мекканцами.

На сборы ушло довольно много времени, весть о готовящемся нападении дошла до Абу Суфйана, и он из Табука послал гонца в Мекку с просьбой о помощи. Весть о том, что средства, вложенные в караван, могут пропасть, всколыхнула весь город. Тем, кто не имел средств для снаряжения в поход, богачи жертвовали оружие и деньги на экипировку. Всего Абу Джахл, возглавивший мекканское ополчение, собрал около 1000 человек со 100 конями и 700 верблюдами. Эта сила явно предназначалась не для прикрытия каравана, а для нанесения Мухаммаду такого удара, который навсегда отбил бы у него охоту нападать на своих бывших соплеменников.

Мухаммад выступил из Йасриба в воскресенье 14 (12?) рамадана (10 марта 624 г.)[6]. Мекканцы в этот момент были примерно на том же расстоянии от Бадра, что и Мухаммад (рис. 4). Абу Суфьян узнал об этом от своих разведчиков, обошел Бадр с запада послал гонца навстречу мекканскому войску, чтобы предупредить, что миновал опасное место и помощь больше не нужна. Это известие, полученное, когда мекканское войско подходило к ал-Джухфе, примерно в 80 км от Бадра, вызвало раскол среди мекканцев: многие сочли, что после спасения каравана нет смысла продолжать поход и проливать кровь собратьев. Той же ночью полторы сотни мекканцев покинули лагерь. Заколебался даже глава абдшамс Утба ибн Раби‘а, на котором лежал долг мести за убитого. Он решил остаться только после того, когда его обвинили в трусости и нежелании сражаться с племянником (Мухаммадом) и сыном, принявшим ислам. Естественно, что все это не способствовало укреплению боевого духа мекканцев накануне сражения, где они могли скрестить оружие с самыми близкими родственниками ради мести за кровь одного из союзников рода абдшамс.

Мухаммад подошел к Бадру в четверг вечером 18 рамадана/14 марта и, конечно, к этому времени должен был знать, что караван уже ускользнул от него, хотя средневековые историки не говорят об этом.

Положение его было незавидным, он не мог вернуться в Йасриб с пустыми руками и подвергнуться заслуженным насмешкам, и потерять всякий авторитет.

Единственным выходом было сражение с мекканцами, хотя от пленного стало известно об их многочисленности.

Мухаммад первым подошел к месту будущего сражения и приготовился к нему: засыпал часть колодцев, чтобы оставить противника без воды, занял удобную позицию и вдохновил своих воинов обещанием помощи от Аллаха. Мекканцы, втайне надеявшиеся, что мусульмане, увидев их численный перевес, уйдут без боя, были неприятно поражены решимостью своего противника.

Рис. 4. Центральный Хиджаз в начале VII в.

В пятницу 19 рамадана (15 марта 624 г.) на рассвете Мухаммад выстроил свой отряд так, чтобы восходящее солнце слепило мекканцев. Стремительному натиску мекканской конницы он противопоставил неподвижный строй пехоты с плотно сомкнутыми щитами. В отличие от вождей племен, которые сражались впереди своих воинов, Мухаммад остался с Абу Бакром позади в шалаше из пальмовых листьев. Знамена мекканцев держали по наследственной привилегии знаменосцы из рода абдаддар, знамя мухаджиров нес брат одного из знаменосцев мекканцев.

Бой, как обычно, начался поединками. Защитить свое доброе имя перед соплеменниками выехал Утба ибн Раби‘а со своим старшим братом Шайбой и сыном ал-Валидом. Их вызов приняли Али, Хамза и Убайда ибн ал-Харис. Соперники разделились по возрасту: самый младший, Али, схватился с ал-Валидом, а самый старый, Убайда, с семидесятитрехлетним Шайбой. Али и Хамза быстро справились со своими соперниками, а Убайде его противник отрубил ногу в голени. Подоспевшие ему на помощь Али и Хамза зарубили Шайбу и унесли Убайду с поля боя.

Как протекало развернувшееся после этого сражение, сказать невозможно, так как память участников сохранила лишь эпизоды индивидуальных схваток, в которых отличились они сами или их родичи. Видимо, конная атака мекканцев не прорвала стойкий пеший строй мусульман, это обескуражило мекканцев, не слишком-то рвавшихся в бой, и когда наиболее рьяные бойцы из абдшамс и махзум во главе с Абу Джахлем были убиты, а знаменосцы взяты в плен, то остальные, несмотря на численный перевес, побежали от отчаянно сражавшихся мусульман. На поле боя осталось лежать более полусотни убитых мекканцев, не меньше этого попало в плен. Мусульманам досталась богатая добыча, масса оружия, кольчуг, 10 или 30 коней и 150 верблюдов. Потери мусульман на фоне одержанной победы были совершенно ничтожны: 6 мухаджиров и 8 ансаров. Наибольшие потери меканцы понесли от мухаджиров, и, что примечательно, ни один мухаджир не пал от рук противника из своего рода – все искали встречи с чужими.

Такой разгром более сильного противника поразил обе стороны. Для его объяснения позже родилась легенда о тысяче ангелов, присланных на помощь мусульманам в ответ на молитву Мухаммеда. Это объяснение вполне устраивало и побежденных, для которых поражение переставало быть позорным: одно дело – быть взятым в плен слабосильным врагом, и совсем другое – ангелом, принявшим облик этого человека. Но этой легенде еще предстояло родиться и утвердиться в умах людей, а пока разгромленные мекканцы, наливаясь жаждой мести, бесславно возвращались домой навстречу воплям и проклятиям вдов. Абу Суфйан, оказавшийся теперь вождем курайшитов, поклялся отомстить за это поражение.

За несколько часов Мухаммад вырос в собственных глазах. Он и прежде искренне верил в свою миссию, но вся его убежденность смогла привлечь к нему несколько сотен верных последователей. Скептическое большинство требовало зримых доказательств истинности его миссии, требовало чуда. Напрасно уверял он их, что достаточно прежних знамений и чудес прежних пророков, чтобы поверить во всемогущество Аллаха, – ему не верили, и сам он в глубине души не мог не жаждать чуда. И вот оно совершилось! Втрое более многочисленный противник разгромлен, одни его злейшие враги убиты, и тела их брошены в старый колодец, а другие со связанными на затылке руками понуро бредут за победителями навстречу неизвестной судьбе. Кто теперь усомнится, после того как Аллах провел «явное различение» (алфуркан – Коран XXV) между верующими и неверующими? Теперь он мог не увещевать, а приказывать, не грозить неведомыми карами в час Страшного суда, а казнить. Вчерашний проповедник милосердия превратился в воинствующего политика.

На следующий день, миновав ущелье ас-Сафра, за которым можно было чувствовать себя в безопасности от возможного контрнападения мекканцев, мусульманское войско приступило к приятному процессу раздела добычи. Мухаммад получил лучший меч, имевший собственное имя Зу-л-Факар, и рыжего верблюда-скорохода, принадлежавшего Абу Джахлю. Трофеи с убитых, по-видимому, сразу забирали себе победители в схватке, а остальная добыча была поровну разделена между всеми, кроме нескольких рабов, участвовавших в сражении. Получили долю даже те, кто отсутствовал по уважительной причине: Усман ибн Аффан, оставшийся в Йасрибе при умиравшей жене, воин, сломавший ногу по пути к Бадру, разведчики, не участвовавшие в бою. Два владельца коней получили на них по две дополнительные доли.

Здесь же, у ас-Сафра, Али по приказанию Мухаммада обезглавил ан-Надра ибн ал-Хариса, которого Мухаммад ненавидел за язвительные насмешки. На следующий день казнили еще двух преследователей Мухаммада. На пятый день после сражения в Йасриб прибыл сам Мухаммад, а за ним пригнали пленников. Воздержавшиеся от похода оказались посрамленными и стали объяснять отказ тем, что думали – дело идет о набеге на караван, а не о сражении за веру.

Скептикам и насмешникам стало не до шуток; вскоре после возвращения победителей ночью была убита в своем доме арабка-иудаистка Асма бинт Марван, сочинившая насмешливые стихи о Мухаммаде, а немного спустя – Абу Афак, один из старейшин группы амр ибн ауф, упорно противившийся исламу.

Формирование мусульманской догматики и обрядности

Мухаммад прибыл в Йасриб с общей идеей покорности Аллаху и неизбежности наказания тем, кто противится ей, которую он проповедовал враждебно настроенным к курайшитам. Она не мешала ему совершать традиционный обряд поклонения Ка‘бе и существовать в рамках привычного жизненного уклада. В Йасрибе же, где значительная часть жителей признала его пророческую миссию, требовались не общие призывы, а конкретные действия по организации новой религиозной общины, разработка догматики и права.

Первым новшеством, как мы видели, было создание специального места для коллективного моления, которое не имело бы ничего общего ни с Ка‘бой, ни с синагогой, ни с церковью, оно должно было вмещать всех мусульман и быть по возможности простым для сооружения. Первая мечеть в Куба была, видимо, ориентирована на восток, как христианские храмы, а главная мечеть Йасриба, построенная к концу первого года хиджры, была ориентирована на север, на Иерусалим. Призыв к молитве был организован очень просто – вольноотпущенник Мухаммада и один из первых мусульман, Билал, отличавшийся сильным голосом, стал с крыши соседнего с мечетью дома, а затем с крыши дома Мухаммада громко возглашать призыв, состоявший из величания Аллаха и формул исповедания веры: «Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммад – посланник Аллаха!» Этот призыв стал называться азаном, а человек, возглашающий его, – муаззином.

Вторым новшеством было предписание еще одной, четвертой, молитвы в середине дня. Кроме того, было удвоено число рак‘атов, а молитва в два рак‘ата разрешалась только в дороге. Эти мелочи, не имевшие принципиального значения, играли большую роль в самоопределении религии, осознании ее самостоятельности и непохожести на другие, поскольку внешняя, обрядовая сторона религии всегда воспринимается особенно остро ее адептами и противниками, порой даже оказывается важнее для основной массы верующих, чем догматические тонкости.

Накопление новых черт обрядности и вероучения происходило в условиях постоянной прямой или косвенной дискуссии с иудеями. Как уже отмечалось в договоре, заключенном Мухаммадом с жителями Йасриба, иудеи считались частью одной общины с мусульманами. При первых же контактах выяснилось, что, признав Мухаммада верховным арбитром, пришедшим со стороны, иудеи совершенно не желали принять его как вероучителя. Более того, путаные представления Мухаммада о библейских сюжетах могли только вызвать насмешки людей, знакомых с ними с раннего детства.

Первоначальное почтение к «людям Писания» и неразработанность обрядности новой религии побуждали Мухаммада перенимать некоторые культовые установления. Так, он одновременно с иудеями держал пост «дня очищения» 10 тишры, (ашура). С этим же, вероятно, связано и предписание обращаться при молитве к Иерусалиму. Не исключено, что тогда же появились предписания относительно пищи, которые по краткой формулировке самой поздней суры Корана сводятся к тому, что «пища тех, кому даровано Писание, разрешается вам и ваша пища разрешается им» (Коран, V, 7).

Но постепенно происходит отрезвление: оказалось, что иудеи не отождествляют его проповеди с учением, заключенным в их Писании, и он им бросает раздраженно: «Те, кому дано было нести Тору, а они ее не понесли, подобны ослу, нагруженному священными книгами… Скажи: "О вы, которые исповедуют иудаизм! Если вы утверждаете, что вы ближе к Аллаху, чем прочие люди, то пожелайте смерти, если говорите правду"» (Коран, LXII, 5–6).

Вскоре после этого Мухаммад неожиданно для его сторонников меняет ориентировку при молитве: в качестве киблы предписывается направление на Ка‘бу. (Коран, II, 139). Это неожиданное решение вызвало насмешки иудеев над незадачливым пророком, который даже не знает, куда поворачиваться во время молитвы. Ответом на эти упреки был стих Корана: «Вот скажут глупцы из этих людей: "Что отвратило их от киблы, которой они держались?" Скажи: "Аллаху принадлежит и восток и запад. Он ведет, кого хочет, к прямому пути"» (Коран, II, 136).

Одновременно с этим возникает историко-религиозное обоснование особой роли Ка‘бы. Главной фигурой, предшествующей истории взаимоотношений Аллаха и человека, становится Ибрахим, библейский Авраам. Оказывается, что Аллах заключил союз с Ибрахимом именно в Мекке и приказал ему построить "дом" (ал-байт), т. е. Ка‘бу, установить законы и призвать людей совершать паломничество к Ка‘бе.

Ибрахим оказывается одновременно и предвестником ислама, и отцом Исма‘ила, прародителем арабов. Правомочность ислама как религии, равной иудаизму и христианству, приобретает любезное сердцу арабов того времени генеалогическое обоснование. Учение Авраама-Ибрахима древнее Торы, а сам он, как прадед арабов и евреев, принадлежит не только последним, и вера его не иудаизм и не христианство. «Неужто вы скажете, что Ибрахим и Исма‘ил, и Исхак, и Йа‘куб, и потомки были иудеями или христианами? Скажи: "Вы больше знаете или Аллах? Кто же нечестивее того, кто скрыл у себя свидетельство Аллаха? Поистине, Аллах не небрежет тем, что вы делаете!"» (Коран, II, 134).

Таким образом, иудаизм, христианство и ислам – три проявления одного божественного завета, который открывается каждому народу через пророка, избранного из его среды. Мухаммад послан к арабам, которые до сих пор не имели завета. Коран не позволяет понять, как в представлении Мухаммада сочеталось его посланничество к арабам и призыв к иудеям принять ислам как единственно правую веру.

Следующим этапом ритуального обособления ислама было введение особого поста, который отличался от христианского воздержанием от пищи и питья весь день от темна до темна в течение месяца рамадан, без ограничения в выборе пищи после наступления темноты (естественно, кроме запретной для мусульманина).

Первоначально предписания относительно поста касались только еды и питья, другие проявления воздержания в течение рамадана не требовались: «Разрешается вам в ночь поста сближение с вашими женами: они – покров для вас, и вы – покров для них. Узнал Аллах, что вы обманываете сами себя, и снизошел к вам и простил вас. Так что совокупляйтесь с ними и домогайтесь того, что предписал вам Аллах… И не прикасайтесь к ним, когда вы благочестиво пребываете в местах поклонения» (Коран, II, 183).

Мусульманская традиция относит установление поста в рамадан к середине ша‘бана 2 г. х., перед походом на Бадр, однако некоторые исследователи полагают, что он был введен в ознаменование победы при Бадре, но сразу же по возвращении в Медину или на следующий год – единого мнения нет.

Во всяком случае, можно сказать, что за два года пребывания Мухаммада в Йасрибе его вероучение приобрело идеологическую самоосознанность и внешние формы отличия в проведении молитвы, поста и выборе центральной святыни. Победа Мухаммада при Бадре подкрепляла его правоту в глазах окружающих лучше любых логических аргументов. Йасриб из обычного селения стал для мусульман столицей пророка, Мадинат ан-наби, или просто Мединой.

Воодушевленный победой при Бадре, Мухаммад обратился с призывом принять ислам к самому богатому иудейскому племени бану кайнука. Они ответили отказом, даже с некоторым вызовом. Сложилась напряженная обстановка, при которой достаточно было малейшего толчка, чтобы началась война. И он произошел около 10 апреля 624 г. После уличной стычки бану кайнука отступили в свой укрепленный квартал, где их осадили мусульмане. Никто из прежних союзников не поддержал их, а собственных сил, видимо, было мало. Через две недели им пришлось сдаться. Мухаммад будто бы решил перебить всех поголовно, но Абдаллах ибн Убайй, один из самых влиятельных йасрибцев, умолил сохранить им жизнь. Мухаммед согласился заменить избиение выселением. Они покинули Медину, бросив все, что нельзя было унести на себе, и переселились в Хайбар и Азриат (Южная Сирия).

Выселением руководил Убада ибн ас-Самит, один из предводителей хазраджитов, прежний союзник бану кайнука. При разделе оставшегося имущества Мухаммад впервые воспользовался традиционным правом вождя получать особую долю добычи, но в отличие от прежней мирба («четверти») выделил лишь пятую часть, хумс, который составил страховой фонд общины, находившийся в неограниченном распоряжении ее главы.

Выкуп пленных и набег Абу Суфйана

Ценнейшую частью добычи, полученной при Бадре, составляли пленные мекканцы, так как выкуп за пленного равнялся цене нескольких верблюдов. Здесь же в плен попали представители всех богатых мекканских семей, и выкуп за каждого был положен в 100 укий (серебра), т. е. 4000 дирхемов, или примерно 400 динаров, а это равнялось цене 80 взрослых верблюдов. Естественно, что многие были не в состоянии внести такой выкуп, некоторых из них по просьбе Мухаммада освободили без выкупа, другие взамен выкупа обучали грамоте детей мусульман.

Ситуация была щекотливой: в плену оказались ближайшие родственники мухаджиров и самого пророка, среди них были его дядя ал-Аббас, двое двоюродных братьев, Науфал ибн ал-Харис и Акил ибн Абу Талиб (родной брат Али), Сухайл ибн Амр ал-Джумахи, и Абу-л-Ас ибн ар-Раби, муж Зайнаб. Мухаммад потребовал от ал-Аббаса заплатить выкуп не только за себя, но и за племянников и халифа (союзника) его рода, попавшего в плен, сказав: «Ты человек богатый». Ал-Аббас пытался сослаться на то, что втайне он мусульманин, но скрывал это от родичей, на что Мухаммад резонно ответил: «Аллах лучше знает о твоем исламе. Если то, что ты говоришь, – правда, то Аллах тебя вознаградит за это, а по тому, что всем видно, – ты был против нас – так выкупай себя». Тогда ал-Аббас попросил зачесть в счет выкупа отобранное у него золото (800 динаров) и снова получил ответ: «Это то, что дал нам от тебя Аллах, великий и славный». В других случаях Мухаммад оказался добросердечнее: отпустил без выкупа двух несостоятельных пленников из бану ал-мутталиб и одного из джумах. Когда любимая дочь Зайнаб прислала в выкуп за своего мужа ожерелье, подаренное Хадиджей, растроганный Мухаммад отпустил Абу-л-Аса безвозмездно.

Целый месяц в Медину приезжали родственники пленных, чтобы их выкупить. Только после того как основная масса пленников вернулась в Мекку, Абу Суфйан решил исполнить свою клятву отомстить за Бадр. С четырьмя десятками всадников он приехал в ночь на 12 июня в восточную часть оазиса к горе Сайб. На рассвете мекканцы совершили набег на ал-Урайд, убили на поле одного мусульманина и его работника, подожгли пальмы или посевы и сразу же повернули в Мекку.

Мухаммад, спешно собрав двести человек, бросился в погоню и почти настиг мекканцев на второй день пути, но они, чтобы освободиться от лишнего груза, бросили мешки с савиком (походная пища из вареной пшеницы с финиками) и оторвались от погони. Подобрав эти трофеи, по которым набег вошел в историю как «день савика», мусульмане через день вернулись в Медину, и 10 зу-л-хиджжа Мухаммад зарезал традиционное жертвенное животное, как было принято во время хаджжа в Мекке.

Победа при Бадре придала Мухаммаду решимость распространить свое влияние за пределы оазиса, на районы восточнее и северо-восточнее Медины, где в 80 км от Медины должны были собраться племена бану сулайм и гатафан, но, никого не встретив, через 15 дней возвратился в Медину со стадом в 500 верблюдов, захваченных по пути. Через три месяца также закончились два похода на другие группы тех же племен. По-видимому, истинной причиной организации этих походов было стремление нарушить сирийскую торговлю мекканцев, которые после поражения при Бадре пытались использовать пути восточнее Хиджаза. В этом случае такие бесплодные на первый взгляд походы могли оказать определенное воздействие на мекканцев.

Во второй половине ноября мекканцы под большим секретом снарядили небольшой караван с серебром, которое добывалось в Йемене. Он должен был выйти на иракскую дорогу необычным безводным путем, проходимым лишь в зимнее время, и обойти зону, досягаемую для мусульман. Он, несомненно, и прошел бы незамеченным, если бы один из бедуинов племени гатафан, знавший об этом, не проговорился спьяна в винной лавке мединского иудея, куда захаживали и мусульмане. Мухаммад тотчас послал на перехват сотню всадников во главе с Зайдом ибн ал-Харисой. Около ал-Карады, на пути к ар-Рабазе, Зайд внезапно напал на караван. Немногочисленное сопровождение разбежалось, только проводник и один курайшит попали в плен; мусульманам досталась солидная добыча, около 100 тыс. драхм (около 500 кг), из которых 20 тысяч поступило в распоряжение Мухаммада как главы общины.

Изменения в образе жизни

Как мы видим, за один год Мухаммад не только поднял свой авторитет политического главы Медины благодаря нескольким победам, но и стал заметно состоятельнее. В Медину он прибыл с тем, что было на нем, и долго не имел собственного жилища. Все семь месяцев, что строились мечеть и дом при ней, Мухаммад жил у Абу Аййуба Халида ибн Зайда, одного из 70 мединцев, присягнувших в Акабе. Абу Аййуб предоставил ему верхнюю часть дома, а его жена носила пищу, приготовлявшуюся для семьи, и, как вспоминала потом, Мухаммад был не привередлив и все хвалил.

Только весной 623 г. Мухаммад послал Зайда ибн ал-Харису в Мекку за семьей. С этого момента ему пришлось содержать жену и двух взрослых дочерей и одного или двух рабов. Какими денежными средствами Мухаммад располагал в это время, мы не знаем. Ал-Балазури сообщает, что для перевозки семьи он дал Зайду двух верблюдов и 500 дирхемов, которые, по свидетельству Аиши, ему ссудил Абу Бакр. Участок для дома около мечети ему подарил один из мединцев. Видимо, единственным надежным источником средств были помощь Абу Бакра и добровольные подношения состоятельных мусульман. Образ жизни главы общины был совершенно спартанский, и гораздо скромнее, чем у многих его последователей.

Первым шагом отступления от прежнего аскетизма была женитьба на младшей дочери Абу Бакра Аише. Она была сговорена еще в Мекке, когда ей было лишь 6 лет. Мать девочки осмелилась заметить, что у них есть дочери и постарше, но Абу Бакр дал ему согласие. Такие ранние сговоры были обычными, а вот была ли обычной женитьба на девятилетней девочке – сказать трудно.

Никакого свадебного торжества при этом не было. По рассказу самой Аиши, все происходило следующим образом: «Мы приехали в Медину, и Абу Бакр поселился в ас-Сунхе у бану ал-харис ибн ал-хазрадж. Пришел посланник Аллаха и вошел в наш дом, и собрались к нему мужчины из ансаров и женщины. Моя мать пришла ко мне, а я качалась на качелях между двумя ветками, она меня сняла, поправила мою прическу, сполоснула мне лицо водой, потом повела меня, а когда я оказалась около двери, остановилась со мной, потому что я немного запыхалась, потом ввела меня, а у нас в доме на сиденье сидит посланник Аллаха… Она посадила меня в его комнате и сказала: "Вот твоя семья, пусть они будут благословенны Аллахом для тебя и ты благословенна для них". Тут мужчины и женщины встали и вышли. И вошел посланник Аллаха ко мне в моем доме, и не закололи жертвенное животное и не зарезали ради меня овцу. А было мне тогда девять лет. Только прислал нам Са‘д ибн Убада блюдо, которое обычно присылал посланнику Аллаха». Следует добавить, что ни один источник не упоминает свадебного подарка Мухаммада Аише. Мухаммад, несомненно, любил Аишу и как первую жену-девственницу, которую познал на склоне лет, и как дочку, милого, проказливого ребенка, которого любили и появившиеся позже другие, взрослые жены. Мухаммад баловал ее и делал подарки, но в тот момент, видимо, у него просто ничего не было.

Когда же Мухаммад после Бадра выдал свою младшую дочь Фатиму за Али, то прямо сказал ему: «Сделай ей подарок». Услышав от Али, что у него ничего нет, Мухаммад посоветовал: «Продай кольчугу, которую я тебе подарил». У Али в доме тоже было пусто, как передавали с его слов, у них была только кожаная подстилка, на одном конце которой они спали, а на другом – Фатима месила лепешки.

Но успехи года, последовавшего за Бадром, явно оказали влияние на аскетического проповедника, который стал входить во вкус некоторых излишеств. Конечно, не следует думать, что весь хумс превращался в собственность Мухаммада. Он им распоряжался, а не пользовался: богатство в тех условиях только тогда было основой власти, когда его раздавали, а не накапливали. Но даже доля рядового воина была заметной при той скудной жизни. Во всяком случае, в феврале – марте 625 г. Мухаммад смог взять в жены сначала дочь Умара, Хафсу, первый муж которой заболел и умер во время похода к Бадру, а через месяц Зайнаб бинт Хузайма, муж которой скончался от раны на обратном пути из Бадра.

Не будем подходить к этому с точки зрения христианской морали и сразу обвинять Мухаммада в сластолюбии, как это иногда делают европейские исследователи: многоженство существовало задолго до него и в значительной степени было проявлением престижа, одним из атрибутов власти, способом скрепления политических союзов. С такой точки зрения женитьба на дочерях Абу Бакра и Умара могла иметь чисто политические причины, быть продиктованной желанием сплотить наиболее близких сподвижников (в том же году Мухаммад выдал свою дочь Умм Кулсум за Усмана). Даже женитьбу на Зайнаб, не курайшитке, можно объяснить благим желанием устроить вдову сподвижника, которая иначе осталась бы без средств к существованию.

Однако некоторые детали свидетельствуют не в пользу Мухаммада. Буквально через несколько месяцев после описанных выше браков Хафса застала Мухаммада со своей служанкой и возмущенно сказала: «Эй, посланник Аллаха! Что же это – в моем доме и на моей постели?!» Тот ответил: «Молчи! Клянусь Аллахом, никогда не приближусь к ней, только никому не рассказывай об этом». Но Хафса все-таки рассказала о случившемся Аише, и Мухаммад объявил Хафсе, что разводится с ней. Умар стал выяснять, чем провинилась его дочь, и все это вызвало неблагоприятный отклик в общине. В конце концов, Мухаммад объявил, что Джабраил запретил ему разводиться с Хафсой из-за ее благочестия.

Теперь, когда в доме появились четыре жены со служанками, весь образ жизни Мухаммада должен был измениться, хотя быт оставался скромным. Прежняя его сосредоточенность на одной цели неминуемо должна была исчезнуть. В коранических проповедях начинают появляться отклики на семейные неприятности, которые никак не объяснить особым экстатическим состоянием пророка.

Битва при Ухуде и ее последствия

Набег на Йасриб с целью отмщения за Бадр не мог удовлетворить ни Абу Суфьяна, ни мекканцев, и они начали подготовку к более серьезному нападению. Ясно понимая, что одними собственными силами с Мухаммадом не справиться, Абу Суфйан привлек к походу сакифитов Таифа и союзные мекканцам племена. Общая численность войска составила примерно 3 000 человек с 3000 верблюдов и 200 коней; 700 воинов имели кольчуги. Можно думать, что курайшитов, составлявших ядро войска, было около 1000 человек. Вместе с войском отправились жены многих воинов и некоторые вдовы погибших при Бадре.

Это войско двинулась на Медину дорогой паломников и утром десятого дня, в четверг 21 марта 625 г., достигло Зу-л-Хулайфы в 10 км юго-западнее Медины. Видимо, только в этот момент Мухаммад узнал о появлении противника. Положение создалось критическое: мекканцы могли оказаться у Медины через 2 часа. Но мекканцы обошли город с запада, встали севернее его и, переночевав там, утром потравили посевы скотом. Только теперь Мухаммад собрал в мечети совет. Ибн Убайй, ссылаясь на опыт предков, советовал собрать всех в центральное поселение, спрятать женщин и детей в домах-башнях, откуда они могли бросать в противника камни, а самим встретить врага в узких улицах. Мухаммад склонялся к тому же. Но горячая молодежь жаждала отличиться в победоносном сражении и убедила встретить врага в поле и разгромить его.

Вечером мусульманское войско, насчитывавшее до 1000 человек и только на 1/10 обеспеченное кольчугами, вышло из Медины и, чтобы не столкнуться на марше с мекканцами, двинулось на север к вади Канат по восточной харре, и встало на ночевку. Разведчики мекканцев подходили к краю харры, но подняться на нее не решились. Утром Мухаммад спустился в долину и пошел навстречу мекканцам, занимая позицию к северо-западу лицом к Медине, имея в тылу вади Канат. Во время утреннего перехода от мусульманского войска отделился и ушел в Медину Ибн Убайй с 300 своими сторонниками, сильно ослабив его перед самым боем. Свой уход он будто бы объяснял обидой на Мухаммада, послушавшегося юнцов.

Мухаммад расположил свое войско на север от Медины, лицом к ней. Левый фланг прикрывали 50 лучников, правый упирался в крутой берег вади. Лучники получили приказ ни в коем случае не покидать свою позицию. Мекканцы располагались южнее, между мусульманами и Мединой.

Сражение начали рабы. Они кидались камнями, а мекканки, стоявшие за рядами воинов, улюлюкали и подстрекали воинов к мести за убитых при Бадре. Затем Абу Суфйан отослал рабов на охрану лагеря, сказав: «Не дело рабов – сражаться». Тогда на поединок вышли Талха ибн Абу Талха и Али ибн Абу Талиб. Победителем оказался Али, и тогда мусульмане бросились в атаку. У знамени курайшитов завязалась ожесточенная схватка, в которой были убиты один за другим семь знаменосцев. Когда знамя упало, мекканцы пустились в бегство, а мусульмане бросились грабить лагерь. Поражение мекканцев, казалось, неизбежным. Все решила жадность стрелков, оставленных на фланге. Увидев соблазнительное зрелище разграбления лагеря, большинство из них, забыв все наставления Мухаммада, бросилось туда. Тогда Халид ибн ал-Валид повел за собой конницу, стоявшую в резерве, легко смял десяток лучников и врезался в рассыпавшийся строй мусульман, которые стали беспорядочно отступать. Упорно сражались лишь отдельные группы, в одной из которых был Мухаммад. Он получил такой сильный удар мечом по голове, что несколько колец бармицы впились в щеку, кровь залила ему лицо, он пошатнулся и упал. Кто-то сгоряча закричал, что посланник Аллаха убит. Это еще больше усилило беспорядок: одни побежали по вади к Медине, преследуемые конницей, другие (в основном мухаджиры) укрылись на труднодоступных склонах горы Ухуд. Среди них был и Мухаммад. Абу Суфйан, объезжавший поле боя, узнав, что Мухаммад жив, предложил еще раз встретиться в Бадре через год.

Когда победители покинули поле боя на верблюдах, ведя коней на поводу, а значит, не намереваясь продолжать сражение, мусульмане стали подбирать убитых и раненых. Из 700 мусульман, участвовавших в сражении, погибло от 70 до 74 человек (10 мухаджиров, в том числе дядя Мухаммада, Хамза, 23 аусита и 40 хазраджитов). Чтобы скорее похоронить убитых, их клали по двое-трое в одну могилу, без саванов и обмывания – Мухаммад сказал, что павшие в бою за веру (шахиды) не нуждаются в этом. Мухаммад с остатком войска ехал к Медине, сопровождаемый воплями женщин, оплакивавших убитых. У мечети он с трудом сошел с коня, уединился в своей комнате и появился только к предзакатной молитве.

Мекканцы потеряли убитыми всего 24 человека (20 курайшитов и 4 союзника-кинанита). Причина непонятного отступления мекканцев объясняется тем, что они побоялись нападения Ибн Убаййа со свежими силами, находившимися в его распоряжении в Медине.

Ночь в Медине прошла беспокойно, в мечети всю ночь дежурили ансары, а утром Мухаммад призвал всех участников битвы, и только их, преследовать Абу Суфйана. Далеко не все откликнулись на этот призыв. Вместе с ранеными набралось около 250 человек. Из этого следует, что поход должен был лишь реабилитировать авторитет Мухаммада.

Преследователи захватили двух отставших мекканцев, и стали лагерем недалеко от Медины. Простояв там четыре дня, Мухаммад вернулся в Медину. Мухаммаду, несомненно, пришлось выслушать в эти и следующие дни немало упреков. Они упоминаются в Коране и комментариях к нему. Основным доводом Мухаммада было то, что его решение, как и любое другое, исходит от Аллаха, который один знает, для чего все делается, а если искать виновных на земле, то виноваты только те, кто не проявил повиновения посланнику Аллаха и твердости веры.

В этом случае, как и с откровениями, возглашенными после Бадра, наблюдается одна закономерность: накануне сражения, когда так необходимо воодушевить бойцов, идущих на превосходящего их врага, Мухаммад не обращался к ним со словами, ниспосланными свыше, а довольствовался толкованием вещего сна, который он видел минувшей ночью. Соответствующие айаты Корана появляются после сражения как доказательства в споре. В конце концов, поражение не умалило авторитет Пророка, оно оказалось наказанием за ослушание лучников, нарушивших его приказ.

В это время отмечаются первые обращения соседних племен с просьбой прислать им наставников в исламе. В конце 3 или начале 4 г. х. в Медину прибыли несколько представителей племени хузайма, сказавших, что племя приняло ислам, и они просят прислать наставников в вере. Мухаммад направил 6 или 10 человек. По пути хузаймиты изменили решение, призвали бедуинов соседнего племени и вместе напали на мусульман. Трое сдались, а остальные пали с оружием в руках. Один из сдавшихся пытался бежать, но был забит камнями, а двух других продали в рабство курайшитам.

В начале 625 г. к Мухаммаду с той же просьбой обратился Амир ибн Малик, один из глав племени амир ибн са‘са‘а. К нему была послана группа в 14 человек. В дороге было получено какое-то настораживающее известие, и глава группы попросил у Мухаммада подкрепления. Вслед им были посланы еще 4 человека, в том числе Са‘д ибн Абу-л-Ваккас. Первая группа без всяких опасений прибыла к колодцу Бир Ма‘уна. Среди сулаймитов был брат убитого при Бадре, жаждавший отомстить мусульманам, по наущению которого сулаймиты напали на мусульман и всех перебили. Са‘д ибн Абу-л-Ваккас и его спутники узнали об этом и возвратились в Медину.

Мухаммад был достаточно дипломатичен в отношении бедуинов, проявивших коварство. Показательно, что когда возвращавшиеся из Бир Ма‘уны под горячую руку убили двух человек из амир ибн са‘са‘а (имевших гарантию безопасности от Мухаммада), и вождь этого племени, допустивший избиение мусульман в Бир Ма‘уне, потребовал платы за кровь, то Мухаммад уплатил виру и возвратил трофеи, хотя, казалось бы, это убийство можно было расценить как ответ на нарушение гарантий безопасности со стороны амиритов. Такой жест Мухаммада подчеркивал его моральное превосходство над вождем, не выполнившим своего долга.

Со сбором средств для уплаты виры каким-то образом связан конфликт с иудейским племенем бану надир, находившимся в союзнических отношениях с амир ибн са‘са‘а, который кончился их изгнанием из Медины. До этого момента они соблюдали условия договора с Мухаммадом и не проявляли враждебности даже в тяжелый для него момент, когда мекканцы подошли к Медине. Это не исключало контактов отдельных лиц с мекканцами, которые могли рассматриваться как нелояльные. Один из старейшин бану надир, Ка‘б ибн ал-Ашраф, был казнен, за то, что принимал у себя Абу Суфйана. Все кончилось изгнанием бану надир. Мухаммад пришел с десятком близких сподвижников в дом собраний бану надир, чтобы договориться об уплате их доли виры за убитых амиритов. Старейшины ответили, что сейчас соберут, и предложили подождать. Мухаммад со своими спутниками присел к стене в тени одного из домов. Один из старейшин задумал сбросить с крыши жернов на Мухаммада и этим решить все проблемы. Тут же нашелся доброволец, но, когда он поднялся на крышу, Мухаммад получил откровение об этом и быстро ушел. Покушение сорвалось, а Мухаммад через посланца потребовал от бану надир в десятидневный срок покинуть Медину.

По другой версии бану надир предложили Мухаммаду провести диспут о вере, намереваясь при этом заколоть его и его спутников. Об этом узнала женщина из бану надир и предупредила своего брата-мусульманина. Как бы то ни было, Мухаммад узнал о готовящемся покушении, получил повод наказать изменников и выселить из Медины. В дело вмешался Ибн Убайй, пообещавший встать с 2000 воинов на их защиту. Бану надир понадеялись на это, ответили Мухаммаду отказом и приготовились к обороне.

Мухаммад с отрядом мусульман встал лагерем между Куба и поселением бану надир и начал постепенно, дом за домом, захватывать поселение, тут же разрушая захваченные дома. Схватки, происходившие при этом, видимо, не были серьезными, так как нигде мы не находим сведений об убитых мусульманах.

Длительность лагерного стояния, томительного для людей, привыкших к коротким схваткам, приводила к ослаблению дисциплины, вином стали злоупотреблять даже ближайшие сподвижники Мухаммада. Поэтому на шестой день осады последовало запрещение вина и азартных игр.

Надежда осажденных на помощь Ибн Убаййа оказалась напрасной. Когда осада затянулась, Мухаммад распорядился срубить лучшие пальмы, принадлежавшие осажденным. Эта крайняя мера сломила дух сопротивления, и на 15-й или 21-й день бану надир вступили в переговоры. Им была гарантирована личная безопасность и право вывезти все что угодно из имущества, кроме оружия, из расчета один верблюд на трех человек. Выселяемые разрушали дома, выламывали наиболее ценные деревянные детали, прежде всего двери, и грузили на верблюдов, которых будто бы оказалось 600. Караван переселенцев двинулся в сторону Хайбара. Часть бану надир вместе с их вождем осталась в Хайбаре, а остальные уехали в Палестину, оставив за собой в Медине одни развалины.

Мусульманам досталось значительное количество оружия: 50 кольчуг, 50 шлемов и 340 мечей, но главной добычей были обширные хорошо орошаемые земли. Мусульманская община впервые столкнулась с проблемой распоряжения таким имуществом. Можно понять участников осады, которые ожидали раздела и этой добычи в соответствии с установившимися нормами. Однако Мухаммад поступил иначе: разделил эти земли между первыми мухаджирами, из ансаров долю получили только двое совершенно неимущих. Это вызвало возмущение ансаров. Очередное откровение объяснило, что поскольку эта добыча досталась не в бою, а по договору, на который неверующие пошли только по воле Аллаха, то распоряжение добычей – дело его посланника. «Ради того, что возвратил Аллах от них своему посланнику, вам не пришлось гнать [в бой] своих лошадей и верблюдов, ведь Аллах наделяет своих посланников властью над кем хочет. Аллах может все. Что возвратил Аллах своему посланнику от жителей селений, то принадлежит Аллаху и посланнику, и его близким, и сиротам, и беднякам, и путникам, чтобы это не было распределено между вашими богачами. То, что дает вам посланник, – берите» (Кор., пер., LIX, 6, 7).

Решение, принятое Мухаммадом, определило в последующем несколько важнейших принципов мусульманского государственного права. Поскольку все в мире – собственность Аллаха, как творца всего сущего, то люди только временно владеют тем, что им даровал Аллах. Если же он пожелает, то отнимет у недостойных и отдаст достойным. Глагол фаа («возвратить»), употребленный в начале цитированного отрывка, породил термин фай («возвращенное») – то, что возвращено от недостойных владельцев более достойным – Мухаммаду и следующим за ним главам мусульманской общины. Фай – это та часть добычи, которая не поступает в раздел, а становится общей собственностью всех мусульман. Но при жизни Мухаммада фай – недвижимая собственность побежденных, распоряжение которой принадлежит ему как посланнику Аллаха.

Это решение коренным образом изменило экономическую базу существования общины. Если до этого момента стремление к имущественному равенству и справедливости предполагалось решать личной благотворительностью, помощью богатых мусульман бедным, то теперь верховным распорядителем всей недвижимой собственности становился глава общины: с этого момента уже не приходится говорить о каких-то уравнительных принципах, хотя наделы получили безземельные пришельцы – мухаджиры. Принцип большего вознаграждения тех, кто имеет большие заслуги перед религией, неминуемо должен был создать новую землевладельческую аристократию. Но все это было еще впереди, а пока можно было считать, что справедливость восторжествовала: изгнанники получили достойное вознаграждение за имущество, потерянное ради дела веры. Сам Мухаммад не стал собственником доставшейся ему земли – он довольствовался частью доходов, необходимых его разросшейся семье, остальное предназначалось на закупку оружия и верховых животных для мусульманского войска.

Большой проблемой оказалось право наследования. Насколько мы можем судить, в Мекке и Медине сохранялись значительные пережитки большесемейной собственности, распоряжение которой находилось в руках главы большой семьи: деда, старшего из дядьев, старшего из братьев; строгого правила, кто ее возглавлял, кажется, не было. Наследование шло по мужской линии. Дочери получали приданое и свадебный подарок от жениха, и это было их единственной собственностью. В случае смерти мужа вдова без собственных средств не могла прожить самостоятельно. Мы уже видели, как без средств к существованию оказалась мать Мухаммада. Да и сам Мухаммад, живя у деда, до женитьбы не имел собственного дома. Иначе, видимо, обстояло дело с денежным капиталом, который был более индивидуализирован, прибыль с личного капитала оставалась личной собственностью, в том числе и женщин. В Мекке они были независимее.

Сложнее обстояло дело в Медине, где важнейшим видом собственности, главным богатством была земля. Здесь, как кажется, существовало твердое правило: женщина не наследует своему мужу – она или выходит замуж снова, или какое-то время живет у родичей покойного.

Появление ислама внесло новые элементы в функционирование этой системы. До тех пор, пока среди мединцев были немусульмане, не исключены были случаи, что овдовевшая или разведенная мусульманка оказывалась без средств к существованию, так как не могла вернуться к родичам-язычникам. Поэтому в откровениях, появившихся в первые два года после хиджры, в установлениях, касающихся вступления в брак и развода, имеются рекомендации относительно обеспечения вдов и разведенных: бывший муж при разводе не должен отбирать свой брачный дар, а вдове предоставляется право пользоваться имуществом мужа в течение года (Коран, II, 229, 241). После битвы при Бадре появились вдовы иного социального статуса – вдовы (и матери) павших за веру. По некоторым (не вполне надежным) сведениям, уже тогда возникли недоразумения, но число вдов было невелико. Со всей остротой эта проблема встала после Ухуда.

Формальным поводом для вынесения решения об изменении системы наследования было будто бы то, что вдова Са‘да ибн Абу Раби‘а, одного из накибов, назначенных в Акабе, беременная и с двумя маленькими дочерьми, обратилась к Мухаммаду с жалобой на деверя, который забрал все имущество ее покойного мужа. Мухаммад призвал брата Са‘да и приказал в соответствии с новым откровением выделить вдове 1/8 наследства, дочерям – 2/3, а оставшееся (5/24) взять себе.

В Коране это положение сформулировано следующим образом: «Завещает вам Аллах относительно ваших детей: мужского пола – долю, подобную доле двух [детей] женского. А если их – женского пола – больше двух, то им – две трети того, что он оставил, а если одна, то ей – половина. А его родителям – каждому из двух по одной шестой того, что он оставил, если у него есть сын. А если нет у него ребенка и ему наследуют родители, то матери – одна треть. А если есть у него братья, то матери – одна шестая из того, что останется после завещанного по завещанию или долга…/ И вам – половина того, что оставили ваши супруги, если у них нет ребенка. А если у них есть ребенок, то вам – четверть того, что они оставили после завещанного по завещанию или долга…/ А им – четверть того, что оставили вы, если у вас нет ребенка. А если у вас есть ребенок, то им – одна восьмая из того, что вы оставили, после завещанного по завещанию или долга…/ А если мужчина или женщина будет наследником по боковой линии – и у него есть брат или сестра, то каждому из них обоих – одна шестая. А если их больше этого, то им всем вместе – треть после завещанного по завещанию или долга» (Коран, пер., IV, 10–15).

Важно то, что Мухаммад своим авторитетом посланника Аллаха утвердил последовательную систему индивидуального наследования, в которой учтены интересы вдов, родителей и детей умершего, а также его братьев и сестер. Новый порядок наследования признавал за женщинами половинный объем прав по сравнению с мужчинами, но он предоставил им право раздельного от мужа владения имуществом и самостоятельного распоряжения им, что было для того времени значительным шагом вперед.

Повседневная жизнь текла своим чередом, перемежая радости с печалями. В сентябре умерла жена Зайнаб, в октябре умер шестилетний внук, сын Рукаййи и Усмана, после того как петух выклевал ему глаз. Зато в начале января у любимой дочери Фатимы родился другой внук – ал-Хасан, а в марте Мухаммад женился на молодой и красивой вдове старого соратника Абу Саламы. Эта свадьба тоже совершилась очень скромно: свадебные подарки стоили около 10 дирхемов, а на ужин Мухаммаду и всей семье новая жена наварила каши из ячменя, который только что намолола на ручном жернове.

Мухаммад не терял зря времени и успешно использовал новые возможности, открывшиеся после изгнания бану надир. Это сказалось уже во втором походе на Бадр (начало апреля 626 г.) для обещанной вооруженной встречи с мекканцами. Если верить источникам, с Мухаммадом вышли 1 000 человек при 10 конниках. Абу Суфйан будто бы собрал 2000 человек при 50 конниках, но, пройдя меньше половины пути, вернулся, побоявшись трудностей похода в засушливую весну. Через месяц Мухаммад совершил поход против бану гатафан за 100 км северо-восточнее Медины, но столкновения не произошло.

Для укрепления своего войска Мухаммад закупил лошадей. В конце 626 г., отправляясь в поход против бану мусталик (из племени хуза‘а), Мухаммад имел уже 30 конных воинов, из них 10 мухаджиров и 20 ансаров. О том, какие перемены произошли в Медине на четвертом году хиджры, лучше всего говорит участие в походе Абдаллаха ибн Убаййа и «лицемеров», ранее отказывавшихся от военных экспедиций. Необычным было и то, что впервые Мухаммад взял с собой двух жен: Аишу и Умм Саламу, из-за чего произошли неприятные события, заставившие биографов говорить об этом походе подробнее, чем о многих других.

Колодец ал-Мурайси‘, около которого собирались бану мусталик, находился где-то в средней части вади ал-Фур (ал-Фар). Мухаммад сумел подойти неожиданно для противника, схватив разведчика, посланного следить за его движением. Часть собравшихся, напуганная неожиданным появлением многочисленного мусульманского отряда, рассеялась по горам, а несколько десятков оставшихся не могли противостоять. После перестрелки мусульмане дружно атаковали противника, убили 10 человек (потеряв одного), а остальных взяли в плен. Победителям досталось все имущество, 2000 верблюдов, 5000 овец и 200 женщин с детьми, среди которых была Барра, дочь вождя племени, муж которой пал в битве.

Такой богатой добычи мусульманам еще никогда не доставалось. Согласно источникам, каждому участнику после выделения хумса досталось по 10 овец (и, добавим от себя, по 4 верблюда) и, видимо, по одному пленнику на двоих (во всяком случае, Барра оказалась долей двух братьев). Из всего этого можно сделать вывод, что мусульманский отряд имел численность около 340 человек.

Братья, получившие в свою долю Барру, назначили ей выкуп в 7 (или 9) укий золота (280 или 360 дирхемов) под письменное обязательство. Барра, как дочь вождя, обратилась за помощью к вождю же, Мухаммаду, чтобы он внес за нее выкуп (видимо, подразумевая, что потом соплеменники возвратят этот долг). «А была она, – как вспоминала Аиша, – женщиной поразительно красивой и каждого, кто ее видел, брала за душу». Не устоял и Мухаммад, в ответ на ее просьбу предложил: «А не хочешь ли ты лучшего? Я оплачу твое обязательство и женюсь на тебе». Барра согласилась, Мухаммад в качестве свадебного дара освободил всех пленников, попавших в хумс, и дал ей новое имя – Джувайрийа. Произошло это все, видимо, уже в Медине.

Но благополучно начавшийся поход стал омрачаться всевозможными неприятностями. Едва войско ушло от ал-Мурайси‘, как на стоянке произошла драка между наемным конюхом Умара и одним из ансаров; конюх ударил его по лицу, потекла кровь, ансар стал звать товарищей-ансаров, конюх – мухаджиров. Еще немного, и в ход пошло бы оружие. Мухаммеду и самым близким к нему ансарам едва удалось предотвратить схватку и уговорить обиженного простить обидчика. Ибн Убайй увидел в этом унижение мединцев и в сердцах сказал: «Как говорили старики, раскорми свою собаку – тебя же и съест. Ей-богу, когда вернемся в Медину, то могущественные выгонят из нее презренных!» – и добавил: «Вот что вы сделали самим себе, отдали им свою землю, разделили с ними свое имущество. Ей-богу, если не будете отдавать им то, что в ваших руках, то они уберутся в другие края». Один из присутствовавших юношей тут же передал его слова Мухаммаду. Умар посоветовал казнить Ибн Убаййа, но Мухаммад возразил: «А что, если люди будут говорить: "Вот, Мухаммад убивает своих сотоварищей"?» Одумавшийся Ибн Убайй сам пришел к Мухаммаду и поклялся Аллахом, что ничего подобного не говорил. Его поддержали ансары, сказав, что надо верить почтенному человеку, а не какому-то мальчишке. Конфликт до времени остался исчерпанным, хотя к Мухаммаду приходили люди, предлагая себя в убийцы Ибн Убаййа.

Сложение мусульманской семейной этики и дело о клевете на Аишу

С самого начала руководства мединской общиной Мухаммад неизбежно должен был разрешать всевозможные спорные вопросы семейных отношений. Одного указания на суетность мирских благ («Прельщаются люди иметь жен и детей и нагроможденные кинтары золота и серебра, меченых коней, скот и посевы. Это – блага мира сего, а у Аллаха – прекрасное прибежище» (Коран, пер., III, 14/12)) было недостаточно. Постепенно, по разным поводам, появляются высказывания относительно браков с иноверками, обращения с женами, о разводе, обеспечении разведенных, о наследовании и так далее. Их трудно построить в хронологический ряд (тем более что одни и те же фразы высказываются в различно датируемых сурах), поэтому мы будем говорить о них суммарно, может быть даже забегая вперед относительно того момента, на котором остановилось наше изложение.

Представление о религиозной исключительности мусульман привело прежде всего к запрещению браков с иноверками и иноверцами (Коран, II, 221/220). Предписания, касающиеся развода, явления в ту пору очень частого, встречаются уже в первой мединской суре, но она настолько сборная, что поручиться за время их появления нельзя. Главным было установление для женщин обязательного четырехмесячного перерыва перед вступлением в новый брак и необратимости развода после трехкратного произнесения мужем формулы развода – вновь взять в жены возможно только после того, как она еще раз выйдет замуж (Коран, II, 228–230). Коран подтвердил существовавший обычай при разводе оставлять детей у отца, но оговаривалось, что матери выкармливают детей в течение двух лет и получают содержание (Коран, II, 233). Свадебный дар остается за женой. Муж стоит выше жены (II, 228) и может отказывать ей в общении и бить ее, если она непокорна (Коран, IV, 38).

После Ухуда наряду с предписаниями о наследовании появились указания на допустимость многоженства, при условии полного содержания жен, и женитьбы на рабынях (Коран, IV, 3, 2). Важным было точное определение круга родства, при котором брак недопустим (Коран, IV, 26–27). Кроме брака с ближайшими родственницами – матерью, дочерьми, сестрами, запрещался брак с племянницами и тетками, с тещами (в условиях ранних браков того времени теща могла оказаться моложе зятя), кормилицами, молочными сестрами, женами отца и сыновей и с воспитанницами жен.

Предписания этического свойства носили самый общий характер: жены должны с почтением относиться к мужьям, заботиться о них; те и другие – помнить, что Аллах все видит. Но когда Мухаммад на склоне лет обзавелся тремя молодыми, красивыми женами, то стал строже относиться к нравственности женщин. С одной стороны, надо было покончить с проблемой нравов первых двух лет, когда любой мусульманин из глупости мог без всякого предупреждения зайти к пророку (он мог застать Мухаммада или одну из его жен в самый неподходящий момент); с другой стороны, можно понять чувства пятидесятилетнего мужа молоденьких жен, когда во дворе мечети обретается полтора-два десятка «обитателей навеса», которые могут в любой момент войти в дом, то ли попросить напиться, то ли полюбезничать.

Так появляются предписания не входить в чужой дом без разрешения: «О те, которые уверовали! Не входите в жилище пророка, если только не будет разрешено вам [войти] для трапезы, не соблюдая ее времени. А если вас позовут, то входите, а когда поедите, то расходитесь, не вступая в разговоры. Это удручает пророка, но он стыдится [сказать] вам. А Аллах не стыдится истины. А если спрашиваете у них какую-нибудь утварь, то спрашивайте ее из-за завесы, так будет чище для ваших сердец и для их сердец…» (Коран, XXXIII, 53). Этому вторит несколько более поздняя сура: «О вы, которые уверовали, не входите в дома, кроме ваших домов, пока не спросите позволения и пожелаете мира их обитателям» (Коран, XXIV, 27).

Введение этих общепринятых в развитом обществе правил поведения в чужом доме показалось Мухаммаду недостаточным. Появились призывы к соблюдению личной скромности. Отчасти это, видимо, вызывалось тем, что нравы в Медине были очень простыми, быть может, проще, чем мы их себе представляем. Так, в Медине в ту пору в домах не было отхожих мест, и с наступлением темноты женщинам, в том числе и женам пророка, приходилось выходить на пустырь за городом. По дороге молодые любезники и заговаривали с ними, и даже приставали.

Скромность предписывалась и мужчинам, и женщинам: «Скажи верующим: пусть не пялят глаза и берегут свои срамные части, это – благочестивее для них, ведь Аллах знает, что они творят. И скажи верующим [женщинам]: не пяльте глаза и берегите свои срамные части пусть набрасывают покрывала на разрезы [платья] на груди…» (Коран, XXIV, 30–31). «О пророк, скажи своим женам, дочерям и женщинам верующих, чтобы они сближали [края] своих покрывал, так их не узнают и не испытают они оскорбления» (Коран, XXXIII, 59).

Особенно заботило Мухаммада поведение своих жен. «Сидите в своих жилищах, и не выставляйте свою красоту, как в прежнее [время] неведения» (Коран, XXXIII, 33). Коран напоминал им, что они не чета другим женщинам, что и награда им будет двойная, и наказание за грехи – вдвойне (Коран, XXXIII, 30–32).

И надо же было случиться, чтобы в эту пору повышенного беспокойства Мухаммада за своих жен и проповеди скромности на обратном пути из ал-Мурайси потерялась Аиша. Ночью, перед самым подъемом каравана в путь, она отлучилась по нужде, а вернувшись, обнаружила, что лопнула нитка ожерелья и оно рассыпалось. Она побежала его искать, а тем временем караванщики, как обычно, подняли с земли ее паланкин, поставили на верблюда, не заметив отсутствия хозяйки (как объясняет сама Аиша, «они считали, что я в нем, а женщины в ту пору были легкими, не покрывало их мясо, потому что они ели понемногу, и не почувствовали эти люди легкости паланкина». Вернувшись, она никого не застала, закуталась в плащ, ожидая, когда за ней вернутся, и уснула. Аишу нашел один из мавлов сулаймитов, доставлявший воду, («а он видел меня до того, как ввели укрывание») и довез на своем верблюде до следующей стоянки отряда. Это не осталось незамеченным. Ибн Убайй будто бы ехидно заметил: «Жена вашего пророка провела ночь до утра с мужчиной». И многие оказались в смущении. Отец осудил Аишу, она проплакада всю ночь, а Мухаммад обратился за советом к Усаме ибн Зайду и Али. Первый успокоил его, сказав, что все – клевета, но второй заметил: «Женщин много, и ты можешь найти замену» – и посоветовал с пристрастием допросить служанку Аиши. Вызвали служанку, Али побил ее для острастки, но служанка ответила, что ничего дурного за Аишей не замечала.

Наконец Мухаммад пошел к Аише, выплакивавшей свое горе у родителей, призвал покаяться (ведь Аллах милостив), а потом лег, закутавшись с головой, и впал в транс. «Когда я увидела все это, – вспоминала Аиша, – то я не очень испугалась и не беспокоилась, потому что знала свою невиновность и [знала], что Аллах не окажет несправедливость. А у моих родителей, пока не отпустило посланника Аллаха, чуть душа не улетела от страха, что от Аллаха придет подтверждение правоты того, что говорили люди. Потом посланника Аллаха отпустило, он сел, а с него катился пот, как град в зимний день. Он вытер пот со лба и сказал: "Радуйся, Аиша, Аллах ниспослал [весть] о твоей невиновности». По возвращении в Медину Мухаммад возвестил в мечети полученное откровение (начало 24-й суры): наказывать прелюбодеев 100 ударами бича, если проступок подтвержден четырьмя свидетелями; тех же, кто обвиняет в грехе, но не приводит свидетелей, считать клеветниками и наказывать 80 ударами бича (Коран, XXIV, 2, 4). Далее следовало обращение к присутствующим: «Отчего бы, когда вы это услышали, верующие мужчины и верующие женщины, не подумали сами во благо и не сказали: "Это явная клевета"?…/ Отчего бы им не привести четырех свидетелей? А если они не привели свидетелей, то эти у Аллаха – лжецы…/ И если бы не щедрость Аллаха к вам и не его милость на этом и том свете, то коснулось бы вас великое наказание за то, о чем вы распространялись» (Коран XXIV, 12–14).

«Битва у рва»

Несколько оправившись от удара, нанесенного выселением, бану надир начали собирать против Мухаммада широкую коалицию, обратившись, конечно, к курайшитам. Абу Суфйан собрал все наличные силы и поднял в поход союзников курайшитов. К их сводному отряду в 4000 человек при 300 конных воинах присоединились бану асад и 700 воинов из бану сулайм. Вторую группу составили племена, обитавшие восточнее Медины, прежде всего гатафан, давшие около 1800 воинов. Вожди бану надир подняли их обещанием отдать весь урожай фиников Хайбара. Общая численность войска составила 10000 человек.

Мухаммаду удалось собрать около 3 000 человек. При такой разнице сил требовалось использовать какие-то оборонительные сооружения. Выход указал Салман ал-Фариси, персидский мавла, посоветовавший выкопать ров на самом доступном для нападения месте. Мухаммад вывел на работу все взрослое население и работал со всеми с утра до вечера. Ров длиною около 6 км прикрыл город с запада, севера и северо-востока. Мекканцы, как и в прошлый раз, обойдя Медину с запада, 8 зу-л-ка‘да были неприятно удивлены неожиданно возникшим препятствием, которое делало беспомощной их конницу. Мухаммад вывел основную часть войска на западный и северный склоны горы Сал‘ и разбил свою палатку на месте, где потом построили мечеть (Масджид ал-Фатх, «мечеть победы»). Женщины и дети укрылись в укрепленных домах. Ров сослужил верную службу: кавалерии противника не удалось сходу его преодолеть, и бои свелись к перестрелке через него, наносившей той и другой стороне очень мало ущерба.

В один из первых дней группе мекканцев удалось найти узкое место и перескочить через ров около горы Сал‘. В единоборстве Али победил своего противника, остальные бросились назад, но один сорвался в ров и был убит. На следующий день все объединенное войско Абу Суфйана предприняло атаку с целью преодоления рва. Бой, вылившийся в перестрелку, затянулся до вечера. Когда нападавшие выбились из сил и ушли в лагерь, ушли и мусульмане на вечернюю молитву, оставив в охранении 200 человек. Халид ибн ал-Валид попытался воспользоваться этим, атаковал охранение, но, потеряв одного человека, тоже вынужден был вернуться ни с чем. Затем в течение десяти дней союзники непрерывно беспокоили мусульман набегами мелких отрядов, но Мухаммад сумел дисциплинировать свое войско, и оно постоянно было начеку.

На 13-й или 14-й день осады налетел холодный ураганный ветер, разметавший лагерь осаждавших. Это бедствие окончательно сломило их боевой дух, и они решили снять осаду. Мухаммад простоял лагерем еще два дня и на третий вернулся в Медину, убедившись, что противник ушел бесповоротно. Так кончилось «великое стояние у рва», из которого Мухаммад вышел победителем почти без потерь.

Исход его оказался трагическим для бану курайза, не решившихся стать на ту или другую сторону: произошло именно то, что долго удерживало их от соглашения с курайшитами, – нарушив договор, они остались наедине с Мухаммадом, брошенные спровоцировавшими их союзниками.

Мухаммад решил расправиться с изменниками немедленно. Покинув лагерь у рва, он в тот же день (24 зу-л-ка‘да 5/16 апреля 627 г.) привел все войско на осаду поселения бану курайза. Через две недели, осажденные стали искать возможности для переговоров и пригласили авторитетного человека из союзного им племени аус и спросили, советует ли он сдаться на волю Мухаммада, то он ответил: «Да» – и выразительно провел ребром ладони по горлу. Тем не менее на следующий день бану курайза сдались, рассчитывая на заступничество ауситов.

Ауситы безуспешно пытались уговорить Мухаммада ограничиться изгнанием изменников, но человек из ауситов, уполномоченный Мухаммадом решить их судьбу, предложил их казнить. Были казнены все мужчины, а женщины и дети обращены в рабство. Все имущество бану курайза после выделения хумса было продано с аукциона, а деньги поступили в раздел. Пленники, попавшие в хумс, были проданы бану гатафан, и на эти средства купили коней.

Нечего и говорить, что победа над столь сильным противником еще больше укрепила авторитет Мухаммада. В Коране она была объяснена заступничеством Аллаха. (Коран, XXXIII, 8, 17).

Ответ следует искать в идеологической сфере. Индивидуалистической бедуинской психологии, не выходившей за рамки обязательств по отношению к узкому кругу лиц, было противопоставлено безоглядное служение идее, заставлявшее каждого отдельного человека отказаться не только от личных интересов, но и от складывавшихся веками моральных устоев. Одна сторона вела войну как набег, короткий, удалой, прекращающийся при сопротивлении, грозящем большими потерями, с постоянной оглядкой на возможные последствия кровной мести. Так, осаждавшие не тронули жилища в не защищенных рвом районах оазиса. У другой стороны все подчинялось великой цели, с которой несоизмеримы личные желания и существующие представления о добре и зле. Цель эта была неясна, но конкретные задачи ставились глашатаем высшей воли, и их надо было выполнять, не останавливаясь ни перед чем.

Нельзя сводить сущность происходивших изменений в сознании мусульманского общества только к желанию пострадать за веру, чтобы заслужить рай. Это слишком прямолинейно и однобоко. Идея вознаграждения и наказания за те или иные действия здесь была организована в примитивную, неразвитую, но систему, направленную к конкретной цели – распространению единственно правильной веры. Мухаммад отнюдь не собирался создавать новое государство или новые государственные институты. Его представление об общине (милла) истинно верующих было совершенно неконкретно, но объективно создание ее было невозможно вне государственного образования. На этом пути разрыв с традиционными представлениями о должном и недопустимом позволял Мухаммаду принимать нестандартные решения, ставившие в тупик его противников. Но это же рождало ощущение вседозволенности, следствием чего всегда бывает жестокость.

Глава 4. Победа ислама в Аравии

Поворот к наступлению

Шестой год хиджры отмечен увеличением числа военных предприятий Мухаммада. Многие из них, правда, были просто набегами небольших отрядов, не всегда кончавшимися даже соприкосновением с противником, их абсолютная и относительная датировка в разных источниках различна. Это, в конце концов, не так уж существенно, если рассматривать события с общей точки зрения.

Большая часть походов этого периода носит случайный характер; одни являлись обычными набегами с целью угона скота, другие вызваны необходимостью отомстить за ответные действия бедуинов. Чрезвычайно характерно, что ни один поход не связывается с пропагандой ислама. Вряд ли можно думать, что эта цель не отражена в источниках потому, что сама собой разумелась. Не похоже и на то, чтобы набеги были карой за отступление от ислама, такая причина была бы непременно отмечена. Создается впечатление, что распространение ислама пока еще происходило путем обращения отдельных лиц и семей, а не больших коллективов. До конца 6 г. х. нам не известен ни один оазис за пределами Медины, который был бы мусульманским. Зона, на которую распространялась власть ислама, южнее Медины ограничивалась верховьями мединских вади (около 6 миль = 10–12 км от Медины) или в самом крайнем случае верховьями Акика; на севере – до ал-Габа (8–12 миль = 15–25 км от Медины), по иракской дороге – на 7–10 миль (Хайфа или Бир Абу Рукана). Совершенно неясно, где кончалась граница мусульманских владений по мекканской дороге.

Если исходить только из этого, то можно сказать, что Мухаммад не слишком преуспел за шесть лет пребывания в Медине. Однако следует учесть, что Медина стала полностью мусульманской территорией, отпали сомнения в его особой миссии, позволяющей справляться с более многочисленным врагом. Экономическое положение Мухаммада неизмеримо окрепло. Выросло и стало лучше вооружено его войско. Изменение положения Мухаммада, не во всем ясное для нас, но вполне очевидное для современников, подтверждается неожиданным, казалось бы, решением Мухаммада совершить паломничество в Мекку.

Паломничество и договор в Худайбии

В конце шавваля 6 / начале марта 628 г.[7] Мухаммад объявил, что совершит малый хаджж (умру) в Мекку. Сборы были окончены к 1 зу-л-ка‘да / 13 марта, и огромный караван – более тысячи человек – выступил из Медины. Мухаммад уже дома надел одежду паломника (ихрам): белую набедренную повязку и белую накидку. Паломники гнали с собой 70 жертвенных верблюдов, которым в Зу-л-Хулайфа были завязаны морды, чтобы и они постились перед торжественной церемонией. Как вызов мекканцам, Мухаммад гнал на заклание верблюда Абу Джахля, захваченного при Бадре. Паломники были вооружены только мечами и не имели с собой кольчуг и щитов. С Мухаммадом вышли не только мединцы, но и часть бедуинов.

Когда караван прибыл в ал-Усфан, Мухаммад узнал, что мекканцы в ожидании его собрали войско и стали лагерем на подходе к Мекке, полные решимости не допустить мусульман к Ка‘бе. Мухаммад все же двинулся дальше, но в Кура ал-Гамим путь ему преградил Халид ибн ал-Валид с 200 конниками, тогда он свернул влево и обходным путем вышел к водопою Худайбийа, в 9 милях от Мекки, на границе харама. Котлован, в котором собиралась вода, оказался пуст, и тут, как рассказывают арабские историки, Мухаммад совершил чудо: дал стрелу из своего колчана, чтобы ею проткнули сухую корку дна котлована, и из отверстия забила вода. Возможно, это и не выдумка, Мухаммад мог знать особенность этого котлована и указать место, откуда потечет вода, если проткнуть засохшее дно водоема.

Мекканцы вступили в переговоры и прислали одного за другим переговорщиков. Мухаммад заверил, что единственная его цель – совершить паломничество, воевать он не собирается, но если потребуется, то с боем добьется своего. Курайшиты опасались не столько нападения, сколько того, что Мухаммад окажется руководителем хаджжа, узурпировав монополию курайшитской верхушки на руководство религиозными церемониями. Мекканцы пошли на переговоры и согласились принять Усмана ибн Аффана. Переговоры затянулись, все были в напряжении, и вдруг разнесся слух, что Усман убит. Мухаммад решился на крайнюю меру – напасть на курайшитов со своими не подготовленными к бою спутниками. Только безусловная уверенность, что все паломники будут стоять насмерть, давала надежду на успех. И Мухаммад призвал всех присягнуть ему, что готовы умереть за веру. Все присутствующие один за другим подходили к Мухаммаду, стоявшему в тени дерева, и, ударяя своей ладонью по его ладони, подтверждали свою клятву.

То ли узнав об этом акте отчаянной решимости, то ли все-таки благодаря дипломатическим усилиям Усмана мекканцы согласились признать Мухаммада равной стороной и заключить с ним договор. Подписание его было поручено главе рода амир Сухайлу ибн Амру (брату первого мужа Сауды, второй жены пророка), который когда-то, по возвращении Мухаммада из Таифа, отказался оказать ему покровительство, был одним из организаторов похода на Бадр, попал там в плен и был освобожден за выкуп в 4000 дирхемов.

Когда основные положения соглашения были выработаны и осталось только их записать, возникли сложности с вводной формулой. Мухаммад хотел начать с формулы «Бисми-л-лах ар-рахман ар-рахим» («Во имя Аллаха милостивого, милосердного»), но Сухайл воспротивился: «Мы знаем Аллаха, а что касается Аррахмана Аррахима, так мы его не знаем». Мухаммад сказал Али: «Пиши: "Во имя твое, о боже!"» Следующая заминка произошла с титулованием Мухаммада. Мусульмане настаивали на титуле «посланник Аллаха», а Сухайл возражал: «Если я засвидетельствую, что ты посланник Аллаха, то из-за чего мы тогда воевали с тобой?» – и потребовал вписать только имя и отчество. Мухаммад улыбнулся и согласился.

Мы приведем здесь текст договора по Ибн Исхаку:

«Во имя твое, о боже!

Это то, на чем заключили мир Мухаммад, сын Абдаллаха, и Сухайл, сын Амра. Они договорились об устранении от людей войны на десять лет, в течение которых люди будут в безопасности и оставят друг друга в покое с [такими] условиями: того из курайшитов, кто придет к Мухаммаду без разрешения своего попечителя, он вернет им, а того, кто придет к курайшитам, из тех, кто с Мухаммадом, они не будут возвращать ему; между нами прекращается вражда, и не будет ни ограблений, ни козней; если кто хочет вступить в союз с Мухаммадом и [заключить с ним] договор – вступит в него, а кто хочет вступить в союз с курайшитами и [заключить с ними] договор – вступит в него; ты уходишь от нас в этом году и не войдешь к нам в Мекку, а когда наступит следующий год, мы уйдем от тебя, и ты войдешь в нее со своими товарищами и пробудешь в ней три дня, и будет с тобой [только] оружие путника – меч в ножнах, ни с чем другим не войдешь в нее».

Договор был подписан свидетелями обеих сторон: с мусульманской стороны Абу Бакром, Умаром, Абдаррахманом ибн Ауфом, Абдаллахом ибн Сухайлом ибн Амром (сыном Сухайля), Са‘дом ибн Абу-л-Ваккасом и Мухаммадом ибн Масламой, из представителей другой стороны упоминаются только Микраз ибн Хафс и Хувайтиб ибн Абдал‘узза.

Условие о беглецах пришлось исполнять в первый же день: сын Сухайла, мусульманин, которому во время переговоров удалось бежать из домашнего заточения, пришел искать прибежища у Мухаммада. Увидев его, Сухайл потребовал вернуть сына, так как он пришел после заключения соглашения. Мухаммаду пришлось вернуть беглеца, слезно молившего защитить его. Это произвело тяжелое впечатление на мусульман, многие из которых были вообще против переговоров с неверующими. Даже ближайшее окружение Мухаммада недоумевало, что же они выгадали, заключив этот договор, кроме проблематичной возможности посетить Мекку через год.

Но Мухаммад всеми действиями подчеркивал удовлетворение достигнутым. Сразу после подписания договора он обрился, как после совершения паломничества, и приказал резать жертвенных животных, показывая, что паломничество все-таки свершилось. Чтобы рассеять последние сомнения своих последователей, Мухаммад на обратном пути в ал-Усфане возвестил: «Мы даровали тебе явную победу» (Коран, пер., XLVIII, 1).

С этим можно согласиться, хотя на первый взгляд кажется, что договор в Худайбии был выгоден только мекканцам. Победой было уже одно признание Мухаммада равноправной договаривающейся стороной, а разрешение союзникам курайшитов присоединяться к любой из сторон фактически означало распад договорной системы, на которой держалось могущество Мекки. Сразу же по заключении договора хуза‘иты перешли на сторону Мухаммада. Прекращение состояния войны не только обеспечивало безопасность мекканским караванам, но и развязывало руки Мухаммаду в борьбе с другими, более близкими врагами. Даже неравенство в судьбе перебежчиков было в значительной мере кажущимся, так как, во-первых, допускался переезд к Мухаммаду с согласия отцов и других попечителей, а во-вторых, Мухаммад вовсе не нуждался в возвращении ему отступников, если таковые вдруг нашлись бы, наконец, он, видимо, ощущал, что время работает на него и этот пункт договора, столь важный для старейшин Мекки, превратится в фикцию.

Так оно вскоре и вышло. К Мухаммаду по возвращении в Медину бежал Абу Басир Утба ибн Усайд, Мухаммад в соответствии с договором отослал его с сопровождающими, прибывшими из Мекки. Абу Басир убил одного из них, бежал и обосновался на большой караванной дороге около Вади-л-Кура, к нему присоединились еще несколько десятков таких же мекканских беглецов, и они вместе стали нападать на мекканские караваны. Мекканцы попросили Мухаммада забрать их к себе. В то же время Мухаммад отказал в выдаче нескольких курайшиток, бежавших под его покровительство, оформив этот отказ как повеление свыше (Коран, LX, 10).

Этим установлением все браки мусульман и мусульманок с язычницами и язычниками объявлялись недействительными, нужно было только возвратить махр, как это полагалось при разводе по инициативе женщин. В случае с мекканскими беглянками отступное выплатил Мухаммад из средств, образовавшихся из хумса. Многим мусульманам пришлось развестись с женами, отказавшимися принять ислам, в числе их были даже люди из близкого окружения Мухаммада, например Умар развелся сразу с двумя женами, уехавшими после этого в Мекку.

Завоевание Хайбара и Фадака

Теперь Мухаммаду предстояло расправиться с иудеями, выселенными из Медины, которые поселились в оазисах Хайдар и Фадак. Они были если не инициаторами нападения на Медину, то, во всяком случае, наиболее ожесточенными противниками Мухаммада в «битве у рва», не оставляя враждебной деятельности и после нее.

Еще до Худайбии Мухаммад послал в Хайбар группу мусульман убить главу бану надир, который подстрекал гатафан и их соседей к враждебным действиям против Мухаммада. При неясных обстоятельствах был убит и его преемник. Из рассказа Ибн Са‘да, историка IX в., нельзя понять, погиб он в результате недоразумения или его заманили в ловушку и убили вместе со всеми спутниками (шаввал 6/13.11–12.111 628 г.) Через два месяца после возвращения из Худайбии Мухаммад решил расправиться со своими врагами в Худайбийи. В поход были взяты только присягнувшие в Худайбии. Было объявлено, что это – борьба за веру, участие в которой добровольно, и поэтому не вознаграждается добычей. Всего набралось около 1400 человек при 200 конях, из чего можно видеть, насколько увеличилась ударная сила мусульман за минувший после Ухуда год.

Как утверждают арабские историки, появление армии Мухаммада под Хайбаром было совершенно неожиданным, но сами же приводят сообщения о том, что иудеи Хайбара призвали на помощь бану гатафан во главе с Уйайной ибн Хисном и бану асад во главе с Тулайхой ибн Хувайлидом. Однако, постояв под Хайбаром, они участия в военных действиях не приняли.

В оазисе было три главных укрепленных селения: аш-Шикк, ан-Натат и ал-Катиба – и в каждом имелись крепости и укрепленные дома, каждый из которых приходилось брать в отдельности. Хотя хайбарцы сражались упорно, памятуя о судьбе бану надир, все же замок за замком переходили в руки мусульман. Дольше всех держалась ал-Катиба. Первым в ней пал ал-Камус, замок переселенцев из бану надир. Побежденные обязались сложить оружие и сдать все ценности. Добыча оказалась огромной, но Мухаммад обнаружил отсутствие дорогих серебряных сосудов, о существовании которых знал, и потребовал у Кинаны ибн Абу-л-Хукайка (одного из вождей бану надир) сдать их. Кинана и его брат поклялись жизнью, что все израсходовали на подготовку к войне. Дело испортил их слабоумный племянник, ответивший Мухаммаду, что не знает, где спрятаны сокровища, но часто видел Кинану около развалин дома. Посланные туда люди нашли спрятанные сокровища, Кинана и его брат подверглись пыткам и были переданы для казни родственникам мусульман, убитых ими во время боев в Хайбаре, а их семьи – обращены в рабство. Жена Кинаны, Сафийа, досталась Мухаммаду, сделавшему ее своей восьмой женой.

Осажденные в других крепостях ал-Катибы предпочли прекратить борьбу и сдались на условии сохранения им жизни, если они отдадут все имущество. Потом Мухаммад разрешил им остаться в Хайбаре обрабатывать свои земли, отдавая мусульманам половину урожая, так как обрабатывать эти земли было некому. Все же вероятнее, что это условие сразу появилось в договоре, так как жители ал-Катибы с самого начала не собирались никуда выезжать, и даже скупали вещи из добычи, продававшейся на аукционе.

В этих боях погибло 93 хайбарца, но и мусульмане понесли самые тяжелые после Ухуда потери – не менее 25 человек убитыми и не менее сотни ранеными. Побежденные попытались расквитаться с Мухаммадом, угостив его отравленной бараниной. Один из мусульман, проглотив кусок, умер, а Мухаммад, почувствовав привкус, выплюнул мясо и отделался недомоганием. Виновницу казнили, хотя она и отговаривалась тем, что знала – истинный пророк не съест отраву.

С завоеванием Хайбара и подчинением Фадака мусульманская община, замкнутая в пределах одного оазиса, стала превращаться в государство. Одновременно неизмеримо вырастало богатство самого Мухаммада и его окружения, четко обозначился переход от проповеди равенства и нестяжательства к откровенному приобретательству. Раздел доходов Хайбара доказывает это самым недвусмысленным образом.

Добыча, захваченная в боях, была разделена в соответствии со сложившейся практикой, а наиболее ценное приобретение, земли оазиса, как полученные по договору, а следовательно, как дар Аллаха пророку, Мухаммад разделил по собственной воле. Весь оазис был разделен на 36 частей, половину из них он оставил в своем распоряжении, а вторую отдал участникам осады. Каждая из этих 18 частей состояла из 100 долей. Размер доходов, приходившихся на долю рядового участника осады, нигде не сообщается, но мы можем вычислить их косвенно и получить достаточно ясное представление о принципах раздела благ внутри зарождавшегося мусульманского государства.

Доходы с одной половины оазиса достались 1400 человекам, а с половины, оставленной Мухаммадом в своем распоряжении – 40–50 родным и приближенным к Мухаммаду людям; причем преимущество он отдавал своим женам и ближайшим родственникам. Фатима получила ежегодную ренту в 200 васков фиников (около 400 ц), Аиша – 200. Из всех сподвижников Мухаммада только Усама ибн Зайд получил большую ренту – 250 васков, Абу Бакр – только 100. Любопытно, что в эту привилегированную группу попал и Мистах ибн Усаса, которого, по сведениям того же Ибн Хишама, будто бы бичевали за клевету на Аишу.

Список Ибн Хишама позволяет составить представление об общем объеме поступлений из оазиса и о размере пожалования рядовым участникам похода. Общий объем поступлений с половины оазиса по этому списку 3020 васков, но, возможно, еще какая-то часть урожая поступала в непосредственное распоряжение Мухаммада. Остановимся на округленной цифре – 3 000 васков. Если вторая половина, разделенная между рядовыми участниками похода, была примерно равноценной, то на долю каждого из них придется 1⅔ васка (3⅓ ц) фиников. Проще говоря, 120 рядовых участников сражения получали столько же, сколько одна Аиша, а доля всех жен Мухаммада равнялась доле 540 воинов. Вряд ли эти цифры нуждаются в дополнительных комментариях.

Из Хайбара Мухаммад двинулся на Вади-л-Кура. После четырехдневной осады и взятия одного из укреплений жители оазиса согласились признать власть Мухаммада и выплачивать ему определенную долю урожая. Услышав об этом, будто бы согласились платить дань и жители Таймы.

Победа в Хайбаре совпала с другим успехом, значение которого мы не можем достаточно точно оценить, – в эти дни из многолетней эмиграции в Эфиопии вернулась последняя партия мусульман во главе с Джа‘фаром ибн Абу Талибом, братом Али. Согласно Ибн Хишаму, Джа‘фар приехал прямо в Хайбар в день заключения договора, и Мухаммад, целуя его, сказал: «Не знаю, чему я больше рад: завоеванию Хайбара или приезду Джа‘фара».

Вместе с ними к Мухаммаду приехала еще одна жена, Рамла, дочь Абу Суфйана, овдовевшая в Эфиопии. Сватать ее был послан специальный посланец, одновременно вручивший негусу письмо с предложением принять ислам. Единственной разумной причиной этого настойчивого заочного сватовства (если не предполагать странную страсть Мухаммада к вдовам) могло быть только ее происхождение – женитьба на ней могла быть своеобразным вызовом Абу Суфйану. Недаром последний, услышав о женитьбе Мухаммада на его дочери, с досадой сказал: «Вот необузданный жеребец!».

После взятия Хайбара военные акции Мухаммада снова ограничиваются набегами на со седей-бедуинов, в основном небольшими силами. Все они были направлены на север и восток от Медины.

Между тем подошло время паломничества в Мекку, обусловленного договором в Худайбии. 1 зу-л-ка‘да 7/2 марта 629 г. Мухаммад собрал всех присягнувших в Худайбии, к ним присоединились и некоторые язычники, так что всего набралось около 2000 человек. Вперед был выслан авангард из 100 кавалеристов, за ним – обоз с оружием, а следом двинулись паломники в ихрамах, одеждах для паломничества. Около Мекки обоз с оружием был оставлен под охраной 200 человек, а остальные вступили в Мекку с одними мечами. Мекканцы освободили им место около Дар ан-надва. После совершения семикратного обхода святыни Мухаммад остановился около ал-Марвы и совершил заклание жертвенных животных. Затем часть совершивших обряд ушла, чтобы сменить отряд, охранявший оружие, а Мухаммад на несколько часов уединился в Ка‘бе. Мекканцы издали внимательно следили за происходящим.

Это паломничество, получившее название «предрешенного малого паломничества» (ал-умра ал-кадийа), закончилось еще одной женитьбой Мухаммада, на Маймуне, свояченице ал-Аббаса и Джа‘фара. Видимо, желание укрепить связи с этими двумя людьми было важнейшей целью брака.

Мирно закончившееся паломничество сыграло большую роль в укреплении позиций Мухаммада: все могли убедиться, что задуманное и обещанное им сбывается, а мекканцы, наблюдая в течение трех дней, как беспрекословно повинуются ему две тысячи человек, воочию убедились, какой реальной силой он обладает. Первым понял это Халид ибн ал-Валид, заявивший: «Теперь каждому умному человеку ясно, что Мухаммад не колдун и не прорицатель, а его речи – речи господа миров, и каждый, у кого есть соображение, должен следовать за ним». Несмотря на попытки отговорить его, Халид принял ислам. Однако, распространение ислама среди бедуинов не имело успеха: две экспедиции, посланные в разные районы, кончились трагически для мусульман.

Ряд средневековых мусульманских историков сообщают, что после Худайбийи Мухаммад направил послания с призывом принять ислам Ираклию, Хосрову II, негусу, гассанидскому эмиру, наместнику Египта ал-Мукаукису, «царю» Омана, «царю» Йемена, правителям Бахрейна и Йамамы. Если такие послания и отправлялись, то значительно позднее, когда власть Мухаммада была признана во всей Аравии. Эти историки приводят текст некоторых из этих посланий, которые выдержаны в повелительном тоне. Сообщается что, Хосров II, услышав содержание письма, разгневался и разорвал его. И этому можно поверить.

Современные мусульманские историки подтверждают достоверность изложенного события и самого текста письма указанием на существование подлинника этого послания, написанного на коже со следом надрыва его Хосровом. В начале XX в. на антикварном рынке появились якобы подлинники этих писем на коже. Они опубликованы, и о них более столетия идет дискуссия. Наиболее рьяный защитник их подлинности М. Хамидуллах приводит в доказательство совпадение их текстов с текстами, фигурирующими в исторических сочинениях. С чисто текстологической точки зрения совпадение текстов этих документов с приводимыми в источниках является не доказательством их подлинности, а аргументом против, так как во всех других случаях, когда представляется возможность проверки, оказывается, что исходный текст (даже если он первоначально был точно скопирован) при переписках неминуемо искажается. Именно это и является наиболее убедительным опровержением подлинности этих пяти «документов», так как текст подлинного документа не мог воспроизводиться слово в слово в сочинениях, написанных через 200–300 лет после их отправки в разные страны. Наконец, древний облик почерка, на который ссылается Хамидуллах, воспроизводит не рукописный почерк, а арабские граффити и простейшие надписи на камнях VII–VIII вв.

Приходится смириться с тем, что в нашем распоряжении имеется лишь приблизительная передача содержания писем, направленных Мухаммадом в разные годы. Однако известен один случай несомненного серьезного контакта с правителем страны за пределами Аравии – с «ал-Мукаукисом», наместником Египта Георгием, который будто бы в начале 7 г. х. (май – июнь 628 г.) прислал Мухаммеду подарки: двух сестер-невольниц с евнухом, мула и одежды из коптских тканей. Одну из невольниц, Марию, Мухаммад взял себе в наложницы, а другую подарил одному из сподвижников. Во всяком случае, до конца 629 г., когда была завоевана Мекка, Мухаммад вряд ли обращался к кому-то, кроме ближайших соседей, с предложением принять ислам. Насколько можно судить по имеющимся сведениям, он отличался трезвым взглядом на ситуацию и, несмотря на убеждение в своей особой миссии, не ставил перед собой нереальных целей, тем более что до конца жизни считал, что его миссия касается вразумления одних только арабов.

Битва при Муте

Летом 629 г. Ираклий прибыл в Сирию для наведения в ней порядка после персидской оккупации. Предстояло торжественное водружение креста на храме Гроба Господня. Иерусалим готовился к празднику. Кто готовил императору подарки, кто ожидал их от него. Евреи, оказавшие помощь персам при взятии Иерусалима в 614 г., встретили императора богатыми подарками, испрашивая помилование. Помилование они получили, но им было запрещено жить в Иерусалиме и в радиусе трех миль от него.

Вести о событиях в Сирии и Палестине, несомненно, доходили до Медины, и Мухаммад интересовался ими. Возможно, в связи с этим он направил посла в Бусру, но по дороге, в Муте, того задержал и убил Шурахбил ибн Амр, местный гассанидский правитель. Узнав об этом, Мухаммад собрал большее, чем когда-либо, войско в 3000 человек и поставил во главе своего любимца Зайда ибн ал-Харису, с ним пошли Джа‘фар ибн Абу Талиб, Абдаллах ибн Раваха и Халид ибн ал-Валид.

Шурахбил заранее узнал об этих сборах и сумел подготовиться. Его разведка встретилась с мусульманами уже в районе Вади-л-Кура, в столкновении погиб брат Шурахбила, тем не менее цель была достигнута, неожиданность нападения, на которую надеялись мусульмане, была сорвана. Когда Зайд подошел к Ма‘ану, то оказалось, что дальнейший путь преграждает многочисленный противник. Двое суток он стоял в нерешительности, некоторые советовали ему подождать подкрепления из Медины, наконец возобладало мнение Абдаллаха ибн Равахи – напасть на противника и победить или погибнуть во славу Аллаха.

В завязавшемся бою один за другим погибли Зайд, Джа‘фар и Абдаллах ибн Раваха, знамя упало, и растерявшиеся мусульмане обратились в бегство. Один из ансаров поднял знамя, собрал вокруг себя небольшую группу ансаров и потом вручил это знамя Халиду, которому удалось привести войско в порядок. По некоторым сведениям, он наутро даже атаковал противника, а потом оторвался от него. Очевидцы и участники сражения, свидетельства которых зафиксированы историками, говорят о тяжелых потерях, хотя, если сложить имена убитых из разных перечней, окажется, что погибло четверо курайшитов и восемь ансаров; даже учитывая, что в эти списки не вошли имена бедуинов, погибших в сражении, приходится признать, что потери были не слишком велики для отряда в три тысячи человек. По-видимому, в сражении приняла участие только часть этого отряда, состоявшая в основном из сподвижников пророка, а остальные не пришли им на помощь.

Любопытно отметить, что в то же время, когда отряд под предводительством Зайда сражался, чтобы отомстить за казнь посланца Мухаммада, другой посланец, возвращавшийся из Сирии, проехал мимо Муты и первым привез Мухаммаду известие о поражении. Поэтому Мухаммад смог проявить дар ясновидения, когда прибыл гонец Халида ибн ал-Валида. Мединцы встретили возвратившихся насмешками, дети бросали в них грязью. Только вмешательство Мухаммада несколько защитило их от нападок.

Для наведения страха на бедуинов севернее Вади-л-Кура, враждебно настроенных против мусульман, Мухаммад послал две экспедиции, в которых приняли участие Абу Бакр и Умар ибн ал-Хаттаб. Но серьезных столкновений не произошло. Казалось, что за последний год мало что изменилось в положении Мухаммада, однако параллельно с мелкими акциями и даже военными поражениями происходило постепенное накапливание сил, военного могущества и политического влияния, которые не замедлили проявиться в полном объеме.

В декабре 629 г. в районе Мекки неожиданно обострился давний конфликт между бану хуза‘а и бану бакр ибн абдманат на почве кровной мести. Хуза‘иты убили трех знатных бакритов, а в ответ вождь бану бакр Науфал ибн Му‘авийа, получив поддержку курайшитов, ночью напал на группу хуза‘итов, убил 20 человек, а остальных преследовал на священной территории Мекки, пока им не удалось укрыться в домах мекканских сородичей. В ночном нападении участвовало и несколько видных курайшитов, среди которых были Сафван ибн Умаййа и Хувайтиб ибн Абдал‘узза, подписывавшие договор с Мухаммадом, теперь нарушившие его. Пока Науфал осаждал дома, где укрылись беглецы, делегация хуза‘итов помчалась в Медину заручиться поддержкой Мухаммада, одолев четырехсоткилометровый путь за трое суток, как раз в тот день, когда наиболее благоразумным мекканским вождям удалось уговорить Науфала оставить беглецов в покое. Мухаммад поклялся хуза‘итам, что будет защищать их, как самого себя, а пока посоветовал им рассеяться по своей территории и ждать.

На шестой день в Медину выехал Абу Суфйан, чтобы успеть договориться с Мухаммедом о возобновлении мирного договора, прежде чем до Мухаммада дойдет известие о конфликте. Встретившись на следующий день в ал-Усфане с хуза‘итами, возвращавшимися из Медины, он понял, что опоздал, но не оставил надежды погасить конфликт. Мухаммад принял его холодно. Абу Суфйан сказал, что отсутствовал при подписании худайбийского договора, и поэтому просит подтвердить ему договор. «Разве с вашей стороны что-то произошло, что изменило дело?» – спросил Мухаммад. «Избави бог!» – «В таком случае все остается по-прежнему». Абу Суфйан обратился за поддержкой к близким Мухаммаду людям, но родная дочь Рамла (Умм Хабиба) выдернула из-под него коврик Мухаммада, на который он хотел сесть, сказав, что посланник Аллаха не будет сидеть на нем после безбожника. Абу Бакр, Умар и Усман в той или иной форме отказались выступить посредниками. Только Али дал хоть какой-то совет: взять на себя, как сейида бану кинана, гарантию безопасности обеих сторон, – хотя и не поручился за успех. И в самом деле, когда Абу Суфйан объявил об этом в мечети, то Мухаммад заметил: «Это ты сказал так, Абу Суфйан!» Результат поездки Абу Суфйана разочаровал курайшитов, но они все-таки надеялись, что Мухаммад не решится пролить кровь на священной земле и оскорбить храм, который сам же почитал. И все же было ясно, что в ближайшее время Мекку ждут тяжелые испытания. Одним из первых это понял ал-Аббас, решившийся не полагаться на волю случая, а скорее ехать в Медину принимать веру удачливого племянника.

Мухаммад вел подготовку похода на Мекку в глубокой тайне. Скрыть сборы большой армии было невозможно, но для большинства указывалась ложная цель похода. Все эти старания едва не пошли прахом из-за попытки одного из старых и верных соратников (у которого семья оставалась в Мекке) известить мекканцев о подготовке похода на них. Женщину, которая повезла письмо, все-таки перехватили, и письмо нашли. Решительный Умар хотел собственноручно отрубить голову изменнику, но Мухаммад простил его, как участника битвы при Бадре.

Гонцы Мухаммада созвали в Медину к началу рамадана все союзные племена. Войско в несколько тысяч человек выступило из Медины 10 или 13 рамадана 8 г. х. (1 или 4 января 630 г.). По дороге к нему присоединялись другие отряды, примерно на полдороге, в Абве или ал-Джухфе, Мухаммада встретил ал-Аббас, наконец-то принявший здесь ислам.

Цель похода оставалась неясной. Только в ал-Джухфе, где отрядам были розданы знамена, стало ясно, что предстоит завоевание Мекки. Встав лагерем в Марр аз-Захран, в непосредственной близости от харама Мекки, Мухаммад не торопился вступать в переговоры с мекканцами даже с позиции силы и ждал посланцев из Мекки. Ал-Аббас решил опередить события и связаться с мекканцами, чтобы помочь им с наименьшими потерями выйти из создавшегося угрожающего положения.

Мекканцы также думали об этом и послали к Мухаммаду для переговоров Абу Суфйана и Хакима ибн Хизама, по пути к ним присоединился Будайл ибн Варка. Вечером они натолкнулись на ал-Аббаса, выехавшего на белом муле Мухаммада, чтобы найти человека для посылки к мекканцам. Под покровительством ал-Аббаса им удалось благополучно добраться до палатки Мухаммада и начать переговоры. Наутро мекканским послам было предложено принять ислам. Будайл и Хаким отказались, а Абу Суфйан после некоторых колебаний согласился. Единственная привилегия, полученная за это Абу Суфйаном, заключалась в том, что его дом и все, кто в нем укроются, будут неприкосновенны. Впрочем, неприкосновенность была гарантирована всем, кто укроется в своих домах. Чтобы окончательно подавить волю мекканцев к сопротивлению, Мухаммад провел мимо Абу Суфйана все свое войско, и тот вернулся в Мекку совершенно подавленный.

Мекканцы встретили незадачливого посланца упреками и проклятиями, на которые он ответил: «Не обманывайте себя. На вас надвигается такое, с чем вам не справиться. Идет Мухаммад с десятью тысячами». Испуганные мекканцы стали искать убежище в доме Абу Суфйана или запираться в своих домах. Когда Мухаммад подтянул свою армию в Зу-Тува, город был пуст. В пятницу 21 рамадана 8/12 января 630 г. войска четырьмя колоннами с разных сторон беспрепятственно вошли в город, только правофланговой колонне Халида ибн ал-Валида, вступавшего в город с юго-запада, преградил путь отряд последних ревнителей былого величия курайшитов во главе с Сафваном ибн Умаййей, Икримой ибн Абу Джахлем и Сухайлом ибн Амром. В короткой схватке погибло полтора десятка мекканцев, а остальные разбежались. Потери мусульман составили два или три человека. В остальном вступление огромной армии в город обошлось без серьезных эксцессов, если не считать того, что с шеи младшей сестры Абу Бакра, выводившей отца на гору посмотреть на вступление войск, кто-то сорвал серебряное ожерелье. Абу Бакр напрасно пытался найти обидчика и в утешение сказал: «Эх, сестренка, смирись с утратой своего ожерелья, ей-богу, мало честности в людях в наше время». Впрочем, в этом случае претензий быть не могло, так как гарантия безопасности была дана только тем, кто укроется в домах. В дома же никто не врывался, имущество не трогал, из чего видно, как беспрекословно подчинялось пестрое племенное ополчение своему пророку.

После короткого отдыха Мухаммад в сопровождении Абу Бакра проехал через весь город вдоль строя своих воинов до Ка‘бы. Любопытствующие горожане наблюдали за происходившим со склонов гор, окружающих Мекку. Совершив семикратный объезд Ка‘бы, он слез с мула, совершил два земных поклона у Ка‘бы, выпил воды из Замзама, поднесенной ал-Аббасом, и распорядился низвергнуть идолов, стоявших вокруг Ка‘бы. Затем Ка‘бу отперли, Мухаммад приказал разбить главного идола, Хубала, и стереть со стен росписи, оставив только изображение девы Марии с младенцем. В очищенном таким образом храме Мухаммад совершил молитву, а затем, встав на пороге Ка‘бы, который в ту пору возвышался над землей в рост человека, обратился с речью к собравшимся перед Ка‘бой мекканцам, начав ее такими словами: «Нет сегодня вам упреков! Простит вам Аллах, ведь он – милостивейший из милостивых» (Коран, пер., XII, 92). Далее он объявил об отмене всех прежних счетов кровной мести, непреднамеренное убийство (палкой, колом или кнутом) возмещается вирой в 100 верблюдов, 40 из которых стельные. Все языческие привилегии курайшитов, кроме охраны Ка‘бы и снабжения паломников водой, также были объявлены аннулированными. «Аллах покончил с родовой гордостью: вы все происходите от Адама, а Адама Аллах сотворил из праха. Кто из вас благочестивее, тот и благороднее». В подтверждение своих слов Мухаммад тут же торжественно объявил, что право поить паломников водой из Замзама остается за ал-Аббасом и его родом. Ал-Аббас попробовал выговорить себе право хранить ключ от Ка‘бы, но Мухаммад оставил это почетное право за прежними хранителями, родом абдаддар. Этим было подчеркнуто, что принятие жителями Мекки новой религии не меняет прежнего особого положения города и служителей культа его святынь.

Награждая достойных, Мухаммад не забыл о воздаянии виновным. Еще перед вступлением в Мекку, когда было приказано не убивать в Мекке никого, кроме тех, кто выступит с оружием, шестеро были объявлены вне закона: Абдаллах ибн Са‘д, который записывал откровения Мухаммада, а потом усомнился в нем и возвратился к язычеству; Абдаллах ибн ал-Хатал из бану тайм, которого Мухаммад послал собирать садаку, а тот сбежал с собранным скотом в Мекку; две его рабыни-певицы, распевавшие насмешливые песенки о Мухаммаде; ал-Хувайрис ибн Нукайз, грубо обошедшийся с Фатимой и Умм Кулсум, когда перехватил их на пути из Мекки в Медину; Микйас ибн Дубаба, бежавший в Мекку после того, как из мести за брата убил ансара; мавла Сара, у которой было отобрано письмо, извещавшее о выступлении Мухаммада в поход против мекканцев; наконец, Икрима, сын Абу Джахля.

Абдаллах ибн Са‘д укрылся у своего молочного брата Усмана ибн Аффана, и тот, когда все успокоилось, привел его к Мухаммаду и попросил о помиловании. Мухаммаду не хотелось прощать вероотступника, но и ответить отказом на просьбу близкого и влиятельного человека тоже было трудно, и он долго молчал, ожидая, когда кто-нибудь из присутствующих убьет Абдаллаха во исполнение прежнего приказа, избавив его от трудного решения. Но никто не догадался это сделать, и Мухаммаду пришлось сказать «да». Этот эпизод показывает, насколько Мухаммад и в зените славы был связан существовавшими условностями, которые заставляли идти даже против возглашенных им принципов.

Хуза‘итам было разрешено до полуденной молитвы безнаказанно свести счеты с бану бакр (ради чего формально был организован поход). Они воспользовались этим позволением, но вечером встретили на улице еще одного обидчика и убили его уже после окончания дозволенного срока. Мухаммад пришел к хуза‘итам, объяснил, что ему было дозволено отменить заповедность Мекки только на короткий срок, а сейчас надо платить родичам убитого виру (дийа), которую он берет на себя.

На следующий день Мухаммад, сидя на вершине ас-Сафа, принял присягу повиновения от всех мекканцев, в том числе и от женщин. Последние должны были поклясться, что будут верить в единственность Аллаха, не будут красть, прелюбодействовать, убивать новорожденных, лгать и пренебрегать его распоряжениями (Коран, пер., LX, 12).

С разными чувствами встретили мекканцы неожиданный триумф Мухаммада. Большинство было радо благополучному исходу завоевания. Многие знатные мекканцы, опасавшиеся наказания за прежнюю вражду или не желавшие примириться с его властью поспешили покинуть Мекку.

Снисходительность Мухаммада к побежденным вызвала у ансаров подозрение, что он задабривает своих соплеменников, чтобы переселиться к ним. Мухаммаду пришлось уверить их, что не покинет их до самой смерти.

Покорение Мекки позволяло приступить к искоренению языческих верований в ее округе. Сначала было предписано уничтожить всех домашних идолов в самой Мекке, затем, утверждая свой статус верховного религиозного авторитета, Мухаммад распорядился поставить новые камни, отмечающие границу харама Мекки. Наконец, были отправлены отряды для уничтожения языческих святилищ в окрестностях Мекки. Безнаказанное уничтожение святилищ почитаемых божеств окончательно доказало превосходство ислама и могущество Мухаммада, окрестные племена последовали примеру курайшитов и хотя бы формально приняли ислам. Все же и здесь не обошлось без кровавых конфликтов.

Сражение при Хунайне и осада Таифа

Обеспокоенные успехом Мухаммада, племена хавазин и сакиф стали собирать свои силы в Аутасе (80 км севернее Таифа), чтобы нанести Мухаммаду упреждающий удар. Мухаммад стал срочно усиливать свое войско. Занял 130000 дирхемов и 100 кольчуг у мекканских богачей. К его десятитысячной армии присоединилось около 2000 мекканцев. Двигаясь навстречу друг другу, 30 января 630 г. они встретились в вади Хунайн, километрах в ста северо-восточнее Мекки. Мусульманам противостояло вдвое большее войско, к тому же молодой и горячий вождь хавазин Малик ибн Ауф для укрепления стойкости своих воинов распорядился взять с собой семьи и весь скот.

Он выстроил войско в боевой порядок: за первой линией, состоявшей из воинов, была поставлена вторая линия из женщин верхом на верблюдах, а за ними располагались стада, в боковых ответвлениях вади укрылись засады. На рассвете Мухаммад стал строить свое войско и выслал в авангард конницу под командой Халида ибн ал-Валида. На него набросились засадные отряды. Авангард не выдержал удара и побежал, увлекая за собой мекканцев. Лишь около Мухаммада непоколебимо стояла сотня мухаджиров и ансаров. Как водится, победители занялись грабежом лагеря, мусульмане восстановили порядок в своих рядах и опрокинули рассыпавшийся строй противника. Стойко держалось только племя Малика ибн Ауфа. Мусульманам досталась огромная добыча: 6000 пленных (женщин и детей), среди которых оказалась дочь бедуинской кормилицы Мухаммада, 24000 верблюдов, не менее 40000 овец и 4000 укий серебра (160 тыс. дирхемов). Все это богатство под надежной охраной отправили к Мекке, в ал-Джи‘рану. Мусульманское войско пустилось за беглецами, основные силы во главе с Мухаммадом осадили Таиф. Осада Таифа оказалась делом непростым: основная часть города находилась на горе и была обнесена каменной стеной, которую невозможно было одолеть без осадных орудий. Таифцы держались уверенно и непримиримо, отвергали все попытки переговоров и даже убили парламентера. Пришлось браться за осаду всерьез. Лагерь окружили рогатками, привезли катапульту и соорудили несколько «черепах», больших кожаных щитов, чтобы под их прикрытием вести подкоп. Таифцы забросали их раскаленными железными лемехами, «черепахи» загорелись, выскочившие из них мусульмане понесли потери от стрел. Мухаммад в отместку приказал вырубить виноградники вокруг Таифа – главное богатство горожан, но среди его сподвижников это распоряжение вызвало неодобрение, и приказ был отменен. Не принесло особого успеха и обещание освобождения рабам, которые перейдут на сторону мусульман: бежать удалось только десятерым. Один из них, спустившийся с помощью колодезного блока (бакра) и получивший прозвище Абу Бакра, стал мавлой Мухаммада. Мусульмане пришли в уныние, когда стало ясно, что осада Таифа сулит только тяготы, и в войске Мухаммада начался разброд. Мухаммад понял, что от взятия Таифа придется отказаться, и на двадцатый день снял осаду. Мусульмане понесли под Таифом серьезные потери. Общее число убитых не указывается, но показательно, что в битве при Хунайне погибло лишь четыре мухаджира и ансара, а при осаде Таифа – двенадцать.

Однако печальный исход осады с лихвой компенсировался добычей, которая ждала возвращавшихся в ал-Джи‘ране. После выделения хумса каждому участнику сражения досталось в пересчете на скот по 4 верблюда или 40 овец. Большой объем хумса позволил Мухаммаду широко одарить мекканскую аристократию и заглушить последние остатки ее сожалений об утрате независимости. Абу Суфйан получил 100 верблюдов и 40 укий серебра, по столько же – его сыновья Йазид и Му‘авийа, кроме них по 100 верблюдов получили еще 8 курайшитов (а еще 5 – по 50) и вожди других племен тоже по 50. Все одаренные получили в мусульманской историографии название му‘аллафа кулубихим («те, сердца которых стали дружественными», или, лучше, «прирученные»). Это название, употребленное Мухаммадом, точно передает суть дела. Сотня верблюдов для подавляющего большинства была более убедительным аргументом в пользу нового вероучения, чем самое тонкое логическое построение. Пленные в раздел не поступили, так как в таких случаях полагалось предоставить сородичам возможность выкупить их. Лишь несколько женщин, приглянувшихся кое-кому из верхушки, были сразу подарены им, да Мухаммад отпустил свою молочную сестру.

Прибывшие для переговоров делегаты хавазин, среди которых оказался и брат кормилицы Мухаммада, заявили, что они и те, кого они представляют, приняли ислам. Глава делегации напомнил о родстве через кормилицу. Мухаммад оказался в трудном положении: освобождение пленных, цена которых была не меньше всей остальной добычи, могло вызвать недовольство воинов. Отказ их освободить означал бы невозможность примирения с могущественным племенем. Мухаммад предпочел приобрести могущественного союзника и освободил пленников. Он пошел еще дальше: предложил сообщить Малику ибн Ауфу, отсиживавшемуся в Таифе, что если он примет ислам, то получит обратно свою семью и имущество, и 100 верблюдов в придачу. Малик не мог устоять перед такой поистине царской щедростью и, тайно покинув Таиф, предстал перед Мухаммадом, который будто бы одарил его кроме обещанного титулом «царя» бану хавазин. Его переход на сторону Мухаммада подорвал позиции сакифитов, и падение Таифа стало неизбежным.

Из этого дождя подарков, которыми Мухаммад осыпал прежних врагов ислама, ни одна капля не досталась верным сынам ислама – ансарам, которые стали поговаривать, что когда надо сражаться, то они нужны, а как раздавать подарки – все достается курайшитам. Если это основывается на откровении, то они готовы смириться, а если это исходит от самого Мухаммада, то они потребуют возмещения. От лица всех ансаров эти претензии изложил Мухаммаду Са‘д ибн Убада. Недовольство верной гвардии обеспокоило Мухаммада; он собрал ансаров в одной из оград, где недавно содержались пленные, и обратился к ним с прочувствованной речью. Он сказал, что помнит, чем он им обязан, что чувствует себя одним из них, и, наконец, задал коварный вопрос: с чем им больше хотелось бы вернуться – со скотом или с посланником Аллаха? Все закричали: «Хотим быть с тобой, о посланник Аллаха, и в счастье, и в несчастье». Мухаммад призвал милость Аллаха на всех ансаров, их детей и внуков, ансары расчувствовались («бороды их промокли от слез»), и обе стороны разошлись примиренными. Интересно, что, улаживая конфликт с ансарами, Мухаммад не пытался оправдать свои действия ссылкой на данное ему откровение, а ограничился обычными методами убеждения, из чего можно заключить, что он не фабриковал «откровения» в случае необходимости, а формулировал в них свои мысли, находясь в каком-то особом психическом состоянии.

В Мекке Мухаммад вспомнил свою старую любовь, дочь Абу Талиба, Факиту и предложил ей стать его женой (ее муж бежал, не желая принять ислам). Она ответила «Ей, богу, я любила тебя во времена язычества, а уж как [люблю] при исламе! Да только я женщина с малыми детьми и боюсь, что они будут тебе мешать».

Устранив все затруднения, Мухаммад позволил себе войти в Мекку простым паломником. До этого все полмесяца пребывания в Мекке он носил обычную одежду и краткой молитвой в два рак‘ата подчеркивал, что считает себя находящимся во вражеском стане. Теперь он облекся в ихрам, совершил трехкратный обход Ка‘бы, семь раз проехал от ас-Сафа до ал-Марвы, обрил голову у ал-Марвы в знак окончания паломничества и в тот же день через ал-Джи‘рану и Сариф двинулся в обратный путь. 18 или 19 марта Мухаммад со всем войском прибыл в Медину. В Мекке был оставлен наместник (он же предстоятель на молитве) и наставник в вере, оба из курайшитов.

В Медине Мухаммада ждало радостное событие – египетская невольница родила ему долгожданного сына, которого он не дождался от десяти своих жен после Хадиджи. Он выбирал этих жен из уже рожавших вдов и разведенных, надеясь, что они не бесплодны. Сын получил необычное для арабов имя Ибрахим, в честь Ибрахима, которого Мухаммад признал родоначальником ислама.

Конечно, остальные жены возненавидели счастливицу. Особенно злилась Аиша. Она сама потом признавалась: «Ни одну из женщин я так не ревновала, как Марию, из-за того, что она была красива, с курчавыми волосами, и посланник Аллаха восхищался ею, и был дан ему от нее сын, а нам не было дано». Можно понять, что когда однажды Мухаммад, любуясь сыном, сказал Аише: «Смотри, как похож [на меня]», то она буркнула в ответ: «Не вижу сходства». Большая семья Мухаммада в том виде, в каком она сложилась к 629 г., просуществовала без изменений до его смерти.

Зарождение государственности

После завоевания Мекки и принятия ислама всеми племенами от Вади-л-Кура до Таифа мусульманская община, умма, постепенно начинает превращаться в государство. Принятие ислама и признание Мухаммада посланником Аллаха не меняло структуру племенной организации и отношений зависимости внутри племени, не привело к зарождению хотя бы примитивного административного аппарата. Появился лишь один новый элемент, не свойственный племенной организации, – налог.

Налоги в форме дани не были совершенно неизвестны кочевникам Аравии, они были первым признаком зависимости от всех государственных образований, в которые они входили, будь то княжества Киндитов, Лахмидов, государства Южной Аравии, или могущественных племен, подчинявших своих слабых соседей. Выплата дани сочеталась с представлением об унижении, частичном лишении независимости, господстве одного племени над другим.

Мухаммад в своей проповеди не касался вопросов организации государства, ограничиваясь сферой морали. Нет в Коране и определенных упоминаний необходимости налогообложения. Это не случайно – Мухаммад был сторонником свободной беспошлинной торговли. И в то же время как глава общины, призванный не только наставлять свою паству, он во исполнение собственной же проповеди должен был материально поддерживать несостоятельных членов общины. Благотворительность и взаимная поддержка были развиты в ранней общине мусульман. Мы видели, что сам Мухаммад некоторое время жил доброхотными даяниями своих сподвижников.

Благотворительность, доброхотные даяния как средство получить благоволение Аллаха и «обелить» свое богатство ставятся в Коране на второе место после молитвы. Они выражаются в нем двумя терминами: закат и садака. Первый из них явно происходит от еврейского закут, что подтверждается даже самим написанием слова. В мекканских проповедях Мухаммад употреблял его в смысле «благочестие», «праведность». И только в Медине понятие закат приобретает терминологическую определенность, означая особую религиозную обязанность, благочестивое пожертвование.

Неопределенность и слабая датированность упоминаний заката в Коране не позволяют сказать, когда добровольное даяние превратилось в регламентированную религиозную обязанность отдавать часть дохода в общинную кассу. Обязанность устраивать праздничные трапезы после окончания рамадана (акат ал-фитр) традиция связывает с первым постом в рамадан 2 г. х. Однако от праздничного угощения, вполне в племенных традициях, еще далеко до обязательных отчислений.

Наряду с закатом в смысле благочестивой милостыни или благого даяния в Коране употребляется (хотя и несколько реже) термин садака в более узком смысле добровольного даяния, но тоже как индивидуальной милостыни: «Не делайте недействительными ваши милостыни (садакат) попреком и обидой» (Коран, II, 264/266); неискренняя милостыня не засчитывается Аллахом, а те, которые расходуют свои богатства на благие дела, добиваясь благоволения Аллаха, «подобны саду на холме, который оросил дождь, и он принес плоды вдвойне» (Коран, II, 265/267).

Садакой назывались также раздачи из общественного фонда, образованного пятиной из добычи. Так, в ответ на упреки в несправедливой раздаче добычи, захваченной при Хунайне, Мухаммад объявил: «Среди них есть и такие, что клевещут на тебя за садаку. Когда им дают что-нибудь из нее, они довольны, а если им ее не дали, так вот, они и сердятся» (Коран, IX, 58). Далее разъяснялось: «Ведь садака для бедняков, нищих, для занимающихся ею, и тех, сердца которых привлечены, для выкупа рабов, и должников, и [сражений] на пути Аллаха, и для путников – по установлению Аллаха. Аллах знающий, решающий!» (Коран, IX, 60). Только здесь, в самой поздней суре Корана, слово садака приобретает конкретное специализированное значение общественного фонда и раздач из него.

Впервые организованный сбор садаки начался после завоевания Мекки и возвращения Мухаммада в Медину. Закат или садака стал пятым «столпом религии» (аркан ад-дин), обязанностью мусульманина, без которой он не считался верующим наряду с признанием единственным божеством Аллаха и Мухаммада его посланником, пятикратной молитвой, постом в рамадане и обязательностью совершения хаджжа. 1 мухаррама 9 / 20.IV 630 г. сборщики садаки были разосланы во все племена, принявшие ислам. Они стали первыми звеньями рождающегося государственного аппарата. Как ни странно, никаких предписаний относительно размера садаки в Коране не имеется. В повествовательных источниках, начиная с 9 г. х., садака упоминается как первое условие правоверия всюду, где идет речь о принятии ислама, но размеры ее не указываются.

Если предполагать, что они были близки к каноническим нормам, известным нам по более позднему времени (1/40 имущества), то речь должна была идти о тысячах голов верблюдов и десятках тысяч голов овец. Их охрана и выпас сами по себе стали непростой задачей. Для этих целей была использована древняя система заповедных земель, хима. Для выпаса боевых коней и верблюдов были выделены специальные заказники. Сборщики садаки нередко сталкивались с враждебностью и даже с вооруженным сопротивлением. Многие из тех племен, которые согласились принять ислам, совсем не желали ради этого расставаться с частью собственности. Но в конце концов авторитет Мухаммада заставлял смириться с неизбежностью этой обязанности, но до полного торжества ислама Мухаммеду пришлось предпринять еще несколько военных акций, из которых более значительным был поход Али в июне 630 г. на восток от Медины в земли племени тайй с целью уничтожения святилища божества Фалс. Али разрушил святилище, захватил богатую добычу и привез в дар Мухаммаду три превосходных меча.

Поход на Табук

В разгар лета 630 г. сирийские торговцы принесли в Медину слух, что Ираклий готовит огромное войско для нападения на Аравию, и сирийские арабы собрались в Заиорданье. В ответ Мухаммад стал собирать армию для нанесения упреждающего удара. Подготовка к походу требовала значительных средств, а садака, собранная в начале года, была или уже истрачена, или недостаточна. Поэтому Мухаммад обратился с призывом жертвовать, кто что может, для снаряжения армии. Абу Бакр отдал последние остатки своего состояния, вывезенного из Мекки, Умар – половину того, что имел, а самый богатый из мухаджиров, Абдаррахман ибн Ауф – 8 тыс. дирхемов, Усман будто бы снарядил за свой счет треть армии. Сборы начались, видимо, еще в начале сентября, в сильную жару. Перспектива отправляться в дальний поход по такой жаре не вызывала большого энтузиазма. Многие отпрашивались от похода под разными предлогами. Это отразилось даже в Коране. Мухаммад напомнил им, что адское пламя еще жарче (Коран, IX, 82).

Когда собранная с большими усилиями армия подошла к Табуку, то выяснилось, что известие о готовящемся походе византийцев на Медину ложно. Жители Табука сдались без сопротивления и обязались выплачивать подушную подать (джизйа). Став лагерем в Табуке, Мухаммад разослал гонцов в соседние оазисы, а Халида ибн ал-Валида с отрядом из 420 кавалеристов послал на покорение Думат ал-Джандал (ныне Эль-Джауф). Ее правитель Укайдир, захваченый врасплох, вынужден был сдаться, отдав в виде дани 2000 верблюдов, 800 рабов, 400 кольчуг и 400 копий. Самого Укайдира и его брата Халид доставил к Мухаммаду, и Укайдир заключил с ним договор, по которому Укайдир и его подданные принимали ислам, уступали Мухаммаду в виде добычи 1/3 земель, обязывались уплачивать 1/10 урожая фиников и садаку (видимо, со стад). Взамен они получали гарантию неприкосновенности земель и стад, остававшихся в их собственности.

Затем в Табук явились епископ Айлы (Эйлата) Иоанн и представители Макны, Джарбы и Азруха, городков по берегу Акабского залива, также заключившие мирные договоры. Их условия были различны. Жители Айлы облагались подушной податью в 1 динар в год со взрослого мужчины (всего 300 динаров), жители Джарбы и Азруха – по 100 динаров в год, а жители Макны должны были отдавать 1/4 улова, урожая и пряжи. Взамен они получали покровительство (зимма) Аллаха и его посланника, полную гарантию безопасности и свободного отправления своего культа. Это первый достоверный случай договора с иноверцами, оставлявший за ними свободу вероисповедания при условии выплаты подушной подати.

Делегации племен

Мухаммад пробыл в Табуке 20 дней и вернулся в Медину к началу рамадана (середина декабря 630 г.). Вскоре после этого в Медину прибыла делегация сакифитов из Таифа. После осады сакифиты были очень враждебно настроены против ислама, но со временем пришло понимание, что не смогут просуществовать в мусульманском окружении и сохранить свою собственность.

Сакифиты сообщили, что готовы принять ислам, признать Мухаммада посланником Аллаха и покончить с поклонением ал-Лат, а взамен желали признания долины вади Ваджж харамом, сохранения права получать проценты (что было запрещено Мухаммадом) за ссуды и пить вино, платить не десятину, а только садаку, не участвовать в войнах за веру, не класть земные поклоны при молитве и сохранить статус ал-Лат еще на год. Мухаммад легко согласился на удовлетворение экономических требований, но просьба отменить земные поклоны (руку‘) вызвала решительное возражение. «Нет молитвы без земного поклона», – ответил им Мухаммад. После долгих переговоров наконец было решено, что долина Ваджжа объявляется хима сакифитов: иноплеменникам запрещалось охотиться и рубить деревья, но участки обрабатываемых земель, принадлежавшие курайшитам, оставались за ними с условием выплаты сакифитам половины урожая; прежние долги можно получить с процентами, но более ссуду под проценты не давать, налоги пока было разрешено не платить (в год заключения договора (?)). Относительно святилища ал-Лат сакифиты получили единственную льготу – не разрушать его собственными руками, для этого были посланы ал-Мугира ибн Шу‘ба и Абу Суфйан, но последний показал себя плохим мусульманином: предпочел отсидеться в своем саду под Таифом, предоставив ал-Мугире одному справляться с этим опасным заданием. Вопреки ожиданиям разрушение святилища не вызвало открытой враждебности сакифитов.

В то же время, когда шли переговоры с сакифитами, в Медину прибыли делегации от кайлей различных районов Йемена, что свидетельствовало о признании авторитета Мухаммада даже в Йемене, находившемся до тех пор в стороне от его сферы деятельности. За ними последовали другие племена Йемена. До весны 631 г. Медину посетило несколько делегаций от племен Центральной Аравии, из Бахрейна и Йамамы. На последней стоит остановиться подробнее.

Этой делегации средневековые авторы уделяют особое внимание из-за присутствия в ней Абу Сумамы Муслима ибн Кабира, уничижительно называемого Мусайлимой, который тоже претендовал на пророчество и призывал поклоняться ар-Рахману. Он будто бы согласился принять ислам с условием, что после смерти Мухаммада власть перейдет ему. Мухаммад проклял его, и делегация уехала из Медины. Но сообщается, что один из руководителей делегации, Раххал, принял ислам и даже выучил часть Корана.

Хаджж Абу Бакра

Минул год с тех пор, как Мухаммад победителем совершил паломничество в Мекку, всячески подчеркивая при этом, что не покушается на привилегии мекканской верхушки и не отнимает у мекканцев прежних выгод от паломничества, сохраняет прежний обряд, лишь очищая его от скверны идолопоклонства. Теперь предстояло сделать последний шаг на пути полной исламизации культа Ка‘бы. Как мы видели, оба паломничества Мухаммада совершались не в период большого хаджжа и каждый раз в отсутствие паломников-немусульман, видимо из опасения столкновений с ними. Теперь положение изменилось, и он решил организовать посещение Мекки во время большого хаджжа в зу-л-хиджжа, лишний раз демонстрируя возросшее могущество ислама. И все-таки полной уверенности в своих силах еще не было, потому что Мухаммад не сам возглавил паломничество, а поручил это Абу Бакру.

Караван из 300 паломников со стадом жертвенных животных выступил из Медины без всякой торжественной речи Мухаммада. Конкретные наставления относительно обряда паломничества были даны лично Абу Бакру. Но через день или два Мухаммад вдруг послал вдогонку им Али с текстом нового откровения, который он должен был огласить в Мина. Абу Бакр совершил обычный обход Ка‘бы, а на следующий день посетил со своими спутниками места паломничества от Мина до Арафата, делая остановки в иное время и в ином порядке, чем это практиковалось до тех пор. Наконец, в Мина во время жертвоприношения Али огласил новое откровение Мухаммада (Коран, IX, 1–5, 28) и разъяснил, что ни один многобожник не войдет в рай, что ни один из них не будет допущен к Ка‘бе в следующем году; все договоры Мухаммада с неверующими остаются в силе, а остальным предоставляется четыре месяца отсрочки, после чего им объявляется война.

Этой декларацией Мухаммад впервые объявил войну язычеству в Аравии. До сих пор он считал ислам делом совести каждого, убеждал принять ислам, но не заставлял. Даже в Медине, как мы видели, долго оставалось много немусульман. Запрет жениться на язычницах не означал объявления язычников вне закона. Прибытие делегаций различных племен, изъявляющих желание принять ислам, не означало принятия его всеми соплеменниками, а было прежде всего политическим актом. Только теперь Мухаммад ощутил себя в состоянии заставить принимать ислам (по крайней мере тех, кто поклонялся Ка‘бе). Нужно отдать должное политическому и дипломатическому такту Мухаммада. Решительно выступив против язычников, он не начал немедленного истребления их в зоне досягаемости, а предоставил длительную отсрочку для раздумий, возможность для племенной аристократии принять ислам и признать власть пророка по самостоятельному решению, а не силой оружия.

Следующим шагом в обособлении ислама как совершенно самостоятельной религии стало размежевание с «людьми Писания», иудеями и христианами, религии которых до тех пор пользовались уважением Мухаммада. По-видимому, после завершения хаджжа 9 г. х. появились айаты, призывающие бороться с ними, как с язычниками: «Сражайтесь с теми, которые не уверовали в Аллаха и в последний день, и не считают запретным то, что запретил Аллах и его посланник, и не исповедуют религию истины, – с теми, кому было дано Писание, до тех пор пока они не отдадут своими руками джизйу, будучи униженными… Они сделали своих книжников и монахов своими божествами кроме Аллаха, и Мессию, сына Марии, хотя им было повелено поклоняться только богу единому, кроме которого нет божества» (Коран, пер., IX, 29, 31).

В Медину то и дело прибывали посланцы различных племен и групп, изъявляя покорность и принимая новую веру. Одновременно с той же целью были посланы отряды в горную часть Йемена. Несколько позже отряд в 400 человек во главе с Халидом ибн ал-Валидом был послан для обращения в ислам в область Наджрана. Обращение произошло без сражений, и Халид вернулся вместе с делегацией бану ал-харис в Медину в конце шавваля / конце января 632 г.

Важнейшим этапом на пути исламизации Йемена было заключение договора с Наджраном, крупнейшим торговым и политическим центром Северного Йемена. Для переговоров в Медину прибыла делегация из 14 человек, во главе которых стояли вождь киндитов Абдалмасих и епископ Наджрана. Мухаммад принял делегацию в мечети и предложил перейти в ислам, но наджранцы сопротивлялись этому. Наконец, после долгих споров, Мухаммад сказал: «Раз вы отвергаете то, что я вам предлагаю, то давайте проклянем друг друга». На следующий день Абдалмасих предложил: «Зачем нам проклинать друг друга? Наложи на нас какую хочешь [дань], и заключим договор».

Текст этого договора, по-видимому, близкий к подлиннику, мы приводим ниже.

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Это то, что написал пророк, посланник Аллаха Мухаммад, наджранцам, когда ему принадлежало право решать о (судьбе) любого плода, и желтого (золота), и белого (серебра), и черного (?), и любого раба (ракик). Но он оказал им милость и оставил (им) это (за) две тысячи одежд (хулла), каждая ценой в укийу; в каждый раджаб – тысячу одежд, и в каждый сафар – тысячу одежд, каждая одежда – в укийу.

Если одежды, которыми платят харадж, будут ценой больше укийи или меньше ее, то тогда – согласно пересчету; а что предложат взамен из кольчуг, коней, верблюдов и снаряжения, то будет принято согласно пересчету.

На наджранцев возлагается постой моих посланцев в течение месяца и меньше, но не будут они содержать их более месяца. На них обязанность – ссудить тридцать кольчуг, тридцать лошадей и тридцать верблюдов, если в Йемене случатся предательские козни. И все, что пропадет из того, что возьмут на время мои посланцы, то это гарантировано и будет им возмещено.

Наджран и его округа получают покровительство Аллаха (дживар Аллах) и опеку Мухаммада, пророка, посланника Аллаха, над самими жителями, над их религиозной общиной, над их землями и скотом, над отсутствующими из них и присутствующими, и над их караванами, и над храмами их, и над изображениями. Не будет изменено положение, в котором они были, не будет изменено ничто из принадлежащих им обычаев и изображений, не будет лишен ни один из епископов своего сана, ни один из монахов своего монашества, ни один из священников из священничества своего того, чем он обладал, большого или малого.

С них снимаются тяготы (-долги ростовщикам) и плата за кровь джахилийского времени; с них не будет набора в войско и десятины, и не ступит войско на их землю. Кто же из них потребует свое законное, то (должно быть) между ними по справедливости, чтобы не было ни обижающих, ни обиженных в Наджране. Если кто из них возьмет лихву за прошлыйдолг, то с него снимается моя опека. И не будет отвечать никто из них за зло, (которое совершил) другой.

На основании того, что в этой грамоте, им даны покровительство Аллаха и опека Мухаммада, пророка, навечно, пока не придет (срок) решения Аллаха. Пока они искренни и соблюдают это, не будет им никакого притеснения.

Свидетельствовали: Абу Суфйан ибн Харб, Гайлан ибн Амр, Малик ибн Ауф ан-Насри, ал-Акра ибн Хабис ал-Ханзали и ал-Мугира, и написал (Али ибн Абу Талиб)».

Этот договор явно касался только самого города Наджрана, поскольку джизйа (названная здесь хараджем) уплачивалась не продукцией земледелия или скотоводства, а одеждами, изготавливаемыми в городе. После этого добровольно принял ислам и сасанидский наместник Йемена Базан. Упорно сопротивлялось исламизации только могущественное йеменское племя масхидж. Против них был послан Али ибн Абу Талиб с отрядом в 300 всадников. Потерпев поражение в бою, масхиджиты приняли ислам.

«прощальное паломничество»

Принятие ислама почти всеми племенами Аравии после паломничества Абу Бакра позволило Мухаммаду впервые возглавить чисто мусульманский большой хаджж в зу-л-хиджжа. Мухаммад взял с собой всех жен и гнал 100 верблюдов для жертвоприношения. Караван выступил из Медины в субботу 25 зу-л-ка‘да 10/25 января 632 г. и на девятый день, во вторник утром 5 зу-л-хиджжа/3 февраля, вступил в Мекку. Он совершил обход Ка‘бы и ритуальный бег между ас-Сафа и ал-Марвой и накрыл Ка‘бу покрывалом. В четверг, совершив семикратный обход Ка‘бы, Мухаммад со своими спутниками поехал в Мина, пробыл там до захода солнца, двинулся оттуда к Арафату и пробыл там до захода солнца. Прежде Арафат посещали все племена, почитавшие Ка‘бу, кроме курайшитов, которые считали это ниже достоинства постоянных обитателей священной территории. Включив обязательное посещение Арафата в мусульманский обряд паломничества, Мухаммад сделал шаг в сторону сближения обрядов всех племен, почитавших святыни района Мекки.

В Мина Мухаммад лично забил 36 жертвенных верблюдов и наголо обрился в знак завершения паломничества. После жертвоприношения и полуденной молитвы Мухаммад обратился к паломникам с речью, разъясняющей основные установления ислама, которая является более пространным вариантом речи в Мекке после ее завоевания. Мухаммад будто бы начал ее словами: «Эй, люди! Слушайте мою речь! Я ведь не знаю, может быть, я не встречу вас никогда больше на этом месте после этого года!», которые дали основание называть это паломничество «прощальным». Далее он напомнил, что жизнь и собственность мусульман неприкосновенны (харам), что ростовщичество запрещается, отменяются доисламские счеты кровной мести: все мусульмане – братья друг другу и должны заботиться о взаимном благе. В году должно быть только 12 месяцев по 29 и 30 дней, вставные месяцы – грех; следует стеречься возрождения поклонения шайтану в святых местах. Супруги несут взаимные обязанности относительно друг друга, жены не должны пускать в свою постель чужих мужчин, муж имеет право побить за это свою жену (но не опасно) или временно отказать ей в сношениях. Жены находятся в полной власти мужей, которые за то должны о них заботиться. В заключение Мухаммад призвал не отступаться от истинной веры и после его смерти. К сожалению, Коран здесь также не может быть подспорьем.

Важно понять, действительно ли Мухаммад считал свою речь прощальной, или же такой характер она приобрела у передатчиков, естественно воспринимавших ее после смерти Мухаммада как прощальную. Даже у некоторых современных исследователей проскальзывает тенденция видеть в ней предчувствие близкой кончины.

Однако физически Мухаммад во время хаджжа был совершенно здоров, не давал себе никакой поблажки, спал под открытым небом, отдыхал, прислоняясь к скале, и т. д. Труднее сказать, что было у него на душе: в начале июля полутора лет от роду после болезни умер любимый и единственный сын, с которым связывались все его надежды. Мухаммад тяжело переживал эту утрату, и когда сподвижники, утешая его, сказали, что уж он-то лучше других знает истину, что все возвратятся к Аллаху, то он ответил: «Глаза плачут, и сердце тоскует». Возможно, это горе надломило Мухаммада, и он стал чаще думать о своей смерти, что и прорвалось в проповеди.

Мухаммад со своими сподвижниками не стал задерживаться в Мекке и сразу после окончания обрядов хаджжа отправился в обратный путь.

Сопротивление «лжепророков»

Легкий успех распространения ислама после завоеваниия Мекки объяснялся не военно-политическими причинами, а тем, что Мухаммада признавали носителем воли высшей божественной силы. Серьезное сопротивление возникало только там, где появлялись другие претенденты на роль пророков. В начале 10/631 г. восстание мазхиджитов, возмущенных необходимостью отдавать часть скота в виде садаки, возглавил один из их кахинов (прорицателей) Абхала по прозвищу ал-Асвад, проповедовавший от имени ал-Рахмана. На десятый день восстания ал-Асвад занял Наджран, а на 25 день вступил в столицу Йемена Сан‘а. Ее правитель Шахр, сын Базана, пал в бою, и ал-Асвад поселился во дворце и женился на вдове Шахра. Сборщики садаки бежали из Йемена. Мухаммад также не мог набрать войско, достаточное для покорения Йемена. Ему оставалось только действовать дипломатическим путем, рассчитывая на разногласия, которые неминуемо должны были возникнуть в пестром лагере ал-Асвада.

Не лучше складывалась ситуация и в Йамаме, отсекавшей от Мухаммада Бахрейн и Оман, принявшие у себя его посланцев. В ней также поднялась оппозиция исламу на почве монотеистического учения, пророком которого был уже упоминавшийся Мусайлима. Вероятно, до этого Мусайлима, претендовавший на то, что он является рупором какой-то высшей силы, не имел особого успеха у соплеменников, пока не появилась угроза утраты независимости и когда свой пророк-соплеменник представился надежным средством противостоять претензиям курайшитов (Мухаммада воспринимали как проводника интересов курайшитов).

Об учении Мусайлимы мы знаем только по карикатурному изображению его мусульманскими авторами, приписывающими ему пародирование Корана, разрешение своим последователям всего, что запрещалось исламом. Как и Мухаммад, Мусайлима впадал в состояние транса, и появлявшиеся в этом состоянии словесные и зрительные образы принимал за откровения, ниспосылаемые ар-Рахманом. Оплотом Мусайлимы была восточная Йамама, где находилось его родное селение Хаддар, отсюда в последние годы он перебрался в ал-Хаджр, столицу Йамамы. По не вполне бесспорным сведениям, Мусайлима в конце 10 г. х. направил Мухаммаду послание с предложением разделить Аравию пополам, но Мухаммад с гневом отверг его.

В то же время с претензией на пророчество в районе между Мединой и Йамамой выступил асадит Талха ибн Халид, пренебрежительно называемый Тулайхой ибн Хувайлидом.

Кончина Мухаммада

В этой трудной ситуации Мухаммад вместо того, чтобы отправить подкрепление в районы напряженности начал собирать войско для похода в Заиорданье, чтобы отомстить жителям Муты за гибель Зайда. Видимо, распоряжение о походе на Муту было чисто эмоциональным: Мухаммад чувствовал ухудшение здоровья, еще незаметное для окружающих, и решил, пока не поздно, сквитаться с убийцами своего любимца Зайда.

Через два дня после приказа о походе Мухаммаду стало плохо, начались головные боли и лихорадка. Но он еще держался: руководил молитвой и даже соблюдал очередность посещения жен. Затем, видимо, начали отказывать почки, так как к головным болям и лихорадке прибавился еще отек ног, он не мог передвигаться без посторонней помощи и стал терять сознание. Мухаммад стойко переносил страдания, уверенный, что через них он войдет в вечную жизнь без грехов, и не позволял себя лечить. Когда же Маймуна во время обморока дала ему какое-то лекарство, то он, очнувшись, заставил ее съесть оставшееся.

Наиболее достоверные сведения о последних днях пророка мы узнаем из рассказов Аиши, к которой напоследок перебрался Мухаммад, извинившись перед остальными женами.

Утратив возможность руководить молитвой, Мухаммад поручил обязанности имама Абу Бакру. Естественно, что сподвижники пророка в этой обстановке не торопились выступать в поход, тем более что многие не хотели подчиняться 19– (или 17-) летнему юнцу, Усаме ибн Зайду, назначенному командовать походом. Когда Мухаммад узнал об этом, то нашел силы выйти в мечеть и публично осудить противников назначения Усамы. Это напряжение совершенно истощило Мухаммада. Когда на следующий день, в воскресенье, Усама с некоторыми участниками похода пришел его навестить, Мухаммад не мог говорить, а только положил ему руку на голову. Наутро Мухаммаду стало значительно лучше. Он даже вышел к утренней молитве, сидел рядом с Абу Бакром и, как сообщают некоторые, произнес короткую речь, в которой призвал помнить о потустороннем наказании и о том, что он разрешал им и запрещал только то, что разрешено и запрещено Кораном.

Поворот к выздоровлению всех обрадовал. Усама отправился в лагерь поднимать войско в поход, Абу Бакр поспешил к своей семье в другой конец города, а жены пророка начали прихорашиваться. Аиша, которая, по ее словам, никогда не видела, как умирают, осталась с Мухаммедом. Он попросил ее помочь ему сесть. «Я посадила его так, чтобы он опирался на меня, и положила на него руку. Голова его повернулась, и моя рука упала с нее, изо рта его мне на грудь упала холодная капля, и он повалился на постель. Мы прикрыли его тканью. Тут пришел Умар и попросил разрешения войти, а с ним ал-Мугира ибн Шу‘ба, я им разрешила и накинула на себя покрывало. Умар сказал: "О посланник Аллаха!" Я сказала: "Уже час, как у него обморок". Умар открыл его лицо и сказал: "Да, это самый сильный обморок, какой был у посланника Аллаха" – и закрыл его. А ал-Мугира ничего не сказал и, только дойдя до порога, промолвил: "Умер посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, о Умар!" Умар ответил: "Врешь! Не умер посланник Аллаха и не умрет, пока не получит повеления истребить лицемеров. А ты – человек, преследуемый соблазном". Пришедший в это время Абу Бакр подтвердил правоту ал-Мугиры». Этот рассказ подкупает достоверностью деталей, отсутствием патетических предсмертных сцен и поучительных наставлений и завещаний, которые позднее появились в рассказах других лиц. Как ни странно, но у мусульманских историков нет единства в отношении даты смерти пророка. Одни называют понедельник 1 или 2 раби I, другие – 12 раби I 11/8 июня 632 г., отмечая, как особую печать святости, что он умер в тот же день, что и родился. Видимо, более достоверна вторая дата, в которой совпадают число и день недели, который все сторонники разных дат называют одинаково.

Так кончил свои дни основатель новой религии, не претендовавший на сверхчеловеческие способности и чудеса, которые были потом приписаны ему его последователями в следующих поколениях.

Мухаммад оставил своим преемникам достаточно индивидуализированную и законченную религиозную систему, включающую все необходимое для самостоятельного религиозного учения, от общей концепции взаимоотношений человека и бога до четко регламентированной обрядности, выраженных на родном языке верующих в привычной для них системе образов и представлений. Но дальнейшее развитие общины его последователей могло пойти по-разному: стать религией обитателей Аравийского полуострова или, как это и произошло, выйти за его пределы и стать одной из трех мировых религий.

Однако ни один из этих путей не был задан сущностью самой религии: как религиозное учение ислам в диспуте на равных вряд ли смог бы вытеснить христианство, располагавшее мощным арсеналом античной философии и логики, поставленных на службу теологии. Монотеизм в аравийском варианте, удобный для восприятия обитателями Аравии, отнюдь не был столь же близок людям стран древних цивилизаций. Чтобы пойти по пути экспансии за пределы Аравии и преуспеть в ней, ислам должен был стать государственной религией.

Мухаммад положил начало созданию новой надплеменной общности, не связанной с подчинением одного племени или области другим племенем (хотя многие племена все-таки расценивали принятие ислама как подчинение курайшитам), скрепленной внутренним сознанием необходимости принадлежать к этой общности. Но это еще не было государством с организованной финансовой системой, административным аппаратом и армией. Никаких предписаний относительно руководства мусульманской общиной как государственным образованием не существовало, было несколько разрозненных прецедентов и политический опыт языческих племен, который еще надо было переосмыслить в духе новых идей.

Религиозно-политическое объединение племен и областей Западной Аравии, сложившееся в 630–631 гг., было скреплено прежде всего личностью Мухаммада, присягами, которые приносили ему, лично ему, а не общине, отдельные лица и вожди племен. Принятие новой религии для большинства ее последователей было формой вступления в новый политический союз, глава которого обладал особым, отсутствующим у других вождей, исключительным могуществом. Признание этого облегчало Мухаммаду создание новой общности, но в признании этой исключительности таилась ее слабость – с исчезновением носителя этого могущества исчезали и прежние связи, и обязательства.

Преемнику Мухаммада предстояло сохранить эту общность, созданную религиозным вдохновением, политическими методами.

Глава 5. Рождение халифата и борьба с отступничеством

Выборы первого халифа

Невероятность события – смерть посланника Аллаха, как обычного человека, должна была потрясти всю мединскую общину. Пока послали за Абу Бакром и тот пришел, новость уже распространилась, и в мечети собралось немало народу. Умар стал поносить «лицемеров», поверивших в смерть пророка, и убеждать, что он только на время призван к Аллаху и вернется к общине, как Моисей.

Абу Бакр, вышедший из комнаты Аиши, остановил его и обратился к присутствующим: «О люди! Кто поклонялся Мухаммаду, так [знайте, что] он умер, а кто поклонялся Аллаху – так он вечен и не умрет». И продекламировал: «А Мухаммад – только посланник, до которого были посланники. Неужто, если он умрет или будет убит, вы повернете назад? Кто поворачивает назад, ничем не повредит Аллаху, а благодарным – Аллах воздаст».

Эти слова обнажили ужасную истину – община неожиданно осталась без вождя. Страх перед всеведущим Аллахом не позволил ближайшим сподвижникам Мухаммада измыслить его завещание относительно преемника, а может быть, они просто были так поражены неожиданной бедой, что в первый момент даже и не думали об этом.

Мухаммад объединял в своем лице вероучителя и руководителя общей молитвы – имама, и политического вождя – амира, и верховного судью. Функцию руководства общей молитвой он передал в последние дни Абу Бакру, и никто не оспаривал это его право. И прежде бывали случаи, когда не Мухаммад руководил общей молитвой, но это не превращало такого имама в главу общины.

Спор мог идти только о преемнике Мухаммада как носителя высшей политической власти в общине, об амире, на что с полным правом могли претендовать ансары, без которых Мухаммад может быть и не смог бы сформировать свое государство.

Не успела верхушка мухаджиров принять какое-то решение, как пришло известие, что группа ансаров собралась под навесом в квартале бану са‘ида, к которым принадлежал вождь хазраджитов Са‘д ибн Убада, чтобы решить вопрос о преемнике Мухаммада. Умар, Абу Бакр, Абу Убайда и еще несколько мухаджиров поспешили на это собрание. Когда они прибыли туда, Са‘д уже обратился к ансарам с речью, перечислив их заслуги перед исламом, дающие им преимущества перед курайшитами. Присутствовавшие в большинстве склонялись к избранию Са‘да.

Прибывшим мухаджирам ансары предложили: «Из нас – амир, из вас – вазир». Абу Бакр спокойно выслушал горячую речь хазраджита Сабита ибн Кайса, согласился, что заслуги ансаров велики, но подчеркнул, что в Коране отдано предпочтение мухаджирам, к тому же остальные арабы не согласятся признать над собой власть не курайшита, поэтому он предлагает присягнуть Абу Убайде или Умару. Когда Сабит спросил ансаров, согласны ли они, то большинство сказало «да». Сабиту оставалось только предложить со своей стороны кандидатуру Абу Бакра, как человека, отмеченного особым доверием Мухаммада. Среди хазраджитов нашелся только один решительный защитник прав ансаров – Хубаб ибн ал-Мунзир, воевавший вместе с Мухаммадом, начиная с Бадра. Но как ни кричал он, хватаясь за меч, как ни пытался провести компромиссное решение избрать по амиру для мединцев и для курайшитов, собрание все-таки присягнуло Абу Бакру. Так в очень конкретной форме борьбы за личную власть была решена большая общая проблема, быть ли светской и духовной власти, объединенной в одних руках. Общая присяга жителей Медины, состоявшаяся на следующий день, прошла без всяких колебаний и затруднений.

Так община обрела нового главу, «заместителя посланника Аллаха», халифа расули-л-лах, или просто халифа.

В тот же день, после общей присяги, мусульмане Медины пришли прощаться с телом вероучителя; все желающие – не только мужчины, но и женщины и дети – входили в комнату Аиши, где около тела сидели ближайшие родственники и вдовы, произносили несколько благочестивых слов и выходили в другую дверь. После захода солнца Мухаммад был погребен по настоянию Абу Бакра на том же месте, где было его последнее ложе, и Аиша осталась жить в той же комнате.

Отступничество и борьба с ним

Абу Бакр с первых своих шагов в сане халифа всячески подчеркивал, что он лишь исполнитель предначертаний Мухаммада. Поэтому первым его серьезным распоряжением был приказ об отправке Усамы ибн Зайда на Муту, которого так жаждал Мухаммад. Но и на сей раз обстоятельства не позволили сразу же выступить в поход.

Как только весть о кончине Мухаммада разнеслась по Аравии, многие племена, и прежде неохотно платившие садаку, сочли, что смерть пророка аннулировала все заключенные с ним договоры и лишила силы данные ему клятвы: они отказались платить садаку, изгнали сборщиков и вернули себе то, что уже было собрано. Произошло «возвращение» к язычеству, ридда, как именуют мусульманские источники эти события.

Помимо желания не платить налог, известную роль играло и то, что Абу Бакр, не был достаточно авторитетен за пределами Медины.

Племена между Мединой и Красным морем остались верны исламу, но была неясна позиция жителей Мекки и Таифа. Мекканцы, узнав о смерти Мухаммада, отказались платить садаку, и мусульманский наместник бежал оттуда, но один из знатных курайшитов, получивших после Хунайна щедрый дар от Мухаммада, уговорил уплатить садаку. Известие об этом могло прийти в Медину 17–18 июня 632 г. Получив это известие, Абу Бакр все же решился отправить Усаму ибн Зайда в поход к Муте.

Опаснее всего было положение на востоке от Медины, где вокруг Тулайха ибн Хувайлида, провозгласившего себя пророком, стала собираться многочисленная антимусульманская коалиция племен гатафан, сулайм, музайна и др. Отправлять отряд Усамы с лучшими воинами в дальний поход в этой обстановке было чрезвычайно рискованно.

Вскоре после этого прибыло сообщение из Йемена, что арабо-персидская оппозиция организовала заговор против ал-Асвада, главными действующими лицами которого были Кайс ибн ал-Макшух и глава персов (абна) Файруз, которому удалось заручиться содействием жены ал-Асвада (вдовы убитого им сына персидского наместника Йемена). Они пробрались в спальню ал-Асвада, который находился в трансе или был мертвецки пьян, зарубили его, отрубили голову, показали со стен дворца и возгласили мусульманский символ веры в знак возвращения к исламу. После этого в Сан‘а вернулся мусульманский наместник.

В то же время в районе ар-Рабазы стали собираться племена са‘лаба ибн са‘д, мурра, абс и некоторые из кинанитов. Они также предложили Абу Бакру вариант ислама без уплаты садаки и получили тот же ответ, что без садаки нет ислама. После этого они перебили своих соплеменников-мусульман и подошли к Зу-л-Касса, угрожая непосредственно Медине. Абу Бакр решительно вышел им навстречу с сотней мухаджиров и ансаров. После первой неудачной стычки, к Абу Бакру подошло подкрепление. Этими силами удалось нанести противнику серьезный удар и занять Зу-л-Касса. Авангард мятежников был опрокинут. Все эти события укладываются в сорокадневный промежуток между выступлением Усамы и возвращением его в Медину. В результате этого похода были приведены к покорности племена от Зу-Марвы до Акабского залива, которые отпали от ислама.

С его возвращением Абу Бакр мог начать решительное наступление на восток, где положение еще больше осложнилось с появлением Саджах, дочери одного из вождей христианского племени таглиб (кочевавшего по среднему течению Евфрата), объявившей себя пророчицей. Достигнув ал-Хазна, где обитали родственные ей бану йарбу‘, Саджах вступила в переговоры с их вождем Маликом ибн Нувайрой и убедила его и других вождей тамимитов, что с их помощью создаст тамимитское царство. Этот замысел провалился из-за распрей тамимитов между собой. Не имели успеха и другие попытки Саджах собрать вокруг себя сильное объединение племен. В поисках последователей или союзников Саджах с отрядом своих таглибитов дошла до Йамамы и встретилась с Мусайлимой. Небывалая встреча лжепророчицы с лжепророком породила в средневековой исторической литературе немало легендарных рассказов, которые должны были показать их безбожность и аморальность. Мусайлима будто бы согласился отдать Саджах половину урожая Йамамы, получив который она удалилась в Приевфратье. Это событие никак не датировано, можно только сказать, что она ушла до начала активного наступления мусульман на Центральную Аравию.

Стабилизация положения в районе Зу-л-Касса – ар-Рабаза позволила Абу Бакру начать решительную борьбу с отступниками. Этому способствовало добровольное согласие части племени тайй возвратиться к исламу. На борьбу с Тулайхой был послан отряд во главе с решительным Халидом ибн ал-Валидом. Он прошел через земли племени тайй, получил там дополнительно 1000 всадников и направился против Тулайхи. Сражение произошло в местности Бузахе, расположенной где-то южнее Самира (рис. 5). Численность войска обеих сторон составляла 3–4 тыс. человек.

Сражение было чрезвычайно упорным. Сначала Тулайхе, маневрируя отрядом отборных воинов из 40 гулямов (воинов-рабов), удалось найти слабое место на правом фланге мусульман, где стояли таййиты, и обратить его в бегство. Личное участие Халида в битве остановило это бегство. Затем ему удалось убить знаменосца Тулайхи, его красное знамя упало, началось замешательство, закончившееся полным поражением. В переломный момент битвы Тулайха уединился в своей палатке, закутался с головой в плащ и стал ждать откровения, а затем, увидев бегство своих воинов, сел с женой на заранее подготовленного коня и бежал с поля боя. Его племянник Хибал и один из вождей мятежников Уйайна ибн Хисн были настигнуты мусульманами и взяты в плен. Хибал предпочел позору плена казнь на месте.

В землях бану асад Халид провел около месяца, расправляясь с противниками ислама. Разобраться в последовательности событий очень трудно, так как одни авторы рассказывают об одних событиях, другие – о других, даты отсутствуют.

Рис. 5. Центральный Неджд в начале VII в.

По-видимому, сразу после сражения при Бузахе Халид перешел к усмирению гатафанцев. Оно велось самым жестоким образом, вплоть до того, что в одном месте он сжег несколько рьяных противников. Решительность действий Халида убедила гатафанцев в неизбежности принятия ислама и уплаты садаки. Часть отступников пришла с повинной к нему, часть – в Медину к Абу Бакру. Важных пленников Халид отправил в Медину к Абу Бакру, который всем им даровал помилование.

Бану йарбу рассеялись по своим землям, Малик ибн Нувайра был найден и взят в плен вместе с семьей и группой родственников. Малик уверял, что не отступал от ислама, но далее произошло какое-то недоразумение, и Малик вместе со своими людьми неожиданно был убит ночью.

Подозрительно, что при этом избиении осталась в живых красавица жена Малика, на которой тотчас женился Халид. Но, говоря об избиении пленников, очевидцы могли иметь в виду только мужчин-воинов, а не женщин. Впрочем, поступок Халида может иметь и иной смысл, он женился, чтобы загладить свою вину, если убийство Малика действительно было трагическим недоразумением. Халида стали обвинять в том, что он проливает кровь мусульман, что он нарушил предписания ислама относительно вступления в брак. Особенно горячился Умар, питавший к нему давнюю неприязнь. Но Абу Бакр будто бы ответил ему, что не может вкладывать в ножны меч, вынутый Аллахом против многобожников. Халид оставил войско в ал-Бутахе, прибыл в Медину, имел объяснение с Абу Бакром и получил прощение. Его прибытие в Медину, скорее всего, относится к концу 632 г., судя по тому, что во время пребывания в ал-Бутахе уже стало холодно (с точки зрения жителей Аравии).

Пока Халид восстанавливал власть ислама в Северном Неджде, Абу Бакр послал для борьбы с Мусайлимой Икрима ибн Абу Джахла. Он напал на сторонников Мусайлимы и потерпел поражение. Абу Бакр понял, что с Мусайлимой не справиться малыми силами, и отправил Икриму в Хадрамаут, а борьбу с Мусайлимой поручил Халиду и его проверенному в боях войску, которое подкреплялось отрядом Усамы ибн Зайда с 400 воинами, и Халид двинулся на Йамаму вдоль пустыни Нефуд.

Около Акраба, в верховьях вади Ханифа, мусульманское войско столкнулось с противником. У Халида было несколько более 4000 человек, у Мусайлимы примерно такое же число.

Сражение началось рано утром и шло с необычайным ожесточением. Оба предводителя воодушевляли своих воинов напоминанием о том, что они защищают истинную веру. Сначала Халид спокойно сидел на возвышении, наблюдая за ходом битвы, но вскоре натиск противника заставил мусульман отступить до лагеря, и ему пришлось повести за собой отступивших с мечом в руках. Трижды ханифиты прорывались к мусульманскому лагерю, и трижды мусульмане отбрасывали их и, в свою очередь, гнали ханифитов до их лагеря. Несколько знаменосцев Халида пали, защищая знамя. В этом жестоком бою был ранен и Халид.

Лишь к концу дня мусульмане опрокинули противника. Часть отступавших бросилась врассыпную, а часть вместе с самим Мусайлимой пыталась найти убежище на участке, огороженном стеной. Сначала мусульмане обстреливали их, потом один из храбрецов перелез через стену, открыл ворота и впустил своих товарищей. Внутри ограды на небольшом пространстве сошлись сотни три непримиримых врагов, и завязался самый беспощадный и кровавый бой за все время борьбы с отступниками в Аравии. У сторонников Мусайлимы не было надежды спастись, и они сражались с яростью отчаяния, им не уступали и сподвижники Мухаммада, воодушевленные желанием присоединиться к своему пророку в награду за смерть в бою с врагами ислама. Все сторонники Мусайлимы были поголовно перебиты; в рукопашной схватке даже не заметили, как и кто убил Мусайлиму. Мусульмане тоже недосчитались очень многих, в том числе многих старых сподвижников Мухаммада, сражавшихся еще при Бадре. Здесь погиб ал-Бара ибн Малик, командовавший конницей. Это место осталось в памяти поколений под названием «сада смерти».

После вечерней молитвы, проведенной здесь же среди убитых и раненых, Халид со свитой объехал поле боя. Победа досталась мусульманам дорогой ценой, хотя сейчас выясняется, у них было не 700–1700 убитых, как полагали прежде на основании имевшихся источников, а значительно меньше: 400–500 человек, но и это составляет примерно 10 % численности войска. Особенно велики были потери среди мухаджиров и ансаров, у которых из 400 человек было убито не менее 58 (15 %) и около 200 ранено. Среди убитых был брат Умара Зайд ибн ал-Хаттаб, многие другие знатные мухаджиры и 30 человек, знавших Коран целиком. Естественно, потери сторонников Мусайлимы были больше.

Тяжелые потери не позволили Халиду продолжать военные действия в густонаселенной Йамаме, где пришлось бы с боем брать укрепленные селения, и он вступил в переговоры с попавшим к нему в плен Муджжа‘а ибн Мураром о заключении мирного договора. Противники этому нашлись в обоих лагерях: мусульмане считали недостойным мириться с врагами ислама, некоторые ханифиты упрекали Муджжа‘а за слабодушие и нежелание защитить независимость ради освобождения из плена.

Условия договора были тяжелыми: ханифиты обязывались отдать половину золота и серебра, коней, оружие и четверть рабов. Жители многих селений отказались подписать договор и были завоеваны силой оружия. Кроме того, Халид потребовал от Муджжа‘а выдать за него свою дочь. Поспешность этого брака, совершившегося в окружении раненых и искалеченных воинов, когда не остыли воспоминания о павших товарищах, покоробила очень многих, в том числе и халифа, приславшего возмущенное письмо.

Мусульманские историки датируют битву при Акраба раби 112/16.V-14.VI 633 г. Но эта дата вызывает сомнение уже хотя бы потому, что предполагает почти четырехмесячный перерыв между событиями в ал-Бутахе и прибытием в Йамаму, которого, судя по совокупности всех сведений, все-таки не было. Это опровергает и хронология последующих событий. Видимо, следует исходить из более ранней даты, так как в одном случае указывается, что Халид выступил в поход на Ирак в мухарраме 12/18.111–16.IV 633 г. Тогда убийство Малика ибн Нумайры в ал-Бутахе придется на декабрь – начало января, а битва при Акраба – на март 633 г. (когда в этих краях начинается уборка урожая).

События подавления отступничества в периферийных областях Аравии арабские источники относят к 11 г. х. без всякого уточнения. В Омане, где после ухода Амра ибн ал-Аса, собравшего садаку, наместником стал местный мусульманин Джайфар, против него выступил местный царек Лакит ибн Малик ал-Азди, который загнал Джайфара в горы и стал хозяином Омана. Абу Бакр послал на помощь Джайфару два отряда из Хадрамаута и Икриму ибн Абу Джахля, который находился в Йамаме с отрядом в 2000 человек. Икрима осадил Даба. По мере развития успеха мусульманское войско росло за счет присоединения к нему аздитских племен. После месячной осады восставшие сдались на милость победителя и вышли из города без оружия. Икрима казнил сотню знатных аздитов и выслал в Медину хумс из добычи и пленных – 300 мужчин и 400 женщин и детей. Абу Бакр будто бы хотел перебить всех воинов, но за них заступился Умар, и пленные остались жить в Медине.

Борьба за установление власти халифа в Хадрамауте описывается значительно подробнее. Хадрамаут был заселен многочисленным племенем киндитов, создавшим в конце V – начале VI в. в центре Аравии могущественное государство кочевников. Память об этом была еще жива в умах племенной верхушки, которая особенно болезненно воспринимала необходимость подчинения внешней силе. Признание особого могущества посланника Аллаха не было столь болезненным для их гордости, как подчинение наместникам безвестного Абу Бакра. Поэтому и сбор садаки сталкивался здесь со значительными трудностями.

Осложнение возникло с момента призыва к присяге Абу Бакру. Один из вождей киндитов, ал-Аш‘ас ибн Кайс, отказался присягнуть Абу Бакру и в ответ на увещевания родичей отвечал: «Мухаммад, да благословит его Аллах и да приветствует, ушел своим путем, и арабы вернулись к тому, чему поклонялись прежде. Мы обитаем дальше всех арабов от Абу Бакра, так неужто он пошлет на нас войска, как на других?».

Часть киндитов согласилась с ним и отказалась присягнуть и платить садаку, часть осталась верна исламу, причем раскол шел не только между отдельными племенами, но и внутри их и сопровождался ссорами между сородичами. Зийад ибн Лабида, посланный собирать садаку, требовал ее, не признавая никаких компромиссов. Наконец, в предельно накаленной обстановке совершенно ничтожный повод привел к взрыву: Зийад заклеймил верблюдицу, которая была особенно дорога хозяину, тот предложил заменить ее другой, но Зийад решительно отрезал – верблюдица с клеймом садаки не может быть возвращена. Расстроенный владелец обратился за посредничеством к влиятельному сородичу, ал-Харису ибн Сураке. Но Зийад не уважил и его ходатайство, кровно обидев этим человека, привыкшего к уважению. Харис поехал прямо к загону и выпустил верблюдицу, сказав хозяину: «Мухаммаду мы подчинились бы, человеку из его рода – тоже, а этому сыну Абу Кухафы[8] не будет от нас ни повиновения, ни присяги».

Зийад схватил ал-Харису ибн Сураку как мятежника, что вызвало бурю негодования. В начавшихся вооруженных столкновениях Зийад потерпел поражение. Удовлетворившись этим, киндиты рассеялись по своим пастбищам, и это позволило Зийаду напасть ночью на крупную стоянку, и захватить много пленных, и убить четырех вождей киндитов. Дальнейшее излагается средневековыми авторами весьма противоречиво. Нам достаточно будет сказать, что после прибытия нескольких подкреплений Зийад осадил ал-Аш‘аса в крепости ар-Нуджайр и вынудил сдаться. Ал-Аш‘ас выговорил право свободного выхода с имуществом членам своей семьи и семьям родных и двоюродных братьев, а также 9 или 10 человекам по его выбору – всего около 70 человек. Мусульмане вошли в крепость и перебили всех воинов (якобы 700 человек). Несколько сотен женщин и детей и 80 знатных киндитов вместе с ал-Аш‘асом были отправлены в Медину. По дороге ему пришлось пережить немало неприятных моментов, выслушивая упреки пленных, обвинявших его в предательстве.

Абу Бакр встретил ал-Аш‘аса сурово и грозил казнью за отступничество, но в конце концов помиловал его и выдал за него свою младшую сестру, просватанную ему еще при посещении Мухаммада. Ал-Аш‘асу удалось выговорить право выкупа всех пленных киндитов по 400 дирхемов за каждого. Искупая свою вину, он, как истинный вождь, взял расходы на себя, заняв деньги у мединских купцов.

В это время в Йемене разгоралась борьба между Файрузом, которого Абу Бакр назначил наместниом, и обиженным этим Кайсом ибн ал-Макшухом, использовавшим неприязнь местных арабов к персам, которые поддерживали Файруза. Абу Бакр прислал войска, которые поддержали Файруза, разгромили и взяли в плен Кайса ибн Макшуха. Его привезли в Медину, и Абу Бакр помиловал его.

Возвращаясь к нашей реконструкции хронологии событий в Южной Аравии, мы можем только сказать, что покорение Омана и подавление восстания Кайса ибн ал-Макшуха происходили примерно одновременно, в последние месяцы 11 г. х., т. е. зимой 632–633 г. Усмирение Хадрамаута, скорее всего, приходится на начало 12 г. х.

Первое столкновение с Ираном и иракский поход Халида ибн ал-Валида

Распространение ислама и борьба с отступниками после смерти Мухаммада происходила за пределами двух великих держав, Византии и Ирана, не затрагивая непосредственно их интересов. Впервые непосредственное столкновение с ними произошло в конце 632 – начале 633 г. в Бахрейне, области на побережье Персидского залива, гораздо более обширной, чем то островное государство, которое носит это название в наши дни. Бахрейн находился в вассальной зависимости от Ирана, но принял ислам, когда в Ктесифоне началась борьба за престол, и за три года сменилось 8 царей и цариц.

После смерти Мухаммада часть арабов Бахрейна отреклась от ислама, но часть осталась ему верна. Раскол произошел по племенному принципу – кайситы остались мусульманами, а бакриты, отрекшись от него, обратились к Йездигерду III, с которым прекратилась чехарда на престоле, с просьбой назначить правителем царевича из потомков ан-Ну‘мана, которые имеют больше прав, чем Абу Бакр. Йездигерд предложил ал-Мунзира, сына последнего лахмидского правителя ан-Ну‘мана и послал в помощь отряд иранских конников. Абу Бакр в конце 632 г. прислал на помощь мусульманам ал-А‘ала ал-Хадрами, которому удалось разгромить бакритов и персидскую кавалерию, и овладеть всем Бахрейном вместе с островами.

Борьба за власть в Ктесифоне ослабила внимание иранских властей к своим южным границам, тем более что оттуда прежде никогда не исходила угроза. Воспользовавшись этим, бедуины стали совершать набеги на пограничные районы Месопотамии от Убуллы до Хиры. Одним из организаторов этих набегов был вождь бакритского племени шайбан ал-Мусанна ибн Хариса. В начале 633 г. ал-Мусанна обратился к Абу Бакру с просьбой признать его главой племени (или, по другой версии, «тех, кто принял ислам из моего племени») и обещал за это охранять границу с Ираком. Абу Бакр охотно послал ему просимую грамоту. С такой же просьбой обратился к халифу сосед и соперник ал-Мусанны, Ма‘зур ибн Ади ал-Иджли, и тоже получил грамоту, подтверждающую его власть над мусульманами своего племени. Но, по-видимому, одной словесной поддержки ал-Мусанне оказалось недостаточно, и на подкрепление ему был послан Халид ибн ал-Валид, находившийся в Йамаме.

Наиболее достоверной датой выступления Халида из Йамамы является мухаррам 12/18.III-16.IV 633 г. С двухтысячным отрядом он двинулся наиболее удобной дорогой, через ан-Нибадж. По пути небольшое войско Халида постепенно обрастало отрядами бедуинов, принимавших ислам при его приближении. Как рассказывал впоследствии один из участников завоевания Убуллы и Хузистана, Кутба ибн Катада ас-Садуси: «Напал на нас Халид ибн ал-Валид со своей конницей, и мы сказали: "Мы мусульмане!" Тогда он оставил нас в покое, и мы вместе с ним совершили поход на Убуллу и завоевали ее». В конце концов, у Халида ибн ал-Валида собралось до 10000 человек.

Появление такой армии на границе Ирака обеспокоило сасанидского наместника Нижнего Евфрата, и он вышел навстречу Халиду. Халид будто бы предложил ему принять ислам, но тот отказался. Хурмуз двинулся навстречу Халиду и расположился у ал-Казимы, где узнал, что Халид намеревается идти через ал-Хафир, и поспешил захватить этот колодец. Халид также узнал о маневре противника и свернул к ал-Казиме, но опытный персидский полководец снова опередил его, и занял ал-Казиму. Отряд Халида оказался в безвыходном положении: кони устали и могли погибнуть в безводной пустыне, оставалось одно – с боем, любой ценой пробиться к воде. Решительный Халид приказал оставить вьюки и идти к ал-Хафиру пешком на изготовившегося к бою противника. К счастью для мусульман, прошел дождь, подкрепивший их и убедивший их в поддержке Аллаха.

Мусульмане дрались ожесточенно, Халид убил в поединке Хурмуза, и персидское войско бежало, бросив весь обоз, который достался мусульманам, в том числе целый верблюжий вьюк цепей, из-за которых эта битва осталась в памяти участников как «день цепей». Упоминаемый в сообщениях об этой битве Ал-Хафир соответствует одноименной станции IX–X вв. в 18 милях (36 км) от Басры по дороге в Мекку.

При появлении Халида около Убуллы глава бакритов в этом районе Сувайд ибн Кутба попросил Халида помочь нанести удар персидскому гарнизону Убуллы, который контролировал низовья Евфрата. Халид, постояв на месте будущей Басры, сделал затем вид, что уходит со всем войском, но, отойдя немного, тайно остановился. Утром убуллцы, ободренные уходом Халида, предприняли нападение на бакритов, в решительный момент были атакованы Халидом с тыла и потерпели сильный урон. Из этого эпизода затем возникло ошибочное представление, что Убулла была взята еще Халидом.

От Убуллы Халид двинулся к Хире, бывшей столице Лахмидов, к району, заселенному арабами-христианами, которых следовало обратить к истинной вере. Средневековые историки упоминают на этом пути несколько сражений, локализация которых вызывает сомнение. Несомненным является только положение Ал-Валаджи, в районе Айн Захадж, в 50 км ниже Хиры. Битва при ал-Валадже велась с большим упорством, и исход ее решило своевременное введение Халидом в бой двух засадных отрядов, с тыла напавших на персидское войско, возглавляемое Андарзугаром. В пыли, поднятой сражающимися, управление войсками стало невозможным, небольшие группы сражались самостоятельно, все решала индивидуальная стойкость бойцов: естественно, что окруженные должны были дрогнуть раньше. И на этот раз Халид одержал решительную победу. Андарзугар бежал в степь и погиб там от жажды.

В битве при ал-Валадже погибло много арабов-христиан из племени бакр ибн ваил, и это восстановило против Халида их соплеменников-христиан, которые вошли в большую армию, возглавленную Джабаном и Абдаласвадом ал-Иджли. К ней должны были присоединиться сасанидские войска во главе с Бахманом Джазавайхом.

Халид сумел опередить противника и подойти к Уллайсу, где собрались бакриты, раньше, чем пришел Бахман. Разгорелась жестокая битва, в которой с обеих сторон сражались в основном арабы, и даже – соплеменники. Арабов-христиан поддерживало в их упорстве ожидание прибытия Бахмана, мусульмане были возмущены наглостью своих соплеменников, осмелившихся не принять ислам и выступить на стороне язычников. Этим взаимным ожесточением и объясняется бессмысленная жестокость Халида по отношению к пленникам. Как только перевес оказался на стороне мусульман, Халид приказал не убивать бегущих, а брать их в плен, затем их подвели к каналу и отрубили им головы, так что в канале потекла красная от крови вода. Эта казнь запечатлела в памяти потомков битву при Уллайсе под названием «кровавый канал».

Халид не ограничился казнью пленников, следующей карательной акцией было уничтожение селения Амгишйа, откуда происходили многие участники битвы при Уллайсе, заодно эта операция принесла изрядную добычу.

Теперь всем стало ясно, что мусульманская армия движется на Хиру. Персидский наместник Хиры Азадбех отправил сына с передовым отрядом навстречу Халиду приказав перекрыть Евфрат, а сам стал в укрепленном лагере вне Хиры. Халид впервые решился использовать водный путь: конница шла вдоль протока Евфрата Фурат Бадакла, а пехота (и весь груз) плыла на судах. Внезапно вода спала, и суда оказались на мели – это сын Азадбеха перекрыл плотину около Макра. Халид с кавалерией бросился к плотине, застал персидский отряд врасплох и перебил его. Плотина была открыта, и суда продолжили путь.

Халид после победы над Азадбехом (вернее, над его сыном) остановился в Хаффане, от которого до Хиры около 30 км, и здесь было удобно остановиться перед последним броском, чтобы дать отдых кавалерии после форсированного марша (рис. 6). На его пути у монастыря Хаварнак находился лагерь персов, но сражаться с ними Халиду не пришлось. Их командующий Азадбех узнал о серьезных переменах в Ктесифоне и ушел без боя за Евфрат, оставив Хиру без прикрытия. Городской стены у нее не было, а имелось несколько больших укрепленных усадеб-замков (каср) и монастырей, обеспечивавших оборону города. Халид, мастер быстрых переходов и умелого маневрирования в степи, оказался в затруднении: опыта осады крепостей у него не было, а здесь еще приходилось распылять силы на несколько пунктов и действовать среди садов и полей, перерезанных каналами и оградами. Мусульмане предложили жителям Хиры принять ислам или, сохранив прежнюю религию, платить подушную подать, угрожая в противном случае начать военные действия. Хирцы ответили отказом, но Халид предоставил им еще день на раздумье и снова получил отказ. Пришлось начать военные действия.

Мусульманам скоро удалось захватить несколько церквей и монастырей, священники обратились к оборонявшимся в замках с призывом прекратить сражение и начать переговоры. Это обращение в сочетании с решительным приступом мусульман склонило хирцев к переговорам. Арабские историки сохранили несколько вариантов беседы Халида со старейшинами Хиры, которые вряд ли можно считать достоверными. И все же один из них показателен для иллюстрации настроения Халида. Пришедшего к нему старца Абдалмасиха он спросил: «Горе тебе, кто вы? Арабы? Тогда что же вы злобитесь на арабов?» Абдалмасих ответил, что они самые чистокровные арабы, какие только есть, но от принятия ислама отказался, сказав, что предпочитает остаться христианином и платить подать. Это еще более рассердило Халида, который заявил, что надо быть последним дураком, чтобы, заблудившись в пустыне неверия, отказаться от проводника-араба и предпочесть проводника-чужака.

Относительно содержания договора у арабских историков нет единодушия. В сообщении, вызывающем наибольшее доверие, говорится, что каждый взрослый мужчина облагался джизьей в размере одного динара, что равнялось 14 дирхемам, весом в 5 данников. Это составляло общую сумму в 84000 дирхемов, так как в Хире было 6 000 взрослых мужчин. В одном сообщении о договоре с Хирой, в подлинности текста которого нет уверенности, приводится дата: раби I (16.V-14.VI).

Рис. 6. Центральный Ирак в начале VII в.

Вскоре был заключен договор с жителями селений Баникийа и Барусма (Басма) о ежегодной выплате ими по 1000 дирхемов и отдельно со всеми округами Среднего Евфрата. Текст договора, приведенный у ат-Табари, гласит:

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Это – грамота Халида ибн ал-Валида Заду, сыну Бухайша, и Салубе, сыну Настуна: вам – защита, а на вас – джизйа, и вы ручаетесь за выплату жителями Нижнего и Среднего Бехкубада, которых вы представляете, двух тысяч тяжелых [дирхемов] каждый год со всех имущих кроме того, что лежит на Баникии и Басма. Вот вы договорились со мной и мусульманами, а мы согласились [признать] за вами и жителями Нижнего Бехкубада и теми жителями Среднего Бехкубада, которые вошли с вами [в договор], вашу собственность, кроме принадлежавшей роду Хосроев и их сторонников. Засвидетельствовали: Хишам ибн ал-Валид, ал-Ка‘ка ибн Амр, Джарир ибн Абдаллах ал-Химйари, Башир ибн Абдаллах ибн ал-Хасасийа и Ханзала ибн ар-Раби‘. Написано в году двенадцатом, в сафаре». Эта дата соответствует 17.IV-15.V 633 г. Но эта дата явно не достоверна, так как оказывается, что договор с Нижним Бехкубадой был заключен раньше, чем с Хирой. Наиболее достоверной представляется дата сражения при Уллайсе, приводимая одним из старейших историков Халифой ибн Хаййатом, суббота 3 раджаба (13 сентября 633 г.). Из этого следует, что договор с Хирой мог быть заключен в конце сентября.

Последним походом Халида в 633 г. был поход на крепость Айн ат-Тамр с большим арабо-персидским гарнизоном. При его приближении предводитель арабской части гарнизона Акка ибн Абу Акка решил встретить Халида в поле, но был разгромлен, попал в плен и был казнен, а остатки его отряда бежали в Айн ат-Тамр. Персидский комендант Михран вывел свой гарнизон из крепости, оставшиеся в крепости арабы после непродолжительного сопротивления сдались на милость победителя. Халид казнил предводителей и часть рядовых пленных. В одном из монастырей были захвачены 40 арабских юношей, монахов или учащихся монастырской школы, которые были обращены в рабство. После захвата Айн ат-Тамра безопасность мусульманских владений в районе Хиры была гарантирована.

Была ли посылка Халида к границам Ирака началом задуманных заранее планов мирового распространения ислама? Проблема сводится прежде всего к выяснению взглядов Мухаммада относительно пределов распространения ислама. В Коране засвидетельствованы только утверждения о том, что Мухаммад послан к арабам, его задача – откровение, ниспосланное им на их родном языке. Если верить мусульманской исторической традиции, то та же мысль в несколько иной форме – в Аравии должна быть только одна вера – высказывалась им в последние дни во время смертельной болезни. Ранняя мусульманская историческая традиция не пыталась вложить в его уста идею завоевания мира, хотя в начале VIII в., когда она бурно развивалась, непрерывное расширение границ мусульманских владений представлялось естественным и закономерным процессом. И это больше убеждает в отсутствии у него такой идеи, чем рассказы историков о призывах Мухаммада к владыкам мира принять ислам.

Иное дело, конечно, что последователи всякого учения, претендующего быть единственно верным, в конце концов считают своей священной обязанностью распространить его как можно шире. Поэтому для всех последователей Мухаммада, от халифа до простого воина, мысль о необходимости всемерного распространения ислама стала господствующей, как только для этого появилась реальная возможность.

Пока Халид одерживал победу за победой, Ийад ибн Ганм безуспешно пытался подчинить земли племен калб, тамим и танух с центром в Думат ал-Джандал. Поэтому, когда от Халида прибыл в Медину обоз с пятой долей добычи, Абу Бакр приказал Халиду идти на Думу. Приближение Халида, несколько лет назад вынудившего владетеля Думы признать верховенство Мухаммада и уплатить джизйу, заставило многих задуматься. Один из вождей предложил вступить в переговоры и, получив отказ со стороны большинства, ушел со своим отрядом.

Союзники решили не допустить соединения двух мусульманских отрядов и разбить их по отдельности: одна часть двинулась против Ийада, другая – навстречу Халиду, однако и те и другие потерпели поражение, а их предводители попали в плен. Беглецы до отказа заполнили крепость Думы и закрыли ворота перед отставшими товарищами, оказавшимися под угрозой поголовного истребления. И действительно, Халид приказал перебить всех пленных, только калбиты были спасены своими бывшими союзниками-тамимитами из мусульман, заявившими, что они им сдались и получили обещание сохранения жизни. Халид разгневался, но не мог пойти против значительной части своего войска. Когда, наконец, ворота были проломлены, то и в крепости были перебиты все воины, остальные – обращены в рабство, а девушек продали с аукциона; предводитель мусульман купил славившуюся красотой дочь владетеля Думат ал-Джандал.

Этот разгром, изменивший соотношение сил в Северной Аравии, произошел, по-видимому, в первой половине октября 632 г. Бросается в глаза, что с наибольшей жестокостью Халид расправлялся не с чужаками, а со своими собратьями – арабами, не желавшими принять ислам. Религиозное учение, выросшее из желания установить равенство и справедливость, превратилось в неумолимую и беспощадную силу, как только стало идеологией государства, а не горстки гонимых идеалистов. Для нее теперь требовались не богомольцы и аскеты, а суровые воины типа Халида ибн ал-Валида. Тот путь от наивных религиозных идей человеколюбия и равенства до проповеди собственной исключительности и жестокой нетерпимости, на который христианству потребовалось около трех веков, ислам, став государственной идеологией, проделал за двадцать лет.

По возвращении в Хиру Халид узнал, что на нее готовятся одновременно напасть таглибиты, кочевавшие в Среднем Приевфратье, и персы. Халид не дал персам, двигавшимися двумя группами, соединиться, разгромив их, напал ночью на лагерь таглибитов севернее Анбара. Все мужчины были перебиты, а их семьи взяты в плен. Среди убитых христиан и язычников случайно оказались два таглибита-мусульманина с грамотой от Абу Бакра. Умар, не любивший Халида, обвинил его в предумышленном убийстве мусульман, но халиф охладил его, сказав: «Так и бывает с теми, кто живет среди неверующих в их стране», и взял на себя уплату виры и заботу о сиротах.

Халид не довольствовался этим разгромом таглибитов и двинулся вверх по Евфрату к Джебел Бишр, где в византийских пределах собиралась вторая группа таглибитов. Это было рискованное решение, но в случае успеха их сопротивление было бы сломлено на всем правобережье Евфрата. Снова мусульманское войско подошло незамеченным и ночью напало с трех сторон на спящий лагерь, расположенный на юго-восточном склоне Джебел Бишр. На этот раз никому не удалось уйти, чтобы предупредить соплеменников в другом лагере о появлении Халида, и он также был разгромлен в ночной атаке. Отсюда Халид пошел еще дальше на запад, к ар-Рудабу (около Русафы), стоявшие там таглибиты при известии об этом ушли дальше, не приняв боя. Дальнейшее преследование на территории Византии грозило мусульманам окружением, и Халид предпочел повернуть назад.

На обратном пути в ал-Фираде, около впадения Хабура в Евфрат, Халиду преградила путь смешанная арабо-византийско-персидская армия из остатков разгромленных таглибитов и частей гарнизонов приграничных крепостей. Мусульманам удалось разбить этот смешанный, и потому неустойчивый заслон. Только теперь можно было считать, что этот опасный рейд закончился благополучно: дальше до самой Хиры не было серьезного противника.

Поход против таглибитов датируется вполне надежно рамаданом 12 г. х. (9.XI-8.XII 633 г.), перепутать этот месяц с другим участники сражений не могли из-за приходящегося на него поста. После ал-Фирада Халид дал отдых своему отряду, не знавшему передышки в течение почти трех месяцев, и только 25 зу-л-ка‘да 12/31.I 634 г. приказал возвращаться в Хиру.

Этот заключительный поход 633 г. как нельзя лучше характеризует полководческий талант Халида и его тактику. Как бы ни были преувеличены успехи мусульман в передаче престарелых очевидцев и их потомков, остается бесспорным, что в сложнейшем 800-километровом рейде по вражеской территории от ал-Хусайда до ар-Рудаба и обратно Халид ни разу не потерпел неудачи. Его успехи объяснялись быстротой маршей, позволявшей каждый раз появляться неожиданно, опережая распространение известий о его движении. Одним из приемов ускорения марша было комбинированное использование верблюдов и лошадей, когда последние большую часть пути шли налегке и только перед решительным броском или атакой воины пересаживались на коней.

Глава 6. Выход в свет

Начало завоеваний

Арабские завоевания по своему размаху и степени влияния на мировую культуру безусловно, были одним из важнейших событий средневековья. Естественно поэтому стремление нескольких поколений исследователей найти их причины, выявить те силы, которые подтолкнули арабов выйти с оружием в руках далеко за пределы исконных мест обитания.

Не раз высказывались предположения, что причиной исхода арабов из Аравии стал засушливый период, заставивший жителей полуострова искать новые места обитания. Но подобные причины сказываются постепенно, а здесь происходит настоящий взрыв, за какие-то двадцать лет изменивший ситуацию на огромной территории от Амударьи до Туниса. Несомненно, в этом определенную роль сыграло появление ислама, объединившего жителей Аравии и обеспечивавшего их уверенностью в собственном превосходстве над остальными.

Однако роль его определялась не какой-то особой агрессивностью этой религии, объявившей войну с инаковерующими священной обязанностью ее последователей и тем самым обусловившей завоевательную политику. Ислам, как любая религия и любое идеологическое учение, неоднозначен и сильно менялся с течением времени. В эпоху, когда начинались арабские завоевания, идеология ислама находилась в стадии формирования, и учение о войне за веру было не только двигателем завоеваний, но и их продуктом, рожденным в атмосфере головокружительных успехов.

И все же, признавая ислам важнейшей причиной арабских завоеваний, можем ли мы считать, что они были предопределены уже самим фактом его возникновения? На это приходится ответить: и да, и нет. Без ислама не было бы завоеваний – в этом нет сомнений; но само его появление не предопределяло их неизбежность.

Развитие человеческого общества определяется таким множеством объективных и субъективных факторов, в том числе и личными качествами участников событий, что предопределенное развитие событий невозможно. В каждый данный момент существует неисчислимое количество вариантов их продолжения (в пределах самых общих закономерностей, реализующихся в этом разнообразии), и каждый раз на реализацию той или иной возможности влияет ничтожный перевес одного из факторов, какая-то совершенно случайная по сравнению с остальным причина, особенно ничтожная при сопоставлении со значительными последствиями. Они в целом определены не этой причиной, а всей совокупностью действующих сил, но на первый взгляд может показаться, что именно случай правит историей. Наша собственная история истекшего столетия дает нам богатую пищу для мучительных раздумий: насколько неизбежным было все то, что довелось испытать нашим народам, где был поворотный пункт, за которым трагический ход событий стал неизбежным?

Для руководителей мусульманской общины необходимость вторжения на территорию двух великих держав совсем не была очевидной.

Мысль об отправке войска в византийские владения появилась у Абу Бакра в самом конце 633 г., несомненно, под влиянием успехов Халида ибн ал-Валида в Приевфратье. Но она была встречена ближайшим окружением халифа без всякого энтузиазма. Только Умар поддержал его безоговорочно, а Абдаррахман ибн Ауф, один из ближайших сподвижников Мухаммада, предостерег Абу Бакра от посылки войска в глубь византийской территории, учитывая храбрость и силу византийцев. Он считал, что следует начать с набегов мелких отрядов на пограничные районы и, только лучше обеспечив себя за счет добычи и собрав войска со всей Аравии, решаться на вторжение. Решительно поддержал идею похода Али.

Заручившись обещанием старейшин по крайней мере не противиться решению о походе, Абу Бакр обратился к более широкому кругу мусульман. Они тоже не спешили одобрить рискованное решение. «Люди молчали, и не ответил ему никто из-за страха похода на византийцев, так как знали их многочисленность и степень их храбрости. Умар возмутился их безразличием и закричал: "Эй, мусульмане! Что же вы не отвечаете заместителю посланника Аллаха, когда он призывает вас к тому, что даст вам [вечную] жизнь?"» – и процитировал слегка измененные слова Корана, обращенные Мухаммадом к мусульманам, не желавшим идти в трудный поход на Табук.

Эти слова чуть не испортили все дело. Амр ибн Са‘ид ибн ал-Ас, один из старейших мусульман, вскочил с места и возмущенно спросил: «Это нам ты приводишь притчи о лицемерах?!» и предложил Умару самому отправиться в поход. В перепалку вмешался Абу Бакр, опасавшийся, что за Амром, а более того, за его старшим братом Халидом (принявшим ислам шестым, сразу за Абу Бакром) могут пойти часть старых мусульман и многие из недовольных избранием его халифом. Он охладил пыл Амра и сказал, что Умар не хотел его обидеть.

Его поддержал и брат Амра. Абу Бакр, обрадованный поддержкой, назначил его командующим (амиром) и распорядился принести в его дом знамя – символ его власти. Правда, знамени в нашем смысле слова еще не существовало: амиру, отправляемому в поход, Мухаммад, а после – халиф привязывал к копью платок, чалму или просто кусок ткани, который и становился боевым знаменем.

Халид не долго оставался командующим. Против него выступил Умар, и Абу Бакру пришлось отменить свое распоряжение и отобрать знамя. К этому времени собралось много добровольцев. Абу Бакр назначил трех независимых амиров: Йазида ибн Абу Суфйана, Шурахбила ибн Хасану и Абу Убайду ибн ал-Джарраха.

Добровольцы продолжали прибывать, и самое примечательное, что среди них было много представителей племен, которых недавно усмирял Халид ибн ал-Валид. Прибыл отряд и из Йемена. С их прибытием общая численность войска достигла примерно 9000 воинов, и Абу Бакр счел эти силы достаточными для отправления в поход.

Сообщается, будто бы приказ о выступлении («привязывание знамен») последовал в четверг 1 сафара 12 г. х. /6.IV 634 г., однако, как мы увидим дальше, ход событий свидетельствует о том, что войска выступили месяца на три раньше.

Первым отправился Йазид ибн Абу Суфйан. Провожая, Абу Бакр будто бы долго шел у его стремени и дал наставление, как вести себя в походе, как относиться к врагам и мирному населению. Поручиться за достоверность этого наставления очень трудно, тем более что почти дословно такое же наставление он будто бы давал Усаме ибн Зайду. Скорее всего, подобные религиозно-этические наставления халифов, рассыпанные в исторических сочинениях, в подавляющем большинстве случаев не более чем шаблон, обязательный для облика праведного халифа, каким он представлялся в период формирования мусульманской историографии. Все же, поскольку в них в какой-то мере отражены представления, существовавшие в раннем исламе, имеет смысл воспроизвести наставления Абу Бакра полностью.

Призвав в начале быть богобоязненным и не забывать Аллаха, Абу Бакр наставлял: «Когда встретишь врага, и Аллах даст тебе победу, то не злобствуй и не уродуй [тела врагов], не будь вероломным и не трусь. Не убивай ни ребенка, ни старого старика, ни женщину. Не сжигайте пальм и не обдирайте с них кору, не срубайте деревья и не режьте скота больше чем надо для еды. Вы будете проходить мимо людей в кельях, которые говорят, что они посвятили себя Аллаху, оставляйте же в покое их и то, чему они себя посвятили. А есть другие, в головах которых рылся шайтан, так что стали их макушки как гнездо куропатки. Ударяйте их [мечом] по этим местам, чтобы обращались в ислам или платили собственными руками, унижаясь».

Три дня спустя следом отправился отряд Шурахбила ибн Хасаны, а Абу Убайде пришлось дожидаться прихода из Йемена отряда йеменцев. Провожая Абу Убайду, Абу Бакр рекомендовал ему советоваться с Халидом ибн Са‘идом, так как он «саййид тех мусульман, что с тобой», и Кайсом ибн Макшухом – «лучшим витязем арабов». Из этой рекомендации следует, что Абу Убайда отнюдь не был на самой вершине руководства мусульманской общины, как это иногда утверждается. По мере прибытия добровольцев Абу Бакр формировал новые отряды и, поставив во главе кого-нибудь из сподвижников пророка, посылал то к одному, то к другому амиру. Еще до первого сражения к Йазиду подошли Са‘ид ибн Амир с отрядом в 700 человек и около 1000 йеменцев. В результате к моменту начала военных действий каждая из трех групп насчитывала примерно по 5 000 воинов.

Ни один из трех амиров, возглавивших поход, не имел опыта командования такими большими и пестрыми по составу группами и до той поры не проявил ни полководческих талантов, ни личной доблести. Вот им-то и предстояло помериться силами с опытными византийскими военачальниками и профессиональной армией.

Общая ситуация на Ближнем Востоке благоприятствовала вторжению. Пограничные крепости после войны с персами находились в забросе, разоренная тяжелой многолетней войной имперская казна опустела и экономила на субсидиях пограничным арабским племенам, а те не горели желанием сражаться с арабами-мусульманами ради интересов империи задаром.

Первое столкновение с византийскими войсками произошло в Гамрат ал-Арабе, вероятно, там, где большой караванный путь из Хиджаза в Газзу пересекало вади ал-Араба. Разгромив этот отряд, группа Йазида продвинулась к Газзе. В 12 милях от Газзы у селения Дасин или Тадун путь ей преградил подошедший из Кесарей трехтысячный (по арабским сведениям) или пятитысячный (по византийским сведениям) отряд под командованием патриция Сергия. Византийцы снова потерпели поражение, оставив на поле боя 300 убитых, в том числе и командующего. Мусульмане разграбили район и убили 4 000 жителей селений.

Точную дату сражения под Газзой приводит только сирийская хроника: пятница 4 шебота 945 г. селевкидской эры, в седьмой год индикта, т. е. 4 февраля 634 г.

Шедшие вслед за Йазидом Шурахбил и Абу Убайда вышли в направлении Аммана. В районе Зизы отряд Абу Убайды столкнулся с объединенными силами арабов-христиан Заиорданья, потерпел неудачу, но это не остановило ни его, ни Шурахбила в движении на Южную Сирию.

За это время в Медине был сформирован большой отряд под командованием Амра ибн ал-Аса. Чтобы набрать для него воинов, Абу Бакр объявил, что добровольцы будут освобождены от садаки, кроме того, участвовать в походе было разрешено мекканцам, хотя в глазах старой гвардии Мухаммада они были сомнительными мусульманами. Из Мекки прибыло 500 человек и из Таифа 400 сакифитов, к которым затем присоединилось еще несколько тысяч бедуинов. С его прибытием в Палестину численность мусульманской армии перевалила за 20 тысяч, но отсутствие единого командования и неопытность командующих лишали их возможности добиться серьезного успеха. Видя это, Абу Бакр принял единственно правильное решение – перебросить в Сирию действительно талантливого полководца Халида ибн ал-Валида и назначить его главнокомандующим.

Халид встретил приказ покинуть Хиру и расстаться с завоеванным положением с большим неудовольствием. Но непререкаемый в ту пору авторитет халифа примирил его с новым назначением. Халид оставил вместо себя в Хире ал-Мусанну ибн Харису, отобрал 850 лучших воинов, элитой которых были 300 мухаджиров и ансаров, и форсированным маршем по начинавшейся жаре пересек Сирийскую пустыню (ас-Самава) кратчайшим путем. На нем лежал отрезок в пять переходов, совершенно лишенный воды. Чтобы преодолеть его, пришлось использовать несколько десятков верблюдов в качестве живых емкостей для воды: на каждом привале пятую часть их резали, водой из желудков поили лошадей, а мясо шло в пищу воинам.

Пройдя обычно непроходимый участок пути, Халид через несколько дней оказался в местности Мардж ар-Рахит, восточнее Дамаска, где собрались арабы-гассаниды, чтобы отметить какой-то христианский праздник, по сведениям арабских авторов – Пасху, напал на них, а затем краем степи дошел до Бусры, которую безуспешно осаждали объединенные силы Абу Убайды, Шурахбила и Йазида.

Первые победы

Прибытие Халида изменило ситуацию. Вскоре гарнизон Бусры, совершивший вылазку, был разгромлен в поле, и горожане поспешили заключить договор с мусульманами, по которому обязывались выплачивать подушную подать по динару со взрослого мужчины и по джерибу пшеницы с джериба земли. Победители, видимо, не вступали в город, так как сообщается, что жители устроили им базар, иначе говоря, организовали торговлю в лагере. Договор был заключен 25 раби 1/30 мая 634 г. Падение Бусры подтолкнуло к соглашению с мусульманами некоторые другие города той же области. Затем Халид и Абу Убайда, оставив Шурахбила под Бусрой, продвинулись до Дамаска и осадили его.

Арабы и христиане Южной Сирии, сердца гассанидских владений, не оказывали сопротивления, но и не выказывали желания присоединиться к своим соплеменникам-арабам. Начавшаяся осада была прервана подходом византийской армии под командованием брата Ираклия Феодора, сформированной в Эмессе (Химсе). Но направлялась она не к Дамаску, а в Палестину. Видимо, византийцы намеревались прикрыть приморские районы и затем оттеснить мусульман в степи Аравии.

Халид, обеспокоенный реальной опасностью обхода, решил снять осаду и соединить все мусульманские силы в один кулак. Произошло это через двадцать дней после начала осады. Гарнизон Дамаска, воодушевленный вестью о подходе императорской армии и снятием осады, вышел из города и в 20–30 км от него на равнине Мардж ас-Суффар напал на арьергард, которым командовал Абу Убайда, прикрывавший обоз с имуществом и семьями. Халид, шедший в авангарде, повернул конницу и успел прийти на помощь. Отразив нападение, он продолжил путь. Эту схватка датируется четвергом 19 джумады 1/20 июля 634 г. Мусульманская армия встретилась с визатийцами в субботу 29 джумады 1/30 июля 634 г. у Аджнадайна, в 10 км севернее Бейт Джибрина.

Объединенная мусульманская армия насчитывала в это время около 20000 человек. Византийская армия, по самым скромным оценкам мусульманских источников – 40 000, эту цифру можно считать преувеличенной, но, как ни странно, она фигурирует и в византийском источнике.

Мусульманская армия встретила противника не как беспорядочное сборище разноплеменных отрядов, а была сведена в боевые единицы, принятые военным искусством того времени: в центре стояла пехота (под командой Абу Убайды), фланги позиции охраняли четыре группы (левый и правый фланг – майсара и маймана, левое и правое крыло – джанах), кавалерия была выделена в особую группу, кроме того, имелся засадный отряд. Командовал армией Халид ибн ал-Валид.

Битву начали византийцы. После интенсивного обстрела, нанесшего мусульманам ощутимый урон, они атаковали сначала правый, потом левый фланг, но мусульмане устояли в рукопашной схватке. Когда наступательный порыв византийцев иссяк, Халид дал сигнал к контратаке. Гибель византийского командующего сломила боевой дух византийцев, они обратились в бегство, мусульманская конница преследовала и перебила множество бегущих.

В бою пало 1700 или 3000 византийцев (возможно, во втором случае учитывались и убитые при преследовании), 800 человек, взятых в плен, Халид приказал казнить. Потери мусульман называет только один источник – 475 человек, из которых 30 мекканцев, 20 ансаров и 20 химйаритов. Сохранилась и дата отправки донесения Халида Абу Бакру о победе «четверг, когда прошли две ночи джумады второй». Второй день этого месяца приходился на среду, но если считать ночи после первого дня, то эта дата будет соответствовать 3 джумады II/четвергу 4 августа 634 г. Разрыв в три-четыре дня между битвой и донесением о ее результатах не должен удивлять, так как требовалось подсчитать своих убитых, провести раздел добычи и выделить из нее пятину.

Естественно, возникает вопрос о причинах победы мусульманской армии, в которой не было профессиональных военачальников и которая, по существу, впервые была сведена воедино из разрозненных племенных и локальных отрядов и никогда до этого не действовала как единое целое в большом сражении. Во-первых, византийская армия, по-видимому, насчитывала меньше 40000 человек, а во-вторых, против мусульман были посланы не лучшие византийские войска, к ним присоединилась городская милиция, выучка которой была не выше, чем у арабов. Наконец, гибель командующего, особенно если она произошла в переломный момент сражения.

В то же время мусульманское войско, при всех его недостатках, имело стойкое ядро из 2–3 тыс. сподвижников пророка, сильных сознанием правоты своего дела, а порой и фанатическим рвением заслужить райскую награду ценой смерти в бою. Наличие такого ядра помогло выдержать удары византийцев. Вторым преимуществом мусульманского войска была хорошая легкая кавалерия, которая нанесла сильный ответный удар и довершила разгром, преследуя противника. Не исключено также, что Халид как полевой командир превосходил византийского командующего. Хотя битва при Аджнадайне и не была решающей с участием основных сил византийской армии, значение ее нельзя преуменьшать. Благодаря этой битве мусульмане уверились в своей способности побеждать грозных «румов» и, кроме того, значительно пополнили свое вооружение за счет трофеев.

Отдохнув и приведя себя в порядок, мусульманская армия возвратилась к Дамаску. По-видимому, вторая осада Дамаска началась в двадцатых числах августа 634 г.

Смерть Абу Бакра

Радостная весть о победе при Аджнадайне застала Абу Бакра тяжело больным: 8 августа он помылся, его продуло, и началась сильная лихорадка, все более и более изнурявшая его. Родные и близкие предлагали позвать врача, но Абу Бакр отказывался от лечения. Почувствовав приближение кончины, он решил заранее подумать о преемнике, чтобы избавить общину от того кризиса, в котором она оказалась после кончины Мухаммада. Выбор его пал на Умара ибн ал-Хаттаба, который все дни болезни руководил молитвой и был его ближайшим советником. Своим решением Абу Бакр поделился с Абдаррахманом ибн Ауфом, тот заметил с сомнением: «Конечно, он достойнее других, но – груб». Абу Бакр успокоил: «Это оттого, что ему казалось, что я слишком мягок, а когда все ляжет на него, то он оставит многие свои привычки».

Талха, с которым он говорил о том же, был более резок: «Ты оставляешь вместо себя Умара, хотя и видел, что испытывают люди от него, [даже] когда ты с ним, а что будет, когда он останется с ними один? Ты встретишься с Господом твоим, и он спросит тебя о твоей пастве». Абу Бакр помолчал и ответил: «Что ты стращаешь и запугиваешь меня Аллахом? Когда я встречу господа моего Аллаха, и он спросит меня, то я отвечу: "Я оставил вместо себя лучшего из твоих людей"».

Добившись поддержки верхушки мухаджиров, Абу Бакр продиктовал Усману краткое распоряжение о преемнике, которое затем было передано Умару. Несомненно, что воля умирающего стала известна за пределами узкого круга доверенных лиц, но на этот раз ансары не заявили претензий на верховную власть в общине, может быть потому, что наиболее активные и авторитетные из них находились в это время далеко от Медины.

На следующий день, в понедельник 22 августа, после захода солнца первый халиф скончался, дожив, как и Мухаммад, до 63 лет, в чем правоверные усматривали знак особой милости Аллаха за благочестие. Мусульманская традиция подчеркивает чрезвычайное бескорыстие и скромность жизни Абу Бакра: став халифом, он продолжал пасти своих овец и торговать одеждами на базаре, пока не оказалось, что это отвлекает от руководства общиной; после смерти он не оставил «ни динара, ни дирхема» – ничего, кроме одного раба, водовозного верблюда и поношенной одежды ценой в пять дирхемов. Разобраться в истинности этих сообщений очень трудно. Мы знаем, что свой капитал в 40000 дирхемов, нажитый в Мекке, Абу Бакр истратил постепенно на помощь мусульманам-беднякам, на помощь самому Мухаммаду и на общественные нужды, но в то же время трудно поверить в нищенскую бедность бывшего купца средней руки. Во-первых, мы знаем, что для возмещения убытков от прекращения торговли община назначила халифу две или две с половиной тысячи дирхемов в год, но он потребовал добавить еще пятьсот, и получил эту добавку. Конечно, эта сумма должна была показаться следующим поколениям ничтожной, но она не была настолько мала, чтобы дом был совершенно пуст даже при трех женах, – она равнялась жалованью советника второго ранга в префектуре Африка при Юстиниане I или заработку десяти квалифицированных ремесленников. Во-вторых, известно, что Абу Бакр составил завещание относительно своего имущества, отец, переживший его, которому досталась 1/6 наследства, уступил ее сыновьям Абу Бакра, вряд ли в этом случае речь шла только о поношенной одежде и водовозной кляче. Можно объяснить даже, откуда родились слова о том, что после Абу Бакра не осталось «ни динара, ни дирхема»: при обследовании общественной казны, хранившейся в отдельной каморке в доме Абу Бакра, действительно не было обнаружено ни того, ни другого – все деньги, поступавшие в казну, он сразу же делил между мусульманами Медины. Словом, по сравнению со многими мухаджирами-богачами Абу Бакр был беден, но представлять его нищим нет оснований.

Похороны халифа свершились без всякой пышности и торжественности. Хоронили его той же ночью в присутствии узкого круга близких, положив рядом с пророком. Могилу сровняли с землей, не оставив ни могильного холмика, ни памятного камня. Женщины пытались устроить в доме традиционное оплакивание, но Умар пресек этот языческий обычай. Наутро Умар в мечети принял присягу. Воспоминаний о содержании первой речи нового халифа не сохранилось.

Умар был значительно моложе Абу Бакра – ему только-только перевалило за пятьдесят. Это был крупный, высокий человек, в любом окружении возвышавшийся над остальными, «словно был верхом», с лысой головой, обрамленной венчиком седых волос, и с бородой, рыжей от хны. Быстрая, решительная походка отвечала его характеру, скорому на решения и не теряющемуся перед неожиданностями. Как и Абу Бакр, он был богомолен и благочестив, скромен в пище и одежде, но его благочестие было активным: он требовал соответствующего поведения и от других, а, став халифом, не только показывал, но и наказывал. Именно такой человек и нужен был молодому, становящемуся государству, когда каждый день требовал от его главы неординарных решений.

По единодушному утверждению всех источников, первым распоряжением Умара было смещение Халида ибн ал-Валида с поста главнокомандующего и назначение на его место Абу Убайды. Это единодушие настолько гипнотизирует современных исследователей, что они следуют за источниками, не замечая некоторых косвенных свидетельств, опровергающих господствующее мнение. Не следует забывать, что вся информация об этом времени прошла период устного бытования и, соответственно, подверглась характерной фольклорной обработке. А фольклор не любит полутонов, его герои должны быть однозначны: щедрый – щедр без меры, злой – злым всегда и во всем. В данном случае известно было, что Умар не испытывал симпатии к Халиду и когда-то сместил его. Однако Умар, хотя и был человеком решительным, не опускался до самодурства и не мог отстранить от командования лучшего полководца ислама.

Сражение под Фихлем и сдача Дамаска

Вторая осада Дамаска также окончилась безрезультатно. Поздней осенью в Южной Сирии появилась большая византийская армия, и мусульманам пришлось снять осаду. Военные действия перенеслись в Северную Палестину и на территорию Иордании. Они кончились сражением под Фихлем 28 зу-л-ка‘да 13/23 января 635 г.

После поражения византийцев на Иордане жители Фихля поспешили заключить договор с победителями, обязавшись в обмен на гарантию неприкосновенности жизни и имущества платить джизью; греки (румы) могли в течение года беспрепятственно покинуть страну, а оставшись, тоже обязывались платить джизью. Не стали испытывать судьбу и жители Табарии, также заключив договор. Видимо, тогда же решилась судьба остальных городков по Иордану и вокруг Тивериадского озера. В конце февраля соединенная мусульманская армия снова двинулась на Дамаск. 1 мухаррама 14/25 февраля 635 г. на равнине Мардж ас-Суффар путь ей преградили крупные силы византийской армии, состоявшей из остатков войска, разгромленного под Фихлем, гарнизона Дамаска и подкреплений из Химса. Подробности этого сражения неизвестны. Почему-то начать осаду Дамаска удалось только 16 мухаррама 14/12 марта 635 г. Две самые большие группы стали у главных ворот: западных (Баб ал-Джабийа) и восточных (Баб аш-Шарки), командовали ими Абу Убайда и Халид ибн ал-Валид; северную сторону блокировали войска Шурахбила и Амра ибн ал-Аса. С юга город осаждали войска Йазида ибн Абу Суфйана. Передышка, полученная дамаскинцами при уходе мусульман к Фихлю, позволила им пополнить запасы и хорошо подготовиться к обороне. Мусульмане не предпринимали попыток штурма, так как не имели осадной техники, а осажденные не подпускали их близко к стенам, засыпая стрелами и градом камней из камнеметных машин. Во время затянувшегося стояния под Дамаском отдельные мусульманские отряды совершали рейды в соседние области, порой на значительные расстояния. Византийские власти, со своей стороны, предпринимали попытки деблокировать город.

26 мая десятитысячная армия, возглавляемая сакелларием, вышла из Химса, чтобы навести порядок в области и освободить Дамаск, но 10 августа потерпела поражение около Дамаска. Последняя надежда дамаскинцев на вызволение извне была развеяна, а продолжение обороны в осаде не могло быть бесконечным, так как зерно нового урожая в город не поступило. Понятно, что у арамейского и арабского населения не было желания переживать ужасы голода или резню при штурме ради сохранения верности греческим властям, и какие-то представители города вступили в переговоры с Халидом. Большинство источников называет представителем епископа, что вполне соответствует его роли в византийских городах. Лишь один арабо-христианский историк середины X в., Евтихий, сообщает, что инициатором переговоров выступил правитель (амил) города по имени Мансур.

Договор был подписан в воскресенье 14 раджаба 14/3 сентября 635 г. Пересказ его содержания дают (с очень небольшими разночтениями) два источника, взаимно дополняя друг друга. Поскольку это первый из подробно изложенных текстов договоров с сирийскими городами, мы приведем его полностью по ал-Балазури:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

Это то, что даровал Халид ибн ал-Валид жителям Дамаска, когда вступил в него. Даровал неприкосновенность им самим, их имуществу, их церквам; их городская стена не будет разрушена, и ни в одном из домов не будут селиться. Им в этом покровительство (зимма) Аллаха и покровительство его посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, и халифов, и верующих. Не окажут им ничего, кроме добра, если они платят джизью».

В другом варианте названы имена всех свидетелей: Амр ибн ал-Ас, Ийад ибн Ганм, Йазид ибн Абу Суфйан, Абу Убайда ибн ал-Джаррах, Му‘аммар ибн Гийас, Шурахбил ибн Хасана, Умайр ибн Са‘д, Йазид ибн Нубайша, Убайдаллах ибн ал-Харис, Куда‘а ибн Амир. Этот список явно подлинный даже по порядку подписей: поздние редакторы, конечно, поставили бы имя Абу Убайды первым.

Перед нами не полный текст договора, а перечень его принципиальных положений, так как отсутствует имя представителя горожан, не указаны сумма дани или ставки джизьи и иные конкретные обязательства, о которых мы узнаем по другим сведениям: контрибуция в 100000 динаров и джизья в 1, 2 или 4 динара с мужчины и джериб пшеницы.

Под влиянием более поздних представлений о том, как должны были обращаться с побежденными иноверцами герои раннего ислама, появились утверждения, что по договору жители Дамаска должны были уступить мусульманам половину недвижимого имущества и церквей. Уже в конце VIII – начале IX в. историк ал-Вакиди вынужден был опровергать это утверждение: «Я читал грамоту Халида ибн ал-Валида жителям Дамаска и не видел в ней ничего о разделе пополам жилищ и церквей. Об этом сообщают, но я не знаю, откуда взял это тот, кто сообщает».

Падение Дамаска явилось важным этапом в завоевании Сирии мусульманами: впервые после долгой осады был взят крупный, хорошо укрепленный и подготовленный к обороне город с сильным гарнизоном. Оно означало окончательное решение судьбы области к югу от него и открывало простор для дальнейших завоеваний.

После короткой передышки Амр ибн ал-Ас и Йазид ибн Абу Суфйан возвратились со своими войсками в Палестину, а Халид ибн ал-Валид и Абу Убайда, оставив в Дамаске полутысячный гарнизон, направились в Северную Сирию через долину Бекаа. Главный город этого района, Баальбек, сдался после непродолжительной осады и заключил договор, подробный пересказ содержания которого сохранил для нас ал-Балазури:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

Это – охранная грамота (китаб ал-аман) такому-то сыну такого-то и жителям Баалъбека, его ромеям, его персам и арабам, им самим, их имуществу, их церквам и их домам внутри города и вне его и их мельницам. Ромеям [дозволяется] пасти их стада на расстоянии до пятнадцати миль от них, но они (ромеи) не будут останавливаться в обжитых селениях. А когда пройдет месяц раби и джумада вторая, то они уйдут куда захотят, А тем из них, кто примет ислам, – то же, что и нам, и на них те же [обязанности], что на нас. А их купцам разрешается ездить куда хотят, по областям, с которыми мы заключили договор; те же из них, кто поселится постоянно, должны платить джизью и харадж».

Как мы видим, в тексте договора не хватает имени лица, которое представляло горожан, не упомянуты имена свидетелей, нет даты и, главное, нет имени амира, заключившего договор. Тем не менее он дает нам любопытные сведения, например о наличии в Баальбеке значительной персидской колонии (оставшейся со времени последней ирано-византийской войны?), важно для нас и хронологическое указание, позволяющее косвенно судить о времени заключения договора. Как мы знаем по договору с Фихлем, желающим уехать предоставлялся льготный годичный срок, в течение которого они не платили подушную подать; исходя из того, что грекам позволялось остаться до джумады II включительно, можно предположить, что договор был заключен в раджабе предыдущего года, точнее – в конце раджаба, так как до 14 раджаба еще не был взят Дамаск.

Естественной следующей целью после Баальбека была столица епархии Ливанская Финикия, Эмесса (Химс). На пути к ней, в Джуси произошло столкновение с византийским войском. Разгромив его, арабы в шаввале 14/18.XI -16.ХII 635 г. появились под стенами Химса.

Арабская армия стала лагерем у северных ворот, отрезая пути подхода подкреплений с севера. Химсцы надеялись, что легко одетые, привыкшие к теплу бедуины не выдержат зимних холодов и скоро снимут осаду. Но те держались стойко, плотно обложили город и не думали уходить. Воля горожан к сопротивлению была ослаблена, и на восемнадцатый день осады они сдали город, по договору. Он был заключен в зу-л-ка‘да 14/ 17.ХII 635–15.1 636 г. сроком на год при условии выплаты 170000 динаров.

Вслед за Химсом сдались Эпифания (Хама) и Ларисса (Шайзар). Жители этих городов будто бы встречали завоевателей с музыкой. Верится этому с трудом, поскольку и христианские источники пишут о грабежах и порабощении сельского населения, и сами арабские источники не делают из этого тайны – мусульманские войска вели себя не беспощаднее других, но и не лучше – во всяком случае, не настолько лучше византийцев, чтобы сирийцы оказывали им явное предпочтение. Хотя, конечно, нельзя исключить, что нашелся какой-то магистрат или иной знатный горожанин, который страха ради мог устроить подобную встречу, чтобы задобрить грозных завоевателей. Далее завоеватели направилась в сторону Берои (Халеб) через Халкис (Киннасрин). Есть одиночное сообщение, что Халид ибн ал-Валид в зу-л-хиджжа 14/16.I-13.II 636 г. заключил договор с Киннасрином.

Византийские источники ничего не говорят нам о том, когда Ираклий осознал серьезность положения и начал сбор сил для решительного отпора мусульманскому завоеванию. Вряд ли это могло произойти раньше сдачи Химса. Собранные войска возглавил сакелларий (казначей) Феодор и армянский военачальник Ваган/Вахан (в арабской транскрипции – Бахан, в некоторых источниках вследствие искажения первой буквы – Махан). Сборным пунктом была Антиохия или Эдесса. Как распределялись функции этих двух военачальников, сказать трудно, арабские источники на первый план выдвигают Бахана. Возможно, что группа Бахана формировалась в Эдессе и состояла в значительной части из армян, а группа Феодора – в Антиохии и состояла из регулярного императорского войска. Численность всей армии, по наиболее трезвым оценкам, достигала 40–50 тыс. человек, в то время как все мусульманские силы в Северной Сирии вряд ли превышали 15 тысяч.

На совещании в Химсе было решено не удерживать город, а отойти к Дамаску. При этом будто бы мусульмане вернули собранную жителями Химса дань, поскольку не могли выполнить свое обязательство обеспечить безопасность города.

Византийские полководцы, видимо, не пытались навязать мусульманам крупное сражение. Лишь к маю византийская армия подошла к Дамаску и стала лагерем на реке Бараде. Мусульмане не решились оставаться в Дамаске с недружественным населением, и отошли к Джабии. По свидетельству ал-Вакиди, епископ Дамаска перед уходом мусульман из города попросил Халида подтвердить договор о неприкосновенности жизни и имущества дамаскинцев. Новый договор был датирован раби II 15/13.V– 10.VI 636 г., и этим временем принято датировать оставление Дамаска мусульманами.

Византийцы удовлетворились занятием Дамаска и не стали преследовать мусульман, надеясь медленным продвижением вытеснить их из Сирии и Палестины. Такую тактику можно объяснить только пренебрежением к противнику; да и как могла армия, недавно одолевшая такого грозного врага, как сасанидский Иран, всерьез относиться к ополчению аравитян, которых все в империи считали дикарями. Эта медлительность была на руку мусульманам: они получили возможность спокойно собрать воедино все силы и подготовиться к контрудару.

Борьба за Хиру

Первые военные успехи в Сирии настроили Умара на организацию похода в Сасанидские владения. Но призыв его был встречен без энтузиазма: наиболее энергичные и воинственно настроенные мединцы уже ушли в Сирию. Лишь на четвертый день нашелся один доброволец, да и тот не из ансаров или мухаджиров, а из племени сакиф, некий Абу Убайд ибн Мас‘уд. Постепенно набралось около 1000 человек. Умар назначил командующим этого безвестного сакифа за то, что он первым отозвался на его призыв.

В Ктесифоне после длительного периода смут и частых дворцовых переворотов положение, наконец, стабилизировалось. За год, прошедший после провозглашения в Истахре десятилетнего Йездигерда царем, его покровителю, испехбеду Хорасана Рустаму, удалось утвердить его власть над большей частью Ирана, и теперь он мог заняться аравийским пограничьем, которому Сасаниды никогда не придавали серьезного значения: опасность обычно грозила с запада или востока, но только не отсюда. Рустам разослал уполномоченных в захваченные арабами районы и условился о дне общего выступления, к которому была бы готова армия, собираемая в Ктесифоне Джалинусом (Галеном?). В Нижний Бехкубад (куда входила и Хира) был послан бывший наместник Уллайса Джабан, а Нарсе, двоюродный брат Хосрова Парвиза, прибыл в свой родовой удел в Каскаре (Кашкаре) около Зандаверда.

В распоряжении ал-Мусанны, оставленного Халидом в Хире, было несколько тысяч воинов. Выступление знати (азатов) сразу во всех рустаках в сочетании с ударом регулярного войска по основным силам ал-Мусанны, безусловно, сразу уничтожило бы их. Но Джабан не дождался обусловленного срока и начал восстание, его примеру последовали в других рустаках.

Мелкие арабские отряды ретировались за Евфрат, к главным силам в Хире, но и здесь ал-Мусанне не удалось организовать сопротивление, ему пришлось оставить Хиру без боя и отступить к Хаффану, ближе к своим кочевьям, где не грозила опасность окружения, и можно было не бояться преследования. Действительно, Джабан продвинулся из Хиры на юг до границы оазиса и встал лагерем около крепостцы ан-Намарик.

Сконцентрировав все силы в Хаффане, ал-Мусанна не предпринимал никаких действий в ожидании подкреплений из Медины. Абу Убайд подошел через несколько дней, став по распоряжению Умара командующим объединенным войском. Численность отряда Абу Убайда определяется различно: от одной тысячи до четырех или пяти тысяч (не исключено, что последняя цифра относится к объединенному войску). Этих сил было достаточно, чтобы начать активные действия.

Дав своему отряду несколько дней отдыха в Хаффане, Абу Убайд всеми силами нанес удар по лагерю Джабана в ан-Намарике. Сражение окончилось победой мусульман. Сам Джабан попал в плен, но освободился за скромный выкуп, так как человек, захвативший его, не знал, кто попал в его руки.

Часть разгромленного войска Джабана бежала к Нарсе, вокруг которого концентрировались повстанцы из округов Барусма, Заваби и Джубар. Восставшие надеялись на скорый приход армии Джалинуса, но Абу Убайд опередил ее и в степи, в местности с арабским названием ас-Сакатийа, находившейся, по-видимому, между Хирой и Зандавердом, разгромил Нарсе. Нарсе бежал, оставив лагерь со всем имуществом, а в амбарах его поместья победители захватили большие запасы зерна. Его раздали обитавшим в этом районе арабам и местным крестьянам. Зандаверд был основательно разрушен и после этого не восстановился. Арабы стали хозяевами значительной части Вавилонии: владетели Барусма, Джубара и Заваби поспешили изъявить покорность и обязались по-прежнему платить джизью по четыре дирхема с человека.

Абу Убайд вышел навстречу персидскому войску, столкнулся с ним где-то в районе Вавилона и вынужден был отступить за Евфрат у современной эль-Куфы. Персы, следуя за ним, остановились на другом берегу. Противников разделял наплавной мост. Персидский командующий, следуя принятому обычаю, предложил Абу Убайду как слабейшему выбрать место сражения. Абу Убайд из гордости выбрал худшую позицию, переправившись на сторону персидской армии.

На восточном берегу мусульманская армия оказалась в затруднительном положении: перед ней стоял превосходящий по численности противник, а возможности маневра были ограниченны.

В субботу 26 ноября началась ожесточенная битва, исход которой долгое время был неясен. Арабы отбивали все атаки, нанося противнику значительный урон, но много хлопот им причинял боевой слон. Абу Убайд сам вышел против него и отрубил хобот, но был затоптан обезумевшим от боли животным (по другим данным, слон упал и задавил его). Один за другим брали знамя и гибли назначенные перед боем заместители из его родного племени сакиф, в том числе брат и сын. В момент, когда арабы стали подаваться под натиском противника, один из мусульманских воинов, желая заставить своих собратьев биться до конца, перерубил канат, связывавший суда, и мост распался. Однако результат получился обратным – началась паника, мусульманские воины, давя друг друга, стали бросаться в воду и тонуть, персы избивали бегущих. Только мужество ал-Мусанны спасло их от полного истребления: с небольшой группой храбрецов он прикрыл бегущих, дал возможность восстановить мост и до последнего прикрывал отступление.

Арабская армия потеряла убитыми и утонувшими от 1800 до 4000 человек, среди оставшихся в живых было много раненых. Такое жестокое поражение после нескольких легких побед и богатой добычи повергло в уныние мединских добровольцев, и они, не заботясь о дальнейшей судьбе раненого ал-Мусанны и других товарищей по оружию, бежали в Медину. Всего ал-Мусанну покинуло около 2000 человек, у него осталось только 3000 воинов (видимо, в основном соплеменников), и он ушел из Хиры в родные кочевья Зу-Кара и Барика. Мусульманскую армию спасло от окончательного уничтожения только то, что Бахман в первый момент не стал ее преследовать, дав отдых своей также сильно пострадавшей армии, а потом получил из столицы неблагоприятные известия и вынужден был возвратиться.

Прибытие беглецов с печальной вестью о гибели многих мединцев повергло город в траур. Умар, желая ослабить впечатление от поражения, сделал вид, что ничего особенного не произошло. Поражение отбило у всех охоту искать славы и богатства в походах. Прежний ореол непобедимости Сасанидов расцветился свежими, яркими красками. Около полугода никто не откликался на призывы халифа помочь собратьям в Ираке, хотя для участия в военных действиях в Сирии, где мусульмане одерживали верх, добровольцы находились.

Через несколько месяцев Умару удалось сторговаться с Джариром ибн Абдаллахом, вождем племени баджила, который принял ислам незадолго до кончины Мухаммада, остался верен исламу во время ридды, участвовал в походе Халида на Ирак, а после его ухода в Сирию возвратился в родной ас-Сарат. Какая-то часть племени не признавала его главенства, и ему было важно получить от халифа назначение амиром племени. Сначала Джарир отказывался идти куда-нибудь, кроме Сирии, и согласился идти в Ирак только тогда, когда Умар пообещал ему кроме обычной доли добычи еще и четверть хумса. Понятно, что после этого авторитет Джарира у его соплеменников значительно возрос.

Джариру удалось собрать под свое знамя около 700 баджилитов, а Умар присоединил к нему еще 700 аздитов и кинанитов, собиравшихся идти в Сирию. Второй фигурой, вокруг которой группировалось разноплеменное войско, был Исма ибн Абдаллах ад-Дабби, также участвовавший в иракском походе Халида. Крупнейшей племенной группой были тамимиты – около 1000 человек, но не они, а именно баджилиты были организующим ядром войска. Всего набралось 3–4 тыс. воинов, командование которыми Умар поручил Джариру.

Основные силы ал-Мусанны в это время находились в степи у Хаффана (Мардж ас-Сабах), а в Хире, остававшейся в руках мусульман, располагался передовой отряд во главе с Баширом ибн Абдаллахом, одним из военачальников Халида. После подхода подкреплений из Медины общая численность мусульманского войска удвоилась и достигла 7–8 тыс. человек, но единства в нем не было, так как Джарир претендовал на верховное командование, а ал-Мусанна справедливо считал себя хозяином положения. Поэтому Джарир и Исма стали отдельными лагерями.

Усиление арабов обеспокоило Ктесифон. Рустам, фактический хозяин положения в столице при несовершеннолетнем Йездигерде III, выслал против арабов двенадцатитысячную армию под командованием Михрана, подкрепленную тремя боевыми слонами.

Узнав от разведчиков о приближении Михрана, ал-Мусанна распорядился о соединении всех отрядов севернее Хиры. Сюда на помощь ал-Мусанне пришли еще отряды арабов-христиан из бану таглиб и ан-намир. Михран на правах более сильной стороны предложил арабам выбирать место боя. Наученные горьким опытом предыдущего сражения, они предпочли остаться на месте и предоставить Михрану переправиться через Евфрат. Сражение начали мусульмане, но персы устояли, отбросили нападавших и опрокинули центр. Ал-Мусанна, стоя в потоке бегущих, кричал: «Ко мне! Ко мне! Я – ал-Мусанна!» В этой схватке, где обе стороны перемешались, а горячий ветер из пустыни затянул желтой пылью, поднятой сражающимися, все поле битвы, лишив командующих возможности управлять войсками, когда был смертельно ранен брат ал-Мусанны, командовавший пешими, – Мас‘уд, ал-Мусанне все-таки удалось остановить бегство. Исход сражения решил прорыв ал-Мусанны к мосту, лишивший персидскую армию возможности отступления. Несмотря на это, персы не бросились к реке в паническом бегстве, а продолжали сражаться. В бою погиб сам Михран, и, видимо, только это решило исход сражения в пользу мусульман, но остатки персидской армии не бежали, а отошли в порядке. Битва закончилась к вечеру, и мусульмане возвратились в свой лагерь. На утро мусульмане начали преследование и дошли до канала ас-Сиб, примерно в 50 км от Евфрата. Это сражение датируется сафаром 14/27.111–24.IV 635 г., что подтверждается упоминанием сильного ветра из пустыни, характерного в этих местах начиная с апреля. Отступление разгромленной персидской армии открыло мусульманам возможность совершить несколько дальних рейдов за Анбар и даже до Тигра у селения Багдад.

Военные действия в Месопотамии в 634–636 г.

Теперь, когда мусульмане твердо встали на Среднем Евфрате, Умар решил овладеть низовьями Тигра и Евфрата. Из Медины был послан небольшой отряд из трехсот с небольшим воинов во главе со старейшим сподвижником Мухаммада, Утбой ибн Газваном. По дороге отряд вырос за счет бедуинов до 500 человек и продолжал пополняться.

Утба подошел к Убулле в конце мая или в июне 635 г. и остановился на галечном плато Басра, возвышавшемся над болотистой низиной в 20 км к югу от реки. Стояла влажная жара, тяжелая для жителей пустыни, низменность перед Убуллой, заросшая камышом, раскисла во время паводка, и Утба в течение всего лета не начинал военных действий. Когда спала жара и низина подсохла, Утба со своим небольшим отрядом подошел к самой крепости, но не решился на нее напасть. Он дождался, когда персы вышли из крепости, чтобы уничтожить горстку мусульман, и в поле разгромил их. Укрывшиеся в крепости остатки гарнизона не стали обороняться дальше и через несколько дней тайно покинули крепость. Арабы потеряли в битве 70 человек и захватили в Убулле очень скромную добычу:

Успех Утбы привлек к нему новых воинов, без которых он не смог бы разгромить отряд марзбана Майсана около Мазара. Персы понесли большие потери, а марзбан попал в плен. Его золотой пояс, знак высокого ранга, вместе с пятой частью добычи повезли халифу как вещественное доказательство большого успеха.

Лагерь арабов расположился на плато Басра, где находились семь усадеб и развалины укрепления (Хурайба, т. е. «развалина»), большинство устроилось в камышовых шалашах и хижинах. Сюда свозили добычу, здесь была устроена площадь для моления и жила часть семей (но нередко жены сопровождали воинов в походах). Трудно определить территорию, завоеванную в этом году Утбой. Вероятнее всего, в эту кампанию Утба овладел всем Шатт ал-Арабом и прилегающей к нему частью низовий Тигра и Евфрата.

В конце 14 или 15 г. х. Утба отпросился в хаджж, оставив своим заместителем Муджаши, а имамом (предстоятелем на молитве) – сподвижника Мухаммада Мугиру ибн Шу‘бу. В отсутствие амира часть Майсана восстала, Муджаши не оказалось в Басре, и Мугира, возглавив мусульман, подавил это восстание. Как было заведено, он тотчас известил халифа о победе. Умар с удивлением спросил Утбу, кого же тот оставил заместителем. Утба объяснил положение и получил выговор за назначение «человека войлока над людьми глины» (т. е. бедуина над оседлыми арабами). Умар приказал ему немедленно возвратиться в Басру. В пути Утба умер, и эмиром стал Мугира.

Фортуна переменчива. Стоило добиться успеха в низовьях Тигра и Евфрата, как на Среднем Евфрате мусульманам пришлось оставить Хиру. Арабские историки умалчивают, как это произошло. Можно только догадываться, что соперничество между ал-Мусанной и Джариром не позволило им объединить силы для защиты, и они отошли в степь и стали двумя разными лагерями далеко друг от друга.

Умару пришлось вновь собирать войско для исправления положения. Под впечатлением неудачи он решил лично возглавить поход на Ирак и объявил сбор добровольцев. Но его отговорили от личного участия, и командующим был назначен человек, не менее заслуженный в исламе, чем Умар, – Са‘д ибн Абу Ваккас, из первой десятки последователей Мухаммада. Из района Медины набралось около 1000 добровольцев, и 3000 пришли из ас-Сарата и Йемена. С этим четырехтысячным войском Са‘д вышел из Медины в конце осени или начале зимы.

Зима 635/36 г. застала Са‘да на полпути в Хиру, между Зарудом и Са‘лабией, где он простоял три месяца, дожидаясь подхода возможно большего числа воинов и наступления весны, когда большому войску легко обеспечить подножный корм и водопой для верховых и вьючных животных.

В Заруде к Са‘ду присоединились посланные халифом еще (?) 2000 йеменцев и 2000 гатафанцев, подходили и другие племена из Центральной Аравии. Всего собралось не менее 12000 воинов, многие с семьями и всем домашним имуществом. Ядром этого пестрого ополчения были сподвижники пророка и их сыновья, всего будто бы более тысячи, опираясь на которых Са‘д мог как-то балансировать в противоречивом переплетении племенных амбиций, соперничества и индивидуальных претензий вождей.

Не позже апреля, когда начинает выгорать трава, армия Са‘да должна была выступить из Заруда и, вероятно, в начале мая встала на границе Ирака, как раз в то время, когда сирийская армия мусульман под давлением превосходящих сил византийцев отошла к Дамаску и, может быть, даже оставила его. На обоих флангах арабского вторжения назревала критическая ситуация.

Глава 7. Триумф мусульманской армии

Битва на Йармуке

Приняв тяжелое решение оставить Дамаск, Халид повел свое войско на юг. Византийцы не стали его преследовать, а верные той же тактике оттеснения арабов от прибрежных областей на восток, в степь, начали обход с запада по дороге на Тивериадское озеро в сторону вади Руккад, угрожая окружением (рис. 7). Халид с 2000 кавалеристов и лучников бросился наперерез византийцам, а остальное войско, спешно собрав верблюдов, пасшихся в степи, начало отступление на юго-восток. Оставшись с пешими лучниками в засаде, Халид послал во главе кавалерии Кайса ибн Макшуха, тот завязал бой и заманил кавалерию византийцев к позиции лучников, этот маневр обеспечил разгром византийского отряда и сорвал попытку окружения мусульманской армии. Она беспрепятственно отошла на 15–20 км и встала «спиной к Азри‘ату», опираясь левым флангом на каньон Йармука и прикрываясь с фронта одним из многочисленных вади, стекающих со склонов Джебел Друз, скорее всего современным вади Эль-Харир. Позиция византийцев определяется достаточно точно: от Дейр Джабал до Джаулана, или, по другому источнику, – от Дейр Аййуба. Под Джауланом в данном случае подразумевается не вся область Джаулан, а селение, носящее название Сахм Джаулан. На Йармуке к армии Халида присоединился Амр ибн ал-Ас, который при известии об отступлении арабской армии снял осаду с Иерусалима. Армия Халида, вероятно, достигала 27000 человек.

Халид (или Абу Убайда?) запросил подкреплений у Умара, но, как мы знаем, все свободные силы Аравии поглотила армия Са‘да. Халиф сумел сколотить лишь небольшой отряд в одну или две тысячи человек под командованием Са‘ида ибн Амира ал-Джумахи, что не могло изменить соотношения сил. Началось стояние на Йармуке. Мусульмане могли только препятствовать византийцам переправиться через Йармук и беспокоить их набегами. Однако византийцы не предприняли серьезных попыток атаковать арабов, предпочитая выжидать, когда те поймут бесполезность сопротивления и сами уйдут из Сирии. Эта пассивность работала против византийцев. Дело не только в том, что мусульмане могли получить пополнения и лучше укрепиться, а в том, что длительное бездействие не воодушевленной большой идеей армии в условиях вседозволенности в поле разлагает ее. Так что та из сторон, которая имеет в этом отношении хоть какое-то преимущество, в конце концов берет верх. У мусульманской армии было по крайней мере два преимущества: добровольное участие в борьбе за веру (тогда как византийская армия была наемной, а частично состояла из мобилизованных крестьян) и национальная однородность (при всех различиях между кочевниками и оседлыми, северными и южными арабами) в противоположность очень пестрой по составу византийской армии. Ко всему прочему византийские солдаты и их командиры не очень-то стеснялись в отношении местного населения и грабили его ненамного меньше завоевателей, поэтому византийская армия не пользовалась всеобщей поддержкой. Можно не принимать безоговорочно на веру рассказы арабских историков о том, что обиженные византийскими солдатами становились помощниками и проводниками мусульман, но какую-то долю реальности они отражают.

Рис. 7. Схема сражения на Йармуке

В конце концов, 20 августа 636 г. византийский командующий решился дать бой. По сведениям арабских авторов, правым флангом византийцев командовал Абу Канатир (букинатор, букв. трубач), левым – Друнаджар (друнагарий – тысяцкий), а в центре стояли армянские отряды под командованием Джирджира (Григорий или Георгий). Византийские авторы упоминают только двух командующих – сакеллария (казначея) евнуха Феодора и Ваана/Вагана, который ревниво относился к тому, что общее командование было поручено Феодору. Арабские же авторы считают командующим Вагана (Бахана) и лишь в отдельных случаях упоминают сакеллария.

В арабском войске, вышедшем из своего лагеря навстречу, центром командовал Абу Убайда, правым флангом – Му‘аз ибн Джабала; в качестве командующего левым флангом называют разных лиц. Во главе пехоты (видимо, сводного отряда из мелких групп разных племен) стоял Хашим ибн Утба (племянник Са‘да ибн Абу Ваккаса). Внутри эти основные корпуса делились на мелкие племенные отряды, каждый из которых имел свое знамя. Объезжая строй перед боем, командующий обращался к каждому отряду отдельно со словами ободрения и наставления. В центре стояли сводный отряд из тысячи сподвижников пророка, сводный отряд пехоты и аздиты. На правом фланге стояли йеменские племена. На левом фланге – в основном североарабские племена, североаравийские и сирийские.

Важнейшей ударной силой армии, кавалерией, командовал сам Халид ибн ал-Валид. Он разделил ее на четыре группы, по одной за каждым из трех основных корпусов, а четвертый оставил в своем распоряжении как общий резерв. Лагерь со всем имуществом и семьями находился за центральным корпусом на высоком холме.

После кавалерийских атак с обеих сторон византийский левый фланг атаковал правый фланг арабской армии; две атаки были отбиты, но после третьей йеменцы побежали в сторону лагеря. Оставались лишь отдельные островки сопротивления вокруг племенных знаменосцев. Византийцы ворвались было в лагерь, но беглецы, которых женщины встречали руганью и кольями от палаток, остановились и оборонили лагерь. Подоспевшая кавалерия отбросила византийцев на исходную позицию. Попытка византийцев опрокинуть левый фланг также потерпела неудачу, и в этом случае им удалось прорваться до лагеря.

Византийским атакам сильно мешали пыльный ветер из пустыни и солнце, светившее в глаза. Воины завязывали рот и нос, чтобы спастить от пыли. Во время контратаки Халида погиб командующий правым флангом византийцев, букинатор. Арабские источники отметили существование соперничества в стане византийцев, а византийский историк Феофан Исповедник сообщает, что после поражения, нанесенного арабами сакелларию, войска Вагана восстали и объявили своего командующего императором. Воспользовавшись разбродом в византийском лагере, мусульмане напали и разгромили Вагана.

Наибольшего накала сражение достигло на следующий день, когда вся тяжесть атаки пришлась на центр, подавшийся под натиском византийцев. Успешная контратака мусульман захлебнулась под интенсивным обстрелом армянских лучников. В этот день, оставшийся в памяти ветеранов как «день окривения», 700 мусульман окривели от армянских стрел. Ваган бросил в бой тяжелую пехоту, скрепленную по 10 человек цепями, но не смог опрокинуть мусульман. Только к исходу третьего дня арабская кавалерия совершила прорыв по правому флангу и, видимо, вышла в тылу византийцев к переправе через вади Руккад (по другим данным, заслуга принадлежит засаде у места, удобного для переправы). Возможно, что успеху мусульман способствовал сильный ветер со спины, ослаблявший точность обстрела и убойную силу стрел византийских стрелков.

Утомленная многодневным сражением, византийская армия бросилась в паническое бегство в густой пыли в предвечернее время. Беглецы, преследуемые конницей, не выбирали дороги и, падая с обрывистого берега вади Руккад, разбивались. Вагану с отрядом кавалерии удалось оторваться от преследователей, но его военная и политическая карьера была кончена – вернуться к императору после всего случившегося он не мог. Последним его приютом стал монастырь на Синае, где он закончил свои дни под именем Анастасия, занимаясь толкованием псалмов.

Победа досталась мусульманам дорогой ценой. На поле боя было похоронено 4000 убитых, да в три раза больше того должно было выбыть из строя из-за ран. Таким образом, из двадцатисемитысячной армии осталось 10–12 тысяч боеспособных. Правда, к ним надо добавить отряд арабов-христиан Джабалы ибн Айхама, перешедший на сторону мусульман (не это ли облегчило прорыв мусульманской кавалерии в последний день?). Сведения о потерях византийской армии в исторических сочинениях чрезвычайно завышены.

Видимо, оценивая их, следует исходить из потерь мусульманской армии: в первые два дня потери можно предположить равными и только на исходе битвы при бегстве они должны были возрасти. Реальнее всего говорить о 10000 убитых. Невероятно и число пленных – 40000, но несколько тысяч пленных могло быть. В целом, если учесть и раненых, оставшихся на поле боя (из того же расчета: в три раза больше убитых, но часть легкораненых могла спастись бегством, поэтому примем коэффициент 1:2), то из 50000 спаслось около 20000 человек. Остатки византийской армии сопоставимы с мусульманской армией, но с одной стороны была цельная организованная масса, а с другой – множество мелких групп, совершенно подавленных поражением.

Разгром был полный. Восстановить армию из этих остатков было невозможно, а для формирования равноценной новой армии требовалось много и времени и денег. Ираклий отказался от попыток восстановить армию и уехал из Антиохии в Константинополь, предоставив сиро-палестинским городам обороняться собственными силами. Одержав победу, мусульманская армия снова разделилась на составные части, и каждый из амиров ушел в свою область: Амр ибн ал-Ас – в Палестину, Шурахбил – в Иорданию, Абу Убайда и Халид двинулись на север – отвоевывать города, оставленные полгода назад.

Дамаск, в котором, несомненно, укрылась часть разгромленной византийской армии, не открыл своих ворот перед победителями и сопротивлялся 70 дней; на этом основании сдачу города можно отнести к середине ноября 636 г. Из Дамаска по распоряжению Халида был отправлен отряд из 700 человек во главе с Хашимом ибн Утбой на помощь Са‘ду ибн Абу Ваккасу.

Согласно ал-Азди, жители Химса, как и дамаскинцы, вышли навстречу Халиду и согласились сдаться на прежних условиях. Видимо, также без сопротивления сдались другие города между Химсом и Киннасрином, которые заключили договоры в предыдущем году. Лишь в Киннасрине Халид встретил сопротивление. На подходе к городу его встретило византийское войско. После его разгрома, горожане укрылись за городскими стенами, а жители арабского пригорода (из племени танух) сдались Халиду, сказав, что они тоже арабы, что у них не было намерения воевать с ним, но их заставили. Увидев безнадежность положения, киннасринцы сдались.

Относительно Халеба сообщается, что городская верхушка бежала в Антиохию и оттуда вела переговоры с мусульманами об условиях сдачи города. После заключения договора, обеспечившего их безопасность, они вернулись в Халеб. Арабы, жившие в пригороде Халеба, как и в Киннасрине, частично приняли ислам, частично остались христианами, согласившись платить джизью.

А на южном фланге арабских завоеваний Амр ибн ал-Ас завладел всей Палестиной и приступил к решительной осаде Иерусалима, в то же время Йазид ибн Абу Суфйан начал осаду Кайсарийи.

Сражение при Кадисии

В тот момент, когда арабская конница после Йармука рассеялась во все стороны в погоне за византийскими беглецами, армия Са‘да ибн Абу Ваккаса все еще находилась в степи у Шарафа. Видимо, главным препятствием дальнейшему движению были сложные отношения с ал-Мусанной, который считал ниже своего достоинства явиться к Са‘ду и подчиниться ему, а Са‘д не решался требовать этого, чтобы не оттолкнуть ал-Мусанну и тысячи бакритов на сторону Кабуса, внука лахмидского царя ал-Мунзира, которому персидский наместник Азадмард сын Азадбе предложил престол его дедов в Хире. Существовала и объективная причина – во время походов минувшего года у ал-Мусанны открылись старые раны, и, возможно, ему трудно было ехать из Зу-Кара за триста километров в Заруд. Наконец делегация шайбанитов во главе с ал-Му‘анной, братом ал-Мусанны, доставила Са‘ду в Шараф весть о его кончине. Са‘д распорядился обласкать семейство покойного, утвердил ал-Му‘анну амиром войска покойного брата и женился на вдове. Нам уже приходилось говорить, что таким образом выражалось уважение к вдове покойного, забота о ее будущем.

После этого Са‘д двинулся к Хире. Проведя разведку между пограничной крепостью Узайб и Саланхином, Са‘д остановился у крепости Кадисия. Появление многочисленной арабской армии вызвало тревогу в Ктесифоне. Сасанидский главнокомандующий Рустам начал собирать в Сабате (7–8 км южнее Селевкии) большую армию, которая должна была положить конец посягательствам арабов на сасанидские владения. На помощь были призваны воинские контингенты со всего Ирана, от Систана до Дербента. Всего собралось около 40000 воинов, которых подкрепляла мощь 30 или 33 боевых слонов, против 25–30 тысяч арабов.

Покинув лагерь в Сабате, Рустам остановился в Куса, выслал оттуда в сторону Хиры сильный авангард под командованием Джалинуса, затем остановился в Бурсе и, наконец, прикрывшись передовыми отрядами на линии Наджаф – Хаварнак, стал с главными силами в Хире.

Ни одна из сторон не торопилась завязывать сражение, ограничиваясь столкновениями передовых отрядов в течение двух или четырех месяцев. При этом не только арабы, но и персидские солдаты вели себя с местным населением как в завоеванной стране, что вызывало его глухое недовольство. Рустам вызвал к себе знать Хиры и обвинил в том, что она радуется приходу арабов, что жители Хиры служат мусульманам разведчиками и укрепляют их, платя им дань. Тот же Абдалмасих ибн Букайла, с которым три года назад вел переговоры Халид ибн ал-Валид, ответил ему: «Ты говоришь, что мы радуемся их приходу? А каким их делам? Чему из того, что они делают, нам радоваться? Тому, что они утверждают, что мы – их рабы? А как относятся они к нашей вере? Ведь они обвиняют нас в том, что мы будем ввергнуты в адское пламя. Ты говоришь: "Вы служите их шпионами", – а зачем им нужно, чтобы мы были их шпионами, когда ваши воины бежали от них и оставили им селения, и не защищает их никто от того, кто пожелает их. Хотят – берут справа, [хотят] – слева. Ты говоришь: "Мы укрепляем их своими деньгами", – так ведь мы ими откупаемся от них. И если бы не удерживал нас страх, что нас возьмут в плен, будут воевать и поубивают наших людей, – а с ними не справились и те из вас, кто встречался с ними, а ведь мы еще беспомощнее, – то – клянусь жизнью! – вы нам милее, чем они, и лучше ведете себя с нами, и лучше защищаете нас, да будет вам помощь, – но ведь мы в положении мужичья ас-Савада – рабы тех, кто возьмет верх».

Выслушав эту речь, Рустам вынужден был признать правоту Ибн Букайлы, действительно очень точно охарактеризовавшего положение арабов-христиан в этом районе.

Видимо, Рустам еще надеялся разрешить конфликт переговорами. Сообщения о них в арабских источниках легендарны, однако кое-где проскальзывают проблески истинного содержания переговоров: Рустам, считая, что арабы предприняли грабительский поход, хотел откупиться и предлагал торговые льготы и субсидии. Решительный отказ мусульман заставил его начать сражение. Персидская армия продвинулась в сторону Кадисии, запрудила канал Атик, орошавший этот район водой из Евфрата, и заняла позицию южнее канала. Арабская армия расположилась между Кадисией и Узайбом, имея за спиной оборонительную стену и ров, сделанные Сасанидами для защиты Хиры от набегов бедуинов. Основной организационной единицей арабской армии был племенной отряд во главе со своим вождем, выступающий под собственным знаменем. В сражении принимало участие более 1000 сподвижников Мухаммада, но о их роли в сражении нет сведений, быть может, потому, что основу всех сведений у средневековых историков составили племенные предания, заинтересованные лишь в сохранении подвигов соплеменников.

Са‘д в этот ответственный момент оказался в незавидном положении: его одолели ишиас и чирьи, это мешало ему сесть на коня и возглавить армию так, как это требовалось у бедуинов. Он избрал своим командным пунктом крепость Кудайса, откуда прекрасно видел все поле боя и распоряжался через своего адъютанта. Понятно, что это не украшало его в глазах ветеранов ал-Мусанны, а его вдова открыто упрекала своего нового мужа.

После обычных поединков персы ввели в бой слонов. По одному из сообщений, 18 находились в центре, 7 на одном фланге и 8 – на другом. Основной удар пришелся по участку, где находилось племя баджила, конница отступила, но пехота устояла до подхода асадитов во главе с Тулайхой, которые восстановили положение, но понесли большие потери. Жестокое сражение длилось до ночи и окончилось тем, что арабам удалось повредить большинство башен на слонах.

На следующее утро, когда обе стороны были заняты погребением убитых, к мусульманам прибыл авангард отряда, посланного на подмогу из Сирии, что очень их ободрило. Этот отряд, численностью от 300 до 700 человек сразу же принял участие в битве, снова разгоревшейся к полудню. На этот раз слоны в ней не участвовали, а мусульмане обрядили часть верблюдов таким образом, чтобы пугать вражеских коней. К вечеру мусульмане в центре обратили в бегство персидскую конницу и только стойкость пехоты спасла Рустама от плена. Сражение продолжалось некоторое время и после захода солнца. Как выяснилось утром, мусульмане за день и вечер потеряли 2500 человек.

Третий день остался в памяти участников как «день ожесточения». Персы вновь ввели в бой слонов. Храбрейшие из мусульманских витязей с самыми длинными копьями выходили против них, выкалывая глаза или отрубая хоботы. Сколько слонов было выведено из строя – неизвестно; во всяком случае, к вечеру слоны уже не участвовали в бою. Для вечерней атаки большинство арабских всадников спешилось, чтобы усилить пехоту, без которой кавалерии не удавалось опрокинуть ряды персов. В темноте битва распалась на схватки отдельных отрядов. Никто не представлял общей картины боя. Са‘д с беспокойством прислушивался к доносившимся до него звукам сражения, не зная, что происходит, и не имея возможности повлиять на его ход.

В эту ночь упорство мусульманских воинов сломило дух персидской армии. Когда утром ал-Ка‘ка возглавил атаку на центр сасанидской армии и увлек за собой вождей племен, ее строй дрогнул и началось отступление. Рустам вынужден был спасаться за Атиком, в пылу сражения его убили, не зная даже, с кем имеют дело, из-за чего потом появилось очень много претендентов на эту честь.

В середине дня мусульмане захватили Кадисийу и, очистив от противника южный берег Атика выше и ниже места битвы, вернулись в свой лагерь, лишь небольшой отряд конницы преследовал отступавшего Джалинуса по главной дороге за Атиком, на котором персы разрушили плотину, чтобы затруднить преследование. Этот отряд дошел до Сайлахина и к вечеру тоже вернулся в лагерь. Видимо, в этот день подошли главные силы отряда, посланного из Сирии, его воины стали потом требовать долю добычи, а иракцы не хотели делиться тем, что далось им такой кровью. Спор решило только вмешательство халифа, постановившего, что если они подошли до погребения павших в битве, то им полагается доля добычи, как и участникам.

Победа действительно досталась арабам дорогой ценой. Только в последние сутки погибло 6 000 человек, кроме того, в предыдущие дни еще по крайней мере 2500 человек, т. е. почти треть армии (не говоря уж о раненых). Но главное было сделано – крупнейшая персидская армия перестала существовать как серьезная сила и лишилась решительного полководца. Правда, Са‘д не сразу понял это: видимо, персы отступали достаточно организованно и арабы опасались их возвращения; только на следующий день, когда оказалось, что противник ушел из этого района, Са‘д осознал себя победителем и известил халифа о победе.

Битву при Кадисии современные исследователи датируют очень различно: от февраля до июня 637 г. Но, видимо, она произошла раньше, наиболее вероятная дата ее начала – понедельник 27 шавваля 15 г. х. (понедельник 2 декабря 636 г.). Эта дата согласуется со сведениями о прибытии подкрепления из Сирии через месяц после взятия Дамаска и не противоречит сообщению ат-Табари о прибытии Са‘да в Ирак через два с небольшим года после Халида.

Тяжелые потери и большое число раненых вынудили армию Са‘да задержаться в Кадисии почти на месяц, чтобы восстановить боеспособность, а в Хире все это время находился персидский заслон под командованием Нахирджана (Нахиргана). Умар настолько опасался повторного нападения персов, что приказал Са‘ду держать обоз и семьи в старом лагере за Атиком.

Опасения рассеялись только после того, как Нахирджан без боя отступил из Хиры перед сильным передовым отрядом Са‘да, что произошло, скорее всего, 25 декабря. Затем сюда перебрался сам Са‘д, а авангард переправился через Евфрат, следуя за отступающими персами.

Са‘д продвигался в глубь Савада с большой опаской, расчленив войска на несколько эшелонов. После занятия Бурса авангард получил подкрепления и выдвинулся к Вавилону, после чего Са‘д с основными силами перебрался в Бурс. Персидская армия, сохранявшая еще значительные силы, видимо, утратила боевой дух, потому что под Вавилоном мусульмане легко обратили ее в бегство. Часть персидских военачальников со своими отрядами ушла в свои провинции, заботясь лишь о том, чтобы сохранить владения в условиях развала империи, а остатки большой армии во главе с Хурразадом, братом Рустама, поспешили прикрыть столицу.

В баасидском Ираке память об этой победе, предрешившей дальнейшую судьбу Ирана, была запечатлена в названии провинции, где оно произошло, именем ал-Мусанны, а одну из побед иракской армии над иранской в 1985 г. иракская пропаганда назвала «Кадисией Саддама».

Падение Ктесифона

После двух незначительных столкновений у Куса и Дейр Ка‘ба мусульмане подошли к Сабату, который был сдан его правителем без боя, более того – он помог арабам соорудить 20 камнеметных машин, которые стали обстреливать Селевкию. Через два месяца в городе кончилось продовольствие, начался голод.

К этому времени Йездигерд со всем двором и сокровищами перебрался в Хулван под защиту гор. Хурразад ночью тайно вывел гарнизон из Селевкии в Ктесифон, уничтожил за собой мосты и угнал все лодки, надеясь спасти остатки армии за широко разлившимся в конце марта Тигром. Воодушевленное небывалыми победами, мусульманское войско рискнуло переправиться через трехсотметровую реку. Из множества противоречивых рассказов об этом незаурядном событии можно восстановить такую более или менее близкую к истине картину: узнав от местных жителей удобное для переправы место, Са‘д отрядил несколько сот добровольцев, которые на конях вплавь переправились через разлившуюся реку и опрокинули вражеский заслон, застигнутый врасплох дерзостью противника. Вслед за этим переправилась и остальная армия. Сохранилось сообщение, что Хурразад сам вышел ей навстречу, но после короткого боя укрылся в Ктесифоне, а затем, не надеясь выдержать осаду, оставил его, отступив в верховья Диялы.

Итак, столица одной из величайших держав средневековья почти без боя досталась мусульманам. В ней они захватили добычу, превосходившую самое пылкое воображение обитателей аравийских степей: ковры, посуду, деньги, невиданные товары; кто-то пытался солить драгоценной камфарой пищу, кто-то менял золотую чашу на серебряную, не зная, что золото дороже и т. д. Эти анекдотические случаи, сообщаемые арабскими историками, действительно могли происходить с отдельными простаками, становившимися мишенью насмешек, но нельзя думать, что вся мусульманская армия состояла из одних бедуинов, не видевших в жизни ничего лучше верблюжьего молока и ячменной лепешки.

Оценка добычи в 3 миллиарда дирхемов (около 12000 тонн серебра), конечно же, совершеннейшая фантазия, к тому же Иездигерд все-таки вывез из Ктесифона сокровищницу, но и без того в спешно покинутой столице оставалось немало всякого добра, как во дворце, так и в домах бежавшей знати. Не успели вывезти даже гигантский ковер размером около 900 кв. м, застилавший тронный зал, ковер, на котором золотом, серебром, драгоценными камнями и жемчугом был вышит цветущий сад. Как предмет, не подлежащий разделу, он был отослан в Медину в составе пятой части добычи, но там его по предложению Али все-таки разделили на куски.

Говоря об оценке добычи, следует сказать несколько слов о технике ее раздела. Все захваченное во вражеском лагере и найденное на поле боя (кроме трофеев, снятых с лично убитого противника) складывалось вместе, и специально назначенный уполномоченный с несколькими помощниками производил оценку всех вещей. Для этого нередко устраивали аукционы, в которых принимали участие и местные жители, не упускавшие случая поживиться на дешевой распродаже, затем по стоимости выделялась пятая часть (хумс), отправлявшаяся в распоряжение халифа (к ней добавлялись отдельные особо уникальные предметы), оставшиеся 4/5 делились на доли из расчета – одна доля пехотинцу и три кавалеристу; таким образом, в отряде из 3000 человек, в котором было 500 кавалеристов, делили добычу на 4000 долей. Право на участие имели не только воины, непосредственно участвовавшие в сражении, но и те, кто способствовал его успеху: разведчики, охранение и даже те, кто шел на помощь, но опоздал принять участие.

Наиболее близкую к реальности оценку добычи, захваченной в Ктесифоне (ал-Мадаине), позволяет сделать сообщение, согласно которому кавалеристы получили по 12000 дирхемов. Армия Са‘да в это время насчитывала не более 20–25 тыс. человек, но часть ее была разбросана по междуречью и во взятии Ктесифона могло участвовать не более 15 тыс., из которых не более трети были кавалеристами. Это даст огромную, но вполне возможную сумму в 125 млн дирхемов.

Кроме огромной добычи завоеватели получили жилища, которые сами по себе были богатством. Находились желающие угнать все сельское население в рабство, и местные феодалы, изъявившие покорность завоевателям, вынуждены были объяснять им, что крестьян выгоднее не брать в плен, а оставлять работать на земле и брать с них налог.

Пока победители наслаждались добычей, персидский командующий соорудил укрепленный лагерь в Джалула, преградив арабам путь на Хулван, где находился Йездегирд III. Получив известие об этом, арабский командующий в конце того же месяца сафара, в котором был завоеван Ктесифон (т. е. в начале апреля 637 г.), отправил в Джалула добрую половину имевшихся у него сил (12 или 14 тыс. человек) под командованием своего племянника Хашима ибн Утбы. Осада затянулась на несколько месяцев. Развязка наступила в конце ноября (начало зу-л-ка‘да 16 г. х.) Во время очередной вылазки иранцев завязалась ожесточенная битва, в которой были израсходованы все стрелы, а рукопашная схватка затянулась до темноты. Ал-Ка‘ка ибн Амр захватил проход внутрь лагеря, и это решило исход сражения. Ожесточенность сражения участники сравнивали с последней ночью битвы под Кадисией.

В захваченном лагере мусульманским воинам досталась большая добыча, будто бы такая же, как в Ктесифоне. По одним данным, она равнялась 30 млн дирхемов, по другим, более скромным (а значит, и более вероятным), – 18 млн, одновременно сообщается размер доли кавалериста – 9000 дирхемов и девять голов верховых животных (давабб). Однако эти цифры не согласуются друг с другом, свидетельствуя, что либо добыча была больше (что сомнительно), либо доля каждого воина была меньше.

Пока длилась осада Джалула, другая часть мусульманского войска осаждала Текрит, захваченный византийцами с помощью местных арабов-христиан. Осада длилась сорок дней. Город был взят только после того, как арабы-христиане перешли на сторону мусульман.

После Джалула арабская армия устроилась на зимовку в Ктесифон, где было много брошенных домов. Пятничные моления совершали в большом тронном зале Сасанидов, окрытом во двор, не смущаясь рельефных и живописных изображений людей и животных. Лагерь арабов оставался в ал-Мадаине, как теперь стали называть Ктесифон и Селевкию, около года. Их посланцы пожаловались Умару на жаркий влажный климат, неподходящий для верблюдов, Умар сказал, что арабы должны жить там, где хорошо верблюдам, и арабская армия вернулась в лагерь севернее Хиры, названный Куфой (ал-Куфа). По другим сообщениям, Умар боялся оставлять армию за большой рекой.

Сдача Иерусалима

После взятия Халеба Халид и Абу Убайда свернули военные действия на севере Сирии и оказались в Южной Сирии.

Примерно в то же время туда, в Джабию, прибыл Умар ибн ал-Хаттаб, чтобы по просьбе мусульманской верхушки разрешить финансовые проблемы войска. С разделом военной добычи все было просто, а как делить налоговые поступления было неясно. С его поездкой связано много рассказов, призванных показать его благочестие и непритязательность, вроде того, что у него была единственная рубаха, которая сопрела от долгой поездки на верблюде, и епископ Айла подарил ему новую. По духу этих рассказов создается впечатление, что он ехал без эскорта, чуть ли не в одиночку. Поверить можно только тому, что в богатую Сирию он въехал как бедный провинциал и поразился изменениям, которые за три года произошли с его собратьями по вере.

В Азри‘ате, где Умара встречали вожди мусульманской армии, местные жители чествовали его игрой на бубнах и пением. Умар потребовал прекратить и успокоился только после уверения, что запрещение подобного проявления верноподданничества может привести местных жителей к подозрению, что он хочет аннулировать договор с ними. Умар должен был с удивлением смотреть на старых соратников по вере: шелковые и парчовые одежды, дорогая сбруя на конях, драгоценные украшения – не такими были они три года назад, уходя из Медины в неизвестность. Слезши с верблюда, Умар поднял с земли камень и бросил во встречавших со словами: «Быстро же отвернулись вы от своих взглядов. Встречать меня в такой одежде! Ишь, отъелись за два года. Быстро же совратило вас чревоугодие…» Соратники оправдались тем, что, несмотря на все это, они в броне и при оружии (и, следовательно, свой долг не забывают). Сцена живая и вроде бы возможная, да только термин, обозначающий броню (или кольчугу), йаламак, несомненно, тюркского происхождения и не мог в VII в. проникнуть в арабский язык.

По другому рассказу, Умар приказал забросать пылью лица арабов, форсивших в византийских одеждах, «чтобы вернулись к нашему облику и нашим обычаям». На что Йазид ибн Абу Суфйан заметил: «Одежд и коней у нас много, и жизнь у нас легкая, и цены у нас низкие, оставь мусульман жить, как хотят. Да и тебе надо бы надеть эти белые одежды и поехать на таком скакуне – это возвеличило бы тебя в глазах неарабов».

Из Азри‘ата Умар направился в Джабийу, где зимовали основные силы сирийской армии. Здесь ему тоже не понравился образ жизни мусульман. Лишь быт Абу Убайды, не имевшего ничего, кроме войлочной подстилки, пролил бальзам на душевные раны халифа. Скудной же жизни большинства мусульманских воинов не из благочестия, а по бедности, Умар не замечал, пока ветеран ислама, муаззин пророка Билал, не сказал ему без обиняков: «Предводители сирийских войск едят только птичье мясо и белейший хлеб, а у простых воинов ничего этого нет».

Этим Билал, как считают арабские источники, раскрыл глаза Умару, и тот принялся наводить порядок в распределении доставшихся богатств и учредил диваны, т. е. списки воинов, которым причиталось жалованье (‘ата), и установил пайки, которые должны были гарантировать прожиточный минимум, определенный будто бы опытным путем: местный землевладелец сказал, что на месяц человеку надо два модия пшеницы. Это количество пшеницы смололи и испекли из нее хлеб, посадили тридцать бедняков, и они досыта наелись этим хлебом. Судя по некоторым аналогиям, эта месячная норма была около 25 кг. К этому еще полагался 1 л оливкового масла.

Весть о прибытии главы мусульман дошла, конечно, и до жителей Иерусалима, и они решили воспользоваться этой возможностью, чтобы получить более твердые гарантии, которые не хотели им дать осаждавшие военачальники. С этой целью их делегация прибыла в Джабийу для переговоров, здесь же и был заключен договор. Подлинный текст договора, к которому неоднократно апеллировали христиане Иерусалима, защищая свои права перед мусульманскими властями, конечно, не сохранился, а текст его, приводимый различными средневековыми авторами, во многих пунктах различается. Мы приводим его в том виде, как он сохранился у историка начала X в. ат-Табари.

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

Вот те гарантии неприкосновенности (аман), которые раб Аллаха Умар дал жителям Илии. Он дал им гарантию неприкосновенности им самим, их состояниям, их церквам и их крестам, их больным и здоровым и всей их общине. Поистине, в их церквах не будут селиться и не будут они разрушены, не будут умалены они, ни их ограды, ни их кресты, ни их достояние, и не будут притеснять их за их веру и не нанесут вреда никому из них; и не будет жить с ними в Илии ни один еврей.

И обязаны жители Илии платить джизью, как платят жители [других] городов, и обязаны изгнать из города ромеев и разбойников, а тот из них, кто выедет, будет в безопасности, он сам и его имущество, пока не прибудет в безопасное для него место. А тот из них, кто останется, – тоже в безопасности, на нем, как и на жителях Илии, лежит джизья. А если кто-то из жителей Илии пожелает выехать сам со своим имуществом вместе с ромеями и покинет свои церкви и свои кресты, то они неприкосновенны и сами, и их церкви, и их кресты. А кто находился в нем (в городе) из сельских жителей до…, то кто хочет остаться [в городе], тот обязан платить ту же джизью, какую платят жители Илии, а кто хочет – уедет с ромеями, а с тех, кто захочет вернуться к своим, не будут брать ничего, пока не будет убран урожай.

Все, что [написано] в этой грамоте, [находится] под покровительством Аллаха и защитой его посланника, и под защитой халифов, и под защитой верующих, если они будут платить ту джизью, которая возложена на них.

Засвидетельствовали это Халид ибн ал-Валид, Амр ибн ал-Ас, Абдаррахман Ибн Ауф, Му‘авийа ибн Абу Суфйан – и написал и присутствовал (?) в пятнадцатом году».

В тексте договора при всей его пространности не содержится никаких особых условий (кроме недопущения евреев, которые были выселены Ираклием за пособничество персам) или привилегий для горожан, не оговорен статус мест поклонения. Это является еще одним доводом в пользу того, что приезд халифа не был вызван просьбой горожан, такой же договор мог подписать любой амир. Дата подписания договора явно приписана одним из компиляторов, не сообразившим, что в 15 г. х. еще не существовало счета по хиджре.

Тогда же, вероятно, был подписан близкий по содержанию договор с другим крупным палестинским городом, Луддом.

В договоре с Иерусалимом интересен не только сам текст, но и имена свидетелей. Первой стоит подпись Халида ибн ал-Валида, хотя во всех источниках он фигурирует только как командир авангарда Абу Убайды (который почему-то не числится среди свидетелей), нет и Йазида ибн Абу Суфйана, видимо занятого тогда осадой Кайсарии.

Естественно, что после подписания договора Умар пожелал посетить город, к святыням которого одно время пророк обращал лицо во время молитвы. Подойдя к Иерусалиму, он со свитой и сопровождающим войском стал лагерем, и к нему явились с изъявлением покорности патриарх Софроний и губернатор или комендант города (битрик). В город он вступил только на следующий день, во вторник. Патриарх Софроний показал ему главные храмы Иерусалима и провел на развалины ветхозаветного храма. Здесь Умар, показав своей свите личный пример, начал расчистку от мусора и обломков небольшой площадки под мечеть. Поскольку упомянутая в Коране «дальняя мечеть» (Масджид ал-Акса) связывалась в представлениях мусульман с Иерусалимом, то и мечеть, основанная здесь Умаром, стала называться Масджид ал-Акса. К пятнице на той же (или на следующей) неделе место было приспособлено для молитвы. Умар провел праздничное богослужение и покинул Иерусалим.

Казалось бы, дата такого уникального события, как единственное посещение халифом Иерусалима, должна была запомниться. Но нет – источники называют и 16, и 17 год хиджры. Наиболее надежно определение даты завоевания Иерусалима по свидетельству о том, что Софроний умер вскоре после завоевания Иерусалима, в марте 637 г. Следовательно, сдача Иерусалима произошла зимой 637 г., не позднее начала марта, незадолго до того, как на другом направлении арабского наступления пала столица Сасанидов Ктесифон.

После падения Иерусалима наступление арабов на Византию концентрируется в Северной Сирии и идет по двум направлениям: из Химса и Халеба и вверх по междуречью Тигра и Евфрата в Джазиру (Осроену). Сведения об этих событиях очень противоречивы. Здесь стоит сказать только о том, что в начале 637 г. византийцы предприняли контрнаступление в обоих направлениях. Их наступление на Халеб было остановлено Халидом в сражении под Ма‘аррат Мисрин, после чего арабы перешли в наступление и осадили крупнейший город Сирии Антиохию, где собрались остатки разгромленного войска и беженцы из Северной Сирии. Антиохия имела мощные оборонительные стены, охватывавшие не только собственно город, но и часть садов и огородов, так что могла выдержать длительную осаду. Гарнизон пытался остановить арабов на подступах к городу, но потерпел поражение. Арабы встали лагерем у Железных (восточных) ворот и перерезали все коммуникации. Попыток деблокировать город, видимо, не было. Сколько длилась осада, ни один из источников не говорит. Горожане пошли на переговоры и сдались на обычных условиях: гарантии сохранения жизни и собственности, свободы вероисповедания и неприкосновенности церквей при условии выплаты подушной подати в размере одного динара деньгами и одного джериба пшеницы; все не желавшие оставаться под властью завоевателей получали право беспрепятственно покинуть город. Единственная дата вступления арабов в Антиохию, вызывающая доверие – 5 ша‘бана 17/22 августа 638.

Войска, высвободившиеся после сдачи города, двинулись на север и восток. К концу года были захвачены Балис, Манбидж и Никабулус (Никополь), расположенный у одного из горных проходов через Тавр из Сирии в Малую Азию. Манбидж сдался Халиду во второй декаде мухаррама 18/конце января 639 г., обязавшись заплатить 15000 динаров. И здесь на севере звезда воинской славы Халида неожиданно закатилась.

Халид был любимцем армии: именно такой вождь мог завоевать симпатии воинов-бедуинов – энергичный и храбрый, всегда в самом опасном месте битвы, умеющий наградить и наказать по заслугам. Иначе должны были относиться к нему старые сподвижники пророка, находившиеся у него в подчинении, – для них он был слишком независим и самостоятелен в решениях. В конце концов, кто-то донес халифу, что Халид делает непомерно большие подарки военачальникам, не считаясь с нормами наделения добычей, что ал-Аш‘асу ибн Кайсу он дал 10000 динаров. Умар сместил Халида и вызвал в Медину. Узнав, что дар сделан из собственных денег, которых у Халида накопилось 60000, халиф не смягчился, а потребовал 2/3 отдать в казну.

Другая версия позволяет думать, что вольное обращение с общественными средствами действительно имело место, поскольку Умар оправдывал смещение «Меча Аллаха» таким образом: «Я приказал ему, чтобы он сохранял эти деньги для бедняков-мухаджиров, а он отдал их могущественному, богатому и родовитому. Я сместил его и назначил Абу Убайду ибн ал-Джарраха». Халид предстал перед халифом, доказал, что деньги были его собственными, а не общественными, и был вынужден отдать в казну часть того, что имел, чтобы получить прощение. Через некоторое время Халид вернулся в Химс и еще несколько лет участвовал в походах на Джезиру но непонятно, командовал ли он автономно своими отрядами или был в подчинении Ийада ибн Ганма, возглавлявшего завоевание этой области. Имя Халида исчезает из рассказов о военных действиях после 18 г. х.

Чумной год

18 год хиджры, 639 год по нашему летосчислению, запомнился современникам чумой и страшным голодом. Чума охватила Ирак и Сирию, но особенно свирепствовала в Палестине, где в это время находилась значительная часть мусульманской армии с ее главными вождями. Как мы уже говорили, в зимнее время военные действия затихали и часть войск с севера Сирии перемещалась в Южную Сирию и Палестину. На этот раз она зимовала в районе Амваса, между Луддом и Иерусалимом, поэтому и чума, поразившая мусульманскую армию, получила название «амвасской».

Как сообщают многие историки, Умар, узнав о гибели многих мусульман и наличии бесхозного имущества, выехал в Палестину, но в Сарге, между Табуком и Ма‘аном, его встретили амиры сирийского войска и убедили возвратиться, чтобы не заразиться.

Предосторожность была нелишней: первым из амиров заболел Абу Убайда. У него еще хватило сил вывести армию из Амваса и повести ее в более здоровую местность, но по дороге в Джабийу он скончался, оставив заместителем Му‘аза ибн Джабалу. Му‘аз также вскоре заболел и скончался, за ним последовал Йазид ибн Абу Суфйан. Наконец наместничество перешло к его брату Му‘авии. За несколько месяцев чума унесла около 25000 человек (считая, видимо, не только воинов, но и членов их семей), некоторые большие семьи вымирали почти целиком. Об одном роде рассказывается, что в нем из 70 человек осталось лишь четверо.

Чума, видимо, была спровоцирована неурожаем, так как в то же время в Аравии не выпали зимние и весенние дожди, остатки старой травы сгорели под палящими лучами солнца и мертвые степи лежали, словно присыпанные пеплом, отчего и год получил прозвание «год пепла». Скот был съеден, и кочевники остались без главного продукта питания – молочных продуктов. Десятки тысяч отчаявшихся людей устремились в мединский оазис в поисках пропитания и в надежде получить помощь от халифа. В какой-то момент в Медине собралось 60000 беженцев. Умар обязал состоятельных мединцев кормить определенное число беженцев, сам раздавал муку и масло, устраивал коллективные трапезы для голодающих. Запасов Медины не хватало, и Умар требовал от наместников Сирии, Палестины и Ирака присылать продовольствие. Несмотря на все старания Умара, 2/3 беженцев умерли от голода, не дождавшись зимних дождей. С их началом Умар поспешил удалить беспокойную толпу голодных беженцев в их родные кочевья. Естественно, что в том году сбор заката не производился, скота осталось так мало, что в следующем году в племени фазара собрали всего 60 голов скота.

Большинство историков относит эту засуху к 18 г. х., не указывая точных дат. Голод длился 9 месяцев, и, по-видимому, начался после хаджжа 17 г. х., в 18 г. х., т. е. в январе 639 г., и длился до ноября, когда действительно возможно выпадение дождей.

К сожалению, никаких данных, даже косвенных, для синхронизации этих двух трагических для мусульманского государства событий в наших источниках не содержится: мы имеем две независимые линии рассказов, никак не пересекающиеся друг с другом. Вряд ли можно сомневаться, что чума, проредившая ряды мусульманской армии в Сирии и Палестине, сказалась на ее активности. Можно думать, что была снята осада с Кайсарии и временно задержалось завоевание Джезиры.

Завоевание Джезиры

После смещения Халида ибн ал-Валида на первый план выдвигается Ийад ибн Ганм, бывший до того в Ираке. Неясно, когда и кем он был назначен наместником Северной Сирии – то ли Абу Убайдой, то ли Умаром после гибели Абу Убайды. Во всяком случае, Ийад заменил Халида на посту наместника Химса, Киннасрина и Халеба.

Первым его шагом было заключение договора с Иоанном, префектом Осроены (Джезиры), который обязался выплатить 100 000 динаров, если арабы не будут переходить Евфрат, из чего следует, что Ийад двигался со стороны уже завоеванного Манбиджа. Естественнее всего ожидать, что готовность Ийада идти на соглашение определялась малочисленностью арабской армии, еще не оправившейся от удара, нанесенного ей чумой.

Ираклий счел поступок Иоанна изменническим и отозвал его, заменив более воинственным губернатором. Прекращение выплат послужило Ийаду прекрасным поводом для вторжения в Джезиру. Сообщается, что, Ийад выступил в поход в четверг 15 ша‘бана 18/21 августа 639 г. По некоторым сведениям, одной из групп войска Ийада командовал Халид ибн ал-Валид.

Первым подвергся нападению Калинник (Ракка). Арабская армия блокировала город с севера, захватила неукрепленный пригород, жители которого бежали под защиту городских стен. Взять город с ходу не удалось. При приближении арабов к стенам их обстреляли из луков и камнеметных машин. Ийад стал лагерем и разослал отряды грабить окрестности, они захватили пленных и доставили продовольствие. Через 5–6 дней глава городской администрации (битрик / патрикий) заключил договор о сдаче города на обычных условиях.

Отсюда Ийад двинулся на север к столице Осроены – Эдессе (Рухе). Лежавший на пути к ней Харран не сдался. Жители соседней ал-Харнании на предложение сдаться ответили, что разделят судьбу столицы. Оставив в покое Харран, Ийад пошел к Эдессе. Гарнизон сделал вылазку, был разбит и укрылся в городе. Не желая подвергаться превратностям осады, епископ Эдессы вступил в переговоры с Ийадом и сдал город, обязуясь платить по динару и два модия пшеницы с каждого налогоплательщика, оказывать помощь арабам и содержать в порядке дороги и мосты. После сдачи Эдессы на тех же условиях сдался и Харран. Сдача без боя крупных и хорошо укрепленных городов сравнительно небольшой (пятитысячной) армии Ийада в очередной раз свидетельствует о том, что победы арабов определялись не столько их численностью или талантом полководцев, сколько отсутствием боевого духа у византийской армии и безразличием горожан к судьбе Византии. Утвердившись в Эдессе, Ийад повел наступление на восток. Первой пришла очередь Самосаты (Сумайсат), которая была уже осаждена другими арабскими отрядами. После ее сдачи Ийад вернулся в Эдессу.

На следующий год нападению подвергся район Хабура. Движение шло по древнему магистральному пути из долины Балиха в долину Хабура и далее к Тигру. Первой в следующей кампании, начавшейся, скорее всего, весной 19/640 г., была Батна (Сарудж), за ней последовала Рас Кифа. Серьезное сопротивление Ийад встретил под Рас ал-Айном. Сам город был сдан в раби I 19/марте 640 г. с условием выплаты 20000 динаров и 30000 дирхемов.

В течение 19 г. х. большинство городков этой области после непродолжительного сопротивления один за другим сдавались арабам. Многие монастыри в горах были разграблены, а монахи убиты. Серьезное сопротивление оказала только Дара, которая была построена византийцами как важный опорный пункт на границе с Ираном. Арабы понесли большие потери (о чем арабские источники умалчивают). Наконец, убедившись в бесполезности сопротивления, защитники крепости сдались на милость победителей и были пощажены. Видимо, именно эта верность мусульманских командующих слову и договору и побуждала горожан предпочитать сдачу упорному сопротивлению.

Вторжение в Армению

Горный хребет Тавра связывал продвижение арабов на запад, но из-за Джазиры открывался путь на север, в Армению. Перевалив через хребет Тур Абдин (современный Джебель-Мардик) и завоевав Амид, арабы оказались на территории Армении, той византийской провинции, которая носила название Четвертая Армения.

До начала арабских завоеваний Армения была разделена между Ираном и Византией. Удары, нанесенные обеим империям в 637–639 гг., ослабили их реальную власть в Армении. В момент, когда арабы вступили в Джезиру, нахарары (феодалы) византийской части Армении восстали и свергли византийского наместника, ишхана, Давита Сахратуни. Верховным правителем Армении стал марзбан и спарапет (испехбед) иранской части Армении Теодорос Рштуни, объединив таким образом Армению. Он энергично принялся за формирование армии, но судьба отпустила ему слишком мало времени для того, чтобы организовать сопротивление вторжению извне. Главным препятствием этому была феодальная раздробленность страны, поддерживаемая ее географической расчлененностью. Средние и мелкие феодалы и представители древних княжеских родов ставили собственные интересы выше общенародных и опасались прежде всего ущемления своей личной власти.

Захватив летом 640 г. Амид, Ийад двинулся на столицу Четвертой Армении Мартирополь (Майафарикин) и, как сообщает ал-Балазури, заключил с ним договор на тех же условиях, что и с Эдессой, но, видимо, сдаче предшествовала длительная осада. К началу 641 г. весь бассейн верховьев Тигра до хребта Армянского Тавра оказался во власти арабов. С изъявлением покорности прибыл владетель Андзеравацика (аз-Завазан), области к юго-востоку от оз. Ван, примыкавшего непосредственно к владениям Теодороса Рштуни.

По сведениям ал-Балазури, завоевание этого района завершилось в мухарраме 20/21.ХII 640–19.I 641 г. С наступлением весны и открытием горных перевалов Ийад предпринял поход на север. Теодорос Рштуни, видимо, не успел подойти с войском и закрыть проход к Бидлису. Владетель Тарона (область к северо-западу от оз. Ван) Тиран Мамиконеан с 8000 воинов встал на пути более многочисленной армии арабов, но один из феодалов перешел на сторону арабов и этим решил исход сражения.

Ийад заключил договор с владетелем Хлата и продвинулся до «Кислого источника», в районе Феодосиополя. Отсюда он повернул назад и вернулся в Химс, где и скончался в том же году.

Христианские источники связывают с этим походом нападение на Двин. Якобы арабское войско прошло северным берегом оз. Ван и от Беркри повернуло на северо-восток к столице Армении – Двину, в то время как Теодорос Рштуни ожидал арабов около Нахичевана. Князья области Айрарат разрушили мост через реку около города и, задержав таким образом арабов, успели собрать свои войска и укрыть жителей за городскими стенами. Однако кто-то из армян, находившихся в арабском войске, помог найти переправу. На пятый день после переправы, в пятницу 6 октября, они штурмом взяли город, перебив 12000 мужчин, в том числе и духовных лиц, а множество женщин и детей (будто бы 30000) увели в плен. Теодорос Рштуни безуспешно пытался перехватить арабов на обратном пути. Странно, что арабские источники не упоминают такую значительную победу.

В том же году католикос Нерсес III обратился к императору Константу с просьбой признать Теодороса Рштуни, и император присвоил ему титул патрикия и признал верховным правителем Армении и главнокомандующим (спарапетом).

В 643 г. владения арабов в Джезире подверглись одновременному удару с двух сторон. Действия византийской армии, возглавляемой Валентином, оказались неудачными; Валентин, боясь арабов, как и его предшественники, видимо, избрал тактику выжидания и потерпел поражение. Арабы захватили брошенный им лагерь со всеми богатствами. Теодорос, в помощь которому был прислан византийский отряд под командованием Прокопия, действовал успешнее. Ему удалось проникнуть до Саруджа, захватить и ограбить этот город.

Видимо, и некоторые другие районы Джезиры временно вышли из-под власти арабов и приемнику Ийада Умайру ибн Са‘ду пришлось их вновь завоевывать. На какое-то время была потеряна и Антиохия.

Бои в Хузистане

Подлинным началом вторжения на территорию собственно Ирана стали боевые действия на южном фланге, за Шатт ал-Арабом. Сведения об этих действиях противоречивы, и датировка их колеблется в пределах трех лет. К 16 г. х. (после Кадисии) в Ахваз возвратился его владетель Хурмузан, принадлежавший к одному из семи знатнейших родов Ирана, который стал вытеснять мусульман из завоеванных ими районов севернее Шатт ал-Араба. Мусульман поддерживали бедуины бану ал-ам, обитавшие в этом районе. Хурмузан вынужден был заключить соглашение, по которому уступал бану ал-ам Нахр Тиру и Маназир, а мусульманская сторона признавала его права на Ахваз. Через некоторое время между Хурмузаном и бану ал-ам возник спор о границах, и третейский судья из мусульман признал правоту арабов. Тогда Хурмузан обратился за помощью к курдам, а арабы – к своим собратьям-мусульманам. Соединенные силы арабов переправились через Карун выше моста-вододелителя и разгромили Хурмузана. Оставив Ахваз, он отошел к Рамхурмузу, а арабы остались в Ахвазе. Дальнейшее продвижение было будто бы остановлено по приказу халифа. Все это происходило в наместничество Утбы ибн Газвана, который в 638 г. попросил халифа разрешить отправиться в хаджж, и во время этого путешествия скончался. Его преемником стал Мугира ибн Шу‘ба, участник сражения на Йармуке, где он потерял один глаз. В Ирак он прибыл вместе с подкреплением во время битвы при Кадисии. Мугира оставался наместником около года. Если историки не сообщают ничего внятного о военных и административных успехах Мугиры в пору его наместничества, то о его скандальном смещении, кратко ли, подробно ли, упоминают все. На нем стоит остановиться и нам, чтобы лучше понять нравы той эпохи.

Не отличаясь полководческими талантами, Мугира был большим женолюбом (биографы отмечают, что он только законно женился 300 раз) и это подвело его. В Басре, военном лагере, едва обустроенном, нравы мусульман были гораздо вольнее, чем в Медине под строгим надзором сурового Умара, и женщины пользовались большей свободой, сходясь по любви или ради благ мирских (особенно с высокопоставленными лицами). Появилась такая замужняя дама сердца и у Мугиры. Его сосед Абу Бакра (свояк Утбы, который вместе с ним завоевывал Убуллу) из вражды подстерег его в момент свидания и пригласил еще трех свидетелей посмотреть на гнусное поведение амира. Абу Бакра не поленился поехать в Медину и рассказать все халифу. Умар немедленно послал в Басру Абу Мусу ал Аш‘ари с приказом отправить к нему Мугиру и всех свидетелей (в раби I 17/23.III-21.IV 638 г.).

Дело было скандальное: Мугира хотя и не был из числа старейших мусульман, но все-таки принадлежал к участникам присяги в Худайбии – весьма уважаемой категории сподвижников пророка; тяжкое обвинение такого человека в прелюбодеянии, которое влекло за собой страшную смертную казнь – побитие камнями, роняло престиж всех сподвижников пророка, авторитетом которых во многом обеспечивалось послушание пестрых армий в Сирии и Месопотамии. В то же время сокрытие такого проступка вызвало бы недовольство ревнителей благочестия. Умар вышел из этого трудного положения простейшим, но действенным способом – дискредитацией свидетелей.

Трое свидетелей во главе с Абу Бакрой публично дали совершенно недвусмысленные показания, которые никак нельзя было перетолковать в пользу обвиняемого. Последнего свидетеля, Зийада, брата Абу Бакры, Умар встретил словами: «Клянусь Аллахом, я вижу лицо [человека), который не опозорит сегодня человека из сподвижников Мухаммада». Молоденький, еще безусый Зийад засмущался и дал несколько уклончивое показание, которое для любого средневекового мусульманского судьи было бы достаточным для осуждения, но Умар счел его доказательством невиновности Мугиры, а показания первых трех – клеветой и приказал их высечь. При этом Умар явно не сомневался в вине Мугиры: когда тот схватился за меч, чтобы ударить Абу Бакру, Умар сказал: «Прекрати, кривой, на тебе проклятие Аллаха».

Эта гривуазная история, которая дошла до нас в разном изложении, так как ее явно в свое время охотно пересказывали, украшая живописными деталями, любопытна тем, что объясняет характер Умара лучше, чем специальные жизнеописания, рисующие его воинственную добродетельность и ревностное искоренение пороков. Защита чести сподвижника, назначенного им наместником, была важнее установления истины, и, когда Абу Бакра после порки сказал: «А все-таки Мугира – прелюбодей», Умар хотел наказать его вторично.

Итак, в конце марта – апреле 638 г. наместником Басры стал Абу Муса ал-Аш‘ари, при котором произошел резкий перелом в боевых действиях в Ахвазе. Сведения о событиях, начиная с 17 г. х., значительно определеннее, но и здесь расхождения между источниками значительны.

Абу Мусе пришлось начинать с возвращения под власть Халифата Нахр Тиры и Маназира, завоеванных предшественниками. К сожалению, ни один из наших источников не позволяет датировать хотя бы косвенно какой-то из эпизодов начального этапа боевых действий, чтобы понять, начались ли они с прибытием Абу Мусы, или он их только продолжил. Уверенно можно сказать только то, что до конца года Хурмузан оставил Ахваз и отступил в Рамхурмуз, а Ахваз был обложен огромной данью в 10400 тыс. дирхемов, в 3,6 раза большей, чем предусматривал договор 637 г. Это можно объяснить тем, что при заключении первого договора Хурмузан оставался владетелем Ахваза и уступал лишь часть налоговых поступлений соответствующего округа, а во втором случае арабы получали их целиком. Судить о тяжести этой дани трудно, поскольку мы не знаем, с какой территории она выплачивалась. Ахваз стал теперь базой для дальнейших завоеваний в Южном Иране.

В следующем году арабы постепенно завоевывают всю равнинную часть Хузистана и Хурмузан отошел в предгорную часть своих владений. Рамхурмуз не оказал сопротивления и сдался по договору, обязавшись платить со своего округа 860 тыс. дирхемов. Затем, сдался округ Суррак, который обязался выплачивать ежегодно 800 тыс. дирхемов.

В это время другая часть мусульманского войска из Рамхурмуза совершила набег на север до Идаджа (Изаджа), в результате которого его правитель Тиравайх заключил с арабами мирный договор.

В этих действиях участвовали небольшие отряды, насчитывавшие по нескольку сотен человек. Основная часть войска Абу Мусы была занята осадой Тустара, для обороны которого Хурмузан собрал значительные силы. Успешной обороне способствовало расположение города на возвышенности посреди местности, пересеченной многочисленными каналами. Наиболее доступный подход к городским воротам защищал лагерь Хурмузана, окруженный рвами.

Несмотря на важность событий, связанных с осадой этого города, ни даты его сдачи, ни длительности осады мы не знаем. Также мало известно о взятии Джундисабура. Конкретных сведений о ходе осады Суса у нас также нет. Вся информация концентрируется вокруг двух эпизодов; сдачи владетеля Суса и уничтожения могилы пророка Даниила.

Все арабские источники сходятся на том, что после длительной осады, когда в Сусе кончилось продовольствие, правитель (у одних – марзбан, у других – малик) сдал город с условием помилования оговоренного числа родных и приближенных (число называется различное от 10 человек до 100), но забыл включить в это число себя и был казнен, как не получивший помилования. Этот рассказ может быть фольклорным сюжетом, который встречается в некоторых других случаях в связи со сдачей городов.

В гробнице пророка Даниила арабы захватили серебряную раку и много других драгоценностей. После этого Абу Муса будто бы запрудил один из каналов, выкопал там могилу, захоронил мощи Даниила и пустил воду.

Абу Мусе не удалось плотно обложить Тустар из-за активных действий Хурмузана. Арабские источники сообщают о 80 вылазках персов (правда, число выглядит условным обозначением «много»), а в поединках будто бы погибло 100 мусульман. Собственных сил Абу Мусы оказалось недостаточно для разгрома Хурмузана, ему пришлось просить подкреплений. По распоряжению Умара из Хулвана прибыл Джарир ибн Абдаллах с отрядом в 1000 человек, но и его оказалось недостаточно. В ответ на вторичную просьбу из Ирака прибыл командующий иракской армией Аммар ибн Йасир с большими силами. Только после этого в двухдневном сражении, в котором персы потеряли убитыми до 1000 человек и пленными (которые были казнены) – 600 человек, мусульманам удалось разгромить персов. Мусульмане ворвались в лагерь, охранявший подступы к городу, и загнали остатки персидского войска в город. Началась плотная осада, при которой падение города было лишь делом времени. Падение Тустара ускорила измена группы горожан, один из которых провел группу мусульманских воинов (численность указывается разная: от 11 до 300 человек), они перед рассветом открыли ворота, и ворвавшееся войско в ожесточенном сражении перебило большинство оборонявшихся. Остатки вместе с Хурмузаном укрылись в цитадели. Взятый с бою город стал добычей завоевателей, вымещавших на мирных жителях озлобленность долгой осадой. Жертвой резни пало даже христианское духовенство во главе с епископом города. Как мы видим, между миролюбивыми наставлениями Абу Бакра и практикой войны лежит огромная дистанция. И все же, издали сочувствуя жителям иранских городов, захваченных штурмом, не будем забывать, что точно так же вели себя иранские солдаты в завоеванных городах Византии, уводя многие десятки тысяч мирных жителей в плен, устлав улицы Иерусалима трупами его жителей. Такова была психология общества, и долго еще имущество жителей взятого штурмом города считалось законной добычей победителей. После раздела добычи каждому досталось по тысяче дирхемов (включая и стоимость рабов), а кавалеристам – по три тысячи.

Хурмузан ясно видел, что ждет его и его окружение, и вступил в переговоры. Абу Муса не рискнул гарантировать ему пощаду от своего имени и согласился только доставить его и его родственников и приближенных к халифу, чтобы тот решил его судьбу. Вместе с Хурмузаном в Медину были отправлены еще 300 пленных, вероятно из его окружения, как ценнейшие трофеи в составе каравана, которым доставлялась пятая часть добычи.

Рассказывается, что Хурмузан был поражен, когда увидел, как Умар спит в мечети, в одиночестве, завернувшись в бурнус, и изо всех аксессуаров власти при нем только его легендарный бич, которым он собственноручно наказывает нарушителей шариата. Изумленный Хурмузан спросил, где же его привратники и стража, а сопровождающие с гордостью ответили, что у него нет ни стражи, ни привратников, ни секретарей, ни канцелярии. Может быть, в этом рассказе преувеличена скромность быта халифа, но во всяком случае, он должен был поразить человека, знакомого с пышностью сасанидского двора. Сообщается, будто бы Умар хотел казнить Хурмузана, но Абу Бакра отговорил его, ссылаясь на то, что казнь усилит ожесточенность сопротивления оставшихся иранских правителей, а помилование склонит их к переговорам. Хурмузан был помилован, принял ислам, стал одним из советников халифа и получил жалованье в 2000 дирхемов в год.

Успеху арабов в Хузистане способствовала разрозненность действий иранской стороны. Хурмузан за три года войны не получил поддержки от Йездигерда, который сам с большим трудом сколачивал армию, чтобы защитить Западный Иран.

Наиболее реальной и действенной могла быть помощь со стороны Фарса, но в тот момент, когда она была особенно нужна – с началом осады Тустара, – возникла угроза самому Фарсу. В 19/640 г. несколько тысяч арабов из Бахрейна высадилось в районе Ришахра. В зу-л-хиджжа 22.X1–20.XII 640 г.) в трех фарсахах (15–20 км) от Ришахра около Сихаба произошло решающее сражение. В этом сражении был убит марзбан Фарса Шахрак и его сын. По ожесточенности это сражение сравнивали с битвой при Кадисии.

Битва при Нихавенде и перелом в войне с Сасанидским Ираном

После сражения у Джалула арабы в течение почти трех лет не предпринимали серьезных военных действии в сторону Западного Ирана – видимо, завоевателям требовалось время, чтобы переварить плоды успеха, освоить большую богатую страну. Ежегодно в распоряжение горстки завоевателей (что такое 20–30 тысяч человек по сравнению с добрым миллионом налогоплательщиков!) поступали огромные массы зерна и денег, не считая военной добычи. Требовалось время, чтобы наладить машину получения и распределения этих богатств, а может быть, и для того, чтобы справиться с ошеломляющей переменой образа жизни, которая могла на время приглушить погоню за новой добычей.

Йездигерд, отделенный от мусульманских владений цепью гор, получил три с лишним года передышки, которые позволили ему и его сторонникам прийти в себя после жестоких поражений и попытаться поставить преграду дальнейшему продвижению арабов в глубь Ирана. За это время, если судить по монетам, власть Йездигерда, сначала признанная не всеми, постепенно распространилась на весь Иран хотя бы формально.

К 641 г. районе Нихавенда сконцентрировалось значительное иранское войско, собранное со всех провинций. Арабские историки называют явно преувеличенную цифру – 150000 человек. Об этом узнал Са‘д ибн Абу Ваккас и стал готовить армию к походу, но в разгар сборов халифу поступил донос, что Са‘д неправильно ведет молитву и слишком увлекается охотой. Умар послал человека для выяснения обстоятельств, который потом вернулся в Медину вместе с Са‘дом. Халиф не нашел в его действиях большой провинности, но оставил при себе, а наместником Ирака в этот трудный момент стал заместитель Са‘да Абдаллах ибн Абдаллах ибн Итбан.

На помощь ему Умар перебросил часть войск из Басры и из других районов. Общая численность армии достигла 30000 человек. Возглавил ее не наместник, а ан-Ну‘ман ибн Мукаррин. Одновременно командующие отдельными отрядами в Ахвазе получили приказ прикрыть подходы к Нихавенду со стороны Фарса.

Армия ан-Ну‘мана ибн Мукаррина беспрепятственно дошла до селения Кудайсиджан, в трех фарсахах (15–20 км) от Нихавенда. Лагерь иранского войска находился в Вайхурде, в двух фарсахах от Нихавенда. Вызывает удивление, почему иранский командующий (его называют то Фирузан, то Марданшах) позволил арабской армии беспрепятственно пройти по горной дороге, не устроив засад или каких-нибудь заграждений. Как бы то ни было, арабы и в этот раз оказались предприимчивее и оперативнее.

О самом сражении сохранилось сравнительно много сведений, но надежной информации, которая позволила бы представить его ход, в них содержится немного: во всех рассказах много шаблонных сюжетов и приемов, характерных для фольклора.

Арабская армия, остановившись напротив персидской, разбила лагерь, и после этого начались военные действия. Бой завязался чуть ли не с ходу. Большинство источников сходится на том, что сражение длилось три дня: со среды до пятницы, но ни число, ни месяц не называются. В первый день персы будто бы заставили отступить правое крыло, а на следующий день – левое (а правое устояло). В пятницу арабы оттеснили персов в их лагерь, но прорваться через окружающий его ров не смогли. Затем ан-Ну‘ман по совету своего окружения устроил демонстративную атаку – небольшими силами кавалерии, которая будто бы не выдерживает обстрела и пускается в бегство. Персы не выдержали и бросились в погоню, в схватку с обеих сторон ввязалось все войско. В этом бою погибли ан-Ну‘ман и несколько последовательно сменявших его командующих. Персы были в конце концов разгромлены, бежали, арабская конница их преследовала и перебила многих беглецов.

Какие же бесспорные факты можно извлечь из всего комплекса противоречивых рассказов о нихавендском сражении? Во-первых, несомненно, что сражение длилось три дня и в начале его погиб ан-Ну‘ман ибн Мукаррин, во-вторых, общая длительность боевых действий под Нихавендом была значительно больше: в какой-то момент иранская армия отсиживалась в укрепленном лагере, желая протянуть время для подхода подкреплений, но неясно даже, на каком этапе это было – до первого столкновения или после. Историку остается только лишний раз удивиться тому, как мало отчетливых воспоминаний об одной из решающих битв эпохи завоеваний осталось в исторической памяти мусульманской общины.

Умар высоко оценил заслуги участников нихавендской битвы: те из них, кто включился в военные действия после Кадисии, получили, как и участники сражения при Кадисии, жалованье в 2000 дирхемов в год.

Дальнейший ход событий описывается так же противоречиво, приводятся различные даты завоевания городов и областей, различные имена арабских командующих, осуществлявших эти завоевания. В какой-то мере это путаница чисто историографического характера, о чем уже неоднократно говорилось по ходу изложения. В то же время некоторые противоречия могут объясняться неоднократным завоеванием одних и тех же пунктов разными командующими. Сколько-нибудь точные даты этих событий отсутствуют. Несомненно, что разгром иранской армии ошеломил мелкие гарнизоны соседних городов и лишил их правителей воли к сопротивлению. Правитель Нихавенда сразу же вступил в переговоры и сдал город. Жрец одного из храмов огня (хирбед) сам явился к казначею, ведавшему добычей, и выговорил себе сохранение всех поместий за то, что выдал сокровища Нахирджана (Нахиргана), одного из полководцев, участвовавших в битве при Кадисии. Весьма вероятно, что Хамадан и более мелкие города Джибала в тот момент поспешили откупиться от победителей.

Хамадан вторично был завоеван в 22 г. х. Ну‘аймом ибн Мукаррином. Оставшись в городе с основными силами, он выдвинул передовые отряды до рустака Дастаба, где-то в районе Саве, в трех-четырех днях пути от главного города Северного Ирана, Реййя. В Реййе после Нихавенда некоторое время находился Йездигерд со своим двором, но затем рассорился с правителем Реййя Абаном Джазавайхом и перебрался в Исфахан. Владетель Табаристана предлагал царю убежище в своей труднодоступной области, но он отказался, а в благодарность даровал владетелю титул испехбеда.

Под Реййем собрались войска всего Северного Ирана, от Кумиса до Азарбайджана, войско которого возглавлял Исфендийар, брат Рустама. В трех фарсахах от города восьмитысячная армия Ну‘айма в тяжелом сражении, которое якобы не уступало нихавендскому, одержало победу. После этого правитель Реййя заключил с победителем договор, по которому обязался выплатить контрибуцию в 200000 дирхемов и платить ежегодную дань в 30000. Впрочем, сообщаются и другие цифры. Вообще сведения о завоевании Западной части Ирана в период 641–644 гг. очень противоречивы, путаются и даты, и имена действующих лиц. В конце концов, Йездигерд, перебираясь со своим двором и гвардией из города в город, оказался в Истахри, столице Фарса.

Победа под Нихавендом открыла арабским армиям путь не только на восток, к Реййю и далее – на Хорасан, но и на север, в Азарбайджан, который для этого времени следовало бы называть Адербайганом, область южнее Аракса, между озером Урмия и Каспийским морем. Первым шагом ко вторжению в Азарбайджан стало завоевание Абхара и Казвина сразу после сражения при Нихавенде. Казвинцы пригласили на помощь горцев из Дейлема, славившихся воинственностью, но они воздержались от боя, а после победы арабов выразили желание служить на тех же условиях, на которых служили в иранской кавалерии.

На следующий год военные действия перекинулись непосредственно на территорию Азарбайджана. Хузайфа ибн ал-Йаман достиг Ардебиля и там имел сражение с марзбаном. После этого был заключен договор, по которому Азарбайджан выплачивал 800000 дирхемов повышенного веса, за это его жители получали не только гарантию личной безопасности и неприкосновенности храмов огня, но особо оговаривалось право свободного совершения праздничных обрядов в храме Шиза. Этот поход датируются 22/642–643 г.

В 23/644 г., как мы видели, марзбан Азарбайджана Исфендийар пришел на помощь Реййю, и это, по всей видимости, было сочтено разрывом договора. Умар приказал Утбе ибн Фаркаду вторгнуться в западную часть Азарбайджана из Мосула, а Букайру ибн Абдаллаху – из Хамадана. Ясно, что Исфендийар при первой же неудаче реййцев поспешил покинуть их, чтобы защитить собственные владения. В сражении с Букайром Исфендийар потерпел поражение и был взят в плен, его воины рассеялись по горным крепостям и продолжали войну. В это время с запада появился Утба. Брат Исфендийара, Бахрам, пытался преградить ему путь в глубь страны, но тоже потерпел поражение. Убедившись, что дело проиграно, Исфендийар согласился подписать новый договор.

Глава 8. Завоевание Египта

Вторжение в Египет

Продвижение мусульманской армии к побережью Сирии и Палестины, в глубь Верхней Месопотамии и даже в собственно Иран, имевший с арабским миром границу огромной протяженности, происходило стихийно. Отдельные набеги то в одном, то в другом месте вдоль постоянно меняющейся границы выхватывали у противоположной стороны то один, то другой район. Отряды, потерпевшие неудачу, всегда могли вернуться назад на широком фронте.

Иначе выглядит неожиданное вторжение небольшого мусульманского отряда под командованием Амра ибн ал-Аса в Египет, соединенный с ранее завоеванными арабами землями узким Суэцким перешейком. Триста километров пустыни, отделяющие Южную Палестину от Дельты Нила, обеспечивали возможность неожиданного появления арабской армии на границе обрабатываемых земель, но в то же время перешеек, перекрытый решительным военачальником, мог стать дверцей мышеловки для малочисленного войска.

Арабская армия в Палестине находилась в трудном положении. Амвасская чума ополовинила ее ряды. Оставшихся сил только-только хватало для осады Кесареи (Кайсарийа) и нескольких портовых городов Палестины, еще остававшихся в руках византийцев.

Неизвестно, кто был инициатором этого смелого вторжения. По одним рассказам Амр отправился самовольно, по другим – с согласия Умара, но будто бы тот в последний момент приказал Амру возвратиться, если он не перешел границу Египта. Амр же не стал раскрывать письмо, догадываясь о его содержании, перешел границу, и прочитал его только на территории Египта. Это, скорее всего, только красивая легенда.

Решимость вторгнуться в густо населенную страну с отрядом в 3500 человек определялась не только желанием богатой добычи, а тем, что Амр, который мог надеяться после смерти Абу Убайды и Йазида ибн Абу Суфйана стать правителем Палестины, оказался обойденным, и выходом из этого, пусть и рискованным, было завоевание Египта.

Арабские историки совершенно не имели представления о том, что происходило в Египте накануне и во время его завоевания. Все высшие административные и военные деятели византийского Египта слились для них в одну полулегендарную фигуру ал-Мукаукиса, которого обычно отождествляют с мелькитским патриархом Киром, назначенным в Египет осенью 631 г., он же фигурирует и в рассказах о посольстве Мухаммада в Египет в 7/629 г.

Круг полномочий Кира не совсем ясен и в христианских источниках. Для монофизитов-коптов он был исчадием ада, в котором воплотилось все зло, и он вырос во всемогущую фигуру, заслонившую остальных представителей высшей власти, хотя, несмотря на все полномочия, не был главой египетской администрации, каким предстает в сочинениях монофизитских авторов.

Сразу же после прибытия в Египет Кир принялся рьяно насаждать монофелитскую догму, которая должна были примирить сторонников учения о двух естествах в едином теле сына божьего с догматом монофизитов о едином естестве. Но этот гибрид не приняли ни мелькиты, ни монофизиты. Для первых она представлялась такой же ересью, как и монофизитство, вторые же считали, что их просто хотят обратить в другую веру, не усматривая никакого компромисса. Коптский патриарх Вениамин разослал по стране пасторское послание, призывая стоять за истинную веру, и покинул свою резиденцию в Александрии (или в одном из монастырей около нее), чтобы укрыться в дальних монастырях Верхнего Египта.

Упорство коптов, для которых своя религия была своеобразной формой внутренней духовной автономии под властью чужаков-греков, вызывало у Кира ожесточение. Его посланцы в сопровождении солдат врывались в коптские монастыри и требовали подписывать акты о принятии официального догмата. Особо упорствовавших подвергали пыткам. Одни, не желая принимать новое учение, бежали в горы и пустыни, другие, принимая внешне официальную догму, сохраняли свои убеждения и продолжали тайно молиться по своему обряду. Кир пытался отыскать знамя сопротивления – патриарха Вениамина, но тот успешно ускользал от преследования, укрываясь то в одном, то в другом отдаленном монастыре Верхнего Египта.

Борьба шла не только за верность тем или иным догматам, сущность которых была ясна далеко не всем мирянам, но и за вполне ощутимые ценности – за церковные владения, которые Кир конфисковывал у противившихся монофелитству церквей и монастырей.

К концу тридцатых годов официальное учение внешне восторжествовало, но конфликт был лишь загнан внутрь и в любой момент мог вырваться наружу. Политика Кира привела к тому что в Египте противостояние между основной массой жителей и византийскими властями было больше, чем в Сирии и Палестине. К тому же кроме религиозных конфликтов существовали серьезные противоречия между «зелеными», которые в Египте представляли партию местных землевладельцев и торгово-ремесленного населения, и «синими», составлявшими партию константинопольской ориентации. Существовали города и даже целые районы, придерживавшиеся «синей» или «зеленой» ориентации. Вдобавок ко всей этой пестрой картине политической и религиозной розни нужно отметить, что в Египте еще сохранялись значительные очаги гностицизма, также преследуемого официальной церковью и неприемлемого для коптов-монофизитов.

Такова была ситуация в стране, в которую вторгся Амр ибн ал-Ас со своим малочисленным войском. Феодор, командующий византийской армией в Египте, располагал незначительным войском. Во всяком случае, арабские источники, склонные преувеличивать силы противника для вящей славы мусульманского оружия, в описании сражений в Египте не делают этого. Известным подспорьем армии могла быть городская милиция. Но она была не очень надежна.

Амр двинулся обычным путем завоевателей, вторгавшихся в Египет из Азии, – вдоль восточной окраины Дельты к ее вершине, так же, как четверть века назад шла персидская армия.

Первым серьезным препятствием оказался хорошо укрепленный город Билбейс, комендантом которого, как сообщают некоторые авторы, был Аретон, бывший комендант Иерусалима, бежавший после его сдачи в Египет. Он попытался разгромить арабов ночным нападением на их лагерь, но потерпел поражение. Арабы месяц осаждали город и, наконец, взяли его штурмом. Византийцы потеряли 1000 человек убитыми и 3 000 пленными. Цифры эти, несомненно, сильно округлены в сторону завышения. Не могли не понести потери и арабы, но их в какой-то мере компенсировали бедуины, кочевавшие между Дельтой и Синаем, присоединившиеся к Амру. Падение Билбейса, вероятно, произошло в конце февраля – конце марта 640 г.

Далее Амр оказался у крепости Умм Дунайн (Тандуния, в районе современного Булака в Каире) и города Бабалйун, или Бабилон, остатки которого можно и сейчас видеть в южной части Каира. С этого момента мы оказываемся перед трудной проблемой восстановления порядка событий.

Учитывая время, ушедшее на осаду двух крепостей, Амр не мог появиться под Бабалйуном ранее середины марта. Здесь его ждало византийское войско, расположившееся в хорошо укрепленном лагере между Тандунией и Бабалйуном. Амр запросил подкреплений у халифа, а сам тем временем беспокоил византийцев частыми нападениями с разных сторон, чтобы создать впечатление многочисленности своего войска. Византийцы легко разгадали его уловки, но, верные той же тактике, которая погубила византийские армии в Сирии, воздерживались от активных действий.

Рис. 8. Египет в середине VII в.

Решительное сражение произошло только в июле. Возможно, решимость византийцев укрепилась с подходом войск Анастасия и Феодосия из Александрии. Успел ли Амр получить подкрепления, мы не знаем. Амр разделил свое войско на три группы, атаковал византийцев с двух сторон, а затем в решительный момент 500 конников Хариджи ибн Хузафы напали с тыла и повергли византийцев в бегство. Потери их, видимо, были невелики, так как беглецы могли укрыться в близлежащих крепостях.

После этого сражения мусульмане сравнительно легко захватили Умм Дунайн и перебили значительную часть гарнизона, лишь тремстам человекам из него удалось спастись на судах и бежать в сторону Никиу. Бабалйун был превосходной крепостью, построенной римлянами. Стены толщиной в два с половиной метра, сложенные из перемежающихся рядов камня и обожженного кирпича, возвышались на 18 метров. Двое ворот, в южной и западной стене, выходили к Нилу, а к суше, в сторону арабов, были обращены глухие стены. Взять такую крепость штурмом, без хорошей осадной техники было невозможно. Взять ее измором было также непросто – она была связана понтонным мостом с островом ар-Рауда, а через него со всей страной. Кроме того, укрепленный городок на ар-Рауде служил для размещения резервов, так как в самом Бабалйуне вряд ли могло разместиться больше 3 000 солдат. Пока мост оставался в руках византийцев, взятие города было делом чрезвычайно трудным.

Византийцы попытались взять реванш, атаковали осаждающих и снова потерпели поражение в поле. Воспользоваться плодами этого успеха арабы все равно не могли. А тем временем начался подъем воды в Ниле, и военные действия неминуемо должны были затухнуть. В этот момент патриарх Кир начал переговоры с арабами, убеждая их взять выкуп и уйти. Арабские источники, естественно, превозносят впечатление, которое произвели на византийцев простота нравов мусульман, их благочестие и дух равенства, о содержании же договора не говорят ничего. Кир будто бы предлагал 1000 динаров халифу, 100 динаров Амру и по 2 динара остальным воинам, что составило бы 15–20 тыс. динаров. Такая сумма в качестве контрибуции с одного небольшого городка вполне естественна, но для договора одного города не требовался бы приезд патриарха. Видимо, договор имел более общий характер: арабы получали большую контрибуцию и отказывались от нападений на Египет. Феофан говорит о 120 000 номисм (динаров), после чего арабы три года не беспокоили Египет. Последнее, как мы знаем, не соответствует действительности, но позволяет догадываться, что речь шла не о сдаче Египта на условии договора, а именно о гарантии его безопасности. Можно понять, почему Амр согласился на это: половодье лишало его свободы действий, захват Бабалйуна был невозможен, почетное отступление с богатой контрибуцией вполне устраивало всех мусульман.

Что толкнуло Кира на соглашение в этот момент? Видимо, причину следует искать во внутренней ситуации. С одной стороны, не было единства между главнокомандующим, Феодором, принадлежавшим к партии «зеленых», и Доменцианом, приверженцем «синих». С другой стороны, с арабским вторжением подняли голову задавленные было монофизиты. В марте в Дефашире, городке около Александрии, обнаружился заговор монофизитов-гаянитов с целью убийства Кира в отместку за конфискацию имущества их церквей. Комендант Александрии (?) Евдокиан, брат Доменциана, послал в церковь, где собрались заговорщики, солдат, они обстреляли собравшихся, а затем так избили, что несколько человек умерли, а двоим отрубили руки. Затем глашатай объявил, чтобы все находились в своих церквах и не выходили (видимо, дело было в какой-то большой праздник, когда заговорщики надеялись напасть на патриарха из толпы, скорее всего – Пасха).

Вероятно, были и другие проявления недовольства и враждебности, о которых мы ничего не знаем. Когда Ираклий узнал об этом договоре, то вызвал Кира в Константинополь и, не удовлетворившись его объяснениями, отправил в ссылку.

Этому договору не суждено было вступить в силу. Узнав о нем, Ираклий разгневался и несомненно, что после отъезда Кира византийские власти не приступили к выплате денег, обусловленных договором. Амр счел договор аннулированным и осенью, уже после спада воды, возобновил военные действия. Основные силы византийцев к этому времени отошли в Александрию, у Никиу стоял небольшой заслон под командованием Доменциана, а города Дельты охранялись лишь их гарнизонами.

Амр приказал местным властям построить мост через большой канал у Калйуба и двинулся на север к Атрибу (Банха ал-Асал, ныне Бенха). Другой мост через Нил, построенный у Бабалйуна, должен был преграждать движение судов, на которых могли быть переброшены войска для удара ему в тыл. Для охраны моста должно было оставаться значительное прикрытие.

Продвижение армии Амра в сложных условиях Дельты, пересеченной многочисленными большими каналами, облегчалось помощью присоединившихся к нему коптов. Среди присоединившихся были не только фанатичные противники официальной церкви, но и какие-то представители местной знати со своими отрядами.

Феодор оценил опасность, вышел из Александрии и двинулся наперерез Амру, чтобы не допустить его в район Саманнуда, где господствовали «синие», склонные к компромиссу с завоевателями и где мусульмане могли рассчитывать на поддержку населения. Авангарду правительственных войск удалось опередить Амра и, несмотря на отказ милиции Саманнуда присоединиться к войскам и сражаться с арабами, нанести ему поражение, используя многочисленные каналы как оборонительные рвы. Амр был вынужден отступить к Бусиру и укрепиться там.

Успех правительственных войск заставил некоторых перебежчиков задуматься о своем будущем и судьбе близких и покинуть войско Амра. Не совсем ясно, как после этого Амр мог дойти до Димйата, где потерпел неудачу и в отместку пытался сжечь урожай на полях. Разлив Нила заставил его отойти на исходную позицию и возобновить осаду Бабалйуна.

Как мы видим, отношение египтян к арабам было неоднозначным, так же, по-видимому, как и отношение арабов к египтянам. С одной стороны, мы читаем, что Амр «арестовывал византийских магистратов, сковывал им руки и ноги цепями и деревянными колодками, он вымогал много денег, удвоил налог с крестьян и заставлял доставлять фураж для лошадей; он совершал бесчисленные насильственные деяния»; с другой стороны, часть египтян, измученная религиозными преследованиями, отказывалась сражаться с мусульманами и даже помогала им разыскивать и уничтожать византийских солдат. Конечно, не все эти люди руководствовались одинаковыми мотивами и не все занимали активную позицию. Для многих было достаточно того, что, согласившись платить дань победителям, они получали возможность жить, не опасаясь гонений за веру, которым они подвергались в течение десяти лет. Сохранилось сообщение о письме Вениамина, обращенном к пастве с призывом помогать арабам. Вряд ли прямой смысл послания был именно таков, но явно с приходом арабов он мог вздохнуть свободно. Конечно, копты не встречали арабов как освободителей от византийского гнета – одна чужая власть над ними сменялась другой, но она в это время хотя бы не касалась их религиозных убеждений.

Осада Бабалйуна затянулась на семь месяцев. Арабы с помощью местных мастеров соорудили камнеметные машины (манджаник) и обстреливали город; других осадных приспособлений у них не было, и о штурме стен такой высоты не приходилось и думать. В арабских преданиях об осаде можно найти рассказ о том, как аз-Зубайр ибн ал-Аввам, приставив лестницу к стене, первым взобрался на нее, с горсткой храбрецов бросился к воротам с криком «Аллах велик!» и открыл их. Мусульмане ворвались в город, и ал-Мукаукис запросил мира. Подобных рассказов о взятии городов в арабских исторических преданиях немало, и подавляющее большинство из них является всего лишь фольклорным шаблоном.

Шел пятый месяц осады города, когда в Константинополе произошли большие перемены. На тридцать первом году царствования от горячки скончался император Ираклий (11 февраля 641 г.), оставив после себя соправителями двух сыновей: Константина (от первого брака с Евдокией) и Ираклиона (от брака с Мартиной, своей двоюродной сестрой). Такое соправление не обещало ничего хорошего. Эти две жены и их сыновья принадлежали к разным группировкам, к тому же духовенство считало брак с двоюродной сестрой кровосмешением, а сына от этого брака – незаконнорожденным. Константинопольский патриарх Пирр провозгласил императором Константина III. Константин вызвал из Египта Феодора, чтобы выяснить обстановку, и стал готовить флот для высадки.

Весть о смерти Ираклия и отзыве главнокомандующего не могла не повлиять на волю гарнизона к сопротивлению. К тому же у осажденных кончались припасы, и начиналась эпидемия. Комендант гарнизона или высшие светские и духовные власти вынуждены были начать переговоры о сдаче. В памяти участников событий с арабской стороны смешались переговоры с Киром осенью предыдущего года с переговорами о сдаче; всюду византийскую сторону представляет ал-Мукаукис, который к тому же превращается в защитника интересов коптов в ущерб византийцам. Но Кир в это время, как мы уже знаем, был далеко от Египта, а кто-то из городской верхушки, зашифрованный под именем ал-Мукаукис, ведший переговоры, мог и в самом деле больше печься об интересах коптов, чем византийского гарнизона.

Условия сдачи нигде не приводятся. О них приходится догадываться по отдельным крупицам сведений. Прежде всего, ясно, что гарнизон выговорил себе право беспрепятственно покинуть город, но должен был оставить все военные припасы. Как свидетельствуют условия договоров с сирийскими городами, уйти могли и все желающие, а оставшиеся обязывались платить джизью в размере 2 динаров с каждого взрослого мужчины.

Договор был подписан в страстную субботу, 6 апреля 641 г. Отпраздновав пасху, гарнизон покидал город. По случаю этого христианского праздника любви и примирения из темницы были выпущены заключенные, но тем, кто был заточен за веру, отрубили руки, чтобы эти враги церкви не радовались освобождению с приходом арабов. В понедельник гарнизон покинул измученный город и в него вступили арабы. Вероятно, после сдачи Бабалйуна, часть арабского войска совершила набег на Файйум.

Сразу же после этого Амр начал поход на Александрию, двигаясь по левому, степному, берегу Александрийского рукава Нила. На пути к ней лежал хорошо укрепленный город Никиу, около которого целый год базировалась византийская армия, прикрывавшая Александрию. Недавно возвратившийся из столицы Феодор оставил здесь трусливого Доменциана, который уже отличился бегством из Файйума. Когда арабы внезапно появились под городом, Доменциан тайком бежал, бросив гарнизон на произвол судьбы. Обезглавленный гарнизон, не оказывая сопротивления, разбежался; лодочники, мобилизованные со своими судами для обслуживания армии, тоже воспользовались случаем и разбежались по домам. 25 мая арабы ворвались в незащищенный город и перебили множество мирных жителей, встречавшихся им на улицах. Все же, видимо, арабы действовали не совсем вслепую: в Са они убили родственников Феодора, а жители Никиу принадлежали к «зеленым», сторонникам борьбы с арабами. Арабские историки не упоминают взятия Никиу, а говорят о небольшом столкновении с византийцами у Тарнута.

Феодор стал спешно исправлять положение. Уже через несколько дней передовой отряд Амра, возглавляемый Шариком ибн Сумаййем, столкнулся с упорным сопротивлением: три дня он сражался в окружении, пока не подошел Амр с основными силами. Эта местность стала после того называться у арабов Ком (или Каум) Шарик».

В эти самые дни скончался император Константин III, готовивший подкрепления для Египта, вероятно отравленный сторонниками Мартины и ее сына Ираклиона. Новая смена власти могла вызвать обострение внутриполитической борьбы в Египте. Вражда между «синими» и «зелеными» выливалась в вооруженные столкновения.

Но известие о смене власти не успело дойти до Египта, как арабы оказались на подступах к Александрии. После тяжелого боя под Султайсом (Сунтайсом), в котором против арабов сражались также городские ополчения Картасы и Султайса, арабы отбросили византийцев и заняли Даманхур (Ермуполь), последний значительный и укрепленный город на пути к Александрии. Султайс, Картаса и Даманхур были разграблены, а жители в наказание за участие в бою были обращены в рабство и отправлены в Медину (правда, после завоевания всего Египта Умар распорядился возвратить этих пленников домой, но разыскать удалось не всех).

Эти два неудачных для византийцев сражения все же позволили задержать противника настолько, чтобы на самых подступах к Александрии у крепости Карийун, прикрывавшей узкую, 2–3-километровую косу, соединяющую Александрию с остальным Египтом, арабов встретила самая сильная за все время египетская армия, в которой кроме гарнизона Александрии и подкреплений, прибывших по морю, были также городские ополчения из Саха, ал-Хайса, Балхиба и Масира (Масила). Бой длился десять дней, прежде чем победа досталась мусульманам. Никаких сведений о численности войск обеих сторон и о ходе битвы не имеется, нет даже обычных для рассказов о сражениях описаний боевых эпизодов и поединков. Известно только, что авангардом командовал Абдаллах, сын Амра, получивший при этом ранение, но и он (один из передатчиков сведений о завоевании Сирии) молчит по этому поводу.

Был, вероятно, конец июня, когда арабы подошли к стенам Александрии. Взять ее штурмом было делом необычайно трудным, крохотный Бабалйун арабы осаждали 7 месяцев, а здесь перед ними был огромный по тем временам город с населением около 150000 жителей. Взять его измором было просто невозможно: город, все существование которого было связано с морем и морской торговлей, город, повернутый спиной к стране, столицей которой он являлся, имел большой флот, позволявший беспрепятственно подвозить продовольствие. В его стенах спокойно могла разместиться большая армия. Видимо, можно говорить о 10–15 тыс. солдат и нескольких тысячах вооруженных горожан. Но и в этом случае для защиты восьми с половиной километров стен, обращенных к суше, город мог выставить по 2–2,5 воина на каждый метр.

Арабы сразу поняли несоизмеримость сил. При первой попытке приблизиться к стенам они были засыпаны камнями из камнеметных машин и поспешно отступили. Серьезных столкновений под Александрией не было, так как арабы потеряли всего 22 человека убитыми.

В их власти остались все окрестности с богатыми виллами и поместьями, но главная цель оставалась недостижимой. Прошло два месяца, приближалось время подъема воды, которая отрезала бы арабов под Александрией от остальной страны. Поэтому Амр почел за благо отступить, но выбрал путь через Дельту. Все сколько-нибудь значительные города, в том числе Саха, Тух и Дамсис, не сдались при появлении арабской армии, а времени для длительной осады у Амра не оставалось, он спешил возвратиться на безопасный восточный берег. В Бабалйун он вернулся в зу-л-ка‘да 20 г. т. е. в октябре 641 г. Таким образом, через полтора года после вторжения в Египет Амр бесспорно контролировал только правый берег Нила от Ансина до ал-Фарама и, может быть, район Файйума и самую вершину Дельты. Овладение Александрией после знакомства с ее укреплениями отодвигалось в далекое будущее.

Сдача Александрии

Несмотря на ряд поражений, византийский главнокомандующий имел достаточно сил, чтобы осенью 641 г. предпринять контрнаступление и хотя бы занять прежнюю оборонительную позицию в районе Никиу. Но эта возможность была чисто теоретической, так как воевать ему приходилось на два фронта.

Комендант Александрии Доменциан, пользовавшийся покровительством Мартины, матери Ираклиона, во внутриполитической борьбе был гораздо активнее, чем на поле боя. Кроме того, приходилось лавировать между группировками «синих» и «зеленых». Глава «зеленых» Мина поддерживал Феодора и был настроен активно бороться с арабами. Доменциан опирался на «синих». Но конкретная ситуация была значительно сложнее, чем просто противостояние сторонников Феодора и Доменциана. Мина, по-видимому монофизит, враждебно относился к Евдокиану, брату Доменциана, за казнь монофизитов в пасху. Доменциан, враждуя с Миной, не любил Кира, хотя был его шурином. К этому примешивались различные денежные интересы.

Так, в это время в Александрию прибыл Филиад, префект Аркадии (не значит ли это, что Файйум был завоеван арабами только в 641 г.?), которому покровительствовал Мина. Но Филиад высказывался за сокращение числа солдат с целью экономии средств, и это, вероятно, послужило причиной нападения на него жителей Цезариона, которые подожгли дом, где он укрылся, и разграбили все имущество. На усмирение Доменциан послал своих сторонников. Разгорелось побоище, в котором шесть человек были убиты и многие ранены. Феодору с трудом удалось усмирить волнения.

Религиозно-политическая ситуация осложнялась наличием в Александрии беженцев из различных районов Египта.

В августе в Константинополе произошел новый переворот: вместо малолетнего Ираклиона, за которого правила его мать, восставшая армия поставила Константа, сына Константина III. С этой новостью Кир возвратился в Александрию. Феодор, посовещавшись с ним, вызвал Мину, назначил его командовать гарнизоном, а Доменциана изгнал из города.

Возвращение Кира пришлось на Воздвижение, и поэтому было особенно торжественно, правда, напоследок диакон из подобострастия вместо песнопения, полагающегося по чину богослужения, воспел тропарь в честь возвращения Кира, что, естественно, вызвало возмущение присутствующих и было сочтено дурным предзнаменованием для него.

После изгнания Доменциана, казалось бы, восторжествовала партия сторонников сопротивления арабам и у Феодора были развязаны руки для более решительных действий. Однако вместо этого Кир неожиданно прибыл в Бабалйун для переговоров с Амром о сдаче Александрии, и 8 ноября 641 г. был подписан договор, состоявший из восьми пунктов:

1. Александрия обязуется выплатить дань (по 2 динара со взрослого мужчины).

2. Устанавливается перемирие на 11 месяцев до 1 паопхи (28 сентября 642 г.).

3. Арабы остаются на местах, александрийцы тоже не предпринимают враждебных действий.

4. Византийский гарнизон отплывает по морю. Те, что уходят по суше, выплачивают дань за месяц.

5. Византийская армия не возвращается.

6. Мусульмане не трогают церквей и не вмешиваются во внутренние дела христиан.

7. Евреям разрешается остаться в городе.

8. В качестве гарантии соблюдения договора византийцы дают 150 военных и 50 невоенных заложников.

Чем объяснить такую странную уступчивость Кира, чуть ли не предупредительность по отношению к мусульманам? Кир и его сторонники хотели таким образом выиграть время, чтобы расправиться со своими противниками в Александрии, а потом нанести удар по арабам. Во всяком случае, несомненно, что для Кира главной целью было перемирие почти на год. Весь смысл этого договора для византийской стороны заключался в получении длительной передышки, после чего, накопив сил, можно было и не выполнять остальные условия. Много пообещать противнику в критический момент и разорвать договор, когда в нем отпала нужда – на этом строилась вся византийская внешняя политика. Только расчетом на последующий отказ от выполнения договора можно объяснить согласие на эвакуацию византийских войск, без которых и патриарх, и городские власти оказывались беспомощными перед лицом арабов – произойти-то она должна была только через год.

Пункт об обоюдном прекращении военных действий, очевидно, касался только Александрии, а не всего Египта, так как в промежутке между заключением договора и его исполнением завершилось завоевание Дельты и Верхнего Египта. Кир не мог подписывать договор от всего Египта уже хотя бы потому, что в нем не было единого главы администрации, им управляли два августала – Верхнего и Нижнего Египта. Подписывая договор с Амром, патриарх бросал остальной Египет на произвол судьбы.

В воспоминаниях арабской стороны Кир/ал-Мукаукис предстает главой всего Египта и заключает договор от всего Египта, а дальше идет уже домысливание: если джизья была по 2 динара с человека, а в Египте будто бы насчитали 6 или 8 млн взрослых мужчин, то вся подать, собранная Амром, равнялась 12 млн динаров.

Вернувшись в Александрию, Кир познакомил с результатами своих переговоров сначала только Феодора и Константина, начальника городской милиции, затем, заручившись их одобрением, сообщил августалу Феодору и городскому патрициату. Народ о совершившемся ничего не знал. Понятно, что когда 10 декабря 641 г. (1 мухаррама 21 г. х.) у стен ничего не подозревавшей Александрии появилась арабская армия, то город охватила паника. Феодор и Константин успокаивали горожан, что им ничто не угрожает, а сопротивление только приведет к бесполезному кровопролитию. Возмущенная вероломством Кира толпа чуть не растерзала его, однако арабы, получив довольно скромную дань (22 тыс. динаров (?)), спокойно ушли, не потревожив горожан, в полном соответствии со своими обязательствами.

Кир и его сторонники могли считать первую половину своего замысла – получить передышку – успешно выполненной, но повернуть эту передышку в свою пользу не смогли. Наоборот, арабы за год без особых усилий подчинили себе весь остальной Египет, за исключением некоторых заболоченных, труднодоступных районов Дельты. Местная администрация сразу нашла общий язык с завоевателями: префект Нижнего Египта Мина, назначенный Ираклием, остался на своем посту; префектом ар-Рифа был назначен Синода, а префектом Аркадии и Файума – Филоксен. Двое первых, судя по именам, были коптами, а не греками.

Параллельно с завершением завоевания Египта арабская армия стала обустраивать свой лагерь, сложившийся вокруг Бабалйуна и получивший название ал-Фустат, т. е. «лагерь» («палатка»). Амр со сподвижниками пророка поселился севернее Бабалйуна. Здесь же в 21/642 г., была построена небольшая мечеть размером 50×30 локтей (27×16 м), которая могла вместить от силы 600–700 человек. Поэтому большинство молящихся располагалось на площади перед мечетью. Здесь, между мечетью и коптским Бабалйуном, уже в первые годы застройка приобрела городской характер. Остальное пространство к югу, востоку и северу в радиусе примерно двух километров было поделено между различными племенами; здесь палатки и наскоро слепленные домики и загоны для скота одного племени отделялись от другого обширными пространствами пустырей. Часть воинов, при осаде города стоявших лагерем в садах на острове ар-Рауда, пожелала остаться на этом месте. Тем временем неумолимо приближался срок сдачи Александрии. Расчеты Кира и его единомышленников оказались опровергнуты жизнью, и им волей судеб пришлось честно выполнить все условия договора. Кир понял, какую злую шутку сыграла с ним судьба: надежды на чудо, которое сокрушило бы арабов, оказались напрасными, а в Константинополе к власти пришли его враги. Терзаясь раскаянием, он все-таки не смирился духом и возобновил преследования инаковерующих, но времени в его распоряжении оставалось уже очень мало: заболев дизентерией, он скончался в страстной четверг 10 апреля 642 г.

22 сентября 642 г. августал Феодор с византийской армией отплыл на Кипр, а в Александрию беспрепятственно вступил Амр со своим войском. Удрученные александрийцы тем не менее встретили его с почтительностью. Вскоре после этого, к радости монофизитов, в свою резиденцию торжественно возвратился из изгнания патриарх Вениамин.

Христианский историк Иоанн Никиуский оценивает ситуацию в Александрии после сдачи арабам очень противоречиво. Он с одобрением отмечает, что Амр не требовал ничего сверх оговоренной суммы дани и не трогал церковного имущества, и тут же говорит о непомерной тяжести налога, заставлявшего продавать детей, чтобы его уплатить, хотя 22000 динаров не были непомерно большой суммой для такого города, как Александрия. Может быть, его слова отчасти объясняются тем, что глава городской администрации, Мина, стараясь выслужиться перед новыми хозяевами страны, вместо 22000 собрал 32000. Правда, Амр все-таки сместил его.

Александрия поразила арабов своими размерами, мраморными колоннадами и величиной общественных зданий. Рассказы об этом быстро утратили всякую реальность и всякую меру в преувеличениях: рассказывалось, что в городе 4000 вилл и 4000 бань, 12000 торговцев овощами и 600000 взрослых мужчин, платящих джизью. Но ни один человек из тысяч вступивших в Александрию не запомнил, что она сдалась без боя.

Амр не сделал Александрию своей резиденцией. Он, видимо, чувствовал себя неуютно в огромном городе на дальней от Аравии стороне Дельты. В Александрии он расположил большой гарнизон, составлявший будто бы четверть всей армии, сменявшийся каждые шесть месяцев, другая четверть охраняла прибрежные города, а постоянной базой остался Фустат, который весной пустел, жители его разъезжались по пастбищам, расположенным в основном по восточной окраине Дельты. В Александрии арабский гарнизон имел на выбор множество домов и дворцов, брошенных уехавшей в Византию знатью. Они были общим достоянием мусульман, каждая смена поселялась, где хотела, не заботясь о сохранности этих зданий.

Здесь хочется снять с Амра предъявляемое ему иногда обвинение в тяжком грехе перед мировой культурой – сожжении по приказу Умара знаменитой Александрийской библиотеки. Ни один христианский историк Египта не упоминает ее пожара; скорее всего, великой библиотеки в это время уже не существовало – она тихо угасла под напором борьбы христианства с языческой наукой в течение предшествующих трех веков.

Александрия потеряла блеск, но не из-за разгрома арабами, а из-за отъезда значительной части городской элиты и утраты городом статуса столицы. Непотревоженными стояли дворцы и храмы, продолжали действовать прежние муниципальные органы, городская знать самостоятельно решала внутригородские проблемы, более того, никто теперь не указывал, «како веровать», но Александрия разом превратилась в провинциальный город, хотя и оставалась резиденцией патриарха. Судьбы страны теперь решались в Фустате, который, как плотина, преградил путь потоку налогов, денежных и натуральных, питавших, кроме всего прочего, процветание Александрии. Утратила она и роль транзитного центра, через который из Египта шел поток зерна в Константинополь. С восстановлением канала Траяна, завершенным, скорее всего, в 643 г., этот поток повернул в сторону Красного моря и стал питать Медину и Мекку, а главным транзитным центром стал Фустат.

Первый караван судов из Египта, прибывший в гавань Джара, приехал встречать сам Умар. Всем имевшим право на получение продуктов Умар выписал чеки (сакк), которые тут же стали объектом спекуляции. Богачи покупали у бедняков эти чеки, выдававшиеся бесплатно, а потом или перепродавали их, или получали по ним зерно и торговали им. Особенно отличился Хаким ибн Хизам, племянник Хадиджи, который нажил таким образом 100000 дирхемов. Узнав об этом, Умар потребовал вернуть людям деньги, полученные неправой продажей (продажа товара, отсутствующего у продавца, греховна), но тот ответил, что деньги уже истрачены и их не вернуть. Умар удовлетворился этим ответом и не наказал Хакима, хотя Халид ибн ал-Валид за меньший проступок был смещен с должности. Это лишний раз доказывает, что в случае с Халидом обвинение в расточительстве было лишь поводом, чтобы унизить слишком популярного и независимого человека.

Завоевание Александрии открывало Амру дальнейший путь на запад вдоль побережья Средиземного моря. Вероятно, вскоре после занятия Александрии он совершил поход на Барку (Пентаполис). Проживавшее там племя лавата не оказало сопротивления и согласилось ежегодно платить 13000 динаров. Затем (или во время того же похода) Амр послал Укбу ибн Нафи в набег на оазис Завилу в центре Сахары, в 900 км юго-западнее Барки. Значительную часть дани отсюда составляли скот и рабы.

На следующий год (643) Амр совершил поход еще дальше на запад через Лабду до Нибары (современный Триполи) и далее до Сабраты. Но вряд ли Амр имел над ними реальную власть.

Мусульманские юристы, начиная с VIII в., много спорили о статусе Египта, был ли он завоеван силой (и тогда правитель вправе произвольно увеличивать налогообложение и распорядиться землей), или был заключен общий договор, которым и должна определяться сумма налога. Думается, что все эти споры носили схоластический характер, они выясняли проблему для себя.

Для арабов в первые годы после завоевания Египта не было принципиальной разницы, имелся ли договор с той или иной административной единицей. Он имел значение в момент сдачи города, был охранной грамотой, которая гарантировала сохранность жизни и имущества, личного, муниципального и церковного. Возможно, что сумма дани (если она фиксировалась в договоре) в этом случае могла быть меньше, чем при подушном обложении. Дальнейшее определяла бюрократическая фискальная машина, которая продолжала работать, невзирая на смену высшей власти в стране. Наивно думать, что в первый же год после завоевания был произведен подсчет налогоплательщиков по всей стране. Все было проще: завоеватели стали получать то, что прежде получали византийцы. Могли быть какие-то мелкие отличия, но в принципе все определялось давно заведенным механизмом.

Даже требования обеспечения постоя и снабжения проезжающих мусульман, зафиксированные в договорах с самыми разными областями и подтверждаемые документами из Египта, вряд ли вносили новое сравнительно с практикой постоя и снабжения византийской армии. Конечно, в каких-то случаях правитель мог счесть поступления недостаточными и потребовать дополнительных сумм, но такие случаи могли быть и в византийское время.

В нашем распоряжении имеются подлинные документы, свидетельствующие о том, насколько упорядоченными были взаимоотношения между местными властями и арабскими амирами буквально через несколько месяцев после договора с Александрией. В одном из этих чудом сохранившихся папирусов из канцелярии Гераклеополя (Ахнаса), имеющем параллельный арабский и греческий текст, мы читаем следующее:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это то, что взял Абдаллах ибн Джабр и его товарищи из скота на убой из Ахнаса. Взяли от заместителя (халифа) Тадарика сына Абу Кира Младшего и от его заместителя Истафана сына Абу Кира Старшего пятьдесят овец на убой и еще пятнадцать других овец, которых зарежут его сотоварищи, его лодочники и его кавалеристы и носильщики. В месяце джумада первая двадцать второго года (28 III-26 IV 643 г.) написал Ибн Кудайд».

Еще интереснее, чем сам текст письма, пометка по-гречески на обороте документа (их канцеляристы делали на сложенных документах, чтобы легче ориентироваться): «Документ о передаче баранов магаритам и другим лицам, которые прибыли, для зачета в налог первого года индикта», т. е. указанные поставки были не побором, а вычитались из суммы налога текущего года.

В другом документе (греческом) Абдаллах ибн Джабр отдает распоряжение властям Гераклеополя (Ахнаса) выдать на 342 человека 342 артабы пшеницы и 171 ксест масла, что полностью соответствует сведениям арабских историков о размере продуктового пайка арабского воина в Египте.

В этих документах любопытно не только быстрое нахождение общего языка между завоевателями и местной администрацией, но и то, каким прекрасным каллиграфическим почерком написана арабская часть документа, свидетельствуя о существовании длительной традиции письменности на этом языке и наличии профессиональной выучки писцов.

Интересно было бы узнать, изменилось ли налогообложение с приходом арабов, стало ли тяжелее положение египтян при новой власти. К сожалению, никаких данных об общей сумме налогов, собиравшихся в византийском Египте, у нас нет. Арабские авторы говорят, что Амр обложил каждого взрослого копта двумя динарами в год. Это в целом соответствует наиболее правдоподобному сообщению, что при Амре в Египте собирали 2 млн динаров. Если разделить эту сумму на примерное число взрослых мужчин в Египте от 800 тыс. до 1 млн, то получим именно по 2 динара на душу. В свете этого можно думать, что александрийцы оказались благодаря своему договору в выигрышном положении: у них в среднем на душу приходилось около 1 динара. Несомненно, что в первые годы своего правления арабы не вникали в детали работы финансового ведомства, оно представлялось им чем-то вроде дойной верблюдицы, которую достаточно ткнуть в бок, чтобы она добавила молока. Однако реальный приток средств из Египта в центральную казну оказался значительно меньше, чем ожидал Умар, наслышавшийся, вероятно, о несметных богатствах фараонов. Из двух миллионов, собранных в первый год, не менее полумиллиона ушло только на содержание египетской армии, кроме того, требовались средства на внутренние нужды страны – на поддержание в порядке ирригационной системы, немало денег поглотило восстановление канала Траяна.

Умар резко упрекнул Амра в попустительстве египтянам, требовал еще нажать. Амр пытался объяснить, куда ушла значительная часть налогов и что больше собрать нельзя: «Ты говоришь, что толчок извлекает молоко, так ведь я его (Египет) выдоил дочиста, так что молоко страны прекратилось». Умар же видел в его объяснении только хитрую отговорку. Верить документальности их переписки не приходится, но суть конфликта передается верно. Приписываемые Умару слова: «Я послал тебя в Египет не для того, чтобы он стал кормушкой для тебя и твоего рода», – несомненно, близки к тому, что на самом деле думал и писал халиф своему слишком далеко ушедшему из-под контроля амиру.

Поведение Амра, по мнению Умара, противоречило принципу равенства мусульман (во всяком случае, равенству старой гвардии ислама). Поэтому, решив, что Амр слишком обогатился, он послал в Египет Мухаммада ибн Масламу, одного из почтеннейших мусульман, участника битвы при Бадре, которого Мухаммад не раз оставлял во время походов своим заместителем в Медине, с приказом Амру отдать ему половину нажитых богатств. Получив приказ, Амр в сердцах помянул, что его отец ходил в парче, когда отец Умара возил дрова на осле, но подчинился и половину денег отдал: внутренняя дисциплина в мусульманской общине была еще крепка.

Не удовлетворившись этим, Умар разделил Египет на два наместничества и назначил наместником Верхнего Египта и Файйума Абдаллаха ибн Са‘да.

Глава 9. Реформы Умара ибн ал-Хаттаба

Умар как реформатор

Умара ибн ал-Хаттаба по праву можно считать создателем мусульманского государства, его экономических и административных основ. После первых лет оглушительных побед, невиданного потока добыч и дани, за спиной все дальше уходивших воюющих армий оставались обширные земледельческие территории с различным населением, различным хозяйственным строем, которыми нужно было управлять так, чтобы они приносили доход, а не хирели от непомерной жадности завоевателей.

В этих условиях нормы, на которых основывалось существование государства – общины были недостаточны, тем более что большинство населения завоеванных стран оставалось иноверцами. Умар оказался именно тем правителем, который требовался в тот момент – человеком, способным находить новое и отменять старые решения, даже если они были освящены авторитетом Пророка. Так он аннулировал договор с евреями Хайбара, подписанный Мухаммадом, и переселил христиан Наджрана, имевших такой же договор, в Ирак. Правда, он оплатил переезд и бесплатно предоставил землю на новом месте в Ираке. Не останавливался Умар и перед отменой земельных дарений, сделанных Мухаммадом, если хозяин не обрабатывал эту землю.

Характерно для умонастроения мусульманского общества того времени, что ни одно из этих решений не воспринималось как прегрешение и нарушение воли Пророка. Очевидно, еще было живо представление о том, что Мухаммад – обычный человек и его решения, принятые помимо откровения, могут, как решения обычного правителя, быть исправлены.

Первые два-три года особых сложностей с управлением государством не возникало: как и при Абу Бакре, всю добычу, поступавшую в Медину, халиф делил поровну между мединцами, кому-то мог дать больше, а кто-то из верхушки сам прихватывал лишнее. Войска за пределами Аравии находились в буквальном смысле слова на подножном корму и не требовали ничего, кроме посылки подкреплений. Затруднения возникли, когда завоеванные территории настолько увеличились, что значительную часть войск пришлось оставлять для гарнизонной службы, а, следовательно, лишать ее возможности получать долю добычи. Конечно, наместники как-то обеспечивали их из налогов, поступавших согласно договорам, но здесь уже начинается область доброй воли и произвола.

Огромные размеры завоеванных земель поставили перед завоевателями трудную задачу их освоения. Существовал простой и привычный способ: все разделить между участниками завоевания, как было, например, в Хайбаре. Такие мысли у многих, несомненно, возникали. По свидетельству арабских источников, на разделе завоеванных земель настаивали участники завоевания Савада[9], Сирии и Египта. Умар аргументировал запрещение раздела земли ссылкой на Коран: «И те, которые придут после них, скажут: „Господи наш! Прости нас и братьев наших, которые были раньше нас в вере, и не вложи в сердца наши ненависть к тем, кто уверовал“» (Коран, LIX, 10), поясняя при этом: «Аллах сделал тех, кто придет после вас, совладельцами этой общей собственности (фай), а если я разделю ее, то не достанется ничего тем, кто после вас».

Завоеватели хотели разделить не только земли, но и всех крестьян, сидевших на земле. После взятия Ктесифона победители собирались разделить между собой 30000 крестьянских семей, живших за Тигром – по три семьи на каждого. Умар решительно запретил. «Оставь крестьян как они есть, – писал он Са‘ду, – кроме тех, кто воевал или бежал от тебя к врагам, а ты его захватил». Далее Умар пояснил, что в раздел поступают только земли бежавших землевладельцев. Известно также о разделе земель Ахваза сразу после его завоевания, отмененном Умаром.

Далее мы вступаем в область фискальной теории мусульманского права, основательно запутанную усилиями юристов VIII в., пытавшихся построить стройную систему обоснования права государства взимать налоги с земли. По их мнению, поскольку «земля принадлежит Аллаху и он дает ее в наследие, кому пожелает из своих рабов» (Коран, VII, 125), то фактом завоевания Аллах возвращает (афаа) землю мусульманам, которая становится коллективной собственностью (фай) всей общины, олицетворенной в государстве. Оставляя прежним владельцам завоеванную землю в пользование, государство получает с них поземельный налог, харадж, и этим реализует свое право собственника. Юрист конца VIII в. Абу Йусуф так и объяснял ар-Рашиду: «А что касается файа, о повелитель верующих, то это по-нашему – харадж, харадж с земли». Отсюда следовало и обратное: все земли, с которых платят харадж, являются собственностью государства.

Конечно, при Умаре эта казуистическая теория еще не родилась или не была сформулирована столь четко. Неискушенные в правовой теории, участники завоеваний не могли не видеть очевидную разницу между взиманием дани с завоеванных областей и получением дохода с земельной собственности, будь она коллективной или частной. На это определенно указывает фраза из письма Умара Амру ибн ал-Асу, в котором предлагалось вернуть земли коптам, плененным под Александрией: «Не следует превращать их земли в фай, а жителей превращать в рабов». В данном случае Умар, в отличие от Абу Йусуфа, употребил термин фай в первоначальном смысле военной добычи.

Арабские источники четко определяют категории земель Ирака, которые Умар изъял из раздела: домен Сасанидов и заповеданные ими земли, владения их родственников, земли убитых в боях с мусульманами и беглецов, почтовых станций, заросли и земли, залитые сбросовыми водами каналов, короче говоря – бесхозные земли. Те же категории бесхозных земель были и в завоеванных византийских провинциях. Все они были объявлены неотчуждаемыми (савафи).

Савафи можно определить как государственную собственность, хотя мусульманское право не знало такой категории. Остальные земли оставались собственностью прежних владельцев, плативших с них харадж; увязка права собственности с формой налога, который, в свою очередь, зависел от завоевания силой (анватан) или по договору (сулхан), родилась позже в умах первых правоведов-теоретиков.

Параллельно с учреждением неотчуждаемой (иммобилизованной) общинной (государственной) собственности на землю Умар запретил арабским воинам заниматься земледелием в целях сохранения боеспособности и мобильности войска. Однако было бы грубой ошибкой считать, что эти распоряжения исключали какую бы то ни было возможность приобретения земли в завоеванных странах. Систематическое поступление в распоряжение халифа огромных сумм с завоеванных территорий потребовало создания нового механизма их распределения. Однако, прежде чем говорить о степени тяжести налогового обложения и об изменении жизненного уровня завоевателей и завоеванных, необходимо конкретно представить себе денежную систему и реальную покупательную способность тех денежных единиц, о которых пойдет речь.

Денежная система и жизненный уровень

На территории, которую включил в себя Халифат, в первой половине VII в. существовали две разные валютные системы: византийская, основанная на золоте, в которой серебро было разменной монетой, и сасанидская, где основным металлом было серебро, а золото в обращении не участвовало, хотя какое-то количество золотых монет, скорее всего наградного назначения, все-таки чеканили.

В Византии основной денежной единицей была номисма с портретом императора на лицевой стороне и крестом на оборотной. Серебряная монета занимала небольшое место в денежном обращении, в повседневной мелкой торговле основную тяжесть брала на себя медная монета, фоллисы (фельсы).

В сасанидском Иране основной денежной единицей была драхма (дирхем), монета, стандартный вес которой пока не удается установить. На лицевой стороне драхмы изображался профильный портрет царя, а на оборотной стороне – алтарь огня с двумя жрецами, обращенными к алтарю. Здесь же была дата чеканки и обозначение монетного двора. В центре Хиджаза, Мекке и Медине ходили обе монеты.

Теоретически полновесная номисма (солид) должна была равняться 1/72 фунта в 342 г, но реально их чеканили больше для покрытия расходов на чеканку и в доходы государства. Наиболее полновесные номисмы, дошедшие до нас, весят около 4,45–4,48 г, то есть с учетом истирания при хождении их численности по 76 из фунта (4,5 г). Номисма, которую арабы называли динаром, была очень крупной единицей, неудобной для повседневного употребления, поэтому чеканились половинные (семиссы) и в треть номисмы (тремиссы). В трудные для государства моменты вес номисмы опускался до 4,2 г и ниже, но рынок учитывал это при расчетах. Полновесная номисма составляла 24 карата по 0,195 г, но это была только счетная единица.

Серебро в монете стоило в 10 раз меньше золота. По этому курсу из 10 фунтов чеканила 1000 серебряных монет, миллиарисов по 3,42 г.

В Сасанидском Иране основной единицей была серебряная драхма (дирхем), которая, как ни странно, не совпадала с весовой драхмой в 3,62 г. Здесь мы не знаем расчета, из которого чеканились драхмы. Все дошедшие до нас колеблются в большом диапазоне, но выделяются две группы: около 3,9–4 г и 4,1 г. Исходной величиной был, по-видимому, вес 4,2–4,25 г.

Хотя значительная часть сасанидских монет была тяжелее драхмы (3,61 г), эталоном веса при чеканке монет была именно она, вернее ее шестые доли (данг, даниг). Арабские авторы при описании завоевания Ирака упоминают различные типы дирхемов «веса пяти», «веса шести», «веса семи», что соответствует 3,05, 3,62, 4,21 г. Самая ходовая монета, весом около 3,9 г равнялась шести с половиной даникам (3,92 г). Расплывчатость весовых границ различных типов дирхемов объясняется не только разбросом веса при чеканке, но и тем, что предприимчивые люди той эпохи обрезали тонкие монеты по кругу, немного наживаясь на этом.

Курс дирхемов относительно динара для конца VI – начала VII вв. уверенно определить непросто. Считается, что при Мухаммаде он был 1:10, исходя из того, что возмещение за убийство было установлено им в размере 1000 динаров или 10000 дирхемов, а Умар увеличил виру в дирхемах до 12000. Пожалуй, самым надежным свидетельством служит одно из сообщений о размере дани с Хиры, установленной Халидом ибн ал-Валидом – 6000 динаров, что равняется 84000 дирхемов «веса пяти» или 60000 дирхемов «веса семи».

В первые годы после завоевания продолжали ходить монеты с враждебными исламу символами (крест на одних и алтарь огня на других), но затем к старым рисункам штемпелей добавляются формулы «бисми» (во имя) – начала мусульманского символа веры, «Мухаммад» и др.

Посмотрим теперь какова была реальная покупательная способность этих денежных единиц.

По эквивалентам замены при уплате виры за предумышленное убийство (дийа), установленным Мухаммадом, взрослая верблюдица стоила 10 динаров (100 дирхемов), овца – 1 динар, а корова – 6 динаров. Это, конечно, очень усредненная оценка, так как конкретный верблюд мог стоить 5–6 динаров и 50–60 динаров, так же как и овцы, в зависимости от величины и упитанности. Простая рубаха стоила 1–2 дирхема, плащ – 3–4 дирхема.

Более разнообразные данные о ценах дает нам византийский Египет. Там в VI–VII вв. на 1 динар можно было купить от 250 до 350 кг пшеницы, 2 полугодовалые овцы, корова стоила 2–3 динара, комплект простейшей одежды (короткая рубаха-туника, плащ, сандалии) – около половины динара.

Заработок египетского ремесленника составлял 1–2 динара в месяц, а чернорабочие-поденщики получали и того меньше – около половины динара. Чтобы не угасать от голода, работающему взрослому мужчине нужно было около 0,3 динара в месяц. Один динар обеспечивал прожиточный минимум семье с 2–3 детьми. Это было совсем не то, что мы подразумеваем сейчас, а возможность досыта есть хлеб и овощи и иметь тот минимум одежды, которым позволял обходиться теплый климат.

Теперь, конкретно представляя себе, что такое динар и дирхем в повседневной жизни подавляющего большинства населения, мы можем понять, какую часть бюджета простой семьи отнимали налоги.

Сведений о данях, взимавшихся в этот период, и о размерах индивидуального обложения в арабских источниках очень много, но все они имеют один общий недостаток: они трансформированы в соответствии с практикой и представлениями людей, передававших и записывавших сообщения о периоде завоеваний тридцать-сорок лет спустя. Срок исторически ничтожный, но огромный для периода становления нового общества. При рассмотрении конкретных случаев завоеваний, арабы, заключая договоры, диктовали лишь суммы выплат и объем продуктовых поставок, не вмешиваясь в их сбор и не предписывая способов раскладки на налогоплательщиков.

Арабская историческая традиция приписывает Умару создание всей налоговой системы Халифата, основывавшейся на двух типах налога: поземельном налоге, харадже, и подушной подати с иноверцев. Десятки раз в исторических и юридических сочинениях мы встречаем утверждения, что Умар предписал то одному, то другому полководцу, как и в каком размере собирать эти налоги.

Действительно, ни в Коране, ни в практике Мухаммада никаких конкретных установлений по налогообложению иноверцев не существовало. Евреев Хайбара просто оставили обрабатывать исполу свои же земли, в договоре с Наджраном была установлена конкретная сумма поставок натурой (или ее денежным эквивалентом); то же можно сказать и о договорах с Айлой, Джербой и Азрухом, с той только разницей, что их жители должны были платить по динару со взрослого мужчины. Во всех этих случаях речь о поземельном налоге не шла.

При завоеваниях в 634–640 гг., как мы видели, упоминаются договоры с городами (подразумевая всю административно подчиненную им территорию) из расчета 1, 2 или 4 динара подушной подати и, кроме того, поставки фуража и продовольствия для войска. Предписания Умара в этих случаях не упоминаются, о сумме дани договаривается полководец с полномочным представителем города. Само собой разумеется, что арабский военачальник никаких условий сбора не оговаривал, техника сбора была делом туземных властей и ничем не отличалась от принятой при прежних правителях.

Никакого различия между хараджем и джизьей в смысле, который вкладывался в эти понятия мусульманскими юристами, быть не могло, хотя местные власти, несомненно, применяли и подушное, и поземельное обложение в соответствии с местными традициями. Тем не менее, историки и юристы приписывают Умару установление той системы, которая сложилась не ранее чем через 15–20 лет и утвердилась при Умаййадах.

Как утверждают мусульманские источники, в 642 г. после смещения Са‘да ибн Абу Ваккаса, для обмера земель Центрального Ирака («от Куфы до Хулвана») был послан Усман ибн Хунайф, а в низовья Тигра – Хузайфа ибн ал-Йаман. Их задача, по всей видимости, заключалась не в фактическом обмере всех полей, а в проверке кадастров и площади обрабатываемых земель в тех случаях, когда местные власти заявляли, что не могут обеспечить выплату сумм, следующих по налоговым спискам.

Для обмеров Усману ибн Хунайфу Умар будто бы вручил мерный локоть, равный «ручному локтю» (49 см) с добавлением «кулака с вытянутым большим пальцем», что равняется примерно 64–66 см. Обмер дал, по разным сведениям, от 30 до 36 млн джарибов пригодной для обработки земли, т. е., при второй цифре, от 3157 тыс. до 3794 тыс. га.

Одновременно проводился подсчет потенциальных налогоплательщиков, выявивший, по разным данным, от 500 000 до 600 000 потенциальных плательщиков подушной подати. Данные о площади обрабатываемых земель и численности населения хорошо согласуются. По сведениям тех же источников, Усман ибн Хунайф, проводя подсчет населения и сбор джизьи, вешал на шеи плательщиков свинцовые бирки в качестве квитанций об уплате во избежание вторичного обложения.

Практика навешивания бирок (или печатей) – квитанций – существовала и в сасанидском Иране, но выдавались они после уплаты налога. Проводился ли при этом сплошной подсчет взрослых мужчин – сказать трудно.

В подробном описание системы раскладки и сбора налога в Египте при Амре ибн ал-Асе у египетского автора IX в. Ибн Абдалхакама совершенно не упоминается вмешательство арабских властей и навязывание своей системы сбора.

«Когда положение Амра ибн ал-Аса укрепилось, он установил сбор налогов с коптов, [существовавший] при византийцах, а сбор налогов у них был с учетом изменений. Если селение процветало и его жители умножались, то им прибавляли, а если уменьшалось его население и оно приходило в упадок, то уменьшали. Старосты каждого селения, его землевладельцы и главы его населения собирались и рассматривали его процветание или упадок. Так что если устанавливали при делении [необходимость] увеличения, то отправлялись с этим делением в округа. Потом они собирались с главами селений и распределяли это по возможностям селений расширить посев, затем возвращались в каждую деревню с установленной для них долей и соединяли эту долю с хараджем каждого селения и его обработанными и засеянными землями. И исключали из этой земли федданы, принадлежащие их церквам, баням, и бичевые тропы из всей земли. Затем вычитали из нее необходимое для обеспечения приема мусульман и для постоя властей. Когда кончали с этим, смотрели, сколько в каждом селении ремесленников и наемных рабочих, и [возлагали] на них их долю в соответствии с их возможностями, а если среди них есть приезжие, то раскладывали и на них в меру их возможности, и редко когда это был не многодетный или не женатый человек. Затем смотрели на то, что осталось от хараджа, и делили его между собой по количеству земли, затем делили между теми из них, кто хотел обработать ее в меру своих возможностей. А если кто-то не мог [и] жаловался, что не в состоянии обработать свою землю, то распределяли то, что не могли обработать, между теми, кто был в состоянии. И если были среди них желавшие прибавки, то давали им то, что не могли обработать немощные. А если между ними возникали сложности, то делили это по их числу». Таким образом, индивидуальных ставок хараджа, которые могли бы быть предписаны арабами египтянам, не существовало, а имелись суммарные обязательства округов.

Арабские источники не дают определенного ответа на вопрос о размере хараджа. В одном случае говорится, что землевладельцев обязали платить два динара, три ирдабба пшеницы и по два киста масла, уксуса и меда; в другом случае говорится об одном динаре и трех ирдаббах пшеницы с джериба. Более информированный о делах Египта Ибн Абдалхакам говорит о половине ирдабба пшеницы и 1/3 ирдабба ячменя с каждого феддана. Ирдаб (артаба) равнялся в то время 25 кг, а площадь феддана, вероятно, 10000 кв. локтей (2500 кв. м). Такая противоречивость не должна удивлять: обложение земель разного качества под разными культурами и не может быть одинаковым. В то же время мало верится сведениям ал-Йа‘куби о том, что харадж Египта составлял 2 ирдабба с сотни. Как показывают более поздние сведения и документы, харадж натурой в Египте и Ираке колебался около 1/3 урожая, т. е. 33 ирдабба с сотни.

Гораздо более четкие сведения мы имеем о размере хараджа в Ираке. При некотором разнобое вырисовывается общая картина: джериб финиковых пальм высшего качества, виноградников и фруктовых деревьев облагался 10 дирхемами, кунжута – 8, сахарного тростника – 6, хлопка – 5 дирхемами. Некоторое разногласие встречается только при определении размера хараджа с зерновых. Наиболее ходовое определение: с джериба пшеницы – кафиз зерна и дирхем, но упоминаются также ставки 2 дирхема и 2 джериба (кафиза), а только в деньгах – 4 дирхема. Эта противоречивость легко объясняется различием качества земель.

В таком случае все сведения о харадже с пшеничных посев можно свести к двум ставкам: а) 1 дирхем и 1 кафиз; б) 2 дирхема и 2 кафиза. Вторая ставка в чисто денежном выражении, по-видимому, соответствовала 4 дирхемам. Не вдаваясь в слишком подробные вычисления и объяснения, можно сказать, что ставка хараджа с пшеницы равнялась примерно 1/6 урожая.

После ревизии Усмана ибн Хунайфа началось регулярное поступление налогов с богатейшей провинции Ближнего Востока. По свидетельству средневековых авторов, общая сумма всех налогов с нее при Умаре составляла 100–120 млн дирхемов. Эту цифру можно принять на веру, если включать сюда стоимость натуральной части налога. Харадж Египта при Амре ибн ал-Асе был 2 млн динаров.

Видимо, все-таки прав был Умар, когда упрекал Амра за недобор налога. Лишь после того как харадж Египта был увеличен до 4 млн динаров, обложение Египта и Ирака на единицу площади обрабатываемых земель примерно сравнялось.

Однако ни общий объем налогов, ни средняя сумма, падающая на потенциального налогоплательщика, не дают представления об изменениях в положении основной массы населения завоеванных стран. Если поверить средневековым авторам, то может показаться, что уровень налогообложения значительно снизился. Так, Ибн Абдалхакам пишет, что ал-Мукаукис собирал с Египта 20 млн динаров, а об Ираке сообщается, что Сасаниды собирали 150 млн дирхемов (приводятся и большие цифры, но это – проявление тенденции видеть в прошлом (даже в доисламском!) золотой век.

Остается сказать несколько слов об общей сумме налоговых поступлений из завоеванных к 20–21/641–642 гг. стран. Точных данных о многих районах у нас нет, и можно говорить лишь о порядке величин. Для Сирии у нас есть данные о налогах Дамаска (100000 динаров), Химса (170000), Антиохии (300000) и Манбиджа (100000). Это охватывает примерно треть территории, поэтому можно оценить все поступления Сирии примерно в 2 млн динаров. Совершенно нет данных о Северной Месопотамии. По аналогии с Сирией и Ираком ее налоговые поступления можно оценить примерно в 1 млн динаров. Палестина и Иордания платили по 180000 динаров.

Немалые поступления в казну Халифата шли также из завоеванных областей Ирана. Богатейшая из них, Ахваз, платила в год 10,4 млн дирхемов, Джибал (Динавар, Масабадан, Мах Динар) – 800000 дирхемов, а все завоеванные районы Ирана – не менее 15 млн дирхемов. Несколько миллионов дирхемов поступало из Йемена.

Итак, в 641–642 гг. в распоряжение мусульманского государства (не учитывая садаки и других привилегированных налогов жителей Аравии) стало поступать не менее 180 млн дирхемов, и очень остро встала проблема их распределения.

Учреждение диванов

Первая попытка назначить воинам постоянное содержание, как мы видели, была предпринята Умаром в Джабии. Но установленное там жалованье, по полдинара на воина и его жену, было мизерным и носило не обязательный для всех стран характер. Регулярная выплата твердо фиксированного жалованья стала возможна только с началом регулярного поступления налогов после 19/640 г.

Инициатива учреждения списков (диванов) на выплату жалованья обычно приписывается Умару, но упоминаются также имена людей, советовавших Умару установить жалованье воинам по примеру Византии.

Начало составлению списков было положено в мухарраме, 20/21.XII.640–19.I.641 г. хотя, может быть, это – дата, с которой стало начисляться жалованье. Своеобразие установленной Умаром системы жалований заключалось в том, что размер их определялся не только и не столько местом, занимаемым в военной или административной иерархии, а близостью к пророку, временем принятия ислама и участием в сражениях.

На этом основании наивысшее жалованье получили не глава общины и не его наместники-полководцы, а восемь вдов пророка. Это странно даже с позиций мусульманского права, согласно которому женщина получает вдвое меньшее наследство, чем мужчина. При установлении им пенсиона учитывались их положение в обществе и отношение к ним пророка. Аише, как любимой жене (и к тому же дочери Абу Бакра), определили 12000 дирхемов в год, пятерым – по 10000, а Джувайрийе и Сафии, как бывшим пленницам, только по 6000.

Но этот наименьший вдовий пенсион был выше, чем у самых почтенных сподвижников пророка, участников битвы при Бадре, – они получили по 5000 дирхемов. Столько же было назначено внукам пророка, Хасану и Хусейну, хотя они родились после Бадра. На особом положении оказался и Аббас, он будто бы тоже получил 5000, но трудно избавиться от подозрения, что историки льстили таким образом прародителю правящей династии Аббасидов, так же как те историки, у которых жалованье Аббаса из 5000 превращается в 25000. Эта ошибка могла быть механической, но у Абу Йусуфа, обращавшего свое сочинение непосредственно к ар-Рашиду, жалованье Аббаса оказывается 12000, тут уже описки быть не может – автор явно старается угодить халифу.

Принявшие ислам после клятвы при Худайбии, участники подавления ридды и первых походов до Йармука и Кадисии получили 3000 дирхемов. Участники сражений при Йармуке, Кади сии, Джалула и Нихавенде получали 2000, а наиболее отличившиеся – 2500 дирхемов. Включившиеся в походы после Кадисии и до завоевания Ктесифона («первое пополнение») – 1000 дирхемов; второе пополнение – 500 дирхемов, третье – 300, четвертое – 250 и последнее, 20/641 г. х., – 200 дирхемов.

Таким образом, первые мусульмане получали в 20 раз больше рядовых участников последних завоевательных походов. Но привилегии мусульманской элиты не ограничивались этим: жены мухаджиров и других заслуженных лиц также получили жалованье. Жены участников сражения при Бадре – 500 дирхемов, после Бадра до Худайбии – 400, участников сражений до Кадисии – 300, жены сражавшихся при Кадисии – 200 дирхемов.

Учесть все заслуги, да еще и степень благородства происхождения было непросто, исключений было немало, и они вызывали обиды и нарекания. Так, некоторые женщины-мухаджирки получили персональные пенсионы. Тетка Мухаммада, Сафийа бинт Абдалмутталиб, мать аз-Зубайра ибн ал-Аввама, получила 6000 дирхемов, еще несколько мухаджирок получили по 1000 (или, по другим сведениям, по 3000 дирхемов). Жалованье выше причитавшегося по рангу получили и некоторые мужчины. Так, Усама ибн Зайд получил 4000 дирхемов, а сын халифа Абдаллах -3000. Умару пришлось объяснять сыну: «Я ему прибавил потому, что посланник Аллаха любил его больше, чем тебя, и любил его отца больше, чем твоего отца». 4000 дирхемов получил также Умар, сын Абу Саламы и Умм Саламы (одной из жен пророка), и это сразу же вызвало возмущенный вопрос Мухаммада, сына Абдаллаха ибн Джахша, прославленного нападением на мекканский караван в Нахле, «За что Умару оказано предпочтение перед нами? За хиджру его отца? Так и наши отцы совершили хиджру и сражались при Бадре!» Халиф пояснил: «Я отдал ему предпочтение за то место, которое он занимал у посланника Аллаха. Я назначил ему за отца, Абу Саламу, две тысячи и добавил ему за мать, Умм Саламу, тысячу. Если бы кто-то пришел и просил за такую же мать, как Умм Салама, то я удовлетворил бы его просьбу».

Как бы субъективен и пристрастен ни был Умар, в одном, нельзя ему отказать – он не выделил себя из круга сотоварищей-ветеранов, хотя, конечно, все восприняли бы как естественное, что глава общины получает наибольшее жалованье, не поддался он и соблазну поставить своих сыновей выше других. Ветераны ислама еще хранили верность духу равенства, характерному для первоначальной общины.

Постоянное жалование было назначено и бедуинам Хиджаза. Умар сам выезжал в ал-Кудайд и ал-Усфан для составления диванов, но о размере жалованья и круге лиц, получивших на него право, ничего не известно. Исходя из принципа стажа в исламе, жалованье должны были получить и все мекканцы, принявшие ислам после завоевания Мекки, однако прямых указаний на это нет, а есть короткое сообщение, восходящее к одному из сыновей Умара (Абдаллаху?): «Подлинно, Умар не давал жителям Мекки жалованья и не отправлял им посылок и говорил: "Они такие-то и такие-то" – слова, которые мне не хочется вспоминать».

Видимо, во всех случаях (кроме ансаров и мухаджиров) постоянное жалованье полагалось участникам сражений. Его получали также не арабы, присоединявшиеся к мусульманской армии. Его получили дихканы Вавилона, Хутарнии, Фалалиджа и Нахр Малика и иранские всадники (асавира) отряда Сийаха, перешедшие на сторону мусульман в Хузистане (по 2000 дирхемов). Самому Сийаху и нескольким из его командиров была назначена высшая ставка, возможная для тех, кто не был ветераном ислама – 2500 дирхемов, остальные воины получили по 2000. Наконец, такое же жалованье получил упорно воевавший с мусульманами правитель Хузистана, Хурмузан. Для обеспечения жалованья одних только мухаджиров и ансаров с их сыновьями и женами требовалось 20–25 млн дирхемов, а с учетом всех участников клятвы в Худайбии и похода на Мекку, участников подавления ридды сумма, необходимая Умару для выплаты жалованья (с учетом того, что часть лиц этих категорий находилась за пределами Аравии и там получала жалованье), окажется не менее 50 млн дирхемов. Правильность этой оценки подтверждается сообщением ал-Йа‘куби, что Усман ибн Хунайф привез по распоряжению халифа 20 или 30 млн дирхемов. Остальное покрывали поступления из других областей.

На практике система начисления и выплаты жалованья была сложнее, чем это можно представить по сведениям средневековых историков и юристов. Некоторый свет на нее проливает небольшой раздел у ат-Табари. Все жители Куфы были разделены на 100 подразделений, ираф, каждой из которых причиталось в год 100000 дирхемов, но численность и состав их были различными. Ирафы участников подавления ридды и боев до Кадисии состояли из 20 мужчин, получающих по 3000, 20 женщин и неуказанного количества членов семей, которые получали по 100 дирхемов. Ирафы участников сражения при Кадисии состояли из 43 мужчин, 43 женщин и 50 членов семей. Чем ниже был разряд, тем большее число получателей делили между собой эти 100000. Такая же система существовала и в Басре, и в других центрах военных округов. Эти средства распределялись главами ираф и вождями племен, что открывало широкие возможности для злоупотреблений. Умар не останавливался перед конфискацией у них половины имущества, нажитого во время правления.

Так поступил он с Амром ибн ал-Асом, Са‘дом ибн Абу Ваккасом, Абу Хурайрой и некоторыми другими. Делал он это не в целях своего обогащения, а для пополнения общественной кассы. С легко нажитыми деньгами наместники и расставались легко. Во всяком случае, серьезных конфликтов не происходило.

Кроме денежного содержания воины ежемесячно получали продуктовый паек, ризк, размеры которого бесспорны (документально подтверждены) только для Египта: ирдабб (36 л или 25 кг) пшеницы, кист (1 л) растительного масла и видимо, столько же уксуса, некоторое количество меда и сала, а в Ираке он оказывается равным 15 са, что, по общепринятым оценкам, составило 48–49 кг пшеницы. Говорится также об одном, двух и трех кистах масла. Вероятно, в остальных регионах он колебался между этих двух величин.

Таким образом, арабские воины и переселенцы в завоеванных областях были гарантированы от голода в любых обстоятельствах. Потому так различны оценки ситуации в одни и те же годы первого века ислама у христианских и мусульманских историков: там, где первые пишут о страшном голоде, вторые его вообще не упоминают, так как их информаторы были сыты и этого голода на себе не почувствовали, их впечатления отражали другие стороны жизни.

Бесспорно, мусульманское общество в этот период достигло большой степени внутреннего равенства, только не следует забывать, что все эти льготы оплачивали своим трудом 5–6 миллионов немусульман – крестьян, ремесленников и торговцев. Без этого демократическая сказка раннемусульманского общества не могла бы состояться.

Градостроительство

Превращение Медины в столицу большой империи вызвало приток населения и потребовало строительства новых общественных зданий. Прежде всего, пришлось расширить мечеть Медины. Затем для хранения продовольствия, поступавшего в виде заката и присылаемого из завоеванных стран, был выстроен склад, дар ад-дакик («мучной двор»). Склад для продовольствия из Египта был построен также в порту Джар.

Катастрофический паводок 638 г., разрушивший много зданий и нанесший ущерб Ка‘бе, заставил Умара взяться за перестройку храмового комплекса. В раджабе 17 г. х. (19 июля – 17 августа 638 г.), совершив малое паломничество (умра), Умар распорядился расчистить пространство вокруг Ка‘бы от наносов, принесенных селем. Снесенный потоком камень, на котором якобы стоял Ибрахим (Авраам), был установлен на новом месте, а бесформенный тесный пустырь вокруг Ка‘бы, зажатый между жилым домами, был расширен и обнесен невысокой стеной, превратившей это пространство во двор мечети. Для ее строительства пришлось снести часть домов мекканской знати, в том числе и дом Аббаса.

По-видимому, тогда же по приказу Умара были сооружены две дамбы, прикрывшие мечеть от разрушительных ливневых потоков, стекающих с окрестных гор. Кроме того, были обновлены пограничные камни харама.

При Умаре же началось благоустройство дорог паломников от Медины до Мекки, появились оборудованные стоянки для караванов, обеспеченные водой, с навесами, защищающими от солнца.

С именем Умара связывается возникновение нескольких городов, которым суждено играть важнейшую роль в военно-политической истории Халифата, – Куфы и Басры.

Как уже говорилось, Басра, высокая галечная терраса по южному берегу Шатт ал-Араба, была с 633 г. излюбленным местом расположения арабских войск, действовавших против Убуллы, а затем в Хузистане. Здесь, на обширном пространстве возвращавшиеся из походов войска ставили палатки и легкие дома, сплетенные из камыша, которым изобиловали эти края.

Арабская армия, действовавшая в центре Месопотамии, не имела подобного постоянного лагеря. Около года она базировалась в Ктесифоне, а затем Са‘д ибн Абу Ваккас получил распоряжение перебазироваться ближе к Аравии, и армия расположилась севернее Хиры, соорудив такие же камышовые дома, как в Басре. В шаввале 17/октябре – ноябре 638 г. пожар уничтожил 80 больших камышовых домов. Тогда же сгорела часть домов и в Басре, а камыша для строительства в это время года не было. Тогда Умар разрешил в обоих лагерях строить глинобитные дома, но не более чем по три комнаты в каждом. Этот момент и можно считать датой основания Куфы и Басры.

В центре Куфы была размечена большая площадь для общественных зданий: мечети и резиденции наместника. Разметка ее была произведена простым и истинно военным способом: в центре планируемой площади встал хороший стрелок и выстрелил в четыре стороны, места падения стрел обозначили границу площади, скорее всего ее четыре угла. В центре отвели место для мечети, которая в то время была не храмом, а площадью для соборного пятничного моления. Ее границы обозначал ров, и лишь в южной части были сооружены стена с михрабом и перед ней крытая галерея на разнокалиберных колоннах, взятых из старых построек Хиры. Детали старых построек использовались и в частном строительстве: рассказывается, что при переезде из Ктесифона люди забрали с собой двери домов, в которых жили. Удивляться этому не приходится – в этой безлесной стране строительный лес (как, впрочем, и крупные каменные детали, вроде колонн) был большим дефицитом и стоил дорого. У южной стены мечети была возведена резиденция амира, в которой хранилась и вся общинная казна. Первоначально это была не слишком капитальная постройка, так как вскоре злоумышленники пробили стену и украли часть хранившихся там сокровищ. После этого, видимо, было построено монументальное здание из обожженного кирпича. А казнохранилище по распоряжению Умара перенесли в мечеть: «…ибо в мечети днем и ночью есть люди, а они – лучшая крепость для своей казны».

Все свободное пространство вокруг мечети и резиденции служило базарной площадью. Никаких торговых построек на ней не было, торговцы со своими товарами размещались, как им было угодно, прямо на земле. Никаких сборов за место или торговых пошлин на этом базаре не существовало.

За пределами центральной площади были разбиты участки под застройку, выделенные по племенному принципу. Десятки племен, поселившихся в Куфе, были объединены в семь групп, каждая со своим амиром. Эти группы занимали обособленные участки. Умару приписывается указание о том, что главные улицы должны быть шириной в 40 локтей (20 м), второстепенные – 30 и 20 локтей, переулки – 7 локтей. Длина кварталов составляла 60 локтей. Вероятно, эта планировка была проведена тем же иранским архитектором Рузбехом сыном Бузургмихра, который построил михрабную часть мечети.

Сопоставление данных всех схем позволяет говорить, что диаметр города был около 5 км, а площадь – около 1500–1800 га. Конечно, эти размеры больше соответствуют городу периода его расцвета при Умаййадах, но поскольку рост населения происходил в основном за счет уплотнения первоначальной очень редкой застройки, то площадь города увеличилась мало.

Численность населения этих городов устанавливается в пределах двукратной ошибки. По прямому указанию, в Куфе было 12000 йеменитов и 8000 северных арабов. Это не противоречит тому, что мы знаем о численности арабской армии. В обычных условиях мужчины от 15 до 60 лет составляют около 27–28 % всего населения. Исходя из этого 20 тысячам воинов должно соответствовать 70 тыс. жителей.

Армия, действовавшая в Нижней Месопотамии, а затем – в Южном Иране, была несколько меньше. Соответственно, и площадь Басры, насколько можно судить по имеющимся историко-топографическим материалам, была меньше – около 1000–1200 га при населении около 30–40 тыс. Примерно таким же было первоначальное население Фустата.

Таким образом, за четыре года возникли три города, сразу вставших в один ряд с такими древними городами, как Апамея, Эдесса, Дамаск и многие другие. Правда, в первые 10–15 лет они еще не имели значительного торгово-ремесленного населения, но огромная покупательная способность обитателей этих городов-лагерей притянула сюда сначала торговцев, а потом и ремесленников из других городов, и они превратились в мощные торгово-ремесленные центры с быстро растущим населением. Одновременно должен был произойти демографический взрыв в среде арабов-горожан: исчез голод, неумолимо удерживавший население Аравии в неизменных пределах; резкое улучшение питания должно было уменьшить детскую смертность и увеличить прирост до предела, близкого к естественной плодовитости – до 5–6 % в год.

Историческая значимость возникновения этих городов заключалась еще и в том, что это были первые арабские города такой величины, к тому же населенные представителями практически всех племен и регионов Аравии. Они стали главными центрами формирования арабской нации. Вместе с тем дальнейшее продвижение Халифата на Восток и управление завоеванными областями шло уже не непосредственно из Медины, а через Куфу и Басру. Таким образом они превращались в крупнейшие административные центры нового государства.

Четвертый город-лагерь, возникший на правом берегу Тигра напротив Ниневии, Мосул, имел второстепенное значение и в ранней истории Халифата не играл заметной роли. Он служил базой завоевательных походов в Закавказье (Азарбайджан и Арран) и первое время имел сменный гарнизон из куфийцев.

Глава 10. Ослабление энергии завоевания

Смена власти

С расстояния в четырнадцать веков не видны трагедии отдельных людей, захваченных кровавым потоком завоевательных войн: убитые, раненые, пленные представляются абстрактными числами. Лишь изредка прорываются на страницы наших источников судьбы простых людей, наполняя жизнью холодное повествование средневековых историков.

Жил в Иране хороший мастер на все руки: столяр, резчик и кузнец Файруз. Сначала он попал в плен к византийцам, возвратился на родину, но через несколько лет в битве при Нихавенде снова был взят в плен, на этот раз арабами. При разделе добычи достался Мугире ибн Шу‘бе, и Мугира предоставил ему возможность брать заказы на работу, но требовал приносить в день два дирхема, т. е. все, что мог заработать даже очень хороший мастер, а Файрузу надо было кормить жену и дочку (неизвестно только, попал он в неволю с семьей или женился в Медине).

В начале ноября 644 г. Файруз (который чаще фигурирует под именем Абу Лу‘лу‘а) подошел к Умару, совершавшему свой обычный обход базара, и попросил: «О амир верующих, спаси меня от Мугиры ибн Шу‘бы: на мне большой оброк». – «Каков же твой оброк?» – «Два дирхема в день». – «А что ты делаешь?» – «Я столяр, резчик и кузнец». – «А я не считаю, что при хорошем владении этими ремеслами подать с тебя велика», – ответил Умар. Файруз, ворча, повернулся и ушел. Через некоторое время произошла еще одна встреча. Умар, сидевший на улице, остановил проходившего мимо Файруза и спросил: «Я слышал, ты говорил, что если захочешь, то сделаешь мельницу, которая мелет ветром». – «Да». – «Так сделай мне мельницу». Файруз ответил ему со странной интонацией в голосе: «Жив буду, сделаю такую мельницу, о которой заговорят на востоке и на западе…» – и ушел. «Никак, раб мне угрожал сейчас», – задумчиво заметил Умар.

Как вспоминали потом мединцы, доведенный до отчаяния Файруз, встречая маленьких пленников-земляков, гладил их по голове и, заливаясь слезами, говорил: «Погубил меня Умар». В среду 3 ноября, раздобыв кинжал о двух лезвиях, Файруз раньше всех пришел в утренних сумерках в мечеть, закутав лицо, чтобы его не узнали, и встал около Умара. Едва Умар начал молитву и, возгласив «Аллах велик!», простерся ниц, Файруз трижды вонзил кинжал ему в живот и бросился к выходу. «Эта собака убила меня», – простонал Умар. В полутьме окружавшие не сразу поняли, что произошло, потом бросились ловить убийцу, который, пробиваясь к выходу, ранил еще двенадцать или тринадцать человек. Наконец, кто-то набросил на Файруза плащ, и тот, поняв, что спасенья нет, заколол себя.

Умар нашел в себе силы распорядиться, чтобы Абдаррахман ибн Ауф довел моленье до конца. Умара перенесли домой. Пришел врач, увидел глубокую рану ниже пупка и распорядился дать питье, оно все вытекло из раны, врач сказал, что надежды нет, и Умар принялся за последние распоряжения.

Прежде всего, предстояло найти преемника. Кто-то посоветовал назначить его сына Абдаллаха, но Умар отверг это предложение: «Хватит в нашем роду одного человека на этом посту». Назвать кого-либо он не решился, а предоставил шести человекам: Абдаррахману ибн Ауфу, Али, Усману, аз-Зубайру, Талхе и Са‘ду ибн Абу Ваккасу – выбрать из своей среды нового халифа. Этот совет выборщиков (шура) некоторые современные мусульманские ученые представляют предтечей европейской парламентской системы, забывая, что народными избранниками они не были.

Кто же были эти люди? Об Али и Усмане мы уже говорили. Шестидесятидвухлетний Абдаррахман ибн Ауф был старейшим и самым богатым в этой «коллегии выборщиков». Его капитал, нажитый торговлей, по самым скромным оценкам, превышал миллион дирхемов, под Мединой у него паслись 1000 верблюдов, 3000 овец и 100 коней, а в Джурфе два десятка верблюдов использовались на поливе его земель. Через одну из жен он был родственником Усмана. Аз-Зубайр был племянником Хадиджи (по отцу) и двоюродным братом Мухаммада по матери. То и другое делало его очень близким для пророка человеком, тот даже ласково звал его «мой апостол». В отличие от Абу Бакра и Умара он не был бессребреником и, подобно Абдаррахману, умел нажить несколько миллионов. Са‘д ибн Абу Ваккас, хорошо известный нам как победитель при Кадисии и завоеватель Ирака, был из оставшихся старейшим по времени принятия ислама и тоже очень богатым человеком. По матери он был внуком Абу Суфйана и, следовательно, троюродным племянником Усмана. Шестой выборщик, Талха, отсутствовавший в этот момент в Медине, тоже относился к числу миллионеров. Своему сыну Абдаллаху Умар поручил организацию выборов.

Умар продержался трое суток и умер 1 мухаррама 24/7 ноября 644 г., выговорив у Аиши право быть похороненным в ее бывшей комнате, рядом с Мухаммадом и Абу Бакром.

Члены совета уединились в один из домов около мечети, на охрану которого встал отряд из 50 ансаров, и начались трехдневные переговоры.

Проведение переговоров взял на себя Абдаррахман, отказавшись от претензий быть избранным. Двое суток шли какие-то обсуждения, через третьих лиц прощупывались настроения мединцев. Наконец, Абдаррахман стал поодиночке опрашивать четырех претендентов, кого бы они выбрали, если не выберут их самих. Али указал на Усмана, Усман – на Али, Са‘д ибн Абу Ваккас и аз-Зубайр – на Усмана. Теперь оставалось прийти к единому мнению.

Абдаррахман взял Али за руку и спросил: «Клянешься ли ты следовать книге Аллаха и обычаю пророка, и деяниям Абу Бакра и Умара». Али ответил: «О боже! Нет, клянусь только стараться делать это в меру сил». На тот же вопрос Усман ответил утвердительно без всяких оговорок, и Абдаррахман, подняв голову к потолку мечети, возгласил: «О боже. Слушай и свидетельствуй. О боже, возлагаю то, что лежало на моей шее, на шею Усмана!» – и началась присяга. Прибывший в это время Талха присоединился к общему мнению. Выбор Усмана, конечно, был предопределен не характером его ответа, а тем, что богатые курайшиты считали его более покладистым, чем Али. Али, конечно, был недоволен таким исходом выборов. Позже, в период борьбы за власть, подчеркивалось, что он не был согласен ни с выбором Абу Бакра, ни с выбором Усмана. Трудно правильно оценить реакцию мединцев на первые шаги Усмана в качестве амира верующих. Многие были возмущены, что Усман сел не на нижнюю ступеньку минбара, как его предшественники, а на самый верх, где сидел пророк, поставив себя таким образом на один уровень с ним. Были и другие претензии.

Умар завещал будущему преемнику в течение года не смещать прежних наместников, и Усман какое-то время следовал этому завету.

Борьба за Северную Африку

Византийцы не смирились с потерей Александрии и, укрепившись на престоле, Констант решил возвратить Византии Египет. В конце лета 645 г., в наиболее благоприятное для плавания время, византийская армия под командованием Мануила на 300 судах высадилась в Александрии. Гарнизон ее не превышал 3500 человек, а византийская армия, судя по числу судов, могла достигать 10 тыс. человек.

Легко захватив Александрию, византийцы двинулись на Фустат. Амр с пятнадцатитысячной армией встал на их пути. После тяжелого сражения византийцы были отброшены и укрылись за стенами города. В конце декабря 645 г. Александрия была взята штурмом и жестоко разгромлена. Амр поклялся, что, взяв Александрию, разрушит ее стену, чтобы она стала как дом проститутки, в который можно беспрепятственно войти, и выполнил свою угрозу. Александрия стала опальным городом. Тогда же разгрому подверглись те приморские города, которые поддержали византийцев. Пленные, захваченные при штурме Александрии и других городов, были отосланы в Медину, но через некоторое время Усман возвратил их на родину.

Победив византийцев, Амр поехал в Медину и потребовал сместить Абдаллаха ибн Са‘да, наместника Верхнего Египта и передать ему управление всем Египтом, но Абдаллах был родственником Усмана, и Усман сделал наместником всего Египта именно его. По другой версии, Усман хотел поделить сферы управления – сделать Амра главнокомандующим, а Абдаллаху поручить финансы, на что Амр ответил: «Это все равно, что держать корову за рога, когда доить ее будет другой». Так или иначе, но Амр был смещен и на всю жизнь сохранил ненависть к Усману, сыгравшему большую роль в политике Халифата.

Абдаллах ибн Са‘д возродил идею Амра завоевать провинцию Африка (араб. Ифрикийа, нынешний Тунис и восточная часть Алжира), Усман долго не давал согласия, но в 27/648 г. под влиянием успехов на всех направлениях пошел на это. Был проведен общеаравийский сбор добровольцев, которых на этот раз набралось 4800 человек из разных племен. Усман предоставил им 1000 верблюдов и снабдил недостающим оружием. Во главе армии встал цвет мусульманской аристократии: сыновья Умара Абдаллах и Убайдаллах, Абдаррахман ибн Абу Бакр и другие. В Египте это войско соединилось с египетской армией и поступило под командование Абдаллаха ибн Са‘да. По пути через Барку и Триполи к ним присоединялись кочевники-берберы, и армия выросла до 23000 человек.

Экзарх Африки, Григорий, в это время отложился от Византии, объявил себя императором и не признал Константа. Возможно, Абдаллах рассчитывал именно на это, когда настаивал на походе на Карфаген.

Сведения об этом походе противоречивы. По арабским источникам, Григорий встретил арабов у Субайталы в Триполитании и был убит. По византийским сведениям, после поражения бежал в Константинополь и был прощен.

После бегства Григория знать Карфагена вступила в переговоры с Абдаллахом и обязалась выплатить 2520000 динаров или, по другим сведениям, 300 кинтаров (30000 фунтов) золота, что примерно равно, – если арабы покинут страну. Получив эту контрибуцию, мусульманская армия покинула Карфаген, не оставив гарнизона. Нет никаких сведений, что Ифрикийа платила какую-либо дань. Поэтому нельзя считать поход Абдаллаха завоеванием Ифрикии.

Следующим крупным важным предприятием в Северной Африке был поход на Нубию в 31/651–652 г. Арабское войско углубилось до Донголы, где произошло жестокое сражение. Меткой стрельбой нубийцы остановили арабов, не допустив их до рукопашной схватки. В бою полторы сотни мусульман были поражены стрелами в глаз. Впрочем, арабы и не проявляли особого боевого рвения, считая, что поживиться с полуголых нубийцев нечем: «Трофеи с них невелики, а ожесточенность их велика». В походе на Донголу участвовали небольшие силы, скорее всего гарнизоны Асуана и пограничных крепостей, так как основные силы египетской армии были заняты в войне с Византией.

Результатом столкновения у Донголы было заключение равноправного договора, по которому обе стороны обязались не нападать друг на друга, нубийцы получали беспрепятственный доступ на рынки Египта, в обмен на поставки 300 (360 или 400?) рабов ежегодно нубийцы получали из Египта пшеницу и чечевицу; кроме того, нубийцы обязались выдавать беглецов из Египта, мусульман и коптов.

Борьба за Восточное Средиземноморье

Арабские войска сравнительно легко справились с завоеванием континентальной части Сирии и Палестины, однако приморские города, продолжавшие свободно общаться с метрополией по морю и имевшие возможность получать продовольствие и подкрепления, продолжали упорно держаться.

Один из крупнейших городов, центр Палестины Первой, Кесарея (Кайсарийа), в течение семи лет с начала арабского вторжения в Палестину выдержала несколько осад. Упорно держались Аскалон, Тир (Сур), Сидон (Сайда), Триполи (Тарабулус), Арадос, Антарадос (Антартус, ныне Тартус).

Сведения арабских историков об осаде и взятии Кайсарии кратки. В 18/639 г. на нее двинулось семнадцатитысячное войско Йазида ибн Абу Суфйана и осадило ее в последний раз. Кайсарийа была большим городом, который тянулся вдоль моря на расстоянии четырех с половиной километров. На северном конце его находилась часть примерно такой же величины, как Дамаск или Иерусалим, окруженная крепостной стеной. С севера внутрь укрепленной части города под стеной входили два водовода. Число его постоянных жителей было около 50–70 тысяч.

Арабы были настолько убеждены в своем численном превосходстве, что не допускали мысли о возможности атаки из города и небрежно относились к охране своей передовой линии. Поэтому, когда гарнизон, утомленный осадой, решил попытать счастья в поле и напал на осаждающих, арабы, застигнутые врасплох, бежали из лагеря. Йазиду с трудом удалось остановить бегущих и повести их в контратаку и продолжить осаду. Довести ее до конца Йазиду не пришлось, в конце 18/639 г. он был назначен наместником Сирии и Палестины и уехал в Дамаск, оставив вести осаду своего брата Му‘авийу.

Город продержался еще год, но никаких подробностей о ходе осады не имеется. В июле или октябре 640 г. он был взят штурмом, причем около 7000 защитников были перебиты, а 4000 пленных были отосланы в Медину, и Умар раздал их осиротевшим семьям ансаров. Рассказ о падении города из-за изменника-еврея, который провел арабов через потайной ход по подземному каналу, снабжавшему город водой, весьма сомнителен. О других приморских городах известно только то, что Триполи (Тарабулус) и Аскалон были завоеваны только в 644 г.

До середины 40-х годов основным театром военных действий против Византии была восточная часть Малой Азии, где продвижение арабов было остановлено труднопроходимым хребтом Тавра. Отдельные набеги через горные проходы в Киликию предпринимались еще в конце 30-х годов, первый из них связывают с именем Халида ибн ал-Валида, но проверить достоверность этих сообщений очень трудно. Первый не вызывающий сомнений поход на Малую Азию совершил Му‘авийа летом 644 г., когда он дошел до Амореи.

В 645 г. византийцы предприняли широкое контрнаступление. Как рассказывалось выше, они попытались изгнать арабов из Египта, на сирийском побережье, вероятно, тогда же была отбита Ирка, а в Малой Азии сосредоточены такие силы, что Му‘авийа просил помощи со стороны Ирака, и на помощь прибыло 6000 воинов во главе с Хабибом ибн Масламой. Арабам удалось быстро переломить ход военных действий в свою пользу. В Египте значительная часть экспедиционной армии погибла в боях за Александрию. Ирка была возвращена, а в Малой Азии Му‘авийа в 646 г. захватил несколько крепостей.

Контратаки византийцев показали Му‘авии, что без господства на море любая точка побережья Сирии будет постоянно находиться под угрозой нападения. В 647 г. Му‘авийа стал готовить в Акке флот для нападения на Кипр. По окончании зимы 648 г. 220 судов с несколькими тысячами воинов отправились на Кипр. Первая в истории Халифата морская экспедиция оказалась удачной, хотя легкий шторм потрепал флот по выходе из гавани. На Кипре не ожидали нападения с моря и не смогли помешать высадке. Арабские отряды рассыпались по острову, грабя неукрепленные селения и уводя пленных (всего будто бы до 8000 женщин и детей). Правитель острова (названный в одном из источников архонтом) согласился ежегодно платить 7200 динаров (столько же, сколько императору) и сохранять нейтралитет.

Дерзкое вторжение мусульман в зону, в которой византийцы считали себя полными хозяевами, заставило их быстро отреагировать и послать эскадру, что заставило Му‘авийю покинуть остров после заключения договора.

Возвращаясь с Кипра, он напал на державшийся до той поры город Арвад (Арадос) на крохотном острове в трех километрах от Антарадоса (Тартуса). Му‘авийа послал к арвадцам епископа Фому уговорить их переселиться в Византию, а город отдать арабам. Жители вместо ответа арестовали епископа и решили оборониться. Городская стена, сооруженная в древности из огромных, по нескольку тонн, каменных блоков (часть ее сохранилась до наших дней, поражая посетителей), шедшая по периметру острова, позволяла надеяться на неприступность города. Взять город можно было только блокадой с моря, а приближалось время осенних бурь, и Му‘авийи пришлось отказаться от блокады. Он установил ее на следующий год и вынудил жителей согласиться на эвакуацию. Стена была разрушена, а город сожжен.

В 33/653–54 г. киприоты нарушили договор, предоставив императору суда для участия в военных действиях против мусульман. Наказать нарушителей Му‘авийа послал своего старого соратника Абу-л-А‘вара, который на этот раз имел в своем распоряжении 500 судов. Жители прибрежных селений при виде арабов бежали в горы. Пробыв на острове 40 дней, основательно пограбив его и оставив гарнизон, арабы возобновили прежний договор и отправились дальше на Родос, Кос и Крит.

В это время Му‘авийа вторгся в Малую Азию и захватил Хисн ал-Мар‘а около Малатии.

Зимой 654/55 г. на верфях Сирии и Египта интенсивно строились и подготавливались суда для большой морской экспедиции против Византии. В Тарабулусе (Триполи) двое братьев-греков, бывшие на службе у мусульман, видя опасность, грозящую Византии, открыли тюрьму, где находились пленные, освободили их, убили коменданта города, подожгли флот и склады и бежали на одном из захваченных судов. Египетскому флоту пришлось вести войну на море одному.

Сирийская армия снова вторглась в Малую Азию и дошла до Малатийи, угнав в плен множество мирных жителей. Один из отрядов под командованием Абу-л-А‘вара проник в Ликию. Одновременно туда же подошел египетский флот и намеревался высадить десант, когда пришла весть о движении византийского флота в составе нескольких сотен кораблей во главе с императором. Встреча произошла у Фойника на ликийском побережье. Оба флота под вечер стали на якорь друг против друга и провели беспокойную ночь. Утром, сближаясь, команды судов сначала обстреливали друг друга из луков, а потом обе стороны пошли на абордаж. Как вспоминал один из участников сражения, главная тяжесть его пришлась на рукопашную схватку. Об употреблении камнеметных машин и зажигательных средств никаких упоминаний не имеется. В сражении, затянувшемся до ночи, арабы проявили большее упорство и сломили, наконец, сопротивление византийцев. Им удалось захватить флагманское судно и убить человека, который перед боем надел одежду императора, так что арабы подумали, что убили самого императора. Потери с обеих сторон были огромными. Поднявшийся в конце сражения шторм довершил уничтожение византийского флота. Наутро берег моря был завален грудами тел убитых и утонувших.

Арабский флот, вероятно, тоже оказался после этой битвы неспособным вести дальнейшие боевые действия, но как бы ни были тяжелы потери арабов, они в результате этого сражения стали хозяевами восточной части Средиземного моря и получили возможность наносить чувствительные удары по важнейшим центрам империи, расположенным на морских берегах.

Армения и арабы

Военно-политическая ситуация в Малой Азии в значительной степени зависела от ситуации в Армении. Византия, укрепив свое влияние в ней, могла направить удар армянской конницы, прославленной боевыми качествами, в тыл арабской армии, находившейся в Малой Азии.

Царь Армении, ишхан, являлся вассалом Византии и в то же время зависел от договоров с арабами. Это позволяло ему лавировать между Византией и Халифатом. Теодорос Рштуни, занимавший в то время царский престол, был слишком независим, и император пошел на истинно византийское коварство – послал сановника арестовать Теодороса и привезти в Константинополь. Император арестовал сановника за «самоуправство», обласкал Теодороса и оставил при дворе, лишив возможности влиять на дела Армении.

В это же время при дворе находился Варазтироц, сын Смбата Багратуни, бывшего марзбана персидской части Армении. Вскоре Варазтироц бежал из Константинополя и объявился в Пайке (район западнее Карса). В глазах многих армянских князей он был законным претендентом на царский трон. Они послали католикоса Нерсеса III к Варазтироцу с предложением стать ишханом Армении, и, получив согласие, обратились к Константу с просьбой утвердить его в этом сане. Император даровал Варазтироцу высший придворный сан куропалата и утвердил ишханом. Но Варазтироц внезапно заболел и умер, не дождавшись императорской инвеституры. Сын Варазтироца считал, что отца отравили византийцы.

После его смерти император позволил Теодоросу Рштуни вернуться на родину в качестве ишхана, хотя часть князей была недовольна возвращением сильного главы государства, способного ущемить их полновластие. Но воспользоваться преимуществами союза с Арменией Констант не сумел в полной мере, пытаясь навязать армянам халкидонство (мелькитство). Для обсуждения этого предложения в Двине собрались епископы во главе с католикосом Нерсесом и нахарары во главе с Теодоросом. Собор отверг предложение императора и решительно заявил о своей приверженности григорианству (армянская ветвь монофизитства). А единение было крайне необходимо: на следующий год после этих событий в Армению со стороны Азарбайджана вторглись арабы под командованием Салмана ибн Раби‘и. Одна группа направилась район между оз. Урмия и оз. Ван, другая – западнее горы Арарат и третья, возглавляемая непосредственно Салманом – в Албанию.

В следующем 651 г. арабы вторглись из Азарбайджана в область западнее озера Урмия и проникли до Нахичевана, но взять его не смогли и ограничились осадой и взятием города Храм, южнее Аракса, недалеко от Нахичевана. Им досталась большая добыча и много пленников, с чем они и возвратились в Азарбайджан. В то же время наместник Азарбайджана Салман ибн Раби‘а совершил поход за Аракс, в Арран, о результатах которого неизвестно ничего определенного.

Теодорос Рштуни не стал обращаться за помощью к Константу, опасаясь, что за нее он вновь поставит вопрос о вере, и предпочел заключить договор с арабами. Арабские источники не сохранили даже намека на это важное политическое событие. Пересказ договора, подписание летом 652 г. Рштуни и Му‘авийей, донес до нас армянский историк Себеос: «Такой будет мирный договор между мной и вами на сколько лет вам будет угодно: три года не возьму с вас дани, а после этого срока платите сколько пожелаете. В этом даю вам клятву. Держите в вашей земле конницу 1500 человек, им содержание (хлеб) отпускайте из вашей страны, и это я зачту в счет дани. Конницу вашу я не вызову в Сирию, но в другие места, когда бы я ни потребовал, – она должна быть готова к выступлению. Я не пришлю в ваши крепости эмиров (комендантов), ни арабского войска, даже ни единого всадника. Никакой враг не вступит в Армению, если же ромеи нападут на вас, то я пришлю на помощь войско, сколько вы пожелаете. Клянусь всемогущим Богом, что не обману вас».

Важным достижением Рштуни было условие не использовать армянские войска против единоверцев-византийцев, реабилитировавшее в глазах армян союз с иноверцами. Нахарары одобрили этот договор, но церковь отнеслась к нему иначе, примерно так, как отозвался о нем Себеос: «Заключил союз со смертью и договор с адом».

Договор не принес Армении ожидаемого мира. Император расценил поступок Теодороса как измену и лично возглавил армию, которая должна была покарать изменника. На подходе к Феодосиополю (Каликала, Эрзурум) его встретил посланец Му‘авийи с письмом, в котором тот предостерегал императора от вступления в страну, которая находится под его покровительством. Император ответил, что страна принадлежит ему. Его поддержали князья Северо-Западной Армении и выбрали нового ишхана. Теодорос, которого поддерживала вся Центральная и Северо-Восточная Армения, стал готовиться к войне.

Император расположил свою ставку в Двине и разослал оттуда отряды для подавления сторонников Теодороса. Мятежные районы, оставшиеся на стороне Теодороса, подверглись ограблению. В это время Му‘авийа активизировал действия в Средиземноморье, и Константу пришлось возвратиться в Константинополь. Теодорос обратился за помощью к арабам, и ему был прислан семитысячный отряд, который расположился к северу от оз. Ван. Весной 653 г. (после пасхи) Теодорос с помощью арабов разгромил византийцев и дошел до Трапезунда, а затем с богатыми дарами из захваченной при том добычи прибыл к Му‘авийи в Дамаск. Му‘авийа принял его с почетом, возложил на него почетные одежды и утвердил его правителем всей Армении и Закавказья, в том числе и тех областей, которые еще предстояло завоевать. Видимо, в осуществление этой задачи ему были приданы арабские войска. Они дошли до Двина, чтобы оттуда напасть на Грузию (Иверию), но сильные морозы заставили прервать поход и вернуться на зимние квартиры. С их уходом тяжело заболевший Теодорос утратил власть над Арменией. Игнорируя его, князья заключили между собой договор о ненападении и разделили Армению. Став полновластными хозяевами своих уделов, они обложили подданных тяжелыми налогами.

Теодорос вновь обратился за помощью к арабам. В ответ Му‘авийа, находившийся с главными силами под Малатийей в Малой Азии, послал Хабиба ибн Масламу с 6 или 8 тысячами воинов. С другой стороны, из Куфы, вышло примерно такое же по численности войско Салмана ибн Раби‘и ал-Бахили.

Начало военных действий, видимо, относится к осени 653 г. Хабиб осадил Феодосиополь (Каликала), жители его после упорного сопротивления согласились сдать город по договору. Разгромив затем византийское войско, оставленное Константом, Хабиб двинулся к оз. Ван, преодолевая заснеженную дорогу. По дороге его встретил владетель Хлата (Мушег Мамиконян) с грамотой, подписанной Ийадом ибн Ганмом. Хабиб подтвердил условия договора, и Мушег доставил ему требуемую сумму и подарки.

Хлат на время стал резиденцией Хабиба. Сюда к нему прибывали князья с изъявлением покорности, отсюда он посылал отряды для подавления непокорных. Подчинив княжества, прилегавшие к оз. Ван, Хабиб двинулся на столицу Армении, Двин, по-видимому, по дороге вдоль северного берега озера до Беркри, а оттуда на север до Игдира. Город приготовился к обороне и только после обстрела из камнеметных машин вступил в переговоры. Возможно, жители Двина ожидали помощи от византийской армии, а не дождавшись ее, решили спастись от резни, неизбежной в случае взятия города штурмом, заключением договора, текст которого сохранился у ал-Балазури:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это – грамота Хабиба ибн Маслами христианам из жителей Дабила[10]и их магам и иудеям, тем, кто присутствует, и тем, кто отсутствует, в том, что даю вам гарантию неприкосновенности вас самих, и вашего имущества, и ваших церквей, и ваших храмов, и стен вашего города. Вы в безопасности, а мы обязаны соблюдать в отношении вас верность этому договору, пока вы соблюдаете его и платите джизью и харадж. Свидетель – Аллах, и достаточно его в свидетели.

Поставил печать Хабиб ибн Маслама».

Из Двина Хабиб пошел вниз по Араксу на Нахичеван, который сдался на тех же условиях, что и Двин. После этого поспешили заключить договоры области к юго-западу от Нахичевана. Затем наступила очередь горных районов. Их воинственные жители, засевшие в горных замках, оказали сопротивление арабам, но, в конце концов, вынуждены были сдаться.

Успехам Хабиба способствовала в первую очередь разрозненность усилий армянских князей, которые не просто сражались каждый за себя, но порой прибегали к помощи арабов, чтобы избавиться от соперников.

Следующей целью Хабиба была Грузия (ал-Джурзан). Царь Грузии (битрик ал-Джурзан) выслал навстречу Хабибу посла с предложением заключить договор. Хабиб ответил согласием и, прибыв в Тифлис, подписал договор, текст которого значительно конкретнее, чем многие другие:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это – грамота Хабиба ибн Маслами жителям Тифлиса в [рустаке] Манджалис [области] Джурзан ал-Кирмиз с гарантией безопасности им самим, их храмам и кельям (савами) и их молитвам и их религии при условии признания их приниженности и джизьи в один динар с каждой семьи (ахл ал-байт). Вы не можете соединять членов семей для облегчения джизьи, а мы не можем их разделять для ее увеличения. А вы должны дружественно относиться к нам и в меру возможности подкреплять против врагов Аллаха и его посланника. Вы должны дать ночлег нуждающемуся мусульманину и пищу людей Писания, дозволенную нам. А если заблудится у вас кто-то из мусульман, то вы должны проводить его до ближайшего расположения мусульман, если только он не обратится к кому-то кроме вас. А если раскаетесь и станете совершать [мусульманскую] молитву, то вы – наши братья по вере, а если нет – то на вас лежит джизья. А если мусульмане будут отвлечены делом от вас и вас одолеет ваш враг, то вы не будете обвинены за это и это не является нарушением вашего договора. Обязательства в отношении вас и ваши обязательства свидетельствует Аллах и его ангелы, а Аллаха достаточно в свидетели».

Воспользовавшись уходом арабов за Аракс, византийская армия Мавриана напала на Двин и разграбила его, а затем осадила Нахичеван, который упорно оборонялся до весны, когда арабы пришли на помощь гарнизону и разгромили византийцев.

Хабиб возвратился в Сирию, увозя с собой более полутора тысяч заложников из лучших армянских семей. Не избежала этой участи и семья Мушега Мамиконяна, первым явившегося к Хабибу засвидетельствовать свою покорность. Уехал в Дамаск и Теодорос Рштуни, скончавшийся по дороге. Армения стала провинцией Арминийа под непосредственным управлением арабского наместника.

Одновременно с вторжением Хабиба в Армению другая арабская армия, руководимая из Куфы под командованием Салмана ибн Раби‘а, приступила к завоеванию Аррана, видимо по пути подавив какие-то восстания в Азарбайджане.

Переправившись через Аракс, он заключил договор с Байлаканом и далее направился к столице Аррана (Албании), Партаву (Барда‘а), и встал лагерем на реке Тертер. После нескольких дней атак на город, сочетавшихся с ограблением окрестных селений, горожане, обеспокоенные судьбой созревшего урожая, вступили в переговоры и сдали город на обычных условиях неприкосновенности жизни и имущества. Салман временно остановился в городе, рассылая отряды по соседним городам и районам. Ему сдалась вся территория между Малым Кавказом и Курой.

Затем из Барда‘а Салман переправился через Куру и подчинил остальную часть Албании. Затем, не встретив серьезного сопротивления, он двинулся через Ширван к Дербенту. Он был важнейшим звеном оборонительных сооружений, прикрывавших закавказские владения Сасанидов от вторжений кочевников с севера. Здесь узкая двух-трехкилометровая прибрежная полоса, по которой проходила главная дорога из прикаспийских степей в Закавказье, была перекрыта в середине VI в. сначала одной каменной стеной, высотой до 12 м, потом параллельно ей на расстоянии 200–400 метров – второй, которые тянулись от собственно крепости, расположенной на последнем отроге гор, заходя далеко в море. В предгорной части, где находились основные ворота, располагались жилые кварталы, но большая часть пространства между стенами была свободна от застройки (рис. 9).

В другую сторону от крепости по горам на десятки километров от башни к башне тянулась стена, не позволявшая обойти Дербент с нагорной стороны. Недаром эту крепость персы называли Дар банд – «замок», а арабы стали называть Баб ал-Абваб – «ворота ворот», т. е. «главные ворота».

Рис. 9. План Дербента в VI–VII вв.

Сасаниды держали в Дербенте большой гарнизон, но неизвестно, что стало с ним после завоевания арабами Азарбайджана. Во всяком случае, Салман занял Дербент без особого сопротивления.

Легкий успех вскружил голову Салману. Дав своим воинам три дня отдыха, он повел их еще дальше – в глубь хазарских владений, прошел через Семендер, один из крупнейших городов Хазарии, и за Сулаком столкнулся с огромной армией хазарского хакана.

Это столкновение оказалось роковым для арабов. Салман и его брат Абдаррахман были убиты. Арабское войско оказалось в окружении, и беглецы искали спасения в горах. Из четырехтысячного войска спаслись лишь единицы. Дербент достался хазарам, а албанские княжества вновь обрели независимость. Хузайфе ибн ал-Йаману, назначенному Усманом наместником кавказского пограничья пришлось снова совершать поход на Барда‘а.

Конец Сасанидской державы

После завоевания Азарбайджана на севере и прорыва в сторону Фарса на юге арабы натолкнулись на упорное сопротивление с одной стороны в районе Сабура – Шираза – Истахра, с другой – в районе Хамадана – Рейя, куда они прорвались по инерции нихавендской победы. Са‘д ибн Абу Ваккас, вновь назначенный Усманом наместником Куфы, непосредственного участия в походах не принимал, предпочитая обогащаться, оставаясь в Куфе. Хотя с конца правления Умара финансовое и военно-административное ведомства часто разделялись, это не мешало наместнику вольно распоряжаться казной. Грешил, видимо, этим и Са‘д, взявший деньги из казны в долг и не пожелавший их возвратить. Казначеем же был Абдаллах ибн Мас‘уд, человек из старой гвардии ислама, который не пожелал спустить амиру посягательство на общинное достояние. Он неотступно требовал возвращения долга, что привело к ссоре между ними. Нашлись сторонники и у того, и у другого. Халиф разгневался на обоих виновников раскола куфийцев, но все же Абдаллаха оставил на его посту, а Са‘да заставил вернуть взятые деньги и сместил, заменив его ал-Валидом ибн Укбой, своим троюродным племянником из того же рода Умаййи, который удовлетворил всех куфийцев своей щедростью и открытостью в буквальном смысле слова: дверь его резиденции не закрывалась, и любой мог войти в нее.

Интенсивные военные действия в это время велись только на южном фланге восточной границы Халифата, в Фарсе, хотя и без особого успеха. Одни и те же города приходилось завоевывать несколько раз. Упорство сопротивления можно объяснить как богатством и населенностью этой провинции, колыбели Сасанидской державы, так и присутствием здесь Йездигерда III, хотя его авторитет после всех поражений был невелик.

В 25/645–46 г. Усман ибн Абу-л-Ас, командовавший авангардом армии Абу Мусы ал-Аш‘ари, занял Сабур и заключил мирный договор. Сабур и Казерун обязаны были выплачивать 3300 тыс. дирхемов в год. Тем не менее, после ухода арабских войск этот район отложился, и его пришлось вновь завоевывать на следующий год.

В 27/647–48 г. арабы продвинулись еще дальше на восток, до Дерабджерда, правитель которого обязался уплатить 2200 тыс. дирхемов. Продвигаясь все дальше, арабы оставляли за собой не вполне освоенные и покорившиеся районы. Восстания иногда вспыхивали в далеком, казалось бы, тылу. Так в 28/649 г. восстали курды Лура и жители Идаджа. Регулярные войска находились в это время в Фарсе. Возмущенные басрийцы послали делегацию к халифу с требованием сместить Абу Мусу, обвиняли его в том, что он возвеличивает сородичей, возрождает дух джахилии и пренебрегает делами Басры. Усман сместил Абу Мусу и взамен назначил двадцатипятилетнего Абдаллаха ибн Амира ибн Курайза, своего племянника по линии матери и в то же время двоюродного брата Мухаммада по женской линии.

Вместе с ал-Аш‘ари был смещен и Усман ибн Абу-л-Ас, командовавший армией в Фарсе, и она была непосредственно подчинена Абдаллаху ибн Амиру. Молодой и энергичный наместник начал решительное наступление в Фарсе (Йездигерд в это время сумел поссориться с марзбаном Фарса и перебрался со двором в Керман). Центральным событием похода Ибн Амира были осада и взятие столицы Фарса, Истахра, который до этого отделывался контрибуциями.

В нем нашла последнее убежище знать всего Фарса. На подходах к городу был убит командующий авангарда Ибн Амира, и тот поклялся, что будет убивать засевших в Истахре, пока кровь не потечет из ворот города. Город упорно сопротивлялся. Арабы обстреливали его из камнеметных машин, затем сделали подкоп и неожиданно ворвались в город, беспощадно убивая всех подряд. В этой резне погибло большинство знатных родов Фарса. Пресыщенные убийством, воины просили Ибн Амира прекратить бойню, но он отвечал, что должен исполнить клятву. Наконец кто-то посоветовал полить улицу водой, кровавая вода вытекла через ворота, и тогда только побоище прекратилось. После падения Истахра открывался путь на восток в Керман и на северо-восток в Сиджистан.

650 год стал переломным в ходе завоевания Ирана не только на юге, но и на севере в зоне действия куфийской армии. Этому предшествовало смещение ал-Валида ибн Укбы, вызванное недовольством верхушки куфийцев его стремлением смягчить имущественный контраст между верхушкой и бедняками. Первых он пытался ограничить рамками учения, завещанного пророком, а вторых поддерживал материально, даже рабам выдавал три дирхема в месяц, чтобы не умирали с голоду. Конкретным поводом послужил конфликт между аздитами и хузаитами, в ходе которого был убит один хузаит. За убийство мусульманина убийцы должны были быть казнены, но ал-Валид не решился на это и предоставил решение халифу. Усман приказал казнить виновных. Отец одного из казненных воспользовался тем, что ал-Валида нередко видели пьяным даже в мечети, но доказать это оказалось не просто, пока он не ухитрился снять перстень с пальца пьяного ал-Валида. Это вещественное доказательство опьянения было предъявлено Усману, и ему ничего не оставалось, кроме как приговорить ал-Валида к 40 ударам бича. Исполнить наказание было поручено Са‘иду ибн ал-Асу который затем получил назначение на пост наместника Куфы и, как сообщается, постарался еще более опорочить ал-Валида, приказав вымыть оскверненный им минбар. Но последующая деятельность Са‘ида вскоре вызвала к нему всеобщую ненависть. Особенно жалели об ал-Валиде бедняки и рабы. Один из рабов оплакал смещение ал-Валида в бесхитростных стихах.

О горе! Отняли у нас ал-Валида,

Прислали морящего нас голодом Са‘ида,

Он мерку хлебную убавил, не прибавил,

Голодными рабов он и рабынь оставил.

Пока в Куфе шла скандальная смена власти, басрийская армия продолжала движение на восток, в Керман, где находился Йездигерд III, но вытеснило его оттуда не наступление арабской армии, а собственное неумение наладить контакт со своими вассалами. Его требование дать заложников в доказательство верности возмутило правителя Кермана, и он изгнал Йездигерда. Царь со своей многочисленной челядью и небольшим отрядом гвардии через Сиджистан направился в Хорасан искать союзников для борьбы с арабами.

На следующий, 651 г., Абдаллах ибн Амир со всей армией стал в Ширеджане и оттуда послал ар-Раби‘ ибн Зийада на Сиджистан. Тот прошел через Фехредж, пересек пустыню и около 20 сентября, в праздник осеннего равноденствия – михраджан, – оказался у укрепленного селения Залик в пяти фарсахах (30 км) южнее Зеренджа.

Захватив Залик, ар-Раби‘ ибн Зийад не решился сразу напасть на столицу Сиджистана, Зерендж, а направился сначала на север и, заключив договор с городком Каркуйа, вернулся в Залик, взял проводников, переправился через Хильменд и подошел к Зеренджу. Под городом произошло сражение, в котором обе стороны понесли большие потери. Гарнизон Зеренджа был загнан обратно в город, но взять его сразу не удалось. Лишь после захвата местности к востоку от Зеренджа ар Раби‘ начал осаду столицы. Осажденные упорно оборонялись и совершали вылазки. После одной из таких схваток, когда шах Сиджистана Иран, сын Рустама, прибыл для переговоров о сдаче, ар-Раби‘ приказал сложить тела убитых врагов и превратить в подобие трона для себя и своих военачальников. Увидев восседавшего на этом страшном троне темнолицего, большеротого, зубастого ар-Раби‘, шах сказал своей свите: «Говорят, Ахриман[11] днем не является. Вот же он, и в этом нет никакого сомнения». Услышав перевод этих слов, ар-Раби, довольный собой, расхохотался.

Условия договора были странными: шах должен был поставить 1000 рабов, каждый с золотым кубком в руке. Вообще сведения о захвате Зеренджа кажутся легендарными. После Зеренджа ар-Раби‘ прошел до Буста и возвратился обратно.

Одновременно с этим на севере Ирана Са‘ид ибн ал-Ас предпринял поход на Табаристан и Джурджан. Жители этого города вступили в переговоры и откупились от арабов уплатой 200000 дирхемов. Далее Са‘ид подступил к Тамисе, городу находившемуся на границе Джурджана и Табаристана. Жители его упорно сражались и настолько обозлили Са‘ида, что, захватив город, он приказал перебить всех его защитников. Отсюда арабы совершили набег на побережье Каспия.

К этому времени с юга к Хорасану подходила басрийская армия во главе с Абдаллахом ибн Амиром или его полководцем ал-Ахнафом ибн Кайсом. Халиф решил использовать соперничество Са‘ида и Абдаллаха ибн Амира, обещал, что кто первым войдет в Хорасан, станет его наместником. Приоритет в завоевании Хорасана достался басрийцам.

Тем временем в Мерве разыгрывался последний акт трагического царствования Йездигерда III. Хорасан был его последней надеждой после десяти лет бесплодных попыток организовать сопротивление арабам, отступая из провинции в провинцию. Но и в Мерве Йездигерд был встречен без особого энтузиазма. По некоторым сведениям, правитель Мерва, Махуйе (по другому чтению – Махавейхи), не хотел даже пустить его в город. Шахиншах прибыл с большой свитой и отрядом гвардии, содержание которых требовало денег, а взять их было неоткуда. При нем были сокровища, вывезенные из Фарса, но расставаться с ними не хотелось. Йездигерд потребовал денег у Махуйе и мервцев. Это вызвало их враждебность. Ища опоры в недружелюбном окружении, шахиншах стал настраивать одних влиятельных лиц против других, а добился только того, что Махуйе обратился за помощью к эфталитскому правителю Гузгана (Джузджана) Низек-Тархану.

По самой пространной версии, Махуйе приглашает Низека якобы для помощи Йездигерду и подговаривает царя выйти ему навстречу без своей гвардии. Низек встретил царя, как подобает низшему, пешком, царь приказал дать ему коня, и они поехали к войску Низека рядом, как равные. Но когда Низек попросил в жены какую-нибудь из дочерей Йездигерда, тот вспылил и воскликнул: «И ты осмеливаешься равняться со мной, собака!» Оскорбленный Низек хлестнул царя плетью, и тот, с криком: «Измена!» – поскакал прочь. Воины Низека набросились на свиту Йездигерда и перебили ее. Йездигерд спасся и три дня укрывался на мельнице.

Все источники единодушны в том, что Йездигерд был убит на мельнице, где он нашел убежище после поражения, но одни говорят, что он был убит во сне позарившимся на драгоценную одежду и украшения мельником, давшим приют; другие сообщают, что мельника заставили убить царя люди Махуйе, посланные на его розыски, или же они сами задушили его тетивой.

Многих мервцев потрясло убийство царя, персона которого считалась священной (поэтому соперников в борьбе за престол предпочитали не убивать, а лишь ослеплять), но только несторианский епископ Илия взял на себя труд пристойно похоронить последнего Сасанида на кладбище к северу от Мерва, в память о бабке Йездигерда, покровительствовавшей христианам.

Оставшийся в живых сын Йездигерда с остатками царской свиты ушел за Амударью и в поисках поддержки и покровительства дошел до Дальнего Востока. Но надежда на реванш и восстановление царства отцов осталась напрасной. О реальных попытках сына принять участие в войнах с арабами нет никаких упоминаний.

Тем временем басрийская армия вошла в пределы Хорасана, который после смерти Йездигерда окончательно распался на множество независимых владений. Единственной реальной силой, способной противостоять арабам, были эфталиты – полукочевой народ, изначально, по-видимому, иранского происхождения, ассимилировавший известную долю гуннских и тюркских элементов. В середине VII в. владения эфталитов занимали обширную территорию между Гиндукушем и верхним течением Амударьи от Герата до Бадахшана. Это была конфедерация мало связанных друг с другом княжеств, которые, однако, располагали немалыми силами кавалерии, привычной к действиям в горах и на равнине. В этом отношении они были достойными соперниками арабов. Видимо, значительную часть этой кавалерии составляли тюрки, поэтому арабские источники, говоря о военных действиях в этом районе, упоминают то эфталитов (хайатила), то тюрков.

Арабская армия, пройдя по восточному краю владения эфталитов, вышла в Хорасан. Абдаллах ибн Амира выслал отряд ал-Ахнафа ибн Кайса к Бейхаку (Себзевар), а сам принялся осаждать Нишапур. Нишапур выдерживал осаду в течение нескольких месяцев. Ворваться в него арабам удалось при содействии старосты одной из четвертей, на которые делился город. Марзбан с небольшой группой воинов укрылся в цитадели города и вступил в переговоры с арабами. Согласно договору Нишапур (подразумевается весь административный округ) обязался платить, по одним сведениям, 700000 дирхемов, по другим – 1 млн. После этого сдались Абиверд и Ниса с обязательством платить 400000 и 300000 дирхемов соответственно. Сопротивление оказал только Серахс, за которым открывалась дорога в Мервский оазис. Туда был послан Хатим ибн ан-Ну‘ман. Легко овладев городком Синдж на западной окраине оазиса, арабы подошли к Мерву. Марзбан Мерва поспешил подписать мирный договор, по которому обязался выплачивать 2200 тыс. или 1000 тыс. дирхемов деньгами и 200000 джерибов ячменя и пшеницы, при условии, что арабы не будут вмешиваться в сбор дани.

Взятие Мерва, по-видимому, начинает кампанию 652 г. Следующим этапом было завоевание полосы от Герата до Балха. Этот район, как и Мервский оазис, обязался платить 1 млн дирхемов.

Серьезное сопротивление арабы встретили только в верховьях Мургаба, когда в 652 г. ал-Ахнаф ибн Кайс вторгся в район Мерверруда. Примерно в 40 км от Мерверруда, в местности, которая потом получила название Каср ал-Ахнаф (Замок ал-Ахнафа, район современного Меручака), четырехтысячному отряду ал-Ахнафа в узкой речной долине преградило путь большое тюркско-эфталитское войско. После долгого противостояния, перемежавшегося мелкими схватками, ал-Ахнаф дал генеральное сражение, затянувшееся до ночи, разгромил противника и подошел к Мерверруду.

Правитель Мерверруда согласился вступить в переговоры, если ему будет гарантировано сохранение наследной власти и освобождение его семьи от каких бы то ни было налогов. Ал-Ахнаф согласился и выдал соответствующую грамоту.

После разгрома тюркско-эфталитской армии ал-Ахнаф без особых затруднений завладел районом Джузджана (Гузгана) и достиг Балха, крупнейшего города Тохаристана; он сдался по договору, о содержании которого ничего не сообщается. Этим было завершено завоевание земель, когда-либо принадлежавших Сасанидам, и закончилась эпоха великих завоеваний.

Легкость завоевания Хорасана отнюдь не означала полной его покорности. Стоило арабской армии уйти из какого-то района, как прекращалась выплата дани, установленной договорами, или происходили восстания с избиением и изгнанием мелких арабских гарнизонов. Наиболее значительное из них в 32/653 г. было возглавлено представителем Каринов, одного из знатнейших родов сасанидского Ирана. Основная армия с Абдаллахом ибн Амиром ушла в Басру, а в Хорасане, разделенном между четырьмя амирами, оставались небольшие силы. Карину удалось собрать около 40000 человек из жителей Кухистана, Герата и Багдиса. Кайс ибн ал-Хайсам, оставленный Абдаллахом своим заместителем, растерялся и обратился за советом к решительному Абдаллаху ибн Хазиму. Тот велел ему покинуть Хорасан, предъявив подложную грамоту Ибн Амира на правление Хорасаном. Кайс уехал в Басру, а Абдаллах ибн Хазим взял на себя управление Хорасаном. Смелая ночная атака на лагерь восставших, когда 600 воинов с факелами на копьях окружили его со всех сторон, а остальные ворвались в лагерь с одной стороны, вызвала панику, и Абдаллах ибн Хазим одержал полную победу.

Глава 11. Внутренний кризис мусульманской общины

Политика Усмана

Для быстро развивающегося общества и государства в период становления, а именно таким был ранний Халифат, каждое десятилетие – целый этап, имеющий свое лицо, свои характерные черты, которые на фоне смены правителей невольно хочется объяснить особенностями их личностей. Задача историка в этом случае – отделить глубинные сущностные явления от поверхностных черт, и в самом деле зависящих от личности правителя.

После сурового Умара, стремившегося сохранить хотя бы внешние приметы спартанского образа жизни ранней мусульманской общины, Усман выглядит слабохарактерным правителем, не способным справиться с серьезными государственными проблемами. Впрочем, начало правления Усмана было внешне спокойным и не требовало никаких серьезных решений. Ему не надо было формировать основы рождающейся государственной машины, достаточно было отлаживать на ходу ее работу. Главное же, что курайшиты с одобрением относились к его внутренней политике. Как показывают некоторые сообщения, различия между двумя халифами имели вполне конкретное выражение. Начать хотя бы с того, что Умар неохотно разрешал курайшитам, принявшим ислам только после завоевания Мекки, участвовать в завоевательных походах и выселяться за пределы Аравии. Усман же через год после прихода к власти отменил эти ограничения.

Он не был таким несгибаемым догматиком, как Умар, и меньше обращал внимание на то, какую позицию занимал тот или иной человек до завоевания Мекки, тем более что среди старых врагов пророка было немало его родичей из клана Абдшамс, привязанность к которым у него порой перевешивала долг истинного мусульманина. Одним из первых актов Усмана было возвращение из Таифа своего дяди по отцу ал-Хакама ибн Абу-л-Аса, сосланного туда пророком.

Он первым из халифов выстроил в Медине большой каменный дом, достойный главы государства, и приобрел немало недвижимости за пределами Аравии. Но от него не отставали и другие. Аз-Зубайр обзавелся в Медине 11 домами, в Басре построил два дома, при одном из которых были торговые ряды; по одному дому имелось у него в Куфе, Фустате и Александрии, в Габа, одном из плодороднейших мест Мединского оазиса, он купил участок земли за 170000 дирхемов. Владения Талхи в Ираке приносили ему по 1000 дирхемов в день. О богатстве Абдаррахмана мы уже говорили, характеризуя каждого из участников совета выборщиков.

У других мусульманских вождей владения были скромнее, но и они не стеснялись в средствах и имели, как правило, в запасе по нескольку десятков тысяч дирхемов. Приток квалифицированной рабочей силы в виде военнопленных-рабов способствовал интенсивному строительству в столице Халифата, которая потеряла прежний деревенский облик.

Дошла очередь и до старой мечети. В декабре 649 г. Усман разрушил прежнюю глинобитную мечеть, крытую пальмовыми листьями, и к осени 650 г. выстроил новую, более просторную (80×75 м), из тесаного камня, с каменными колоннами и потолком из индийского тикового дерева. Монументальность постройки вызывала у некоторых мусульман, привыкших к скромной галерее на пальмовых стволах, подозрение, не нарушена ли этой перестройкой сунна пророка. В связи с расширением мечети был разрушен дом Хафсы, вдовы Мухаммада, в возмещение Усман построил ей новый.

Важнейшим вкладом Усмана в формирование ислама было создание стандартного текста Корана. Записи проповедей Мухаммада еще при жизни вели его секретари Убайй ибн Ка‘б и Зайд ибн Сабит; фиксировали их в письменном виде и некоторые его сподвижники и близкие, такие как Али, Абдаллах ибн Мас‘уд, какие-то записи имелись у его жен: Аиши, Хафсы и Умм Саламы. Значительная часть мусульман хранила и передавала проповеди изустно, затем они для памяти записывались на различном подручном материале: черепках, коже, бараньих лопатках. Ни о каком сводном тексте речи быть не могло. Согласно мусульманской исторической традиции, первую попытку письменной фиксации всего объема проповедей предпринял Абу Бакр после битвы в «саду смерти», когда погибло много устных хранителей Корана. Может быть, главным результатом этой инициативы была лишь активизация записи того, что прежде держалось в памяти.

Понятно, что при всем благоговении перед текстом откровения объем хранившегося в памяти и в записях разных людей, которых к тому же завоевательные походы разбросали по обширной территории, был различным, а в совпадающем объеме текста имелось множество мелких и крупных разночтений.

Ко времени Усмана каждый из крупных провинциальных центров имел свою, авторитетную для него редакцию: в Басре это была редакция Абу Мусы ал-Аш‘ари, в Куфе – Абдаллаха ибн Мас‘уда, в Сирии – Убаййа ибн Ка‘ба. В Медине каноническими считались, по-видимому, списки Зайда ибн Сабита и Хафсы или же существовал какой-то иной общепринятый в среде старейших сподвижников свод текста, так как ни о каких текстологических разногласиях в Медине не сообщается. В спорных случаях опрашивали несколько авторитетов: «Слышал ли ты, как посланник Аллаха сказал то-то и то-то?» – их подтверждения было достаточно.

Иначе обстояло дело в провинциях. Наметившееся к этому времени политическое соперничество между ними отражалось и в спорах о тексте Корана. Как сообщает один из ранних средневековых знатоков истории текста Корана, острота разногласий в Куфе доходила до того, что в одном углу мечети собирались для чтения Корана «по Абу Мусе», а в другом – по «Ибн Мас‘уду». Очевидцы подобных споров обратились к Усману с предложением утвердить текст, который был бы принят всеми и снял бы опасные разногласия.

Усман предложил всем принести имеющиеся у них записи и, положив в основу списки Зайда и Хафсы, составил сводный текст. С этого списка были сделаны несколько копий и разосланы в крупнейшие гарнизонные города, остальные списки было приказано уничтожить.

Композицию этой так называемой Усмановской редакции Корана нельзя признать удачной. Материал в ней был расположен не в хронологическом порядке, а по размеру главок (сур) – от самой длинной суры «Корова» в 286 стихов (айатов) до небольших сур молитвенного характера в 3–6 айатов. В нарушение этого принципа в начало была помещена сура-молитва «Фатиха» («Открывающая»): «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого Ты облагодетельствовал, – не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших». (Кор., I, 1–7).

Как свидетельствуют средневековые знатоки истории текста Корана, «Фатиха» отсутствовала в своде Абдаллаха ибн Мас‘уда, так же как завершающие две суры-молитвы (113-я и 114-я). Сообщаемый этими знатоками перечень сур свода Ибн Мас‘уда и Убаййа свидетельствует, что, несмотря на все различия, общий принцип расположения сур был тот же, что в Усмановской редакции. И во всех случаях Коран начинался (если не считать «Фатиху») с первой мединской суры «Корова». Это позволяет предполагать, что такой порядок сложился на раннем этапе письменной фиксации, скорее всего в первые годы хиджры, а не был установлен при Усмане.

Несмотря на распоряжение уничтожить индивидуальные списки, многие из них сохранились и находили приверженцев. По утверждению некоторых источников, отказался уничтожить свой список Ибн Мас‘уд, говоря: «Да я читал [слышанные] из уст посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, семьдесят сур, когда Зайд ибн Сабит с двумя косичками еще играл с мальчишками». Можно понять его возмущение предпочтением, оказанным списку Зайда, ведь он действительно слышал и заучивал откровения в пору гонений, хранил свои записи как драгоценную реликвию, а их приговорили к уничтожению, предпочтя записи мальчишки. Сохранились также отдельные копии других провинциальных списков, которыми пользовались составители первых комментариев к Корану. Но все они после утверждения канонического текста утратили прежнее значение. Другие нововведения Усмана касались внешней стороны обрядности: он добавил третий призыв к молитве и вместо двух рак‘атов молитвы в Мина стал делать четыре.

Назревание конфликта

Интенсивное обогащение верхушки мусульманского общества и победоносное шествие арабских армий, сопровождавшие все годы правления Усмана, составляют фасадную сторону событий этого времени, за которой скрывается малоприметный процесс внутреннего развития государства, протекавший не столь однозначно, как завоевания, и приведший Халифат к серьезному внутреннему кризису.

Как отмечают средневековые историки, первые шесть лет правления Усмана, т. е. примерно до 650 г., не вызывали недовольства мусульман, затем начинаются не вполне ясные конфликты, которые в источниках излагаются как следствие дурных решений халифа, нарушавшего клятвенные обещания, данные при его избрании. Усман действительно не всегда поступал осмотрительно и со временем утратил представление о границах своей власти, но несомненно, что в основе конфликтов, возникших в начале пятидесятых годов, лежали глубинные социально-экономические процессы.

Какие же внутренние процессы происходили в мусульманском обществе за парадным фасадом военных успехов? Прежде всего, следует сказать, что в этот период еще не произошло полного совпадения государства и мусульманской общины. Последняя не столько управляла государством, сколько пользовалась продуктами его деятельности. Разнообразные государственные и территориальные образования, объединенные в Халифате силой оружия, имели свои автономные, веками складывавшиеся административно-фискальные и хозяйственные механизмы, которые продолжали надежно функционировать, невзирая на смены высшей власти (если только она не разрушала их улучшениями). Халифам не было нужды задумываться над организацией производства на новых началах. Взаимоотношения этих систем с мусульманской властью были красноречиво сформулированы в договоре с жителями Мерва: «На них лежит раскладка дани, а на мусульманах – только ее получение». Главной заботой халифа было не устроение государства, а получение и распределение доходов.

Как мы видели, проблему распределения получаемых налоговых поступлений Умар решил более или менее удовлетворительно, но только применительно к нуждам армии-завоевательницы, в условиях, когда халиф был в роли главнокомандующего, определявшего стратегические цели и распределявшего стратегические резервы, а подавляющая масса обитателей выдвинутых вперед военных баз, вроде Куфы и Фустата, состояла из воинов, получавших жалованье в соответствии со стажем участия в военных действиях.

Создание Куфы, Басры и других военных баз, в которых концентрировались основные вооруженные силы Халифата, было неотвратимой потребностью армии, нацеленной на завоевания, но в нем была заложена неотвратимость утраты Мединой положения столицы. Не только потому, что через пятнадцать лет после основания каждый из этих городов превзошел Медину по численности населения: главное, что за эти годы зона военных действий отодвинулась от этих форпостов мусульманского государства еще не менее чем на 1000 км. Балх и Мерв, через которые в 652 г. пролегла восточная граница Халифата, отстояли от Басры на 2000 км – вдвое больше, чем Басра от Медины. Прежние форпосты стали для пограничных гарнизонов таким же (и даже более глубоким) тылом, каким совсем недавно была Медина для этих форпостов.

Непосредственное управление войсками из Медины стало невозможным; более того, наместники гарнизонных городов также не могли непосредственно управлять своими обширными наместничествами и назначали, когда от себя, когда по воле халифа, наместников низшего ранга. Фактически реальная власть перешла к наместникам высшего ранга, в руках которых находилась армия, в отличие от халифа, который не располагал никакими вооруженными силами. Наместники были независимы от него как в финансовом отношении (выплата жалованья производилась из собственных средств провинций), так и в отношении пополнения людьми: во-первых, шел постоянный стихийный приток населения в гарнизонные города, во-вторых, контингент воинов на жалованье пополнялся за счет быстрого естественного прироста – в конце правления Усмана армию уже пополняли юноши, родившиеся в Куфе, Басре и других подобных городах.

Что же имелось в распоряжении халифа кроме авторитета? Прежде всего, у него концентрировались значительные средства, поступавшие в виде хумса. В абсолютном измерении они были не больше, чем у каждого отдельно взятого наместника высшего ранга, но в отличие от них халиф тратил меньшую часть денег на жалованье, так как не расходовался на армию. Поэтому в его казне был больший остаток свободных средств, чем у наместников.

Кроме того, в распоряжении халифа была вся садака Аравии. При Умаре только на заповедных пастбищах (хима) паслось 30000 верблюдов, собранных в виде садаки, при Усмане их стало 40000. О количестве мелкого рогатого скота сведений нет, но, судя по обычному составу стад и соотношению числа верблюдов и овец в добыче, захватывавшейся при Мухаммаде, овец и коз должно было быть в 5–6 раз больше.

Еще одним важным финансовым ресурсом халифа было распоряжение землями савафи. Налог с них был частью общих налоговых поступлений провинций, а не шел отдельно в Медину, но халифу принадлежало право дарить земли этого фонда мусульманам. Доход с этих дарений (кати‘а) поступал их держателям. Десятую часть дохода они отдавали в виде налога (ушр). Кати‘а не переходили в собственность, и халиф мог отобрать кати‘а или передать другому пользователю. Всех, конечно, прельщало приобретение земли в собственность. В первые годы завоевания наиболее предприимчивые мусульмане разными способами, правыми и неправыми, обзавелись земельной собственностью (милк), иногда из фонда савафи. Словом, поле для конфликтов между собственниками и властями было велико. Претензии возникали у землевладельцев друг к другу и к решениям халифа.

Кроме незаконного захвата земли или покупки стать собственником можно было, освоив неорошенную или заболоченную землю.

В Куфе можно говорить лишь о перераспределении собственности, поскольку вся пригодная для обработки земля была так или иначе освоена, а в Басре был большой массив бесхозных солончаково-болотистых пойменных земель, которые вводились в оборот по мере проведения каналов. Первый канал от Убуллы до Басры начали копать при Умаре, но закончен он был только при Усмане. Тогда же появися канал ал-Файд, от Басры до Шатт ал-Араба.

Согласно мусульманскому праву, человек, выкопавший канал или колодец и оросивший пустовавшую землю, становится ее хозяином. Такой обычай существовал в Аравии и до ислама, поэтому можно предполагать, что из него родилось данное положение мусульманского права. В этом случае все земли Басры орошенные каналами, проведенными на деньги казны, должны были считаться государственными. На это как будто указывает тот факт, что Ибн Амир, как наместник, наделил своего брата по матери Абдаллаха ибн Умайра 8000 джерибов земли и тот выкопал для ее орошения канал, названный по нему каналом Ибн Умайра. О массовом наделении басрийцев землей после проведения магистральных каналов сведений не имеется, но остается фактом, что все это пространство примерно в 220–250 кв. км к концу правления Усмана было собственностью мусульман, плативших со своих земель десятину. Часть из них, вероятно, резервировалась за халифом, так как сообщается, что Усман ибн Аффан владел значительным участком в Басре. Разбросанность владений характерна для всех крупных землевладельцев-мусульман. Контроль за строительством в гарнизонных городах со стороны халифа был значительным. Например, разрешение на строительство кем-либо бани требовалось получать у халифа. Но такое вмешательство халифа в отношения собственности делало его ответственным за все конфликтные ситуации, так что, в конце концов, Усман стал объектом ненависти в провинциях.

Социальное неравенство в среде воинов-переселенцев, усилившееся за десятилетие с момента основания базовых гарнизонных городов, могло считаться виной Усмана. Огромные жалованья мусульманской элиты позволяли ей обзаводиться в зависимых странах обширными владениями, скупавшимися у местных землевладельцев. Попытки, предпринимавшиеся Умаром, могли быть успешными только короткое время, но и его авторитет не мог бы остановить процессы, продиктованные экономическими закономерностями. Проживи Умар еще пяток лет, и ему пришлось бы столкнуться с теми же проблемами, что и Усману.

Рост социальной напряженности в гарнизонных городах определялся не только усилением имущественного неравенства между мусульманами-арабами. В них складывается значительная прослойка мусульман-неарабов. Имеются в виду не привилегированные кавалеристы сасанидской армии, принявшие ислам и поселившиеся в Басре: их было немного, и они по жалованью были приравнены к участникам сражения при Кадисии, а низшие слои.

Начальный этап исламизации неарабов совершенно неизвестен. Прежде всего, ислам принимали, конечно, пленные, обращенные в рабство и обслуживавшие семьи арабов. Обычно принявших ислам рабов отпускали на свободу. Они становились клиентами (мавали) и оставались в составе рода или большой семьи бывшего хозяина, часто в роли секретарей, уполномоченных, принимали участие в походах бок о бок с патроном. Становясь свободными, они не уравнивались с арабами, как это следовало по духу учения Мухаммада, среди соратников которого на равных были богач Абдаррахман ибн Ауф и бывшие рабы Билал или Убада ибн ас-Самит. Но воспринять любое уравнительное учение способно лишь небольшое число его адептов; распространяясь широко, оно трансформируется в духе взглядов большинства данного общества. Так было с христианством, так произошло и с исламом. Ислам был принят арабами как победоносная религия, принятие которой отождествлялось, прежде всего, с внешней обрядностью, а этическая сторона учения большинством не воспринималось вообще. Люди, привыкшие жить в системе племенных отношений, не могли считать чужеземца, даже собрата по вере, равным себе. Он все равно был ‘илдж – варвар, неараб. И, наоборот, – в среде новообращенных неарабов наибольшее внимание привлекало учение о равенстве мусульман, и это создавало благоприятную почву для разработки этической стороны учения, а с ней и для внедрения религиозно-философских идей, отсутствовавших в сознании ранней мусульманской общины.

Новообращенные мусульмане были еще слишком малочисленны, разрозненны и, кроме того, не вооружены, чтобы представлять самостоятельную оппозиционную силу, но они готовы были поддержать ту сторону во внутриобщинной борьбе, которая выступит против существующего порядка.

За обычными обвинениями правителей в отступлении от обычая пророка и призывами «воздерживаться от осуждаемого и действовать как положено» могут скрываться как неодобряемые изменения в обрядности, так и увеличение налогового бремени: нарушение правил сбора заката со скота (например, обложение налогом коней), установление торговых сборов на базаре или взимание хараджа и джизьи с мусульман. Поэтому угадывать, что скрывается за этими общими словами, приходится по случайным намекам.

О недовольстве мусульманской верхушки Куфы свидетельствует письмо, которое Са‘ид ибн ал-Ас написал халифу, ознакомившись с ситуацией в Куфе: «Дела жителей Куфы расстроены: ее благородные, знатные роды (буйутат), предводители и первые мусульмане принижены, овладели этой страной пришедшие с пополнением (равадиф) и переселившиеся бедуины, пренебрегают благородным и заслуженными воинами, поселившимися там или выросшими там».

Конечно, слова Са‘ида не следует понимать буквально, и сподвижники Мухаммеда и племенная знать не были в загоне, просто рост населения привел к изменению соотношения его различных групп. В ответ на это письмо халиф посоветовал отдавать предпочтение первым мусульманам и предводителям, которым Аллах дал завоевать эту страну. За этой достаточно абстрактной перепиской стояли очень конкретные проблемы. Как показывает дальнейшее, напряженность существовала из-за того, что участники завоеваний в Ираке, возвратившиеся в Медину, сохраняли за собой участки, полученные в надел из земель савафи, в ущерб тем, кто поселился там позже. Усман предложил иракцам продать свои земли в Аравии и за счет этого выкупить участки у тех, кто уехал из Ирака. Из этого вытекает, что какая-то часть земли все-таки была разделена, но когда – при Умаре или при Усмане? И о какой именно земле идет речь: только о районе Куфы или эти участки были разбросаны по всему Ираку? Неясно и то, чьим интересам в первую очередь отвечало это мероприятие: шел не просто выкуп с целью обеспечить жителей Аравии, участвовавших в войнах землей по месту жительства, и за счет их земель в Ираке удовлетворить иракцев. Так, Талха ибн Убайдаллах продал свою долю в Хайбаре и часть других своих владений в Аравии мединцам, воевавшим в Ираке, и на эти деньги купил большое поместье Нашастадж под Куфой и за участок земли под Мединой купил у Усмана какую-то землю в Ираке, а Марван ибн ал-Хакам купил в Ираке Нахр Марван на деньги, которые дал ему Усман. Потом басрийцы покупали у него земли на этом канале за счет их владений, оставшихся в Мекке, Хайфе, Йемене и Хадрамауте. Смысл этого странного хода неясен. Почему сам халиф не мог обменять их без посредничества Марвана? Объяснить его можно только тем, что при этом образовывалась спекулятивная прибыль. О подобном мероприятии в других областях упоминаний нет. Может быть, эта проблема не стояла с такой остротой ни в Сирии, ни в Египте. В Басре же имелась большая площадь свободных земель, которые только-только начали осваивать. Обмен земельных владений не мог сгладить огромный разрыв в имущественном положении мусульман и не лишил богатых мединцев владений в Ираке. Талха сохранил там такие владения, что получал с них ежедневно доход в 1000 дирхемов.

Таким образом, в правление Усмана возникло несколько линий социальной напряженности: между верхушкой мусульманского общества и массой рядовых воинов, между курайшитами и остальными арабами, между столицей и гарнизонными городами, а по мере увеличения числа мусульман-неарабов нарастало противостояние их мусульманам-арабам. Ликвидировать сами противоречия было невозможно, однако разумная политика позволяла не допустить губительного для высшей власти размаха выраставших на этой почве конфликтов: можно было, осторожно лавируя, все время снимать напряженность в обществе либо, имея поддержку господствующего слоя общества, подавлять эти конфликты силой. Как мы видели, в начале правления Усман имел такую опору в лице курайшитов и старых мусульман Медины – ансаров. Сохранение их поддержки целиком зависело от самого халифа.

Просчеты политики Усмана

Стоит политику поверить, что ему все дозволено, и перестать считаться с людьми, которые готовы его поддерживать, как начинается его падение, если только в его руках нет мощного аппарата подавления.

Власть первых халифов опиралась лишь на их личный авторитет у подавляющего большинства мусульманского общества. Утрата авторитета была равносильна утрате власти, так как никакого иного инструмента обеспечения власти не имелось. Усман мог положиться на ту верхушку, которая обеспечила его приход к власти. Не претендуя сами на власть (кроме Али?), эти люди рассчитывали, как и прежде, быть соучастниками управления, быть чем-то вроде высшего государственного совета. Однако Усман скоро обманул их ожидания. Все больше привыкая к власти, он стал меньше считаться с ними и приблизил к себе своего двоюродного брата, Марвана, сына ал-Хакама, одного из наиболее ярых гонителей Мухаммада, которого не простили ни Абу Бакр, ни Умар. Другие родственники Усмана, назначавшиеся им на высокие посты, то же оказывались бывшими врагами Мухаммада.

Возмущение вызывало не столько то, что все крупнейшие посты в Халифате заняли родственники халифа, сколько огромные подарки, которые он дарил своей родне из фондов, считавшихся общим достоянием. Так, часть хумса из добычи, взятой в 27 г. х. при походе на Ифрикийу, стоимостью сто или двести тысяч динаров Усман подарил Марвану ибн ал-Хакаму, а его отец получил в подарок верблюдов из садаки, собранной Марваном с одного из племен. Усман не обездоливал этим своих выборщиков: аз-Зубайру он подарил 600000 дирхемов из дани Исфахана. Талха получил от него в общей сложности 200000 дирхемов. Вероятно, и другие получали значительные подарки, которые просто не отражены в источниках.

Вряд ли можно провести точную границу, за которой правление Усмана стало вызывать всеобщее неодобрение и даже озлобление. Во всяком случае, это началось до операции по обмену землями. Когда в 29 г. х. Усман разрушил старую мечеть, сложенную при Умаре из сырцового кирпича, с деревянными колоннами и крышей из пальмовых листьев и возвел более просторную из тесаного камня, с каменными колоннами, многие стали упрекать его за то, что он изменил сунне пророка. Расширение площади хима для скота, собираемого в виде садаки, тоже вменялось ему в вину, хотя его предшественника за то же самое никто не упрекал. Усман добавил к двум призывам на молитву третий – и это тоже осудили как вредное новшество. Даже невинное распоряжение об уничтожении голубей в Медине, которых развелось слишком много, вызывало раздражение. Все это были поводы для выражения недовольства тем, что высшая власть сконцентрировалась в узком кругу родственников Усмана и что тот же узкий круг родственников и друзей беззастенчиво доит общественную казну. Особое возмущение в Медине вызывал Марван ибн ал-Хакам, ставший правой рукой Усмана. Некоторые сообщения рисуют его человеком совершенно беспардонным. После получения части хумса Ифрикии Марван выстроил в Медине дом (дар) и по случаю новоселья устроил пиршество. В разговоре с гостями он заявил: «Я не израсходовал на этот дом ни одного дирхема из денег мусульман». На что ал-Мисвар, также участник похода в Ифрикийу, заметил: «Если бы ты ел и молчал, было бы лучше для тебя. Ты был в походе на Ифрикийу вместе с нами, и было у тебя меньше, чем у нас, средств, и рабов, и помощников и меньше багаж, но тебе сын Аффана дал хумс Ифрикии и назначил собирать садаку, так что ты брал имущество (мал) мусульман».

Брату Марвана, ал-Харису, Усман поручил надзор за базаром Медины, и тот, используя свое положение, стал покупать привозной товар по принудительной цене и продавать по рыночной; более того, на базаре, который со времен пророка был беспошлинным, начал брать плату за место. Мединцы требовали освободить их от такого надзирателя за торговлей, но халиф остался глух к жалобам.

Несколько лет неограниченной власти оказали влияние и на Усмана: он стал относиться к управляемому им государству как к личной собственности. В обществе с монархической традицией это воспринималось бы и господствующим классом, и остальными подданными как нечто само собой разумеющееся, но мусульманское общество еще хранило традиции общины, основанной на равноправии ее членов. Тысячи воинов, помнивших времена пророка, и их сыновья воспринимали государство, созданное силой их оружия, ценой их крови и смерти их сородичей, как общее достояние и не могли смириться с узурпацией власти небольшой группой родственников халифа, да еще с запятнанным прошлым.

Болезненнее всего воспринимали этот сдвиг люди, которые сами поставили над собой такого халифа. Они не были обделены материально и получали из казны щедрые дары, но предпочли бы, чтобы такие же дары не доставались бывшим врагам пророка.

Когда Абдаррахман, Али, Талха и аз-Зубайр пришли увещевать Усмана, подарившего Са‘ду ибн ал-Асу 100000 дирхемов, халиф будто бы ответил: «Он родственник, связанный [со мной] кровными узами». – «А разве у Абу Бакра и Умара не было близких и кровных родственников?» – спросили они. На что последовал ответ: «Абу Бакр и Умар проявляли благочестие, отстраняя своих родственников, а я проявляю благочестие, награждая близких». – «Ей-богу, их поведение нам милее, чем твое поведение». – «Нет силы и мощи ни у кого, кроме Аллаха», – ответил им Усман. Перед нами, скорее всего, исторический анекдот, в котором отразилось расхожее мнение о том, как должен был ответить Усман в свете его политики.

Вскоре после скандального смещения ал-Валида начались открытые конфликты Усмана со старой гвардией ислама. Так у него разладились отношения с Абдаллахом ибн Мас‘удом, одним из главных хранителей Корана и многолетним казначеем Куфы. Причиной можно считать уничтожение Усманом его списка Корана после составления канонического текста. Не приходится сомневаться, что при этом Абдаллах сказал халифу немало резких слов. В ответ халиф запретил ему выезд из Медины и прекратил выплату жалованья (а может быть, и сам Ибн Мас‘уд из гордости отказался его получать).

Усман успел поссориться с Абдаррахманом ибн Ауфом. Абдаррахман перестал разговаривать с ним, тот, в свою очередь, перестал подпускать верблюдов Абдаррахмана к своему колодцу. После смерти Абдаррахмана в том же, 32/652–53 г. наиболее авторитетной фигурой в мусульманской общине стал Али ибн Абу Талиб, который внешне не проявлял враждебности к халифу. Его преимуществом помимо близости к пророку было то, что, не занимая никаких административных постов, он не создавал поводов настроить людей против себя строгостью, наказаниями или несправедливостью (это – преимущество всякой оппозиции перед стоящими у власти).

Главная опасность грозила халифу все же не от старых сподвижников пророка и не от мединцев, а из гарнизонных городов, где рядовые воины и некурайшиты выступали против претензий курайшитов и мединской верхушки на монопольное распоряжение завоеванными землями и средствами государственной казны. Это глухое недовольство сначала прорывалось в форме конфликтов с властью отдельных наиболее решительных противников проводимой ею политики и обострялось высокомерием наместников.

Наиболее опасным очагом недовольства представляется Куфа. Вождем недовольных здесь был Малик ибн ал-Харис по прозвищу ал-Аштар, участник завоевания Сирии, приехавший в Куфу из Медины вместе с Са‘идом ибн ал-Асом. Первое открытое столкновение произошло в 33/653 г., когда на одной из вечерних бесед в резиденции Са‘ида, куда приглашались знать и знатоки Корана (ал-курра), зашел спор о том, кому принадлежит Савад Ирака. Начальник стражи Са‘ида льстиво высказался в пользу амира, ал-Аштар вспылил, а Са‘ид подбавил масла в огонь, заявив, что Савад – сад курайшитов. Спор кончился дракой, в которой ал-Аштар и его сторонники избили начальника стражи и вступившегося за него отца до потери сознания. Их соплеменник, Тулайха, привел своих асадитов к дворцу, против них выступили другие племена, свалка в приемном зале наместника чуть не кончилась сражением.

Са‘ид перестал приглашать ал-Аштара и его друзей на вечерние беседы, но это только ухудшило обстановку, недовольные стали собираться в домах и квартальных мечетях, обрастая кругом сторонников. Затем благочестивцы из окружения ал-Аштара отправили Усману письмо, полное увещеваний, в котором, в частности, писали: «Заклинаем тебя Аллахом подумать об общине Мухаммада, ведь мы боимся, что расстроится ее дело твоими руками, потому что ты посадил на шеи людям своих собратьев». Храбрости подписать это письмо обличителям не хватило. Лишь юный Ка‘б ибн Абда написал письмо такого же содержания от своего имени. Усман потребовал прислать его в Медину, где между ними произошел знаменательный разговор. Посмотрев на юношу, Усман сказал: «Это ты-то наставляешь на истину меня, читавшего Книгу Аллаха, когда ты еще был в чреслах многобожника!» Ка‘б дерзко ответил ему: «Если человек читал Книгу Аллаха и не поступает согласно ей, то это только свидетельствует против него!» Усман приказал дать ему 20 плетей и отправил в ссылку.

В этом разговоре, даже если он и передан в источнике с некоторыми прикрасами, отразилась новая ситуация, сложившаяся в мусульманском обществе: два десятилетия ближайшие сподвижники пророка считали себя монопольными хранителями и толкователями духа и буквы ислама, а за это время выросло новое поколение, убежденное в своем праве понимать его самостоятельно, даже вступая в спор с ветеранами ислама.

Усман пытался приглушить смуту, вырывая зачинщиков из родной среды и переводя в другие провинции. Так, в 33/653 г. по просьбе наместника Куфы Усман перевел группу недовольных во главе с ал-Аштаром в Сирию. Однако все попытки Му‘авии умиротворить их оказались безуспешными. Все кончилось тем, что во время одного горячего спора Му‘авийу схватили за бороду и чуть не побили. Смутьянов отправили в какой-то приморский гарнизон на границе с Византией, а часть – в Джезиру, но все это только подогрело страсти в Куфе.

Попытки изолировать смутьянов были бесплодны потому, что все эти люди были не организаторами и зачинщиками смуты, а лишь наиболее решительными выразителями всеобщего недовольства.

Во время хаджжа в 34/июне 655 г. в Мекке встретились главы недовольных из Куфы, Басры и Египта и договорились, что на следующий год придут со своими сторонниками в Медину и потребуют от Усмана выполнять обещания, данные при выборах, а если он откажется прислушаться к их претензиям, то решить на месте, что делать дальше.

Мы не знаем, стало ли известно это решение Усману и его наместникам, но Са‘ид ибн ал-Ас разослал предводителей: кого наместниками дальних от Куфы городов – Рейя, Киркисии, Хамадана, Мосула, а кого – в Азарбайджан, руководить военными действиями. Это на время разрядило обстановку в самой Куфе.

Усман оценил серьезность положения в государстве и созвал наместников главных провинций на совет. Самый молодой и горячий Абдаллах ибн Амир под впечатлением военных успехов последних лет посоветовал занять людей походами, где им придется думать о себе, а не о борьбе с халифом, Са‘ид посоветовал уничтожить предводителей недовольных, Абдаллах ибн Са‘д – раздать людям деньги, так как это интересует их прежде всего, а Му‘авийа, имевший твердое положение в своей провинции, сказал, что каждый должен навести порядок у себя, тогда и в государстве будет порядок. С тем все и разъехались по своим местам. Задержавшийся дольше всех Му‘авийа предложил халифу уехать в Сирию под защиту верных ему войск или же прислать войска в Медину. Усман отверг оба предложения, сказав, что не хочет создавать лишние тяготы мединцам и надеется на покровительство Аллаха

Пока Са‘ид ибн ал-Ас был в Медине, Йазид ибн Кайс призвал к свержению Усмана, но не нашел в Куфе достаточной поддержки. Тогда Йазид послал гонца к сосланным вождям куфийцев, находившимся в Джезире. Ал-Аштар немедленно откликнулся на этот призыв и через семь дней прибыл в Куфу, остальные после короткого колебания последовали за ним.

Ал-Аштар, возвратившись в Куфу, пытался поднять куфийцев на восстание сообщением о том, что наместник хочет уменьшить жалование. На его призыв откликнулись только рядовые воины. Почтенные куфийцы разошлись по домам, а Йазид и ал-Аштар со своими сторонниками вышли из Куфы, встали лагерем у ал-Джара‘а и преградили путь Са‘иду, возвращавшемуся из Медины. Навстречу ему был послан отряд из 500 воинов, который заставил его с позором вернуться в Медину. Это был первый случай неповиновения наместнику халифа. Мятежники потребовали от Усмана назначить ведать военным и гражданским управлением Куфы Абу Мусу ал-Аш‘ари и Хузайфу ибн ал-Йамана. Усману пришлось согласиться на это.

Замена Са‘ида Абу Мусой не принесла Куфе успокоения, так как конфликт имел глубокие социальные корни: община, построенная на равенстве, становилась государством; единство целей, объединявшее мусульманских воинов в ходе завоевания, исчезло; имущественное неравенство резко возросло на глазах одного поколения; управлять расколовшимся обществом без аппарата принуждения становилось невозможно, однако и для халифа, и для его подданных, привыкших к патриархально-демократическому правлению, это представлялось недопустимым. Дело не в том, что Усман был нерешителен по характеру – все мусульманское общество не было готово к принятию системы государственного принуждения применительно к единоверцам.

Бунт куфийцев заставил Усмана искать поддержки у верхушки мухаджиров. Вскоре после совещания с наместниками (Му‘авийа не успел еще уехать) Усман созвал Али, Талху, аз-Зубайра, Са‘да ибн Абу Ваккаса. Возможно, там были и другие представители верхушки.

Му‘авийа устыдил присутствующих за то, что они поддерживают недовольных человеком, которому они сами дали власть. Али предложил ему помолчать, но Усман поддержал Му‘авийу. «Ты правду сказал, племянник. Я вам скажу о себе и о делах, которыми управляю. Да, сподвижники, которые были до меня, притесняли себя и своих родственников, ища благоволения Аллаха, а посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, давал своим близким; у меня же большая семья и мало средств к существованию, и я протягивал руку кое к чему из этих средств из-за того, что занимал пост, позволяющий это; я считал, что это принадлежит мне. Если же вы полагаете, что я совершил проступок, то я это верну. Мое распоряжение последует вашему распоряжению». В подтверждение искренности своих слов Усман потребовал от Абдаллаха ибн Халида и Марвана ибн ал-Хакама возвратить полученные ими 50000 и 15000 дирхемов.

Эта мера в какой-то степени могла успокоить общественное мнение мединцев, но не погасить всеобщее недовольство. Как отмечает ал-Балазури, никто из сподвижников пророка не защищал Усмана и не опровергал того, что говорили о нем. Лишь немногие из сподвижников пытались подтолкнуть Усмана к изменению политики и поискам умиротворения общины.

Гибель Усмана

В раджабе 35/январе 656 г. 500 египтян под видом совершения малого паломничества направились в Медину, чтобы заявить Усману свои претензии. Наместник Египта, Абдаллах ибн Са‘д, тотчас послал гонца, чтобы предупредить халифа об их истинных намерениях. Гонец так торопился, что преодолел 1300 км от Фустата всего за 11 дней. Несмотря на то, что у халифа было достаточно времени, он не сумел воспользоваться им.

В то же время отряды по нескольку сотен недовольных вышли из Басры и Куфы, соединившись с египтянами в одном дне пути от Медины. Несколько попыток Усмана вступить в контакт с недовольными и убедить их уйти по домам остались безуспешными. Недовольные предъявляли Усману разнообразные претензии: от чисто религиозных (моление в четыре рак‘ата в долине Мина, введение третьего призыва на молитву, а главное – сожжение старых записей Корана) до конкретных финансовых злоупотреблений (расширение хима, предоставление части хумса Ифрикии своему родственнику). Известны и другие, более конкретные претензии. Сообщается, что египтяне пришли к Усману в его поместье и потребовали, лишить мединцев жалованья и отдать его тем, кто завоевал право на него в боях, и почтенным асхабам. Усман согласился и объявил об этом в мечети, втайне надеясь, что мединцы воспылают враждой к наглым пришельцам. Но результат был противоположным: мединцы отнесли это решение за счет злого умысла Умаййадов.

Переговоры закончились в мае 656 г. подписанием Усманом обязательства следующего содержания:

«Это – грамота от раба Аллаха амира верующих тем из верующих и мусульман, которые порицают его. Воистину, обещаю вам действовать в отношении вас по Книге Аллаха и обычаю (сунне) его пророка; будет дано неимущему, и получит гарантию безопасности боящийся, и будет возвращен сосланный, и не будут посылаться отряды на вражескую территорию и будет дан сполна фай.

Али ибн Абу Талиб – гарант верующим и мусульманам в том, что Усман будет верен тому, что в этой грамоте. Засвидетельствовали: аз-Зубайр ибн ал-Аввам, и Талха ибн Убайдаллах, и Са‘д ибн Малик ибн Абу Ваккас, и Абдаллах ибн Амр, и Зайд ибн Сабит, и Сахл ибн Хунайф, и Абу Аййуб Халид ибн Зайд. Написано в зу-л-ка‘да тридцать пятого года».

Все отряды недовольных взяли по экземпляру этого гарантийного письма и покинули Медину. Дальше произошло нечто совершенно неожиданное. По дороге отряд египтян обогнал гонец из Медины. В нем узнали гулама Усмана; это вызвало подозрение, его стали обыскивать и обнаружили письмо к наместнику Египта, скрепленное печатью Усмана, в котором предписывалось наказать предводителей отряда недовольных.

Возмущенные египтяне возвратились в Медину и потребовали от Али и Мухаммада ибн Масламы пойти к Усману и получить объяснение. Али сказал, что сначала совершит полуденную молитву (желая, видимо, сбить пыл египтян). После молитвы Али и Мухаммад ибн Маслама пошли с египтянами к Усману. Оставив их у ворот, они вошли к халифу и потребовали, чтобы он выслушал претензии египтян. Усман отказывался и просил Али выйти и поговорить с ними от его имени. Но Али твердо сказал: «Нет», и Усману пришлось принять мятежников.

Усмана попросили объяснить, кто написал письмо. Он сказал, что гулам и верблюд – его, но он гулама никуда не посылал, верблюда не давал и письмо не писал. Этому можно было поверить – ведь письмо мог написать Марван ибн ал-Хакам и, как секретарь халифа, воспользоваться его печатью. От Усмана предложили выдать им Марвана, но он отказался. Разъярившись, египтяне потребовали отречения, на что Усман гордо ответил: «Не сложу с себя одежд, в которые облачил меня Аллах!» Али с трудом удалось смирить египтян и увести их из дома, но после этого и он, и Мухаммад ибн Маслама предоставили Усману самому искать выход из создавшегося положения. Поначалу противники Усмана, окружив дом, ограничивались полемикой и предъявлением претензий. Усман мог спокойно ожидать подхода войск верных ему наместников Сирии, Куфы и Басры, к которым обратился за помощью. Какая-то часть сподвижников пророка готова была поддержать халифа против египетских мятежников. Зайд ибн Сабит (секретарь Мухаммада) будто бы предложил ему от лица ансаров: «Если хочешь, мы будем помощниками Аллаха второй раз», на что Усман ответил: «Мне этого не нужно. Воздержитесь». Было ли такое предложение, от которого халиф отказался, желая избежать кровопролития в столице, или же эта версия порождена стремлением ансаров задним числом оправдать свое бездействие, приведшее к гибели халифа? Похоже, что Усман до последнего надеялся, что мятежники не пойдут сами на кровопролитие. Точно так же отверг он помощь сыновей Али, Хасана и Хусайна, Абдаллаха ибн аз-Зубайра и Абдаллаха ибн Умара; несмотря на это, Абдаллах ибн аз-Зубайр все-таки остался и помогал охранять дом до самого последнего момента.

Видя непреклонность халифа, осаждавшие прибегли к решительным мерам: пресекли доставку продовольствия и воды и всякое общение осажденных с внешним миром. Инициатором жесткой блокады некоторые источники называют Талху, сказавшего египтянам: «Что Усману ваша осада, когда ему привозят продукты и воду?! Вы пресеките подвоз ему воды». Время было уже летнее, июнь, стояла жара, единственный колодец во дворе давал солоноватую воду, мало пригодную для питья, а в доме находилось около ста человек. Усман стал увещевать осаждавших, обращаясь к ним с крыши дома: «Заклинаю вас Аллахом! Вы ведь знаете, что я на свои деньги купил колодец Раума и когда пользовался им, то моя веревка была как веревка любого из мусульман, так почему же вы не даете мне испить его воды, чтобы разговеться после соленой воды?». Но все призывы были тщетны: египтяне не пропустили ни Али, ни вдову пророка Умм Хабибу, которые пытались провезти к нему воду.

Ситуация в Медине была парадоксальной: духовного главу общины в собственном доме несколько сотен мятежников морили жаждой, а по соседству в мечети спокойно молилась его паства под руководством Талхи; через Медину прошли караваны паломников из Сирии и Египта (историки их не упоминают, но они не могли миновать Медину), а халиф не мог их возглавить, как обычно, и послал вместо себя Абдаллаха ибн Аббаса, но никого это не обеспокоило. Осада длилась не меньше сорока дней. Наиболее правдоподобный рассказ о том, что произошло дальше восходит к рассказу гулама Усмана, очевидцу событий, который застрелил одного из осаждавших, пытавшегося пробраться во двор. Убитый оказался сподвижником пророка, поэтому его смерть вызвала особое возмущение. Осаждавшие потребовали выдачи убийцы, но Усман ответил отказом. Тогда на следующее утро, в пятницу 18 зу-л-хиджжа 35/17 июня 656 г., осаждавшие подожгли ворота и ворвались во двор, защитники дома оказали ожесточенное сопротивление. Абдаллах ибн аз-Зубайр был ранен (обе версии в этом сходятся), а тяжело раненный Марван ибн ал-Хакам упал без сознания, и это его спасло – его приняли за убитого и не стали добивать. Исход схватки решило то, что сосед пропустил осаждавших через свой двор на задний двор дома Усмана.

Возможно, нападавшие и не намеревались убивать халифа, но напряжение, в котором больше месяца находились обе стороны, и ожесточение боя решили его судьбу. Осаждавшие ворвались в комнату Усмана, который вышел им навстречу со свитком Корана в руках, вероятно желая таким образом прекратить кровопролитие. Однако вид священной книги не охладил их пыл, кто-то ударил халифа рукояткой меча, кто-то ткнул наконечником стрелы… Потекла кровь; старик потерял сознание и упал. Его поволокли за ноги. Его жена Наила и дочери заголосили. Наила бросилась на тело мужа, чтобы закрыть его от мечей. Ее ранили и оттащили. Чей-то удар мечом в грудь кончил жизнь третьего халифа, первого из погибших от руки мусульман.

Кто был убийцей, не поняли, вероятно, даже те, кто находился в тот момент в доме. Мусульманские источники называют разные имена, в том числе Мухаммада ибн Абу Бакра, который то ли держал халифа за бороду, когда другие перерезали ему горло, то ли убивал сам. Выяснить это невозможно – порой и следствие по горячим следам не может восстановить картину коллективного убийства, что же говорить о возможностях расследования через четырнадцать веков!

Пока в личных покоях халифа разыгрывалась эта трагедия, предприимчивые люди бросились грабить казну, в которой оказалось всего два мешка денег. А в это время в мечети на пятничную молитву собирались молящиеся, не зная, что произошло неслыханное преступление – мусульмане убили своего повелителя, не подозревая, какие потоки крови последуют за этим, разделяя навсегда общину на две враждебные половины.

Глава 12. Великая смута

Борьба вокруг присяги

Случилось невероятное святотатство – в городе, где все жило памятью о пророке, был убит глава созданной им общины, и никто из его жителей не выступил против убийц, которые к тому же не позволили похоронить убитого. Все это должно бы было поднять мединцев-ансаров против святотатцев, но этого не произошло.

Действительно, у многих людей имелись причины быть недовольными Усманом, и многие в Медине могли со злорадством смотреть, какие лишения испытывает он в осажденном доме, но между недовольством главой государства (а все им никогда не бывают довольны) и его убийством дистанция огромного размера. Но после его гибели недовольная им мусульманская аристократия увидела свой город во власти пришлых мятежников, к которым присоединились беглые рабы, городская беднота и окрестные бедуины, рассчитывавшие чем-нибудь поживиться в богатом городе. Еще до гибели Усмана «жители Медины рассеялись по своим усадьбам и домам. Никто не выходил и не сидел [дома] без меча, чтобы было чем защищаться от бесчинств этих людей», – говорит историк ат-Табари. Так что противостояние существовало не только между сторонниками различных претендентов на халифский престол, но и между верхушкой и низами общества.

Даже похороны убитого халифа превратились в политическую проблему. Живую картину накала страстей вокруг бездыханного тела халифа рисует рассказ Абдаррахмана ибн ал-Азхара, племянника Абдаррахмана ибн Ауфа, особенно ценный для нас тем, что принадлежит очевидцу, занимавшему в этих событиях нейтральную позицию.

«Я совершенно не вмешивался в дело Усмана, [не был] ни за, ни против. И вот, сижу я во дворе своего дома вечером следующего дня после убиения Усмана, как вдруг приходит ко мне ал-Мунзир ибн аз-Зубайр и говорит: "Брат зовет тебя". Я пришел к нему, а тот говорит: "Мы хотим похоронить Усмана. Ты согласен?" Я ответил ему: "Клянусь Аллахом, я совсем не вмешивался в то дело и в это не хочу"– и ушел от него. А потом пошел следом за ними и вижу: идет он с группой людей, среди которых Джубайр ибн Мут‘им, Абу Джахм ибн Хузайфа, ал-Мисвар ибн Махрама, Абдаррахман ибн Абу Бакр и Абдаллах ибн аз-Зубайр. Несут они его на двери, а голова, [болтаясь], стучит: тук-тук. Они положили его в месте, где ставят погребальные носилки. Тут подошли к ним несколько ансаров и сказали им: "Клянемся Аллахом, не будете вы читать над ним молитву!" Абу Джахм сказал: "Вы не позволите нам читать над ним молитву, когда уже помолились над ним Аллах Всевышний и его ангелы?!" Тогда сказал ему один из этих людей: "Если будешь молиться, то Аллах отправит тебя туда же, куда и его". А он ответил: "Да соединит меня Аллах с ним!" А тот сказал: "Соединит тебя Аллах с шайтанами! Клянусь Аллахом, если мы пропустим вас с ним, то Аллах отступится от нас". Люди сказали Абу Джахму: "Не разговаривай с ним, отступись", и он замолчал. Они подняли Усмана и быстро удалились, а я слышал, как голова его бьется о доску. Они унесли его к ал-Баки. Там подошел к ним Джабала ибн Амр ас-Са‘иди из ансаров и сказал: "Нет, клянусь Аллахом, не похороните вы в Баки посланника Аллаха, не дадим вам читать над ним молитву". Абу Джахм ответил ему: "Если мы и не прочитаем над ним молитву, то Аллах уже помолился за него". И они ушли. А с ними была Аиша, дочь Усмана, со светильником в сосуде. И пришли они к Джиср Каукаб[12] и выкопали могилу. Потом они прочитали над ним молитву, которую вел Джубайр ибн Мут‘им, и положили его в могилу. При виде этого его дочь начала вопить, а Ибн аз-Зубайр прикрикнул на нее: «Если не замолчишь, то ударю по тому, в чем твои глаза». Они не положили его как следует, в подбой, а просто засыпали землей".

Погребение Усмана в субботу, на следующий день после убиения, подтверждается другими очевидцами. Другие рассказы, не восходящие прямо к участникам или свидетелям событии, расходясь в дате погребения и описании некоторых обстоятельств, связанных с ним, подтверждают основные моменты рассказа Абдаррахмана. Некоторые рассказы об обстоятельствах погребения явно тенденциозны. Таково сообщение, что похороны состоялись только благодаря разрешению Али, а затем его вмешательству, когда он узнал о противодействии мятежников. Больше доверия вызывает сообщение, что Наила просила разрешения на похороны у Абдаррахмана ибн Удайса, одного из руководителей мятежных египтян, но тот только обругал ее, после чего Абдаллах ибн аз-Зубайр и его единомышленники решили ночью похоронить Усмана.

Перечень инициаторов и участников похорон настолько красноречив, что на нем стоит остановиться.

Абу Джахм Амир ибн Хузайфа, принадлежал к курайшитскому клану бану ади (из которого происходил Умар ибн ал-Хаттаб) и являлся типичным представителем курайшитской аристократии: считался одним из четырех лучших знатоков курайшитских генеалогий, сражался против Мухаммада при Ухуде и принял ислам только после завоевания Мекки Мухаммадом.

Джубайр ибн Мут‘им представлял род бану науфал в совете старейшин Мекки, участвовал в сражении при Ухуде. Приняв ислам только после сдачи Мекки, Джубайр оказался среди той знати, которую Мухаммад старался задобрить, закрывая глаза на ее прежнюю враждебность.

Абдаррахман ибн Абу Бакр хотя и был сыном ближайшего друга пророка и братом Аиши, тем не менее долго оставался его врагом: сражался против Мухаммада при Бадре и Ухуде и принял ислам лишь незадолго до взятия Мекки вместе с Халидом ибн ал-Валидом и Му‘авией.

В некоторых сообщениях среди лиц, провожавших Усмана в последний путь, упоминается также Хувайтиб ибн Абдал‘узза. Он входил в совет старейшин курайшитов и был среди подписавших договор с Мухаммадом со стороны мекканцев. На следующий год во время хаджжа Мухаммада приходил к нему с другими знатными курайшитами, чтобы напомнить, что договоренный срок пребывания в Мекке закончился и пора ее покинуть. Приняв ислам после сдачи Мекки, он ссудил Мухаммада 40000 дирхемов для похода против хавазин.

Последний в этом списке, ал-Мисвар ибн Махрама, был самым младшим из них – в год сдачи Мекки ему было только шесть лет, отец же его, принадлежавший также к курайшитской верхушке, принял ислам лишь после сдачи Мекки. Будучи племянником Абдаррахмана ибн Ауфа, ал-Мисвар активно помогал дяде в организации выборов халифа – все переговоры происходили в его доме.

Как мы видим, всех этих людей объединяла принадлежность к курайшитской племенной аристократии, сохранившей и после победы ислама независимое положение: авторитет и богатство позволяли им не гнаться за военно-административными постами и не подвергать себя превратностям военной карьеры. Именно этот слой людей, независимых и стоящих в стороне от борьбы за власть, мог позволить себе вступиться за честь своего соплеменника и отдать ему последний долг, невзирая на угрозы мятежников. Усман был для них прежде всего курайшитом и человеком, близким им по духу и жизненным устремлениям. Они хоронили не халифа, а собрата, которого хотела унизить чернь. Борьба вокруг похорон Усмана была лишь тенью, отбрасываемой борьбой за власть в столице, а из нее – на весь Халифат. Вопреки встречающимся иногда утверждениям о существовании чуть ли не заговора с Али во главе, организованного для захвата власти у Усмана, длительный период междуцарствия свидетельствует о том, что возникшая ситуация оказалась неожиданной для всех.

Недовольные халифом были и среди мусульманской элиты, но открытую враждебность проявляли лишь немногие, вроде Талхи ибн Убайдаллаха, большинство же занимало выжидательную позицию. Али в последний момент также отстранился от Усмана, но до этого, как уже отмечалось, приложил немало усилий, чтобы смягчить конфликт. Его пассивность на последнем этапе трагедии можно понять: если история с перехваченным письмом соответствует действительности, то Али мог воспринять этот поступок Усмана как откровенное пренебрежение всеми его усилиями – есть какая-то грань, за которой желание человека лезть на рожон, не обращая внимания на старания окружающих удержать его, заставляет предоставить его своей судьбе.

Сами мятежники не претендовали на выдвижение халифа из своей среды, поскольку среди них не было человека, имевшего законные (с точки зрения большинства общины) основания на такую власть, ни по заслугам, ни по происхождению. Ансары, выступая против Усмана, также не предполагали выдвинуть своего халифа – они уже смирились с идеей исключительных прав на халифат курайшитов. А из курайшитов наиболее легитимными претендентами могли быть четверо оставшихся в живых членов совета выборщиков, назначенных Умаром: Али, аз-Зубайр, Талха и Са‘д ибн Абу Ваккас, за ними следовал Абдаллах ибн Умар, участвовавший в выборах халифа в качестве наблюдающего. Первым из них, безусловно, был Али – уже хотя бы потому, что при выборах он получил такое же количество голосов, как Усман, кроме того, на его стороне было близкое родство с Мухаммадом, воспитание в его семье и известное всем расположение к нему пророка. Его преимуществом было и то, что он не занимал прежде никаких административных постов и не мог настроить против себя мединцев или мусульман провинций. Это обеспечивало ему поддержку многих ансаров и жителей гарнизонных городов. В то же время отношения Али с курайшитской знатью, поднявшей голову при Усмане, как можно догадываться, были не очень сердечными. Вряд ли случайно, что, кроме Фатимы и Умамы – дочери и внучки пророка, остальные шесть его жен не были курайшитками. Отсутствие брачных связей с курайшитской верхушкой, вне зависимости от того, какая сторона избегала их, позволяло ансарам надеяться, что Али, став халифом, не будет отдавать предпочтение курайшитской знати и задвигать их на задний план, и делало его наиболее приемлемым кандидатом в халифы. Поэтому они и были инициаторами движения за присягу Али.

Первые два-три дня никто из возможных кандидатов не заявлял открыто претензий на власть, хотя их сторонники убеждали своих фаворитов принять от них присягу. Ситуация осложнялась отсутствием признанного всеми способа легализации выдвижения претендента на пост халифа и последующей присяги ему, так как предшественник был убит, а убийцы активно участвовали в процессе определения преемника. Многие считали, что для этого следовало бы по примеру Умара образовать избирательный совет, шуру, или просто поручить выбор преемника оставшимся в живых членам умаровской шуры.

По словам Мухаммада ибн ал-Ханафии, третьего сына Али, отец ответил пришедшим с предложением присягнуть ему, что согласится на это только по решению шуры или, по другой версии, по решению шуры и участников битвы при Бадре. На необходимость совета ссылались и другие претенденты. Однако использование умаровской шуры было невозможно, так как трое из четверых ее членов сами оказывались претендентами на избрание, а четвертый, Са‘д ибн Абу Ваккас, решительно отказался участвовать в выборах халифа и марать свою честь, заявив, что лучше быть голым, чем позориться, надев оскверненную одежду. Его примеру последовал и Абдаллах ибн Умар.

Лишь в четверг 23 июня видные ансары, поддерживавшие Али, среди которых были Абу-л-Хайсам (один из двух оставшихся в живых накибов Мухаммада, и три участника битвы при Бадре, Аммар ибн Йасир, Рифа‘а ибн Рафи и Абу Аййуб Халид, – обратились в мечети к присутствующим с призывом присягнуть Али. "Ансары, – воззвал Аммар, – вы видели, как с вами еще вчера обращался Усман! И теперь может случиться подобное, если вы не позаботитесь о себе. А для этого самый достойный из людей – Али, по его достоинству и первенству". Присутствовавший при этом Али не решился начать принимать присягу и предложил отложить до утра и подумать. Были ли при этом Талха и аз-Зубайр – неизвестно. В любом случае после этого должны были произойти переговоры, в результате которых Талха и аз-Зубайр согласились отказаться от своих притязаний в обмен на какие-то выгодные предложения.

На следующий день, в пятницу, 24 июня, в саду рода амр ибн мабзул состоялось предварительное рукобитие под пальмой с целью обеспечить поддержку влиятельнейших людей Медины перед официальной церемонией в мечети. Главным было то, что здесь совершили рукобитие аз-Зубайр и Талха. Это действо должно было происходить в узком кругу на случай каких-нибудь инцидентов. Али даже распорядился закрыть ворота в сад, но люди, собравшиеся снаружи, ворвались в сад и столпились вокруг Али, «теснясь, как верблюды у водопоя», чтобы присягнуть ему.

Затем присягнувшие в саду направились во главе с Али в главную мечеть для проведения официальной присяги. Первыми присягнули Талха и аз-Зубайр, публично демонстрируя отказ от притязаний на власть. Затем стали присягать главы группировок и родов от лица своих подопечных. Торжественность нарушил один из мятежников-египтян, которого среди прочих обвиняли в убийстве Усмана, сказав: «Эй, Абу-л-Хасан, мы присягаем тебе с условием, что если ты будешь обращаться с нами, как Усман, то мы убьем тебя».

Присяга Талхи и аз-Зубайра не сняла всех противоречий. Многие влиятельные люди, в том числе и старые сподвижники пророка, отказались присягать Али. Перечень этих «отказников» в разных источниках не совпадает ни по количеству, ни по составу. Особенно болезненным ударом для Али, несомненно, было отсутствие при присяге Са‘да ибн Абу Ваккаса и Абдаллаха ибн Умара. Али распорядился, чтобы их привели в мечеть. Абдаллах заявил, что присягнет, когда присягнут все остальные мусульмане. То же сказал и Са‘д, добавив, что, несмотря на это, с его стороны не будет противодействия. Ал-Аштар порывался пустить в ход меч, но Али остановил его.

В тот же день Али произнес свою первую пятничную речь в качестве халифа. Многочисленные свидетельства современников позволяют нам представить внешний облик четвертого заместителя пророка. На минбар взошел и сел широкоплечий и тучный, очень смуглый человек среднего роста. Ему, по разным сведениям, должно было быть 56–58 лет, но выглядел он старше из-за совершенно белой широченной бороды, закрывавшей грудь от плеча до плеча, обширную лысину окаймлял венчик таких же белых, «как хлопок», волос, свисавших сзади гривой. Большой живот, следствие четвертьвековой безмятежной и малоподвижной жизни (к замечаниям по поводу которого он относился с юмором) не мешал ему при случае предпринять дальнюю поездку верхом. Воинственность, которой Али, по его собственным словам, отличался в молодости (он и первенца хотел назвать Харб, т. е. «копье», да дед пожелал назвать внука ал-Хасаном), ушла в прошлое. Теперь он был главой обширной семьи: от восьми жен у него было девять своих и трое приемных сыновей и десятка полтора дочерей (вместе с рожденными от невольниц, которых биографы не слишком жаловали вниманием); если прибавить к этому внуков, внучек, клиентов-мавлов и слуг, то число обитателей его дома превысит сотню человек.

Гораздо трудней представить себе его характер и взгляды. Панегирические жизнеописания его позднейших почитателей дают нам перечень добродетелей, а не характер живого человека. О поведении и взглядах Али до избрания его халифом историки не сообщают ничего примечательного. Судя по его дальнейшим поступкам, он не принимал многие «новшества», появившиеся после Мухаммада.

Содержание его первой речи, как и события тех дней, излагается различно, и трудно остановиться на каком-то одном варианте. Ее текст в передаче правнука Али состоит из одних общих положений о необходимости следовать правильному пути, предначертанному Аллахом в Коране, и совершенно не касается вопросов, которые волновали в этот момент всех мединцев. Можно, конечно, предположить, что до нас в данном случае дошла лишь вводная часть, непременно содержащая такие общие места.

Гораздо больше соответствует ожидаемому содержанию «тронной речи» выступление в мечети на следующий день после присяги. Она пространна, и здесь имеет смысл привести только наиболее важные для понимания намерений Али отрывки.

«Когда был взят посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует, – то люди сделали его заместителем (халифом) Абу Бакра, потом Абу Бакр сделал своим заместителем Умара, который шел по его пути. Потом он назначил совет из шестерых, и они решили это дело в пользу Усмана, который делал то, что было вам ненавистно, а что – вы знаете [сами]. Затем его осаждали и убили. А затем вы по своей воле пришли ко мне и просили меня. А я – такой же, как вы: мне полагается то же, что вам, и на мне лежат те же [обязанности], что на вас. Аллах открыл врата между вами и убийством, и наступили смуты, как наступает ночная тьма. И не справиться с этими делами никому, кроме терпеливых и прозорливых ипонимающих ход дел. Я поставлю вас на путь пророка вашего и исполнения того, что он повелел, если вы будете повиноваться мне и Аллаху…

Воистину, Аллах с высоты своих небес и трона видит, что мне не хотелось власти над общиной Мухаммада, пока ваше мнение не было единым, но когда ваше мнение стало единым, то я не мог оставить вас…

Если завтра кто-то из вас, из тех, кого поглотил этот мир, кто заводит поместья и проводит каналы, ездит на породистых конях и приобретает красивых слуг… скажет: «Сын Абу Талиба сделал запретной для нас нашу законную собственность», то пусть каждый мухаджир и ансар из сподвижников посланника Аллаха поймет, что его награда среди равных ему – его сподвижничество, а сияющая награда у Аллаха – в будущей жизни… Вы – рабы Аллаха, и богатство (мал) – богатство Аллаха, они делятся поровну, и нет в этом преимущества одного перед другим. А для благочестивых у Аллаха уготовано в будущей жизни лучшее богатство и вознаграждение – Аллах делает наградой не этот мир, а мир будущий, если захочет Аллах, чтобы у нас было завтра, мы разделим те деньги, которые у нас имеются, и не обойдем никого из вас, будь то араб или неараб, получающий жалованье, если только он свободный мусульманин. Я это сказал. И да помилует Аллах меня и вас».

Тут же Али обещал, что все незаконные дарения Усмана будут возвращены в казну и на следующий день эти обещания были выполнены. Из дома Усмана забрали все имущество, которое было присвоено из садаки или добычи: оружие, кони, драгоценности. Наличность, находившаяся в казнохранилище, была разделена между теми, кто имел право на жалованье. Раздачу начали с мухаджиров, за ними последовали ансары, потом – все остальные. Но эта очередность оказалась единственным преимуществом ветеранов ислама, так как все вне зависимости от прежних заслуг получили по три динара, что равнялось двухмесячному жалованью рядового воина. Кого-то такая сумма могла удовлетворить, но для верхушки мусульманского общества, привыкшей распоряжаться тысячами динаров, подобная выдача имела чисто символическое значение. Городскую верхушку больше, чем эти деньги, интересовало установление порядка в городе. Группа сподвижников пророка пришла к Али с требованием обуздать бесчинства черни и наказать убийц Усмана в соответствии с мусульманским правом. Али откровенно признался в своей беспомощности, утешив их только тем, что власть шайтана не вечна.

Курайшиты стали подумывать об отъезде в Мекку. Тогда Али предпринял решительный шаг: объявил, что не вернувшиеся к хозяевам рабы будут казнены. Затем он обратился к мединцам с призывом изгнать бедуинов, а тем посоветовал «вернуться к своим водопоям».

Оставалось выполнить требование о наказании убийц Усмана. Установление их, казалось бы, не составляло трудности (тем более что некоторые даже хвастались своим участием), но для обвинения и приговора требовались свидетельские показания. Али обратился к главной свидетельнице убийства, Наиле, с вопросом, кто убил Усмана, и получил ответ, что было несколько мужчин, которых она не знает, и с ними был Мухаммад ибн Абу Бакр. Али вызвал Мухаммада, тот сказал, что входил к Усману, но не убивал его и не притрагивался к нему, а ушел, когда тот пристыдил его именем отца. Наила подтвердила это, добавив: «Однако он привел их». В письме Наилы Му‘авии (которое трудно счесть подделкой) с рассказом об убийстве также назван только Мухаммад ибн Абу Бакр.

Убийц должен был знать Мухаммад ибн Абу Бакр, но он никого не назвал. Вряд ли это могло серьезно помешать выявить по горячим следам одного-двух убийц и казнить их, если бы Али в тот момент обладал достаточной реальной силой. Ему приходилось идти на компромиссы, чтобы не нарушить неосторожным решением с трудом достигнутого примирения в Медине.

Весть о гибели Усмана и избрании Али была встречена в провинциях по-разному. В Египте во время описываемых событий власть в Фустате была захвачена главным противником Усмана в Египте, Мухаммадом ибн Абу Хузайфой, естественно, что он сразу же присягнул Али. Однако часть египетских мусульман во главе с Му‘авией ибн Худайджем отказалась присягать и ушла в район ал-Бахнаса. Мухаммад послал туда отряд для их подавления, но он был разгромлен, а Му‘авийа ушел оттуда и обосновался в Харбите в 60–70 км восточнее Александрии.

В Сирию в качестве наместника был послан Сахл ибн Хунайф. В Табуке, где стоял передовой сирийский пост, его задержали и велели отправляться обратно.

В Куфе сразу же по получении известия о переменах в Медине началась борьба между сторонниками и противниками нового халифа. Наместник, Абу Муса ал-Аш‘ари, назначенный Усманом по требованию куфийцев, колебался и предлагал подождать, пока обстановка окончательно прояснится. Племянник Са‘да ибн Абу Ваккаса, Хашим, выслушав в мечети этот призыв Абу Мусы, язвительно спросил: "Каких еще известий ты ждешь, когда Усман уже убит? Ты думаешь, он вернется с того света?" – и, хлопнув левой ладонью по правой, сказал: "Левая – это я, а правая – Али ибн Абу Талиб", имитируя таким образом присягу. Его поддержали другие сторонники Али, и Абу Муса вынужден был также присягнуть.

Не зная об этом, Али послал наместником в Куфу Умару ибн Шихаба. В Зубале (300 км не доезжая Куфы) он встретился с Тулайхой ибн Хувайлидом, спешившим с отрядом добровольцев в Медину, чтобы наказать убийц Усмана, который заявил, что у куфийцев есть свой амир и менять его они не собираются, поэтому ему лучше убраться в Медину, если он не хочет неприятностей. Умара вернулся в Медину, и Али пришлось смириться с реальностью и утвердить Абу Мусу на прежнем посту.

В Басру был назначен Усман ибн Хунайф. Беспрепятственно достигнув Басры, он не встретил противодействия со стороны Абдаллаха ибн Амира и большинства басрийцев, хотя и здесь часть жителей заявила, что воздержатся от присяги до окончательного выяснения обстановки в Медине.

Назначение наместниками в важнейшие провинции Усмана и Сахла ибн Хунайфа, а также Умары ибн Шихаба (хотя его и не приняли куфийцы) должно было продемонстрировать ансарам, что с засильем курайшитов в высших сферах власти покончено и что надежды, возлагавшиеся ими в этом отношении на Али, оправдались.

При всех сложностях власть Али в короткий срок была признана во всем Халифате, кроме Сирии и Палестины, которыми почти двадцать лет бессменно управлял Му‘авийа ибн Абу Суфйан. Его реакция на события в Медине была неоднозначна. Осуждая убийц Усмана, он в то же время не оказал ему реальной помощи во время осады и не предотвратил убийство. Не признав избрание Али, он не заявил претензий на халифат и не предложил иной кандидатуры. По-видимому, сначала он готов был удовлетвориться сохранением своего наместничества, но прямолинейность Али настроила его более жестко. Когда же Али решил пойти на компромисс и обещал сохранить за Му‘авией Сирию и Палестину, то Му‘авийа, ознакомившись с посланием, отправил посланца обратно, пообещав прислать ответ со своим человеком. Он явно выжидал, что произойдет дальше. И не ошибся.

Рождение внутренней оппозиции

Пока Али налаживал отношения с провинциями, в самой Медине среди присягнувших ему росло недовольство. Причины были разными: родственники Усмана возмущались тем, что убийцы не были наказаны, верхушка мухаджиров чувствовала себя оскорбленной тем, что ее принизили и сравняли с остальными. Уже во время раздачи запасов казначейства начались обиды, а миллионеры Талха и аз-Зубайр вообще не пришли за жалкими тремя динарами, чтобы не ронять своего достоинства.

Когда их резкие высказывания стали известны Али, он вызвал обоих к себе и спросил, как можно вести такие речи, после того как они принесли присягу. Они ответили, что приносили присягу с условием, что он будет во всем советоваться с ними и не будет ничего предпринимать без их ведома, а он произвел такой несправедливый раздел денег, не учитывая их заслуг. По другим свидетельствам, Талха и аз-Зубайр рассчитывали получить наместничества Басры и Куфы, но Али отказал в каком-либо наместничестве, опасаясь, что они станут слишком независимыми, и это вызвало их недовольство.

Так или иначе, но оба соперника продолжали открыто выражать недовольство неблагодарностью Али. Аз-Зубайр говорил в кругу курайшитов: «Вот она – награда Али. Мы стояли за него в деле с Усманом, возлагая на того обвинения и доведя его до убиения, а Али сидел у себя дома и все забрал себе. А когда получил с нашей помощью то, что хотел, то дал другим, а не нам». Рассорился Али и с Абдаллахом ибн Умаром, когда пошел к нему выяснять причину отказа от присяги. Разговор кончился тем, что Абдаллах упрекнул его: «Ты заботишься о религии, а сам отказался от проведения совета мусульман». Али в ответ вспылил: «Чтоб тебе! А разве требование [людей], чтобы я принял их присягу, не значит для тебя, что совет состоялся? Уходи от меня, дурак! Что еще за слова от тебя!» Абдаллах буквально последовал его словам и уехал из Медины.

Мекка постепенно превращалась в центр притяжения всех недовольных новым халифом. Одной из видных фигур в оппозиции становится Аиша. Она прибыла в Мекку с караваном паломников и задержалась с отъездом на несколько дней. Большинство паломников отправилось в обратный путь до того, как в Мекку пришло известие о гибели Усмана. Аиша якобы узнала об этом на обратном пути и сразу вернулась в Мекку.

Мысль о том, что человек, который хотел развести ее с любимым мужем, будет теперь халифом, превратила ее из противницы Усмана, которого она последнее время называла не иначе как На‘сал[13] в ярую поборницу мести за Усмана, только чтобы досадить Али. Могла быть и вторая причина: разрушенная надежда видеть халифом своего двоюродного брата Талху.

Эта перемена на многих произвела неприятное впечатление. Когда она однажды упрекнула Масрука ибн Аджда‘, одного из куфийцев – противников Усмана, что они бросили халифа, как старые обноски, и его зарезали, как барана, тот не выдержал и сказал: «Это твоя работа. Ты писала людям, призывая к восстанию против него». Аиша отговорилась: «Я не писала ничего черного вместо белого и сидела дома».

Несмотря на противоречивость поведения Аиши, ее резкие высказывания по поводу Али находили слушателей и способствовали формированию враждебного отношения к нему.

Главная опасность грозила Али с другой стороны. Му‘авийа, получив от него послание с предложением присягнуть, продолжал молчать. Сведения о раздорах в окружении Али убеждали его, что новая власть не укрепляется, а скорее слабеет. Два месяца задержки с ответом Му‘авийа использовал для подготовки сирийцев к мысли о неизбежности выступления против Али. В мечети Дамаска была выставлена окровавленная одежда Усмана, присланная Наилей, и проповедники подогревали чувства слушателей рассказом об убийстве праведного халифа и призывали отомстить убийцам.

Лишь после этого Му‘авийа принял решение. В конце августа он вручил свиток своему посланцу, приказав ему по прибытии в Медину держать свиток так, чтобы можно было видеть адрес: «От Му‘авии ибн Абу Суфйана Али ибн Абу Талибу», что свидетельствовало, во-первых, о том, что Му‘авийа не признает Али халифом, а во-вторых, ставит его ниже себя. Посланец прибыл в Медину 28 августа прошествовал мимо любопытных, держа на виду адрес на грамоте, и предъявил его Али в присутствии приближенных. Сломав печать и развернув свиток, Али обнаружил внутри только начальную формулу «во имя Аллаха, милостивого, милосердного». Это было открытое оскорбление, требовавшее решительной реакции.

Сгоряча Али хотел тут же начать сбор войска для похода на Сирию, но его отговорили от этого опрометчивого решения. Али обратился за поддержкой к Талхе и аз-Зубайру, сказав: «То, о чем я вас предупреждал, случилось. И то, что случилось, можно исправить, только уничтожив его, ведь смута… как огонь: чем больше раздуваешь, тем больше разгорается». Однако они не выразили желания поддержать его в этот решительный момент, а вскоре попросили разрешения поехать в Мекку для совершения малого хаджжа. Отказать в осуществлении такого благого намерения Али не мог, хотя прекрасно сознавал, что это лишь предлог, чтобы выйти из-под его контроля.

В середине сентября они уже были в Мекке, где к этому времени собрались многие недовольные новым халифом: Умаййады, уехавшие из Медины во главе с Марваном ибн ал-Хакамом и Са‘идом иби ал-Асом, бывшие наместники Усмана Абдаллах ибн Амир (Басра) и Йа‘ла ибн Умаййа (Йемен), а также Мугира ибн Шу‘ба, покинувший Медину после того, как убедился, что Али не собирается приблизить его к себе. Была здесь, как уже говорилось, и Аиша с ее гневными выступлениями против Али.

Средневековые историки явно преувеличивают роль Аиши в организации похода против Али, превращая ее чуть ли не в главную фигуру оппозиции. Действительно, она была незаурядной женщиной, славившейся не только близостью к пророку и хранением его сунны в виде хадисов, но и личными качествами: красноречием и прекрасным знанием поэзии (могла, не задумываясь прочитать поэму в сотню строк), а главным образом – своей энергией, из-за которой прославилась в памяти потомков как «муженщина (раджула) арабов». Судьба обрекла ее, овдовевшую в 18 лет, на одиночество до конца дней, которое не компенсировалось ни богатством, ни почетом, а ее энергия не находила применения в узком кругу полудюжины вдов пророка, которые в отличие от нее имели детей и внуков от предшествующих браков, – отсюда ее желчность и резкость. Мятеж против Усмана и избрание ненавистного ей Али предоставляли возможность разрядки накопившейся и не находившей выхода энергии. Но она не сразу решилась участвовать в восстании. Талхе и аз-Зубайру пришлось ее уговаривать. Недовольные, собравшиеся в Мекке, не имели единого плана действий. Абдаллах ибн Амир убедил всех идти в Басру, где он несколько лет был наместником и, по его словам, имел сторонников.

Даже согласившись, Аиша не решалась ехать одна среди мужчин, что было особенно неприлично вдове пророка, и пыталась уговорить Умм Саламу сопровождать ее. Однако Умм Салама, старейшая из вдов пророка по возрасту и стажу в исламе, дала ей резкую отповедь, напомнив, что Аиша при жизни Усмана насмехалась над ним и порочила его, а теперь хочет выступить мстительницей за него. Потерпев неудачу у Умм Саламы, Аиша уговорила поехать с ней другую вдову пророка, дочь Умара Хафсу, с которой была очень дружна, но брат Хафсы, Абдаррахман, запретил ей вмешиваться не в свое дело, и Аише пришлось решиться на путешествие с мужчинами. Талхе и аз-Зубайру удалось собрать вокруг себя около 700 человек, среди которых было много бедняков, не имевших ни верховых животных, ни оружия. Богатые участники похода обеспечили их верблюдами. Отряд вышел в ночь, стараясь изобразить обычный караван путешественников. Эта маскировка никого не могла обмануть, тем более что Умм Салама отправила со своим сыном Умаром письмо Али с сообщением о подготовке похода. Независимо от нее сообщение о подготовке выступления отправила и Умм Фадл, вдова Аббаса.

Отойдя на два дневных перехода, Талха и аз-Зу-байр устроили смотр войску перед дальним походом и отослали несовершеннолетних; вдовы пророка, поехавшие проводить Аишу, вдоволь поплакали и вернулись в Мекку.

Известия о переходе недовольных к решительным действиям застали Али за подготовкой похода на Сирию. Сбор войска шел туго. Лишь остатки мятежников, активно содействовавших его приходу к власти, с готовностью откликнулись на призыв участвовать в походе. Мединцы же, особенно знатные ансары, не горели желанием сражаться с собратьями по вере. Такая важная политическая фигура, как Са‘д ибн Абу Ваккас, ответил, что пойдет с Али, если тот даст ему меч, который сам отличит истинно верующего от неверующего, а Мухаммад ибн Маслама сказал, что, следуя завету пророка не сражаться с мусульманами, сломал накануне свой меч о скалу на горе Ухуд. В результате в Медине и ее округе нашлось всего шестьсот-семьсот добровольцев.

Ансары были против ухода Али из Медины. Укба ибн Амир от их лица убеждал Али последовать примеру Умара и назначить командующим какого-нибудь авторитетного человека.

С войском, собиравшимся для похода на Сирию, Али вышел на перехват мекканских мятежников. На выезде из Медины его остановил Абдаллах ибн Садам и умолял не покидать Медину, иначе из нее навсегда уйдет власть над исламом, но Али был непреклонен. Выступление Али из Медины можно приблизительно датировать концом раби 1/24–25 сентября 656 г. Узнав, что мятежники направляются на Басру по западной дороге, он рассчитывал перехватить их в ар-Рабазе, обнаружил, что они уже миновали ее и повернули на восток и теперь их догнать невозможно, а двигаться за ними следом до Басры, где они могли значительно пополнить свои ряды, и вступать в бой с наличными силами было бессмысленно. Ждать подкреплений из Медины было бесполезно. Найти их можно было только в Куфе. Настроения ее жителей были неоднозначны, а наместник холодно относился к новому халифу. Поэтому Али решил остаться в ар-Рабазе, пока не уверится в поддержке со стороны куфийцев. В Куфу к Абу Мусе с призывом помочь в борьбе с клятвопреступниками был послан племянник Са‘да ибн Абу Ваккаса, хорошо известный куфийцам победитель персов под Джалула. Для того чтобы обернуться в два конца, гонцу требовалось около 20 дней. Али использовал это время для того, чтобы доставить из Медины недостающее снаряжение и вооружение.

Борьба за Басру

В конце первой декады октября Талха, аз-Зубайр и Аиша с отрядом, выросшим по пути до 3 000 человек, подошли к Басре и встали лагерем в ал-Хуфайре в 3 фарсахах (около 18 км) южнее города. Усман ибн Хунайф послал к ним для выяснения их намерений двух авторитетных басрийцев – сподвижников пророка Имрана ибн ал-Хусайна, неоднократно замещавшего Абу Мусу в бытность его наместником Басры, и Абу-л-Асвада ад-Дуали.

Обе стороны обменялись взаимными упреками и не добились никакого результата.

Вернувшись, посланцы сообщили Усману ибн Хунайфу о безрезультатности переговоров, и он решил напасть на мятежников первым. Поднятые кличем глашатаев, басрийцы собрались на площади около главной мечети. Абу-л-Асвад рассказал о переговорах и предупредил об угрозе со стороны прибывших. Собравшиеся выслушали его и двинулись к Мирбаду, южному пригороду Басры. Здесь на обширном пространстве, где останавливались караваны, к прибывшим присоединились жители пригорода, которые изменили общее настроение толпы. Одному из ораторов, начавшему убеждать, что прибывших из Мекки надо туда же и прогнать, не дали говорить, а другого за подобные призывы забросали камнями.

В этот момент в Мирбаде появились вожди мятежников. Талха начал свою речь с восхваления достоинств покойного халифа, который поначалу был достойным преемником Абу Бакра и Умара, но потом перестал считаться с людьми и превратился в притеснителя. Тогда люди восстали и, забыв о боге и благочестии, убили его, когда он уже исправился. «И вот, мы пришли к вам, о люди, добиваясь мести за кровь Усмана, и зовем вас добиваться мести за его кровь. А мы, если Аллах позволит нам, убьем его убийц и предоставим это дело совету (шура) мусульман, ведь власть любого, кто возьмет ее самовольно, без одобрения (рида) всех людей и без совета с ними, будет властью захватнической и изобилующей неприятностями». То же говорил и аз-Зубайр. На возмущенный вопрос, как могут они выступать против человека, которому присягнули, последовал ответ, что присягу приносили под угрозой смерти.

Мнения толпы разделились: одни одобряли сказанное, другие возмущались. Шум толпы перекрыл пронзительный голос Аиши: «Эй, люди! Кончайте крик и замолчите!» В наступившей тишине она повторила прежние доводы, что Усман совершал ошибки, но раскаялся и был убит уже безгрешным, и каковы бы ни были его ошибки, они не позволяли пролить его кровь. Она закончила речь тем же обещанием наказать убийц и созвать совет. Речь Аиши подлила масла в огонь. Одни ее одобряли, другие кричали, что женщине нечего встревать в такие дела – ей надо сидеть дома. Началась потасовка, в ход пошли камни и сандалии (ухваченные за длинные завязки, они служили таким же подручным оружием, как армейские пояса с бляхами в наши дни). С этого момента горожане открыто распались на две партии, и город оказался разделенным на две части: центр оставался в руках наместника, а южные пригороды приняли сторону его противников.

Такое двоевластие не могло длиться долго. Вскоре Талха и аз-Зубайр вознамерились полностью овладеть городом. Мятежники столкнулись у начала плотной городской застройки со стражниками Усмана ибн Хунайфа и его сторонниками, а когда углубились в город, с крыш домов их начали забрасывать камнями. Перевес сторонникам наместника обеспечило участие на их стороне конницы. Сражение прекратилось только с наступлением темноты. Наместник со своей охраной ушел во дворец, а поддерживавшее его племенное ополчение разошлось по домам. Ночью к Талхе пришел Абу-л-Джарба Асим ат-Тамими, руководивший разбивкой Басры при ее основании. Он указал обходный путь в центр города по дамбе. Утром неожиданно для Усмана ибн Хунайфа противник оказался около центральных провиантских складов. В завязавшемся сражении наместник стал одерживать верх, и Талха предложил заключить мирное соглашение.

По договору обе стороны должны были оставаться там, где находились в момент заключения договора и не нападать друг на друга. В Медину направлялся гонец, который должен был узнать, присягали ли Талха и аз-Зубайр по принуждению или добровольно[14], и в зависимости решать, что делать.

Талха и аз-Зубайр прекрасно понимали: с чем бы ни вернулся Ка‘б из Медины, окончательное решение все равно будет принято силой оружия. До тех пор перевес был на стороне наместника, которого поддерживала хорошо вооруженная конница, но основная часть воинов племенных ополчений, получавших жалованье, оставалась пока в стороне от схватки. Талха и аз-Зубайр направили послания вождям племенных объединений и племенной знати с призывом присоединиться к ним. Откликнулись все, кроме ал-Ахнафа ибн Кайса, вождя кайситов, который заявил о своем нейтралитете.

Пока шла эта борьба за преобладание в Басре, в Куфу прибыл Хашим ибн Утба с посланием Али Абу Мусе, в котором предлагалось поднять куфийцев и выступить против мятежников. Абу Муса, не желая втягиваться в междоусобицу, задержал посланца и не позволил широко оповестить куфийцев об обращении Али за помощью. Хашима не выпускали из Куфы, но он нашел человека, который взялся доставить в ар-Рабазу письмо с сообщением о неудаче переговоров. Получив это известие, Али послал в Куфу своего племянника Мухаммада ибн Джа‘фара и Мухаммада ибн Абу Бакра.

Вскоре после этого, в пятницу, вероятнее всего, 28 октября, в Медину прибыл Ка‘б ибн Сур и при общем сборе молящихся в мечети задал вопрос: по принуждению или добровольно присягали Талха и аз-Зубайр. Все промолчали. Лишь Усама ибн Зайд, один из отказывавшихся присягать, вскочил и закричал: «О боже! Конечно, они присягнули только по принуждению!» Таммам ибн Аббас, оставленный Али в Медине вместо себя, приказал схватить Усаму. Но товарищи Усамы из числа сподвижников пророка поспешили вывести его из мечети. Это убедила Ка‘ба, что с присягой не все было гладко, и он поехал обратно с решением в пользу противников Али.

Этот инцидент заставил Али поспешить с походом на Басру. Он оставил ар-Рабазу и направился в сторону Куфы, к Зу-Кару, не дожидаясь известий о результатах миссии двух Мухаммадов. Этот восьмисоткилометровый поход был совершен за восемь суток. Одновременно Али написал Усману ибн Хунайфу, чтобы он выяснил возможности примирения с мятежниками. На пути к Куфе к отряду Али присоединилось 2600 человек, но этого подкрепления все равно было недостаточно для того, чтобы справиться с мятежниками, если бы к ним присоединились басрийцы.

Возвращение Ка‘ба с благоприятным для мятежников решением узаконило их претензии на власть над Басрой, и они потребовали от Усмана покинуть город. Усман возражал, что Али прислал ему иной приказ. Открытого столкновения не пришлось долго ждать. Ранним утром перед началом предрассветной молитвы аз-Зубайр явился в мечеть с группой сторонников в кольчугах, которые хорошо скрывала верхняя одежда, надетая по случаю холодного дождливого утра. Усман прошел в мечеть первым, и его стража оттеснила аз-Зубайра. Люди аз-Зубайра, в свою очередь, оттеснили Усмана. В конце концов аз-Зубайр прошел первым и провел моление, а затем распорядился схватить Усмана. Усман обнажил меч и вступил в схватку с Марваном ибн ал-Хакамом, но получил ошеломляющий удар, упал, на него набросились, выдрали бороду и волосы на голове. Его охрана из 70 пленных индусов и цыган (зутт) схватила сандалии и бежала, но их поймали и убили. Часть стражи укрылась в казнохранилище, надеясь продержаться за его крепкими стенами до прибытия Али. Их судьба оказалась столь же плачевной. Та же участь угрожала и Усману, но потом победители вспомнили о своих оставшихся в Медине родственниках, которые могли пострадать в ответ на его казнь, и ограничились временным арестом.

В тот же день началась раздача жалованья из захваченного казнохранилища и пайков (ризк). Поддерживавшие победителей получили кроме положенного жалованья еще какие-то дополнительные выдачи. Туда, где происходила раздача зерна, явился Хукайм ибн Джабала со своими людьми и потребовал выдать им пайки и восстановить Усмана ибн Хунайфа. Получив отказ, он собрал остатки собравшихся в походе на Медину.

Произошла схватка, в которой погиб Хукайм и большинство его сторонников. Укрывавшихся у родственников разыскивали и казнили. Такие массовые казни единоверцев случились впервые в истории ислама и мусульманского государства, положив начало тому ожесточению и беспощадности, без которых ни одна гражданская война не может получить развития.

После разгрома Хукайма победители сочли Усмана ибн Хунайфа неопасным для себя и позволили ему покинуть Басру. Он приехал к Али в Зу-Кар и, поведав о случившемся, печально пошутил: «Ты посылал меня старцем, а я возвратился безбородым юношей». Вести, полученные в это время из Куфы, тоже не могли обрадовать Али: Абу Муса отказывался поддержать его, пока не будут наказаны убийцы халифа, и советовал своим подопечным подумать о себе и потусторонней жизни и не втягиваться в борьбу за мирские блага.

Али послал в Куфу еще более представительную и энергичную делегацию: идеологическое воздействие должен был оказать его сын ал-Хасан, а для решительных практических действий ему был придан Аммар ибн Йасир и верный Малик ал-Аштар. Куфийские сторонники Али встретили посланцев около Кадисии и провожали их до Куфы. Учитывая прежние неудачи, посланцы обратились не к наместнику, а непосредственно к горожанам в главной мечети.

По одной версии ал-Хасан выступил в мечети, перечисляя заслуги Али и право его на халифат, приводя в частности довод, который родился в шиизме позже – что Али получил особый завет от пророка. По версии, заслуживающей большего доверия Абу Муса вышел к приехавшим, подошел к ал-Хасану и обнял его, а Аммара осыпал упреками. ал-Хасан прервал их препирательство и спросил: «Абу Муса, почему ты удерживаешь людей от нас? Клянусь Аллахом, мы хотим только все уладить. Разве можно бояться чего-то [дурного] от такого человека, как амир верующих?» Абу Муса привел высказывание пророка о необходимости воздерживаться от участия в смуте. Когда же Аммар осказал, что это относится только к самому Абу Мусе. Абу Муса поднялся на минбар и потребовал тишины. В этот момент Зайд ибн Сухан доставил письмо от Аиши, в котором она призывала куфийцев сидеть дома, и, зачитав его, заметил: «Это ей предписано сидеть дома, а нам предписано сражаться, чтобы не было смуты». На него закричали: «Эй ты, оманец! Ты украл в Джалула, и Аллах отрубил тебе [руку], а ты нападаешь на мать верующих, Аллах убьет тебя!»

Абу Муса с минбара обратился с призывом не браться за оружие и сидеть дома, закончив словами: «Поверьте моей искренности, не подозревайте меня в обмане, и сохранится в неприкосновенности ваша вера и ваша бренная жизнь, а того, кто будет виновен в этой смуте, пыл ее ввергнет в несчастья». Зайд ибн Сухан ответил ему, что он не сможет остановить выступления куфийцев, как невозможно повернуть вспять Евфрат. В разгар перепалки в мечеть вбежали два гулама Абу Мусы и сообщили, что Малик ал-Аштар захватил резиденцию и выгнал их. Абу Муса поспешил туда, но ал-Аштар не пустил его даже переночевать, и Абу Муса покинул Куфу.

Такой поворот событий заставил сторонников нейтралитета замолчать, а сомневавшихся и колебавшихся – взяться за оружие и выступить на помощь Али. Добровольцев набралось то ли семь, то ли девять с небольшим тысяч. Две с лишним тысячи из них отправились водой вниз по Евфрату, а остальные пошли сушей к Зу-Кару. Узнав о сборах куфийцев, Талха предложил совершить неожиданное ночное нападение на лагерь Али, пока не подошли подкрепления, но его не поддержали. Али простоял в Зу-Каре в общей сложности 15 дней и в начале декабря пошел к Басре. Видимо, уже на подходе к ней он послал туда для переговоров ал-Ка‘ка‘ ибн Амра. Переговоры были бессмысленными, так как обе стороны заверяли друг друга, что их целью является наведение порядка в мусульманской общине, только понимание путей к нему было прямо противоположным. Единственное, на чем сошлись стороны, что происходящее – небывало и серьезно. Это позволило ал-Ка‘ка‘ надеяться на возможность примирения, с чем он и вернулся к Али. Басрийцы также прислали к Али несколько делегаций.

Пятого или шестого декабря Али подошел к Басре и остановился в ал-Хурайбе. Талха и аз-Зубайр покинули центр города и устроили лагерь, окопанный рвом, в пригороде аз-Завийа. В распоряжении Али было около 12000 человек, его противники располагали несколько большими силами, при этом басрийцы знали, что за их спинами родные дома и семьи, которые надо защищать, и это должно было повышать их боевой дух. Подогревая эти чувства, Талха и аз-Зубайр распространяли слухи о расправе над семьями в случае победы Али. Поэтому ал-Ахнаф ибн Кайс при посещении Али первым делом спросил, собирается ли он в случае победы обращать в рабство жен и детей побежденных. Али заверил его, что подобное недопустимо в отношении мусульман.

Три дня оба войска стояли в отдалении друг от друга, и все эти дни между соплеменниками, находившимися в разных лагерях, шел обмен посетителями, выяснявшими намерения и настроения противников. Общее настроение клонилось к примирению. Али тоже направил своим соперникам несколько посланий, рассчитывая на примирение. В четверг, 8 декабря, войска сошлись на близкое расстояние. По-видимому, к этому моменту относится встреча Али с вождями мятежников на нейтральной полосе, на виду у войск. Содержание переговоров осталось неизвестным, но похоже, что, как принято теперь выражаться, позиции переговаривающихся сторон сблизились, так как вечером Талха и аз-Зубайр созвали верхушку своих сторонников и то же сделал Али, не пригласив наиболее воинственно настроенных своих почитателей и участников осады Усмана.

Это вызвало беспокойство обойденных приглашением. В ту же ночь они собрались на тайный совет. На нем были Малик ал-Аштар и Ибн Саба, один из создателей идеи обожествления Али. Ал-Аштар четко охарактеризовал ситуацию; после долгих споров было решено спровоцировать сражение, пока еще не произошло примирение.

На исходе ночи заговорщики напали на басрийцев. Те возмутились предательством собратьев, только что заверявших в дружелюбии. Талха и аз-Зубайр стали выяснять, что случилось. Им сообщили, что куфийцы совершили ночное нападение. «Так и знали, – воскликнули они, – что Али не успокоится, пока не прольет кровь!» Они кинулись к своим воинам, которые тем временем отбросили нападавших в их расположение. Али, узнав о схватке, также не усомнился в вероломстве своих противников и стал готовиться к сражению. Оно, как обычно, началось с перебранок и перестрелки наиболее горячей молодежи, в которую втянулись и рабы, за ними в бой вступили основные силы.

Военное счастье вскоре изменило противникам Али. Наиболее энергичный и воинственный Талха в первой половине дня был ранен стрелой в ногу; стрела, видимо, перебила артерию, так как сильное кровотечение не удалось остановить, и он умер от потери крови. Скорее всего, после гибели командующего басрийцы дрогнули и стали отступать. Аз-Зубайру не удалось их остановить, и он, отчаявшись, покинул поле боя, направившись из Басры на юг к Вади ас-Сиба, и был там вскоре убит одним бедуином.

Казалось, бегство басрийцев, оставшихся без вождей, никто не сможет остановить. Вдруг, когда сторонники Али уже готовы были торжествовать победу, наступил перелом. Первая волна бежавших достигла места, где на рыжем верблюде в паланкине, обитом железом, сидела Аиша; кое-кто из них остановился, чтобы защитить «мать верующих», которая одна не покинула их; вокруг нее образовалось ядро сопротивления.

Решающая схватка разгорелась вокруг верблюда, на котором сидела Аиша, ставшего своеобразным знаменем, из-за которого вся битва получила название «битвы у верблюда» («дня верблюда»). Поэтому почти все сведения о ходе битвы состоят из рассказов о поединках около него. Здесь погибло несколько десятков человек из тех, кто по очереди держал его поводья. Один из последних на этом почетном посту, Абдаллах ибн аз-Зубайр, схватился с Маликом ал-Аштаром. Сцепившись друг с другом, они катались по земле, и Абдаллах кричал: «Убейте его вместе со мной!» Их еле разняли и развели. Наконец воинам Али удалось пробиться к верблюду и перерезать ему поджилки. Огромный верблюд со страшным ревом рухнул на землю, паланкин, утыканный стрелами, «как дикобраз», опрокинулся, накрыв собой Аишу. Падение верблюда оказалось равнозначным потере боевого знамени – битва на этом по существу закончилась. Мухаммад ибн Абу Бакр вытащил свою слегка ушибшуюся старшую сестру из-под обломков паланкина, Али выговорил ей за то, что взялась за неженское дело, и распорядился отвезти ее в дом, где она жила. Началось преследование бегущих, но Али запретил убивать тех, кто не оказывает сопротивления или укрылся в домах, а также добивать раненых, уродовать убитых и грабить дома.

Потери с обеих сторон были очень большими. Наименьшее, а потому и наиболее надежное число убитых с обеих сторон – 5000 человек. Только знатных курайшитов, павших в этой битве было 30, кроме Талхи и аз-Зубайра – Мухаммад ибн Талха, Абдаллах ибн Хаким ибн Хизам и Абдаррахман ибн Абу Салама. Всю ночь раненые тянулись с поля боя в город. Аиша послала людей подбирать раненых и приютила многих в доме, в котором жила. Там нашел временный приют и Марван ибн ал-Хакам.

Три дня Али оставался в своем лагере, пока не были похоронены все убитые. Вырыть такое количество могил было невозможно, поэтому всех, кроме курайшитов, сложили в одну большую братскую могилу, и Али прочитал над всеми молитву. Все имущество, брошенное на поле боя и в лагере басрийцев, было собрано и выставлено для обозрения, чтобы хозяева могли вернуть его себе, кроме оружия с клеймом казны. Этим необычайным жестом щедрости он хотел примирить оставшихся в живых участников битвы со своей победой.

В понедельник, 12 декабря, Али вступил в город. В речи, произнесенной в тот же день в мечети, он осудил мятежников, но после этого не предпринимал никаких преследований. Единственным реальным наказанием басрийцев оказался раздел 6 млн дирхемов, хранившихся в казне Басры, между победителями.

Али почтительно обошелся даже с одной из главных подстрекательниц смуты, Аишей, посетив ее в доме Абдаллаха ибн Халафа, погибшего в бою против него. Его вдова набросилась на Али с проклятиями, пожелав, чтобы он умер, и дети его остались сиротами, но он промолчал и, не обращая внимания на проклятия, прошел к Аише. Лишь на обратном пути, проходя через двор, заметил в ответ на возобновившуюся брань: «Я ведь не подумал открыть эти двери, – и показал на комнаты, в которых лежали раненые, – и не приказал их убить». Когда же один из сопровождавших его, желая выслужиться, сказал: «Эта женщина не уйдет от нас», тот получил резкую отповедь. Позже Али приказал наказать плетьми двух человек, произнесших у ворот дома обидные для Аиши стихи.

1 раджаба/24 декабря 656 г. Аишу отправили с почетным эскортом басрийских женщин и под присмотром ее брата Мухаммада в Мекку, где она прожила пять месяцев до следующего сезона паломничества, а потом возвратилась в Медину. По одной из версий, Аиша и Али перед отъездом обменялись изъявлениями симпатии друг к другу и Али оказал ей честь, проехав с ней несколько миль.

Кровавая драма братоубийственного сражения, участницей которой Аише довелось быть, навсегда отбили у нее охоту активно вмешиваться в политическую жизнь. Оставшиеся 22 года жизни она провела в Медине тихо и в почете, став одним из авторитетнейших передатчиков рассказов о делах и словах пророка, о которых она повествовала слушателям-мужчинам из-за завесы. И нужно отдать ей должное – ее рассказы о Мухаммаде, как ничьи другие, дают наиболее живое представление о нем как о человеке.

Али постарался сделать все возможное, чтобы излишне не озлоблять бывших врагов и привлечь на свою сторону занимавших нейтральную позицию. Так он предложил Зийаду ибн Абихи стать наместником Басры. Зийад отказался и посоветовал назначить на это место Абдаллаха ибн Аббаса. Ибн Аббас, став наместником, не забыл услугу Зийада и назначил его ведать финансами Басры.

Не простыми оказались отношения Али с наиболее восторженными почитателями, последователями Ибн Сабы. Али был потрясен, узнав позже, что Абдаллах ибн Саба утверждает, что он, Али, воплощение божества, и приказал казнить его за богохульство. Заступничество влиятельных людей вынудило его заменить казнь ссылкой.

Глава 13. Али и Му‘авийа

Проблемы провинций

В первых числах января 657 г. Али вступил в Куфу победителем и подчеркнул свое холодное отношение к куфийцам тем, что не обосновался во дворце наместника, а разместился в шатре на площади у мечети, а потом поселился в доме своей сестра Джа‘ды. Куфийская верхушка, отказавшая ему в поддержке, чувствовала себя неуютно и могла ждать преследований, но Али ограничился в своей речи в мечети порицанием воздержавшихся. Все спешили явиться к нему с повинной и объяснением уважительных причин, помешавших присоединиться к нему. Али заменил наместников Усмана своими людьми, в частности ал-Аштару было поручено управление Мосулом и Джазирой. Наместник Хамадана, Джарир ибн Абдаллах, смирившись со смещением, явился к Али в Куфу, наместник Азарбайджана ал-Аш‘ас ибн Кайс, получив распоряжение прислать собранные деньги халифу, сначала намеревался бежать к Муавии, но пристыженный родственниками, явился к Али. Труднее прошла смена власти в отдаленных провинциях – Хорасане и Сиджистане. Наместник Сиджистана Абдаррахман ибн Самура сначала сохранял нейтралитет, но потом решил присоединиться к Талхе и аз-Зубайру. Он прибыл в Басру перед началом битвы, остался в стороне, а потом уехал к Му‘авии. В его отсутствие к Зерендже направился усмановский наместник Кермана Имран ибн ал-Фасил и ветеран арабских завоеваний Ирака и Южного Ирана Хасака ал-Хабати с отрядом арабских полувоинов-полубродяг – су‘луков. Они подошли к Залику (30 км южнее Зеренджа) и заключили с его жителями мирный договор. Затем, когда горожане в чем-то его нарушили, ворвались в город, перебили его защитников, разграбили его, а женщин и детей обратили в рабство. Напуганный этим марзбан Сиджистана поспешил заключить с арабами мир и впустить их в Зерендж.

В это время (январь 657 г.?) в Сиджистан прибыл назначенный Али наместник, Абдаррахман ибн Джаз. Он, видимо, не имел значительного военного сопровождения и был убит Имраном и Хасакой. Следующий наместник, посланный уже из Куфы, оказался еще незадачливее – разбойники убили его на дороге в Ираке. Али понял, что его грамота о назначении еще не обеспечивает реальной власти, поэтому приказал Абдаллаху ибн Аббасу послать следующего наместника с большим отрядом. Риб‘и ибн Кайс ал-Анбари пришел в Сиджистан с 4000 воинов и смог расправиться с узурпаторами. Это, по приблизительным расчетам времени, могло произойти не ранее апреля 657 г.

Сведения о положении в Хорасане также недостаточно определенны. Как отмечалось выше, в 32/652–53 г. Хорасан был объединен под властью Абдаллаха ибн Хазима, в следующем году Абдаллах ибн Амир заменил его ал-Ахнафом ибн Кайсом, который в 656 г. почему-то оказался в Басре.

Восстание Каринов в Хорасане, подавленное Абдаллахом ибн Хазимом, было лишь первым актом борьбы за восстановление Сасанидской державы. Согласно китайским источникам, в 655 г. Пероз, сын Йездигерда III, обосновавшийся в Тохаристане, предпринял наступление на Хорасан, где была восстановлена сасанидская администрация. Это объясняет, почему в 657 г. к Али в Куфу явился с изъявлением покорности марзбан Мерва Махуйе – убийца Йездигерда III не мог ожидать ничего хорошего от сына убитого.

Али снабдил его грамотой, обращенной к «дихканам Мерва, всадникам и главам селений)», в которой предписывал подчиняться ему и платить дань (джизйу). Но помогла ли ему эта грамота, неизвестно, во всяком случае, его имя больше не встречается у арабских историков. Тогда же или позже Али посылает наместником в Хорасан Абдаррахмана ибн Абзу, о котором больше ничего не известно.

Али в этот момент беспокоила не столько судьба недавно завоеванного и еще не освоенного Хорасана, сколько судьба Египта, богатой провинции, расположенной к тому же в тылу Му‘авии, война с которым становилась неизбежной. После победы Али над соперниками в Басре Му‘авийа не мог оставить Египет в покое, опасаясь удара с тыла, когда все его силы будут отвлечены борьбой с Али. Благоприятный момент для нападения на Египет настал, когда войско Мухаммада ибн Хузайфы потерпело поражение в Харбите от Му‘авии ибн Худайджа 1 рамадана 36/21 февраля 657 г. Сирийское войско продвинулось до Фустата, но что-то, скорее всего, известие о движении Али к Сирии, заставило вступить в переговоры с Мухаммадом ибн Хузайфой. Согласно договору, египтяне должны были в качестве гарантии его соблюдения дать 30 заложников. Мухаммад, оставив в Фустате заместителя, сопровождал их до ал-Ариша. Здесь на них напали и осадили в городе. После интенсивного обстрела из камнеметных машин Мухаммад вынужден был сдаться, его заключили в темницу в Дамаске. По-видимому, еще тогда, когда Али собирал силы для борьбы с Талхой и аз-Зубайром, Му‘авийа стал искать поддержки старейшин мусульманской общины. Он хорошо сознавал, что не имеет достаточного религиозного авторитета, чтобы соперничать с Али: сын врага пророка, принявший ислам лишь незадолго до падения Мекки, не мог равняться с одним из первых мусульман, двоюродным братом пророка, особое право которого на халифат определялось также включением его в состав шуры.

Он написал Абдаллаху ибн Умару, Са‘ду ибн Абу Ваккасу и Мухаммаду ибн Масламе, пытаясь настроить их против Али. Все трое дали ему отповедь.

После победы Али в Басре положение Му‘авии стало еще сложнее: теперь власть Али распространялась на 4/5 Халифата, в его распоряжении оказалась вся иракская армия, а не шесть-семь сотен добровольцев, с которыми он начинал поход из Медины. То, что Умаййады, поддерживавшие мятежников, теперь присоединились к Му‘авии, не меняло соотношения сил.

Управившись с неотложными делами в Ираке, Али снова обратился к Му‘авии с предложением принести присягу. Доставить послание взялся Джарир ибн Абдаллах ал-Баджали, пользовавшийся расположением Му‘авии, что могло способствовать успеху его миссии. Послание Али (без вводной части) гласило:

«А после этого: Присяга мне в Медине была для тебя обязательна, а ты [остался] в Сирии. Ведь мне присягнули люди, которые присягали Абу Бакру, Умару и Усману, на тех же условиях, на каких присягали им. И не должен был присутствующий выбирать, [присягать ли], а отсутствующий – отвергать. Поистине, шура принадлежит мухаджирам и ансарам, и если они сошлись на ком-то и назвали его имамом, то это угодно Аллаху. А если кто-то вышел из их согласия, по принуждению или добровольно, то его возвращают к тому, от чего ушел, а если отказывается, то с ним сражаются за то, что он следует не по пути верующих. И назначит Аллах то, что следует, и пошлет его в Геенну и будет скверен его удел. Вот, Талха и аз-Зубайр присягнули мне, а потом отреклись от присяги, и было их отречение подобно отступничеству от веры. И я преследовал их за это, пока не восстановилось право и проявилась воля Аллаха, которой они противились.

Присоединись же к тому, к чему присоединились все мусульмане. Более всего хотелось бы мне для тебя блага, если только ты не проявишь зла. А если ты проявишь его, то буду сражаться с тобой и просить помощи у Аллаха против тебя. Ты много говоришь об убийцах Усмана. Так присоединись к тому, к чему присоединились все мусульмане, а потом передай моему суду, и я приведу тебя и их к [суду] по Книге Аллаха. А то, чего ты хочешь, равносильно отнятию младенца от молока. Клянусь жизнью, если ты взглянешь [с позиции] разума, а не пристрастия, то обнаружишь непричастность курайшитов к убийству Усмана. Знай, что ты из тех, которым недозволено халифство и на которых не распространяется гиура. Я послал к тебе и тем, кто у тебя, Джарира ибн Абдаллаха, он – человек веры и хиджры, – присягни. И нет мощи ни у кого, кроме Аллаха».

Получив послание, Му‘авийа попросил у Джарира времени на раздумье и стал усиленно совещаться со своим окружением. Тут-то вроде бы и родилась мысль привлечь в союзники Амра ибн ал-Аса, покинувшего Медину в начале смуты. Амр отправил к Му‘авийи своего верного помощника и советчика, мавлу-арменина Вардана. Получив через него от Му‘авийи заверение, что в случае победы тот отдаст Египет Амру в пожизненное кормление, Амр прибыл в Дамаск.

Амр сразу же предложил для нейтрализации возможного влияния Джарира на умы сирийцев противопоставить ему популярного среди сирийцев Шурахбила ибн ас-Симта ал-Кинди, а призыву Али присягнуть ему, противопоставить обвинение Али в соучастии в убийстве Усмана. Му‘авийа явно чувствовал себя первое время после гибели Усмана неуверенно, сознавая свою вину в том, что не оказал халифу вооруженной поддержки. Поэтому он и позже очень не любил, когда ему напоминали об этой упущенной возможности. В первое время, пока память об обстоятельствах гибели Усмана была еще свежа, вопрос о том, насколько Му‘авийа вправе объявлять себя мстителем за Усмана, когда есть более близкие родственники, мог возникнуть у многих. Для обработки умов требовалось время. Прежде всего, Му‘авийа поручил нескольким доверенным лицам из йеменцев убедить Шурахбила в том, что Али повинен в гибели Усмана. В рассказах о переговорах с ним вновь упоминаются окровавленные одежды Усмана и отрубленные пальцы Наилы; не исключено, что именно в тот момент этот «агитационный материал» приобрел особую значимость, чтобы ослабить влияние миссии Джарира. Во время пребывания Джарира в Дамаске Шурахбил активно подогревал антиалийские настроения в Химсе, но часть химсцев все-таки предпочла воздержаться от поддержки Му‘авийи. Пока Джарир дожидался окончательного ответа, Му‘авийа и Али успели еще раз обменяться посланиями. Му‘авийа якобы ставил условием принесения присяги предоставление ему Египта и приобретение полной независимости после смерти Али. Прямолинейный Али ответил решительным отказом и предложил выбор между присягой и миром или войной. Му‘авийа отказался присягать, и Джарир с этим известием прибыл в Куфу.

В Куфе его встретили холодно, с подозрением в симпатиях к Му‘авийи. Особенно враждебен был ал-Аштар, упрекавший Али за то, что тот послал Джарира, а не его. Недоволен был и Али. Оскорбленный Джарир с горсткой родственников уехал из Куфы в Киркисийю, находившуюся под юрисдикцией Му‘авийи. Али расценил это как измену, и в отместку приказан сжечь подворье Джарира в Куфе, а заодно и подворье бежавшего с ним его двоюродного брата.

Али отправил ал-Аштара в Мосул, чтобы оттуда завладеть всей Джазирой. В ответ Му‘авийа направил в Джазиру ад-Даххака ибн Кайса. Ал-Аштар продвинулся в глубь сирийских владений на 120–150 км, и между Раккой и Харраном столкнулся с отрядом ад-Даххака. После сражения сирийцы под покровом ночи отошли в Харран, ал-Аштар преследовал их и осадил их в нем. Подкрепление, присланное Му‘авийей, заставило ал-Аштара отступить.

Стало ясно, что овладеть Джазирой небольшими силами не удастся и что следует готовиться к большой войне. Али выступил с большой речью в мечети Куфы и объявил сбор войска. Сквозь общий хор одобрения все же пробились голоса противников братоубийственной распри. Некий Арбад ал-Фазари заявил: «Ты хочешь повести нас на Сирию против наших братьев, чтобы мы убивали их для тебя, как ты повел нас против наших братьев басрийцев и мы убивали их? Нет, клянусь Аллахом, мы этого никогда не сделаем!». Ал-Аштар крикнул: «Эй, люди! Кто возьмется за него?» Арбад бросился к выходу, но за ним кинулась толпа преследователей, его настигли на конном рынке и забили насмерть ремнями сандалий, мечами в ножнах и ногами. Когда Али сообщили о смерти Арбада, он лишь поинтересовался: «Кто его убил?» – «Убили его люди из племени хамдан, а с ними и другие люди». Али постановил: «При убийстве толпой убийца неизвестен. Вира за него – из казны мусульман».

После этого желающих публично возражать против идеи похода на сирийцев не оказалось. Лишь некоторые знатные куфийцы в осторожной форме решались отговаривать Али от развязывания междоусобной войны и советовали не торопиться с выступлением в поход, так как неясно, кому достанется победа. Советчиков объявили изменниками, и они уехали в Сирию, оставшись и там в стороне от схватки. Разгневанный Али приказал разрушить дома беглецов.

Али объявил сбор войска в ан-Нухайле, селении на северной окраине Куфы, где проходили войсковые смотры, и послал Абдаллаху ибн Аббасу приказ привести басрийских воинов. Сбор шел медленно, многие старались под каким-нибудь благовидным предлогом отказаться от участия в походе. Даже последователи Абдаллаха ибн Мас‘уда, относившиеся враждебно к Усману за запрещение списка Корана, сделанного Ибн Мас‘удом, нашли различные отговорки: одни попросили заменить участие в походе посылкой в какую-нибудь пограничную область на борьбу с неверующими (и были посланы в Рейй), другие согласились идти, но сказали, что будут располагаться отдельно.

Сбор войска не ограничился Ираком, небольшие отряды прибыли также из Исфахана и Хамадана. Собралось внушительное войско, приближавшееся к 50000 человек. Точного времени начала сбора войска Али мы не знаем, точная дата похода неизвестна. По одним сведениям то ли среда 5 шаввала, то ли за пять дней до конца этого месяца, т. е. 27 марта или 15 апреля 657 г, ближе всего по дню недели было бы 15 шаввала/6 апреля (вторник).

Два передовых отряда общей численностью до 12000 человек двинулись по правому берегу Евфрата. Али же с основными силами пошел ал-Мадаину, воины которого не торопились выступать в поход. В ответ на упреки Али они ответили ему, что просто ждали его прихода, чтобы присоединиться. Присоединилось около 700 человек.

Из ал-Мадаина Али отправил трехтысячный отряд в сторону Мосула для зашиты своего правого фланга, а сам двинулся по левому берегу Евфрата.

Му‘авийа в это время готовился к ответным действиям. Чтобы обезопасить себя от внезапного удара с тыла из Египта, он оставил на границе с ним сильный заслон.

Передовые отряды Али, шедшие по правому берегу Евфрата, получили известие в Анат о движении из Сирии армии Му‘авийи, и решили идти на соединение с Али. Однако жители города спрятали от них лодки, а переправляться без них во время весеннего паводка было слишком опасно. Они повернули назад и переправились у Хита. Али к этому времени ушел далеко вперед, его удалось догнать только перед Киркисийа.

Али подошел к Ракке и хотел с помощью ее жителей организовать переправу через Евфрат, но они закрыли городские ворота и спрятали все средства переправы. Это заставляло идти к единственному в этих краях постоянному мосту у Манбиджа. Положение спас ал-Аштар, пригрозивший раккцам взять город штурмом и всех перебить. Угроза подействовала: горожане собрали спрятанные суда и навели наплавной мост восточнее города. Али переправился во главе войска, а ал-Аштару поручил остаться и проследить, чтобы никто не уклонился от переправы. Вскоре после переправы авангард Али столкнулся с авангардом Му‘авийи. После боя, длившегося до ночи, они разошлись.

Сиффинская битва и третейский суд

Пока Али переправлялся через Евфрат, Му‘авийа успел занять удобную позицию и встать лагерем на южном берегу Евфрата у разрушенного византийского селения Сиффин в 40 км западнее Ракки, захватив единственную в этом районе дорогу к Евфрату, проходившую посреди непроходимых болотистых зарослей поймы. Эта широкая болотистая полоса протянулась на 10–12 км (2 фарсаха) на восток от Сиффина.

Подойдя на следующий день после столкновения авангардов к Сиффину и начав разбивать лагерь, иракцы обнаружили, что единственный путь к водопою перекрыт противником. Достаточных водных источников на плато нет, а возить воду для пятидесятитысячной армии за полтора десятка километров при том, что верховым и вьючным животным нужно ее больше, чем людям, – непростая задача. В мае, когда трава уже выгорела и жара в степи превышает 40° в тени, когда животные не могут восполнять потребность в воде сочным кормом, для удовлетворения потребности такой армии необходимо ежедневно до 1000 тонн воды – примерно 15000 ослиных или 4000 верблюжьих вьюков.

Али обратился к Му‘авийи с просьбой допустить иракских водовозов к воде, но тот отверг эту просьбу, припомнив, как противники лишали воды Усмана. Ал-Аштар вызвался атаковать сирийцев и расчистить путь к воде. Озлобление лишенных воды воинов способствовало тому, что двухтысячный отряд ал-Аштара отбросил пятитысячный сирийский отряд и занял дорогу. Это произошло в конце зу-л-ка‘да – начале зу-л-хиджжа 36/середина мая 657 г. Теперь пришла очередь беспокоиться Му‘авийи. Амр ибн ал-Ас, будто бы с самого начала стоявший за совместное пользование дорогой, успокоил его, сказав, что Али в отличие от него дорогу к воде не перекроет. Так оно и случилось – Али разрешил сирийцам пользоваться дорогой, хотя многие в его окружении осуждали этот излишне благородный поступок в отношении людей, поступавших иначе. Однако решение Али разрядило обстановку, создало условия для дальнейших переговоров и укрепило образ Али как ревнителя блага мусульман.

Мелкие стычки отдельных племенных отрядов с неизбежными поединками их предводителей и удальцов продолжались весь месяц зу-л-хиджжа (21 мая -18 июня 657 г.). В промежутках между ними родственники и единомышленники, разведенные по разным лагерям, посещали друг друга, спорили и искали пути к примирению. Особенно активны были знатоки Корана, «чтецы» (ал-курра), которые стали в стороне отдельным лагерем.

В следующем, «запретном» месяце мухарраме, когда кровопролитие считалось недопустимым, общение рядовых воинов стало еще более оживленным, а Али использовал это затишье, чтобы склонить Му‘авийю к присяге, вновь и вновь доказывая свое право и законность избрания, но неизменно получал в ответ требование наказания или выдачи убийц Усмана. Месяц не принес никаких изменений в позиции соперников, и надежды большинства воинов на примирение, зародившиеся в этом месяце, оказались обманутыми.

Вечером 18 июля, когда кончился мухаррам, т. е. 1 сафара 37 г. х., Али объявил, что возобновляет военные действия. На рассвете оба войска стали строиться в боевые порядки. Подробный перечень подразделений обеих сторон, их командиров и глав племен, совпадающий в нескольких источниках показывает, как сложна была система управления войском с таким пестрым составом. В основных семи отрядах (авангард, центр с левым и правым флангом, правое и левое крыло и засадный отряд) кроме общего командира имелись начальники пехоты и кавалерии, но были также командующие всей пехотой и всей кавалерией. Все это усложнялось наличием племенных подразделений и их вождей. В войске Али насчитывалось 25 племенных подразделений: одни и те же племена делились на куфийские и басрийские, даже курайшиты Куфы и Басры выступали раздельно, отдельную единицу составлял сводный отряд воинов, не принадлежавших к куфийцам и басрийцам.

Сохранение управляемости таким войском требовало от командующего не только военных, но и дипломатических способностей, учета возможных осложнений от перемещения командующих отдельными отрядами и группами. Решающее сражение, начавшееся утром в среду 1 сафара/19 июля 657 г. продолжалось девять дней с перерывами на ночь и для молитв. Большая часть сведений представляет описание поединков, а некоторые эпизоды явно дублируются, вроде неоднократных прорывов Али к шатру Му‘авии. При этом в рассказах об этом сражении подчеркивается благородство Али и его сторонников и недостойное поведение Му‘авийи и его сирийцев. Так, вместо того, чтобы принять вызов Али на поединок и по-рыцарски решить исход битвы, Му‘авийа посылает взамен себя мавлу, переодев его в свои одежды. По понятиям рыцарской чести того времени вызывать на поединок мог только равный вызываемому по положению и происхождению.

Низкий моральный уровень противников Али подчеркивается тем, что племя акк, одно из наиболее отличившихся в этом сражении на сирийской стороне, в опасный момент боя согласилось атаковать иракцев только при условии, что каждому из 2000 воинов будет дано по 2000 (дирхемов?), иракцы же будто бы сражались, не щадя себя, только из преданности Али. В действительности, убежденность обеих сторон в своей правоте была настолько велика, что друг против друга были построены одни и те же племена, нередко в поединках встречались близкие родственники, но при этом не было случаев, чтобы какая-то часть племени перешла на сторону противника. В один из последних дней сражения, когда обе стороны были подавлены тяжелыми боями и большими потерями, глава сирийских хас‘амитов предложил своему иракскому собрату Абу Ка‘бу выйти из боя и вместе ожидать исхода сражения, чтобы потом присоединиться к победителю. Абу Ка‘б отказался, и вскоре погиб в бою вместе с сыном и многими соплеменниками. Накал сражения нарастал с каждым днем, а вечером, когда бой стихал, недавние враги выходили на поле боя, чтобы унести с него убитых и тяжелораненых. Каждый день вместе с безвестными рядовыми воинами гибли и знатные люди. На четвертый день ал-Аштар убил в поединке Убайдаллаха ибн Умара, сына халифа, который служил для Му‘авийи противовесом знатным курайшитам, окружавшим Али, погиб глава сирийских йеменитов Зу-л-Кала‘, а иракцы потеряли Аммара ибн Йасира, и в один из последних дней в попытке прорваться к шатру Му‘авийи погиб Абдаллах ибн Будайл. Кажется, безрезультатность боев заставила Му‘авийю усомниться в успехе и предложить Али, выражаясь языком современных журналистов, «нулевой вариант» – прекратить войну с сохранением за каждым его владений. Али ответил отказом. Полностью положиться на это сообщение все-таки нельзя.

Апогея битва достигла в четверг 9 сафара/27 июля 657 г. В раскаленной степи, в тучах желтой пыли, сквозь которую багровым пятном едва проглядывало солнце, сошлись оставшиеся в строю с обеих сторон 70–80 тыс. воинов, сражавшихся с сознанием, что битва не может больше продолжаться, что это последний бой, который выявит победителей. В первой половине дня иракцам удалось потеснить сирийцев в центре и приблизиться к ставке Му‘авийи. В ответ после полудня сирийцы атаковали левый фланг иракцев, где находился Али с сыновьями. Он отошел к центру, в сумятице боя воины на какой-то момент потеряли его из виду, и это вызвало панику. Пробившись к ал-Аштару, Али поручил ему исправить положение. С отрядом из 800 хамданитов он бросился наперерез бегущим и остановил их, воздействуя личным примером и палкой, которой нещадно бил их по головам. Порядок был восстановлен дорогой ценой – гибелью 180 его воинов. В этот день Амр ибн ал-Ас будто бы встретился, закрыв лицо, в поединке с Али, и тот сбросил его с коня ударом копья. Амр упал вверх ногами, а поскольку арабы в ту пору еще не переняли иранской моды носить штаны, то позорно заголился перед многочисленными зрителями поединка. Али удовольствовался его позором и не стал добивать упавшего. Достоверность этого рассказа весьма сомнительна, он больше похож на расхожий солдатский анекдот того времени. К этому же дню относят еще несколько поединков Али, в которых он получил три удара по голове и дважды был ранен в лицо.

Ожесточенность битвы не позволила сторонам прерваться на молитву даже после заката солнца. В темноте бой, вероятно, распался на схватки отдельных групп. Понять, что происходит, было трудно: из темноты лишь слышались крики сражающихся и вопли раненых. Так и осталась эта ночь в памяти участников сражения как «ночь воплей». На рассвете ал-Аштар, находившийся на правом фланге, оттеснил сирийцев к их лагерю и, чтобы развить успех, Али послал ему подкрепление.

Сражение явно клонилось к победе Али. Но оба войска были на грани истощения. Бой продолжался по инерции. Как рассказывал один из участников сражения историку аш-Ша‘би: «Мы были покрыты пылью и кусали друг друга, и дошли до того, что стояли, глядя друг на друга, и не мог ни один человек из двух войск броситься на противника и сразиться с ним». В этой обстановке достаточно было малейшего толчка, чтобы сражение кончилось полным разгромом одной из сторон, и, скорее всего, эта судьба ожидала сирийцев.

Положение спас изворотливый Амр ибн ал-Ас, предложив повернуть против Али его же оружие: призвать к тому же, к чему тот всегда призывал, – к решению «следовать Книге Аллаха» и остановить бой, подняв на копьях свитки Корана. На рассвете перед иракцами появились фигуры со странными знаменами, которые при приближении оказались свитками, прикрепленными к копьям. Самый большой из них несли на нескольких копьях, вероятно, развернутый горизонтально, как в наши дни носят транспаранты на демонстрациях. Сирийцы кричали: «Боже, Боже! Подумайте о ваших женах и детях и о том, кто останется для [отражения] румов, тюрок и персов!» Бой сразу прекратился, кроме далеко продвинувшегося правого фланга ал-Аштара.

Али да и многие из его сторонников прекрасно понимали, что это – уловка, чтобы спастись от поражения, но и отвергнуть предложение сирийцев было невозможно, не потеряв лица. Однако изнеможенные воины хотели только одного – отдыха. Али обратился за советом к предводителям войска. Мнения разделились, лишь немногие были безусловно за продолжение сражения, другие колебались.

Пока шло совещание, большая часть войска прекратила сражение, лишь ал-Аштар продолжал рваться к ставке Му‘авийи. Все ждали решения Али. Он понимал, что отказ принять предложение решить спор по Корану лишит его морального превосходства и что невозможно заставить воинов сражаться с прежним упорством. После короткого раздумья он произнес: «Был я вчера повелевающим, а сегодня стал повелеваемым, был распоряжающимся, а стал распоряжаемым. Вы хотите остаться в живых, и я не могу вести вас к тому, что вам претит». Али отправил человека с приказом ал-Аштару прекратить сражение, но тот, в предвкушении близкой победы, ответил отказом. Лишь вторичный приказ возымел действие. Возвратившись к войску, обрадованному наступившим перемирием, ал-Аштар обругал всех трусами и сказал с горечью: «А я уже ощущал победу…»

Али было трудно после открытой вражды перейти к переговорам. Инициативу прямых переговоров взял на себя главный сторонник примирения, ал-Аш‘ас ибн Кайс. Му‘авийа предложил ему, чтобы обе стороны выбрали по авторитетному человеку, решению которых они подчинились. Сирийцы без долгих раздумий поручили представлять их интересы Амру ибн ал-Асу; иракцы же оказались в затруднении. Ал-Аш‘ас и курра предложили Абу Мусу ал-Аш‘ари, но Али отверг его, припомнив противодействие Абу Мусы во время конфликта с Талхой и аз-Зубайром, и предложил Абдаллаха ибн Аббаса. Ему на это возразили: «Какая разница – будешь ты или Ибн Аббас. Мы хотим человека, который равно отстоял бы от тебя и от Му‘авийи». Али предложил ал-Аштара, но его с негодованием отверг ал-Аш‘ас, сказав, что он будет добиваться решения только мечом. Али пришлось согласиться на избрание Абу Мусы. Против него резко возражал ал-Ахнаф ибн Кайс, предложивший себя в арбитры или по крайней мере в напарники Абу Мусе, но южноарабские лидеры отвергли тамимита ал-Ахнафа. Али осталось только сказать: «Делайте, что хотите». Тут же послали за Абу Мусой, который находился сравнительно близко – в Урде, небольшом селении между Тадмуром и Русафой, куда он удалился после отставки с поста наместника Куфы.

Тем временем вчерашние противники принялись составлять текст соглашения о третейском суде. Сразу же возник спор о титуловании: сирийцы решительно воспротивились тому, чтобы называть Али амиром верующих. Али вспомнил пример пророка при Худайбии, который встал перед такой же проблемой, согласился быть названным только по имени и подписал договор. В нем помимо главного обязательства сторон принять решение арбитров, каким бы оно ни было, предусматривалась гарантия неприкосновенности арбитров, замена одного из них в случае смерти новым арбитром по выбору соответствующей стороны, обязательство следовать решению возлагалось и на преемников обоих претендентов в случае смерти одного из них. Устанавливался крайний срок вынесения решения – конец рамадана текущего года. Договор был подписан средой 13 сафара 37/31 июля 657 г. и заверен 30 свидетелями с каждой стороны.

Договор был зачитан перед войсками каждой из сторон и встречен сирийцами с единодушным одобрением. Иначе отнеслись к нему на иракской стороне. Недавняя радость по поводу окончания сражения сменилась раздумьями, и часть воинов, отдохнувших за четыре дня, почувствовали себя обманутыми: все жертвы и старания оказались напрасными, а близкая победа – упущенной. Стали раздаваться голоса, что такое важное дело не может быть передано на людской суд, рассудить его может только Аллах, а это подразумевало решение его в бою. Когда ал-Аш‘ас, зачитывавший договор перед каждым отрядом иракцев, начал читать его тамимитам, один из воинов со словами: «Разве люди могут судить о деле Аллаха?! Нет суда, кроме суда Аллаха! Эй, ал-Аш‘ас, где наши убитые?!» – бросился на ал-Аш‘аса с мечом, но промахнулся и задел лишь круп лошади. Товарищи нападавшего с криком: «Придержи руки!» – утихомирили его. Ал-Аш‘ас ускакал к Али и доложил, что все в порядке, хотя некоторые и недовольны.

Несмотря на все инциденты, договор был одобрен и иракцами. Похоронив убитых, оба войска возвратились к родным домам. С военной точки зрения битва кончилась вничью, но в политическом отношении она была явно проиграна Али. Подписанием договора он поставил под сомнение свое бесспорное право на халифат, Му‘авийа благодаря этому был поставлен с ним на один уровень, а армия, до того дружно поддерживавшая халифа, раскололась.

На обратном пути, при приближении к Куфе, в селении ал-Харура, противники заключенного договора отделились от войска и провозгласили войну до победы с последующим созывом совета для избрания халифа. Они выбрали своим предводителем Шабаса ибн Риб‘и ат-Тамими, а имамом-предстоятелем на молитве – Абдаллаха ибн ал-Кавва ал-Йашкури. Эта группа получила прозвание харуритов по селению, где произошел раскол. В дальнейшем их последователей чаще стали звать хариджитами, от глагола хараджа – «выйти» [из повиновения], «восстать». Из Куфы Али послал Абдаллаха ибн Аббаса на переговоры с мятежниками. На его доводы цитатами из Корана те отвечали ссылкой на другие слова Корана. Когда выяснилось, что такие аргументы недостаточно убедительны, Али применил более простой и действенный способ – подкуп. Один из руководителей харуритов, Йазид ибн Кайс, получил назначение наместником в Исфахан и Рейй, затем Али сам явился в ал-Харура. В ответ на упреки, что спор о Халифате нельзя передавать на суд людей, Али ответил, что они сами заставили его прекратить битву, когда сирийцы вышли с Коранами. Харуриты признали, что согрешили тогда. Али пообещал им через шесть месяцев, когда будут собраны деньги и животные нагуляют жир (и, добавим, закончится встреча арбитров), выступить против врага. Харуриты вернулись в Куфу.

Едва уладив дело с харуритами, Али вынужден был обратить свое внимание на две самые отдаленные пограничные провинции – Египет и Хорасан. Посланный в Хорасан незадолго до похода к Сиффину Абдаррахман ибн Абза дошел до Нишапура, осадил его, но взять не смог. Его преемник также не смог взять Нишапур. Лишь третий наместник, Хулайд ибн Курра ал-Йарбу‘и, принудил нишапурцев пойти на переговоры и сдать город. Остается неясным, повлекла ли за собой сдача Нишапура покорение остального Хорасана вплоть до Мерва и Балха. Вероятнее всего, эти отдаленные районы остались независимыми.

Важнее всего в это время было овладеть ситуацией в Египте, который, пока длилось противостояние у Сиффина, был в относительной безопасности, но теперь, когда армия Му‘авийи возвратилась в Сирию, мог в любой момент подвергнуться нападению. Нужен был дельный и авторитетный наместник. Выбор Али пал на Кайса ибн Са‘да. Получив назначение сразу же после перемирия, Кайс с небольшим сопровождением поспешно преодолел 1400 км от Сиффина до Фустата и 1 раби‘ I 37/17 августа 657 г. появился в Фустате.

Он занял компромиссную позицию по отношению к сторонникам Му‘авийи, что породило у того надежду на привлечение его на свою сторону. Он предложил Кайсу наместничество всего Ирака, если тот перейдет на его сторону. Кайс ответил, что это дело серьезное и нужно подумать, но обещал не проявлять враждебности. Такая позиция вызвали беспокойство и недовольство Али.

Идея решить спор о власти с помощью Корана была безупречна с точки зрения благочестия, но совершенно невыполнима на практике, потому что решать его все равно надо было людям, стоявшим на противоположных позициях. О том, как проходила встреча арбитров известно очень немного. Спорно и место встречи (Думат ал-Джандал или Азрух), и даты ее начала (ша‘бан 37/12 января – 9 февраля 658 г.) и завершения (рамадан/10 февраля – 11 марта того же года). Обоих арбитров сопровождала охрана (у Абу Мусы 400 человек), и с обеих сторон присутствовали возможные кандидаты на избрание халифом и ряд знатных курайшитов, Абдаллах ибн аз-Зубайр, Абдаррахман ибн ал-Харис ибн Хишам ал-Махзуми, Абдаррахман ибн ал-Асвад аз-Зухри, Абу Джахм ибн Хузайфа ал-Адави и, конечно же, Мугира ибн Шу‘ба. Сын Са‘да ибн Абу Ваккаса поспешил к отцу, жившему в это время в каком-то оазисе в землях бану сулайм, и пытался уговорить его приехать на встречу арбитров, так как никто не имеет больше прав на избрание халифом. Однако Са‘д отказался принимать участие в усобицах.

Наши источники не позволяют получить ясное представление о том, как были организованы переговоры и сколько точно времени они заняли. Не ясно, происходили ли какие-то публичные диспуты арбитров или все обсуждения шли с глазу на глаз. Все, что известно, относится к последним дням или даже к последнему дню встречи. Абу Муса с самого начала отказал Али в праве быть халифом. Амр, естественно, предложил избрать Му‘авийю, но Абу Муса отверг и его. Возникали кандидатуры Абдаллаха ибн Умара, сына Амра ибн ал-Аса и другие, но ни на ком так и не остановились.

Шел спор и о том, кто должен будет утвердить кандидатуы. Договор вроде бы предполагал, что решение арбитров является самодостаточным, но Абу Муса полагал, что они лишь договорятся о кандидатуре, а окончательное решение примет совет.

Обстоятельства вынесения окончательного решения, излагаемые рядом источников и принятые современными исследователями, выглядят следующим образом: Амр и Абу Муса наконец договорились о том, что отвергают обоих соперников, Али и Му‘авийю, и вышли объявить об этом авторитетным свидетелям. Коварный Амр, используя хорошо известную слабость Абу Мусы всюду быть первым, предоставил ему как более старому сподвижнику пророка право первым объявить свое решение. Абу Муса поддался на эту уловку. Выйдя к ожидавшим решения, он заявил, что они обсудили все стороны дела и решили, что для исправления положения в общине и преодоления раскола необходимо отвергнуть и Али, и Му‘авийю, а решение об избрании халифа предоставить совету. После этого выступил Амр ибн ал-Ас и заявил, что согласен с Абу Мусой относительно отстранения Али и считает, что достойнее всех возглавить государство – Му‘авийа.

По другой версии арбитры договорились, что Али и Муавийа одинаково недостойны халифства. Амр предложил выбрать Абдаллаха ибн Умара. Абу Муса поддержал его. На следующий день Амр привел с собой людей, которые должны были быть свидетелями, и побудил Абу Мусу первым изложить свое мнение. Тот сказал, что нужно отвергнуть Али и Му‘авию и предоставить это дело Абдаллаху ибн Умару ибн ал-Хаттабу. Амр, выступивший следом за ним, согласился с этим, а затем добавил: «А я утверждаю на халифство Му‘авийю».

После того как Амр поспешно удалился с места собрания, споры не утихли. Иракцы порицали коварство Амра и заявляли, что это решение для них необязательно и теперь все вернулось к прежнему состоянию. Не обрадовало случившееся и наиболее разумных сирийцев. Один из них обратился к иракцам с просьбой одуматься и не возобновлять войну, которая будет одинаково губительна для обеих сторон.

С юридической точки зрения заявления двух арбитров не имели обязательной силы. Возможно, Амр сознательно шел на скандал, чтобы сорвать бессмысленные переговоры, а заодно и умалить авторитет Али.

Делегации обеих сторон разъехались, а опозоренный Абу Муса поспешно удалился в Мекку в добровольное изгнание, навсегда распрощавшись с политической карьерой и не покидая больше Мекки.

Возобновление междоусобиц

Скандальное окончание переговоров возвратило мусульманскую общину к прежнему состоянию войны, но в менее выгодной для Али ситуации. Исправить положение могли только военные успехи. Гарантией этого была возможность нанести удар по Сирии с двух сторон – из Ирака и Египта, а для этого требовалось подавить в последнем оппозицию.

Али потребовал от Кайса ибн Са‘да немедленно выступить против отказывающихся от присяги. Кайс ответил решительно, с сознанием своей правоты: «Я удивлен твоим приказом. Неужели ты приказываешь мне воевать с людьми, которые не трогают тебя, освобождая тебе руки для борьбы с врагом?! А если ты начнешь войну с ними, то они помогут твоим врагам против тебя. Послушайся меня, амир верующих, отступись от них. Разумное решение – оставить их в покое. И мир». Али снова потребовал подавить оппозиционеров. Кайс ответил, что если амир хочет его сместить, пусть смещает, но воевать с «воздержавшимися» не станет.

Может быть, без этого заявления Али помедлил бы с отставкой столь авторитетного человека, но слово было сказано, а прошения неудобных людей об отставке всегда находят отклик в сердцах вышестоящих, почва же для назначения нового наместника в завидно богатую провинцию готовилась давно. Двоюродный брат Али, Абдаллах ибн Джа‘фар, посоветовал на этот пост своего брата по матери Мухаммада ибн Абу Бакра, брата Аиши. Двадцатипятилетний Мухаммад не мог равняться по опыту с Кайсом, но при таком родстве это уже не имело значения. 1 рамадана/10 февраля 658 г. была подписана грамота о назначении Мухаммада, а в середине рамадана (24–25 февраля) он уже был в Фустате.

Почтенного Кайса, удостоенного чести нести знамя пророка при вступлении в Мекку, когда Мухаммада ибн Абу Бакра еще и на свете не было, поразили отставка и то, кем его заменили. «Что случилось с амиром верующих, – спросил он, – что переменило его? Не встал ли кто-то между мной и им?» – и получил ответ: «Разве верховная власть (султан) принадлежит тебе?» Обидевшись на Али, Кайс уехал в Медину, но там его стали чем-то донимать Умаййады, и он вернулся в Куфу к Али.

Мухаммад ибн Абу Бакр не внял советам Кайса не трогать отказавшихся присягнуть Али и через месяц после прибытия направил послание «воздержавшимся» с требованием присягнуть Али. Не дождавшись ответа, он приказал разрушить дом Му‘авийи ибн Худайджа в Фустате, конфисковал его имущество и арестовал его детей, а затем направил отряд в Харбиту. Этот отряд был разгромлен, а командир убит, та же участь постигла и следующий отряд, посланный отомстить за поражение.

Убедившись в бессилии своего ставленника, Али решил заменить его энергичным и более опытным ал-Аштаром. Появление его в Египте могло изменить ситуацию во вред Му‘авийи ибн Абу Суфйану, и тот постарался избавиться от опасного противника, подослав человека, который отравил его в Кулзуме (около современного Суэца).

Мухаммад остался наместником, но вынужден был вступить в переговоры с «воздержавшимися». Он обязался беспрепятственно выпустить их из Египта (с условием, что они минуют Фустат) и для этого навести им наплавной мост у Никиу. Их уход из Египта усиливал позиции Мухаммада, но не устранял главной угрозы со стороны Сирии. Мухаммад просил помощи у Али, получив в ответ лишь благие наставления, – Али и сам в этот момент был в трудном положении.

Упущенная победа при Сиффине уронила его авторитет в глазах многих сторонников, особенное недовольство проявляли именно наиболее рьяные из них, считавшие, что согласием на третейский суд он предал свое бесспорное священное право на власть. Конфликт в ал-Харура был лишь первым актом протеста. Али удалось их временно уговорить, но не переубедить: многие считали, что он должен покаяться в своем прегрешении и заявить, что нет суда, кроме суда Аллаха.

Известие о невыгодном для Али исходе переговоров вновь всколыхнуло харуритов. 10 шавваля 37/21 марта 658 г. они собрались в доме Абдаллаха ибн Вахба ар-Расиби, благочестивца, прозванного Мозолистые Колени за постоянное стояние на молитве, и решили открыто выступить против имама, передавшего на людской суд дело, предопределенное Аллахом. Руководителем был избран Абдаллах ибн Вахб, в верности которому присягнули все присутствовавшие. Эту присягу иногда рассматривают как избрание его халифом, хотя акт присяги означал лишь обязательство беспрекословного повиновения; так, в это же время, начав сбор войска для войны с Му‘авийей, Али принял присягу от вождей племен, хотя все они ранее присягнули ему как халифу.

Заговорщики сообщили о своем намерении выступить против халифа единомышленникам в Басре, предложив соединиться в ан-Нахраване (городке в 60 км севернее ал-Мадаина). Получив ответ, они стали мелкими группами покидать Куфу.

К восставшим харуритам, которых теперь чаще стали называть хариджитами («восставшими»), присоединился и Тарафа, сын верного сторонника Али Ади ибн Хатима. Комендант ал-Мадаина хотел преградить им путь в Кахи, будущем пригороде Багдада, но мадаинцы отговорили его, и хариджиты спокойно ушли к ан-Нахравану.

Али в это время занимался сбором войска для похода против Му‘авийи. Приглашение принять участие в походе получили и харуриты, но они ответили, что примут его, только если Али покается в своем согласии на третейский суд. Али покаяться отказался. Лояльные куфийцы тоже не спешили выступить в поход, хотя все племенные вожди заверили Али, что едины с ним, как одно сердце в человеке, и присягнули ему на верность.

Али приказал им представить точные списки получающих жалованье вместе с их боеспособными сыновьями и клиентами (мавали). Их будто бы оказалось 40000, и с ними 17000 сыновей и 8000 мавали и рабов. Но на сбор явилось значительно меньше. Насколько велика могла быть разница между списочным составом и числом явившихся на сбор, показывает пример Басры, в диванах которой числилось примерно 40 000 человек (всех категорий), а на призыв Абдаллаха ибн Аббаса после больших его стараний поднять басрийцев в поход явилось только 3200 воинов. Конечно, басрийцы не могли простить Али погибших в «битве у верблюда», и явка была хуже, чем в Куфе, но и там, несомненно, явилось вряд ли более половины получавших жалованье.

Он повел свою армию к ан-Нахравану, не теряя надежды обойтись без пролития крови, и начал с переговоров, но переговоры оказались безрезультатными. Когда 9 сафара 38/17 июля 658 г. оба войска выстроились для сражения, Али приказал установить «знамя пощады» и объявил, что присоединившиеся к этому знамени будут пощажены так же, как те, кто покинет Абдаллаха ибн Вахба. Эта мера произвела должный эффект: сотня хариджитов сразу перешла на сторону Али. Фарва ибн Науфал с отрядом в 500 человек покинул Ибн Вахба и ушел к Хулвану, кое-кто вернулся в Куфу. У Абдаллаха ибн Вахба осталось всего 2800 человек, какими силами располагал Али, не сообщается, ясно только, что на его стороне был значительный перевес. Несмотря на это, оставшиеся отчаянно сражались и были почти поголовно перебиты. На поле боя осталось 400 тяжелораненых, которых Али не позволил добивать и разрешил сородичам взять на излечение. Все оружие и верховые животные были разделены между победителями, но рабов и утварь Али, как и в Басре, разрешил взять законным наследникам убитых.

Стоило только войску вернуться в ан-Нухайлу, как, несмотря на увещевания Али, лагерь опустел – все разошлись по домам, остались около тысячи воинов да племенная верхушка, связанная личной присягой в верности. Но и она за личиной верности скрывала недовольство его политикой ущемления привилегий аристократии ради возрождения первоначального равенства в мусульманской общине. Ему указывали на то, что он уравнивает высокопоставленных с низкими, в то время как Муавийа раздает богатство благородным и этим привлекает их к себе.

Победа при ан-Нахраване не укрепила, а еще больше подорвала влияние Али на людей, и помогла сформироваться непримиримой оппозиции в форме хариджитского движения, и только усилила позиции хариджитов. На начальном этапе ядро хариджитов составили курра, которые свою начитанность и понимание писания ставили выше мнения сподвижников пророка и даже считали себя вправе критиковать поступки Али, воспитанника пророка, черпавшего свою веру и религиозную практику из первоисточника.

Число его искренних безусловных сторонников в Куфе, готовых положить за него жизнь, было теперь явно недостаточным для успешной борьбы с Му‘авийей. А Му‘авийа внимательно следил за происходившим в Ираке и, когда убедился, что с этой стороны ему ничто не грозит, решил завладеть Египтом, прежде чем вступать в схватку на территории Ирака. Почти одновременно с выступлением Али к ан-Нахравану Амр ибн ал-Ас пересек границу Египта, чтобы завоевать его для себя вторично.

Когда Амр появился в Египте с 4000 или 6000 воинов, Мухаммаду ибн Абу Бакру удалось собрать лишь 2000 человек. Их возглавил Кинана ибн Бишр, один из предводителей египтян, осаждавших Усмана. Мухаммад остался в Фустате собирать дополнительные силы. Столкновение произошло на подступах к Фустату у какой-то дамбы. Кинана сражался самоотверженно, зная, что победители не оставят его в живых, как одного из виновников гибели Усмана. Когда Кинана был убит, его войско обратилось в бегство. Мухаммад вместе с частью беглецов укрылся за мощными стенами Бабалйуна, служившего цитаделью Фустата. Осажденные тайно вступили в переговоры и выговорили себе почетные условия сдачи. Мухаммад пытался скрыться, но был выдан. Его брат, Абдаллах, сражавшийся на стороне Му‘авийи, хотел добиться для него помилования, но Му‘авийа ибн Худайдж, в руки которого попал Мухаммад, был непреклонен и поспешил казнить своего обидчика, пока хлопоты Абдаллаха не достигли цели. Это произошло 14 сафара 38/22 июля 658 г., как раз в те дни, когда Али пытался подвигнуть иракцев на поход против Сирии.

Казнь Мухаммада ибн Абу Бакра, считавшегося одним из главных виновников смерти Усмана, была воспринята в Дамаске как праздник. Ликовали близкие Усмана и в Медине, куда Ибн Худайдж привез окровавленную рубаху Мухаммада. Наила с благодарностью целовала его ноги, а Умм Хабиба, вместе с Наилой прикрывавшая тело Усмана, будто бы на радостях зарезала барана и кусок жареного мяса послала Аише, сказав ей потом, что она съела мясо своего брата. Можно себе представить, как рвало потом Аишу; говорили, что после этого она никогда больше не могла есть жареное мясо.

Али выступил в мечети с речью, полной упреков куфийцам за их безразличие к правому делу, которую закончил такими словами «С такими людьми, как вы, не добиться мести и не совершить возмездия. Пятьдесят с небольшим дней назад я призывал вас помочь вашим братьям, а вы ревели, как горластые верблюды, и припадали к земле, как те, у кого нет желания сразиться с врагом и заработать вознаграждение. А потом пришел ко мне от вас отрядик, который плелся, будто отправляясь на смерть, которую видят перед собой. Тьфу на вас». Призыв, прозвучавший 50 дней назад, – несомненно, тот тщетный призыв к походу на Сирию, который предшествовал ан-Нахравану. Неприятности не кончились потерей Египта: начался распад государства. Вскоре после ан-Нахравана, вслед за потерей района Хулвана, которым завладел Фарва ибн Науфал, арабы племени абдалкайс, жившие в Фарсе, отказались платить садаку, а часть арабов, ранее исповедовавших христианство, возвратилась к прежней вере. Наконец, в иракские дела стал активно вмешиваться Му‘авийа.

Он послал в Басру Абдаллаха ибн Амра ибн ал-Хадрами. Наместник Басры Абдаллах ибн ал-Аббас в это время уехал в Куфу. Ибн ал-Хадрами удалось привлечь на свою сторону тамимитов, но аздиты, игравшие большую роль в городе и бывшие сторонниками Усмана, отказались поддержать его и укрыли у себя заместителя наместника Зийада ибн Абихи, располагавшего 50 вооруженными людьми.

Ибн ал-Хадрами с тамимитами решил занять резиденцию наместника. Но его туда не пустили аздиты. Тамимиты предложили им отказать в покровительстве Зийаду и мирно ждать, чем кончится борьба Али и Му‘авийи. Аздиты не стали отказывать в покровительстве, так как это опозорило бы их. На этом стороны и разошлись.

Зийад обратился за помощью к халифу. Тот послал отряд, которым командовал тамимит, чтобы он переубедил своих собратьев. Его встретили бранью, а потом убили ночью во время сна. Затем от Али прибыл отряд с 50 воинами-тамимитами и письмом Али, призывавшим аздитов выступить против Ибн ал-Хадрами. Прибывшие обратились к соплеменникам сложить оружие и встретили решительный отказ. Зийад тем временем сумел с помощью письма Али уговорить аздитов выступить против Ибн ал-Хадрами, к ним присоединились и некоторые другие басрийцы. В вооруженном столкновении тамимиты были разгромлены, а Ибн ал-Хадрами вместе с Ибн Хазимом и 200 сторонниками укрылись и были осаждены в каком-то укрепленном здании. Решимость Ибн Хазима сражаться насмерть сломила его мать, которая пригрозила выйти голой на улицу, если он не покинет здание. Оберегая честь матери, он вышел и увел своих сторонников. Оставшиеся с Ибн ал-Хадрами 70 человек погибли вместе с ним в пламени подожженного здания. Эти события в Басре показывают, насколько ничтожно было влияние наместника, если за ним не стояла одна из племенных группировок.

Вскоре после басрийских событий в Куфе отказал в повиновении Али басриец ал-Хиррит ибн Рашид, сражавшийся на стороне Али при Сиффине и Нахраване будто бы из-за его согласия на третейский суд. С небольшим отрядом сторонников он прошел по Междуречью до низовьев Тигра, переправился через него, и успешно отбившись от нескольких преследователей, появился Рамхурмузе.

Силы ал-Хиррита к этому времени значительно выросли за счет примкнувших к нему местных арабов, в том числе и его соплеменников. Призывы не платить харадж (джизью) привлекли к нему и коренных жителей, и курдов. Тем не менее в столкновении с правительственными войсками он потерпел поражение и, потеряв 70 арабов и около 300 неарабов, отступил от Рамхурмуза в Ардаширхурра, к самому побережью Персидского залива. Он познакомился с этими краями, когда за восемь лет до этого управлял одним из округов Фарса, знал о мятежных настроениях жителей, которые могли поддержать его, а кроме того, рассчитывал в крайнем случае перебраться через залив в Бахрейн, первоначальное место обитания бану наджийа.

Здесь он действительно нашел поддержку разных групп недовольных: мусульман-«усмановцев», хариджитов, мусульман, возвратившихся к первоначальной вере – христианству, и местных жителей-зороастрийцев. Ал-Хиррит был не идейным повстанцем-хариджитом, а обычным мятежником, готовым принять под свое начало кого угодно. Сторонникам Усмана он говорил, что халиф был убит незаконно, с хариджитами соглашался в оценке третейского суда, одобрял бедуинов, отказывавшихся платить садаку, отступников от ислама пугал карами, которые их постигнут в случае победы Али, местным землевладельцам обещал отмену налогов. Всего набралось около 10000 человек против 4000 у Ма‘кила ибн Кайса, посланного подавлять мятеж, но пестрый состав этого воинства делал его неустойчивым.

Эти пленные, когда их прогоняли мимо наместника Ардаширхурра Маскалы ибн Хубайры, умоляли смилостивиться над ними и выкупить их. Маскала договорился с Ма‘килом, что выплатит за них 500000 дирхемов, получил пленных и освободил, но денег для уплаты не хватило, и он бежал в Басру, а затем в Куфу к Али, и не найдя у него помощи, бежал к Му‘авийи.

Али удалось подавить несколько восстаний, однако все новые и новые жертвы настраивали против него родичей убитых, а остатки разгромленных отрядов становились закваской для новых восстаний. Расхождение части мусульман с халифом по поводу конкретного политического вопроса о третейском суде послужило базой, на которой началась разработка новой религиозно-политической доктрины, отражавшей мечты недовольных существующим порядком мусульман о правильно устроенном обществе, основанном не на вольном толковании учения пророка аристократами ислама, а на истинном, буквальном следовании Корану. Отношение недовольных к официальным представителям власти как исказителям истинной веры, вероотступникам, порождало фанатичность и беспощадность. Им было непонятно, что огромное государство не может жить по тем же правилам, по каким жила маленькая община, окружавшая пророка, как не понимали этого и после них многие ревнители возврата к «чистому» исламу, руководившиеся благими намерениями и шедшие против естественного хода истории.

Восстание ал-Хиррита подтолкнуло иранскую знать Фарса к выступлению против арабской власти. В 39/659–60 г. жители Фарса изгнали арабского наместника и перестали платить налоги. За Фарсом последовали Керман и Кухистан (Джибал, район северо-восточнее Фарса). На подавление его Али послал по совету Абдаллаха ибн Аббаса Зийада ибн Абихи с 4000 воинов. Зийад показал себя в Фарсе талантливым политиком. Не прибегая к оружию, он сумел перессорить местных феодалов между собой, натравляя их друг на друга, и добиться восстановления мусульманской власти во всем Фарсе. Отсюда он направился в Керман и Кухистан, подчинил их и остался наместником этих областей.

Наступление Му‘авийи

Му‘авийа внимательно следил за происходившим в Ираке. Убедившись, что Али не удастся подвигнуть иракцев на новый поход против Сирии, он перешел к активным действиям, тем более что после заключения в 657 или 658 г. перемирия с византийцами, за которое приходилось платить тяжелой данью, можно было не опасаться войны на два фронта. Он не стал собирать многочисленное войско для победы в генеральном сражении, а вместо этого в 39/659–60 г. организовал набеги на пограничные районы Ирака и Аравии.

В конце 38 или самом начале 39 г. х. (май 659 г.) трехтысячный отряд совершил девятисоткилометровый марш через пустыню, разгромил небольшой воинский пост в ас-Са‘лабии, пошел к Куфе и достиг Куткутаны, грабя по пути паломников и других путников. Али с трудом собрал людей для отражения этого набега. Добровольцы получили в качестве поощрения по 50 дирхемов, и это позволило набрать 4000 человек. Узнав об этом, сирийцы ушли на родину.

Затем двухтысячный сирийский отряд, пройдя по правому берегу Евфрата, напал на Айн ат-Тамр, но, побоявшись прихода подкрепления из Куфы, отступил. В том же 39 г. х. был послан отряд к Тайма с приказом собирать с бедуинов этого района садаку, отказывающихся – убивать, а если представится возможность, захватить Медину. Отряд беспрепятственно дошел до Тайма и захватил это пограничное укрепление, разгромил отряд, посланный Али, и возвратился в Сирию.

Как мы видим, первоначальный энтузиазм куфийцев сменился полным безразличием к призывам Али, гарнизоны пограничных крепостей самовольно расходились по домам, и сирийские отряды беспрепятственно проходили в полусотне километров от иракской столицы. Наиболее энергичные и преданные помощники, такие, как ал-Аштар и Аммар ибн Йасир, погибли, и никто не смог их заменить. Неустойчиво было положение Али даже в Медине, которая за четыре года до этого сделала его халифом: ансары не могли простить ему переноса столицы в Куфу и того, что почти все главные посты в государстве снова достались родственникам халифа, как и при Усмане.

Напротив, Му‘авийа продолжал пользоваться у сирийцев непререкаемым авторитетом и имел в своем распоряжении надежную армию, натренированную постоянными войнами с Византией. Эти набеги убедили Му‘авийю, что не следует опасаться контрударов Али, когда он не в состоянии обеспечить безопасность даже ближних подступов к столице, и он сделал следующий шаг в борьбе за власть: в июле 659 г. объявил себя халифом в Иерусалиме, куда собрались вожди сирийских арабов.

Выбор места для этого вряд ли был случаен: Иерусалим почитался мусульманами как третий по значению священный город. Сама присяга прошла в ал-Масджид ал-Акса. Затем Му‘авийа поднялся на Голгофу, сидел там и молился, потом поднялся в Гефсиман, потом спустился к могиле Марии и там молился. Этот жест, рассчитанный прежде всего на христианских подданных (в числе которых были и арабы), свидетельствует в то же время, что и за пределами Сирии и Палестины в мусульманской среде посещение христианских святынь мусульманским правителем не считалось одиозным – иначе противники Му‘авийи не преминули бы поставить ему в вину подобное прегрешение.

Амбиции двух халифов столкнулись во время хаджжа 39 г. х., на который Му‘авийа как халиф послал от себя руководителем хаджжа Йазида ибн Шаджару ар-Рухави. Наместник Мекки, двоюродный брат Али, Кусам ибн ал-Аббас, спросил мекканцев, будут ли они сражаться с посланцем Му‘авийи, те отмолчались. Тогда он обратился за помощью к брату. Посланный им отряд во главе с Ма‘килом ибн Кайсом вышел из Куфы только 1 зу-л-хиджжа и никак не мог достичь Мекки за семь суток, чтобы вмешаться в события. Мекканцы не приняли руководства ни Йазида ибн Шаджары, ни Кусама, а поручили руководить обрядами паломничества Шайбе ибн Усману ал-Абдари, хранителю ключей Ка‘бы, назначенному на этот пост самим пророком. Ма‘килу оставалось попытаться перехватить Йазида на обратном пути, чтобы наказать за самозванство, но удалось ему лишь застичь в Вади-л-Кура обоз сирийцев и захватить 10 пленных.

В ноябре 660 г. Му‘авийа послал Бусра ибн Арта с отрядом в 2600 человек на овладение священными городами, а в случае удачи – всей Западной Аравией до Йемена включительно.

Чтобы ускорить марш и совершенно неожиданно появиться перед Мединой, Буср конфисковывал по дороге у бедуинов верблюдов, ехал на них на максимальной скорости до следующего становища, оставлял там загнанных животных и брал свежих. Кони налегке бежали обочь. Таким образом можно было проходить за сутки до 150 км и появиться у Медины через 7–8 суток, опережая слухи о движении. Наместник Медины, почтенный ансар Абу Аййуб, у которого в первые месяцы жил пророк, бежал из Медины, даже не пытаясь организовать сопротивление. Собрав мединцев в мечети, Буср осыпал их бранью за то, что они, удостоившиеся чести жить вместе с пророком, а потом с халифами, убили Усмана. Изрядно напугав мединцев, Буср заставил их присягнуть Му‘авийи, сжег дом Абу Аййуба и дома наиболее ненавистных Умаййадам мединцев, а затем направился к Мекке.

Путь его был отмечен убийствами, и многие мекканцы, прослышав об этом и не полагаясь на статус священной территории Мекки, бежали из города, среди них был наместник Мекки Кусам ибн Аббас и двое малолетних сыновей Убайдаллаха ибн Аббаса. Не дожидаясь прихода Бусра, мекканцы поставили во главе города нейтрального Шайбу ибн Усмана.

Из Таифа Буср направился в Йемен, где власть Али и без того уже сильно пошатнулась. Его военные неудачи ободрили партию усмановцев, и они стали открыто выступать. Убайдаллах обратился за помощью к Али, но вместо солидного подкрепления получил обращение к йеменцам с угрозой прийти самому на их усмирение, если они не подчинятся наместнику. Этой призрачной угрозе противостояло реальное приближение Бусра, беспощадно расправлявшегося со сторонниками Али. В Наджране он казнил правителя города, зятя Убайдаллаха ибн Аббаса, в Архабе расправился с вождем бану хамдан и казнил малолетних сыновей Убайдаллаха, захваченных в кочевьях бану кинана около Таифа.

При приближении Бусра к Сан‘а Убайдаллах запаниковал, а Са‘ид ибн Нимран с верной ему частью войска вышел навстречу. При первом же столкновении его воины разбежались, а Са‘ид и Убайдаллах бежали в Куфу. Буср вступил в город и казнил неугодных. Не гнушался он и казнями устрашения: так, он приказал перебить всю делегацию, прибывшую из Мариба с изъявлением покорности, оставив лишь одного человека, чтобы он вернулся к сородичам и своим рассказом о казни отбил у них охоту к противлению. По-видимому, войско Бусра было немногочисленным, так как узнав о приближении двух отрядов по 2000 человек, посланных Али, поспешил уйти из Йемена. Посланцы Али, вступив в Наджран и Мекку, в свою очередь, казнили всех сторонников Усмана.

Пока шла борьба за Западную Аравию, Му‘авийа, убедившись в плохой охране иракских пограничных крепостей и зная, что часть сил Али будет оттянута в Аравию, предпринял более серьезное, чем прежде, нападение на Ирак, отправив Суфйана ибн Ауфа с 6000 воинов для удара по городам на Евфрате, пояснив, что если ему удастся взять Анбар без боя, то следует идти на ал-Мадаин, и что его задача – напугать куфийцев и отбить охоту к сопротивлению. Хит сдался без сопротивления, а комендант ал-Анбара, несмотря на то, что имел в своем распоряжении только 200 человек, принял бой в поле, в котором погиб вместе с большей частью гарнизона. Потери сирийцев были тоже значительны, и Суфйан ибн Ауф отказался от похода на ал-Мадаин. Сирийцы захватили город, основательно пограбили его, не делая различия между мусульманами и иноверцами, и нагруженные добычей возвратились в Сирию.

О случившемся Али узнал не от спасшихся воинов (которые, видимо, не спешили явиться в Куфу), а от какого-то перса, бежавшего из Анбара. Потрясенный его рассказом, Али выступил в мечети с призывом отомстить за павших собратьев, но ответом ему было молчание. В гневе покинул он мечеть и демонстративно пешком направился к ан-Нухайле. Приближенные кинулись за ним и уговорили вернуться в резиденцию. Са‘ид ибн Кайс ал-Хамдани собрал 8000 (?) человек и пустился в погоню за сирийцами, но, конечно, они давно ушли в Сирию. Али в это время будто занемог и, не имея сил выступить с речью, поручил зачитать написанный текст своему мавле, а сам с сыновьями сидел в это время за занавесом у двери из дворца в мечеть, чтобы услышать, как откликнутся люди.

Речь, действительно, была очень резкой. Он не стеснялся в выражениях, обозвал присутствующих подобием мужчин, которым пристало носить ножные браслеты, как женщинам, что они трусы, которые отказывались от участия в походах, ссылаясь зимой на холод, летом – на жару. Речь не вызвала ни энтузиазма, ни возмущения. На следующий день для похода собралось около 300 человек. Увидев это, Али растерянно произнес: «Если бы были тысячи, я бы знал, что с ними предпринять…» – и ушел.

Вожди куфийцев принесли ему извинения, что так получилось, и обещали, что теперь уж поднимут своих людей в поход. Через несколько дней Али снова выступил перед собравшимися в мечети, напомнил им, какую поддержку оказывали немногочисленные ансары и мухаджиры Мухаммаду в борьбе с многочисленными врагами, и закончил: «…а вас теперь среди людей больше, чем было тех в то время среди арабов». Один из присутствующих ответил ему: «Ты – не Мухаммад, а мы – не те люди, которых ты упоминал». Али рассердился: «Лучше слушаешь – лучше ответишь. Чтоб вашим матерям потерять вас младенцами! Не прибавляете мне ничего, кроме печали. Разве сказал я вам, что я – Мухаммад, а вы – ансары? Я только привел вам пример и надеюсь, что вы будете на нем основываться». Перепалка на этом не закончилась. Еще один оппонент упрекнул его за избиение хариджитов: «Как пригодились бы амиру верующих и его сторонникам люди ан-Нахравана!» В мечети поднялся шум. Перекрикивая его, третий изрек и вовсе обидную для халифа истину: «Теперь ясно, как не хватает иракцам ал-Аштара. Заверяю, что если бы он был жив, то было бы меньше шума и каждый человек знал бы, что он (ал-Аштар) говорит». Али вконец обиделся: «Задурили вас дураки! Я имею больше права на ваше повиновение, чем ал-Аштар». Али приказал готовиться к походу и ушел к себе. А затем по совету Са‘ида ибн Кайса послал Ма‘кила ибн Кайса ат-Тамими собирать ополчение по округам Ирака.

Как мы видим, истребление хариджитов в ан-Нахраване не прибавило Али симпатий у куфийцев и превратило конфликт между ним и противниками третейского суда из политического расхождения в непримиримую вражду к нему, прежде всего со стороны спасшихся от гибели в том бою. Эта ненависть решила судьбу Али.

Один из них, Абдаррахман ибн Мулджам ал-Муради, во время хаджжа 39 г. х. (конец апреля – начало мая 660 г.) встретился в Мекке с двумя единомышленниками (имена которых в источниках различаются), и они договорились об уничтожении главных виновников раскола мусульманской общины: Али, Му‘авии и Амра ибн ал-Аса, причем их казнь будто бы должна была быть совершена в один и тот же день. Но существует и романтическая версия что убийства Али потребовала в качестве свадебного подарка красавица куфийка, в которую влюбился Ибн Мулджам, чтобы отомстить за гибель отца и брата в ан-Нахраване.

Наиболее надежное свидетельство о нем восходит к сыну Али, Мухаммаду хотя оно, как и все свидетельства очевидцев о неожиданном событии, дает не совсем ясную картину случившегося. В ночь с 14 на 15 рамадана/22 января 661 г. Ибн Мулджам с двумя сообщниками после ночного разговенья остался в соборной мечети Куфы среди множества дожидавшихся там предрассветной молитвы. Когда на рассвете Али, возгласив призыв к молитве, вошел в дверь со стороны киблы (из дворца), Ибн Мулджам и один из сообщников бросились на него с криком: «Суд принадлежит Аллаху, а не тебе, Али, и не твоим людям с мечами!» Первый удар мечом, нанесенный сообщником, оказался неудачным – меч задел за стену или за притолоку, и нападавший бросился бежать. Второй удар нанес Ибн Мулджам и попал по макушке Али. Али закричал: «Не упустите этого человека!» Присутствующие набросились на Ибн Мулджама и схватили его, а два сообщника в этой суматохе благополучно выскользнули из мечети. Правда, одного из них, и именно того, кто не успел напасть на Али, в наказание за участие в заговоре зарубил его двоюродный брат у себя дома.

Ибн Мулджама подвели к Али. «Душу за душу, – промолвил он, – если умру, то убейте, а если останусь, то сам разберусь с ним». С тяжелой раной головы Али прожил почти двое суток, испытывая невыносимые боли и то и дело теряя сознание, и скончался вечером субботы 16 рамадана/23 января 661 г., но поскольку начало суток считалось с наступлением темноты, то арабские историки датируют ее 17 рамадана, а иногда относят ее к пятнице, путая день покушения с днем смерти.

Арабские историки приводят обширное прощальное наставление Али сыновьям, являющееся скорее литературным, чем историческим фактом, хотя какие-то прощальные слова, конечно же, были сказаны.

Распространялись слухи, что меч убийцы был смазан сильнодействующим ядом, и это вызвало мучительные боли и быструю смерть, однако смерть от яда наступила бы значительно быстрее, а удара, проломившего череп, было вполне достаточно, чтобы вызвать боли и быструю кончину.

Покушения на Му‘авийю и Амра оказались менее успешными. Покушавшийся на Му‘авийю находился позади него и нанес удар мечом по голове, но Му‘авийю спасли толстые ягодицы, на которые и пришелся удар, когда он склонился в земном поклоне. В этом случае тоже были разговоры об отравленном мече, и даже будто бы врач дал лизнуть меч кому-то из рабов, держа наготове противоядие, но меч оказался не отравленным.

Амр ибн ал-Ас вообще не пострадал, так как убийца обознался и убил вместо него другого, похожего на Амра, толстяка.

Завершая рассказ о трагическом конце правления Али, добавим, что когда Джарийа, преследуя Бусра, дошел до Мекки и потребовал от мекканцев повторить присягу Али, то узнал от них о его кончине. Не сомневаясь, что преемником будет старший сын Али, он провел присягу ал-Хасану.

Глава 14. «Год единения»

Первые шаги ал-Хасана

Али был похоронен той же ночью, с 23 на 24 января 661 г., то ли на южной окраине Куфы у Киндитских ворот, то ли во дворе резиденции. По преданию, Али завещал сделать могилу незаметной, чтобы хариджиты не надругались над его телом. Трудно сказать, насколько это верно, но, во всяком случае, уже в конце IX в. ее местонахождение было неизвестно. Существующий ныне пышный мемориальный комплекс в Эн-Наджафе не более чем кенотаф.

Али не выразил своей воли относительно преемника, хотя окружающие не сомневались, что им должен быть ал-Хасан. Джундаб ибн Абдаллах прямо спросил умирающего: «Если мы лишимся тебя, нам присягать ал-Хасану?» Превозмогая боль, Али ответил: «Я не приказываю вам это и не запрещаю: вам виднее».

Наутро ал-Хасан возглавил молитву в соборной мечети и объявил о смерти халифа. Текст этой речи, приводимый историками, мало согласуется с тем, что можно было бы ожидать от подобной речи по нашим представлениям и в соответствии с речами других халифов, произносившимися в подобных обстоятельствах. Можно думать, что значительная часть ее является результатом творчества ранних историков. По окончании речи Убайдаллах ибн Аббас предложил присягнуть ал-Хасану. Пример подал Кайс ибн Са‘д, первым совершив обряд рукобития. Этим новому халифу гарантировалась поддержка одной из главных фигур халифского окружения. Его примеру последовали и остальные присутствующие.

Первой акцией ал-Хасана стало наказание убийцы отца. Согласно одной версии, ал-Хасан зарубил его своей рукой, исполняя последнюю волю умирающего казнить убийцу ударом за удар, но не уродовать. Ибн Мулджам будто бы предлагал отпустить его, чтобы он мог убить Му‘авийю, а уж потом казнить, но это предложение было отвергнуто. Обезглавленное тело было брошено на растерзание толпе. То, что от него осталось, было завернуто в циновки, облито нефтью и сожжено.

В Куфе и во всем Ираке весть о смерти Али не вызвала никаких волнений, и присяга ал-Хасану прошла без осложнений. Для сторонников Али присяга его старшему сыну и внуку пророка была делом естественным, а для нейтрального большинства с его именем не связывалось никаких дурных ассоциаций. Даже сторонники Усмана (а они совпадали со сторонниками Му‘авийи лишь частично) не могли обвинить ал-Хасана, в отличие от его отца, в причастности к смерти Усмана и покровительстве его убийцам: напротив – он даже был какое-то время среди защитников осажденного дома халифа. Хариджиты, скрывавшиеся на окраинах Ирака и в Иране, радуясь смерти своего врага, не могли предъявить ал-Хасану претензий за кровопролитие в ан-Нахраване.

Больше всего весть о смерти Али поразила боготворивших его сабаитов. Сам Абдаллах ибн Саба отказался верить в нее, заявив: «Он не умер и не умрет, пока не завладеет миром».

О реакции в дальних провинциях ничего не известно. Но, видимо, у ал-Хасана вызывала какие-то опасения позиция Абдаллаха ибн Аббаса, которые исчезли после известия о его присяге.

Фигура ал-Хасана очень смутно проступает со страниц мусульманских источников. Его негероическая судьба и отсутствие ярких поступков мало привлекали внимание биографов. Известно, что внешне он был очень похож на своего деда-пророка, что вызывало умиление сподвижников Мухаммада, и несколько заикался, в чем видели его сходство с Мусой (Моисеем). В его биографиях рассказывается либо о проявлениях любви к нему деда, либо о событиях его кратковременного правления.

Как уже было сказано, ал-Хасан принимал участие в обороне дома Усмана, а затем в обоих больших сражениях отца, но даже прошиитские источники не нашли материала для прославления его воинской доблести. Возможно, в оправдание этого появились утверждения, что Али не разрешал своим старшим сыновьям вступать в единоборства. Не сообщается и о том, что Али поручал ал-Хасану большое самостоятельное дело, которое могло бы выявить его способности, кроме посылки для переговоров с куфийцами, где ведущая роль принадлежала Аммару ибн Йасиру.

Хасану предстояла теперь труднейшая задача преодолеть раскол мусульманской общины и государства. Для этого требовалось редкое сочетание твердости воли и полководческого таланта с умной сдержанностью во внутренней политике.

Казнив Ибн Мулджама, ал-Хасан раздал воинам по 100 дирхемов, что равнялось полугодовому жалованью самого низшего разряда. Как поощрил он племенную верхушку, не говорится. Если он пошел по стопам отца, по пути обеспечения первоначального равенства, то это могло только расширить трещину, возникшую между Али и племенной верхушкой. Об этом прямо предупреждал ал-Хасана Абдаллах ибн Аббас, призывая начать активные действия против Му‘авии: «…Назначь родовитых и знатных людей на какие захочешь должности. Этим ты купишь их сердца и проявишь исходящую от имамов справедливость в приручении сердец и устроении дел людей… Ты ведь знаешь, что от твоего отца Али отвращало людей, и они уходили к Му‘авийи, то, что он, распределяя между ними общинные средства (фай), уравнивал их в жалованьи, и это тяготило их». О крупных раздачах денег сведений нет, но все наместники были оставлены на прежних местах.

Хасан в течение двух месяцев не предпринимал никаких активных действий против Му‘авийи, пытаясь склонить его к присяге мирным путем. До нас дошли тексты двух посланий ал-Хасана и ответов на них, но полностью доверять им не приходится.

Получив отказ Му‘авийи от присяги, ал-Хасан отправил второе послание, в котором обосновывал особые права Алидов и отвергал претензии Му‘авийи на власть.

Здесь едва ли не впервые прозвучал мотив особого права членов «семьи пророка», в данном случае – Али и его потомков, на халифат. Ранее в полемике с Му‘авийей Али обосновывал законность своей власти фактом избрания его по воле мухаджиров и ансаров, а не по праву рождения. Трудно поверить, чтобы ал-Хасан так быстро сумел найти новый аргумент в доказательство законности власти ближайших родственников пророка, отсутствовавший в арсенале его более искушенного в политике отца. В то же время следует отметить отсутствие малейшего намека на наследование от пророка тайного завета, ставшего впоследствии важнейшим моментом шиитского учения об имамате. Пока речь идет лишь о праве на политическую власть, которая опирается на известное всем учение.

В ответ ал-Хасан получил обширное послание, в котором Му‘авийа не без сарказма разбивал все аргументы соперника, указывая на то, что после смерти пророка мухаджиры и ансары, хотя и знали о достоинствах Али, все же предпочли выбрать Абу Бакра, так что никаких исключительных прав на халифат у алидов нет. Теперь руководить общиной должен наиболее опытный.

Джундаб ибн Абдаллах ал-Азди, доставлявший послание ал-Хасана и ответ Му‘авийи, посоветовал ал-Хасану упредить соперника и начать готовить войско, чтобы сражаться на чужой территории. «Сделаю», – сказал ал-Хасан и ничего не предпринял. А Му‘авийа между тем не терял времени. Он рассылал своих агентов и пытался склонить на свою сторону некоторых наместников ал-Хасана. В частности, такое предложение получил наместник Басры Зийад ибн Абихи и не удостоил Му‘авийю своим ответом.

Му‘авийа предложил ал-Хасану отказаться от халифата в его пользу (обещая сделать его своим преемником), а пока – забрать себе всю казну Куфы и ежегодно получать харадж с любого округа Ирака. Ал-Хасан ответил отказом, и Му‘авийа стал готовить войско к походу.

Хасан спохватился только тогда, когда армия Му‘авийи переправилась через Евфрат у Манбиджа, примерно в 15 днях пути от Куфы. Ал-Хасан выступил с речью в мечети. Он напомнил об обязательности войны за веру, сообщил о движении сирийцев на Ирак и приказал собраться для смотра войска в ан-Нухайле. Куфийцы ответили ему как в свое время его отцу молчанием. Ади ибн Хатим стал стыдить малодушных и обратился к ал-Хасану с уверениями в полной покорности его приказам. ал-Хасан тут же сел на коня и поехал в ан-Нухайлу. За ал-Хасаном последовали верные Ади ибн Хатим, Кайс ибн Са‘д, Ма‘кил ибн Кайс ар-Рийахи и Зийад ибн Са‘са‘а, заверившие его, что поднимут людей в поход. Действительно, им вскоре удалось собрать достаточное число воинов. Ал-Хасан выслал авангард, который должен был прикрыть центральные районы Ирака и дать возможность собрать основные силы. Этот авангард насчитывал будто бы 12000 человек. Командовать им был назначен Убайдаллах ибн Аббас, человек не слишком надежный. Реальным командующим был Кайс ибн Са‘д.

Авангард прошел по левому берегу Евфрата до Анбара, а оттуда повернул к каналу Дуджайл, куда уже подходил Му‘авийа. Оба войска стали лагерем около городка Маскин в 60 км севернее Багдада. В это время ал-Хасан с остальным войском, которое вряд ли превышало 30000 человек, двигался к ал-Мадаину, куда должны были подойти подкрепления из восточных областей. Во время остановки в Сабате произошли события, в корне изменившие ситуацию. Они излагаются историками в нескольких вариантах.

Согласно одной из версий, ал-Хасан по прибытии в Сабат убедился, что большинство воинов не хочет сражаться, и во время утренней молитвы обратился с речью, которую закончил такими словами: «Я вижу, что большинство из вас уклоняется от войны и боится сражений, а я не намерен вести вас к тому, что вам ненавистно».

Туманные выражения этой речи вызвали недоумение у слушателей, и они стали спрашивать друг у друга: «Как вы думаете, что он хотел этим сказать?» Кто-то предположил, что ал-Хасан намекает на желание замириться с Му‘авийей и передать ему халифат. В войске было немало харуритов, простивших ал-Хасану грехи отца за его готовность начать войну. Случайно высказанное предположение стало искрой, вызвавшей взрыв. Раздались возмущенные голоса: «Отрекся ал-Хасан от религии, как отрекся от нее его отец!» Недовольные набросились на него, выдернули из-под него молитвенный коврик и содрали верхнюю одежду. От дальнейшей расправы его спасли приближенные, которые окружили его и вывели из мечети.

Хасан потребовал коня и поспешил в лагерь, где взбунтовавшиеся воины уже хозяйничали в его шатре. Бунтовщиков удалось разогнать; ал-Хасан поехал в Сабат, за стенами которого можно было чувствовать себя спокойнее. К нему подошел ал-Джаррах ибн ан ал-Асади, участник сражения при Нихавенде, схватил коня за узду и со словами: «Аллах велик, ал-Хасан! Твой отец стал неверующим, а теперь ты?» – пронзил кинжалом ляжку ал-Хасана до самого паха. ал-Хасан ударил его мечом, не удержался, и они оба упали. Спутники ал-Хасана поспешили ему на помощь, прикончили ал-Джарраха, подняли потерявшего сознание ал-Хасана и отвезли в ал-Мадаин.

Многие средневековые историки упоминают, что ал-Хасан с самого начала не был настроен бороться за власть и лишь искал возможности продать свое отречение за большую цену.

Однако все поведение ал-Хасана до событий в Сабате: переписка с Му‘авийей (как бы ни была она обработана компиляторами), усилия по сбору войска, отправка сильного заслона навстречу сирийцам, говорит против утверждения о его изначальном намерении отречься на возможно более выгодных условиях. Иное дело, что его боевой дух стал быстро испаряться, когда он увидел, с какой неохотой иракцы собираются в поход. Своей речью в Сабате он хотел, скорее всего, устыдить колеблющихся, показав им, что из-за их нежелания воевать он вынужден будет отказаться от войны, но при этом не прозвучало даже намека на возможность отречения. Но воинствующей партии достаточно было упоминания о возможности отказа от войны, чтобы объявить ал-Хасана предателем.

После этого о продолжении похода не могло быть и речи. Ал-Хасан вынужден был лежать в резиденции наместника ал-Мадаина, бывшем Белом дворце Сасанидов, залечивая свою рану, а войско тем временем, несомненно, сильно сократилось в численности. Любой человек на его месте задумался бы, стоит ли продолжать войну с такими силами. Многое теперь зависело от состояния наиболее боеспособной части войска, стоявшей под Маскином.

Известие о бунте войска и ранении ал-Хасана не могло не сказаться на ее моральном духе; Му‘авийа поспешил воспользоваться случаем для разложения противника. Верный своему принципу не лезть напролом, он стал действовать не силой, а подкупом. Сначала он посулил Кайсу ибн Са‘ду миллион дирхемов, если тот перейдет на его сторону, но Кайс отверг это предложение. Тогда он обратился с тем же к Убайдаллаху ибн Аббасу и для убедительности сразу же переслал ему половину этой суммы, после чего тот с частью войска (будто бы 8000 человек) ушел ночью к Му‘авийи. Му‘авийа был верен себе и, добившись цели, вторую половину обещанной суммы не отдал. Измену Убайдаллаха, скорее всего, можно отнести ко времени после получения письма Му‘авийи с сообщением о якобы смертельном ранении ал-Хасана. Кайс ибн Са‘д остался командовать сильно уменьшившимся войском и даже, кажется, атаковал сирийцев.

Муавийа не торопился разрешить проблему силой оружия. Он надеяся, что иракское войско, утомленное неопределенностью и разъедаемое всевозможными слухами, распространяемыми его лазутчиками, утратит всякую боеспособность, и ал-Хасану придется идти на переговоры о сдаче. И он оказался прав.

Сведения о том, что происходило после измены Убайдаллаха ибн ал-Аббаса, противоречивы, и здесь нет смысла разбираться в них. Ясно, что нежелание войска воевать, а особенна измена Убайдаллаха, убедили ал-Хасана в безнадежности борьбы за власть, и он пошел на переговоры с Муавийей. Перед этим он выступил с таким обращением к своим воинам:

«Иракцы! Что мне делать с вашими людьми, которые со мной? Вот письмо Кайса ибн Са‘да, в котором он извещает меня о том, что ваши знатные люди (ашрафукум) перешли на сторону Му‘авийи. Клянусь Аллахом, какая мерзость с вашей стороны! Ведь это вы принудили моего отца в Сиффине к третейскому суду, а когда состоялось решение и вы узнали о нем, то выступили против. Потом он призвал вас снова сражаться с Му‘авийей, но вы пренебрегли этим. А потом постигла его та милость Аллаха, какая постигла. Затем вы присягнули мне добровольно, без принуждения, и я принял вашу присягу и двинулся сюда. Аллах знает, что бы я сделал для этого, но было с вашей стороны то, что было. Иракцы, обойдусь я без вас и ваших наставлений мне в [делах] религии – я передаю это дело Му‘авийи».

Сообщить Му‘авийи условия отказа от халифата ал-Хасан поручил Абдаллаху ибн Науфалу, своему троюродному брату и сыну двоюродного брата Пророка. Источники расходятся в содержании этих условий. Согласно самому краткому перечню, их было три: 1) ал-Хасан получит 5 млн дирхемов из казны Куфы; 2) в дальнейшем будет получать годовой харадж Дарабджерда; 3) в его присутствии имя Али не должно сопровождаться проклятиями. Согласно другой версии Абдаллах ибн Науфал сказал Му‘авийи: «Он вручает тебе это дело с условием, что после тебя власть перейдет к нему, ему ежегодно из казны пять миллионов дирхемов и харадж Дарабджерда и что все люди будут в безопасности друг от друга».

Муавийа выслушал его, тут же велел записать условия ал-Хасана, а затем скрепил своей подписью и печатью, так что ал-Хасану оставалось лишь подтвердить соглашение второй подписью.

В окончательном варианте в соглашение вошли следующие пункты: 1) Му‘авийа будет следовать Книге Аллаха и обычаю его пророка; 2) Му‘авийа не назначает преемника, а передает решение о нем совету мусульман; 3) всем людям повсюду гарантируется неприкосновенность; 4) неприкосновенность гарантирована всем сторонникам Али и его приверженцам (ши‘а), им самим, их имуществам, женам и детям; 5) ал-Хасану, его брату ал-Хусайну и всей семье пророка не будет причиняться вреда ни явно, ни тайно, где бы они ни были. Это соглашение было подписано свидетелями с обеих сторон.

Договор, обеспечивший примирение мусульманской общины и объединение государства, был враждебно встречен всем окружением ал-Хасана. Его решительно отверг ал-Хусайн. Ал-Хасан оправдывался тем, что хотел прежде всего дать мусульманам отдохнуть от войны. Глядя из нашего далека, можно согласиться с ал-Хасаном, что в той ситуации продолжение войны было бессмысленным. Конечно, проявив больше упорства, он мог оттянуть развязку, заплатить за продление агонии власти несколькими тысячами жизней, добившись лишь более бесславного конца.

Подписав соглашение, ал-Хасан известил о нем Кайса ибн Са‘да. Кайс оповестил об этом воинов и спросил, хотят ли они сражаться без имама или присягнут неправедному имаму и прекратят войну. Большинство предпочло последнее. Кайс вынужден был подчиниться их воле, но не признал Му‘авийю.

После подписания соглашения ал-Хасан и Му‘авийа с двух сторон направились в Куфу, туда же повел своих воинов и Кайс ибн Са‘д. В Куфе должен был состояться официальный публичный акт присяги ал-Хасана и всех иракцев новому халифу. Наиболее вероятная дата подписания договора – воскресенье 21 раби 1/25 июля 661 г., а вступления Му‘авийи в Куфу – 25 раби 1/29 июля.

По-видимому, как всегда, публичной присяге в мечети предшествовала индивидуальная предварительная присяга лидеров, которая должна была предотвратить возможные конфликты на людях. Кое-кто отказывался от присяги или давал ее в уклончивой форме, как Кайс ибн Са‘д, который не пожелал протянуть руки Му‘авийи, и тому пришлось самому коснуться его руки. По другим сведениям, он потребовал, чтобы ал-Хасан сначала освободил его от прежней присяги. Решительно отказался присягать ал-Хусайн; Му‘авийа, послушавшись совета ал-Хасана, не стал его принуждать.

Отречение ал-Хасана вызвало недовольство большинства сторонников его и его отца. Как оскорбление расценивали они то, что внукам пророка приходится сидеть у ног Му‘авийи, когда тот во время речей в мечети сидит на минбаре. Поступок ал-Хасана воспринимался ими как личная обида, и никакие доводы не могли примирить их с отречением. Кое-кто вместо «повелителя верующих» стал издевательски титуловать его «унизителем верующих». Случившееся развело сторонников ал-Хасана на две неравные части: те, для кого он был просто законным главой государства, смотрели на смену власти как на прискорбный, но реальный факт, с которым необходимо смириться. Для тех же, для кого Али и ал-Хасан были духовными лидерами не по праву избрания, а по праву родства, он, несмотря ни на что, остался имамом, достоинство которого, исходящее от Аллаха, никем не может быть умалено или отменено.

Эти его сторонники, прежде мало отличавшиеся от тех, которые были у Усмана, Му‘авийи или Талхи с аз-Зубайром, и равно называвшиеся «ши‘а такого-то», превратились в религиозно-политическую партию, объединенную идеей, а не конкретной целью; слово же ши‘а стало трансформироваться в термин, означающий сторонников наследственной власти потомков Али над мусульманской общиной. И чем дальше были сторонники этой идеи от живых реальных членов этой семьи, тем более сверхчеловеческими чертами они их наделяли. Видимо, именно поэтому наиболее крайние формы шиизма, вплоть до обожествления, развивались вдали от Медины, где имамов знали как обыкновенных людей с самых малых лет.

Превращение политического движения в религиозное учение еще только начиналось, а пока живой и не божественный второй имам ал-Хасан долечивал свою рану и собирался покинуть негостеприимную и лукавую Куфу, обманувшую надежды его и его отца, оставляя ее и ее проблемы на Му‘авийю.

На трудном пути к единению

Официальная передача власти и присяга куфийцев, а за ними и жителей провинций еще не означали всеобщего признания свершившегося факта. Среди наместников дальних провинций, да и в Ираке, могли найтись решительные противники соглашения, и уж, конечно, смириться с ним не могли хариджиты, для которых Му‘авийа и до соглашения с ал-Хасаном был кровным врагом. Они не признавали его, когда он был в далеком Дамаске, и тем более не могли терпеть в родном Ираке.

Первым, сразу же после присяги Му‘авийи, выступил Фарва ибн Науфал, находившийся в Шахразуре с 500 сторонниками. Узнав о переходе власти к Му‘авийи, он заявил: «Вот пришел тот, в чьем деле мы не ошибемся и не сомневаемся, что правота – в сражении с ним», – и появился со своим отрядом у ан-Нухайлы.

Ал-Хасан в это время уже выехал из Куфы в Медину. Му‘авийа не хотел расправляться с иракцами своими руками, чтобы не возбуждать лишнюю враждебность, и решил, что лучше всего поручить расправу с хариджитами ал-Хасану, который не откажется отомстить за отца. Гонец нагнал ал-Хасана около Кадисии, но тот решительно отказался: «Если бы мне пришлось выбирать, с кем из людей киблы[15] сражаться, то я выбрал бы тебя, но я отказался от этого ради улажения дела этой общины и умиротворения ее, и прекращения пролития ее крови – так неужели я буду сражаться заодно с тобой?!»

Му‘авийа послал против Фарвы небольшой отряд конницы, который потерпел поражение. Тогда он решил усмирить иракцев руками иракцев и пригрозил, если они не выступят против мятежников, то он порвет договор с ними. Куфийцы поняли, что Му‘авийа шутить не будет, и вышли против хариджитов во главе с Халидом ибн Урфутой ал-Узри, ветераном завоевательных походов. Хариджиты стали стыдить их, напоминая, что у них есть общий враг – Му‘авийа, надо сначала вместе справиться с ним, а уж потом разбираться между собой. После перестрелки, а может быть, и столкновения, куфийцам удалось убедить Фарву сдаться, с ним ушли в Куфу еще несколько предводителей, нашедших себе влиятельных покровителей. Оставшихся возглавил Абдаллах ибн Абу-л-Хауса ат-Тайи‘и, который принял бой и пал в нем в джумаде I 41 /сентябре 661 г. Эта дата позволяет определить время отъезда ал-Хасана из Куфы.

В ответ на подавление этого восстания в джумаде II/октябре к Куфе подошел из Бараз Руза Хаусара ибн Вада ал-Асади с отрядом в 150 человек. Он также был разгромлен куфийцами: 100 человек были убиты, а остальные сдались и возвратились в Куфу. Хариджитское движение было пестрым по составу: наряду с фанатично убежденными в своей правоте людьми в нем участвовали совершенно беспринципные люди с разбойничьими склонностями.

Напряженная обстановка не выпускала Му‘авийю из Ирака, являвшегося ключом ко всей восточной части Халифата. Едва были разгромлены хариджиты под Куфой, как из Басры пришло сообщение, что ею завладел Хумран ибн Абан, мавла Усмана ибн Аффана, который призывает присягать ал-Хусайну ибн Али. В раджабе/ноябре в Басру был послан скорый на расправу Буср ибн Абу Арта. «Овладение» Басрой, как оказалось, заключалось в захвате резиденции наместника, остававшейся бесхозной после отъезда Абдаллаха ибн ал-Аббаса вместе с ал-Хасаном в Медину, племенные же кварталы продолжали жить своей жизнью. При появлении Бусра повстанцы разбежались, и он беспрепятственно вступил в город.

Наутро Буср, выступая в мечети, позволил себе бранить Али. Один из влиятельнейших людей Басры, Абу Бакра, не выдержал и обозвал Бусра лжецом, добавив, что Али лучше и его, и того, кто прислал его в Басру. Охранники Бусра бросились на Абу Бакру с бичами, но один из присутствующих закрыл его своим телом, а затем оправившиеся от неожиданности басрийцы окружили Абу Бакру и вывели из мечети. Последствий этот инцидент не имел, так как Буср, располагавший небольшим отрядом сирийцев, не рискнул ворошить такое осиное гнездо, каким была Басра. Абу Бакра не забыл избавителя от бичевания и дал ему в пользование (акта‘а) 100 джарибов (около 15 га) земли.

Басра была важна не только сама по себе, но и как мост к восточным провинциям, в первую очередь к Фарсу, наместник которого, Зийад ибн Абихи, не желал признать Му‘авийю. Му‘авийа потребовал от него присылки положенной доли хараджа, на что тот ответил, что все положенное переслал покойному халифу, а остальное израсходовал на местные нужды. Тогда Буср, чтобы выманить Зийада из Истахра, прибег к надежному средству: приказал схватить трех его несовершеннолетних сыновей, живших в Басре, и пригрозил казнить их. Зийад не поддался на эту угрозу, а мальчиков спас их дядя, Абу Бакра, помчавшийся в Куфу к Му‘авийи. Абу Бакра пристыдил его: «Мы не на том тебе присягали, чтобы ты казнил детей». Му‘авийа дал ему письмо к Бусру, в котором запрещал казнить сыновей Зийада. Абу Бакра за трое суток одолел четыреста километров до Басры и успел предотвратить казнь.

Му‘авийа покинул Куфу только в самом конце 661 г. Сначала он намеревался оставить наместником Куфы Абдаллаха, сына Амра ибн ал-Аса, но Мугира ибн Шу‘ба, мечтавший занять этот пост, объяснил ему, что назначить сына в Куфу, когда отец управляет Египтом, все равно что оказаться между челюстей льва. Му‘авийа понял намек и назначил на это место Мугиру Абдаллах догадался, откуда дует ветер, и отплатил той же монетой, сказав халифу, что доверить Мугире ведать хараджем – значит не досчитаться денег. Му‘авийа прислушался и к этому совету, назначив ведать хараджем Куфы другого человека.

Басрой в течение полугода, т. е. до апреля 662 г., продолжал управлять Буср, затем он был отозван в Сирию, где шла подготовка к войне с Византией. На это место был назначен Абдаллах ибн Амир, у которого там были большие поместья и который при Усмане уже управлял Басрой. Это наместничество не было синекурой. За шесть лет гражданской войны племена и племенные вожди привыкли полагаться только на себя и подчиняться наместникам лишь настолько, насколько это совпадало с их собственными интересами. Наместники же, располагавшие незначительными полицейскими силами, не могли с их помощью справиться с городской вольницей. Воры и бандиты хозяйничали по ночам на улицах, разбойники терроризировали путников на дорогах.

Абдаллах ибн Амир оказался неспособным применить жесткие меры для наведения порядка и не прибегал к таким наказаниям, как отрубание рук за воровство, говоря: «Как я буду смотреть на человека, отцу и брату которого я отрубил руки». Это объяснялось не его мягкосердечием, а боязнью настроить против себя могущественные кланы, которые могли стоять за наказанными. А ему в то же время предстояло восстановить власть в восточном Иране.

В Сиджистан в 42/662–63 г. он послал для восстановления власти арабов Абдаррахмана ибн Самуру. Тот прошел через весь Сиджистан, а затем через Буст и Руххадж с боями пробился до Кабула. Участие в походе таких, ставших позднее знаменитыми, людей, как ал-Хасан ал-Басри и ал-Мухаллаб ибн Абу Суфра, расцветило рассказы об этом походе легендарными деталями.

Совершенно независимо от центральной власти, на свой страх и риск с 39/659–60 г. на западную окраину Индии совершал набеги ал-Харис ибн Мурра ал-Абди. В 42/662–63 г. он был убит, и Ибн Амир послал туда Рашида ибн Амра ал-Джудайди.

Активизировались действия арабов и на западных рубежах Халифата. Пока Му‘авийа был занят борьбой с Али и ал-Хасаном, ему приходилось соблюдать перемирие с византийцами, купленное в 657 или 658 г. ценой ежегодной уплаты императору значительной дани деньгами и натурой. Византийский историк Феофан, сообщающий об этом договоре, говорит об условии выплаты за каждый день 1000 динаров, одного коня и одного раба. Это буквально совпадает с условиями мирного договора, заключенного спустя четверть века Абдалмаликом, что заставляет несколько скептически отнестись к абсолютным цифрам, но во всяком случае договор был достаточно унизителен для арабов. Понятно, что при первой возможности Му‘авийа постарался прекратить выплаты и этим возобновил состояние войны. Обстановка в Византии благоприятствовала Му‘авийи: Констант II в 661 г. покинул Константинополь и основное внимание стал уделять италийским проблемам, надеясь укрепиться в западной части империи. Со следующего года и у Феофана, и у арабских историков систематически упоминаются военные действия в Малой Азии и Армении, о которых подробнее будет сказано в следующей главе.

За годы противоборства двух претендентов на Халифат были утрачены многие позиции и в Северной Африке. Триполитания и даже Барка вышли из-под контроля наместников Египта. Одним из первых мероприятий Амра ибн ал-Аса после утверждения в Египте стала посылка им в 41/661–62 г. своего двоюродного брата по матери, Укбы ибн Нафи ал-Фихри, в поход на Ливию и Маракию (район южнее Барки). Утвердив свою власть в этой области, Ибн Нафи на следующий год продолжил поход и дошел до Гадамиса.

Шестилетняя гражданская война затронула сравнительно небольшую часть Халифата и мало отразилась на жизни покоренного населения. Во всяком случае, христианские историки не отмечают ухудшения положения христиан, но на мусульманское общество она наложила неизгладимый отпечаток. Исчезло убеждение в том, что мусульманин не может убивать мусульманина, вера перестала быть единой, и появилась непримиримая оппозиция халифу в лице хариджитов и шиитов. Шестому халифу пришлось управлять государством в сильно изменившихся условиях.

Глава 15. Халифат Му‘авийи

Характер нового правителя

Новый, шестой по счету, халиф был немолод, под шестьдесят, и неказист на вид: коренаст, коротконог, с непропорционально большой головой; большие глаза навыкате придавали лицу грозное выражение, а любовь поесть добавила к этому большой живот и толстый зад; он умел ценить острое слово и заразительно хохотал, трясясь всем телом и заваливаясь на спину.

В отличие от своих предшественников, он пришел к высшей власти с богатым административным и политическим опытом, накопленным за 20 лет управления Сирией и Палестиной. Кроме того, прожив столько лет в одной из наиболее развитых областей Средиземноморья, он обладал значительно более широким культурным горизонтом, чем его предшественники.

Характеризовать Му‘авийю как человека непросто в силу предвзятости информации, исходившей либо от шиитов или аббасидских историков, стремившихся его очернить, либо от сирийских почитателей Му‘авийи, превращавших его в идеального правителя. Му‘авийа поздно принял ислам, затем по крайней мере два года был секретарем Мухаммада и записывал его откровения, а впоследствии с его слов передавали хадисы, не подвергая сомнению их достоверность.

Му‘авийа, будучи халифом, представлял весь обширный клан Умаййи, которому принадлежал и Усман, так что династию Умаййадов следовало бы начинать с Усмана. Прочность положения в тогдашнем обществе помимо официального статуса и богатства определялась еще и численностью того круга мужских родственников, который обозначался понятием ‘ашира, включавшим в себя братьев, их сыновей и внуков. В этом отношении позиция Му‘авийи была не особенно сильна. Семья самого Му‘авийи была сравнительно невелика. Не в пример многим высокопоставленным современникам, по многу раз женившимся и разводившимся, он женился лишь четыре или пять раз, а в описываемое время имел лишь двух жен, сын одной из них, Абдаллах, был болезненным и слабоумным, и только сын другой, Йазид, мог быть надеждой отца. Увереннее в этом отношении было положение троюродного брата Муавийи, Марвана ибн ал-Хакама, у которого было 12 сыновей и 8 братьев с племянниками. Поэтому Марван нередко подчеркивал это свое преимущество перед халифом.

Му‘авийа предоставил ему почетный пост наместника Медины, который по реальной значимости не мог сравниться с наместничеством Египта, Куфы или Басры. Правда, несколько позже Му‘авийа поручил ему дополнительно управление Меккой и Таифом. Примечательно, что своим родным братьям Му‘авийа не предоставил ни одного значительного поста, предпочитая родственникам чужих, но дельных людей.

Главной причиной устойчивости его положения были личные качества: талант выбирать людей, на которых можно опереться, умение обращать в свою пользу человеческие слабости и не обращать внимания на мелкие уколы или неучтивости, если они не затрагивали главного – его власти. Он говорил о себе: «Я не применяю меча там, где мне достаточно бича, и не применяю бича там, где мне достаточно языка. Даже если бы меня связывала с людьми одна волосина, и то я не порвал бы ее: если бы они потянули ее, я бы ее отпустил, а если бы они ее отпустили, то я потянул бы ее».

Этот прием, хорошо известный удильщикам, в большинстве случаев срабатывал и в политике Му‘авии. Он старался не создавать лишних врагов и был сдержан даже по отношению к явным врагам. Умение балансировать между интересами противоположных сторон хорошо демонстрирует такой эпизод: Буср ибн Абу Арта в присутствии Зайда ибн Умара (сына халифа Умара и внука Али) стал бранить Али, Зайд ударил его палкой по голове до крови. Му‘авийа не встал на сторону своего верного Бусра, а выговорил обоим: Зайду за то, что ударил «саййида сирийцев», а Бусру сказал: «Ты бранил Али, который его дед, и к тому же он – сын амира верующих Умара, неужели ты думал, что он стерпит это?»

Этот эпизод заставляет с сомнением отнестись к широко распространенному мнению, будто Му‘авийа ввел проклинание Али с минбаров соборных мечетей, особенно, если учитывать его уважительное отношение к ал-Хасану, хотя ал-Хасан и позволял себе иногда шпильки в его адрес. Однажды на приеме (маджлис) у Му‘авийи, где разговор перескакивал с одной темы на другую, Му‘авийа выразил удивление тем, что Аиша считает, будто он занимает пост халифа не по праву. Сидевший рядом с ним, но ниже, ал-Хасан сказал: «Могу сообщить тебе и более удивительное, чем это». – «Что же?» – «А то, что ты сидишь в центре маджлиса, а я – у твоих ног». Му‘авийа расхохотался, а потом спросил, верно ли, что на ал-Хасане лежит большой долг. Услышав, что на него перешел долг отца в 100000 дирхемов, Му‘авийа распорядился погасить его и вдобавок дать лично ал-Хасану еще 100000 и столько же ему – для раздачи родственникам. Этот рассказ прекрасно свидетельствует, как Му‘авийа умел «отрезать языки подарками».

Единственное прямое свидетельство проклинания Али в первые годы правления Му‘авийи содержится в его наставлении Мугире ибн Шу‘бе при назначении наместником Куфы: «Не уставай бранить и порицать Али и призывать милость и прощение [Аллаха] на Усмана, порочить сторонников Али, прогонять их и не прислушиваться к их жалобам». Но наставления подобного рода – наиболее ненадежная часть сведений средневековых источников, к тому же данный текст приводится без ссылки на информатора.

Следует отметить еще одну черту характера нового халифа – его веротерпимость. Предшествующие халифы тоже не воздвигали гонений на иноверцев на подвластных территориях (что не исключало жестокостей во время завоеваний), но у них не было возможности, сидя в Медине, лично соприкасаться с христианским миром, в гуще которого 20 лет жил Му‘авийа. Его доверенным секретарем, ведавшим всей канцелярией, был христианин Сарджун (Сергий). В Дамаске действовали 12 церквей, и в праздники по его улицам шли крестные ходы, он, как мы видели, молился у христианских святынь Иерусалима, молился как мусульманин, но выказывал им почтение и, вероятно, имел представление о связанных с ними верованиях.

Христианство на Ближнем Востоке было представлено шестью независимыми друг от друга церквами: мелькитской, тремя монофизитскими (коптской, якобитской и армянской), монофелитской (маронитской), компромиссной между мелькитской и монофизитскими, и несторианской, распространенной на территории бывших сасанидских владений. Каждая из этих церквей имела своего главу, патриарха или католикоса. Коптский патриарх располагался в Александрии, якобитский патриарх, официально именовавшийся антиохийским, постоянной резиденции не имел, пребывая в той же обители, в которой монашествовал до избрания. В Антиохии же была резиденция мелькитского антиохийского патриарха. Иракские якобиты по традиции, идущей со времени их обособленности в Сасанидской империи, имели собственного главу, который хотя и не носил титула патриарха, но отдельно избирался иракскими епископами и имел резиденцию в Текрите. Несторианский католикос имел престол в Ктесифоне (ал-Мадаине). Иерусалимский патриарший престол, занимавшийся мелькитами, после смерти Софрония оставался вакантным в течение 29 лет, до 6-го года правления Му‘авийи.

Как уже говорилось, с приходом арабов мелькитская церковь утратила статус государственной. Для мусульман все христиане были равны, но это не сняло остроты догматических разногласий между ветвями христианства и острых диспутов о вере. Представители всех церквей старались заручиться поддержкой Му‘авийи для ущемления своих противников, тем более что в материальных спорах между церквами суд чужого патриарха не имел бы силы, действенным могло быть только решение высшей светской власти.

Мусульмане в ту пору были еще далеки от религиозно-философских тонкостей, все споры вокруг халифской власти были чисто политическими, хотя и опирались на аргументы о чистоте веры и праве на власть того или иного претендента. Мусульманские источники не зафиксировали интереса к религиозным спорам христиан и не отмечают влияние их на формирование зарождавшегося мусульманского богословия. Тем более интересно упоминание анонимной маронитской историей присутствия Му‘авийи на диспуте маронитов с якобитским патриархом Феодором и епископом из Киннашрина Себохтом в июне 658 г. Видимо, он выступал арбитром, так как по окончании диспута признал якобитов побежденными и обязал патриарха выплатить штраф в 20000 динаров. Маронитский историк говорит, что якобитов обязали и в дальнейшем ежегодно выплачивать эту сумму с раскладкой по монастырям. Однако якобитские историки о такой дополнительной тяготе не упоминают и отмечают справедливость правления Му‘авийи, бравшего только законные налоги.

Можно думать, что обращение к халифу как к арбитру в межконфессиональных спорах не ограничивалось упомянутым случаем, поскольку западноевропейский паломник Аркульф, посетивший Иерусалим около 670 г., упоминает обращение к Му‘авийи христиан и иудеев за решением спора о реликвии, связанной с Иисусом. Жизнь Му‘авийи в стране с преобладающим иноверческим населением, принадлежавшим к более высокой культуре, не только сделала его более веротерпимым, но и внушила иные представления о функциях и статусе правителя задолго до того, как он стал духовным главой общины. Хариджитские покушения 661 г. показали опасность нахождения правителя в мечети бок о бок с рядовыми мусульманами, и он распорядился соорудить в мечети специальное огороженное место (максуру) для халифа, защищающее его от нападения.

Борьба с оппозицией в Ираке

Мирная сдача Куфы и легкое подавление первых восстаний хариджитов не означали, что иракцы смирились с новым положением вещей. Брожение среди шиитов не прекращалось, и не исчезла питательная среда для хариджитской пропаганды.

Сторонники Али собирались друг у друга и вели крамольные речи, обсуждая прошлое и осуждая настоящее. Мугира знал об этих встречах, но смотрел на них спокойно, пока они не нарушали общественный порядок и разговоры не выносились из домов на публичное обсуждение в мечети. Опаснее для властей были хариджиты, они легче переходили от слов к действию и в деле бывали беспощадны. Поэтому в отношении их сходок Мугира проявлял меньшую снисходительность. Однажды, когда ему показалось, что собирающиеся становятся опасными, он послал стражников арестовать их. Большинству удалось разбежаться, схватили лишь двоих. Мугира не решился сам расправиться с ними и обратился к Му‘авийи. Тот, верный принципу не плодить лишних врагов, велел их отпустить, если они никого не убивали и признают его халифом. При ближайшем рассмотрении один из задержанных оказался невменяемым (маджнун) и был отпущен. Второй же отвечал издевательски на все вопросы, и один из присутствовавших зарубил его. Впоследствии этого добровольного палача, в свою очередь, убил в отместку хариджит. Этой-то цепной реакции казней и ответного террора и стремились избежать Мугира и Му‘авийа.

Такая снисходительность, понятно, иссякала, когда хариджиты начинали действовать. Когда Шабиб ибн Баджра, не получив от Му‘авийи подарка за участие в покушении на Али, стал промышлять в Куфе ночными грабежами, а потом сколотил шайку и занялся разбоем на большой дороге в ал-Куфе (севернее Вавилона), Мугира не задумываясь послал отряд конницы, которая быстро с ним расправилась.

Однако потушить хариджитское движение, подпитывавшееся постоянным притоком недовольных, оказалось невозможно ни снисходительностью к крамольным речам, ни решительным применением вооруженной силы к повстанцам.

В 663 г. недовольные стали собираться в Куфе вокруг участников нахраванской битвы: Салима ибн Раби‘и, ал-Муставрида ибн Уллафы, Му‘аза ибн Джувайна и Хаййана ибн Забйана. Заговорщики встречались в доме Хаййана и там же начали готовиться к восстанию. Рассказ о нем и его подавлении, восходящий к участникам событий, заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее.

В джумаде II/10 сентября – 8 октября 663 г. заговорщики выбрали своим руководителем ал-Муставрида и присягнули ему. Выступление было назначено на 1 ша‘бана/8 ноября. Мугире донесли об этом, и он послал стражников арестовать собравшихся в доме Хаййана. Но пока донос шел до Мугиры через начальника полиции, ал-Муставрид успел спрятать собранное оружие. Когда полиция нагрянула в дом, там кроме хозяина, Салима ибн Раби‘и, и Му‘аза ибн Джувайна было еще два десятка человек при мечах. Благодаря сметливости и расторопности жены-невольницы (умм валад) Хаййана, спрятавшей мечи под постелью, важная для обвинения улика была скрыта. Арестованные отрицали за собой какую-либо вину и утверждали, что собрались в таком числе, чтобы читать Коран. Мугира, конечно, не поверил этому объяснению и велел бросить арестованных в темницу.

Ал-Муставрид покинул Куфу и укрылся в одном из домов Хиры. Частые посещения его то пешими, то конными скоро привлекли внимание соседей. К счастью для него, сосед, зашедший полюбопытствовать, кто собирается в этом доме, пообещав молчать, сдержал обещание. Чтобы не испытывать дальше судьбу, ал-Муставрид возвратился в Куфу и укрылся в квартале бану абдалкайс у родственника своей жены, Сулайма ибн Махдуджа.

Мугире стало ясно, что готовится что-то серьезное, и он обратился к куфийцам с речью, в которой, напомнив о своей снисходительности, предупредил, что разумным людям придется отвечать за опасные действия своих неразумных сородичей, и посоветовал остеречь их. Ма‘кил ибн Кайс встал и попросил назвать имена смутьянов. Мугира ответил, что не знает их, а затем созвал глав племен и потребовал выявить таковых. Са‘са‘а ибн Сухан, если и не знавший, то догадывавшийся, кто скрывается на территории его племени, оказался в затруднительном положении: принять жесткие меры или указать место, где укрывался глава заговорщиков, он не мог, не вызвав внутреннего недовольства в племени, – право предоставления убежища было делом святым, но и рисковать, укрывая заговорщиков из числа врагов Али, ему было ни к чему. Са‘са‘а созвал глав родов, напомнил им преимущества, которые ислам дал арабам, отметил достойное поведение племени во время междоусобицы и заявил под конец, что ради благополучия племени необходимо выявить людей, которые могут внести раскол в ряды общины.

Сулайм ибн Махдудж тихо покинул собрание и предупредил ал-Муставрида об опасности. Тот, не желая подводить родственников, решил покинуть Куфу и передал своим товарищам, чтобы они пробирались мелкими группами к месту сбора в городке Сура около Вавилона. Сюда к нему собралось около 300 человек, с которыми он направился к ал-Мадаину.

Мугира стал готовить отряд для их преследования и призвал добровольцев, на призыв откликнулось и много шиитов. Комплектование этого и других карательных отрядов показывает, что в распоряжении наместника не было значительной готовой к бою вооруженной силы, и каждый раз для сколько-нибудь серьезной операции приходилось созывать ополчение. Правда, надо учитывать и то, что среди воинов-куфийцев, посланных по приказу, могли оказаться сочувствующие тем, против кого их послали; добровольцы были надежнее.

Трехтысячный отряд куфийцев возглавил Ма‘кил ибн Кайс. В это время хариджиты пытались переправиться через Тигр в Старый город. Комендант ал-Мадаина отбросил мятежников от наплавного моста, а потом распустил его.

Повстанцы простояли в Бахурасире два или три дня, а затем, узнав о приближении отряда Ма‘кила, ал-Муставрид ушел из Бахурасира по правому берегу Тигра к Джарджарайа, там переправился на другой берег и пошел к Мазару. Здесь он оказался в сфере компетенции Абдаллаха ибн Амира. Абдаллах также собрал трехтысячный отряд из шиитов и направил против мятежников. Разведчики обнаружили лагерь хариджитов под Мазаром и загорелись желанием напасть на него, хотя командир, ссылаясь на приказ Ма‘кила, отговаривал их от этого. Хариджиты, увидев их, атаковали первыми и обратили в бегство. Дважды останавливал их командир и вел против хариджитов, и все же те одержали верх. Наступило время полуденной молитвы, бой превратился. Оба отряда, разойдясь на расстояние видимости, встали на молитву. Находившийся на марше с главными силами, Ма‘кил, узнав о неудаче своих разведчиков, послал им на помощь 700 лучших воинов. Увидев вдали пыль приближающегося подкрепления, командир разведки не пожелал делить с ним славу победы и снова атаковал хариджитов. От окончательного разгрома его спас только подход подкрепления.

Ночью хариджиты отошли к Мазару. Столкнувшись там с превосходящими силами басрийцев, вновь отошли к Джарджарайе, а басрийцы перестали их преследовать, так как этот район был в управлении Куфы. У Джарджарайи они столкнулись с авангардом куфийцев.

Хариджиты атаковали его первыми, имели некоторый успех, но ночью, опасаясь подхода основных сил, пошли в Бахурасилу. Комендант встретил их у ворот города, на стенах которого наготове стояли стрелки. Ал-Муставрид отошел к Сабату. Там он получил известие, что приближается авангард Ма‘кила, в котором были лучшие воины, и решился на смелый ход – напасть на ничего не подозревающего Ма‘кила на марше и ушел из Сабата, разрушив за собой мост через канал, чтобы затруднить преследование.

Расчет оказался верным. Нападение на растянувшийся на марше отряд оказалось неожиданным. Ма‘кил спешил воинов, находившихся рядом с ним, они образовали вокруг него кольцо из нескольких рядов копий, через которое конникам ал-Муставрида никак не удавалось прорваться. Тогда ал-Муставрид напал на растянувшуюся колонну кавалеристов, обратил их в бегство и снова атаковал группу Ма‘кила.

Тем временем авангард Ма‘кила вступил в Сабат, подошел к каналу, обнаружил, что мост разрушен, и стал сгонять местных жителей для его восстановления. Переправившись по восстановленному мосту, авангард стал встречать беглецов из разгромленного отряда Ма‘кила. Воины авангарда поспешили на помощь командиру, попутно поворачивая беглецов ударами по лицу. В это время хариджиты, спешившись, пытались прорваться сквозь заслон копейщиков к Ма‘килу. Зажатые с двух сторон после подхода авангарда, хариджиты сражались отчаянно даже после того, когда в поединке, пронзив друг друга копьями, погибли ал-Муставрид и Ма‘кил, и все же были разгромлены.

Другие восстания того времени были гораздо меньше по числу участников. Так, за Сахмом ибн Талибом и Йазидом ибн Маликом ал-Хатимом в 662 г. в Басре последовало всего 70 человек. Они хозяйничали почти в самом центре города («между двух мостов»), нападая на неугодных им людей. Только после того, как они убили сподвижника пророка Убаду ибн Курса с сыном и племянником, Абдаллах ибн Амир лично возглавил борьбу с ними. Остатки разгромленного отряда скрылись в болотных зарослях, затем ал-Хатим и Сахм попросили пощады и сдались Абдаллаху. Халиф был недоволен таким мягкосердечием наместника, но не отменил дарованное им помилование.

База хариджитских восстаний этого времени была еще очень узкой. Их идеи были чужды местному населению, которое упоминается лишь в качестве проводников и поставщиков информации. Лишь принявшие ислам клиенты арабов – мавали оказывались иногда участниками этих восстаний. Но арабам их вмешательство в дела веры представлялось настолько противоестественным, что им были готовы простить участие в восстаниях, как неразумным детям, вмешавшимся в дела взрослых. Когда в 664 г. восстали мавлы под предводительством Абу Марйама (или Абу Али), мавлы ал-Хариса ибн Ка‘ба, то командир отряда, посланного для их усмирения, обратился к ним со словами: «Эй, инородцы (‘улудж), эти арабы сражаются с нами из-за веры. Какое вам до этого дело?», на что услышал в ответ: «Эй, Джабир, мы слушаемся чудотворного Корана, который ведет к праведности, мы уверовали в него и не ставим вместе с нашим господом никого. Ведь Аллах послал своего пророка ко всем людям и не скрыл его (учения) ни от кого». Примечательно, что в этом восстании приняли участие и две женщины. К счастью для них, один из вождей хариджитов, Абу Билал Мирдас ибн Адийа, убедил Абу Али удалить их из отряда, и они не были уничтожены вместе с остальными.

С увеличением числа новообращенных из неарабов участие их в оппозиционных религиозных движениях становится все заметнее и, наконец, превращает их в главную оппозиционную силу в Халифате и исламе.

Снисходительность Абдаллаха ибн Амира к мятежникам стала одной из причин недовольства Му‘авийи, которое особенно усилилось после того, как один из членов делегации куфийцев на вопрос о том, как обстоят дела в Ираке, ответил: «А что касается жителей Басры, то взяли верх над ними безумцы, а амир их – слаб». К этому добавился еще один грех Ибн Амира – присвоение казенных денег. Му‘авийа готов был сместить его, требовалось лишь найти на это место решительного и надежного человека. Такого человека он нашел в лице Зийада ибн Абихи, он же Зийад ибн Убайд и Зийад ибн Сумаййа – в зависимости от отношения к нему говорящего. Чтобы лучше понять, что представлял собой этот незаурядный человек, следует отступить назад и повторить некоторые детали его биографии, мимоходом упоминавшиеся ранее.

От Зийада ибн Абихи до Зийада ибн Абу Суфйана

Происхождение Зийада не совсем ясно, во всяком случае, оно считалось недостойным. Его мать, Сумаййа, рабыня из Ирака, была отдана лекарю из Таифа, сакифиту ал-Харису ибн Каладе, в качестве гонорара за излечение ее хозяина. В Таифе она родила Нафи и Нуфай‘а, (более известного по кунье Абу Бакра), которых ал-Харис не признал своими сыновьями. Можно подозревать, что он заставлял Сумайю подрабатывать проституцией. Около 622 г. он отдал ее в жены рабу своей жены, греку (ар-руми) Убайду, в браке с которым она родила Зийада. Во время осады Таифа Абу Бакра с десятком других рабов перешел к Мухаммаду, получив свободу и почетное положение мавлы пророка. Разгневанный предательством Абу Бакры, ал-Харис в пику ему признал Нафи своим сыном, заявив: «А Абу Бакра как был, так и останется рабом».

Во всяком случае, в 635 г. он вместе с братьями при завоевании Убуллы оказался в отряде Утбы ибн Газвана (женатого на дочери ал-Хариса ибн Калады и, следовательно, являвшегося шурином Нафи‘). Здесь четырнадцати– или пятнадцатилетний Зийад получил свое первое и весьма ответственное поручение – вести подсчет добычи, так как оказался самым сведущим в письме и счете.

Далее он идет по проторенной дороге: служит секретарем Са‘да ибн Абу Ваккаса и участвует в организации раздела добычи, взятой в Джалула. Когда Умар сместил Утбу ибн Газвана и назначил Мугиру ибн Шу‘бу, Абу Бакра задался целью отомстить Мугире и организовал дело о прелюбодеянии. Мугиру спасло от сурового наказания только уклончивое показание Зийада, за что Мугира остался ему благодарен на всю жизнь.

В начале 40-х годов Зийад ведал какими-то финансовыми делами при Абу Мусе ал-Аш‘ари, вероятно, опять же занимался дележом и учетом добычи, получал 2000 дирхемов в год и смог выкупить из рабства отца и мать. При Абдаллахе ибн Амире (648–656) он был главой финансового ведомства в Басре и руководил проведением нескольких каналов. Во время «битвы у верблюда» он занимал нейтральную позицию, а потом некоторое время воздерживался присягать Али. Али хотел привлечь его окончательно на свою сторону предложением наместничества Басры, но он, как мы знаем, посоветовал назначить кого-нибудь из родственников Али и после назначения Ибн Аббаса снова занял привычный и выгодный пост начальника финансов.

После провала попытки выманить Зийада из Истахра угрозой казни сыновей Му‘авийа приказал Мугире конфисковать собственность Зийада, хранившуюся у сына Абу Бакры, не останавливаясь перед применением пыток. Здесь воздалось Зийаду за его давнее деяние – Мугира арестовал сына Абу Бакры, инсценировал пытки, доложил халифу, что ничего обнаружить не удалось, и тут же предложил стать посредником в переговорах с Зийадом. Му‘авийа ухватился за эту идею и послал Зийаду через Мугиру охранную грамоту, гарантировавшую прощение, если он сдаст накопившиеся у него налоговые поступления с Фарса.

Мугира убедил Зийада, что упорствовать в верности присяге ал-Хасану бессмысленно, когда тот сам передал власть Му‘авийи, впрочем, Зийад и сам мог убедиться в устойчивости власти нового халифа. В 43 г. х., скорее всего в его начале, т. е. в апреле-мае 663 г., Зийад покинул Истахр. По дороге, в Арраджане, его пытался перехватить Абдаллах ибн Хазим, но, узнав о наличии у него охранной грамоты, оставил в покое. Тем не менее, Зийад не решился ехать через Басру, а проехал в Куфу через Хамадан, находившийся под юрисдикцией Мугиры, а оттуда в Дамаск.

Явившись в Дамаск, Зийад тем самым ответил на вопрос о лояльности. Дальше разговор уже пошел о деньгах. Зийад представил полный отчет, по которому должен был внести в центральную казну 2 млн дирхемов. Получив снова твердые гарантии неприкосновенности, Зийад написал своим доверенным лицам, у которых хранились деньги, распоряжение о доставке этой суммы в Дамаск. Халиф мог подозревать, что Зийад что-то припрятал и для себя, однако форма была соблюдена, в казну поступило хорошее пополнение, а кроме того, был приручен упорный и талантливый противник.

Зийад получил разрешение уехать в Куфу, а вслед пошло распоряжение Мугире присматривать за ним и за шиитскими вождями, Сулайманом ибн Сурадом и Худжром ибн Ади. Мугира принял Зийада как родного, даже позволял ему сидеть при своей молоденькой жене и видеть ее лицо.

По-видимому, в начале 665 г. Зийад еще раз посетил Дамаск. Во время этого визита Му‘авийа принял совершенно неожиданное для всех (и не совсем понятное) решение признать Зийада своим братом. Не исключено, что имелись какие-то слухи о похождениях Абу Суфйана в Таифе или имелось какое-то внешнее сходство Зийада с Му‘авийей или Абу Суфйаном, что могло натолкнуть на такое решение. Му‘авийа основательно подготовил этот акт, так что когда он, появившись в мечети и посадив рядом с собой Зийада, обратился к присутствующим, не найдутся ли среди них свидетели, которые могут подтвердить отцовство Абу Суфйана, то сразу нашлись те, которым Абу Суфйан перед смертью признался, что Зийад – его сын, а некий Абу Марйам, бывший виноторговец из Таифа (конечно, случайно оказавшийся в Дамаске), поведал с интересными подробностями о том, как угощал Абу Суфйана вином, а потом привел к нему Сумайю. Детали были так натуралистичны, что никто не должен был усомниться в том, кто отец Зийада.

Сам Зийад после этих показаний встал и сказал: «Люди! Вот амир верующих и свидетели сказали то, что вы слышали, а я не знаю, что правда и что неправда. Он и они лучше знают это. Но только Убайд – хороший отец и попечитель, которому я благодарен». Ублаготворенный халифом сын Убайда, Са‘ид, тоже подтвердил отцовство Абу Суфйана.

Понять это решение халифа очень трудно, даже если поверить, что свидетели дали правдивые показания. В ту пору в домах богатых арабов было немало рабынь, и они по воле хозяев выполняли не только работу по дому, а те мало беспокоились о судьбе их детей, могли признать или не признать их своими. Трудно поверить, что Абу Суфйана вдруг на старости лет настолько заела совесть, что он раскаялся в случайном сношении с чужой рабыней, – слишком уж «Достоевский» сюжет. Если же все объяснялось только практической целью – привязать к себе верного и талантливого помощника, то придется признать за Му‘авийей редчайшую политическую отвагу – вряд ли много было подобных случаев в мировой истории.

К сожалению, этот важный политический акт датируется в пределах года (если этой дате можно доверять), и мы никак не можем увязать его с отставкой Абдаллаха ибн Амира, датированной концом 44/мартом 665 г., когда Му‘авийа во время его визита в Дамаск предложил на выбор: сделать полный финансовый отчет, сдать по нему деньги и остаться наместником или оставить себе деньги и уйти в отставку. Абдаллах выбрал последнее. На его место в начале 45 г. х. был назначен ал-Харис ибн Абдаллах ал-Азди. Наместником Басры он пробыл только три-четыре месяца, а в конце раби II или начале джумады I 45/18–19 июля 665 г. в Басру прибыл новый наместник, Зийад ибн Абу Суфйан, который до этого некоторое время жил в Куфе, возможно, уже в качестве брата халифа, поскольку Мугира опасался, что он прибыл сменить его.

Решение Му‘авии признать Зийада братом было враждебно встречено и Умаййадами, и родичами Зийада. Сыновья ал-Хакама подозревали, что таким путем Му‘авийа хочет преградить им путь к власти. Брат Марвана ибн ал-Хакама, Абдаррахман, в разговоре с халифом съязвил: «Неужели ты не мог найти никого, кроме этого негра, чтобы увеличить наше умаление и унижение?» Вдобавок он произнес стихи (свои или поэта Йазида ибн ал-Муфаррига), обращенные к Му‘авии:

Не хочешь, чтобы отец твой был невинен,

а хочешь, чтоб сказали. «Он прелюбодей».

Клянусь я, что твое родство с Зийадом

не ближе, чем к слону ослицыных детей.

Клянусь, она была беременна Зийадом,

но Сахр и рядом даже не был с ней.

Стихи эти, конечно, стали известны Му‘авийи, и Ибн ал-Муфарригу пришлось приносить извинения, а для верности – сочинить стихи в похвалу Му‘авийи.

Братья Зийада обиделись на него за то, что, признав отцом Абу Суфйана, он засвидетельствовал распутство собственной матери и отрекся от отца. Да и как было не злиться, если сатиры на Зийада затрагивали и его братьев, вроде такой:

Нафи, Зийад и Абу Бакра,

воистину уж, чудо из чудес.

Все трое из одной утробы,

но свой у каждого отец.

Тот – курайшит, а этот – мавла,

и бедуин есть, наконец.

Были претензии и другого рода. Сын Са‘ида ибн Убайда, не получив у Му‘авийи приема, на какой рассчитывал, заявил ему: «Посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует – постановил, что ребенок принадлежит [супружеской] постели, а прелюбодею – камень, а ты присудил прелюбодею ребенка, а постели – камень. Клянусь Аллахом, если и был Зийад сыном Абу Суфйана, то он – мой раб и опекаемый, которого освободила моя тетка Сафийа». Му‘авийа велел ему замолчать, если он не хочет получить по носу. Несмотря на все пересуды и сатиры, Му‘авийа не должен был раскаяться в своем решении – Зийад стал его вторым «я» на востоке Халифата.

Зийад не был для Басры новым человеком и за двадцать лет работы с финансами изучил ее и подвластные ей провинции лучше, чем кто-либо другой, а теперь у него, как у брата халифа, руки были совершенно развязаны. Первое же его выступление в мечети стало холодным душем для извольничавшихся басрийцев. Эта речь стала классическим образцом арабского политического ораторского искусства. Ее приводят с разными вариациями, с различными сокращениями, добавлениями и перестановками многие источники. Некоторые ее части приводятся в другой связи, как самостоятельные речи того же Зийада. Возможно, что пространный вариант его «тронной речи» и в самом деле был составлен позже из нескольких его выступлений. Приводя ее здесь по одному из наиболее полных вариантов (с небольшими пропусками), автор не настаивает и не ручается за то, что речь была произнесена именно в таком объеме и порядке текста – для нас важна характеристика внутреннего положения в Басре и методов, которыми собирался действовать Зийад.

По преданию, Зийад был настолько разгневан, что начал эту речь без длинного благочестивого вступления со славословиями, а сразу обрушился на своих земляков и подопечных:

«Темное невежество, слепое заблуждение и разврат, – разжигающие жар вечного пламени для совершающих это, – которым следуют ваши безумцы и которые есть в ваших разумных людях, являются тяжкими грехами, в них вырастают малые, и не избегают их старые; вы будто и не слышали айатов Аллаха, и не читали Книги Аллаха, и не слышали, какое щедрое вознаграждение уготовил Аллах повинующимся ему и какие болезненные мучения на вечные времена, без конца – противящимся ему. Вы что же, такие, как те, кому ослепил глаза бренный мир и закупорила уши похоть, и они предпочли преходящее вечному? Вы не задумываетесь над тем, что вы впервые совершили дела, которых не было прежде в исламе: кабаки напоказ, и грабят женщину вас в присутствии многих людей. Неужели нет среди вас того, кто помешал бы нечестивцу нападать ночью и грабить днем?

Вы приближаете к себе родню и отдаляете религию, вы извиняете неизвиняемое и укрываете грабителя. Каждый из вас защищает своих безумцев, как поступает не боящийся наказания, а не как надеющийся на вечную жизнь. Нет, вы неразумны, вы следуете за своими безумцами, и они не останавливаются, видя ваше заступничество за них, они нарушают запреты ислама, а потом укрываются в сомнительных норах. Запретны для меня еда и питье, пока я не сровняю их с землей и не сожгу!

Я вижу, что исправить это дело до конца можно только тем же, чем следует начать: мягкостью без слабости и жесткостью без жестокости и насилия. Я клянусь Аллахом, что буду требовать с опекающего за опекаемого, остающегося за уезжающего, приехавшего за приезжающего, здорового за больного, пока вы не станете говорить: спасайся Са‘д – Су‘айд уже погиб[16]-или пока не выпрямятся ваши рога. Ложь с минбара становится известной, и если вы уличите меня во лжи, то будете вправе восстать против меня; аесли услышите ее от меня, то обвиняйте меня в ней и знайте, что я с ней подобен тем из вас, кто нападает ночью.

Я – поручитель за пропавшее у вас! Воздержитесь от ночных грабежей, ведь я пролью кровь нападающих. Я даю вам в этом отсрочку на время, которое идет известие до Куфы и возвращается ко мне. Берегитесь созывать сородичей на помощь, как во времена язычества: если я найду кого-нибудь, издавшего такой призыв, – отрежу ему язык. Вы придумали небывалые преступления, а мы введем для каждого преступления [соответствующее] наказание: кто кого-то подожжет – того сожжем, кто кого-то утопит – того утопим, кто сделает пролом в стене дома – тому проломлю сердце, кто ограбит могилу – того закопаю в нее живым. Если вы уберете от меня свои руки и языки, то и я удержу мою руку от наказаний. Как только кто-то из вас окажет противодействие тому, на чем стоит большинство, так отрублю ему голову.

Между мной и некоторыми людьми были ссоры, я оставляю это позади себя и попираю ногами, а кто был хорош – пусть будет лучше, а кто был скверен – пусть оставит свою скверность. Воистину, если я узнаю, что кого-то снедает болезнь из-за ненависти ко мне, то я не сниму с него маску и не стяну покрывало, пока он не раскроет мне свое лицо, а если сделает это, то я не буду с ним рассуждать. Пересмотрите свои поступки и помогите сами себе, и, может быть, огорченный нашим прибытием возрадуется, а радовавшийся нашему прибытию огорчится.

Люди! Мы стали вашими правителями и защитниками, мы управляем вами властью, данной нам Аллахом, и защищаем вас средствами предоставленными нам Аллахом. Вы обязаны слушаться и повиноваться нам в том, что нам угодно, а мы обязаны обеспечивать вам справедливость в том, чем нам поручено управлять. Отвечайте же на нашу справедливость и наши деньги своей верностью. И знайте, что я могу в чем-то совершить упущения, но в трех делах я не сделаю упущения: не укроюсь от того из вас, у кого будет нужда, даже если он постучится ночью, не задержу выплату вам содержания (ризк) и жалованья позже положенного срока и не затяну вашего пребывания в походе. Молите Аллаха о праведности ваших предстоятелей (имамов), ведь они – ваши правители и воспитатели и ваше прибежище, в котором вы ищете укрытия, и если они будут праведны, то и вы будете праведны. Не напаивайте ваши сердца ненавистью к нам: этим вы только усилите вашу злобу и продлите печали, но не достигнете нужного вам. И к тому же исполнение ваших желаний было бы злом для вас.

Молю Аллаха, чтобы он помог всем во всем. И если вы увидите, что я отдаю вам приказ, то исполняйте его, даже если он унижает вас. Клянусь Аллахом, многие из вас будут повергнуты мертвыми. Пусть каждый из вас постарается не оказаться среди поверженных». Есть и другая версия заключения речи: «Я вижу много качающихся на плечах голов, пусть каждый побережет свою».

В этой речи власть впервые заговорила с подданными от первого лица во весь голос, без ссылок на пример предыдущих халифов, даже без ссылок на сунну пророка, и заявила, что власть над ними даруется непосредственно Аллахом и доказательством этого является сам факт обладания властью. Прежде халифы и их наместники уговаривали мусульман, напоминали об общих интересах. Упоминая о потустороннем воздаянии за зло и добро, государственная власть устами Зийада заявляла о своем праве здесь казнить и миловать в зависимости от послушания. В этой речи Зийад нарушил одно из установлений Мухаммада – каждый отвечает только за свои поступки – и объявил о введении коллективной ответственности.

По окончании речи одни бросились восхвалять красноречие и правоту амира, другие сразу же отметили противоречие нормам Корана. Один из теоретиков хариджизма Абу Билал Мирдас заявил: «А Аллах возвестил не то, что ты сказал. Аллах, Великий и Славный, сказал: "И [в свитках] верного Ибрахима, что не понесет [душа], несущая ношу, ношу другой, и будет человеку только то, чего он добивался"[17] Аллах возвестил нам лучшее, чем ты, Зийад, возвестил нам». Зийад ответил ему: «К тому, чего хочешь ты и твои товарищи, я не нахожу иного пути, чем через кровь».

Решиться произнести такую грозную речь перед своевольными басрийцами можно было, только имея за спиной несколько сотен преданных воинов, стоявших в стороне от внутрибасрийских распрей. Такой опорой могли быть только сирийские воины, но об их прибытии в Басру не сообщается, и это не случайно, так как до прибытия в Басру Зийад некоторое время жил в Куфе как частное лицо. Отряда личной охраны было бы явно недостаточно для обуздания басрийцев. Это заставляет думать, что наведение порядка в Басре происходило постепеннее, чем это изображают наши источники. А по их данным, после истечения отсрочки, данной для наведения внутриплеменной дисциплины, примерно спустя неделю после прибытия, Зийад запретил хождение по городу после вечерней молитвы. Для возвращения домой из главной мечети давалось время, достаточное для прочтения одной из первых, самых длинных сур Корана, т. е. около часа. За это время можно было дойти до любой окраины города. После этого будто бы были посланы дозоры, которые без долгих разговоров отрубали головы всем встреченным на улице, за первую ночь набралось 500 отрубленных голов. Для осуществления такой операции потребовались бы значительные полицейские силы, каких не имел в своем распоряжении ни один предшествующий наместник. Как сообщается, у него было 4000 стражников (шурта) и 500 конных полицейских (рабита), но для создания такого многочисленного полицейского корпуса требовалось время.

Неумолимость ночных патрулей приучила басрийцев немедленно покидать мечеть после вечерней молитвы, некоторые так торопились, что оставляли в мечети сандалии. На обезлюдевших ночных улицах прекратились грабежи, опасны стали и проломы стен. Через некоторое время наступила такая безопасность, что люди перестали запирать дома на ночь. Сдержал Зийад и свое обещание относительно притонов (или публичных домов), которых в городе насчитывалось до 700. Видимо, не все охотно расставались с местами развлечений в своих кварталах. В квартале бану кайс ибн са‘лаба Зийаду пришлось лично руководить разрушением веселого заведения, после чего он запретил принимать свидетельства людей из этого племени. Следить за общественной моралью и порядком на рынке был назначен ал-Джа‘д ибн Кайс, который вместе с начальником полиции сопровождал Зийада во время его поездок по городу: выявление проступка и наказание шли рядом.

Не ограничиваясь наказанием за совершенные проступки, Зийад начал преследовать и по подозрению (вопреки заявленному в речи), для чего должно было существовать организованное доносительство; доставлять информацию могли и официальные лица, например старосты кварталов. Далее он занялся наведением порядка на дорогах и, кажется, добился успеха. Во всяком случае, ему приписываются хвастливые слова: «Если пропадет веревка между мной и Хорасаном, я буду знать, кто ее взял».

В этих условиях поубавился и пыл хариджитов. Ал-Хатим и Сахм ибн Талиб, боясь Зийада, бежали в Ахваз, где сколотили отряд. Затем, вероятно, тогда, когда Зийад стал наводить порядок на дорогах, ал-Хатим явился (или был доставлен?) к Зийаду, сумел оправдаться в предъявленных ему обвинениях, получил помилование и был сослан в Бахрейн без права появляться в Басре, потом получил разрешение вернуться, с условием не покидать дом ночью, нарушил это правило и был казнен.

Свое положение представителя высшей власти Зийад подчеркивал разными способами. Он первым из наместников стал выезжать с почетным эскортом из шествовавших перед ним булавоносцев и конников с копьями. Не желая проходить в мечеть через толпу, в которой многие хотели бы расправиться с ним, он вместо прежнего дворца, стоявшего на расстоянии от мечети, построил новый, примыкавший к ней с юга, чтобы можно было проходить прямо из дворца (как в Куфе), а для верности соорудил по примеру Му‘авии максуру. Тогда же, скорее всего, была полностью перестроена и расширена мечеть. Деревянные столбы, поддерживавшие крышу, были заменены каменными колоннами, привезенными из Ахваза, крышу над галереями перекрыли индийским тековым деревом.

Зийад вызывал у басрийцев смешанное чувство страха и уважения. Суровость искупалась верностью слову и наведением порядка, казни непокорных уравновешивались щедростью и своевременной и полной выплатой жалованья, которое стало получать почти вдвое больше людей, чем прежде. 500 шейхов, знатоков Корана и религиозного предания, получили персональные жалованья от 300 до 500 дирхемов в год и право присутствовать на приемах. Сподвижники пророка удостоились высоких постов, так Имран ибн ал-Хусайн стал кади Басры, а ал-Хакам ибн Амр ал-Гифари – наместником Хорасана.

Не стеснялся он идти и на откровенное жульничество, если оно сулило ему хорошую прибыль. Когда он узнал, что Му‘авийа подарил своему шурину большой участок земли в окрестностях Басры и тот едет его посмотреть, то распорядился пустить на этот участок воду. Новый владелец решил, что халиф по незнанию наделил его заболоченной землей, и охотно уступил ее Зийаду за 200000 дирхемов. Став владельцем, Зийад тут же осушил этот участок.

В его распоряжении были огромные государственные средства. За год в подвластных ему областях собиралось 60 млн дирхемов налогов, 36 млн из них шли на жалованье воинам, 16 млн – их сыновьям, записанным в диван, 2 млн – на текущие административные нужды и строительство, столько же откладывалось в резервный фонд на непредвиденные расходы, а остаток в 4 млн отсылался в Дамаск. Из этого потока денег можно было многое отложить и для себя. Широко пользовались щедротами Зийада его родственники. Немало перепадало и другим, стоявшим близко к власти, в том числе и неарабам, вроде хаджиба Зийада, Фила, выезд которого вызывал зависть даже у знатных басрийцев. Этому Филу принадлежала вторая по времени постройки баня Басры, приносившая ему большой доход.

Мавали происходили из более развитых обществ и легко опережали в погоне за благосостоянием рядовых чистокровных арабов, которые, кроме умения ездить верхом и сражаться, не умели прислуживать кому бы то ни было, поэтому камердинерами (хаджибами) у всех амиров были мавали, они же хозяйничали и в налоговых ведомствах, где требовалось знание местных языков: персидского, греческого или коптского. Богатство Фила не было исключением, мавла Абу Мавийа, ведавший при ибн Амире финансами, ворочал сотнями тысяч. Несколько позже встречались мавали, которые были в состоянии компенсировать адаптировавшему их племени всю сумму задержанного жалованья.

До тех пор, пока арабы получали жалованье, обогащение их племенной верхушки не вызывало у большинства враждебности. Значительной отдушиной, отводившей энергию наиболее воинственных басрийцев, были завоевательные походы. Восстановление единой власти в Халифате позволило их возобновить. Земледельческие районы Хорасана были вновь покорены уже при Абдаллахе ибн Амире, но горные и степные районы, занятые кочевниками-тюрками.

В последний год правления ал-Мухаллаб ибн Абу Суфра совершил набег на Кандабил (область к востоку от Келата и Кусдара). В 45/665–66 г., уже при Зийаде, Абдаллах ибн ас-Саввар предпринял набег на ал-Кикан в горах южного Кабулистана и захватил в качестве добычи коней какой-то особой породы, прозванных ал-кикани; несколько из них были посланы Му‘авийи.

В 46/666–67 г. Му‘авийа назначил в Сиджистан, который был вне ведения Зийада, ар-Раби‘ ибн Зийада ал-Хариси. Он сразу столкнулся с трудностями: кабул-шах, соединившись с тюрками, изгнал арабские гарнизоны из Кабула, Забулистана и Руххаджа. Ар-Раби‘ удалось остановить их только у Буста и затем возвратить Руххадж и Давер (долина Хильменда выше Буста), однако Забулистан и Кабул сохранили отвоеванную независимость.

В следующие годы арабы почти ежегодно совершали походы на горные районы восточнее Сиджистана и Мекрана, но воинственные горцы каждый раз отбрасывали их назад. Во время боев в Мекране и ал-Кикане был убит командующий «индийским пограничьем» ар-Рашид ибн Амр ал-Джудайди. Его сменил Синаи ибн Салама. Едва спасся от гибели и наместник Хорасана ал-Хакам ибн Амр ал-Гифари во время похода в горные районы Гура и Фараванда (Фераван, современный Парван, севернее Кабула): в 49/669 г. он с окруженным в горах войском оказался без продовольствия, дело дошло до того, что воины стали убивать и есть собственных коней. Положение спас ал-Мухаллаб, заставивший пленного под страхом казни указать малоизвестный проход из теснины.

Непосредственное руководство Басры в столь отделенных областях было затруднительно, к тому же отправка туда войск из Басры утомляла воинов. Нужно было искать новый форпост на востоке мусульманских владений.

Новое наступление на Византию

В течение четверти века война с Византией была привычным делом Му‘авии. Значительные успехи на суше и на море в начале 50-х годов не получили дальнейшего развития. В 661–662 гг. в самый разгар борьбы за халифский престол в Малой Азии и Закавказье сложилась сложная обстановка. В Закавказье через Дербентский проход вторглись хазары, возможно, в союзе с аланами, пришедшими через Дарьял. А Константин, сын императора Константа, с большим войском переправился через Евфрат при поддержке армян, среди которых был Вард, сын Теодороса Рштуни. В сражении, произошедшем в страстную субботу 16 апреля 662 г. арабы стойко держались, и Вард решил перейти на их сторону. Он перезал канаты, скреплявшие наплавной мост, и византийцы, прижатые к Евфрату, понесли большие потери и были разгромлены. Император был вынужден заключить невыгодный для него мир, а армянские князья поспешили возобновить договор с арабами. Григор Мимиконян и Смбат Багратуни прожили в Дамаске год в качестве почетных заложников и вернулись в Армению, причем Григор был признан правителем Арминии. Хазары вторично вторглись в Арран (Алванк), но албанский царь Джуаншер, вадимо, не без помоши арабов, вынудил их отступить и возвратить захваченную ими добычу – 120000 голов скота, 7000 коней и 1200 пленных. Таким образом, тыл Му‘авийи был стал безопасен.

Все имеющиеся сведения о военных действиях в 663–670 гг. лаконичны и не всегда хорошо датированы.

Рис. 10. Малая Азия во второй половине VII в.

В 43/663 г. поход в Малую Азию возглавил Буср ибн Абу Арта, оставшийся там на зиму. На следующий год его сменил Абдаррахман ибн Халид, сын Халида ибн ал-Валида, который также зазимовал и по весне достиг пункта в 130 км юго-западнее Трабзона (рис. 10). Византийский историк Феофан говорит, что он опустошил многие районы (хоры), к нему присоединились славяне (вероятно, насильственно переселенные в Малую Азию), 5000 человек из них вместе с ним ушли в Сирию и поселились в Селевкобеле около Апамеи. В кампанию 665 г. Абдаррахман ибн Халид достиг Антиохии в феме Анатоликон и в то же время Буср ибн Абу Арта командовал операциями на море.

В анонимной маронитской хронике рассказывается, что во время этого похода Абдаррахман достиг озера Скударин или Аскударин, где на мысу, отделенном от материка болотами, или на острове располагалось богатое селение. Он приказал изготовить лодки и плоты и послал на них отряд для его захвата. Местные жители спрятались в прибрежных зарослях, дали арабам высадиться и отойти от берега, а затем захватили их лодки и отплыли, в это время другие напали на арабов, находившихся на болотистой прибрежной полосе, и уничтожили их на глазах остального войска, которое не могло помочь своим товарищам.

На обычном пути арабских походов в Малую Азию через Гераклею на запад находится несколько озер. Только на одном из них, на озере Бейшехир в 75–80 км от Коньи (Икония), имеются острова. Абдаррахман вполне мог оказаться около него, если шел южной дорогой от Гераклеи через Иконий.

Потерпев неудачу на озере, Абдаррахман направился на север к Амориуму. Путь его должен был пройти мимо Антиохии, но она в этой связи не упоминается. Жители Амориума не стали испытывать судьбу и сдали город по договору. Оставив гам гарнизон, Абдаррахман двинулся на запад и застрял около крепости Силос, которую отождествляют с городом Синнада в сотне километров западнее Амориума. Взять ее с ходу не удалось, и пришлось сооружать баллисту. Местный мастер не сумел правильно рассчитать длину рычага (или сделал это умышленно), поэтому лишь один камень долетел до ворот, остальные падали ближе. Горожане, стоя на стене, потешались над арабами и кричали: «Прыгайте лучше, халидовцы!» Затем огромный камень, пущенный с городской стены, повалил арабскую баллисту и сломал ее. Ибн Халид не стал больше терять времени на осаду, пошел еще дальше на запад и захватил Пергам и Смирну.

Рассказ об этих двух кампаниях свидетельствует о том, что за 30 лет войн с Византией арабы так и не обзавелись собственными мастерами по изготовлению осадных орудий, и взятие укрепленных городов представляло для них трудную задачу. В этих условиях, можно думать, захват сразу двух больших городов, Пергама и Смирны, свидетельствует об отсутствии у них оборонительной стены. Зная об этом, невольно задаешься вопросом, почему византийцы, ежегодно подвергаясь опустошительным набегам на всей территории Малой Азии, не пытались организовать противодействие вторжениям арабов в горных проходах Тавра?

В 666 г. арабам представилась прекрасная возможность одним ударом покончить с Византией: командующий войсками (стратиг) Армениака Саборис Персогенис (букв. «Шапур Персородный») поднял восстание против императора и отправил посла к Му‘авийи с предложением совместных действий против императора, обещая признать верховную власть халифа. Одновременно в Дамаск прибыл посол императора с призывом не помогать мятежнику. В остром споре между послами принял участие и правитель Албании (Аррана) Джуаншер, прибывший в Дамаск для переговоров с халифом. Му‘авийа, как и следовало ожидать, принял сторону мятежника и послал на помощь ему Фадалу ибн Убайда.

Резиденцией Шапура называется Адрианополь, хотя вряд ли имеется в виду Адрианополь во Фракии, так как Фадала шел северным путем через Мелитену (Малатию) в сторону Армениака. В Малатии Фадала узнал о нелепой смерти Шапура: при проезде через ворота его конь взвился на дыбы, он ударился головой об верх арки или притолоку, проломил череп и в тот же день умер. Его войско сразу же перешло на сторону императора. Стало ясно, что с наличными силами вторгаться на византийскую территорию опасно, и Му‘авийа послал вторую армию со своим сыном Иазидом. Арабы прошли через весь полуостров до Босфора и достигли Халкидона. С тысячами пленных Йазид отправился в обратный путь, оставив в Амориуме пятитысячный гарнизон. Зимой византийцы, предводительствуемые сакелларием (камергером) Андреем, тайно взобрались на стену и перебили арабский гарнизон, который из-за холодов укрывался в домах. Арабские историки совершенно не отражают эти события и не упоминают Йазида, им неясно даже, кто зимовал в Малой Азии: Малик ибн Абдаллах, Малик ибн Хубайра или Абдаррахман ибн Халид.

Внутреннее состояние Византии не способствовало организации активного сопротивления арабским вторжениям. Переселившийся в Сиракузы император смирился с потерей Малой Азии и думал лишь об удержании владений на Западе. Ссылка папы Мартина в Херсонес, представлявшийся римлянам чем-то вроде Магадана для нас, не прибавила Константу симпатий на Западе. Столичная знать, имевшая владения в Малой Азии, была недовольна его невниманием и лишением Константинополя статуса столицы; придворные, переселенные в провинциальные Сиракузы, мечтали о возвращении. Высшие придворные чины в течение шести лет препятствовали отъезду из Константинополя его жены и сыновей. Против императора сложился заговор, закончившийся его убийством: сакелларий Андрей, человек доверенный и заслуженный, обслуживая его в бане, намылив ему голову, ударил затем по голове кувшином с жидким мылом и проломил череп. От этой раны император скончался 15 сентября 668 г., а заговорщики избрали императором некоего армянина Мизизия.

Узнав о кончине отца, Константин снарядил большой флот, прибыл на Сицилию и казнил Мизизия и других участников заговора. Вернувшись в Константинополь, он объявил императором себя и своих братьев Тиберия и Ираклия. Новому императору, Константину IV, прозванному Погонатом («Бородатым»), предстояло отстоять Константинополь от арабов.

Параллельно с вторжениями в Малую Азию арабы после окончания гражданской войны активизировали свои действия в Северной Африке, в том числе и в районах, находившихся в составе византийских владений. Как отмечалось выше, в 661 г. Амр ибн ал-Ас послал своего двоюродного брата по матери Укбу ибн Нафи‘ ал-Фихри в Ливию для приведения в покорность берберов, переставших платить дань в те годы, когда наместники Египта были заняты внутренними неурядицами. Он восстановил арабскую власть в Барке и Маракии и вернулся с добычей и пленными, а на следующий год покорил Ваддан и Фазан, причем египетская историческая традиция приписывает Укбе бессмысленную жестокость по отношению к вождям, с которыми он заключил договор. После пятимесячной передышки в самое жаркое время года Укба двинулся дальше на запад и захватил в 663 г. Гадамес, Кастилию (в районе Таузара) и Кафсу. Параллельно Шарик ибн Сумай начал завоевание Триполитании, также вышедшей из-под власти арабов, и овладел Либдой.

Дальнейшее продвижение, видимо, было остановлено смертью Амра ибн ал-Аса, скончавшегося в праздник разговенья (вечером 30 рамадана или 1 шаввала/5 или 6 января 664 г.). Управление страной он поручил своему сыну Абдаллаху, но через месяц-полтора Му‘авийа прислал «ведать молитвой», т. е. религиозно-политическим главой провинции, своего брата Утбу ибн Абу Суфйана, оставив сбор налогов в ведении Абдаллаха (зу-л-ка‘да 43/4 февраля – 4 марта 664 г.). Утба скончался в зу-л-хиджжа 44/23 февраля – 23 марта 665 г., оставив своим преемником Укбу ибн Амира ал-Джухани, сподвижника пророка, знатока Корана и большого авторитета в области права. Му‘авийа утвердил его наместником, но вскоре деятельность Укбы почему-то не удовлетворила Му‘авийю, и он назначил на его место Масламу ибн Мухаллада в то время, когда Укба возглавлял морской набег на Родос.

Глава 16. Рождение династии

Переломные годы

В истории случаются моменты, когда в короткий промежуток времени совпадают несколько событий, в совокупности меняющих жизнь общества, будь то неблагоприятное сочетание экономических сложностей и стихийных бедствий или уход из жизни выдающихся деятелей, символизирующий определенную грань в истории общества и государства. Последнее зависит не столько от истинной значимости ушедших деятелей, сколько от того, в какой мере это совпадает с накапливавшимися исподволь изменениями. Таким переломным моментом в истории двадцатилетнего правления Му‘авийи были 669–670 годы. За восемь лет, прошедших после отречения, ал-Хасан не проявлял никаких претензий на власть, хотя, как мы видели, не отказывал себе иногда в удовольствии подчеркнуть свою истинную значимость. Му‘авийа, со своей стороны, пропускал подобные колкости мимо ушей и строго соблюдал условия заключенного между ними договора.

Лояльное отношение главы Алидов к халифу удерживало многочисленных сторонников Али в Куфе от антихалифских выступлений или иных проявлений враждебности, тем более что по условиям договора власть должна была перейти после смерти Му‘авийи к ал-Хасану, а время работало на ал-Хасана: ему было в 669 г. 45 лет, тогда как Му‘авийа приближался к 70.

Этим ожиданиям не суждено было сбыться: неожиданно весной 669 г. ал-Хасан заболел и через полтора месяца умер 5 раби‘ I 49/13 апреля 669 г. Эта смерть была настолько своевременна и выгодна Му‘авийи, что у шиитов следующих поколений не было никаких сомнений в том, что его отравил халиф, чтобы расчистить дорогу своему сыну. Молва обвиняла одну из жен ал-Хасана, Джа‘ду бинт Аш‘ас ибн Кайс в том, что она отравила его по наущению халифа, который обещал ей 100000 дирхемов и отдать ее в жены своему сыну Йазиду. Потом он обещанные деньги дал, а вторую половину обещания выполнить отказался, будто бы сказав: «Хочу, чтобы Йазид был жив». Уверенность в ее вине настолько была велика, что ее потомков обзывали «дети отравительницы ал-Хасана».

Наиболее подробная и достоверная версия рассказа о последних днях ал-Хасана (восходящая к Джа‘фару ас-Садику, передававшему слова Али, сына ал-Хусайна) гласит: «Пришел ал-Хусайн к моему дяде ал-Хасану ибн Али, когда тот выпил яд, а тот встал и вышел по человеческой необходимости, потом вернулся и сказал: "Пил я яд несколько раз, но не пил такого, как этот, – изверг я часть своей печени, я обнаружил ее палкой, которая была в моей руке". И спросил его ал-Хусайн: "Брат мой, кто напоил тебя [ядом]?" Он ответил: "Него ты хочешь этим? Если это тот, на кого я думаю, то расчет принадлежит Аллаху. А если это кто-то другой, то я не хочу отвечать за невинного". И прошло после этого только три дня, и он умер».

Перед смертью ал-Хасан выразил желание быть похороненным рядом с дедом, если это не вызовет осложнений. На пути похоронной процессии к дому Аиши, где был похоронен Мухаммад, встал Марван ибн ал-Хакам, который был наместником Медины, во главе многочисленных родичей, и запретил хоронить ал-Хасана рядом с пророком в наказание за позорные похороны Усмана (к чему ал-Хасан никакого отношения не имел). Абу Хурайра заговорил об особом положении ал-Хасана, которого пророк называл вместе с ал-Хусайном саййидами юношей рая. Марван заявил, что Абу Хурайра это выдумал. Перепалка вокруг того, кто когда принял ислам и кто чего стоит, грозила закончиться кровопролитием, так как обе стороны схватились за оружие. Аиша, которая сначала вроде бы не возражала против погребения, перепугавшись, сказала: «Это мой дом, и я не позволю никого в нем хоронить». Положение спас выдержанный Мухаммад ибн Али, который уговорил горячего ал-Хусайна согласиться похоронить брата в ал-Баки рядом с матерью.

На похороны ал-Хасана будто бы собралось столько народу, «что, если бы бросить иголку, она упала бы на чью-нибудь голову», а потом из-за горя и плача мединцев целую неделю в городе не работал базар. Все это – поздние преувеличения. На самом деле смерть ал-Хасана прошла настолько мало замеченной, что историки путались, в котором году он умер: в 49, 50 или 51 г. х.

Несмотря на то что смерть ал-Хасана была как нельзя более выгодна Му‘авийи, некоторые обстоятельства заставляют сомневаться в справедливости обвинений Му‘авийи в отравлении. Прежде всего, обращает на себя внимание отсутствие этих обвинений в ранних источниках. Далее, во многих ситуациях, когда Алиды или шииты выдвигали различные обвинения Му‘авийи, никогда не встречается обвинение в отравлении ал-Хасана. Так, рассказывается, что Абдаллах ибн Аббас выговаривал Му‘авийи, что он откровенно радуется смерти ал-Хасана, но даже не намекнул на возможность его вины. Можно возразить, что до Ибн Аббаса могло еще не дойти известие о причинах смерти. Сообщается также, что шиитские вожди Куфы, узнав о кончине ал-Хасана, написали ал-Хусайну, что признают его преемником, и заверили в своей безусловной поддержке, если он прибудет к ним и начнет борьбу за Халифат. Здесь-то уж ал-Хусайн мог как-то выразить свое мнение по поводу причины смерти брата, вместо этого он посоветовал воздерживаться от выступлений и не давать повода для подозрений, пока жив Му‘авийа, т. е. по-прежнему считал себя связанным договором с ним, а ведь если верить его сыну, то именно ал-Хусайну пожаловался ал-Хасан на отравление. Как мы увидим дальше, никто из мединской верхушки, отвергая возможность передачи халифата сыну Му‘авийи, никогда не предъявлял ему обвинение в отравлении ал-Хасана.

Гораздо вероятнее, что ал-Хасан умер естественной смертью от какого-то внутреннего кровоизлияния (например, от прободения язвы желудка или двенадцатиперстной кишки). Его жалобы на то, что принимал яд неоднократно, могут свидетельствовать о наличии приступов, которые с каждым разом усиливались.

Кроме ал-Аштара и ал-Хасана Му‘авийи приписывали отравление Абдаррахмана ибн Халида и Са‘да ибн Абу Ваккаса. Абдаррахман будто бы стал беспокоить халифа своим исключительным авторитетом в Северной Сирии, управлявшейся им из Химса. Особенно обеспокоился Му‘авийа после того, как вожди сирийцев на вопрос, кого бы они хотели видеть халифом после его смерти, ответили: «Абдаррахмана ибн Халида». Тогда Му‘авийа послал к Абдаррахману, захворавшему по возвращении из очередного похода, своего врача-христианина Абу Усала, давшего больному отравленное питье (666 г.). В награду за услугу Абу Усал получил освобождение от хараджа и должность уполномоченного по сбору хараджа в провинции Химса.

Со смертью ал-Хасана может быть связано смещение в том же месяце Марвана ибн ал-Хакама с поста наместника Медины. Вероятно, в Медине стало меняться соотношение сил и давала себя знать тихая оппозиция мухаджиров и ансаров, которую мог использовать в своих целях Марван, а скандал вокруг похорон ал-Хасана мог послужить вполне благовидным предлогом для смещения и назначения представителя другой, менее влиятельной ветви Умаййадов, Са‘ида ибн ал-Аса.

Зима 669/70 г. выдалась необычно суровой. Снег и морозы погубили много плодовых деревьев и скота, а затем, как обычно случалось после неурожайных лет, в Ираке началась чума, которая унесла еще одну крупную политическую фигуру – Мугиру ибн Шу‘бу. В разгар эпидемии он уехал из густонаселенной Куфы, а когда она стала спадать – вернулся, заразился и умер в ша‘бане 50/24 августа – 21 сентября 670 г. Проблему замещения поста наместника Куфы халиф решил необычно: впервые за всю историю Халифата он объединил управление Куфой и Басрой в одних руках – Зийада ибн Абу Суфйана, а с ними вручил ему власть над всем востоком Халифата.

В Куфе эта весть не вызвала восторга, уже хотя бы потому что с момента основания она была самостоятельна, и подчинение басрийскому наместнику, тем более такому суровому правителю, как Зийад, воспринималось куфийцами как унижение. Сознавая это, Зийад обратился к куфийцам с лестной для них речью: «Я хотел приехать к вам с двумя тысячами охранников (шурта) Басры, но потом вспомнил, что вы – люди, следующие закону (хакк), и право победило у вас беззаконие, поэтому я прибыл лишь с семьей».

В ответ на эту миролюбивую речь в Зийада полетели камни. Он сошел с минбара, дождался, пока несколько стих шум, велел сопровождавшей его охране встать у выходов из мечети и приказал присутствующим в мечети: «Пусть каждый из вас возьмет за руку сидящего рядом, и не говорите: не знаю, кто сидел рядом со мной», затем сел у выхода из мечети и велел подводить присутствовавших по четверо. Их заставляли клясться, что никто из них не кидал камней. Тех, кто клялся, – отпускали, тех, кто не клялся, – отводили в сторону и тут же отрубали руку. Таких бунтарей оказалось около 30 человек.

Вместе с тем Зийад пытался найти общий язык с вождями шиитов, с которыми сравнительно недавно был в одном лагере. Он пригласил к себе одного из наиболее воинственно настроенных, Худжра ибн Ади, бывшего прежде его приятелем. Посадив его рядом с собой, он доверительно сказал: «Воистину, дело, за которое мы стояли вместе с Али, было ложным, а должно быть таким, какое оно сейчас». – «Вовсе нет, – возразил Худжр, – наоборот, этот мир привлек тебя и испортил». Увидев, что Худжра не переубедить, Зийад просил его лишь быть сдержанным: «Это место – твое, и каждый день десять твоих желаний не будут отвергнуты, ты только следи за своим языком и удерживай руки. Но, клянусь Аллахом, если придется пролить твою кровь, то выпущу ее целиком – ты знаешь, что если я сказал, то сделаю». Худжр не внял этому предостережению.

К Зийаду стали поступать доносы о тайных собраниях шиитов. Он воздержался от немедленных карательных мер, а только предупредил, что собираться по домам не следует, а если хочется пообщаться и поговорить, то это можно сделать и в мечети, на людях. Следует помнить, что кроме главной, соборной мечети в городе имелись также мечети в племенных кварталах, которые служили не только местом моления, но и своего рода мужскими клубами, поэтому совет Зийада был вполне резонным. Он, конечно, тоже не был принят теми, кто вел антиумаййадские разговоры.

Не ограничиваясь казнями, угрозами и увещеваниями, Зийад провел в Куфе серьезную административно-финансовую реформу: вместо семи групп, объединявших родственные племена, были организованы четыре объединения (арба), с перемешанным составом. Первую из них, включавшую мусульманскую аристократию, мединцев (т. е. мухаджиров и ансаров и их потомков), возглавил махзумит Амр ибн Хурайс. Во вторую вошли соперничавшие между собой тамимиты и хамданиты, их возглавил Халид ибн Урфута ал-Узри. В третью группу вошли раби‘иты и киндиты, их возглавил Кайс ибн ал-Валид ал-Махзуми. Во главе четвертой группы из асадитов и мазхиджитов был поставлен Абу Бурда, сын Абу Мусы ал-Аш‘ари. Помимо того, что в каждую «четверть», кроме первой, вошли северные и южные арабы, во главе их встали не свои вожди, а назначенные главы из курайшитов или их домусульманских союзников. Таким образом, впервые был серьезно поколеблен принцип племенной организации на ее высших уровнях.

Зийад остался в Куфе наводить свои порядки, а Басру на это время поручил Самуре ибн Джундабу, человеку не менее решительному, но, кажется, более жестокому. В дальнейшем Зийад жаркую половину года проводил в Куфе, а прохладную – в Басре.

В начале 51/671 г. Зийад поручил наместнику Хорасана ар-Раби‘ ибн Зийаду ал-Хариси переселить из них большую группу воинов с семьями на крайний северо-восток Халифата, в Мерв, превратив его в базу для завоевания областей за Амударьей, Мавераннахра. Число переселенцев определяется в 50000, но явно имеется в виду не число воинов, а общее число переселенцев с семьями. В Мерве их ждали свободные участки в сильно запустевшем городе и бесхозные земли в селениях оазиса. Мерв стал теперь резиденцией наместника Хорасана, хотя в нем сохранялся местный владетель, марзбан, и весь его административно-фискальный аппарат, обеспечивавший сбор налога и передачу наместнику обусловленной договором дани.

Создание нового пограничного гарнизонного центра определялось новой ситуацией, сложившейся в Халифате, который после 10 лет внутренней стабильности готов был к новому завоевательному броску за пределы границ, сложившихся в конце правления Усмана. Вряд ли случайно, что годом раньше на противоположном конце Халифата Укба ибн Нафи, продвинувшись далеко на север провинции Африка, основал в 50/670 г. другой пограничный гарнизонный центр, ал-Кайраван, или Кайруван («караванная стоянка»). Здесь большое незаселенное пространство было разделено между племенами, а затем каждый устраивался или застраивался по своему желанию. Главная мечеть нынешнего Кайрувана до сих пор носит имя основателя города – Сиди Окба, хотя архитектурно она никак не связана с примитивным сооружением времени Укбы.

В том же году арабы овладели городом Джалула (в 30 с небольшим километрах западнее ал-Кайравана), честь завоевания которого приписывается Абдалмалику, сыну Марвана ибн ал-Хакама. В руках византийцев теперь оставался небольшой северо-восточный угол провинции Африка, и возникновение рядом с ним ал-Кайравана было предвестием скорого завоевания его арабами.

Переселение в Мерв должно было освободить Куфу и Басру от части наиболее беспокойных и воинственных людей. Тем не менее, в том же году, в рамадане (11 сентября – 10 октября 671 г.), в отсутствие Зийада в Басре подняли восстание хариджиты, исповедовавшие идею дозволенности и необходимости уничтожения всех инакомыслящих мусульман (исти‘рад), которыми руководили двоюродные братья, Курайб ибн Мурра и Заххаф ибн Захр ат-Та‘и. Восстание было задумано широко, но в последний момент хариджиты из группы мудар не явились вечером на сборный пункт – кладбище бану йашкур. В результате собралось всего 70 человек; стали раздаваться голоса, что при такой малочисленности лучше разойтись по домам. Этим колеблющимся разъяснили, что уже известно, кто ушел из дому, поэтому возвратившихся все равно казнят.

Хариджиты шли от одной квартальной мечети к другой и убивали присутствующих. Лишь на площади перед мечетью бану али хариджитов встретили молодые стрелки бану али и бану расиб, осыпавшие их градом стрел. Только теперь за дело взялась полиция. Остатки хариджитов укрылись в каком-то дворе, где они продержались до утра. Для устрашения оставшихся хариджитов тела руководителей восстания были распяты. Из Куфы срочно приехал Зийад. Он похвалил аздитов, давших отпор бунтарям, и пригрозил остальным, что тех, кто не будет усмирять своих преступных соплеменников, он лишит жалованья. Пострадали и жены руководителей восстания: их раздали отличившимся в подавлении восстания, а остальных выслали из Басры. Одну женщину, сочувственно отозвавшуюся о распятых, тут же схватили и распяли рядом с ними. Она или другая женщина, участвовавшая в восстании, была распята обнаженной. Страх подобного позора привел к тому, что женщины больше не участвовали в восстаниях хариджитов. После казней участников восстания начались расправы с их единомышленниками.

Вскоре после этого, в конце 51/671 г., Зийаду пришлось подавлять волнения шиитов в Куфе, возглавлявшихся упомянутым ранее Худжром ибн Ади. Шииты, которым Зийад запретил тайные встречи в домах, стали собираться вокруг Худжра в главной мечети города и, не стесняясь никого, поносить Зийада и самого халифа. Речи их ораторов собирали массу слушателей, как шиитов, так и любопытствующих, из которых вербовались новые сторонники. Выведенный этим из терпения заместитель Зийада Амр ибн Хурайс потребовал от присутствовавшей на молении племенной верхушки укротить смутьянов. В ответ на это наиболее горячие сторонники Худжра пробились к минбару, стали бранить Амра и бросать в него камни. Амр поспешно покинул мечеть и заперся в резиденции, не решаясь применить силу. В послании, отправленном Зийаду, Амр сообщил, что его власть ограничивается пределами резиденции. «Если тебе нужна Куфа, – завершил он его, – поспеши».

Резиденция (дар ал-имара), примыкавшая с юга к мечети, была не столько дворцом, в котором помещались и присутственные места, сколько мощной крепостью. Стены четырехметровой толщины охватывали площадь 170×170 м, в центре которой располагался собственно дворец-замок (каср), квадратное же двухэтажное здание размером 115×115 м с глухими наружными стенами и внутренним двором, куда выходили окна и двери всех служебных, жилых и парадных помещений. Это была настоящая цитадель, в которой могли укрыться около 2000 человек, а большая цистерна под дворцом, вмещавшая до 120 тонн воды, обеспечивала минимальные нужды такого числа людей в течение двух недель.

Зийад не заставил себя ждать, а сторонники Худжра не пытались овладеть резиденцией, довольствуясь моральной победой. Зийад появился в мечети в сопровождении начальника полиции и вооруженных стражников. Обратившись к присутствующим с увещеваниями и призывом образумиться, он закончил речь словами: «…а если вы не выздоровеете, то я дам вам ваше лекарство, оно у меня наготове» – и послал стражника привести Худжра, который находился в мечети в окружении сторонников. Они закричали: «Не ходи, не оказывай ему чести!» Обруганный стражник вернулся назад. Зийад послал его вторично, придав ему несколько человек, и он снова вернулся ни с чем. Тогда Зийад обратился к куфийской верхушке: «Куфийцы! Вы одной рукой раните, а другой ласкаете, ваши тела со мной, а ваши сердца – с Худжром, с этим сумасшедшим дураком. Вы – со мной, а ваши братья и сыновья, и родичи – с Худжром!» Его бросились уверять, что они преданы всей душой и только ждут его совета. «Тогда идите к окружающим его людям и поговорите с каждым из ваших сородичей!»

Увещевания старейшин подействовали на многих, и около Худжра, сидевшего у дверей, осталась горстка самых преданных сторонников, против которых были посланы стражники. Безоружные шииты отчаянно сопротивлялись, несколько человек были серьезно ранены. Их сопротивление помогло Худжру выйти из мечети и укрыться в своем доме. Зийад не решился послать стражников в квартал киндитов, а поручил это деликатное дело южноарабским вождям, но и им жители квартала оказали вооруженное сопротивление. Худжр нашел приют у брата Малика ал-Аштара.

Худжр скрывался от преследования, переходя из квартала в квартал. Тогда Зийад вызвал Мухаммада ибн ал-Аш‘аса, вождя киндитов, и пригрозил ему срубить все его пальмы, разрушить принадлежащие ему постройки и лишить жалованья, если он в трехдневный срок не представит ему Худжра. Худжр не пожелал быть причиной такой кары для Йбн ал-Аш‘аса и согласился сдаться, если Зийад даст ему гарантии сохранения жизни до прибытия к Му‘авийи. Худжр сдался. Зийад упрекнул его в том, что он воюет, когда наступил мир.

Казнить его в Куфе Зийад не решился и передал дело на решение халифа. Было составлено письмо с перечнем всех преступлений Худжра, которое заверили 35 знатных куфийцев. Этот обвинительный акт вместе с кратким письмом Зийада был отправлен с начальником отряда, доставившего Худжра и его арестованных товарищей в Сирию. Му‘авийа собрал приближенных, зачитал обвинительный акт и спросил их совета. Ему посоветовали разослать мятежников по разным городам Сирии, где они не будут опасны. Му‘авийа все же не принял этого решения и сообщил о своих сомнениях Зийаду, на что тот ответил: «Если тебе нужен этот город, то не возвращай ко мне Худжра и его товарищей».

Влиятельные люди в окружении старались вызволить их под свое ручательство. Му‘авийа позволил взять на поруки всех, кто не упорствовал в его осуждении, запретив лишь возвращаться в Куфу. Таких набралось семь человек. Остальные упорно отказывались отречься от Али и веры в его исключительное право на халифат. Вождь киндитов Сирии, Малик ибн Хубайра, также пытался добиться помилования Худжру под свое ручательство и единственный получил отказ. Все нераскаявшиеся вместе с Худжром были казнены.

Убиение невооруженных мусульман, не нарушавших предписаний религии, произвело удручающее впечатление на мусульманское общество; многие упрекали Му‘авийю за казнь благочестивых мусульман, ему оставалось лишь ссылаться на свидетельство, подписанное многими достойными доверия земляками и соплеменниками казненных. Малик ибн Хубайра в знак протеста перестал посещать приемы у халифа, но быстро примирился с ним, после того как получил от него в подарок 100000 дирхемов – Му‘авийа действительно хорошо знал души своих подданных.

Худжр стал первым шиитским мучеником за веру, и не приходится сомневаться, что прошиитская историография преувеличила многое в рассказах о казни и об отклике на нее в мусульманской среде. Главным виновником был признан Зийад: за то, что принудил людей подписать свидетельство против Худжра, а потом своим письмом подтолкнул халифа к крайней мере.

Зийаду не пришлось долго носить на себе это клеймо – через два года, в рамадане 53/20 августа – 18 сентября 673 г., он то ли заразился в Куфе чумой, то ли просто от нарыва на пальце получил заражение крови и быстро скончался. С его смертью закончился недолгий период, когда правление всем Востоком Халифата было сосредоточено в руках одного человека, которому халиф мог доверять без опасения, что он выступит против него.

Зийад не поручил своему сыну Убайдаллаху взять на себя управление наместничеством до назначения халифом, а Му‘авийа сказал ему, что не может назначить его наместником, если на это не решился его отец. В Басре остался наместником Самура ибн Джундаб, а в Куфе – Абдаллах ибн Халид ибн Асид, замещавший Зийада во время пребывания того в Басре.

На пути к наследственной власти

После смерти ал-Хасана условие договора о наследовании им халифата после Му‘авийи отпало само по себе. Для шиитов единственно законным преемником был ал-Хусайн. Он пока не высказывал претензий на власть, но это не меняло дела. Предусмотрительный Му‘авийа стал заранее готовить почву для объявления своим наследником своего сына Йазида. Отправляясь в хаджж в 50/конце 670 г., Му‘авийа взял с собой Йазида, чтобы познакомить с ним мекканцев и мединцев и заодно развеять слухи о его недостойном поведении.

Йазид был сыном дочери одного из калбитских вождей, Бахдала ибн Унайфа ибн Далджа, и воспитывался в среде сирийских арабов, недавних христиан, которые по образу жизни не соответствовали идеалу мединских благочестивцев. Возможно, слухи о Йазиде доходили и до него. Поэтому Му‘авийа советовал сыну отказаться от вина и вести себя более сдержанно.

Оставлять вопрос о преемнике на волю случая Му‘авийа не собирался, а для него единственным возможным преемником был Йазид. Закрепить его право на халифат можно было только с помощью предварительной присяги ему как наследнику. Сложность проведения в жизнь такой присяги заключалась, кроме несомненного сопротивления сторонников избрания халифа советом в том, что присяга наследнику при живом халифе противоречила традициям, сложившимся в исламе за предыдущие 40 лет. Поэтому Му‘авийа стал готовить почву заранее. Вероятно, впервые мыслью объявить Йазида наследником Му‘авийа поделился с Зийадом и Мугирой. Обеспечив себя поддержкой со стороны Ирака, он должен был проверить настроения мединцев и мекканцев, главных блюстителей мусульманских традиций. Участие Йазида в паломничестве 51/671 г. должно было стать своего рода смотринами будущего наследника. До хаджжа Му‘авийа послал сына в поход на Византию, что также должно было повысить его авторитет.

Лишь через четыре с половиной года Му‘авийа приступил к осуществлению задуманного, во время умры (малого паломничества) в раджабе 56/20 мая -18 июня 676 г. В 55/674–75 г. Му‘авийа созвал представителей всех провинций (наместников?) и совещался с ними относительно присяги Йазиду. Мухаммад ибн Амр ибн Хазм ал-Ансари, один из наиболее уважаемых знатоков шариата в Медине и ярый враг Усмана, высказал сомнение, что Йазид достоин этого. Му‘авийа помолчал, успокаивая себя, и сказал: «не осталось из сыновей сподвижников никого, кроме моего сына и их сыновей, а я люблю моего сына больше, чем их сыновей». После этой отповеди никто не стал больше высказываться и все разошлись.

Наутро Му‘авийа вызвал верного ад-Даххака ибн Кайса, поручил ему выступить в поддержку Йазида и вновь созвал знать. Как только Му‘авийа кончил восхвалять достоинства Йазида, ад-Даххак встал и сказал, что более достойного преемника нет. За ним, наслаждаясь собственным красноречием, выступил умаййад Амр ибн Са‘ид ибн ал-Ас по прозвищу ал-Ашдак («Большеротый»), утверждая то же самое. Его поддержали еще несколько человек. Настроение собравшихся изменилось, и они все присягнули Йазиду как наследнику.

Заручившись поддержкой верхушки значительной части Халифата, Му‘авийа стал готовить почву в священных городах и написал о состоявшемся в Дамаске решении Марвану ибн ал-Хакаму. Марван собрал знать Медины и сказал им, что халиф уже в преклонных годах и ему нужен надежный наследник. Он выбрал такого, который подобен праведным халифам и избавит их от раздоров, и он выбрал своего сына Йазида. Услышав это, взорвался Абдаррахман ибн Абу Бакр, заявивший, что у Йазида немусульманские взгляды. Марван постарался нейтрализовать этот выпад цитатой из Корана, которая была не к месту. Это еще больше разозлило Абдаррахмана: он тут же припомнил Марвану его нечестие и происхождение, а в заключение стащил Марвана за ногу с минбара. За Марвана вступились умаййады. На шум вышла Аиша и поддержала брата, напомнив Марвану, что его отец был проклят пророком.

Узнав об этом, Му‘авийа решил сам взяться за дело и с эскортом в 1000 человек отправился в Хиджаз. На подъезде к Медине его согласно этикету встретили знатные мединцы, среди которых были и главные противники присяги: ал-Хусайн, Абдаррахман ибн Абу Бакр, Абдаллах ибн Умар и Абдаллах ибн аз-Зубайр. Му‘авийа грозно спросил их: «Что же это, мне сообщили о ваших мыслях и безрассудстве?!» – «Осторожнее, Му‘авийа, – одернул его ал-Хусайн, – мы не из тех людей, кому говорят такое». Му‘авийа не смутился: «Клянусь Аллахом, говорят! Еще жестче и грубее этих слов. То дело, которого вы хотите, Аллах отвергает!»

На прием, устроенный в Медине, он не допустил эту четверку, и они, обидевшись, уехали в Мекку. В речи, произнесенной затем в мечети, Му‘авийа восхвалял достоинства Йазида, а кончил ее угрозами четырем упрямцам. Ему пришлось услышать упреки Аиши в том, что, убив одного ее брата (Мухаммада), он угрожает и второму. Му‘авийа объяснил ей, что уже не может отменить присягу Иазиду как наследнику, поскольку ее принесли очень многие люди, и пообещал быть мягче к сыновьям праведных халифов.

Встретившись с Абдаллахом ибн Аббасом, Му‘авийа попенял ему за то, что хашимиты, будучи родственниками умаййадов и имея общие интересы, забывают о благодеяниях и почете, которые он им оказывает, и все время вспоминают Али и его войну с ним. Абдаллах признал его правоту, но просил учесть, что ал-Хусайн – единственный на земле внук пророка.

На подъезде к Мекке Му‘авийю также встречала знать города, в том числе сыновья халифов. На этот раз он встретил их приветливо, приказал каждому подать коня, ехал с ними отдельно, дружелюбно разговаривая на глазах толпы, так что сразу было ясно, что между ними нет разлада. До выступления с речью в мечети Му‘авийа решил переговорить с каждым из четырех с глазу на глаз. Первым был ал-Хусайн. Выслушав доводы Му‘авийи в пользу Йазида, ал-Хусайн сказал: «Полегче, Му‘авийа! Не говори таких слов. Ты оставил в стороне того, кто лучше его и по отцу и по матери, и сам по себе». – «Ты, никак, подразумеваешь самого себя?» – спросил халиф. «А хотя бы и себя, – последовал ответ, – что тогда?» Му‘авийа согласился, что по происхождению ал-Хусайн лучше, но Йазид лучше для общины. Ал-Хусайн возмутился: «Кто это лучше для общины Мухаммада? Йазид? Пьяница и развратник?» Выслушав это, Му‘авийа посоветовал воздержаться от таких высказываний при сирийцах: «Они враги твои и твоего отца».

Столь же безрезультатным был и разговор с Абдаррахманом ибн Абу Бакром, с той только разницей, что тот был сторонником избрания преемника советом мусульман. И ему халиф посоветовал помалкивать при сирийцах. Абдаллах ибн Умар сказал, что сыновья предыдущих халифов лучше Йазида, но он подчинится решению большинства. Абдаллах ибн аз-Зубайр тоже говорил о необходимости избрания преемника советом мусульман. И ему был дан совет опасаться сирийцев.

После этого Му‘авийа позволил себе лишь один жест, недружелюбный по отношению к ал-Хусайну: на приеме, где всем вручалось годичное жалованье, только хашимиты не получили ничего. Удивленному Ибн Аббасу он пояснил, что они лишились жалованья из-за отказа их главы, ал-Хусайна, принести присягу Йазиду, но тут же выдал жалованье, которое взяли все, кроме ал-Хусайна. Эта демонстрация должна была убедить окружающих, что теперь от присяги отказывается только ал-Хусайн.

Затем Му‘авийа снова собрал сыновей халифов и, не добившись их согласия, еще раз предостерег от гнева сирийцев, за которых не может поручиться.

Наутро Му‘авийа созвал мекканцев в мечеть (сыновьям халифов было предоставлено почетное место у минбара, так, чтобы все их видели) и обратился к ним с речью: «О люди! До нас дошли рассказы слепцов, утверждающих, что ал-Хусайн ибн Али, Адбдаррахман ибн Абу Бакр, Абдаллах ибн Умар и Абдаллах ибн аз-Зубайр не присягают Йазиду, а эти четверо для меня – саййиды мусульман и лучшие из них. Я призвал их к присяге, и они оказались послушными и повинующимися, согласились и присягнули, послушались, и отозвались, и подчинились». При этих словах заранее подготовленные сирийские воины извлекли мечи из ножен и закричали: «Амир верующих, что ты думаешь об этих четверых! Разреши нам отрубить им головы! Мы не хотим, чтобы они присягали тайно, пусть присягают явно, чтобы слышали все люди!» Му‘авийа лицемерно пожурил своих слишком ретивых заступников: «Ах, как скоры люди на зло и как ценят свою жизнь! Побойтесь Аллаха, сирийцы, и не спешите к усобице, ведь для убиения необходимо расследование и наказание по закону».

Упорствовавшие были застигнуты врасплох: сказать тут же «нет» – сирийцы могут зарубить, и Му‘авийа не будет виноват, а отказаться потом – быть обвиненными в вероломстве и развязывании междоусобицы. Они промолчали. Под их молчание Му‘авийа принял присягу остальных присутствующих, которые уверились, что их вожди принесли присягу во время частных встреч с халифом. Когда все разъяснилось и на них посыпались упреки – что-то изменить было поздно. Дипломатическое искусство Му‘авийи позволило ему нейтрализовать серьезных противников, не прибегая к репрессиям. Но эта победа оказалась миной замедленного действия: чтобы воспользоваться ее плодами, преемник должен был обладать таким же искусством использовать слабости людей, каким славился Му‘авийа; у импульсивного Йазида его не было.

Присяга Йазиду была воспринята мусульманским обществом без энтузиазма. Его образ жизни, увлечение охотой, пиры смущали не всех – сирийцы воспринимали такой образ жизни амира как что-то естественное, смущала необычность присяги наследнику при живом амире, получалось что-то вроде отступничества от первой присяги. Но как бы то ни было, основание образованию династии было положено.

Активизация экспансии

Кроме многих перемен политической жизни Халифата начало 70-х годов было отмечено началом нового этапа завоеваний. Создание новых военных баз на крайнем Западе и Востоке избавляло арабов от необходимости тратить лишнее время и утомлять войска дальними переходами до зоны военных действий.

В 671 г. наместник Хорасана ар-Раби‘ ибн Зийад ал-Хариси, осуществив переселение арабов в Мерв, совершил поход на Балх. Его жители не оказали сопротивления и согласились платить дань на прежних условиях. Видимо, после этого он в том же районе совершил чисто символическое вторжение в Мавераннахр, переправился через Амударью и провел там молитву. К этому же году относят его поход против тюрок Кухистана, закончившийся их поражением.

Укрепление позиций в самом Хорасане позволило в 673 г. Абдаллаху, сыну ар-Раби‘, перейти к овладению укрепленными городками, прикрывавшими важнейшие переправы через Амударью, Амуйе и Заммом. Дальнейшее продвижение было прекращено из-за смерти ар-Раби‘, оставившего сына своим заместителем; Абдаллах спешно возвратился в Мерв и через два месяца также скончался, скорее всего, от чумы.

В конце 673 г новый наместник Убайдаллах ибн Зийад совершил поход на Бухару, где в это время умер бухархудат и областью правила его вдова, Хатум. Задержка с осадой городка Байкенд (Пайкенд) позволила Хатун призвать на помощь тюрок. Арабы разгромили объединенное войско тюрок и согдийцев, захватили их лагерь и получили богатую добычу. После этого правительнице Бухары пришлось заключить мирный договор, обязавшись по нему платить дань. Убайдаллах привел из этого похода в Мерв тысячи пленных и 2000 лучников. Когда на следующий год его назначили наместником Басры, он привез лучников с собой, выделил им участок для поселения и назначил жалованье, из чего следует, что они были скорее союзниками, чем пленниками. Его брат, Аббад, в том же 673 г. совершил поход на Кандагар, где захватил храм, который участники этого похода прозвали «домом золота» из-за большого количества драгоценностей, находившихся в нем.

Освободившееся место наместника Хорасана буквально вытребовал у халифа Са‘ид, сын халифа Усмана. Рассказы о его походе на Бухару и Самарканд носят полулегендарный характер. Он прибыл в Басру в сопровождении нескольких знатных мусульман, среди которых был двоюродный брат пророка Кусам ибн ал-Аббас. В Басре он набрал для участия в походе 4000 человек из заключенных и всякого городского отребья. По пути к нему присоединились арабы, промышлявшие разбоем на больших дорогах. Из Мерва он отправился на Бухару. Хатун подтвердила договор с Убайдаллахом, согласившись платить 300000 дирхемов, и предоставила в помощь Са‘иду отряд бухарцев. Из Бухары Са‘ид пошел к Самарканду, столице Согда и резиденции царя (ихшида) Согда, верховного сюзерена долины среднего и верхнего Зеравшана и Кашкадарьи. На пути к Самарканду его встретило многочисленное согдийское войско, и произошло сражение, после которого согдийцы отступили к Самарканду. Взять этот большой город с несколькими рядами стен было трудно. В течение месяца у его стен ежедневно происходили вооруженные столкновения, в которых обе стороны несли ощутимые потери. Сам Са‘ид при этом потерял один глаз. Наконец, самаркандцы предложили заключить мирный договор. По некоторым данным, их побудило к этому опасение, что арабы могут захватить детей знати, укрывавшихся в каком-то замке вне города.

Условия мирного договора, если верить источникам, были достаточно тяжелы для Самарканда: он должен был выплатить 500000 или даже 700000 дирхемов, пропустить Са‘ида с частью воинов через весь город и дать заложников из знатных семей для беспрепятственного прохода через согдийскую территорию. Са‘ид будто бы не только прошел через город с 1000 всадников, но и метнул в цитадель камень, который застрял в бойнице.

В отличие от самаркандцев Са‘ид не сдержал слова и не освободил заложников перед вступлением на территорию, подвластную мусульманам, а увез их в Медину. Там с них сняли дорогие одежды, отобрали мечи и золотые пояса – знак высокого социального положения – и заставили работать в финиковых рощах, принадлежавших Са‘иду. Это коварство сгубило его: через несколько лет порабощенные аристократы напали на него во время объезда поместья и закололи кинжалами, а сами то ли тут же покончили с собой, то ли бежали, были осаждены на безводной вершине горы под Мединой и погибли там от голода и жажды.

Напоминанием об этом полулегендарном походе в Самарканде осталась могила Кусама ибн ал-Аббаса, превратившегося со временем в святого – «живого царя» (шахи зинда). Вокруг нее в XI–XII вв. сложился комплекс погребальных и культовых сооружений Шахи-Зинда.

Параллельно с расширением зоны военных предприятий арабов в Хорасане и Мавераннахре успешно шла война с Византией в Малой Азии и восточной части Средиземного моря. Теперь военные действия постоянно шли на западе полуострова, причем одно войско сменяло другое. Арабские историки очень скупо освещают эти события, быть может, потому, что повествование о них было бы прославлением успехов Му‘авийи: каждой ежегодной кампании уделяется одна, от силы две строчки. Впрочем, и византийские историки немногим более многословны.

В 670 г. Фадала ибн Убайд дошел до Халкидона, пробиться к Константинополю не смог и отошел зимовать в Кизик. В 671 г. Му‘авийа, отвечая на просьбу Фадалы о помощи, прислал подкрепление под командованием Йазида. Следующие три года были самыми критическими для Византии. Арабы к этому времени приобрели значительный опыт войны на море и построили большой флот. В 672 г. несколько флотилий блокировали важнейшие гавани от Киликии до Смирны включительно. По сведениям Феофана, ими командовали Мухаммад ибн Абдаллах и некий Кайс, не упоминаемый в этой связи арабскими источниками. Кроме того, Джунада ибн Абу Умаййа ал-Азди захватил остров Родос и оставил там гарнизон.

Византийцы в том же году нанесли арабам ответный удар, высадившись в Баруллусе между восточным и западным рукавами Нила. Выбивая этот десант, арабы понесли большие потери. Наибольшего накала война на море достигла в 673 г. С апреля по сентябрь у самого Константинополя ежедневно происходили столкновения между судами арабов и византийцев. В то же время арабы под командованием Джунады ибн Абу Умаййи высадились на Крите.

Исход войны на море решило изобретение гелиопольским греком Калинником самовозгорающейся смеси, которой византийцы сожгли значительную часть арабского флота. Остатки его отошли на время осенне-зимних штормов в гавань Кизика.

Следующий год оказался переломным: новое оружие позволило византийцам взять верх над арабским флотом, а осенняя буря окончательно его добила. На суше византийцы также нанесли серьезный удар, разгромив армию Суфйана ибн Ауфа, потерявшую будто бы 30000 человек, возможно, погиб и он, так как больше не встречается на страницах арабских хроник. В 676 г. упоминается поход под командованием Йазида ибн Му‘авийи, который дошел до Константинополя.

В 677 или 678 г. византийцы, воспользовавшись ослаблением арабского флота, высадили десант на ливанском побережье около Сура и Сайды и подстрекнули к восстанию христиан-мардаитов (джараджима арабских авторов), населявших горные районы севернее Антиохии. Ни византийские, ни арабские источники не сообщают, каким образом мардаитам удалось быстро овладеть всеми ливанскими горами. Возможно, прав ал-Балазури, который относит успех мардаитов к периоду второй гражданской войны.

Во всяком случае, острие военных действий оказалось направленным в самое сердце Халифата, и Му‘авийа был вынужден пойти на переговоры о мире. В Дамаск прибыло византийское посольство во главе с патрикием Иоанном Питцигаудисом, хорошо владевшим арабским языком. Было заключено перемирие на 30 лет, в течение которых Халифат должен был выплачивать Византии ежегодно по 3000 литр золота (216000 динаров), 50 пленных (рабов?) и 50 породистых коней. Арабские историки этот договор не упоминают, а пишут о походах 58/678 и 59/679 гг.

Единственной компенсацией за неудачи последних лет правления Му‘авийи было продвижение в Северной Африке. Там в 678–79 г. Абу-л-Мухаджир Динар, сменивший Укбу ибн Нафи‘ на посту наместника Ифрикии, после нескольких кровопролитных сражений осадил столицу Ифрикии, Карфаген (Картаджина), и жители ее, как когда-то александрийцы, выговорили себе право беспрепятственно покинуть город морским путем. После этого арабы продвинулись на запад на 350–400 км до городка Мила.

Таким образом, результатом почти непрерывных войн в течение 18 лет оказалось завоевание Ифрикии. Невольно возникает вопрос, почему мусульманское государство, несомненно значительно окрепшее по сравнению с первыми десятилетиями существования, имея перед собой более слабых противников, чем прежде, настолько утратило способность к дальнейшему расширению?

Безусловно, определенную роль играли внешние факторы: с одной стороны, на восточных границах арабы столкнулись с трудностями войны в высокогорных районах и многочисленной тюркской конницей, не уступавшей арабам в быстроте передвижений, с другой – на западе Византия, быстро потерявшая инонациональные области Ближнего Востока, обрела единство и национальную идею, укрепившую волю к сопротивлению, в какой-то мере сказывалось и превосходство технических знаний. Однако основная причина ослабления наступательного порыва арабов заключалась в процессах, происходивших в мусульманском обществе.

Экономическая политика Му‘авийи и социальные отношения в халифате

В 680 г. арабской империи исполнялось 45 лет с момента ее выхода за пределы первоначального расселения арабов, и почти половина этого срока, 19 лет, приходилась на правление Му‘авийи.

В историческом масштабе этот срок ничтожен, но в жизни любого молодого, формирующегося государства он столь же богат изменениями, как каждый год в детстве человека по сравнению с его зрелыми годами. Заметные изменения, происходившие в Халифате в третьей четверти VII в в системе управления и образе жизни мусульманского общества, связывались у современников и следующих поколений с личностью Му‘авийи. Мнения о нем были противоречивы, часто прямо противоположны. В памяти сирийцев он превратился в такого же образцового мудрого государя, каким для иранцев был сасанидский царь Ануширван, а для подкрепления этого образа создавались хадисы об одобрительном отношении к нему пророка. С другой стороны, шииты и Аббасиды рисовали его чуть ли не нечестивцем, хотя и сыновья Али, и родоначальник аббасидской династии Абдаллах ибн Аббас пользовались при нем покровительством и щедрыми дарами.

Популярный литератор IX в. ал-Джахиз, приводя примеры щедрости и мудрой сдержанности Му‘авийи, не удержался от того, чтобы подчеркнуть, что знаменитые мудрая сдержанность (хилм) и щедрость были показными и средством прославиться. Образ Му‘авийи он рисует одними черными красками. Конкретную характеристику нововведений Му‘авийи как государственного деятеля дает историк IX в. ал-Йа‘куби:

«Был Му‘авийа первым в исламе, кто завел стражу (харас), и полицию, и привратников (баввабун), и опустил завесы, и стал использовать в качестве секретарей христиан, и перед кем шли с копьями. Он стал брать закат с жалованья и сидеть на троне, а люди – ниже него. Он ввел диван печати, строил и возводил постройки и заставлял людей работать на стройке без оплаты, а до него никто не заставлял работать без платы. Он объявил бесхозной (истасфа) собственность мусульман и взял ее себе. Са‘ид ибн Мусаййаб говаривал: "Пусть Аллах как следует накажет Му‘авийю – ведь он первый превратил это дело (т. е. халифат) в царство". И говорил Му‘авийа: "Я – первый из царей"».

Этот перечень характеризует два направления изменений в жизни мусульманского общества: обособление власти от рядовых мусульман (в чем, собственно, и видели превращение халифа в царя) и сложение в нем новой административно-фискальной практики. Последнее нельзя смешивать с экономическими отношениями, которые не были изменены арабским завоеванием и правлением Му‘авийи – добрые 95 % населения продолжали жить привычной жизнью.

Противопоставление халифа, амира верующих, царю, малику, не было для мусульман формально-терминологическим. Оно выражало всю совокупность различий между праведным руководителем общины, избранным Аллахом посредством волеизъявления лучших ее представителей, первым среди равных, призванным вести общину по праведному пути, и главой государства, действующим по своему разумению и в собственных интересах, притесняющим подданных налогами. Внешне это различие выражается в отделении правителя от своих подопечных, что и подчеркивает ал-Йа‘куби упоминанием привратников и «опускание завес».

Можно упрекнуть ал-Йа‘куби в некоторых неточностях, так как полиция (шурта) упоминается и у других халифов, в частности у Али, так же как и хаджиб (дворецкий). При всем том ал-Йа‘куби прав по существу, так как при Му‘авийи эти должности и институты власти приобрели качественно иной характер. Хаджибы Умара и Усмана были всего лишь доверенными слугами, оберегавшими покой хозяина во внутренних помещениях дома, и не играли никакой политической роли. Шурта Усмана не сыграла никакой роли в охране его дома, если только не считать шуртой десяток-другой гулямов Усмана, принявших участие в обороне дома. Иными стали функции и положение хаджиба и шурты при Му‘авийи.

Му‘авийа, живя в стране, население которой вне зависимости от национальности и религиозной принадлежности привыкло к высокому статусу правителя и определенным нормам его поведения, не мог вести себя, как мединские халифы среди своих собратьев и единоверцев; он понимал, что снижение образа правителя ослабляет его авторитет и уважение к власти. Об этом он будто бы говорил Умару в ответ на его упреки в недопустимой роскоши и в том, что держит просителей перед запертыми дверями: «Мы в стране, которая недалеко от наших врагов, и есть у них проницательные шпионы, и я хочу, амир верующих, чтобы они видели величие ислама».

Террористические акции хариджитов сделали личную охрану не только элементом престижа, но и жизненной необходимостью. Охрана, сопровождавшая халифа (и наместников) в общественных местах, в том числе и в мечети, где халиф должен был быть среди своих, отделила его от собратьев по вере. Выросла и численность полиции, превратившейся в самостоятельную силу, инструмент подавления сепаратизма племен в больших городах. Сведения о 4000 полицейских в Басре кроме 500 конных стражников, конечно, преувеличены, но несколько сотен стражей порядка создавали новое соотношение сил между наместником и своевольными племенными группировками. В Дамаске ситуация была несколько иная, чем в гарнизонных городах, – здесь большинство населения составляли местные жители-иноверцы, не осмеливавшиеся выступать против завоевателей.

Му‘авийа стал первым халифом, который обзавелся дворцом и создал при себе двор. Первый дворец был очень скромным, сложенным из сырца, затем его сменил кирпичный дворец. У византийских послов он вызывал насмешки, они обзывали его мышиной норой (байт ал-фа‘р) или «скворечником» (байт ал-‘асафир), но он выполнял главную функцию – обособил халифа и его окружение от простонародья. На людях он появлялся теперь только в сопровождении эскорта, и к нему уже нельзя было подойти запросто и поговорить, как с Умаром или Усманом, а халиф уже не наводил порядок собственноручно с помощью бича, как его предшественники, – для этого был начальник полиции.

Во дворце накапливались различные дары, привозившиеся посольствами других государей и делегациями из провинций, доставлявшими вместе с законной долей добычи особенно ценные предметы искусства, в числе которых оказывалась и скульптура, вроде захваченных при набеге на Сицилию статуй из драгоценных металлов, которые Му‘авийа продал в Индию. Не исключено, что какая-то скульптура все-таки оставалась украшать внутренние покои. При дворце или где-то за городом содержались диковинные звери и птицы, привозившиеся с другими дарами отовсюду. Среди них одно время был и слон, которого халиф подарил царю Албании Джуаншеру вместе с диковинной птицей (павлином?). Этот слон прошествовал от Дамаска до Партава (Барда‘а), не оставив никакого следа в памяти мусульманских и христианских историков Сирии и Месопотамии.

Стены дворца и многочисленные служители отделили халифа не только от простых мусульман – даже верхушка, за исключением узкого круга лиц, не имела свободного доступа к персоне халифа, он являлся перед ними только на приемах, деловых или торжественных. Допуском к халифу ведал хаджиб, превратившийся из простого доверенного слуги в важную придворную фигуру. Хаджибы были всегда из вольноотпущенников, которые стояли вне племенных пристрастий и были всецело преданы своему патрону. Перед хаджибом, несмотря на его рабское происхождение, заискивали даже знатные арабы, порой унижаясь до взяток.

Где двор, там и церемониал. За сорок лет правления у Му‘авийи сложился определенный порядок дня, который подробно описан у ал-Мас‘уди. Ежедневно, кроме пятниц, он принимал в мечети жалобщиков и просителей из простого народа. Закончив с ними, возвращался во дворец и принимал знатных просителей, подавших заранее записки с изложением дела, по ходу приема посетителям предлагалось угощение. В некоторые дни таких посетителей бывало до 40 человек. Затем возвращался в свои покои и отдыхал до полуденной молитвы. После нее был второй прием для высших чинов. День заканчивался большим приемом после вечерней молитвы, на котором выступали поэты и рассказчики историй о делах давно минувших дней и мудрости царей и полководцев.

Современные исследователи приписывают Му‘авийи замену титула «халиф посланника Аллаха» на «халиф Аллаха», в котором «халиф» означало «уполномоченный», «представитель», и возведение таким образом своей власти непосредственно к Аллаху, минуя ее легитимизацию волей общины. Однако документальных свидетельств официального употребления этого титула не имеется – нет ни монет с пространными надписями, ни подлинных документов, ни эпиграфических свидетельств. Ссылки же на употребления его в поэтических панегириках столь же мало документальны, как уподобление правителей солнцу. Не слишком достоверны и ссылки на собственные слова Му‘авийи, приводимые некоторыми историками. Так, он будто бы сказал Са‘са‘а ибн Сухану: «Земля принадлежит Аллаху, а я – халиф Аллаха, и то, что я взял, – мое, а что оставил людям – то моя милость (фадл)». Однако эта и ряд других бесед Му‘авийи с Са‘са‘а не более чем образец излюбленного средневековыми арабскими литераторами жанра остроумной беседы двух знаменитостей. К тому же Са‘са‘а, будучи довольно плодовитым поставщиком шиитской информации, мог вложить в уста Му‘авийи порочащие его слова.

Если бы Му‘авийа присвоил себе титул, менявший представление об основе легитимности власти халифа, превратив себя из преемника власти пророка в прямого представителя Аллаха, то вряд ли его оппоненты, осуждавшие даже за сидение на возвышении, упустили бы случай упрекнуть его за непомерную претензию быть представителем Аллаха на земле. Если же все-таки этот новый титул вошел в употребление и об этом противники Му‘авийи не сочли нужным говорить, то приходится признать, что современные исследователи преувеличили его идеологическую значимость. Видимо, халифату-л-Лахи означало не «заместитель Аллаха», а «халиф волею Аллаха». Главным инструментом власти Му‘авийи над людьми были не нововведения в титуловании, его вполне удовлетворяло обращение «амир верующих», а деньги.

Вторая часть упреков ему у ал-Йа‘куби относится к незаконным методам извлечения дополнительных доходов. По словам Абдаллаха ибн Заквана, представителя поколения, появившегося на свет в конце правления Му‘авийи, «все время, что правил Му‘авийа, дела его шли хорошо и деньги не переставали обильно поступать к нему, и привлекал он сердца людей раздачей денег и дарами, говоря: "Раздача денег заменяет справедливость"». Особенную щедрость он проявлял к потенциальным соперникам, сыновьям предшествующих халифов, не останавливаясь перед тем, чтобы уступить в спорных случаях свою собственность.

Для такой расточительности халиф должен был иметь в своем распоряжении значительные свободные средства. Об их размере можно судить лишь приблизительно, поскольку прямых указаний на общую сумму поступлений в центральную казну и о личных доходах Му‘авийи не имеется. Настоящего централизованного государственного бюджета еще не существовало. Поступления в отдельных провинциях (за исключением Савада и Египта) определялись договорами, заключенными при завоеваниях, остаток после покрытия местных административных и военных расходов отсылался в Дамаск, так же как и пятина от добычи, но совершенно неясно, соответствовали ли этапы пересылки денег в центр иерархии назначений, т. е. посылал ли, например, наместник Сиджистана или Хорасана, назначенный из Басры, свой остаток сначала в Басру или же непосредственно в Дамаск.

Отсутствие сведений о финансовой системе Халифата при Му‘авийи обусловило соответствующий пробел во всех исследованиях об экономике Умаййадского Халифата. Составить точное представление о размере сумм, которые поступали в столицу, невозможно. Цифры налоговых поступлений с отдельных провинций или указания на суммы, получавшие лично халифом, преувеличены в большинстве случаев иногда раз в десять. Сложность заключается еще в том, что поземельный налог взымался с зерновых натурой, а с фруктов, овощей и «технических культур», вроде льна, хлопка, сахарного тросника – в деньгах. Зерно, конечно, не везли халифу, но оно продавалось на месте и приносило доход, оценить объем которого невозможно.

Из сумм налогов, указываемых авторами IX – нач. X вв. (если им доверять) значительная часть тратилась на местные нужды: жалования, поддержание в порядке оросительных систем, почтовых дорог и, конечно, по возможности похищалась. К этому времени уже сложилось представление о том, сколько обычно поступало из той или иной провинции со всей усушкой и утруской. И пока эти суммы не сокращались, все было в порядке, а если вдруг происходило сокращение, то следовали смещения, конфискации и тюремные заключения.

Собранные деньги ежегодно привозили в столицу специальные караваны с хорошей охраной и в сопровождении делегаций из авторитетных людей. Учитывая все эти оговорки и условия, можно думать, что халифу поступало лично 50–70 млн дирхемов, кроме 1/5 военной добычи и доходов со своих владений.

Был и еще один дополнительный источник доходов – бесхозные земли, савафи, считавшиеся коллективной собственностью общины, которой управлял халиф. Харадж с савафи расходовался в провинциях, в которых они находились. Му‘авийа будто бы стал получать доходы в полное свое распоряжение и дарить земли из этого фонда своим родственникам, и только в Ираке это давало ему дополнительно 50 или 100 млн дирхемов. Поверить этим цифрам невозможно, так как изъятие подобных сумм из бюджета Ирака немедленно больно сказалось бы на выплате жалованья, а мы знаем, что при Зийаде оно выплачивалось своевременно и в полном объеме.

Назначенный в 662 г. ведать хараджем Куфы его мавла Абдаллах ибн Даррадж по распоряжению халифа осушил часть заболоченных земель в низовьях Тигра, принадлежавших прежде Сасанидам, и вновь культивированные земли стали приносить халифу доход в 5 млн дирхемов.

Сказанное не исключает возможности того, что доход от обрабатывавшихся земель савафи в Саваде стал поступать непосредственно халифу однако размер его был в 10–20 раз меньше указанного выше.

Мы знаем также, что управляющий имениями халифа в Медине засеял необработанный участок, дарованный Умаром своему племяннику Абдаррахману. В ответ на жалобу Абдаррахмана Му‘авийа сказал, что, согласно решениям Умара, необработанная земля принадлежит тому, кто ее засеял. Кади решил вопрос иначе – земля должна быть возвращена владельцу, который обязан возместить стоимость обработки и посева. Му‘авийа сделал широкий жест – отказался от компенсации и даже дал Абдаррахману добавку к жалованью.

Вполне допустимо, что было несколько других, менее заметных случаев присвоения земли на том же основании, однако основной массив земель Му‘авийи в Медине и ее окрестностях состоял из вновь орошенных и освоенных земель на базе колодезного орошения. Проводились и более трудоемкие работы, например упоминается «плотина Му‘авийи» (Садд Му‘авийа) в 20 милях (40 км) восточнее Медины, создавшая водохранилище в русле вади. Рабочей силой были многочисленные рабы и военнопленные.

Кроме того, Му‘авийа, располагавший огромными денежными средствами, не смущаясь ценами, скупал земли у нуждавшихся в деньгах мединцев. Все вместе взятое сделало его крупнейшим землевладельцем в районе Медины, хотя определить размеры его владений не представляется возможным.

Примеру Му‘авийи следовали многочисленные представители рода Умаййи и сыновья предыдущих халифов, также тратившие десятки и сотни тысяч динаров и дирхемов на приобретение земель и водных источников, без которых земля была бы бесполезна. Сообщается, что один из сыновей Талхи купил источник с участком земли, на котором росло 20000 пальм, за 200000 динаров. И на этих полях работали сотни, а то и тысячи рабов.

Муавийа вроде бы не создал особой канцелярии для управления своими поместьями и доходами. Диван печати, упоминаемый всеми историками как нововведение, был лишь канцелярией, регистрировавшей и заверявшей исходящие документы. Такая же канцелярия имелась и у Зийада, но кроме нее он имел непонятный по назначению «диван зимам», заведенный по образцу Сасанидского. Возможно, что он-то и ведал доходами и расходами, не проходившими через диван хараджа.

В бывших иранских провинциях был возрожден древний обычай приношения даров государю к двум важнейшим праздникам: наурузу и михраджану. Крупные землевладельцы-дихканы и местные правители и после арабского завоевания продолжали получать традиционные дары от крестьян и подданных, идея заставить их делиться с новым государем, вероятно, пришла в голову тому же Зийаду. Приобщение к этому источнику доходов, от которого предыдущие халифы отказывались как от языческого обычая, дало Му‘авийи еще 10 млн дирхемов (?).

Положение иноверцев и новообращенных

Естественно было бы ожидать, что активные поиски способов увеличения личных доходов халифа приведут к ухудшению положения основной массы налогоплательщиков-иноверцев. Мусульманских историков эта тема не волновала, и от них напрасно было бы ожидать подобных сведений. Однако и христианские авторы, жившие на территории Халифата, не говорят об усилении налоговых тягот при Му‘авийи. Их молчание не случайно: мелькитский монах Иоанн Фенек (Бар Пенкайе), живший в Северной Месопотамии на рубеже VII–VIII вв., прямо свидетельствует, что при Му‘аийи «со всех людей не брали ничего, кроме [законного] налога, и позволяли каждому исповедовать любую религию, какую захочет. Среди них [т. е. налоговых чиновников] были даже христиане, одни из которых принадлежали к еретикам, другие – к нашим. Пока правил Му‘авийа, был такой мир на свете, какого никогда не было и какого не упоминали наши отцы и отцы наших отцов».

В этой восторженной характеристике времени правления Му‘авийи возможно некоторое тенденциозное преувеличение, так как автор, стремясь доказать, что политические и природные бедствия его времени – законное испытание, ниспосланное богом за прегрешения христиан, противопоставляет своему грешному времени времена Му‘авийи. И все же свидетельство Бар Пенкайе говорит за то, что изменений в размере налогового обложения при Му‘авийи не произошло. Известно также, что в некоторых случаях ради политических выгод он шел на снижение дани с вассальных областей: например, он по просьбе Джуаншера уменьшил на треть или даже наполовину дань с Аррана.

Бар Пенкайе, говоря о налоговых чиновниках из христиан в государственном аппарате, явно имел в виду не местное мелкое чиновничество, а людей, близких к верховной власти. Секретарем Му‘авийи, ведавшим хараджем Сирии или его личными финансами, был христианин Сарджун (Сергий), отец знаменитого впоследствии богослова Иоанна Дамаскина. Личным врачом халифа был христианин Абу Усал – это было в порядке вещей, еще несколько столетий медицина оставалась монополией христиан, – примечательно то, что Му‘авийа назначил его ведать хараджем Химса к великому возмущению арабов-мусульман. Постоянным участником вечерних бесед Му‘авийи был поэт-христианин ал-Ахтал. Бывали на этих беседах и иудеи.

О том, что Му‘авийа не просто пользовался знаниями полезных ему христиан, а относился с уважением к христианской культуре, свидетельствует ремонт собора в Эдессе, пострадавшего от землетрясения 3 апреля 679 г., что особо отмечается многими христианскими историками.

Отношение к зороастризму было более враждебным. В 50/670 или 51/671 г. Зийад, назначив Убайдаллаха ибн Абу Бакру наместником Сиджистана, отдал ему приказ уничтожить храмы огня и убить жрецов. Если верить автору «Истории Систана», это распоряжение вызвало сопротивление не только со стороны местных жителей, но и со стороны мусульман, которые сочли его нарушением договора и написали жалобу Му‘авийи, который отменил это распоряжение.

Вполне доброжелательно относились мусульмане и мусульманские власти и к приезжающим иноверцам, совершающим паломничество к святым местам Палестины, о чем определенно свидетельствуют записки монаха Аркульфа, посетившего Палестину и Египет около 670 г. и не нашедшего повода упрекнуть мусульман.

Атмосфера веротерпимости, которую питало сохранявшееся убеждение, что каждому народу посылается свой пророк с подобающим ему вероучением, в сочетании с умеренной налоговой политикой не принуждала христиан и иудеев к массовому переходу в ислам. Несколько иначе обстояло дело с зороастрийцами, которых ислам мог привлекать отсутствием сословных преград, но в большинстве иранских провинций сохранялась значительная внутренняя автономия, консервировавшая традиционные отношения.

Исламизация неарабов шла главным образом за счет обращения многочисленных рабов. Для хозяина обращение раба было актом благочестия, для раба – шагом на пути к обретению свободы, так как принявший ислам скорее мог рассчитывать на освобождение. Обращению рабов способствовало и их близкое общение с хозяевами-мусульманами, помогавшее усвоению языка религии. Кроме доброй воли хозяина освободить раба в вознаграждение за верную службу или особые заслуги существовали обстоятельства, когда Коран предписывал освобождение раба в виде епитимьи хозяину: за нарушение клятвы (в том числе и о разводе) и за непреднамеренное убийство мусульманина (Коран, 4:92/94, 5:89/91, 58:3/4). Добровольное освобождение раба не было слишком накладным для хозяина, поскольку бывший раб, становясь его «подопечным», мавлой, не порывал с ним, пополнял число челядинцев и союзников. Он сопровождал своего патрона (также называвшегося мавла) в походах, был его помощником и младшим партнером в торговой или ремесленной деятельности, поддерживал его вместе с кровными родственниками в трудных ситуациях. Подобные отношения складывались и у выкупившегося раба, хотя в этом случае самостоятельность его была больше, в меру его богатства.

Освобожденный раб, лишенный среди чужаков поддержки родственников, мог рассчитывать только на своего патрона-покровителя, и поэтому был предан ему без требований и претензий, поэтому, как мы видели, правители разных рангов доверяли своим мавлам посты, от которых зависела их личная безопасность и сохранность финансов. Говорили, что Му‘авийа, жалуясь Зийаду в письме на родственников, советовал: «Держись мавлов, ведь они лучше помогают, легче прощают и более благодарны».

Однако понятие «мавла» шире, чем вольноотпущенник. Человек, принявший ислам стараниями какого-то мусульманина, становился его мавлой. Позднее мусульманские юристы обозначили эту форму отношений вала ал-ислам или вала ат-тиба‘а («покровительство следования»). Отношения покровительства возникали и при поселении неарабов в арабских кварталах, создававшем отношения зависимости и покровительства, аналогичные доисламскому дживар. Такие поселенцы считались мавлами племени или рода, на территории которого поселились. Возможно, что в некоторых случаях присельники были сначала немусульманами, а потом принимали ислам.

Провести четкую границу между покровительством (вала) и союзом (хилф) непросто: все зависело от реального соотношения сил сторон. Ряд больших групп неарабов, обращенные в ходе завоеваний, сразу же были приравнены к арабам, внесены в диваны и стали получать жалованье за службу. Так, во время осады Казвина отряд дейлемитов, призванный горожанами на помощь против арабов, перешел на их сторону, принял ислам, был внесен в диван, поселился в Куфе и участвовал в дальнейших завоеваниях. В Куфе эти хамра ад-Дайлам вступили в союз (хилафа) с Зухрой ибн ал-Хуваййей, вождем тамимитского племени бану са‘д.

Более многочисленными были подобные группы в Басре. На первом месте были асавира, персидские всадники, перешедшие на сторону арабов и принявшие ислам во время осады Мугирой Тустара. Они также были приравнены к арабам, многие из них получили высшее жалованье (2000 и 2500 дирхемов). В Басре они вступили в союз с тамимитским племенем бану са‘д. В качестве союзников бану ханзала здесь поселились индусы (ас-сийабиджа) и цыгане (аз-зутт), жившие прежде в Бахрейне. Возможно, что к ним присоединились пленные, захваченные позже на границах Синда. Ас-сийабиджа состояли в охране Абдаллаха ибн Амира и охраняли сокровищницу Басры. Позднее с Убайдаллахом ибн Зийадом из Бухары в Басру прибыли 2000 лучников, получивших земельный участок под застройку, об их союзе с каким-либо племенем сведений нет, и неизвестно, считались ли они мавлами Убайдаллаха.

Чистокровные арабы относились к мусульманам-инородцам свысока, издевались над нечистым выговором, иными привычками в быту, избегали родниться с ними. Наиболее националистически настроенные арабы говорили: «Молитву делают недействительной трое – осел, собака и мавла». Далее тот же источник свидетельствует: «Они не называли их по кунье[18], а звали только по именам и прозвищам, не шли с ними в одном ряду и не пускали их вперед в торжественных выходах, а если они присутствовали на трапезе, то [арабы] сидели перед ними. Если же угощали мавлу из уважения к его возрасту достоинствам и знанию, то сажали его в проходе для разносчика хлеба, чтобы не было ни от кого скрыто, что это не араб. Не звали их читать молитву над покойником, если присутствовал араб, даже если присутствующий был ничтожным человеком. А тот, кто сватался к женщине из них, обращался не к ее отцу или брату, а к ее патрону, и если тот давал согласие – женился, а если нет – отказывался. А если ее выдавал замуж отец или брат без согласия своего патрона, то брак был недействительным, даже если он совокупился с ней, это считалось сожительством, а не браком».

В действительности отношение к мавали и их положение в обществе были не столь однозначны. Ограничение прав на заключение брака могло осуществляться в полной мере только в отношении вольноотпущенников, остававшихся в большом доме патрона, и не могло действовать, когда мавла вел самостоятельное хозяйство, и тем более если жил в другой местности. Реально действовал традиционный для арабов принцип кафа‘а («равноценности»): родственники по отцовской линии старались выдавать дочерей за равного по происхождению и положению (или более высокого), женитьба же на женщине более низкого положения была делом обычным; это объяснялось тем, что дети следовали статусу отца, а не матери. Особенно ревниво относились к этому курайшиты, выдававшие дочерей только за курайшитов. Поэтому и браки арабов с неарабками были делом обычным, даже если они не были мусульманками. Как всегда бывает в жизни, случались и исключения, зависевшие от реального социального и материального положения мавлы. Презрение арабов более всего касалось вольноотпущенников – мелких торговцев, ремесленников, крестьян, которые напрасно надеялись улучшить свое положение переходом в ислам. Особенно много их было в Ираке, в самих гарнизонных городах и в прилегающих к ним районах.

Новообращенные искали подтверждения своего равноправия с арабами в Коране и мусульманском предании. Убеждению арабов в том, что данное Мухаммаду откровение ставит их выше остальных народов мусульмане-неарабы противопоставляли тезис о том, что это откровение – для всех. Препятствием на пути к утверждению равноценности всех мусульман были трудности освоения тонкостей арабского языка. Неспособность персов произнести некоторые характерные для него звуки, приводившая к смешным искажениям смысла, порой к неприличностям, потешала арабов и вызывала презрительное отношение к «инородцам». Там, где это касалось Корана, такие языковые ошибки становились святотатством.

Освоение и безупречное владение арабским языком для утверждения своей полноценности и равноценности стало целью многих мавлов-горожан. Арабы относились к этому стремлению различно. Абу-л-Асваду ад-Дуали приписывают составление первой грамматики арабского языка для обучения неарабов, в то же время хадисовед и один из первых арабских историков Амир аш-Ша‘би негодовал на то, что в мечети стало невозможно сидеть спокойно из-за инородцев, изучающих арабский язык и хадисы, и издевался над их учителями-арабами: «Что там тебе рассказывают эти задницы-торгаши о сподвижниках пророка? Заучивай это!». Невзирая на насмешки арабов, мавлы уверенно входили в первые ряды знатоков Корана и мусульманского предания (сунны). Примерно полвека спустя на расспросы ревнителя превосходства арабов аббасида Исы ибн Мухаммада о лучших знатоках мусульманского права в различных городах и странах кади Куфы Абдаллах ибн Абу Лайла назвал одних мавлов, чем очень разгневал Ису. Многие из названных им авторитетов начинали свое обучение именно в описываемое нами время.

В убеждении о равенстве всех мусульман мавлы смыкались с хариджитами, противопоставлявшими равенство всех мусульман на заре ислама расколу и притеснениям своего времени. Выше мы уже приводили ответ предводителя одного из хариджитских восстаний, мавлы Абу Марйама, на упрек в том, что религиозные споры касаются только арабов: «Аллах послал своего пророка ко всем людям и не скрыл его (учение) ни от кого». Распространение хариджитских идей шло главным образом путем изучения и толкования Корана и хадисов на дому, а не в мечети, поэтому такие собрания в домах со столь благочестивыми целями считались преступными.

За полтора десятка лет после подавления восстания ал-Муставрида, в котором участвовали в основном хариджиты-арабы, в Ираке значительно увеличилось число мусульман-неарабов, представлявших прекрасную питательную среду для всевозможных оппозиционных движений. Казни отдельных хариджитов, ответные убийства и гибель мстителей, распятые тела казненных были нередкими явлениями в жизни Басры. Вероятно, что-то подобное случалось и в Куфе, хотя источники молчат об этом. За пределами Ирака, там, где арабы составляли подавляющее большинство, или там, где мусульмане были небольшими островками в море иноверцев и держались единодушнее, обстановка была спокойнее. Ирак стал пороховой бочкой, готовой взорваться от первой искры.

Глава 17. Прелюдия второй гражданской войны

Смерть Му‘авийи и начало политических конфликтов

Шел двадцатый год правления Му‘авийи. Годы брали свое: судя по некоторым сообщениям, восьмидесятилетний халиф, отличавшийся продуманностью решений, стал допускать промахи, которые можно объяснить скорее всего старческой неуверенностью в себе. Чувствуя это, он во время визита басрийской делегации во главе с Убайдаллахом ибн Зийадом в 679 г. пожелал, чтобы они подтвердили присягу Йазиду.

Весной 680 г. Му‘авийа занемог, стал терять силы и сильно похудел. Некоторые современники полагали, что он заразился лихорадкой от новой хорасанской невольницы, другие придумывали совершенно невероятные причины. Упоминание сильного отхаркивания скорее свидетельствует о воспалении легких. Под конец он настолько ослаб, что стал терять сознание и бредить. Готовясь к отходу в мир иной, он завещал половину своих денег казне (т. е., по идее, общинной кассе) и пожелал быть похороненным в рубахе, подаренной ему Мухаммадом, и с обрезками его ногтей, бережно подобранными полвека назад. В один из последних дней он попросил умастить его и подкрасить и через силу вышел к людям, чтобы опровергнуть слухи о безнадежном состоянии. Видимо, он боялся, что эти слухи могут вызвать политические осложнения до того, как Йазид успеет перенять бразды правления, но дождаться этого не успел и скончался в четверг 13 раджаба 60/19 апреля 680 г.

Его кончина возрождала старый спор о власти, временно погашенный договором с ал-Хасаном, молчаливо признанным затем ал-Хусайном. Взятое им обязательство не выступать против Му‘авийи и не претендовать на власть, пока тот жив, теперь становилось недействительным и ненужным, присяга Йазиду как наследнику (если ал-Хусайн ее формально принес) по сравнению с этим имела второстепенное значение, тем более что оно было обязательством перед Му‘авийей, а не перед Йазидом. Йазид не мог не понимать ответственность момента, но почему-то не был рядом с отцом в последние дни его жизни, уехав на охоту в свою любимую резиденцию в Хувварине.

Последнюю волю умирающего принял его начальник полиции ад-Даххак ибн Кайс, которому он передал власть до прибытия Йазида. На долю ад-Даххака выпало объявить о смерти халифа и организовать похороны. Впервые они проходили при большом стечении народа, честь нести погребальные носилки до Малых ворот разделили между собой курайшиты и сирийцы.

Йазид прибыл через три дня. Посетив могилу отца, он поехал во дворец и принял приближенных, принесших ему соболезнования и поздравления со вступлением во власть. Он принял присягу, щедро одарил присутствовавших, прибавил жалованье, а некоторых повысил в должности. Все наместники провинций были оставлены на своих местах и организовали присягу. Неприятностей можно было ожидать только из Медины, где находились три возможных претендента на халифство: ал-Хусайн, Абдаллах ибн аз-Зубайр и Абдаллах ибн Умар.

Йазид немедленно отправил гонца в Медину к ее наместнику ал-Валиду ибн Утбе с извещением о происшедших переменах, а к этому официальному тексту, который полагалось огласить в мечети, внизу очень мелким почерком, «как мышиное ухо», сделал приписку с распоряжением, во что бы то ни стало привести к присяге трех главных соперников.

Гонец, доставивший это послание 28 раджаба/4 мая, по его собственным словам, прибыл в Медину вечером, когда ал-Валид прекратил прием и удалился во внутренние покои. Узнав о смерти дяди, ал-Валид расплакался, не смог принять самостоятельного решения и послал за Марваном ибн ал-Хакамом. Марван сразу понял, что случилось, тотчас откликнулся на приглашение. Растерявшемуся наместнику он посоветовал немедленно вызвать Ибн аз-Зубайра и ал-Хусайна и заставить принести присягу, пока они не узнали о случившемся и не скрылись.

Чтобы не вызвать подозрений, ал-Валид послал за ними малолетнего внука Усмана, который нашел их в мечети. Отослав мальчишку сказать, что придут следом за ним, и, обменявшись мнениями, они решили, что умер халиф и от них потребуют присяги, иначе не вызвали бы в такой неурочный час. Ибн аз-Зубайр посоветовал немедленно уехать, ал-Хусайн же решил явиться в сопровождении вооруженных людей, которые в случае необходимости пришли бы ему на помощь.

Ал-Валид прочитал ал-Хусайну официальное послание и предложил присягнуть. Ал-Хусайн пожелал покойнику милости Аллаха и добавил: «Такие люди, как я, не присягают тайно, и не думаю, чтобы ты хотел получить от меня присягу тайно, в отсутствие предводителей людей». Ал-Валид подтвердил: «Конечно». – «Вот когда выйдешь к людям и призовешь их к присяге, призовешь и нас к присяге вместе со всеми». Успокоенный этим, ал-Валид отпустил его. Услышав это, Марван вскричал: «Если ты отпустишь его сейчас без присяги, то не добьешься этого никогда, пока не умножатся убитые между вами. Задержи этого человека, не дай ему выйти, пока не принесет присягу, или отруби ему голову!» ал-Хусайн вскочил и со словами: «Ты меня убьешь? Или он? Врешь, клянусь Аллахом, и грешишь!» – ушел домой. Марван обрушился на ал-Валида с упреками, а тот возражал, что отказ ал-Хусайна от присяги не заслуживает пролития его крови.

А Абдаллах ибн аз-Зубайр вовсе не удостоил наместника посещением; на все настояния и даже брань посланцев он отвечал: «Сейчас приду» – и не трогался с места. Кончилось тем, что Джа‘фар ибн аз-Зубайр пришел к ал-Валиду и сказал, чтобы брату перестали докучать и оставили в покое до утра. Тем временем Абдаллах послал сына в свое поместье в Зу-л-Хулайфе подготовить верблюдов, а глубокой ночью, когда весь город уснул, вместе с Джа‘фаром покинул дом, в Зу-л-Хулайфе они сели на верблюдов и направились в Мекку по горной дороге. Посланные утром в погоню за ними 70 всадников вернулись к вечеру ни с чем.

Весь этот день ал-Хусайн не покидал дома и отделывался обещаниями присягнуть позже, а вечером посулил («если захочет Аллах») появиться утром. Утра он дожидаться не стал, а по примеру Ибн аз-Зубайра тайно покинул Медину с сыновьями, женами, сестрами, братьями и племянниками. Это была ночь на воскресенье 30 раджаба/6 мая.

За ним не последовал только его брат, Мухаммад ибн ал-Ханафийа, сказав на прощание: «Если люди не поддержат его стремления к власти, то это не умалит его достоинства». Бегство ал-Хусайна нанесло тяжелый удар по самолюбию ал-Валида. Он арестовал сторонников Ибн аз-Зубайра, но сородичи освободили их. Йазид был разгневан попустительством ал-Валида и назначил вместо него умаййада Амра ибн Са‘ида ал-Ашдака прибывшего в Медину в рамадане (5 июня -4 июля). Он отставил прежнего начальника полиции и назначил Амра ибн аз-Зубайра, своего двоюродного брата по матери.

Хусайн и Ибн аз-Зубайр, отказываясь признать Йазида халифом, не предпринимали против него враждебных действий. Ибн аз-Зубайр ограничился тем, что отказался участвовать в общем молении, которое по должности проводил наместник халифа, и совершал отдельное моление во главе своих почитателей. О ал-Хусайне ничего подобного не известно, хотя число его сторонников в Мекке было больше, чем у Ибн аз-Зубайра.

Иначе обстояло дело в Куфе, где весть о смерти Му‘авии и отказе ал-Хусайна присягнуть его преемнику пробудила в сердцах почитателей его отца надежды на восстановление власти семьи пророка, а заодно и возвращение Куфе статуса столицы. Вскоре после этого в Куфе, в доме главы куфийских шиитов Сулаймана ибн Сурада, собрались вожди шиитов, обсудили новости и решили возобновить борьбу за халифа из рода пророка, а для этого позвать в Куфу ал-Хусайна. Тут же было составлено послание к нему, в котором звали его и обещали поддержку.

Это послание ал-Хусайн получил через месяц после появления в Мекке, 10 рамадана/14 июня 680 г. Через несколько дней прибыли новые посланцы из Куфы и привезли 53 индивидуальных и коллективных письма с выражениями преданности и призывами приехать и возглавить борьбу; поток писем на этом не прекратился, всего набралось будто бы две переметные сумы.

Хусайн не торопился с ответом, он хорошо помнил судьбу отца и брата, положившихся на обещания куфийцев. А Абдаллах ибн аз-Зубайр не мог дождаться, когда же ал-Хусайн покинет Мекку, – при сыне Али ему приходилось довольствоваться второстепенной ролью, – и убеждал его, что, имея столько сторонников, он бы непременно поехал к ним. Последней каплей, подточившей стойкость ал-Хусайна, вероятно, стало прибытие в Мекку представителя басрийских шиитов Йазида ибн Нубайта с двумя сыновьями. Обещание поддержки со стороны второй столицы Ирака укрепляло надежду на успех восстания. А тут еще пришел из Куфы отчаянный призыв поспешить: «Люди ждут тебя, и мнение их на твоей стороне. Поторопись! Поторопись, о сын дочери посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. Зазеленели сады, и поспели плоды, покрылась земля травой, а деревья – листвой. Приезжай, если хочешь, ведь ты прибудешь к своему собравшемуся войску. И мир тебе и милость Аллаха и благословение, а до тебя – твоему отцу».

На этот раз ал-Хусайн решился ответить согласием, но послал с письмом своего двоюродного брата Муслима ибн Акила, чтобы он на месте убедился, соответствуют ли эти посулы истинному положению дел. В послании, врученном Муслиму для доставки и подтверждавшем его полномочия, сообщалось, что Муслим послан проверить истинность сообщений куфийцев и, если они в самом деле поддерживают ал-Хусайна, принять у них присягу.

В середине рамадана (около 20 июня) Муслим выехал из Мекки и, чтобы замаскировать истинную цель поездки, направился не прямо в Куфу, а через Медину, оттуда же – не по большой дороге, а окольными путями, на которых чуть не погиб от жажды, когда проводники сбились с дороги. 5 шаввала/9 июля он прибыл в Куфу и остановился у ал-Мухтара ибн Абу Убайда. Сюда стали приходить шииты: слушали чтение письма, плакали и клялись в верности. Сохранить многочисленные визиты в тайне от соседей было трудно, да и сами посетители, наверное, не раз проговаривались; по городу пошли слухи о посланце ал-Хусайна и дошли до наместника. Ан-Ну‘ман ибн Башир обратился к куфийцам с речью, в которой предупредил о тяжелых последствиях всяких смут, но не упомянул ни ал-Хусайна, ни Муслима и не предпринял мер для ареста Муслима. Двое приближенных упрекнули наместника за слабодушие, а затем написали Йазиду, что ан-Ну‘ман слишком слаб для своей должности.

Между тем ал-Хусайн послал письма и вождям басрийцев, в том числе ал-Ахнафу ибн Кайсу, Малику ибн Мисма‘ и некоторым другим, в которых напоминал о праве «семьи пророка» на замещение принадлежавшего пророку места в общине и обещал вести тех, кто последует за ним, праведным путем. Адресаты сохранили получение посланий в тайне даже друг от друга, лишь ал-Мунзир ибн ал-Джаруд, тесть Убайдаллаха ибн Зийада, доложил своему зятю о письме и указал на мавлу ал-Хусайна, доставившего это письмо. Мавла отказался отвечать на все вопросы и был казнен.

Это событие совпало с получением письма от халифа, в котором тот назначал Убайдаллаха ибн Зийада наместником Куфы с приказом найти и казнить Муслима, а голову прислать в Дамаск. Так Убайдаллах, подобно отцу, объединил в своих руках всю восточную половину Халифата.

Оставляя Басру на своего брата Усмана, Убайдаллах пригрозил басрийцам, что не потерпит смуты и будет казнить не только самих смутьянов, но и их родственников и старост подразделений (арифов). В Куфу он взял с собой Муслима ибн Амра ал-Бахили, привезшего приказ о назначении, нескольких знатных басрийцев, в том числе уже известного нам Шарика ибн ал-А‘вара, старого соратника Али, и вооруженный конвой. Тем временем стараниями Муслима ибн Акила несколько тысяч куфийцев (источники говорят о 12, 18 и даже 80 тысячах) присягнули ал-Хусайну, обещая положить за него жизнь. Окрыленный этим, Муслим отправил в Мекку гонца с извещением об успехе и возможности приехать в Куфу.

В эти дни, скорее всего в середине зу-л-ка‘да (16–18 августа) к Куфе подъехал Убайдаллах. В Кадисии он отделился от основного отряда и, пересев на мулицу, с закутанным лицом в сопровождении нескольких человек въехал в город под вечер со стороны, откуда ожидалось прибытие ал-Хусайна. Встречные принимали его за долгожданного имама и радостно приветствовали. Убайдаллах ехал молча, не отвечая на приветствия и с трудом сдерживая гнев. Наконец, ехавший рядом с ним Муслим ибн Амр не выдержал и на очередные благопожелания ответил: «Перестаньте! Это – ваш амир Убайдаллах ибн Зийад!»

Познакомившись таким необычным способом с настроениями куфийцев, Убайдаллах наутро обратился к ним в мечети с краткой, недвусмысленной речью:

«Так вот, амир верующих, да сохранит его Аллах, назначил меня правителем вашего города и вашего пограничъя и повелел мне восстановить справедливость для обиженных среди вас и наделить несчастных, быть добрым к тем, кто повинуется, и твердым к подозрительным и бунтующим. И я исполню его повеление относительно вас и осуществлю его предписание. Да, я благожелателен к вам и благодетелен, как щедрый отец, но у меня есть плеть и меч для тех, кто пренебрежет моим приказом и воспротивится моему распоряжению. Пусть каждый ответит за себя. Правдивость защитит тебя, а не страх».

После этого Убайдаллах перешел к решительным действиям: арифам было приказано составить списки всех приезжих, разыскиваемых, хариджитов и подозрительных; тот, у которого никто не будет записан, должен поручиться, что подозрительных действительно нет. «А тот ариф, в ирафе которого будет найден хоть один преступник против амира верующих, о котором он не дал нам знать, будет распят на воротах собственного дома, а эта ирафа будет лишена жалованья и сослана в дикие места Омана». Такой крутой поворот дел сразу охладил большинство горячих голов, еще вчера клявшихся жизнь отдать за внука пророка. Муслим побоялся навлечь беду на хозяев дома, где прожил больше месяца, и покинул его. Случайно или не случайно он оказался около дома Хани ибн Урвы ал-Муради, одного из вождей мазхиджитов, получил разрешение войти в дом и попросил у Хани покровительства (дживар). Просьба не обрадовала хозяина, но бедуинская этика не позволяла знатному человеку отказать в покровительстве вошедшему в его дом, о чем он прямо и сказал.

На некоторое время Муслим исчез из поля зрения Убайдаллаха, но настойчивые поиски в конце концов привели к дому Хани. Убайдаллах потребовал к себе Хани. Тот сначала все отрицал, но, когда ему представили неоспоримое доказательство ответил, что не может выдать гостя, попросившего убежища. Хани избили и заперли в одном из помещений резиденции. Слух об этом дошел до мазхиджитов, решивших, что Хани убит. Они стали рваться в ворота резиденции. Тогда Убайдаллах поручил кади Шурайху, пользовавшемуся в городе большим авторитетом, выйти и заверить что Хани не убит, а только задержан для выяснения наместником некоторых обстоятельств. Мазхиджиты успокоились и разошлись.

Арест Хани побудил Муслима к открытым действиям. Сразу после вызова Хани к наместнику Муслим послал Абдаллаха ибн Хазима узнать, чем кончится дело. Узнав, что Хани избили и арестовали, он поскакал к Муслиму и сообщил о случившемся. Рассказ о дальнейшем предоставим самому Ибн Хазиму. «Я первым въехал к Муслиму и увидел: во дворе собрались женщины-мурадитки и вопят: "О несчастье! О утрата!" Я вошел к Муслиму ибн Акилу с этим известием, и он приказал мне созвать его сторонников, а ими были полны окружающие дома. Ему присягнули восемнадцать тысяч, а в этих домах было четыре тысячи. Он сказал мне: "Возгласи: Помогающий, укрепи!" – и я воззвал: "Помогающий, укрепи!" И стали куфийцы созывать друг друга и собираться к нему». Муслим вручил знамена предводителям всех четырех племенных объединений Куфы. Ибн Зийад в это время произносил речь в мечети. Он услышал крики «Ибн Акил пришел!» и тотчас ушел во дворец, расположенный за южной стеной мечети. В его распоряжении оказалось тридцать своих охранников и десятка два знатных куфийцев. На площади у дворца бушевала толпа, понося самого Убайдаллаха и его отца. Убайдаллах поручил Мухаммаду ибн ал-Аш‘асу и некоторым другим выйти в город и убеждать соплеменников прекратить бунт. Посланные вскоре вернулись, приведя с собой подкрепление из верных людей. Гарнизон осажденного дворца вырос настолько, что Мухаммад ибн ал-Аш‘ас предложил сделать вылазку, Убайдаллах отверг это предложение, надеясь на действие своей агитации и угроз.

Бездействие Муслима, рассчитывавшего, что все произойдет само собой, погубило восстание – страх ссылки и лишения жалованья оказались сильнее желания потусторонней награды. К вечерней молитве с ним осталось около трехсот человек, а силы наместника значительно выросли. Увидев это, Муслим увел их от дворца, но по мере движения через город и эта горстка сторонников неудержимо таяла, и никто не предложил ему убежища.

Убайдаллах, удивленный тишиной вокруг дворца, послал людей подняться на крышу и посмотреть, в чем дело. Ему доложили, что на площади никого нет. Решили проверить, нет ли засады в мечети, оказалось – и там пусто. Тогда Убайдаллах распорядился созывать людей на ночную молитву. Когда мечеть наполнилась, он обратился к присутствующим с краткой речью: «Воистину, сын Акила – трус и дурак[19]. Вы видели, какие произошли неповиновения и раздор. Не будет покровительства Аллаха человеку, в доме которого его найдут. А кто приведет его, тому будет выплачена цена кровной мести[20]. Повинуйтесь Аллаху, рабы Аллаха!» Затем начальник полиции получил приказ поставить охрану в начале каждой улицы для проверки прохожих.

В это время Муслим шел на юг от Куфы и дошел до Хиры. Там он остановился около одного из домов и попросил напиться у хозяйки. Напившись, он не ушел. Женщина спросила, чего еще ему нужно, если уже напился. Муслим сказал, что его преследуют и ему нужно убежище на ночь. Женщина потребовала назвать себя; услышав, кто перед ней, она в отличие от мужчин, присягавших и заверявших в верности до гроба, не испугалась и дала ему приют. Пришедшего позже сына она просила сохранить в секрете имя человека, которому оказала гостеприимство. Однако сын наутро заявил о местонахождении Муслима, и Убайдаллах послал Мухаммада ибн ал-Аш‘аса с отрядом в несколько десятков человек арестовать его. Муслим встретил приехавших во дворе с мечом в руке и после жаркой схватки вытеснил их за ворота. Отбивая повторную атаку, Муслим получил удар по лицу, рассекший верхнюю губу, и все-таки сумел выбить всех со двора. Желавших еще раз встретиться с ним лицом к лицу не нашлось; нападавшие поднялись на крышу, стали кидать в него камни и бросили во двор связки горящего камыша. Муслим вышел на улицу и, прислонившись к стене, приготовился принять последний бой. Кажется, и здесь он еще сражался некоторое время. Рассказы о последнем бое Муслима явно страдают преувеличениями в его пользу, и трудно представить истинную картину. Длительное сопротивление может объясняться не только его мужеством и превосходным владением оружием, но и тем, что нападавшие на него не намеревались его убивать и не желали рисковать своей жизнью.

Увидев, что арест может стоить много крови, Мухаммад ибн ал-Аш‘ас стал уговаривать Муслима сдаться, гарантируя от себя сохранение жизни (аман). Обессиленный Муслим сдался. Его беспокоило только то, что ал-Хусайн, обманутый его оптимистическим письмом, может появиться в предательской Куфе, и он попросил Ибн ал-Аш‘аса сообщить ал-Хусайну, что нужно возвратиться в Мекку. Муслима доставили к Убайдаллаху. Услышав от Ибн ал-Аш‘аса, что тот гарантировал Муслиму пощаду, Убайдаллах разгневался: «Какое тебе дело до помилования?! Как будто мы посылали тебя давать ему помилование. Мы посылали тебя, чтобы ты доставил его нам!» Услышав приказ о казни, Муслим упрекнул Мухаммада ибн ал-Аш‘аса: «Если бы ты не гарантировал мне безопасность, я не сдался бы». Казнь была поручена тому человеку, который, ранив Муслима, сам получил от него удар и теперь мог отомстить. Ибн ал-Аш‘ас, искупая свою невольную вину в позорной смерти Муслима, выполнил предсмертную просьбу казненного и послал навстречу ал-Хусайну человека предупредить об опасности появления в Куфе.

Провал восстания Муслима и его гибель решили также судьбу Хани ибн Урвы. При его аресте Ибн ал-Аш‘ас выпросил у Убайдаллаха ибн Зийада помилование для него, предупреждая, что за него могут вступиться его соплеменники мазхиджигы. Но когда исчезла угроза со стороны Муслима и стало ясно, что куфийцы запуганы репрессиями, Убайдаллах приказал его казнить. Расчет наместника оказался верным: когда Хани вывели со связанными за спиной руками для казни на овечий рынок, никто из соплеменников не откликнулся на его отчаянные призывы о помощи. Лишь через некоторое время нашелся человек, который заколол копьем палача Хани. Тела Хани и Муслима были распяты на базаре, а головы отосланы халифу.

Ал-Мухтар оказался удачливее. О восстании он узнал, находясь в своем имении в ал-Хутарнии (около 30 км севернее Куфы), и поспешил принять в нем участие, но добрался до соборной мечети, когда в его провале не было никакого сомнения. Амр ибн Хурайс, командовавший отрядом, посланным защищать дворец от мятежников, предложил присоединиться к его отряду. На утро ал-Мухтар вместе со всеми явился на прием. Ибн Зийад обвинил его в участии в восстании, но Амр ибн Хурайс заверил, что он все время находился в его отряде. Отвергнуть это свидетельство Ибн Зийад не решился (Амр был главой мединцев в Куфе) и сорвал свою злобу, ударив ал-Мухтара палкой по лицу (и повредил глаз), а затем бросил в темницу. О судьбах других участников восстания и близких к Муслиму людей ничего не известно. Возможно, что публичных казней двух видных людей было достаточно, чтобы убедить всех, что Убайдаллах не остановится ни перед чем. Восстание датируется вторником или средой, 8 или 9 зу-л-хиджжа/9–10 сентября, но вероятнее всего, дата 7 зу-л-хиджжа, которое является средой.

Трагический поход ал-Хусаина

Полторы тысячи километров и две недели, требовавшиеся для передачи известий через гонцов, отделяли Мекку от Куфы, и когда ал-Хусайн получил от Муслима сообщение о том, что Куфа готова принять его с распростертыми объятиями, там все уже переменилось: вместо снисходительного ан-Ну‘мана ибн Башира появился непреклонный Убайдаллах, а Муслиму приходилось скрываться от него.

Ничего не зная о случившемся с Муслимом, ал-Хусайн выступил из Мекки 8 зу-л-хиджжа/9 сентября, совершив начальный обряд хаджжа, в сопровождении всех жен и детей, с двоюродными братьями и племянниками (всего с ним было 82 мужчины) и влился в общий поток паломников, двигавшийся к Арафату. Когда вдруг караван ал-Хусайна повернул влево на дорогу, которая одновременно выводила и на иракскую, и на мединскую дорогу, Амр ибн Са‘ид побоялся, что ал-Хусайн направляется в Медину, чтобы захватить ее в его отсутствие, и послал стражников остановить его. Произошла стычка, в которой обе стороны буквально схлестнулись плетями. Спутники ал-Хусайна оказались напористее, и стражники оставили их в покое.

В Тан‘име, в 10 км севернее Мекки, где расходились дороги на Медину и Ирак, ал-Хусайну повстречался караван, который вез халифу из Йемена благовония и ткани. Ал-Хусайн конфисковал груз, а сопровождавшим его предложил либо присоединиться к нему, и тогда он заплатит им то, что они должны были получить за доставку, либо возвращаться домой с оплатой проделанной части пути. Часть караванщиков согласилась присоединиться к нему.

На десятый день пути ал-Хусайн отправил гонца в Куфу с извещением о своем приближении. Только пройдя две трети пути, он узнал о судьбе Муслима. Наиболее достоверным представляется рассказ двух асадитов, которые по окончании хаджжа поехали вдогонку за ал-Хусайном, любопытствуя, чем кончится его поход. Они догнали его в Заруде и там заметили едущего из Куфы всадника, который, увидев ал-Хусайна, съехал с дороги и объехал его стороной. Асадиты обратили внимание, что ал-Хусайн хотел бы расспросить его о новостях, и погнались за проезжим. Он оказался также асадитом, охотно разговорился с соплеменниками и сообщил о гибели Муслима, добавив, что сам видел, как тела его и Хани волокли за ноги по базару. Асадиты присоединились к ал-Хусайну только на подъезде к ас-Са‘лабии, где и поведали печальную новость. Ал-Хусайн был потрясен – все рушилось, ехать в Куфу стало бессмысленно, и он уже решил было повернуть назад, но братья Муслима горели жаждой мести и потребовали идти на Куфу. Их поддержали другие, льстиво убеждая ал-Хусайна, что он не Муслим, и за ним-то куфийцы пойдут. С тяжелым сердцем ал-Хусайн продолжил путь.

Настояние братьев Муслима отомстить убийцам убедительно объясняет непонятное иначе упорство ал-Хусайна в достижении ставшей явно нереальной цели. Некоторые мусульманские исследователи объясняют это упорство решением пойти на мученическую смерть, чтобы совершить переворот в религиозном сознании мусульман, и именно это, а не достижение политической власти с самого начала было его целью.

Согласиться с этим никак нельзя. Человек, намерившийся пожертвовать собой ради идеи, не взял бы с собой жен и детей (если, конечно, психически здоров), к тому же борьба за политическую власть была в то же время и религиозной идеей восстановления справедливости, попранной врагами ислама. Ал-Хусайн потому и взял с собой всю большую семью, что опасался сделать ее заложницей в руках Умаййадов, когда он захватит Куфу и начнет открытую вооруженную борьбу против них. Действительно, ал-Хусайн начал поход, не располагая вооруженной силой, но он знал, что ему обещали помочь тысячи присягнувших куфийцев, а кроме того, он надеялся по примеру отца пополнить свой небольшой отряд за счет бедуинов. Но бедуины были более склонны присоединиться к большому войску, сулившему победу, чем к небольшой группе родственников. В пути к нему присоединились буквально единицы. При приближении к Куфе в его распоряжении было 45 конников и 100 пеших (которые, конечно, не плелись пешком позади каравана, а ехали на верблюдах). Рассчитывать на успех с такими силами было нельзя. Оставалось надеяться на чудо и уповать на Аллаха.

Вскоре после расправы с Муслимом Убайдаллах ибн Зийад выставил посты на южных подходах к Куфе для проверки выезжающих и особенно въезжающих. Одним из таких постов был задержан гонец ал-Хусайна, отправленный из вади ар-Рима к куфийцам. Его привезли к наместнику, и тот потребовал, чтобы он с крыши дворца объявил людям, что ал-Хусайн – лжец. Посланец, наоборот, ославил халифа и наместника, за что был сброшен с пятнадцатиметровой высоты. Страшные муки разбившегося оборвал какой-то куфиец ударом меча. Известие об этом привез через четыре дня посланец Мухаммада ибн ал-Аш‘аса, встретивший ал-Хусайна около Зубалы, в 320 км от Куфы.

Теперь отпала и последняя призрачная надежда, что призыв ал-Хусайна будет поддержан куфийцами. Не желая втягивать в безнадежную борьбу присоединившихся в пути, ал-Хусайн предложил всем, кто не готов идти на смерть, вернуться к семьям. И большинство покинуло его. Подступы к Куфе охраняли 4000 воинов, расставленных несколькими отрядами от Куткутаны до Кадисии и далее – до Евфрата у Хаффана, под командованием начальника полиции ал-Хусайна ибн Тамима. Зная о приближении ал-Хусайна, он выслал навстречу ему 1000 воинов под командованием ал-Хурра ибн Иазида ат-Тамими. Их встреча произошла в 100 км от Кадисии. Заметив на горизонте приближающийся отряд, ал-Хусайн хотел укрыться за горой обочь дороги, но не успел.

Ал-Хурр не проявил враждебности, а ал-Хусайн, со своей стороны, сделал жест, который должен был расположить к нему воинов ал-Хурра, проехавших по безводной пустынной дороге 75 км, – напоил их и их коней из своих запасов. Пришло время полуденной молитвы, ал-Хусайн переоделся для нее и обратился с речью к воинам ал-Хурра, объясняя, что прибыл сюда только потому, что жители Куфы призывали его, а если они против, то он вернется туда, откуда приехал. Воины не откликнулись на эту речь и предложили начать молитву. Ал-Хусайн спросил ал-Хурра, будут ли они молиться отдельно, тот ответил, что будут молиться вместе под его руководством. Затем отряды разделились, ал-Хурр ушел в палатку, а его воины уселись в тени своих животных, не выпуская поводьев из рук.

Когда спала жара, ал-Хусайн стал готовиться в путь, провел снова совместную молитву, а затем обратился к куфийцам с речью, в которой объяснил, что имеет больше прав на власть, чем нынешние притеснители, и что его призвали многочисленные письма из Куфы. Ал-Хурр ответил, что ни о каких письмах они не знают. Ал-Хусайн предъявил две переметные сумы писем. «Мы не из тех, кто писал тебе, – ответил ал-Хурр. – Нам приказано, если встретим тебя, не отпускать тебя и доставить Убайдаллаху ибн Зийаду». – «Смерть к тебе ближе, чем это», – бросил ему ал-Хусайн и стал поднимать свой караван в путь. Ал-Хурр дождался, когда проехали женщины с детьми, и предложил ал-Хусайну ехать с ним к Убайдаллаху. Ал-Хусайн только обругал его. Препирательство кончилось тем, что ал-Хурр сказал: «Мне не приказывали сражаться с тобой, а только не отпускать тебя, пока не доставлю в Куфу. Если ты отказываешься, то отправляйся своей дорогой, но не въезжай в Куфу и не возвращайся в Медину. Пусть будет среднее решение, пока я не напишу Ибн Зийаду, а ты, если хочешь, можешь написать Йазиду ибн Му‘авийи». Затем ал-Хусайну было предложено взять влево от дороги на Куфу. Так, следуя параллельно, оба отряда доехали до Узайба ал-Хиджанат, отсюда до Куфы оставалось каких-то 40 километров, но прорваться напрямую было невозможно, и ал-Хусайн решил обойти главный заслон и двинуться на север, а за ним неотступно следовал ал-Хурр.

Вечером 1 мухаррама/1 октября 680 г. ал-Хусайн достиг Каср ал-Мукатил (или Бану Мукатил), где-то за Куткутаной, и увидел там лагерь Убайдаллаха ибн ал-Хурра, бывшего соратника Му‘авийи, который из-за оскорбления, нанесенного ему Амром ибн ал-Асом, превратился во врага, а затем стал разбойничать в степи. Поддержка такого опытного бойца могла оказаться весьма полезной, и ал-Хусайн послал к нему человека пригласить к себе. Услышав о приглашении ал-Хусайна, Убайдаллах воскликнул: «Боже мой! Я из Куфы уехал только из-за того, чтобы не быть там, когда войдет ал-Хусайн. Не хочу его видеть и не хочу, чтобы он видел меня!» Узнав об отказе, ал-Хусайн обулся и сам пришел к нему с предложением соединиться, но Убайдаллах решительно отказался.

Посреди ночи, запасшись водой, ал-Хусайн поднял свой отряд и тихо двинулся на север, чтобы обогнать ал-Хурра и пройти к Куфе с другой стороны. Но утром ал-Хурр его догнал и несколько раз отражал попытки прорваться к Евфрату. К вечеру оба отряда подошли к селению Найнава у Кербелы. Здесь ал-Хурр получил приказ задержать ал-Хусайна там, где его застанет письмо, не подпускать к воде и не давать ему остановиться в укрепленном месте. Исполняя это распоряжение, ал-Хурр не позволил ал-Хусайну дойти ни до одного из трех ближайших селений, расположенных в культурной полосе. Один из соратников посоветовал ал-Хусайну напасть на ал-Хурра, пока еще не подошли подкрепления, но ал-Хусайн сказал, что первым нападать не будет, отверг он и предложение захватить ближайшее укрепленное селение на берегу Евфрата, сочтя его название дурным. Наутро это стало совсем невозможным – к Кербеле подошел с четырехтысячным войском Умар, сын Са‘да ибн Абу Ваккаса, поставленный возглавить арест и доставку ал-Хусайна к наместнику.

Для задержания семи-восьми десятков мужчин, обремененных обозом с женщинами и детьми, не требовалось такого количества воинов; совершенно очевидно, что для Ибн Зийада было важно привлечь к аресту ал-Хусайна как можно больше куфийцев, чтобы этим лишить их морального права поддерживать в дальнейшем Алидов. С этой же целью был выбран и командующий из курайшитской верхушки Куфы. Сына завоевателя Ирака совсем не привлекала позорная честь командовать арестом и, может быть, даже убийством внука пророка. Согласился он на это только потому, что Ибн Зийад пригрозил отменить его назначение наместником Реййа, если он откажется от задания. Ясно было, что Умар ибн Са‘д станет искать почетных условий сдачи для ал-Хусайна.

Умар начал с того, что послал к нему человека спросить, зачем он направляется в Куфу. Ответ был прежним: пришел по призыву куфийцев, которые писали ему. Хотя в этом не было ничего нового, Умар сообщил этот ответ Ибн Зийаду и спросил, что делать. Ибн Зийад ответил решительно и кратко: «Заставь ал-Хусайна присягнуть Йазиду ибн Му‘авийи, его и всех его спутников. Если сделает это – посмотрим, как быть». Затем, 6 или 7 мухаррама пришел приказ отрезать ал-Хусайна от воды, чтобы он так же страдал от жажды, как осажденный Усман. Прямое распоряжение Умар не мог не выполнить, и ему пришлось поставить заслон на дороге к Евфрату. Последствия этого в лагере ал-Хусайна ощутили очень скоро, и следующей же ночью ал-Хусайн поручил своему брату Аббасу с 30 конниками и 20 пешими при бурдюках прорваться к воде. Пока конники отвлекали на себя заслон, люди с бурдюками набрали воды. Обе стороны не проявили в бою большой горячности, поскольку после него оказался только один смертельно раненный.

На следующую ночь ал-Хусайн предложил Умару встретиться для переговоров. Они съехались между лагерями и, оставив свои эскорты по 20 человек на расстоянии, с которого их не могли слышать, долго беседовали друг с другом. После этой встречи Умар написал Ибн Зийаду, что ал-Хусайн согласен на три варианта: возвратиться в Мекку, уехать в какую-нибудь пограничную область и жить там рядовым мусульманином или лично встретиться с халифом для переговоров. Ибн Зийад будто бы был готов согласиться на эти условия, но Шамир Зу-Джаушан, давний соратник Му‘авийи, настоял на том, что следует требовать сдачи без всяких предварительных условий. Шамир и был послан к Умару ибн Са‘ду с приказом перейти к решительным действиям или сдать командование ему и распрощаться с наместничеством. Прибытие непримиримого Шамира расстроило Умара, еще надеявшегося на бескровное разрешение конфликта. Он упрекнул Шамира за то, что он расстроил дело, которое стало налаживаться. Шамир ответил: «А скажи-ка мне, что ты сделал? Ты исполнил приказ амира и убил его врага? А нет, так не стой между мной и этим войском». Уступать командование и наместничество Умар не пожелал и начал готовить войско к бою.

После предвечерней молитвы Умар ибн Са‘д предпринял последнюю попытку примирения и послал группу воинов с предложением сдаться. Ал-Хусайн ответил через своего брата Аббаса, что такое дело требует обдумывания, он просит отложить решение до утра.

Ночью на 10 мухаррама/10 октября люди ал-Хусайна стали готовиться к сражению: теснее составили шатры, крепко связав их веревками, чтобы защитить себя с тыла от нападения конницы, углубили находившуюся за ними ложбину или канаву, превратив в ров, и заполнили его сухим камышом и бурьяном, чтобы зажечь при нападении. У ал-Хусайна было около 80 бойцов (32 из них на конях) против 4 или 5 тысяч у Умара ибн Са‘да. При таком соотношении сил сопротивление соратников ал-Хусайна должно бы было быть подавлено за несколько минут, но для Убайдаллаха ибн Зийада желаннее была сдача ал-Хусайна, чем его смерть, к тому же в стане куфийцев было немало сочувствующих ему. Правда, среди них нашелся только один человек, который перешел на сторону ал-Хусайна после того, как войско было выстроено в боевой порядок.

Сражение началось с обычных поединков. Затем во главе кавалеристов подскакал Шамир. Ал-Хусайн приказал зажечь хворост. Шамир крикнул с издевкой: «Эй, ал-Хусайн, зачем ты поспешил разжечь огонь на этом свете, не дождавшись Судного дня?» В ответ раздалось: «Это ты, сын козятницы, больше заслуживаешь жариться в нем». Один из воинов ал-Хусайна приготовился выстрелить в Шамира, но ал-Хусайн остановил его: «Не стреляй, боюсь, как бы это не заставило их начать нападение». Видимо, он еще надеялся обойтись без большого кровопролития.

Сражение 10 мухаррама 61/10 октября 680 г., (йаум ал-‘ашура), и мученическая смерть в нем ал-Хусайна, сыгравшая важную роль в формировании шиитской идеологии, естественно, привлекала внимание к нему мусульманских (прежде всего куфийских) историков, которые собрали большое количество воспоминаний очевидцев, в которых на удивление мало фантастического элемента, вроде голосов с неба и помогающих герою ангелов. Однако этот обширный, но фрагментарный материал трудно расположить последовательно, а поэтому приходится ограничиться самым общим описанием этой странной битвы 80 человек с пятитысячной армией.

В первой половине дня на лагерь ал-Хусайна один за другим нападали небольшие конные отряды. Их каждый раз контратаковали, и куфийская кавалерия отступала, не ввязываясь в серьезные схватки. Командующий кавалерией, видя явное нежелание подчиненных сражаться, не щадя жизни, стал настаивать на введении в бой пехоты. Но командовавший ею Шабас ибн Риб‘и упорно отказывался повести ее в бой. Тогда Умар ибн Са‘д поручил ал-Хусайну ибн Тамиму возглавить отряд из 500 стрелков. Атака, по-видимому, не состоялась, но стрелки вывели из строя всех коней хусайновского отряда и убили несколько человек. Когда день переполовинился и куфийская кавалерия получила возможность беспрепятственно подъезжать к лагерю, Шамир прорвался до палатки ал-Хусайна, проткнул ее копьем и приказал поджечь. Перепуганные женщины выскочили из нее с воплями, ал-Хусайн стал позорить и проклинать его за это распоряжение. Шамир отказался от своего намерения, но не столько из-за проклятий ал-Хусайна, сколько из-за недовольства собственных воинов этим приказом. Ему было сказано, что его посылали не для войны с женщинами и детьми и что амир будет недоволен. Совершенно очевидно, что именно нежелание большинства куфийцев сражаться с внуком пророка позволило горстке бойцов ал-Хусайна продержаться полдня против подавляющих сил нападавших.

Тем не менее, во время одиночных схваток люди ал-Хусайна гибли, и приближалась неминуемая развязка. К сожалению, рассказы о финальном этапе боя разноречивы и в некоторых деталях вызывают сомнения. Он предстает в виде отдельных эпизодов, последовательность которых во времени трудно установить. Внешне наиболее связное повествование дает ад-Динавари. В его изложении ал-Хусайн после гибели своего брата Аббаса остался один перед лицом врагов. Его ударили мечом по голове, рана оказалась неопасной – ал-Хусайн лишь скинул разрубленный бурнус, ему принесли калансуву[21], он надел ее и поверх обвязался чалмой, взял на руки маленького сына и сел у шатра. Пущенной кем-то стрелой младенец был убит. Опечаленный ал-Хусайн продолжал сидеть, и никто не решался на него напасть. Затем он попросил напиться, ему подали чашу с водой, и в этот момент стрела ал-Хусайна ибн Нумайра влетела ему в рот. Ал-Хусайн выронил чашу и пошел по дамбе к Евфрату, ему преградили путь, и он вернулся к шатру. Здесь он был ранен стрелой в плечо, а Зур‘а ибн Шарик ударил его мечом. Ал-Хусайн инстинктивно прикрылся рукой, и удар пришелся по ней. Тут же Синан ибн Аус пронзил его копьем. Хаулий ибн Йазид пытался отрезать голову ал-Хусайна, но не смог, и дело довершил его брат.

По другой версии после рассказа о гибели младенца (названного Абдаллахом) говорится о схватках ал-Хусайна с врагами, гибели нескольких его близких, и только потом упоминается ранение в рот и попытка прорыва по дамбе на коне.

Тема жажды ал-Хусайна в этот день популярна в житийной литературе, и до наших дней в Ираке в «йаум ал-‘ашура» на бачках с водой, выставляемых для общего потребления на улицах, можно видеть надпись: «Пей и вспоминай жажду ал-Хусайна». Однако наиболее надежные источники эту тему не затрагивают. Жажда упоминается только раз, и то в связи с тем, что его ранили в момент, когда он открыл рот, чтобы напиться; не сообщается и о том, что кони были не поены перед боем. Но позже в том же материале так переставляются акценты и изменяется порядок изложения, что эта тема получает особое звучание. По-видимому, к моменту возвращения ал-Хусайна с дамбы относится рассказ о том, что ал-Хусайн оказался отделен от шатра, где помещались его жены и вся кладь, Шамиром с десятком пеших воинов. Он устыдил Шамира за попытку войти в шатер и потребовал: «Избавьте мою семью и кладь от вашего сброда и невеж!» Шамир внял его призыву и увел людей от шатра.

Это подтверждается рассказом о переодевании ал-Хусайна в ожидании гибели, когда у него осталось три или четыре человека: он надел штаны (саравил), предварительно продырявив их, чтобы никто не соблазнился снять с убитого, оставив позорно лежать с обнаженным срамом. Возникший при этом спор, что лучше надеть, показывает, что оставшиеся не участвовали в этот момент в бою.

Всем было ясно, что после гибели сыновей и братьев ал-Хусайн не сдастся и его придется убить, но все-таки убить этого израненного, фактически беспомощного человека никто не решался. Все надеялись, что это сделает кто-то другой. Наконец Шамир не выдержал и закричал: «Эй, вы! Что вы смотрите на этого человека, чтоб вас потеряли матери, убейте его!» Несколько воинов из его сопровождения бросились на ал-Хусайна. Один из них замахнулся мечом, ал-Хусайн закрылся рукой, и меч отсек ему кисть левой руки; тут же Синан ибн Анас (один из тех, кто с Шамиром намеревался войти в шатер ал-Хусайна и кого участник этой битвы, Хумайд ибн Муслим, характеризует как придурковатого поэта) пронзил его копьем и приказал Хаулию ибн Йазиду отрезать голову. У того так дрожали руки, что он ничего не смог сделать, тогда Синан сам отрезал ее.

Теперь убийц не останавливал ни страх, ни смущение. Тут же ал-Хусайн был раздет догола, стали добивать раненых и обезглавливать убитых, начался грабеж в шатрах, где укрывались женщины. С них срывали не только драгоценности, но и дорогие одежды. Подоспевший Умар ибн Са‘д остановил мародерство и потребовал вернуть личные вещи. Грабеж прекратился, но украденное никто и не подумал возвращать.

В одном из шатров лежал несовершеннолетний больной сын ал-Хусайна, Али Младший. Его спас Хумайд ибн Муслим, убедивший Шамира, что нельзя убивать несовершеннолетнего, да еще и больного. Кроме него пощадили, как несовершеннолетних, сыновей ал-Хасана – Умара и ал-Хасана. Спаслись также мавла дочери ал-Хусайна, выдавший себя за раба (а раб, как неполноправный человек, нес за все меньшую ответственность), и один из асадитов, взятый соплеменниками под покровительство на поле боя.

Голову ал-Хусайна, главный трофей, поручили доставить в Куфу Хаулию ибн Йазиду; остальные занялись погребением своих 88 павших товарищей, залечиванием ран и приведением себя в порядок, 72 убитых и обезглавленных соратника ал-Хусайна остались лежать на поле боя без погребения. Среди них было 26 ближайших родственников ал-Хусайна: три или четыре его сына, семь братьев, четыре брата Муслима ибн Акила и три его сына, три сына ал-Хасана и четыре сына Абдаллаха ибн Джа‘фара ибн Абу Талиба.

На следующий день победители отправились в обратный путь, везя с собой пленных вдов и сирот, перед которыми всю дорогу маячили вздетые на копья головы их мужей, братьев и отцов.

12 мухаррама/12 октября, в пятницу, войско возвратилось в Куфу. На приеме во дворце голову ал-Хусайна бросили к ногам Убайдаллаха, и он потыкал бамбуковой тростью в ее зубы. Старый Зайд ибн Аркам, ансар, сопровождавший пророка в 18 походах, не выдержал этого надругательства и сказал: «Убери свою палку от этих зубов! Я видел, как эти губы целовал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует», – и залился слезами. Слова Зайда мало тронули Убайдаллаха – он был из другого поколения, которое считало, что раз уж власть дарована им Аллахом, то оправданны любые средства для ее защиты, – и он с презрением ответил: «Клянусь Аллахом, если бы это не был бред выжившего из ума старика, я отрубил бы тебе голову». Зайд покинул зал, сказав, что все они достойны презрения, если позволяют себя унижать человеку низкого происхождения. Здесь же присутствовали пленницы, из которых выделялась Зайнаб, дочь Али и Фатимы, демонстративно сидевшая в присутствии наместника. Тот не мог не заметить этого и с возмущением спросил: «Кто это такая уселась?» Зайнаб не удостоила его ответом, а потом вступила в спор, защищая правоту погибших родственников. Убайдаллах вышел из себя; приближенным пришлось напомнить ему, что женщины не отвечают за свои слова и не надо обращать внимание на ерунду, которую они говорят. Тогда он обратил внимание на Али, спросил, кто это, и приказал выяснить, достиг ли он зрелости. Страж заглянул ему под изар и сказал «да», и Убайдаллах приказал казнить его. Зайнаб вступилась: «Тогда убей и меня с ним», а Али с истинно аристократической выдержкой ответил: «Если у тебя есть родство с этими женщинами, то пошли с ними благочестивого человека сопровождать их, как полагается в исламе», – подразумевая, что он, Али, единственный здесь мужчина, правомочный по степени родства сопровождать и опекать своих родственниц.

Убайдаллах опешил, замолчал, посмотрел на пленников, потом – на приближенных и наконец изрек: «Поразительное родственное чувство!» – и распорядился отправить Али к халифу вместе с женщинами.

В мечети, где, видимо, в тот же день, в пятницу, Убайдаллах объявил о победе над «лжецом, сыном лжеца, ал-Хусайном, сыном Али» и о его гибели. В ответ один из присутствовавших, сподвижник Али, потерявший в боях оба глаза, крикнул ему, что он сам лжец и убийца сыновей пророка. Соплеменники отбили его от стражи и увели. Но все равно позже его все-таки забрали, отрубили голову и распяли на окраине Куфы.

Этим и ограничились открытые изъявления осуждения куфийцами убийства их имама, которого они сами же невольно завлекли в ловушку. Лишь по домам в кругу близких и единомышленников решались они выражать свои чувства.

Сразу же были посланы гонцы в Дамаск и Медину с извещением о победе. Медина огласилась воплями хашимиток, оплакивающих гибель многочисленных родственников, а Амр ибн Са‘ид с удовлетворением заметил: «Этот плач – за плач по Усману». Гонец, посланный к халифу, радостно доложил о поголовном истреблении врагов, но Йазид не выразил восторга, а только заметил: «Если бы я имел с ним дело, то простил бы его».

Когда пленных доставили в Дамаск (а везли их с нарочитым небрежением, на Али, например, был надет позорный железный ошейник), Йазид не знал, как с ними обращаться. Сначала он высказал Али недовольство его отцом и чуть было не отдал Фатиму, дочь Али, какому-то сирийцу без заключения брака, как рабыню (это курайшитку-то из знатного рода!), но получив полный достоинства ответ Али и гневную отповедь той же Зайнаб за то, что Йазид хочет поставить себя вне мусульманской общины, сменил гнев на милость. Трудно полностью довериться рассказам источников, но, во всяком случае, в Дамаске курайшиткам было разрешено открыто оплакать погибших, Али и Умар, сын ал-Хасана, присутствовали на трапезах халифа, а затем пленных достойно отвезли в Медину.

Гибель ал-Хусайна завершила кристаллизацию идеологии шиизма, которому до сих пор не хватало мученика. Павший герой всегда величественнее, чем живой, – он безупречен и идеален. Мученическая кончина ал-Хусайна стала для его почитателей примером, как надо бороться с безбожными правителями, не щадя жизни, и поставила его выше отца. Хотя еще при жизни стали подчеркивать то, что он сын Фатимы, т. е. прямой потомок пророка, в отличие от отца, который был лишь его двоюродным братом.

Мятеж Абдаллаха ибн аз-Зубайра

После отъезда ал-Хусайна из Мекки самым влиятельным человеком в ней стал Абдаллах ибн аз-Зубайр, опиравшийся на свой многочисленный клан асад и близкие к нему кланы зухра и джумах. К тому же мекканская аристократия видела в нем противовес господству Медины и Дамаска. Не присягая Йазиду, он долго не проявлял и открытой враждебности. Первое его резкое выступление, запомнившееся современникам, прозвучало после получения в Мекке известия о гибели ал-Хусайна. В нем досталось и изменникам-куфийцам, и его убийцам. Вероятно, чувства его были искренними, его и других курайшитов должно было потрясти убиение такого числа знатных соплеменников. Именно с этого момента он стал активно вербовать сторонников, тайно присягавших ему на верность. На этом этапе он не заявлял прямо своих прав на халифат, а призывал к созыву совета для избрания халифа.

Йазид поклялся сгоряча, что Ибн аз-Зубайра приведут к нему с цепью на шее, а потом будто бы прислал ему серебряную цепочку, которая не унизила бы его. В связи с этой полулегендарной цепочкой упоминаются два посольства, которые должны были склонить упрямца к присяге. Убедившись в бесплодности переговоров с Ибн аз-Зубайром, Йазид приказал наместнику Медины Амру ибн Са‘иду использовать вооруженную силу. Командовать походом на Мекку вызвался Амр ибн аз-Зубайр, который давно враждовал со своим братом Абдаллахом, оспаривая у него лидерство в родном клане бану асад.

Идея похода на Мекку не вызвала у мединцев энтузиазма. Многие воины на жалованье (джунд) предпочли выставить для участия в нем наемных заместителей. Амру удалось собрать 400 воинов джунда, некоторое число добровольцев и привлечь к участию в нем мавлов Умаййадов. Всего набралось около 2000 человек. Марван ибн ал-Хакам пытался отговорить Амра от похода, который нарушит неприкосновенность священной территории Мекки, но тот был непреклонен и сказал, что достанет Абдаллаха даже из Ка‘бы.

Весть о подготовке похода и движении отряда Амра вызвала в ответ приток в Мекку сторонников Абдаллаха ибн аз-Зубайра из соседних районов, Таифа и даже Медины. К приходу авангарда Амра из 700 человек под командованием Унайса ибн Амра ал-Аслами зубайровцы были готовы к отпору. Абдаллах ибн Сафван напал на него и разгромил: Унайс был убит, а его воины по большей части разбежались. Ту же судьбу разделил остальной отряд. Участвовавший в разгроме Амра Убайд ибн аз-Зубайр поспешил на помощь брату, взял его за руку, подвел к Абдаллаху ибн аз-Зубайру и сказал, что гарантировал ему защиту. Абдаллах заявил, что не может быть никакой защиты человеку, к которому у людей есть законные претензии, и арестовал Амра. Пострадавшие от него в Медине сторонники Абдаллаха стали требовать возмещения за незаконные наказания в виде того же количества ударов плетью или оплеух, которые они получили от него. От многочисленных бичеваний спина его не успевала заживать, загноилась, и он умер от этого, а после смерти был распят.

В провале экспедиции против Ибн аз-Зубайра был обвинен Амр ибн Са‘ида и на его место был назначен ал-Валид ибн Утба. Он вступил на пост наместника 1 зу-л-хиджжа 61/22 августа 681 г. и сразу же повел паломников в хаджж. На этот раз паломничество совершалось тремя группами: общей, во главе с ал-Валидом, группой сторонников Ибн аз-Зубайра и повстанцами из Йамамы под предводительством Наджды ибн Амира ал-Ханафи.

Возвратившись из хадджа в Медину, ал-Валид арестовал 300 мавали и рабов Амра ибн Са‘ида на том основании, что они были куплены на деньги, предназначавшиеся для жалованья, и поэтому являлись государственной собственностью. Амр выехал из Медины, а из Вади-л-Кура послал человека для организации их побега. Ночью они выломали дверь, сели в условленном месте на заранее приготовленных верблюдов и присоединились к своему хозяину и покровителю. В Дамаске Амр сумел доказать халифу, что предпринял все, что было в его силах для противодействия Ибн аз-Зубайру и получил прощение. Ал-Валид недолго продержался на посту наместника. Его место занял двоюродный брат Йазида Усман ибн Мухаммад, человек молодой и неопытный. Некоторые полагают, что таким образом Йазид пошел навстречу Ибн аз-Зубайру.

Усман ибн Мухаммад оказался в еще более трудном положении, чем его предшественники. Влияние Ибн аз-Зубайра в Хиджазе выросло, на его сторону стала переходить мусульманская аристократия. Так, Абдаррахман ибн Зайд, племянник Умара ибн ал-Хаттаба, наместник Мекки, перешел на сторону Ибн аз-Зубайра. Посланный взамен его Абдаллах ибн Му‘ин ал-Махзуми вряд ли контролировал обстановку, если Ибн аз-Зубайр смог подчинить себе Таиф, после того как там было подавлено сопротивление полусотни мавлов Умаййадов, составлявших гарнизон этого города. Тем не менее, Усман ибн Мухаммад мог беспрепятственно провести хаджж 62/18–22 августа 682 г.

Вскоре после этого Йазид пригласил к себе в Дамаск Мухаммада ибн ал-Ханафийу, который после гибели ал-Хусайна возглавил род Абу Талиба. Его позиция в тех условиях могла стать решающей для исхода борьбы с Ибн аз-Зубайром. Халиф принял его с почетом, выразил сожаление о трагической гибели ал-Хусайна и заверил, что это произошло не по его вине. Мухаммад не стал опровергать и согласился возобновить присягу Йазиду В знак признательности Йазид одарил его 300000 дирхемов для раздачи родственникам.

Таким же путем решил он привлечь сердца недовольных мединцев. Спустя месяц после возвращения из хаджа Усман ибн Мухаммад по его указанию отправил в Дамаск делегацию мединцев, в которую из влиятельных людей вошли: ал-Мунзир ибн аз-Зубайр, Абдаллах ибн Абу Амр ал-Махзуми и Абдаллах, сын Ханзалы ал-Гасили («Обмытого ангелами»), приехавший с восьмью сыновьями. После почетного приема все были щедро одарены: Абдаллах ибн Ханзала получил 100000 дирхемов, каждый из его сыновей – по 10000, остальные – по 50000, кроме денег все получили дорогие одежды и другие ценные подарки. Вместе с делегацией уехал в Медину и Мухаммад ибн ал-Ханафийа.

Восстание мединцев и битва на Харре

Результат посещения мединцами халифа оказался прямо противоположным тому, что он ожидал. Вместо того, чтобы преисполниться благодарностью, возвратившиеся (кроме ал-Мунзира, который из Дамаска сразу уехал в Куфу) стали с возмущением рассказывать о нечестивом поведении халифа, о его пьяных пирушках с музыкантами и певицами, о его забавах с охотничьими собаками и обезьянами. Правда, кое-кто из мединцев ехидно спрашивал, зачем же они принимали подарки от такого человека, на что Абдаллах ибн Ханзала ответил: «Чтобы укрепиться для борьбы с ним».

Эта пропаганда, конечно, не могла побудить мединцев к восстанию, как полагают некоторые исследователи, но увеличивала ряды недовольных Йазидом. Он попытался погасить недовольство, послав в Медину ансара ан-Ну‘мана ибн Вашиpa. Его призывы к единению были приняты холодно, и ансары упрекнули его за измену общему делу.

Весной 683 г. недовольство переросло в открытый конфликт. Причина была самой что ни на есть земной – земельные владения халифа. Их привилегированное положение в отношении водоснабжения и дерзкое поведение мавали халифа, обрабатывавших эти земли, и раньше вызывали конфликты, теперь они разыгрались на фоне всеобщего недовольства и ослабления власти.

Столкновения начались из-за прохода рабочих через земли бану балхарис. В течение месяца их то пропускали, то не пропускали на земли халифа. Последней каплей стало проведение через земли бану балхарис арыка для подвода дождевой воды с харры[22] на его земли. Возмущенные этим владельцы участков заявили Ибн Мине, управляющему землями халифа в Медине, что это – новшество, которое наносит им ущерб, и прогнали его. Ибн Мина пожаловался Усману ибн Мухаммаду, тот вроде бы договорился с хозяевами, но на следующий день они снова не пустили Ибн Мину через свои владения. Тогда Усман придал ему вооруженный отряд, приказав пройти «хотя бы даже по их животам». Но на помощь балхарис пришли другие ансары и курайшиты. Стражники не решились напасть, и Ибн Мина вынужден был вернуться.

Опасаясь враждебности мединцев, Усман тайно покинул город. После его бегства мединцы публично в мечети низложили халифа: Абдаллах ибн Абу Амр вышел вперед и перед всеми скинул наземь чалму со словами: «Я скидываю Йазида, как скидываю эту чалму!». За ним последовали другие. Свергнув Йазида, мединцы не стали присягать Ибн аз-Зубайру, считая, что халиф должен быть избран советом. Пока же присягнули как амиру Абдаллаху ибн Ханзале.

Перепуганные Умаййады всем составом, с чадами и домочадцами, чуть ли не тысяча человек, перебрались в обширное подворье Марвана ибн ал-Хакама. Появляться на улицах они не решались – в них летели камни и комья земли. Марван сообщил о бедственном положении сородичей Йазиду. Йазид возмутился, что такое число мужчин даже не попыталось оказать сопротивление, и распорядился собирать войско для подавления мятежа. Командовать им было предложено Амру ибн Са‘иду ал-Ашдаку, который отказался, не желая сражаться с курайшитами. И поход пришлось возглавить старому и больному Муслиму ибн Укбе. Для привлечения добровольцев было объявлено, что каждый получит сразу на руки годовое жалованье и «пособие» (ма‘уна) в 100 динаров. Набралось около 5000 человек. Йазид приказал Муслиму ибн Укбе дать мединцам три дня на размышление, а затем атаковать, захватить город и отдать войску на три дня для разграбления.

Узнав о подготовке сирийцев к походу, мединцы изгнали из города Умаййадов, заставив их поклясться перед минбаром пророка, что не присоединятся к сиримской армии и не будут помогать ей советами. Мединцы подновили ров, выкопанный при Мухаммаде, и разделили линию обороны на четыре сектора – между ансарами, мухаджирами-курайшитами, мухаджарами-некурайшитами и мавлами. Проходы между домами были заложены. На все это ушло 15 дней.

Достигув Вади-л-Кура, где обосновались изгнанные Умаййады, Муслим предложил им присоединиться к войску и послужить проводниками, но все оказались верны присяге, и только Марван и его сын Абдалмалик согласились оказать содействие. В начале 20-х чисел августа 683 г. сирийское войско подошло к Медине. Муслим дал мединцам три дня на размышление. Мединцы ответили, что намерены сражаться. Попытки сирийцев ворваться в город с севера через ров оказались безуспешными, тогда Муслим по совету Марвана перевел войско на расположенную к востоку от города харру, а Марван повел переговоры с бану ал-харис о предоставлении прохода через их владения.

27 зу-л-хиджжа/27 августа 683 г. на границе харры и города началось сражение. Мединцы успешно противостояли атакам сирийцев и сами контратаковали их кавалерией, стараясь пробиться к Муслиму, который руководил боем, сидя в кресле или даже лежа. Сирийцы несли ощутимые потери.

В это время Марван с сотней всадников незаметно перешел через владения бану ал-харис и ворвался в город. Заслышав звуки сражения в городе, мединцы стали покидать поле боя и устремляться на защиту домов и семей. Сирийцы на их плечах ворвались в город с востока. Началось избиение разрозненных групп и отдельных мединцев, пытавшихся с оружием в руках защитить свои дома. Подавляя сопротивление, сирийцы врывались в дома, грабили их, случалось, насиловали арабок, а уж рабыням и совсем не было спуску. При этом погроме нередко слышалось презрительное: «У-у, евреи», как напоминание об иудаистском прошлом многих мединцев.

Потери мединцев были огромными, погибло 306 курайшитов и ансаров, перечисляемых поименно. Число других убитых было значительно больше, но назвать его точно невозможно – чем позднее источник, тем больше убитых в Медине. Преувеличения коснулись и описания бесчинств сирийцев в течение трех дней погрома. В частности, это касается надругательств над женщинами, одни говорят только о насилиях над рабынями, другие упоминают девственниц, родивших после этого неизвестно от кого, у автора начала XIII в. уже появляется конкретная цифра: 800 женщин, родивших от изнасилования, а у автора XV в. их становится 1000.

На четвертый день после захвата Медины Муслим созвал мединцев в мечети Куба и потребовал присягать Йазиду с условием предания в его распоряжение жизней и имущества. Формально это означало признание рабской зависимости от халифа. Несколько человек гордо отказались присягать на таких условиях и были казнены; среди них был Ма‘кил ибн Синан, сподвижник пророка, участник завоевания Мекки и битвы при Хунайне.

После двухнедельного пребывания в Медине Муслим в середине мухаррама 64/12–13 сентября 683 г. повел свое войско на Мекку. В пути Муслиму стало совсем плохо, он передал командование ал-Хусайну ибн Нумайру и умер. 27 мухаррама/25 сентября ал-Хусайн ибн Нумайр подошел к Мекке.

Положение на границах

Бурные политические события в Хиджазе мало затронули остальной Халифат. В Ираке порядок поддерживался твердой рукой Убайдаллаха ибн Зийада, Сирия была верным доменом Умаййадов, в Иране и Египте малочисленность арабских гарнизонов в море иноверцев заставляла мусульман сохранять внутреннее единство, необходимое для самосохранения и ведения пограничных войн.

В 61/680–81 г. Йазид сместил наместника Хорасана Абдаррахмана ибн Зийада, которого современники характеризовали как человека щедрого, но корыстного и слабого (не совершившего ни одного похода за два года). Йазид предложил оставить его, если он сдаст ему накопленные за время наместничества деньги. Абдаррахман предпочел расстаться с постом и сохранить 20 млн дирхемов. Заодно был смещен и наместник Сиджистана Ийад ибн Зийад. Наместником Хорасана и Сиджистана стал Салм ибн Зийад. Он прибыл в Басру с предписанием Убайдаллаху от халифа предоставить ему возможность отобрать лучших воинов для Хорасана. В предвидении богатой добычи басрийцы охотно записывались в поход. Из знатных басрийцев к Салму присоединились Абдаллах ибн Хазим, ал-Мухаллаб ибн Абу Суфра и Талха ибн Абдаллах.

Салм назначил своим представителем в Сиджистане Йазида ибн Зийада, а сам обосновался в Мерве и стал непосредственно управлять Хорасаном. Сразу же начались активные военные действия. Ранней весной 681 г. ал-Мухаллаб с четырьмя или шестью тысячами воинов напал на какой-то городок на юге Хорезма, в котором будто бы собирались хорасанские царьки для переговоров о совместных действиях, и получил по договору дань в 400000 дирхемов.

После этого Салм переправился через Амударью и совершил поход на Самарканд. Рассказы об этом и следующем походе путаны и полулегендарны. Салм дошел до Самарканда и получил с его царя выкуп 1–1,2 млн дирхемов. Оттуда он выслал отряд в сторону Ходжента, но отряд этот потерпел поражение. Арабам точно запомнилось только то, что жена Салма родила в походе сына, которого назвали Сугд, взяла у жены царя Согда поносить драгоценный венец и «забыла» его возвратить.

На следующий год Салм повторил поход за Амударью. Под Бухарой он встретил серьезное сопротивление: правительница Бухары, хатун, обратилась за помощью к согдийцам и тюркам. На ее призыв с большим войском прибыл некий тудун Согда, т. е. уполномоченный тюркского хакана по сбору дани. Сражение с тюркско-согдийским войском, в котором отличился командир арабского авангарда ал-Мухаллаб и был убит тудун, произошло северо-восточнее Бухары на канале Харкан-руд. Арабское войско тоже понесло тяжелые потери, и Салм не пошел на этот раз в глубь Мавераннахра.

В Сиджистане дела мусульман шли хуже. Во время первого же похода против восставших жителей Кабулистана Абу Убайда ибн Зийад был разгромлен и среди других попал в плен к победителям. Йазид ибн Зийад поспешил ему на выручку и погиб в неудачном для арабов сражении. Новому наместнику, прибывшему в 63 / 682–83 г., Талхе ибн Абдаллаху (известному также по прозвищу Талха ат-Талахат), удалось лишь выкупить Абу Убайду и других пленных за полмиллиона дирхемов. В начале 64/сентябре – октябре 683 г. Талха умер, а затем началась междоусобица.

В Синде арабы совершили в 61/680–81 г. очередные набеги на ал-Кикан, ал-Букан, Кандабил и Кусдар и вернулись с добычей.

В 681 г. возникла угроза стабильности азарбайджанской границы: был убит царь Албании (Аррана) Джуаншер, и хазары вторглись в Закавказье, чтобы отомстить за смерть зятя хакана. Правда, конфликт был быстро разрешен: хазары узнали, что преемник убитого, его племянник Вараз-Трдат, не убийца-узурпатор, а законно избранный знатью царь, не пошли дальше Утика и вернулись назад. Более того, при Вараз-Трдате установились более тесные отношения между Албанией и Хазарией, после того как миссия епископа Исраэла обратила в христианство хазарского правителя Варачана (Баланджара). Вараз-Трдата признал и Йазид, видимо, на тех же условиях, что и его предшественника.

На сиро-византийской границе военная инициатива по-прежнему принадлежала арабам. В 681 г. они, воспользовавшись тем, что император со всей армией ушел к низовьям Дуная, чтобы отразить вторжение болгар, и потерпел там сокрушительное поражение, совершили набег до Икония (Кунйа). На следующий год одному отряду удалось дойти только до Кайсарии, а второй отряд, под командованием ал-Хусайна ибн Нумайра, совершил «сирийский» поход; судя по названию, он был направлен против мардаитов-джараджима, восставших в горах севернее Антиохи.

Наиболее дерзкое военное предприятие этих лет совершил в Северной Африке Укба ибн Нафи, которого Йазид восстановил на посту наместника Ифрикии. В 681 г. Укба оставил в ал-Кайраване небольшой гарнизон для охраны семей, а сам со всем войском направился на запад, где сохранялись остатки бывших византийских владений. Первое столкновение произошло около городка Багайа (рис. 11). Укба осадил город, осада затянулась, и Укба отступился от него. После одного или двух сражений он подошел к Тахарту, где его встретило объединенное войско тахартцев и призванных ими на помощь берберов. После тяжелого сражения оно было разгромлено, и арабам открылся путь далее на запад. Не встречая сопротивления, Укба дошел до Танжера (Танджа), правитель которого, Юлиан, заключить с ним мирный договор.

Рис. 11. Ифрикийа и Магриб во второй половине VII в.

Отсюда Укба повернул на юг к главному городу края Валиле (Валубилису), разгромил встретивших его берберов, захватил город и, преследуя отступающих берберов, дошел до верховьев реки Дра, за которой начинались пески Сахары. После столкновения с санхаджами Укба повернул на северо-запад и совершил полукруг в районе между реками Сус и Тансифт от современного Марракеша до Атлантического океана. Многочисленные, хотя и победоносные бои за два года должны были значительно сократить войско Укбы, не получавшее подкреплений. В 683 г. отягощенное добычей арабское войско повернуло назад. Три четверти пути были пройдены без осложнений. В восьми днях пути от ал-Кайравана, около Тибны, Укба отослал вперед часть войска с захваченной добычей, а сам остался с 5000 воинов. Добыча, по-видимому, дошла до ал-Кайравана, но Укбе не довелось ею попользоваться. На пути от Тахуды на Укбу напал вождь местных берберов Касила, сын Камрама, принявший ислам при Абу-л-Мухаджире. Силы были неравными. Укба и Абу-л-Мухаджир погибли вместе с большей частью войска. Остатки его прорвались через Кафсу к ал-Кайравану. Одержав победу над Укбой, Касила подошел к ал-Кайравану. Как все города-лагери, он не имел оборонительных стен и не мог обороняться против превосходящего противника. Комендант города почел за благо покинуть его и увезти от опасности семьи погибших и добычу в Триполитанию.

Глава 18. Вторая гражданская война

Смерть Йазида I и начало двоевластия

27 мухаррама 64/25 сентября 683 г. сирийское войско подошло к Мекке.

Абдаллах ибн аз-Зубайр, говоривший, что он всего лишь один из голубей Ка‘бы, ищущий у нее защиты, расположил свой лагерь во дворе ал-Масджид ал-Харам, стены которой были не только символической, но и реальной защитой от нападения. Сирийцы полмесяца не предпринимали активных действий, не желая нарушать святость ее территории и возбуждать враждебность жителей, еще не присоединившихся к Ибн аз-Зубайру.

Первое столкновение произошло 11 октября за пределами мечети. В нем погибли три сирийца и четыре зубайровца. После этого стычки и поединки, в которых с обеих сторон погибло несколько именитых людей, стали происходить постоянно, не меняя положение в чью-либо сторону. Убедившись в непреклонности Ибн аз-Зубайра, ал-Хусайн ибн Нумайр пошел на небывалый шаг – установил на горе Абу Кубайс, возвышающейся с юга над мечетью, катапульту и стал метать в нее камни.

История с этой катапультой и обстрелом Ка‘бы сильно затемнена желанием историков максимально очернить тех, кто осмелился так надругаться над святостью мечети. Если у ранних историков упоминается только одна катапульта, то у более поздних появляются камнеметные машины разного типа, которые не только мечут камни, но и забрасывают мечеть зажигательными снарядами и горящей паклей. Сообщается, что камнем из катапульты был расколот Черный камень. Однако он мог пострадать и от пожара, случившегося несколько дней спустя. По всей вероятности, катапульта действовала недолго и погибла от удара молнии вместе со всеми обслуживавшими ее людьми.

Ка‘ба серьезно пострадала несколькими днями позже. Осень была холодная, люди в мечети грелись у костров, и в субботу 3 (точнее – 4) раби 1/31 октября 683 г. от случайной искры загорелись легкие постройки, в которых использовалось много сухих пальмовых листьев. Сильный ветер раздул пламя и перебросил его на покров Ка‘бы, а от него занялись деревянные прослойки стен, отчего часть их разрушилась. Это печальное для ислама событие не повлияло на ситуацию вокруг мечети: безрезультатное противостояние продолжалось еще почти месяц.

Судьба Халифата решалась в это время в другом месте. 14 раби 1/10 ноября 683 г. в Хувварине пьяный Йазид во время охоты упал с лошади и разбился. Умирая, он успел назначить преемником своего старшего сына Му‘авийю. Этот выбор был сделан Йазидом примерно год назад, когда он после сильного печеночного приступа, опасаясь за будущее, призвал своего двоюродного брата, вождя калбитов Хассана ибн Малика ибн Бахдала, и принял от него и ближайшего окружения присягу Му‘авийи как наследнику.

Его выбор не был удачным. Му‘авийа ни духом, ни телом не был пригоден для руководства государством. Болезненность направляла его мысли в сторону смерти, современники характеризовали его как «благочестивого юношу, много думающего о потустороннем». Не желая осквернять себя делами бренного мира, он поручил их Хассану ибн Малику и оставил в провинциях прежних наместников. Хассан ибн Малик был авторитетен в Палестине и Сирии, но ничего не значил за их пределами. Халифат оказался обезглавленным, и это сразу дало себя знать.

Весть о смерти Йазида пришла в Мекку через 16 дней, 1 раби II/27 ноября; Абдаллах ибн аз-Зубайр сразу перестал быть мятежником, поскольку новому халифу он присяги не приносил. Не присягнул ему и ал-Хусайн ибн Нумайр. Он вступил в переговоры с Ибн аз-Зубайром и даже предложил присягнуть ему, если он поедет с ним в Сирию и там объявит себя халифом. Ибн аз-Зубайр отказался покинуть надежную Мекку и сменить ее на Сирию, где был бы чужаком. Кроме того, ал-Хусайн ибн Нумайр, участник избиения мединцев, был неприемлем для него как союзник. Когда он проезжал мимо Медины, к нему присоединились Умаййады, опасавшиеся мести мединцев.

Не приняли нового халифа или заняли выжидательную позицию и другие провинции. Египтяне, враждебно относившиеся к наместнику, назначенному Йазидом, явно склонялись к Ибн аз-Зубайру и вступили в переписку с ним. Ирак, со времен Али недолюбливавший власть сирийцев, был готов не признать нового халифа. Убайдаллах ибн Зийад, находившийся по зимнему времени в Басре, вместо того чтобы организовать присягу, созвал басрийцев и после речи, в которой обрисовал им, какого расцвета достигла Басра и как благоденствуют они сами в его правление, предложил затем присягнуть ему как амиру, до того как в Дамаске разберутся со властью. Басрийцы присягнули ему в этом, хотя потом многие, выходя из мечети, отирали руки о двери и стены, чтобы стереть с руки принесенную рукобитием присягу.

Убайдаллах послал делегацию к куфийцам, предлагая им принести такую же присягу, но они ответили отказом. Известие об этом вдохновило противников Убайдаллаха в Басре, начавших пропаганду в пользу Ибн аз-Зубайра. Убайдаллах прибег к испытанному средству поддержания авторитета: приказал досрочно выплатить жалованье воинам и пособие семьям. Писцы трудились над списками, не разгибая спины, даже ночью при светильниках. Но это не принесло примирения. Тамимиты, среди которых было много хариджитов, потребовали от Убайдаллаха выпустить их собратьев, заключенных в темницу. Убайдаллах отговаривал их: «Они погубят вас», – но вынужден был уступить их настояниям, что, естественно, усугубило положение. К тому же в это время, по-видимому, из Мекки вернулись хариджиты, сражавшиеся вместе с Ибн аз-Зубайром, во главе с Нафи ибн ал-Азраком. Они рассорились с Ибн аз-Зубайром, после того как он заявил, что одобрял и одобряет правление Усмана ибн Аффана. Их появление еще больше осложнило положение.

Убайдаллах оказался в изоляции: обширное семейство Зийада отказалось поддержать его в вооруженной борьбе против его противников, остались в стороне и его подопечные бухарские стрелки.

Убайдаллах пытался опереться на аздитов, соперничавших с тамимитами, среди которых было много хариджитов, но они согласились только укрыть их на своей территории. Ночью он со своим братом Абдаллахом перебрался под их покровительство. В Басре разгорелась межплеменная борьба. Глава тамимитов ал-Ахнаф ибн Кайс блокировал резиденцию, казнохранилище и канцелярии (диваны), чтобы их никто не узурпировал.

В дополнение к политической неопределенности и начавшимся междоусобицам в Халифате наступила необычайно холодная зима. На севере Сирии и Месопотамии выпал снег, ударили такие морозы, что Евфрат в течение шести дней был покрыт льдом. Погибло много маслин и виноградников, пало много скота, были и человеческие жертвы. Обычные после такой зимы неурожай и голод обещали стать прекрасной питательной средой для эпидемии чумы.

В середине февраля безвластие в Халифате достигло апогея. После трех месяцев добровольного заточения Му‘авийа ибн Йазид объявил общий сбор на моление и заявил, что отрекается от власти, потому что не может справиться с ней и предложил, что либо он назовет достойного человека, либо мусульмане выберут, кого хотят. Однако не произошло ни того, ни другого. Преемника себе он не назначил, хотя мать настаивала, чтобы он предложил своего брата и ее сына Халида. Вскоре он скоропостижно скончался, похоже, пав жертвой начинавшейся эпидемии чумы. С его смертью исчезла последняя видимость власти.

Растерянные придворные предложили возглавлять молитву до выбора преемника племяннику Му‘авийи ибн Абу Суфйана (по отцовской линии) и Абдаллаха ибн аз-Зубайра (по материнской линии) Усману ибн Анбасе, но он отказался, заявив, что уезжает к своему дяде Абдаллаху.

Наиболее естественный преемник Му‘авийи, Халид ибн Йазид, сам не рвался к высшей власти, будучи человеком совершенно иного склада; его интересовали нетрадиционные для мусульман науки – позже он стал известен занятиями химией и переводами с греческого, но на него ставил его двоюродный дядя ал-Хасан ибн Малик. Кроме того, реальной политической силой в Сирии после бегства Умаййадов из Медины стали представители родов, параллельных роду Абу Суфйана, прежде всего род ал-Хакама, возглавляемый Марваном ибн ал-Хакамом.

На фоне горячих событий в Хиджазе и Ираке смерть Му‘авийи II прошла настолько малозаметно, что ни даты смерти, ни длительности правления никто толком не запомнил; оно определяется в пределах от 40 дней до трех месяцев. После смерти Му‘авийи ибн Йазида Абдаллах ибн аз-Зубайр счел возможным объявить себя халифом 7 или 9 раджаба 64/29 февраля или 2 марта 684 г. Он принимал присягу с обязательством следовать Книге и обычаю пророка и праведных халифов (первых трех, о его отношении к Али трудно что-то сказать). Решение самому провозгласить себя халифом неприятно поразило тех его сторонников, которые сражались вместе с ним за проповедовавшуюся им идею избрания халифа советом. «Неужели ты не мог подождать, когда мы выберем тебя и присягнем тебе», – упрекал его один из его сторонников. Хариджиты тоже сочли себя обманутыми и ушли кто в Йамаму, кто в Басру. Число их на фоне всеобщего признания Ибн аз-Зубайра было невелико, но они стали мощным катализатором антиумаййадского движения в Аравии, Ираке и Иране.

Отказались присягнуть Ибн аз-Зубайру и два почтеннейших представителя мусульманской аристократии: Мухаммад ибн ал-Ханафийа и Абдаллах ибн Умар, считавший себя как сына халифа более достойным претендентом на этот сан, чем сын аз-Зубайра.

Ситуация в Сирии

Абдаллах ибн аз-Зубайр объявил себя халифом в момент совершенного безвластия, не имея соперников, поэтому не стоит называть его, как делают некоторые исследователи, «антихалифом». Он в этот момент никому не противостоял, и основной его проблемой было получить признание в провинциях, где шла борьба между амирами, опиравшимися на различные племенные группы.

В Куфу после быстротечного правления двух амиров, 3 мая прибыл Абдаллах ибн Йазид, назначенный Ибн аз-Зубайром наместником. С этого момента Куфу можно считать признавшей Ибн аз-Зубайра, если не считать активизации шиитов Куфы, для которых он был сыном врага Али. Всего через неделю в Куфе появился ал-Мухтар, пять месяцев напрасно ожидавший от Ибн аз-Зубайра вознаграждения за поддержку. Теперь он решил искать поддержку в стане шиитов.

В Басре, после того как Удайдаллах отстранился от управления и укрылся у аздитов, началась анархия. Басрийцы избрали своим амиром курайшита Абдаллаха ибн ал-Хариса, прозванного Бабба («Малыш») за малый рост, который не пытался вмешиваться в происходившее в городе. Вождь тамимитов ал-Ахнаф ибн Кайс взял под охрану бесхозную резиденцию. Тем временем глава южноарабского племени азд, набиравшего силу, Масуд ибн Амр, заручившись союзом с частью северных арабов, предложил Удайдаллаху ибн Зийаду захватить резеденцию и с нею власть. Тот предоставил Масуду действовать по своему усмотрению. В конце рамадана или начале шавваля (22 или 23 мая) Масуд захватил резиденцию и мечеть. Во время проповеди или присяги в мечеть ворвались его противники, убили его и несколько аздитов. В городе начались поджоги, а благочестивый Бабба бежал, захватив с собой из казны 40000 дирхемов. Ахнафу ибн Кайсу с трудом удалось навести некоторый порядок.

Басрийцы поняли, что без наместника, назначенного со стороны, навести порядок в городе невозможно и обратились к Ибн аз-Зубайру с просьбой прислать наместника. Назначенный им Малик ибн Анас прибыл в Басру в конце шавваля около середины июня. Вслед за этим наместником Хорасана был назначен Абдаллах ибн Хазим. Таким образом, значительная часть Халифата признала власть Ибн аз-Зубаййра.

Единственными серьезными претендентами на халифский престол оставались Умаййады, собравшиеся в Сирии, где они могли надеяться на поддержку местных арабов, на которых всегда опирался Му‘авийа. Серьезных претендентов было двое: Амр ибн Са‘ид ал-Ашдак («большеротый» или «Болтун»), до того управлявший Мединой, и Марван ибн ал-Хакам, двоюродный брат халифа Усмана, более опытный и решительный человек. Сложность положения здесь заключалась в том, что после смерти Муавийи началась борьба между группировкой южноарабских племен, называвшихся по самому могущественному племени калбитами (бану калб), издавна занимавшими значительную часть сирийских степей, и прибывшими во время завоевания североарабскими племенами, объединяемыми общим наимениванием кайситов (бану кайс), которые занимали земли ушедших с византийцами арабских племен.

Положение к началу лета 684 г было неоднозначным: амиры Киннасрина и Химса присягнули Ибн аз-Зубайру, и амир Дамаска ад-Даххак ибн Кайс ал-Фихри склонялся к тому же. В этой обстановке Марван не решался предпринять рискованных шагов. Единственной опорой Умаййадов был ал-Хасан ибн Малик ибн Бахдал, глава калбитского племени джузам в Заиорданье, двоюродный брат Йазида ибн Муавийи по материнской линии. Его поддержка и решила судьбу династии Умаййадов.

Начало династии Марванидов

Когда стало ясно, что ад-Даххак готов признать Ибн аз-Зубайра, Хассан ибн Малик отправил ему послание, в котором порицал Ибн аз-Зубайра и доказывал исключительное право Умаййадов на власть, предложив огласить его в мечети во время пятничной молитвы. Еще один экземпляр остался у посланца, чтобы он огласил его, если ад-Даххак умолчит о послании. Ад-Даххак так и сделал; тогда гонец Хассана встал и зачитал свой экземпляр. Присутствовавший на молении ал-Валид ибн Утба закричал: «Верно!» – и стал бранить Ибн аз-Зубайра. Его поддержали один гассанит и один калбит. Тут же нашлись защитники Ибн аз-Зубайра, и в мечети завязалась драка с помощью сандалий. Ад-Даххак приказал стражникам схватить ал-Валида и двоих поддержавших его. Драку прекратил Халид ибн Йазид, обратившийся к присутствовавшим с убедительной красноречивой речью.

Конфликт не кончился на этом. Калбиты и гассаниты пошли к тюрьме и отбили своих товарищей вместе с ал-Валидом. Некоторое время спустя ад-Даххак позволил себе в мечети осудить Иазида ибн Му‘авийю, как можно думать, за побоище в Медине. Тут же нашлись и сторонники, и противники. Какой-то молодой калбит палкой ударил ад-Даххака. За него вступились. На этот раз в ход пошли мечи, пролилась кровь. Вероятно, верх в этой схватке одержали калбиты, потому что ад-Даххак укрылся в резиденции и утром не вышел в мечеть провести моление, а позвал к себе Умаййадов и, извинившись перед ними, заверил, что не замышлял против них ничего дурного. Он тут же предложил написать Хассану ибн Малику и встретиться в Джабии, чтобы выбрать из Умаййадов халифа и присягнуть ему.

Сторонники ад-Даххака возмутились: еще вчера он доказывал, что нужно присягать Ибн аз-Зубайру, а теперь перекинулся на другую сторону, – и убедили его открыто заявить о признании Ибн аз-Зубайра и выступить против Умаййадов. Ад-Даххак вышел из Дамаска и стал лагерем в Мардж Рахит, в степном районе восточнее Дамаска.

Решительный шаг ад-Даххака поколебал уверенность Умаййадов, и даже Марван ибн ал-Хакам заколебался, не присягнуть ли Ибн аз-Зубайру, чтобы покончить со смутой. В этот критический момент в Сирии появился Убайдаллах ибн Зийад, бежавший от распрей в Басре. Его прибытие можно датировать достаточно точно: покинув Басру 1 шаввала, он мог оказаться около Дамаска 20 шаввала/10 июня 684 г. Произошло это, кажется, до выступления ад-Даххака в Мардж Рахит, поскольку в одной из версий Убайдаллах оказывается инициатором его ухода из Дамаска. После встречи Марван и Амр поехали в Тадмур поднимать калбитов, и те будто бы присягнули Марвану как амиру.

В июне все противники Ибн аз-Зубайра собрались в Джабии, чтобы прийти к единому мнению относительно кандидатуры будущего халифа, которого можно было бы противопоставить Ибн аз-Зубайру. Источники дают нам две даты: среда 3 зу-л-ка‘да 64/22 июня 684 г. и понедельник в середине того же месяца, т. е. 4 июля. Весьма вероятно, что они не противоречат друг другу: первая может относиться к началу встречи, вторая – к ее завершению, присяге Марвану.

Обсуждались три кандидата: Халид ибн Йазид, Марван ибн ал-Хакам и Абдаллах ибн Умар ибн ал-Хаттаб, но иногда, видимо, возникало и имя Ибн аз-Зубайра. Раух ибн Зинба сказал, что Ибн Умар полон достоинств, но человек слабый, а такой не может руководить общиной Мухаммада. За Марвана выступал ал-Хусайн ибн Нумайр, подчеркивая его возраст и опытность, защиту Усмана во время осады и борьбу вместе с Али ради отмщения за кровь невинно убиенного халифа. Малик ибн Хубайра ас-Сакуни, соплеменник Ибн Нумайра, пугал его тем, что многочисленные родичи Марвана припомнят ему наказания, которые он назначал им, будучи начальником шурты, и что они благодаря своей многочисленности всех обратят в рабов.

Вероятно, в эти дни Марван взял в жены мать Халида, отодвинув его таким способом в родственном отношении на ступень ниже. Этот случай показывает, какую большую роль в общественном сознании арабов играло родство по женской линии. Этим объясняются многочисленные странные, на наш взгляд, женитьбы сравнительно молодых мужчин на пожилых женщинах.

Спор о власти решился компромиссом. Хассану ибн Малику пришлось согласиться на признание Марвана халифом с условием, что после его смерти власть перейдет к Халиду ибн Йазиду Кроме того, он получил гарантии, что за калбитами сохранятся привилегии, установленные Му‘авийей и подтвержденные Йазидом: 2000 жалований их воинам по 2000 дирхемов в год, право занимать почетные места на приемах и участвовать в советах, невмешательство в дела племени на его территории и гарантия перехода власти в племени к его сыну или двоюродному брату. Ал-Хусайн ибн Нумайр выговорил себе за поддержку Марвана предоставление киндитам земель на восточном берегу Мертвого моря (ал-Балка) «для прокормления». Сторонники ал-Ашдака получили лишь моральное удовлетворение: им было обещано, что он будет преемником Халида.

Теперь Марвану предстояло завоевать обещанную ему власть. Прежде всего, надо было справиться с ад-Даххаком, за которым стояли все кайситы Сирии. На помощь ему пришли воины химсского и киннасринского округов. Говоря о битве на Мардж Рахит как о столкновении кайситов и калбитов, следует учитывать, что на стороне ад-Даххака сражались также калбиты (джузамиты во главе с Натилем ибн Кайсом) и другие южные арабы (например, Шурахбил ибн Зу-л-Кала, глава йеменцев Химса) – чисто политические соображения и локальная принадлежность могли оказаться сильнее полумифических генеалогических уз. Совершенно неожиданно в стане ад-Даххака мы находим сына Му‘авийи I, Абдаллаха. Средневековые историки объясняют его позицию слабоумием, хотя она могла быть вполне обдуманной, например как протест против предоставления власти Марвану.

Численность обоих войск определяется очень различно: от 6 до 18 тысяч у Марвана и от 22 до 60 тысяч у ад-Даххака. Как всегда в таких случаях, меньшие цифры вызывают большее доверие.

Первым успехом Марвана в этой борьбе был захват Дамаска со всеми находившимися там припасами и деньгами. О ходе самой битвы у большинства историков рассказ сводится к описанию отдельных эпизодов и цитированию стихов по их поводу. По-видимому, исход битвы решило коварство Убайдаллаха ибн Зийада, предложившего Марвану заключить с ад-Даххаком обманное перемирие, а затем неожиданно бросить на него кавалерию. Неожиданное нападение обратило кайситов в бегство. В бою погиб сам ад-Даххак и около 80 предводителей, ан-Ну‘ман ибн Башир бежал, но был настигнут и убит. В этой битве как будто бы погибло около 6000 кайситов. И эта битва проложила кровавую межу между кайситами и калбитами. Узнав о судьбе ад-Даххака и ан-Ну‘мана, Зуфар ибн ал-Харис покинул Киннасрин с группой преданных людей и ушел в Джазиру. Там он обманным путем вошел в городок Киркисийа и изгнал наместника Ибн аз-Зубайра.

Теперь вся Сирия признала нового халифа. Власть над ней была поделена между новыми людьми: Палестина досталась старшему сыну Марвана Абдалмалику, Дамаском стал управлять ал-Ашдак, а Химсом – Халид ибн Йазид. Хассан ибн Малик остался в Урдунне.

Развивая успех, Марван начал готовиться к завоеванию Египта, овладение которым совершенно изменило бы соотношение сил в расколотом Халифате.

Два обстоятельства определяли важность Египта для Абдаллаха ибн аз-Зубайра: значительные денежные поступления (Му‘авийа получал оттуда не меньше 600000 динаров) и, что не менее важно, доставка зерна морем в Мекку, ставшая особенно насущной после того, как Сирия и Палестина вышли из-под его контроля. Кроме того, Египет был бы постоянной угрозой для Марвана в случае попытки организовать поход на Мекку – удар через Айлу отрезал бы его от Сирии.

Несмотря на всю значимость Египта, Ибн аз-Зубайр не предпринял усилий для удержания его. Вскоре после овладения Сирией Марван получил послание от верхушки египетских племен, недовольных политикой наместника аз-Зубайра и поведением пришедших с ним людей, в котором ему обещали помощь в овладении страной. Осенью Марван двумя колоннами двинулся в Египет. Сам он пошел по приморской дороге, а его сын, Абдал‘азиз через Айлу. Наместник Египта Абдаррахман ибн Утба поставил 30000 человек копать оборонительный ров с востока Фустата и отправил флот, чтобы высадить десант и отрезать Марвана от Сирии. Но осенняя буря разметала египетский флот. Жители Фустата упорно оборонялись, обе стороны несли потери, и племенная знать в лице Курайба ибн Абрахи (главы химйаритов), Абиса ибн Са‘ида ал-Муради (в разное время бывшего начальником полиции и судьей) и других выступила посредником в переговорах с Мерваном, выговорив Абдаррахману ибн Утбе почетное смещение.

Марван вступил в Фустат 1 джумады I 65/14 декабря 684 г. принял присягу в мечети и распорядился о постройке для себя дворца. Многие из бану ма‘афир отказались нарушить присягу Ибн аз-Зубайру, за что 80 человек из них были казнены. В середине джумады II/27 января 685 г. был казнен вождь лахмитов ал-Акдар ибн Хумам (участник завоевания Египта), командовавший флотом, посланным против Марвана. Арест ал-Акдара вызвал возмущение в Фустате, тысячи воинов собрались у ворот дворца, требуя его освобождения, но было поздно: казнь уже свершилась. Продемонстрировав египтянам свою силу и непреклонность и выстроив дворец в Фустате, Марван вскоре возвратился в Сирию, оставив ведать всеми делами Египта – от молитвы до сбора налогов – своего сына Абдал‘азиза.

Возвратился Марван очень своевременно, потому что Ибн аз-Зубайр воспользовался его отсутствием и отправил туда войско во главе с Мус‘абом Ибн аз-Зубайром. Марван выслал ему навстречу часть своих воинов во главе с Амром ибн Са‘идом, и они легко разгромили Мус‘аба на подходе к границам Сирии; место их встречи не упоминается. В ответ Марван послал отряд в 6400 человек под командованием Хубайша ибн Дулджи. Ибн аз-Зубайр выслал навстречу ему свои наличные вооруженные силы во главе с Масруком ан-Насри. Они явно были немногочисленны. На помощь им были посланы подкрепления из Куфы и Басры. Когда войско Хубайша подошло к Медине, ее наместник бежал. Немногочисленный отряд мекканцев был разгромлен на северной окраине города. Хубайш похоронил своих убитых, а мекканцы остались лежать в поле непогребенными.

Марван предупредил Хубайша, чтобы тот не трогал мединцев, которые не поддерживают явно Ибн аз-Зубайра. Хубайш не нарушил этого распоряжения, но не скрывал своего презрения к мединцам. Как рассказывали, он, сидя на минбаре пророка, ел финики и бросал косточки в присутствующих, приговаривая: «Хочу этим дать вам понять, как мало вы для меня значите».

Узнав о разгроме мекканцев, Мухаммад ибн ал-Аш‘ас с дороги вернулся в Куфу. Басрийцев же это не смутило, и они продолжили свой марш на Медину. Хубайш не стал ожидать их в Медине, а вышел навстречу к ар-Рабазе с 4000 воинов. Бой под ар-Рабазой был упорным, и перевес клонился на сторону Хубайша; исход его решила тысяча всадников, до последнего момента укрывавшихся в лощине. Неожиданный удар опрокинул палестинцев, Хубайш был убит, оставшиеся в живых бежали, их преследовали и брали в плен. Заместитель, оставленный Хубайшем в Медине, бежал из нее с остатками войска. Бой под ар-Рабазой датируется очень широко – от осени 684 до весны 685 г.

Мединцы радостно встретили победителей. Семьи, пострадавшие в битве на харре, получили полное моральное удовлетворение: 800 пленных палестинцев были казнены на том же месте, где Муслим ибн Укба два с небольшим года назад казнил мединцев. Казнями руководил специально для этого приехавший Мус‘аб ибн аз-Зубайр.

Сражения под Мединой показывают, что собственные вооруженные силы Ибн аз-Зубайра были невелики, навязать с их помощью свою волю какой-нибудь провинции, не признавшей его добровольно, было невозможно, только моральный авторитет Ибн аз-Зубайра и ненависть к Умаййадам обеспечивали ему признание. Особенно важно было для него укрепить свое влияние в такой богатейшей области, как Ирак, которому с конца 684 г. стал угрожать Убайдаллах ибн Зийад, вступивший во главе многочисленного войска в Джазиру, чтобы вернуть себе Ирак, 20 лет бывший вотчиной Зийада и его сыновей. С этой целью Ибн аз-Зубайр послал в Басру наместником своего брата Мус‘аба.

Завоевание Египта и утверждение положения в Сирии и Палестине превратили Марвана в реального властителя. Наиболее опасный противник на сирийской почве, ад-Даххак ибн Кайс, погиб; Убайдаллах ибн Зийад, активно содействовавший успеху Марвана, был отправлен на поиски утерянной власти; легально признанные преемники не имели за собой силы, которая могла противостоять Марвану. И он решился объявить наследником своего сына Абдалмалика.

Конечно, это было грубым нарушением обязательств, взятых на себя перед людьми, которые сделали его халифом на определенных условиях. Дата и обстоятельства проведения присяги Абдалмалику излагаются в источниках различно: одни говорят о проведении ее сразу после возвращения из Египта и называют местом проведения присяги ас-Синнабру, городок на Тивериадском озере в трех милях южнее Табарии, где любил проводить зиму Му‘авийа ибн Абу Суфйан, другие называют Дамаск.

Если Марван покинул Египет в конце джумады II/5–10 февраля 685 г., то прибытие его к Тивериадскому озеру можно ожидать 15–20 февраля. Отсюда следует, что в ас-Синнабре присяга могла состояться не позже начала марта 685 г., а в Дамаске – не ранее апреля.

Инициатором присяги Абдалмалику называют Хассана ибн Малика. По наиболее достоверной версии до Марвана дошел слух, что Хассан принес присягу ал-Ашдаку, потребовал от Хассана объяснения, и тому пришлось лично опровергнуть слух и предложить провести присягу Абдалмалику, а после него Абдалазизу. Присяга прошла в Иерусалиме. Марван ненадолго пережил это событие, скончавшись, скорее всего, 7 мая 685 г.

Причины смерти Марвана не были ясны современникам: одни считали, что он умер своей смертью, другие объясняли ее чумой, наконец, в ней обвиняли мать Халида ибн Йазида, которая отомстила ему за оскорбление сына, отравив или задушив подушкой. Абдалмалик будто бы хотел ее казнить, но она остановила его, припугнув позором для него, если станет известно, что отец погиб от рук женщины. При всей развлекательности этой гаремной истории предпочтение, вероятно, следует отдать смерти от чумы, которая в 684 г. охватила весь Ближний Восток от Басры до Египта.

Абдалмалик, по всей видимости, не присутствовал при смерти отца, хотя многие источники говорят, что он читал над ним погребальную молитву. Присяга Абдалмалику вызвала недовольство части сирийцев, и он поспешл в Дамаск. Ему удалось умиротворить ал-Ашдака, признав его своим наследником и пообещав привлекать к решению всех вопросов.

Абдалмалику в ту пору было около 40 лет. В отличие от тучных Али и Му‘авии, он был строен, несколько выше среднего роста, большеглазый, с большим горбоватым носом. Живя в Медине, он посещал кружок передатчиков хадисов, любил поэзию, но был скуповат, а став халифом, проявил слабость к неумеренным восхвалениям и лести. Ко времени избрания халифом Абдалмалик приобрел большой военный и административный опыт, без которого вряд ли справился бы с труднейшей задачей восстановления единства Халифата.

Основная опасность в этот момент грозила не со стороны Ибн аз-Зубайра (который был пассивен и лишь принимал присягу от провинций, где верх брали его сторонники или люди, предпочитавшие анархии хоть какую-то власть), а с севера, от Византии. Оправившись от удара, нанесенного болгарами на Дунае, Константин IV воспользовался безвластием, начавшимся после смерти Йазида, и повел наступление на Халифат по всему фронту. Изгнание арабов с Родоса, Крита и Кипра восстановило господство византийского флота в Восточном Средиземноморье; гибель египетского флота в ноябре 684 г. лишила арабов возможности противостоять нападениям византийцев на приморские города. В это смутное время, скорее всего уже в начале лета 685 г., византийцы напали на важнейшие приморские города Сирии и Палестины Аскалон, Кайсарию, Акку и Сур и разрушили их укрепления. Особенно болезненным был удар по Суру и Акке, главным верфям и базам военного флота арабов в Сирии после этого господство Византии на море снова стало абсолютным.

Произошел перелом и в Малой Азии: в 684 г. арабы уже не вторгались на византийскую территорию, а затем были вынуждены покинуть Малатию и Мар‘аш, главные исходные базы арабских походов на Малую Азию. Константин IV перенес свою штаб-квартиру в Масису, явно намереваясь продолжить наступление на Сирию, в горных районах которой хозяйничали мардаиты, и захватил Антиохию.

Выход был один – попытаться возобновить договор, заключенный Му‘авийей и нарушенный Йазидом. Все внимание Абдалмалика летом 685 г. было переключено на север. Он перебрался из Дамаска в Химс и, вероятно, перенацелил армию Убайдаллаха ибн Зийада с восточного на западное направление, иначе нечем объяснить ее пассивность в Джазире после сражения у Айн ал-Варды. Перемещение ее к Сумайсату может объяснить и готовность императора пойти на переговоры.

Условия договора были крайне невыгодны для Абдалмалика: он обязывался платить по 1000 динаров, одному рабу и одному породистому коню за каждый день мира, т. е. лишался примерно четверти всех налоговых поступлений Сирии. Эти условия так точно совпадают с условиями мирного договора, будто бы подписанного Му‘авийей, что невольно закрадывается мысль, не приписан ли ему договор Абдалмалика. Договор был заключен 7 июля 685 г., а 18 июля (10 зу-л-хиджжа 65 г. х.). Абдалмалик совершил в Химсе праздничное жертвоприношение.

Пока Абдалмалик улаживал отношения с Византией, вождь джузамитов, поддерживавший сторонников аз-Зубайра, Натил ибн Кайс овладел Палестиной. Уладив дела с более сильным противником на севере, Абдалмалик занялся Палестиной.

Решительное сражение, в котором вместе с халифом принимал участие ал-Ашдак, произошло у Аджнадайна; местоположение его неопределенно. Неизвестна и дата сражения. Натил был разгромлен и погиб. Палестина снова оказалась под властью Абдалмалика.

Шиитские движения

Ибн аз-Зубайр не был единственным противником Абдалмалика, и мусульманское общество было расколото не на два, а на четыре лагеря: соперничавшим халифам приходилось иметь дело еще с шиитами и хариджитами.

Расправа с ал-Хусайном была моральным шоком для куфийских шиитов: они не могли не чувствовать своей вины перед имамом, которого сами же пригласили к себе и предали. Требовалось какое-то время, чтобы найти себя в новой обстановке, тем более что ни брат ал-Хусайна, Ибн ал-Ханафийа, ни его сын Али не выказывали желания возглавить борьбу против убийц ал-Хусайна, держась подчеркнуто лояльно по отношению к Йазиду и Марвану.

После гибели ал-Хусайна шиитов Куфы, желавших отомстить за его смерть и искупить вину за свое бездействие возглавил Сулайман ибн Сурад. Вокруг него собралось несколько сотен сторонников мщения, но в суровое правление Убайдаллаха ибн Зийада они не решились выступить открыто. Смерть Йазида воодушивила их. Наиболее горячие головы стали предлагать Сулайману немедленно выступить, изгнать амира Убайдаллаха ибн Зийада и приняться за дело отмщения. Сулайман отвечал, что истинные убийцы – племенная знать Куфы, и если она узнает, что движение направлено против нее, то сразу разгромит его. А нужно усилить пропаганду в городе и увеличивать число сторонников. Его послушались. Сулайман оказался прав – в обстановке слабой власти в городе число сторонников стало быстро расти.

13 мая 684 г. в Куфу прибыл наместник Ибн аз-Зубайра, Абдаллах ибн Йазид, а 20 мая приехал ал-Мухтар, рассчитывавший использовать ситуацию и поднять шиитов против убийц ал-Хусайна, а по существу – против халифа.

Перед отъездом из Мекки он был у Мухаммада ибн ал-Ханафии и пытался получить от него согласие представлять его в Куфе в деле мести за ал-Хусайна. Мухаммад промолчал. Ал-Мухтар решил считать это согласием, и в Куфе сразу же стал представляться посланцем Мухаммада ибн ал-Ханафии и убеждать людей, что Сулайман ибн Сурад слишком нерешителен и несведущ в военном деле, чтобы руководить восстанием. Наиболее нетерпеливые сторонники Сулаймана стали переходить на сторону ал-Мухтара.

В конце 684 г. в Джазире появился Убайдаллах ибн Зийад во главе многочисленного войска, с которым он должен был подчинить власти Умаййадов (а заодно – и своей) Ирак. Появление главного виновника убийства ал-Хусайна подтолкнуло Сулаймана ибн Сурада к выступлению, тем более что в его списках числилось 16000 присягнувших. Испуганный этими приготовлениями, Умар ибн Са‘д, командовавший куфийцами при Кербеле, перебрался ночевать в резиденцию наместника, зная, что некоторые соратники Сулаймана ибн Сурада советовали, прежде чем идти против сирийцев, расправиться со своими куфийскими убийцами ал-Хусайна.

Наместник Куфы Абдаллах ибн Йазид пришел к Сулайману и предложил совместно выступить против общих врагов, а не дробить силы. Сулайман ответил, что у него и его товарищей своя цель, которую они должны осуществить. Абдаллах ибн Йазид предложил подождать немного, чтобы собрать им в помощь куфийское войско. Сулайман отказался и от этого – заслугу перед Аллахом положить свою жизнь во искупление совершенного тяжкого греха не хотелось умалять привлечением чьей-то помощи.

Сбор в ан-Нухайле был назначен на 1 раби II 65/15 ноября 684 г. Вместо ожидавшихся 16000 пришло только 4000 человек. Остальные или не пожелали идти в поход, или перешли на сторону ал-Мухтара. Сулайман послал людей проехать по Куфе и повторить призыв. После этого появилась еще тысяча человек. Сулайман не переменил своего решения выступить в поход и объявил, что численность не имеет значения, так как они идут не за добычей, а отомстить или погибнуть.

По пути на север «кающиеся» прошли мимо Кербелы, чтобы помолиться на могиле ал-Хусайна, и задержались там на пять дней. Далее «кающиеся» прошли через Анбар и по левому берегу Евфрата достигли Киркисийи. Там они узнали от Зуфара ибн ал-Хариса, что Убайдаллах переправился у Ракки и идет к Айн ал-Варде (Рас ал-Айн). Зуфар, для которого Убайдаллах после Мардж Рахита стал таким же врагом, как и для шиитов, снабдил войско Сулаймана ибн Сурада припасами и предложил совместно действовать против сирийцев, но Сулайман отказался и от этого предложения, удовольствовавшись советами тактического характера.

Сулайман ибн Сурад повел свое войско вверх по Хабуру, идя параллельно сирийцам с целью опередить их и занять богатый водой и плодородный район Айн ал-Варды. Путь от устья Хабура до Айн ал-Варды почти на треть длиннее, чем от Ракки, но все же Сулайман ибн Сурад опередил сирийцев, обустроил лагерь западнее Айн ал-Варды и дал войску отдых. 3 января 685 г. ал-Мусаййаб ибн Наджаба в суточном переходе от Айн ал-Варды обнаружил передовой отряд Зу-л-Кала, неожиданно напал на него своими четырьмя сотнями воинов, разгромил и обратил в бегство. Но наутро (в среду 22 джумады 1/4 января 685 г.) подошел двухтысячный отряд ал-Хусайна ибн Нумайра. Сулайман ибн Сурад обратился к противнику с предложением отречься от халифа, выдать им Убайдаллаха ибн Зийада и согласиться на передачу власти семье пророка. Сирийцы же предложили присягнуть халифу. Обе стороны отвергли предложения противников. Началось сражение, продолжавшееся до темноты; с ее наступлением оба войска возвратились в свои лагеря.

Наутро к ал-Хусайну подошел Зу-л-Кала с основными силами (8000 человек). Несмотря на значительный перевес на стороне сирийцев, воины Сулаймана ибн Сурада удержались и в этот день. Всю ночь три агитатора ходили среди воинов Сулаймана, вдохновляя их перед решительным днем боя. Он оказался последним, потому что ночью подошли еще 10000 сирийцев. «Кающиеся», отбросив ножны мечей по примеру своего вождя, что означало решимость сражаться до конца, приняли бой и долго выдерживали атаки сирийской конницы. Перелом в сражении обеспечили стрелки, выдвинутые ал-Хусайном ибн Нумайром. Стрелой был сражен Сулайман ибн Сурад, но его воины не побежали, как часто бывало после гибели командующего, а продержались до темноты.

Ночью Рифа‘а ибн Шаддад ал-Баджали подобрал, кого мог, из раненых и увел остатки войска на восток. Утром после восьмидесятикилометрового марша он переправился у Тунайнира через Хабур и уничтожил за собой переправу. Идя далее на юг по восточному берегу Хабура, он уничтожал все переправы, чтобы не дать сирийцам возможности использовать их при преследовании.

Но сирийцы не стали преследовать. Они тоже понесли за эти три дня немалые потери, а преследование и даже уничтожение отряда Рифа‘и отвлекало от главной задачи – овладения Джазирой.

Рифа‘а своим решением спас значительно больше сотни человек, судя по тому, что мог выделить в арьергард 70 всадников. Они не только охраняли остальных от нападения с тыла, а еще и подбирали упавших от ран и изнеможения и даже теряемые при отступлении вещи. В Киркисийа отряд Рифа‘и был так же радушно принят Зуфаром. Он предложил остаться у него и вместе оборонять город, но куфийцы отказались и после трехдневного отдыха продолжили свой путь домой.

При подготовке Сулаймана ибн Сурада к выступлению или уже во время похода, когда число шиитов в Куфе уменьшилось, куфийская племенная верхушка решила заодно избавиться и от слишком ретивого ал-Мухтара. Представителя знати явились к наместнику и предупредили, что ал-Мухтар готовит восстание против них.

Абдаллах ибн Йазид арестовал ал-Мухтара, и, когда остатки «кающихся» вернулись в Куфу, он находился в заточении. Его снова выручил тесть, Абдаллах ибн Умар, обратившийся к наместнику с письмом, в котором давал ручательство за ал-Мухтара. Наместник потребовал представить поручителей из числа куфийцев. 13 шиитов, и среди них Рифа‘а ибн Шаддад, поручились за ал-Мухтара. Сам ал-Мухтар вынужден был дать убедительную клятву разводом с женой и освобождением раба, что пока эти два амира правят Куфой, он не выступит против них.

Выйдя на свободу, ал-Мухтар снова стал призывать отомстить за кровь ал-Хусайна, выступая по существу и против зубайридской, и против умаййадской власти. Его положение упростилось после смещения старого наместника и замены его Абдаллахом ибн Мути ибн ал-Асвадом – теперь он был свободен от данной им ему клятвы. Произошло это 24 или 25 рамадана 65/4 или 5 мая 685 г., почти одновременно со смертью Марвана и приходом к власти Абдалмалика.

Ал-Мухтар постоянно представлял себя уполномоченным Мухаммада ибн ал-Ханафии, и теперь, когда он стал единственным вождем шиитов, несколько человек из последователей Сулаймана ибн Сурада решили справиться у самого Ибн ал-Ханафии и поехали к нему в Мекку. Мухаммад не опроверг и не подтвердил притязаний ал-Мухтара, дал очень обтекаемый ответ, который они приняли за подтверждение. Сторонники ал-Мухтара решили привлечь ему на помощь Ибрахима ибн ал-Аштара, преданнейшего сподвижника Али. Тот сначала согласился только на главенство в движении, но получив от Ибн ал-Ханафии письмо с подтверждением миссии ал-Мухтара, после некоторых сомнений в подлинности письма, присоединился к ал-Мухтару.

На этом этапе основной идеей большинства шиитов была месть за ал-Хусайна и вручение политической власти угодному им (ар-рида) члену «дома пророка». Идеи прихода спасителя, в котором воплотилось божество, большинству участников движения, особенно арабам, были чужды. Их занимали гораздо более земные проблемы. От нового наместника Абдаллаха ибн Мути они потребовали, чтобы он следовал обычаю Али делить излишки хараджа между ними сверх жалования, а не посылать их Ибн аз-Зубайру. Это не снимало проблемы неравномерности раздела внутри провинции, но сулило всем некоторое увеличение жалований.

Заявив это требование, шииты продолжили подготовку к восстанию. Оно было назначено на ночь 14 раби I 66/20 октября 685 г. Чтобы лучше понять, в какой обстановке оно развивалось, следует обратиться к событиям, происходившим в провинциях, подчиненных Басре.

В то время как в Куфе основную оппозицию обоим халифам составляли шииты, в Басре главной оппозицией были хариджиты, в том числе те, что ушли от Ибн аз-Зубайра под руководством Наджда ибн Амира и Нафи ибн ал-Азрака из-за того, что он сам объявил себя халифом, а не принял власть от совета мусульман. Они стали мощной закваской, поднявшей хариджитское движение в Басре, попавшее в особенно благоприятные условия после отказа Ибн Зийада от власти (конец января – март 684 г.). Составить сколько-нибудь ясное представление о действиях хариджитов в этот период невозможно, так как это были действия отдельных групп, которые скорее можно назвать шайками. Они то присоединялись к борьбе своих племен за власть в городе, то действовали самостоятельно. Установление межплеменного мира после прибытия наместника Ибн аз-Зубайра Малика ибн Анаса в середине июня 684 г. ограничило прежние вольности, хариджиты почувствовали необходимость объединения и выработки плана действий. В конце июня состоялось собрание хариджитов, на котором победило мнение умеренных. Нафи ибн ал-Азрак, настаивавший на восстании, собрал 300–350 сторонников и в конце шаввала 64/18–19 июня 684 г. ушел в Ахваз.

Через месяц между Нафи ибн ал-Азраком и Надждой ибн Амиром возникли острые разногласия. Нафи был непримирим в отношении мусульман, не принимавших взгляды хариджитов, – он считал их безбожниками, стоящими вне закона и заслуживающими только смерти, а общение с ними – грехом. Наджда не мог примириться с убийствами детей и допускал общение с нехариджитами. Окончательно рассорившись, Наджда ушел с частью людей в Йамаму.

Взгляды Ибн ал-Азрака были четко изложены в одной из речей перед своими сторонниками. Он объяснил им, что сейчас они относятся к остальным мусульманам, как посланник Аллаха относился к язычникам. Им, хариджитам, Аллах открыл глаза на истину и направил по правильному пути, они, как в свое время посланник Аллаха, не должны общаться с инаковерцами-мусульманами, которые для них, как многобожники (кафирун): нельзя есть забитый ими скот, жениться на их женщинах, принимать их свидетельства, наследовать им, учиться у них религии. Таким образом, Ибн ал-Азрак теоретически обосновывал свое и своих последователей право обращаться со всеми мусульманами как с врагами Аллаха, ставил себя и своих последователей вне всего мусульманского сообщества.

Затем он послал письмо с изложением этих принципов в Басру Абдаллаху ибн ас-Саффару и Абдаллаху ибн Ибаду. Письмо попало к Ибн ас-Саффару, и он скрыл его от остальных, опасаясь возникновения раздоров. Ибн Ибад узнал о послании и потребовал дать для ознакомления. Прочитав, он возмутился: «Эти люди (т. е. не хариджиты) отвергают милости и заветы, но они не многобожники, мы можем только убивать их, но вся их собственность запретна для нас».

Установив контроль над частью Ахваза, Нафи удовлетворился тем, что стал собирать с нее налоги, не делая попыток напасть на Басру. Негласное перемирие закончилось в январе 685 г., когда басрийцы решили расправиться с хариджитами, направив против Нафи отряд из 700 человек во главе с Муслимом ибн Убайсом. Хариджиты встретили его у Дулаба в двух или четырех милях южнее Ахваза на восточном берегу Дуджайла (Карун). В бою погибли и Нафи, и Муслим. К вечеру хариджиты обратили басрийцев в бегство. Убайдаллах ибн Башир, возглавивший азракитов после сражения, отошел в Ахваз; основная часть басрийцев возвратилась по домам. Через пять месяцев, в зу-л-ка‘да 65/9 июня – 8 июля 685 г., наместник Ибн аз-Зубайра в Басре, Умар ибн Убайдаллах, направил против азракитов десятитысячное (?) войско под командованием своего брата Усмана. Сражение произошло на том же месте. Басрийцы снова потерпели поражение, а Усман был убит.

Ибн аз-Зубайр сместил Умара ибн Убайдаллаха и назначил ал-Хариса ибн Абдаллаха ал-Махзуми по прозвищу ал-Куба (Еж). Опытный военачальник, остававшийся с небольшим отрядом на границе с Ахвазом, Хариса ибн Бадр, просил наместника поручить ему ведение войны с хариджитами и придать для этого людей. В ответ на это ал-Куба приказал ему возвратиться в Басру. Хариса ослушался приказа и остался в Нахр Тира, но значительная часть его воинов с удовольствием вернулась домой. Воспользовавшись его ослаблением, хариджиты напали ночью, Хариса пытался спастись по воде, но перегруженная лодка потонула, и никто из обремененных оружием и панцирями людей не спасся.

Гибель ал-Харисы открыла хариджитам путь к Басре. Убайдаллах ибн Башир послал своего двоюродного брата аз-Зубайра ибн Али к Басре. Силы хариджитов после их побед значительно выросли по сравнению с тем, что было у Нафи, и аз-Зубайр мог располагать внушительным отрядом, когда внезапно появился у моста через Тигр. Басрийцы при его приближении распустили наплавной мост, но аз-Зубайр быстро восстановил его и оказался «между двух мостов», в непосредственной близости от города. Тут уж басрийцы, забыв все раздоры, не сговариваясь, дружно вышли навстречу ему с оружием в руках, и аз-Зубайру пришлось отступить за реку.

Непосредственная опасность для Басры миновала, но вся территория севернее Тигра, с которой в город поступала значительная часть денег, продуктов и товаров, осталась в руках хариджитов. В то же время их позиции укрепились и в Йамаме, и Бахрейне, с которыми Басра имела тесные экономические связи. Сюда после прекращения осады Мекки приехала группа хариджитов во главе с Абу Талутом, а затем, как уже говорилось, прибыл Наджда ибн Амир. Абу Талут захватил поместья, принадлежавшие Му‘авийи около Хидримы, и разделил 4000 рабов и членов их семей, работавших там, между своими людьми. Несколько позднее Наджда, располагавший отрядом в 60 человек, захватил караван, с которым везли Ибн аз-Зубайру деньги, собранные в Бахрейне. Наджда предложил Абу Талуту разделить эту добычу поровну между воинами обоих отрядов, если они согласятся возвратить рабов, чтобы те по-прежнему обрабатывали землю, принося хариджитам постоянный доход. Воины Абу Талута согласились на это и признали главенство Наджды. Присягнул ему и Абу Талут. Все это происходило в пределах 66/685–86 г. Наджда через несколько месяцев в том же 66 г. х. завладел Бахрейном. Таким образом, Басра оказалась блокированной с двух сторон. Сокращение поступлений в казну (а с ними и сокращение жалований) сопровождалось и сокращением торгового оборота.

Теперь басрийцы решили взяться за ум и поручить войну с хариджитами опытному военачальнику и авторитетному для всех человеку. После долгих споров выбор пал на ал-Мухаллаба ибн Абу Суфру. Он был аздитом, но в разгар борьбы в Басре между тамимитами и аздитами находился в Хорасане. Ал-Мухаллаб не сразу согласился на предложение басрийцев – слишком хорошо понимал он сложности управления войском, составленным из недружелюбно расположенных друг к другу племенных группировок. Наконец он согласился, поставив условием, что ему предоставят отбор людей, дадут средства на подготовку к войне, он будет распоряжаться отвоеванными областями и оставлять для своих нужд все налоги, которые будут там собраны. Если три первых условия не вызвали возражений, то последнее вызвало недовольство наместника и племенной верхушки – не для того собирались они изгонять хариджитов, чтобы по-прежнему оставаться без денег. Ал-Мухаллабу было разрешено расходовать деньги только в пределах выплаты жалованья воинам, остальное следовало отсылать в Басру.

Ал-Мухаллаб отобрал воинов во всех пяти объединениях и будто бы собрал около 12000 человек; правда, судя по числу противостоявших ему хариджитов, в действительности его войско было значительно меньше. Когда же он обратился в казнохранилище за деньгами, то в нем оказалось всего 200000 дирхемов, на которые можно было обеспечить для похода одну-две тысячи воинов. Ал-Мухаллаб обратился за кредитом к басрийским купцам и ссуженными деньгами и товарами снабдил свое войско, правда, и после этого оно было обеспечено оружием хуже, чем хариджиты.

Ал-Мухаллаб отбросил хариджитов к Нахр Тира и сразу же принялся собирать налоги. Первое серьезное сражение произошло в Малом Маназире между Нахр Тира и Ахвазом. Оно длилось три дня. Исход сражения решила гибель Убайдаллаха ибн Башира. Поле боя осталось за басрийцами, но потери их были больше, чем у хариджитов.

После этого сражения, датируемого шаввалем 66/1–28 мая 686 г., вся территория к западу от Дуджайла (Каруна) оказалась в распоряжении ал-Мухаллаба. Он собрал налоги и рассчитался с басрийскими купцами. Хариджиты, которых возглавил двоюродный брат Убайдаллаха, аз-Зубайр ибн Али, отошли в горы на границе Исфахана, привели себя в порядок и перешли к активным действиям сначала в районе Суса, потом у Тустара. Можно догадываться, что ал-Мухаллаб в это время твердо удерживал почти весь Хузистан, так как военные действия затем перенеслись к Арраджану.

Восстание ал-Мухтара

Ал-Мухтар и Ибрахим ал-Аштар договорились начать восстание в ночь с 18 на 19 октября 685 г. О подготовке восстания узнал начальник полиции Ийас ибн Мудариб и стал совершать ночные объезды центра города. Однако восстание началось неожиданно на один день раньше, вечером с 17 на 18 октября. Этим вечером, как всегда, Ибрахим поехал к ал-Мухтару. Его сопровождала сотня соплеменников в кольчугах и с мечами, спрятанными под плащами. Ибрахим поехал через центр города и встретился с разъездом, возглавляемым Ийасом. Ийас остановил его и потребовал поехать к наместнику, объяснить, зачем едет с таким количеством людей ночью. Ибрахим увидел в сопровождении Ийаса, своего приятеля, подозвал его, выхватил у него копье и заколол Ийаса. Стражники разбежались, а Ибрахим с головой начальника полиции приехал к ал-Мухтару и сказал: «Мы договорились выступить в четверг на следующую ночь, но случилось дело, из-за которого мы должны выступить этой ночью». Ибрахим вызвался поехать по городу и собрать своих сторонников.

Всю ночь в отдельных кварталах Куфы шли столкновения между сторонниками наместника и ал-Мухтара. К утру образовались два центра: ал-Мухтара – в ас-Сабахе, на юго-востоке Куфы, и Абдаллаха ибн Мути – вокруг дворца и главной мечети. К ал-Мухтару собралось 3800 человек, в распоряжении наместника было вдвое больше. Первое время восставшим пришлось обороняться, пока Ибрахим ибн ал-Аштар не убил в схватке сына начальника полиции, командовавшего одним из двух основных отрядов наместника. После этого отряд его бежал, а Ибрахим смог прийти на помощь ал-Мухтару; они соединенными силами пробились к центру города и осадили Абдаллаха ибн Мути во дворце.

Осада длилась три дня. Куфийская знать, оставшаяся с Абдаллахом ибн Мути, настояла на сдаче, получила от ал-Мухтара гарантию неприкосновенности и согласилась присягнуть ему. Принимая присягу на следующий день, ал-Мухтар так определил ее условия: «Присягайте мне на условии [следовать] Книге Аллаха и обычаю Пророка, и отмщения за кровь членов его семьи, и сражения с нечестивцами, и защиты слабых, и войны с теми, кто будет воевать со мной, и быть в мире с теми, кто в мире со мной, и быть верными нашей присяге; ни вы, ни мы не расторгнем ее».

Ал-Мухтару досталось в казне 9 млн дирхемов, из которых он тут же вознаградил участников восстания: те, кто сражался с начала, до осады дворца, получили по 500 дирхемов (их было 3800 человек), а те, кто присоединился во время осады, – по 200 дирхемов (таких оказалось 6000). Абдаллах ибн Мути не мог заставить себя принести присягу и до вечера не появлялся на людях. Вечером ал-Мухтар, когда-то бывший в дружбе с ним, прислал 100000 дирхемов со словами: «Я знаю, единственное, что мешает тебе уехать, – отсутствие средств для отъезда». Ибн Мути понял намек и уехал.

Ал-Мухтар сменил наместников округов Ирака, а Абдаррахмана ибн Са‘ида послал наместником Мосула. Это произошло в начале зимы 685–86 г. Когда Абдаррахман ибн Са‘ид подошел к Мосулу, наместник Ибн аз-Зубайра покинул его и уехал в Текрит. Насколько можно судить по ходу событий, Мосул был потерян для Ибн аз-Зубайра. В то же время Абдалмалик послал Урву ибн Унайфа к Медине с шеститысячным отрядом, приказав в Медину не вступать и никого не трогать. Такой странный, на первый взгляд, приказ мог объясняться голодом, царившим в Медине, где пшеница стоила примерно в 50 раз дороже обычного. Наместник Ибн аз-Зубайра, ал-Харис ибн Хатиб, бежал из Медины, и город остался ничейным. Урва по пятницам приходил в Медину и молился со всеми, но в город не вступал. Через месяц он получил приказ возвратиться, тогда в Медину вернулся ал-Харис.

В это время Наджда уже контролировал значительную часть Йамамы, отрезав от Ибн аз-Зубайра Бахрейн, а с ним и связь с Южным Ираном, а азракиты подошли к Басре. Положение Ибн аз-Зубайра значительно осложнилось. Тогда ал-Мухтар решил послать против Ибн аз-Зубайра трехтысячный отряд, который после занятия Медины должен был пойти на Мекку.

В этом отряде под командованием хамданита Шурахбила ибн Варса было только 700 арабов, остальные – плохо вооруженные мавали. Ибн аз-Зубайр разгадал замысел ал-Мухтара и послал навстречу Аббаса ибн Сахла с 2000 воинов. Оба отряда встретились около Медины. Аббас предложил Шурахбилу соединиться и пойти против сирийцев в Вади-л-Кура. Шурахбил ответил, что прежде должен войти в Медину и дождаться приказа своего амира. Аббас узнал, что куфийцы израсходовали все продукты, и прислал им по овце на 10 человек и муку. Куфийцы набросились на еду, потеряли бдительность и не смогли организовать оборону, когда 1000 мекканцев вдруг атаковала их. Шурахбил и 70 человек с ним пали с оружием в руках, около трехсот человек, по-видимому в основном арабы-хамданиты, спаслись бегством, остальные сдались и были казнены. Пресытившись убийствами, мекканцы отпустили около двухсот человек, но большинство из них погибло по дороге в Куфу.

Сложность положения ал-Мухтара заключалась в том, что ему приходилось опираться на две противостоящие и враждебные друг другу силы: арабскую племенную верхушку, поставлявшую лучшую вооруженную силу, и многочисленных бедняков-арабов и особенно мавали и беглых рабов, которым была обещана свобода. На приемах ал-Мухтар окружал себя знатью, что вызывало недовольство основной массы восставших, видевших в нем своего спасителя. На их недоуменные вопросы он отвечал: «Я с вами, я – ваш», а знать требовала возвращения беглых рабов и, как когда-то при Али, возмущалась тем, что мавали получали жалованье из казны, которую считала своим достоянием. Наконец, аристократическая верхушка шиитов возмущалась элементами язычества, возродившегося в верованиях низов.

Ал-Мухтар возглавил восстание как уполномоченный Мухаммада ибн ал-Ханафии, и шиитской верхушке этого было достаточно, а массам был нужен вождь, наделенный сверхъестественными способностями; пойти на верную смерть легче за пророком, чем за чьим-то уполномоченным. Нужна была святыня, наделенная духовной связью с Али. Такой святыней стало подлинное или выданное за него кресло (курси) Али. Украшенное парчой, оно стало священной реликвией, у которой испрашивали победы и дождя (последнее было особенно актуально в засушливом 686 г.).

Недовольство верхушки накапливалось постепенно и достигло того уровня, когда достаточно небольшого внешнего толчка, чтобы устойчивость нарушилась. Таким толчком явились события, связанные с вторжением Убайдаллаха ибн Зийада в восточную часть Джазиры в начале лета 686 г. Численное превосходство войска Убайдаллаха заставило Абдаррахмана оставить Мосул без боя и отойти в Текрит. Ал-Мухтар послал навстречу Убайдаллаху Йазида ибн Анаса ал-Асади с 3000 кавалеристов, и он дошел до Мосула.

Убайдаллах ибн Зийад выслал навстречу ему два отряда по 3000 человек, которые были разгромлены. Йазид к этому моменту тяжело заболел, судя по скоротечности – чумой, но, руководил боем до победного конца. Перед смертью он успел приказать казнить 300 пленных. Преемник Йазида не имел его боевого духа и, посовещавшись с верхушкой, решил отступить. В Куфе никто не мог понять, в чем дело и решили, что Йазид убит (мавлами?), и предъявили все свои претензии ал-Мухтару: он назначает командующих, не советуясь с ними, приблизил к себе их мавлов, позволил им ездить на конях, дает им жалованье и пропитание из их, арабов, собственности (фай), их рабы восстали против них, и все это повредило сиротам и вдовам. Он выслушал их представителя и спросил: если он вернет им их мавлов и их долю жалований, будут ли они сражаться вместе с ним против Умаййадов и Ибн аз-Зубайра? Тот ответил, что надо посоветоваться, и больше не появился. Куфийская знать решила избавиться от ал-Мухтара, воспользовавшись тем, что из Куфы ушел Ибрахим ибн ал-Аштар. Когда Ибрахим дошел до Сабата (три или четыре дня пути), в Куфе началось восстание.

Восставшие потребовали, чтобы ал-Мухтар явился к ним. Он вступил в переговоры и послал гонца за Ибрахимом с приказом вернуться назад. Шесть дней, прошедшие до возвращения Ибрахима, были бесполезно потрачены мятежниками – племенные и личные амбиции не позволили им объединиться и покончить с ал-Мухтаром. С возвращением Ибрахима 22 июля 686 г. началось их подавление.

Мятежники сконцентрировались в двух местах: мудариты – в ал-Кунасе, а йеменцы – в квартале ас-Саби. Ал-Мухтар взял на себя подавление собратьев Ибрахима, а тот расправился с мударитами. Все завершилось в один день. Сопротивление было подавлено сравнительно легко. Затем начались казни. Казнили не за восстание, а во имя осуществления мести за кровь ал-Хусайна. Таких набралось 250 человек. Один из главных конкретных виновников трагедии в Кербеле, Шамир Зу-Джаушан, успел убежать, его выследили и убили позже; Умар ибн Са‘д ибн Абу Ваккас участия в восстании не принимал, но, как враг ал-Хусайна, был убит в своем же доме начальником полиции, посланным ал-Мухтаром. Головы главных виновников были посланы Ибн ал-Ханафии.

После расправы с мятежниками ал-Мухтар отправил Ибрахима на Мосул. В 30–35 км от города его встретил Удайдаллах ибн Зийад. Исход упорного сражения решила гибель Убайдаллаха, после которой сирийское войско обратилось в бегство. Ибрахим остановился в Мосуле и послал своего брата Абдаррахмана далее на запад. Он подчинил всю территорию до Дары и избрал своей резиденцией Нисибин. Здесь события приняли неожиданный оборот. Значительную часть войска Ибрахима ибн ал-Аштара составляли мавлы и беглые рабы. Плохо вооруженные, иногда с одними дубинками, они считали себя истинными борцами за божественную справедливость и называли себя «шуртой Аллаха». Понимать слово «шурта» в прямом смысле как «полиция» или «охрана» было бы неверно, они воспринимали себя как охранителей порядка, установленного Аллахом. И этот порядок в их понимании отличался от того, который устанавливал ал-Мухтар или Ибрахим. Следуя своему пониманию, они совместно с жителями Нисибина изгнали брата Ибрахима и его воинов и избрали своим главой Абу Кариба. Какой порядок они установили и как жил Нисибин почти два года, не сообщают ни мусульманские, ни христианские источники. Утвердившись в Мосуле, Ибрахим ибн ал-Аштар фактически порвал с ал-Мухтаром, что во многом предрешило исход восстания.

Боязнь новых преследований заставила многих куфийцев, даже не участвовавших в мятеже, бежать в Басру к Мус‘абу ибн аз-Зубайру, недавно назначенному ее наместником. Рассказы о жестокой расправе над знатными и почтенными людьми вызвали негодование басрийской верхушки, которая прежде только посмеивалась над призывами ал-Мухтара присягнуть ему. Вожди пяти басрийских племенных объединений призвали Мус‘аба выступить против ал-Мухтара. Мус‘аб не решался брать на себя организацию похода, если им не будет командовать ал-Мухаллаб. Последний, увлеченный успехами в борьбе с азракитами, хотел сначала довести дело до конца и с трудом согласился принять командование. Узнав о подготовке басрийцев и куфийских беглецов к походу на Куфу, ал-Мухтар стал готовить ответные действия и направил к Басре войско во главе с Ахмаром ибн Шумайтом. Мавлы в нем составляли отдельный отряд. Оба войска встретились около Мазара. Среди куфийцев не было прежнего единства, некоторых арабов возмущало, что мавлы пойдут в бой наравне с ними верхом на конях, и они настояли, чтобы те спешились якобы для того, чтобы сражались упорнее и имели бы меньше соблазна обратиться в бегство.

Сначала бой шел на равных. Исход сражения решило обманное бегство конницы ал-Мухаллаба, заманившей куфийцев в окружение. Куфийцы обратились в бегство. Пленных не брали, особенно последовательны в этом были куфийцы, укрывавшиеся в Басре от от преследований ал-Мухтара.

Басрийская конница пошла по суше, а пехота на судах по каналам добралась до Куфы. Ал-Мухтар отошел к ал-Харура, укрепился там и дал бой; он длился до вечера, и только выдержка ал-Мухаллаба, пустившего в ход свой свежий отряд в самый критический момент, помогла переломить ход боя и обратить мухтаровцев в бегство. На узких улицах Куфы схватки продолжались всю ночь, наутро ал-Мухтар укрылся в резиденции. В этих схватках погиб Мухаммад ибн ал-Аш‘ас.

Ал-Мухтар с несколькими сотнями последних сторонников оказался осажденным в центре города без всякой надежды на помощь извне, лишенным доставки продовольствия и воды. Первое время жены осажденных проносили мужьям еду и питье. Потом и этот путь был пресечен. Осада затянулась на четыре месяца. 3 апреля 687 г. ал-Мухтар предложил всем выйти и погибнуть почетной смертью с оружием в руках. На его призыв откликнулось только 19 или 29 человек. В завязавшейся схватке ал-Мухтар был убит. Оставшиеся во дворце вступили в переговоры с Мус‘абом. Он не дал гарантии сохранения жизни и предложил сдаться не торгуясь. Осажденные согласились. Среди победителей возник спор об их участи. Все кончилось тем, что все, за редким исключением, были казнены.

Противникам ал-Мухтара мало было уничтожить его физически, его надо было опорочить и как идеолога движения. С этой целью жен ал-Мухтара заставили засвидетельствовать, что он объявлял себя пророком. Одна из них подтвердила это и была отпущена с миром, вторая сказала, что он был праведным мусульманином, и угодила за это в тюрьму, а Ибн аз-Зубайру было направлено письмо с утверждением, что они обе засвидетельствовали, что ал-Мухтар выдавал себя за пророка. Это не смогло задушить идею, выдвинутую ал-Мухтаром, об имамате Мухаммада ибн ал-Ханафии, нашедшую страстного проповедника в лице мавлы Кайсана и слепых поклонников среди забитых, отверженных и чающих спасения от божественного избавителя. Эти почитатели Мухаммада ибн ал-Ханафии получили наименование кайсанитов (кайсанийа).

Мус‘аб ибн аз-Зубайр, получивший теперь власть над всем Ираком, предложил Ибрахиму ибн ал-Аштару присягнуть Абдалаху ибн аз-Зубайру с сохранением за ним наместничества Джазиры, а после победы над Абдалмаликом ибн Марваном предлагалась власть над всей западной частью Халифата. Письмо с противоположным предложением получил он и от Абдалмалика. После некоторых колебаний Ибрахим присягнул Ибн аз-Зубайру. После гибели ал-Мухтара, объявлявшего себя защитником Мухаммада ибн ал-Ханафии, Ибн аз-Зубайр стал настойчивее требовать от последнего принесения присяги, но тот решительно отказывался принять чью-либо сторону до единения общины.

Успехи хариджитов

После победы над ал-Мухтаром Мус‘аб прибыл в Мекку лично отрапортовать об успехе и, несомненно, привез деньги, которых не так-то много поступало в Мекку. Абдаллах задержал брата у себя и назначил вместо него наместником Басры своего сына Хамзу. Он оказался недалеким и вздорным человеком, то неумеренно расточительным, то неуместно скупым, да вдобавок – истерично вспыльчивым настолько, что зарубил местного дихкана Марданшаха за задержку уплаты хараджа.

При нем Наджда ибн Амир завладел ал-Катифом. Дальнейшее его продвижение на север угрожало уже непосредственным интересам Басры. Хамза выслал против него Абдаллаха ибн Умайра ал-Лайси со значительным войском. Наджда встретил его в заранее укрепленном лагере, за которым был берег моря, так что его воинам не приходилось надеяться на спасение в бегстве. Воины Наджды устояли в бою с превосходящими силами басрийцев, который длился до темноты. Наутро Наджда сам атаковал басрийцев и обратил их в бегство. Победителю достался лагерь противника со всем имуществом и припасами.

После этого Наджда послал Атийу ибн ал-Асвада в Оман, и тот легко овладел им. Теперь Наджда стал контролировать все побережье залива и собирать садаку (закат) с обитавших здесь бедуинов. Поражение Абдаллаха ибн Умайра стало последней каплей, переполнившей чашу терпения басрийцев. Ал-Ахнаф ибн Кайс от их лица написал Абдаллаху ибн аз-Зубайру, чтобы он отозвал Хамзу и вернул им Мус‘аба. Абдаллах удовлетворил их просьбу и сместил сына. Тот напоследок забрал все наличные деньги и уехал в Медину там роздал их под проценты и не получил обратно.

По-видимому в начале 688 г. Наджда обратил свой взор на юг Аравии. С небольшим отрядом он отправился в Йемен, достиг Сан‘а и принял присягу от йеменцев. Через некоторое время жители Сан‘а, опасавшиеся, что за Надждой следует многочисленное войско, обнаружили, что он располагает только тем отрядом, с которым прибыл в город. Тем не менее вступать с ним в бой не стали. Это свидетельствует о том безразличии, которое овладело мусульманским обществом за годы гражданской войны. С занятия Йемена Наджда стал хозяином восточной половины Аравии и получил возможность давления на Ибн аз-Зубайра, перекрывая поставки продуктов из Йемена и Йамамы. В то же время в Южном Иране азракиты после неудачной попытки захватить Истахр повернули на восток, к Басре.

Мус‘аб с басрийцами вышел им навстречу. Они, не принимая бой, пошли по степной полосе севернее Тигра к ан-Нахравану. Это уже была зона ответственности наместника Куфы. Тот оказался неповоротливее и трусливее Мус‘аба. Азракиты беспрепятственно взяли ал-Мадаин и вышли к Сабату. Весь район к северу от канала ас-Сарат стал добычей азракитов. Они не ограничивались грабежами и убийством сопротивлявшихся мужчин, но убивали также детей и женщин, вспарывали животы беременным, а ал-Куба все не решался поднять куфийцев в поход против них. Под давлением Ибрахима ибн ал-Аштара он все-таки собрал войско, вышел из Куфы и остановился в одном переходе от нее. Негодование воинов заставило его сделать следующий переход. На следующих стоянках повторялось то же самое. В результате куфийцы преодолели ПО километров до Сабата за 10 дней. Азракиты спокойно ожидали их, а когда увидели численное превосходство, то разрушили мост через канал и отошли к ал-Мадаину. Там произошла небольшая схватка у моста, после чего азракиты стали отходить на восток, не вступая в бой. Преследовавшие их 600 куфийцев под командованием Абдаррахмана ибн Михнафа, как кажется, и не пытались навязать им сражение, а сопровождали их, как почетный эскорт, до границ области Исфахана, а потом возвратились в Куфу.

Азракиты осадили Исфахан. Его небольшой гарнизон выдержал несколько месяцев, затем комендант города предпринял предрассветную вылазку, застал азракитов врасплох и нанес им тяжелое поражение. В этом бою погиб предводитель азракитов аз-Зубайр ибн Али, и азракиты, ушедшие в Керман, избрали своим вождем ал-Катари, который позже был провозглашен ими халифом. При нем политика набегов сменилась политикой создания собственного государства: опора на государственные институты позволила азракитам организовать длительное сопротивление халифским войскам.

Глава 19. Восстановление единства

Усмирение Джазиры

Ожесточенная борьба различных группировок в Аравии и Месопотамии в 685–688 гг. предоставляла, казалось бы, Абдалмалику много возможностей расширить пределы подчиненной ему территории, играя на противоречиях между ними. Однако за все эти годы кроме предупреждающего рейда в сторону Медины и неудачного похода Убайдаллаха ибн Зийада ничего для этого предпринято не было.

Ситуацию осложнила то обстоятельство, что в 688 г. истек срок действия договора с Византией, и она начала наступление на границах Сирии и в Армении. Отражение его было важнее, чем подчинение Джезиры, а вести войну на два фронта при нехватке средств и в условиях жестокого голода, разразившегося в Сирии и Джазире, было невозможно. Сведения о ходе возобновившейся войны с Византией очень скупы.

В ответ на вторжение византийского полководца Леонтия в Армению в 687 г. Абдалмалик в 688 г. послал свое войско, которое проникло до Аракса, но потерпело поражение от ишхана Армении Ашота Багратуни. Видимо, в том же году Абдалмалик отвоевал Антиохию, а посланный им против мардаитов Сухайм ибн ал-Мухаджир сумел дипломатическими способами расколоть этих опасных противников и часть истребить. Юстиниан, которому в это время стали угрожать болгары, поспешил возобновить мирный договор, на этот раз на более выгодных для арабской стороны условиях. Продолжая выплачивать дань, арабы стали получать половину налогов Кипра и половину (?) налогов Армении, главное же – император взял на себя переселение мардаитов из Сирии в опустошенные районы Армении.

Этот договор, скорее всего, был заключен во второй половине 689 г. (в начале 70 г. х., так как весна, осень и зима 69 г. х. были настолько дождливыми и слякотными, что военные действия были невозможны, и Абдалмалик сократил воинам жалованье на 20 процентов). В конце 69/весной 689 г. Абдалмалик мог заняться покорением Джазиры, но был вынужден возвратиться в Дамаск, так как Амр ибн Са‘ид ал-Ашдак изгнал из Дамаска наместника халифа и заявил о своих правах на халифат, обещанных Марваном. Абдалмалик вступил в переговоры, убедил Амра впустить его в город, а затем обманным путем изолировал от союзников и близких, разоружил и сам убил его. Дата определяется тем, что о восстании говорится среди сообщений 69 г. х., а об убийстве Амра – 70 г. х., следовательно, все это приходится на июнь 689 г.

Расправившись с внутренней оппозицией, Абдалмалик наконец смог решить проблему подчинения Джезиры. Абдалмалик осадил Киркисийю. Город успешно оборонялся несколько недель, несмотря на применение против него большого числа осадных машин. Упорство осажденных определялось вполне оправданным страхом кайситов перед местью калбитов, составлявших ядро войска Абдалмалика, за своих собратьев, убитых в междоусобицах предыдущих лет. Не желая тратить время и губить своих людей во время штурма, Абдалмалик вступил в переговоры с Зуфаром ибн ал-Харисом и предложил такие выгодные условия, что тот не мог их не принять: кроме гарантии неприкосновенности ему и его людям, он получил заверение, что не будет принуждаем воевать против Ибн аз-Зубайра, которому присягал на верность, и, несмотря на это, он и его люди будут получать равное со всеми жалованье. Калбиты были недовольны такой снисходительностью халифа, так как жаждали расправиться с кайситами при штурме города. Заключая такое соглашение, Абдалмалик избавлялся от опасного противника, беспокоившего его несколько лет. Чтобы окончательно привязать к себе Зуфара, Абдалмалик женил своего сына Масламу на одной из дочерей Зуфара, демонстрируя этим, что считает его равным себе.

Следующей целью Абдалмалика становился Нисибин, второй по значению после Эдессы (Руха) город Джазиры того времени. Как говорилось в предыдущей главе, он в это время находился во власти некоего Абу Кариба Йазида, возглавлявшего войско беглых рабов и бедняков, в основном христиан или бывших христиан. Успех Абу Кариба породил в местном населении надежду на скорое избавление от мусульманской власти. Семь лет гражданской войны, от которой страдали не столько ее участники, сколько мирное население, подвергавшееся поборам, конфискациям и насилиям, усугубились двумя волнами чумы и несколькими голодными годами, когда хлеба то сгорали, то вымокали. Казалось, что хуже быть уже не может и должен наступить конец всему – пришествие Антихриста и Страшный суд. В появившемся в эти годы Апокалипсисе, приписывавшемся епископу Мефодию, принявшему мученичество в 312 г., после картины падения нравов, предшествующего второму пришествию, красочно описывается ситуация, характерная для конца 80-х годов VII в.:

«В седьмую неделю, когда их победа будет полной, мученья увеличатся. Двойное наказание постигнет людей, скот и диких зверей, наступит великий голод, и многие умрут; их тела будут брошены, как мусор, на улицах, так как некому будет их погребать. В один из этих дней мучительства будут посланы на людей, по два и три в один день. Человек ляжет спать вечером, а утром увидит у своих дверей двух или трех человек, которые будут требовать силой дань или деньги. Все расчеты, что было дано и получено, исчезнут на земле. В это время люди будут продавать свою медь, и железо, и погребальные одежды. В эту седьмую неделю, когда все будет израсходовано, люди станут отдавать неверующим своих сыновей и дочерей за деньги…

После этих мучений и испытаний со стороны сынов Исмаила, в конце этой недели, когда люди будут брошены на муки истязаний и когда не будет надежды на избавление от этого жестокого порабощения, когда они будут преследуемы и мучимы, задавлены голодом и жаждой, истязаемы жестокими наказаниями, эти варварские тираны будут наслаждаться роскошными яствами и питием в свое удовольствие, чванясь своей победой и тем, как они разрушили и опустошили персов и армян, киликийцев, исаврийцев, каппадокийцев, африканцев, сицилийцев, людей Эллады и тех, кто живет в земле ромеев и на всех островах моря. Они будут разодеты, как женихи, и разукрашены, как невесты, и будут богохульствовать, говоря: «Нет у христиан Спасителя!»

И вот тогда совершенно внезапно боль страданий исчезнет, как у родившей женщины, и царь греков выйдет против них с великой яростью; он пробудится, как «исполин, побежденный вином…» которого они считали мертвым, и пойдет на них. Он двинется на них со стороны Моря Кушитского и станет сеять опустошение и разрушение в пустыне Йасриба и сердцевине обиталища их предков. И сыновья царей греков пойдут на них из стран Запада и прикончат мечом оставшихся из них в Земле Обетованной. Будут они страшиться всех, кто вокруг них. Они сами, их жены, их вожди, их поселения, вся пустынная страна, принадлежавшая их предкам, будут отданы в руки царей греков: они предадут их мечу и разрушению, пленению и избиению. И иго их порабощения будет в семь раз тяжелее их ига. И будут они жестоко страдать от голода и изнурения, будут они работать вместе со своими женами и детьми, и будут они в рабстве у тех, кто служил им. Их рабство будет в сто раз тяжелее, чем то, которое налагали они».

Это пророчество совпадало с чаяниями христиан Джазиры, что спасение от мусульман принесут люди «шурты Аллаха».

Пестрое сборище «шурты Аллаха» вопреки надеждам христиан отнюдь не было намерено спасать их, так как были и считали себя мусульманами, хотя и с очень своеобразными взглядами на желаемое устройство мусульманского общества. Их мессианские настроения связывались с фигурой другого спасителя – из рода Али, в данном случае с Мухаммадом ибн ал-Ханафией, которого они никогда не видели. Об этом свидетельствует то что прибывшего в Нисибин после гибели ал-Мухтара сына Ибн ал-Ханафии, ал-Хасана, нисибинские последователи ал-Мухтара избрали своим главой. Лишь после того как отряд, посланный зубайридским наместником Мосула в конце 687 – начале 688 г. разгромил и взял ал-Хасана в плен, восставших возглавил Абу Кариб.

Нисибин был взят не силой, а дипломатическим талантом Абдалмалика. 2000 повстанцев во главе с Абу Карибом «признали имамат Абдалмалика» и присоединились к его войску. Из этого можно заключить, что большинством двигал не религиозный фанатизм, а желание обрести свободу. Сначала оно искало выхода в вере в имамат Ибн ал-Ханафии, а потом удовлетворилось превращением в воинов халифа, так же как ранее в Сирии получили свободу восставшие рабы, согласившиеся стать воинами.

После завоевания Нисибина Абдалмалик мог смело направляться на юг Месопотамии, где, несмотря на общее антиумаййадское настроение, имелись силы, готовые поддержать Абдалмалика, чтобы обрести мир и уверенность в завтрашнем дне. Способствовали этому походу и распри в лагере Мус‘аба. В Куфе после ареста двух видных мазхиджитов, освобожденных затем соплеменниками, к нему стали враждебно относиться южноарабские племена. Один из освобожденных, Убайдаллах ибн ал-Хурр, превратился в разбойника, с небольшим отрядом воинов перебирался из одного района Ирака в другой, перехватывал конвои с деньгами, которые из провинций везли в Куфу, делил их между своими людьми, жег дома и поместья своих врагов. Он обратился за помощью к Абдалмалику (в 690 г.), но не успел ее получить и был убит в схватке с кайситами.

В Басре бакриты и аздиты были в оппозиции к тамимитам, поддерживавшим Мус‘аба. Летом 689 г. в Басре произошло восстание из-за задержки жалованья. Его организации способствовал Халид ибн Абдаллах ибн Халид из умаййадского рода ал-Иса, высланный Мус‘абом из города, он приехал в Сирию к Абдалмалику и стал убеждать его захватить Басру. Вернувшись в Басру, Халид начал вербовать сторонников. Абдалмалик прислал небольшое подкрепление из сирийцев. Восстание началось в конце мая – июне 689 г. Основное ядро состояло из аздитов и бакритов. Среди восставших были такие известные в Басре люди, как Убайдаллах ибн Абу Бакра, Мугира ибн ал-Мухаллаб и Малик ибн Мисма. Численность восставших, видимо, была невелика. Основная надежда была на одновременное наступление Абдалмалика на Ирак. Эта надежда не оправдалась – Абдалмалик вынужден был покинуть Джазиру и вернуться в Дамаск, чтобы покончить с мятежом ал-Ашдака. Мус‘аб прислал из Куфы тысячный отряд. Восставшие продержались 24 дня, потом начали переговоры с наместником Умаром ибн Убайдаллахом. Он согласился простить их, если они вышлют Халида из Басры.

Мус‘аб был разгневан этим либерализмом. Казнить повстанцев он не мог в силу гарантии, данной им Умаром ибн Убайдаллахом, но зачинщики восстания получили по сто ударов плетью, были обриты и с позором провезены по городу; им было приказано развестись с женами и больше не жениться на родовитых арабках, а это означало прекращение чисто арабских аристократических родов. Понятно, что после такой расправы многие в Басре с нетерпением ожидали прихода Абдалмалика.

Только осенью 691 г. Абдалмалик смог обратиться к завоеванию Ирака. Он занял Мосул без сопротивления и двинулся на юг вдоль правого берега Тигра. Мус‘аб вышел ему навстречу и стал лагерем у Маскина. Абдалмалик остановился в 18 км от него. Сражение произошло 17 джумады 1 72/17 октября 691 г. Исход ее решила гибель вождя мазхиджитов Ибрахима ибн ал-Аштара, после чего они перешли на сторону Абдалмалика, их примеру последовали многие другие. Мус‘аб сражался до последнего с горсткой оставшихся верными сторонников и был убит вместе с сыном.

Абдалмалик после гибели Мус‘аба не встретил в Ираке сопротивления. Куфийцы и басрийцы, вдоволь натешившись борьбой друг с другом и восстаниями, хотели теперь порядка и стабильности, обещавшей регулярную и полную выплату жалований и поступления доходов от недвижимости.

Абдалмалик не обманул их надежды. Его приход не ознаменовался казнями и арестами. Единственным пострадавшим стал Йахйа ибн Са‘ид, брат ал-Ашдака, бежавший после разгрома его мятежа под покровительство мазхиджитов Куфы: Абдалмалик добился его выдачи, но обещал сохранить ему жизнь. Он пробыл в Куфе несколько недель, разбираясь в делах Ирака. Большинство наместников дальних провинций, например Хамадана и Реййа, он оставил на своих местах, но Куфу поручил своему брату Бишру ибн Марвану, а Мосул с подчиненными ему Азарбайджаном и Арменией получил другой брат, Мухаммад. Наместником Басры был назначен Халид ибн Абдаллах ибн Халид, получивший приказ отозвать ал-Мухаллаба с поста командующего операциями против хариджитов и назначить его наместником Ахваза, а его сыновей наместниками Фаса и Арраджана.

Халиду ибн Абдаллаху предстояла трудная задача наведения порядка во всем обширном наместничестве, от Бахрейна до Амударьи. Первая же попытка расправиться с бахрейнскими хариджитами окончилась плачевно: Халид послал против них своего брата Умаййу, тот потерпел сокрушительное поражение и позорно бежал в Басру. Это было последним успехом Наджды. Сначала от него откололся Атийа ибн ал-Асвад, потом произошла ссора между Надждой и бахрейнским кайситом Абу Фудайком Абдаллахом ибн Саурой, к которому присоединилась значительная часть сторонников Наджды. Последний вынужден был скрыться. Абу Фудайк послал на его розыск десяток своих людей, которые нашли и убили Наджду. По-видимому, это произошло в 72/691–92 г. Войско, посланное против азракитов, которым командовал другой брат Халида, Абдал‘азиз, было разгромлено на марше около Дарабджерда сравнительно небольшим отрядом ал-Катари. Лишь в 73/692–93 г. большое, чуть ли не двадцатитысячное войско из Куфы и Басры под командованием Умара ибн Убайдаллаха ат-Тайми смогло разгромить Абу Фудайка и уничтожить практически все его войско. Примерно в то же время прежний шейх Омана изгнал Атийу ибн ал-Асвада, тот бежал сначала в Керман, а оттуда через некоторое время – в Сиджистан.

Конец Абдаллаха ибн аз-Зубайра

С потерей Ирака у Абдаллаха ибн аз-Зубайра осталась лишь небольшая часть Аравии: Неджд и, возможно, часть Йемена. Еще находясь в Куфе, Абдалмалик в конце ноября 691 г. отправил против Ибн аз-Зубайра двухтысячный отряд во главе с ал-Хаджжаджем ибн Йусуфом. К Таифу он подошел только в январе 692 г., затратив на дорогу вдвое больше времени, чем обычно, что можно объяснить только тем, что по пути ему приходилось приводить к повиновению отдельные бедуинские племена, привыкшие к безвластию, или подавлять остатки рассеявшихся хариджитов.

От Таифа ал-Хаджжадж пошел не обычным караванным путем через Зат-Ирк, а прямой дорогой через высокий горный перевал к Арафату. Здесь произошло несколько стычек со сторонниками Ибн аз-Зубайра. Затем, получив согласие халифа на введение войска в харам Мекки, в начале зу-л-ка‘да 72/25 марта 692 г. начал осаду Мекки. Причину такой медлительности можно объяснить тем, что после прибытия ал-Хаджжаджа в Таиф начался пост рамадана. В зу-л-ка‘да/апреле Тарик ибн Амр, давно стоявший в Вади-л-Кура, подошел к Медине; наместник Ибн аз-Зубайра немедленно покинул город. Тарик вступил в Медину, а затем 1 зу-л-хиджжа/24 апреля подошел к Мекке с севера. Началась осада Мекки. В том же месяце из Египта морем через Джидду прибыл отряд Малика ибн Шарахила. В общей сложности в осаде приняло участие 6–8 тыс. человек.

В распоряжении Ибн аз-Зубайра были гораздо меньшие силы. Как мы знаем, мекканцы могли выставить около 2000 воинов при поголовном участии всего мужского населения, чего в данном случае трудно ожидать. По некоторым сведениям, Ибн аз-Зубайра поддерживали окрестные бедуины и старые союзники курайшитов, ахабиш. Но, конечно, наиболее надежными защитниками были и оставались курайшиты его рода асад, а также родственных зухра и махзум. Всего вместе с их мавлами они могли насчитывать 300–400 взрослых мужчин.

Обложив Мекку, никогда не имевшую оборонительной стены, ал-Хаджжадж не спешил применять вооруженную силу. Судя по дальнейшей деятельности ал-Хаджжаджа, эта сдержанность была не его собственной, а определялась распоряжениями Абдалмалика. Халиф, конечно, не хотел ронять свой едва устоявшийся авторитет кровавой бойней на священной территории.

Экономическое положение Мекки и до осады было не из лучших: подвоз зерна из Египта, составлявшего значительную долю в хлебном рационе мекканцев, прекратился давно, подвоз из Сирии и Палестины также пресекся, доставка из Йамамы была неустойчивой, оставался один Йемен. Больших запасов зерна в городе не было. Только Ибн аз-Зубайр имел большой запас пшеницы и сорго, из которого стал выдавать своим воинам количество, достаточное для поддержания жизни. К концу осады мудд (812 г) сорго (дурра) стал стоить 20 дирхемов. Потом запасы зерна кончились и у Ибн аз-Зубайра, и, чтобы поддержать последних защитников, ему пришлось пожертвовать своим конем. На отношение мекканцев к Ибн аз-Зубайру не мог не повлиять контраст с лагерем ал-Хаджжаджа, обильно снабжаемым со всех сторон, и когда ал-Хаджжадж предложил помилование всем, кто покинет Ибн аз-Зубайра, многие ушли от него, даже его сын Абдаллах.

Как и во время первой осады, укрепленной цитаделью для Ибн аз-Зубайра стала мечеть, которая его стараниями была расширена примерно на треть к югу. Когда именно вся территория, подвластная Ибн аз-Зубайру, сузилась до периметра стен мечети – сказать трудно. Сведения о дороговизне в Мекке могли бы свидетельствовать о том, что город находился внутри кольца блокады, хотя не исключено, что они относятся к происходившему внутри мечети.

Снова, как и в первую осаду, на горе, господствующей над мечетью, была установлена камнеметная машина. Это было сделано перед самым хаджжем. Ибн аз-Зубайр попросил прекратить обстрел на время ритуального обхода Ка‘бы (тавафа). Ал-Хаджжадж позволил совершить таваф, а потом возобновил обстрел. Точность прицела баллисты была, конечно, невелика, и отдельные камни задевали Ка‘бу, что потом постоянно припоминали ал-Хаджжаджу как самый тяжкий его грех, а порой приписывали ему и сожжение Ка‘бы, случившееся в 683 г.

Оставшись с горсткой верных соратников, Абдаллах ибн аз Зубайр бросился с ними в последнюю атаку, чтобы умереть почетной смертью с оружием в руках, и погиб. Относительно даты смерти в источниках существуют значительные разногласия. Наиболее вероятна дата 5 ноября 692 г. Тело Ибн аз-Зубайра было распято в Мекке, а головы его и его ближайших соратников были сначала продемонстрированы в Медине, а потом доставлены Абдалмалику.

Кончина Абдаллаха ибн аз-Зубайра ликвидировала главную причину раскола Халифата. Его права на этот титул были не меньше, чем у Марвана или любого другого из Умаййадов, и религиозный авторитет «сына апостола посланника Аллаха», да вдобавок и внука Абу Бакра по матери, был достаточно велик. Его поражение было поражением патриархального ислама, жившего памятью о Мекке как «матери селений», – центр экономической и политической жизни Халифата давно переместился в Сирию и Ирак, и только владение ими могло обеспечить власть над этим огромным государством. Несомненно, из-за этого и из-за отсутствия новых идей, созвучных новому этапу развития мусульманского общества, от Абдаллаха ибн аз-Зубайра не осталось следа в религиозно-политической жизни Халифата – число почитателей Али и его потомков росло, незначительные фигуры руководителей хариджитских восстаний запечатлелись в названиях нескольких хариджитских сект, а после него не осталось ничего. Лозунг мести за Усмана, с которым он выступил сначала, был давно неактуальным, а идея выбора халифа советом мусульман, которая могла бы увеличить число его сторонников, была забыта им самим, когда он провозгласил себя халифом, оттолкнув поддерживавших его первое время хариджитов. С этого момента он превратился в одного из многих претендентов на верховную власть. Он мог бы еще добиться успеха, выйдя из добровольного мекканского заточения, но остался в тихом углу, уповая на то, что обладание главной мусульманской святыней делает его главной фигурой. Он не выдвинул идей, которые можно было бы противопоставить двум главным религиозно-политическим течениям, боровшимся против Умаййадов, – шиизму, формировавшему идею харизматической власти богоизбранного рода, и демократическому движению хариджитов с идеей выборности главы государства.

Абдалмалик победил в этой борьбе благодаря тому, что в самый трудный момент имел безусловную поддержку значительной части сирийских арабов, а то, как он сумел, опираясь на эту поддержку, наращивать успех, было уже результатом его политического таланта, проявлявшегося и в том, что он умел находить дельных и надежных исполнителей.

Возвышение ал-Хаджжаджа

Победа над главным соперником Абдалмалика неожиданно выдвинула на первый план политической жизни Халифата безвестного дотоле ал-Хаджжаджа ибн Йусуфа ас-Сакафи. Он был отмечен назначением на почетный пост наместника Мекки, а затем и Медины и в этом качестве два года руководил хаджжем, что при Му‘авии было прерогативой представителей рода Умаййи. Ал-Хаджжадж был деятелен и непреклонен в исполнении воли халифа, не был связан пиететом к мусульманской аристократии, мухаджирам и ансарам и их потомкам. В Мекке он сразу же принялся за возвращение Ка‘бе первоначального вида: разрушил до основания постройку Ибн аз-Зубайра, которая имела две двери в противоположных стенах, и восстановил старую квадратную постройку с одной дверью. Из-за этой перестройки во время хаджжа 73 г. х. таваф не совершался.

К мединцам он проявил явную недоброжелательность и, как сообщают, распорядился отметить печатями и повешенными на шею свинцовыми бирками тех из них, кто был наиболее враждебен к Умаййадам. Есть свидетельства, что печать была на руке сподвижника пророка Джабира ибн Абдаллаха и на шее у Анаса ибн Малика, мальчиком прислуживавшего Мухаммаду во время похода к Бадру. Определенное обвинение мы знаем только относительно Сахла ибн Са‘да – ему была навешена свинцовая бирка за то, что в свое время не помог Усману ибн Аффану. Вряд ли ал-Хаджжадж решился бы сам заклеймить сподвижников пророка как рабов, – здесь явно чувствуется месть Абдалмалика, которого мединцы изгоняли вместе с отцом из города.

Впереди ему предстояла гораздо более трудная задача наведения порядка на обширной территории Ирана, которая находилась либо под властью Абдаллаха ибн Хазима, остававшегося верным присяге Ибн аз-Зубайру, либо различных групп хариджитов.

Абдаллах ибн Хазим отверг предложение оставить за ним в кормление Хорасан на семь (или десять) лет, если принесет присягу Абдалмалику. Получив отказ Ибн Хазима, Абдалмалик предложил пост наместника Хорасана Букайру ибн Вишаху. управлявшему Мервом от имени Ибн Хазима. Букайр принял это предложение, и его поддержали арабы Мерва. Ибн Хазим отправился искать убежища у своего сына Мусы в далеком Термезе. Тамимиты преследовали его, настигли в 8 фарсахах от Мерва и убили. Глава тамимитов Бахир тотчас же сообщил об этой победе Абдалмалику, но не послал голову Ибн Хазима. Букайр ибн Вишах отобрал ее у него и заточил Бахира в темницу в Мерве. Недовольство тамимитов заставило его освободить Бахира, но это не принесло примирения с тамимитами.

Нейтральная часть хорасанцев обратилась к Абдалмалику с просьбой прислать наместником какого-нибудь курайшита, который стоял бы над племенными пристрастиями. Абдалмалик поручил эту область Умаййе ибн Абдаллаху ибн Халиду. Он не стал преследовать Букайра и даже предложил ему пост начальника полиции, на что тот очень обиделся. А наместником Сиджистана в 74/693–94 г. он назначил своего сына Абдаллаха.

Фарс, часть Кермана и области Исфахана, как мы видели, находились в руках азракитов. Керманом с 70/689–90 г. правил Атийа ибн ал-Асвад, правление которого хорошо зафиксировано для 70–75 гг. х. монетами с его именем. Судя по ним, в 75 г. ему принадлежал и самый восточный округ Фарса, Дарабджерд.

Борьбу с азракитами возглавлял Бишр ибн Марван, назначенный наместником всего Ирака в конце 74 г. В зу-л-хиджжа этого года (апреле 694 г.) он прибыл в Басру. Бишр не был человеком способным справиться с трудной ситуацией, вино заслоняло для него все, но ему хватило ума понять, кто в состоянии помочь ему, и он попросил брата назначить командовать войной с азракитами ал-Мухаллаба ибн Абу Суфру, предоставив ему право отбора воинов в Куфе и Басре.

Набрав воинов в Басре, ал-Мухаллаб не стал дожидаться подхода куфийцев и вышел к Рамхурмузу, став лагерем против азракитов. Позже подошли куфийцы во главе с Абдаррахманом ибн Михнафом и встали отдельным лагерем в миле от басрийцев. Не успел ал-Мухаллаб начать военные действия, как через десять дней после прибытия куфийцев пришло известие о смерти Бишра – пьянство в соединении с тяжелым климатом Басры доконало его. Он правил четыре или шесть месяцев и, следовательно, умер в июле – сентябре 694 г. Весть о смерти наместника вызвала массовое дезертирство куфийцев. Заместитель Бишра в Куфе пытался их образумить и вернуть к исполнению долга, но ничто не помогло. Оставшиеся в Куфе и Басре заместители Бишра явно не справлялись с ситуацией, тогда Абдалмалик решил поручить управление всем востоком Халифата ал-Хаджжаджу. Он прибыл в Куфу в раджабе 75/26 октября – 24 ноября 694 г.

На первой же встрече с куфийцами в мечети он произнес грозную речь, не менее знаменитую, чем речь Зийада ибн Абихи, перемежая ее стихами. Мы приведем ее здесь полностью, кроме стихотворных цитат, ассоциации которых нам далеки, да и нет уверенности, что они не добавлены позже.

«Клянусь Аллахом, я возложу на зло его поклажу, пойду по его следам и воздам ему подобным ему. Воистину, вижу я созревшие головы, время жатвы которых наступило. Я уже вижу кровь между чалмами и бородами… А я, иракцы, буду брать вас в руки не так, как берут инжир, и не шумите мне старыми бурдюками. Я уже проверил возраст по зубам и достиг того, к чему стремился. Повелитель верующих, Абдалмалик, высыпал [стрелы] из своего колчана, испробовал древки и нашел, что я – самое лучшее и крепкое на излом, и послал меня к вам. Вы ведь – хлеб, который замесили смуты, и вы заточили зубы преступлений. Я обдеру вас, как обдирают кору с деревьев, и забинтую повязками смирения. Я буду бить вас, как верблюда, отбивающегося от стада, и, клянусь Аллахом, не отстану, пока не добьюсь своего. Берегитесь же этих сборищ и пересудов, кто да что сказал. Вам-то какое до этого дело? Клянусь Аллахом, я наставлю вас на путь истины или же займусь телом каждого из вас. Я пролью кровь каждого из посланных к ал-Мухаллабу, кого найду через три дня[23]».

В эти дни к нему пришел престарелый Умайр ибн Даби ат-Тамими, прося заменить его в этом походе сыном. Присутствующие пояснили, что этот человек прыгнул на тело убитого Усмана ибн Аффана и сломал ему два ребра. Ал-Хаджжадж приказал казнить его за это и тут же объявил через глашатая, что казнил его за задержку сверх трех дней. Толпы запаздывавших кинулись к мосту, чтобы успеть уйти из Куфы. Ал-Мухаллаб, узнав о решительных действиях ал-Хаджжаджа, сказал: «Ныне пришел в Ирак настоящий мужчина».

В том же раджабе ал-Хаджжадж прибыл в Басру, где припугнул людей примерно такой же речью и приказал дезертирам немедленно вернуться к ал-Мухаллабу, а затем сам с дополнительным отрядом куфийцев и басрийцев направился в Ахваз и стал лагерем в Рустакабаде в 18 фарсахах от Рамхурмуза, прикрывая тыл ал-Мухаллаба и являясь на случай поражения ал-Мухаллаба надежным заслоном для Басры. Здесь он объявил, что отменяет добавку к жалованью в 100 дирхемов в год, введенную Мус‘абом, «прибавку лицемера и нечестивца». Абдаллах ибн ал-Джаруд возразил, что прибавка была подтверждена Абдалмаликом, но нарвался на грубый ответ. В связи с этим в среде басрийской знати возник заговор с целью изгнания ал-Хаджжаджа из Ирака.

Ал-Хаджжадж был ненавистен как безродный выскочка. Никогда еще иракскими центрами не правил такой человек, не курайшит, не представитель исламской или племенной элиты. Даже жесткий правитель Зийад ибн Абихи при всем его темном происхождении был более приемлемым представителем власти: он рос вместе с Басрой, до наместничества лет двадцать ведал ее финансами, стал местным богачом, словом, во многих отношениях, был своим человеком. А тут вдруг появился неведомый выходец из Таифа и сразу встал над знатными курайшитами. В отличие от пышно одетой иракской знати он демонстративно носил простой черный плащ и черную чалму. В этой одежде простого воина он являлся и во дворец к ал-Валиду, где жена ал-Валида Умм Банин говорила: «Приятнее мне было бы видеть тебя беседующим с ангелом смерти, чем с ним». Как черный ворон в стае павлинов был он в своем лагере в Рустукабаде, суровый, непреклонный и ненавистный. Ему ничего не стоило сказать при всех франту ал-Хузайлу ибн Имрану, недавнему компаньону и собутыльнику Бишра ибн Марвана, щеголявшему в одежде, волочащейся по земле и явно неуместной в военном быту: «Подбери одежду!» Обидевшийся ал-Хузайл огрызнулся: «Таким, как я, амир, такого не говорят!» – «Нет, клянусь Аллахом, говорят и даже рубят головы».

Счет обидам, большим и малым, нарастал и через полгода стояния в Рустукабаде, в раби II 76 г. (19.VII-16.VIII 695 г.) недовольство вылилось в открытый мятеж. Поводом стал вопрос о той же надбавке в 100 дирхемов в год. На новое требование ал-Хаджжадж также ответил отказом. Командная верхушка собралась у Абдаллаха ибн Джаруда и пришла к выводу, что терпеть ал-Хаджжаджа больше невозможно, необходимо изгнать его из Ирака и просить Абдалмалика назначить другого наместника, а халиф им не откажет в этом, так как нуждается в них для борьбы с хариджитами. Присутствующие присягнули Ибн Джаруду как вождю и даже составили соответствующий документ.

Ал-Хаджжадж узнал об этом и предпринял меры предосторожности: разделил расположение куфийцев и басрийцев, разместил между ними свою стражу (шурта) и перевез казнохранилище в свою ставку. Мятеж начался с того, что Абдаллах ибн ал-Джаруд поутру вывел в боевом порядке, со знаменами возглавляемую им группу абдалкайс, его примеру последовали другие вожди. Абдаллах разрушил мост, соединявший ставку ал-Хаджжаджа с казнохранилищем, и завладел им. Ал-Хаджжадж оказался блокированным с небольшим числом личной гвардии, родственников и приближенных. Он потребовал, чтобы Ибн Джаруд немедленно явился к нему с повинной, угрожая репрессиями родственникам. Тот ответил, что, если ал-Хаджжадж добровольно не покинет свой пост, то будет изгнан силой. Ал-Хаджжадж отказался подчиниться, тогда мятежное войско напало на его ставку, разграбило ее, были захвачены верховые животные и даже две его жены. Ал-Хаджжадж остался непреклонен и требовал, чтобы мятежники немедленно повинились. Видимо, он с оставшимися верными ему людьми укрылся в каком-то укреплении, иначе трудно понять, почему его не тронули во время разгрома ставки.

Один из предводителей мятежников, ал-Гадбан ибн ал-Каб‘асар, посоветовал Ибн Джаруду немедленно напасть на ал-Хаджжаджа, пока он беспомощен: «Поужинай козленком, пока он не позавтракал тобой». Тот ответил, что дело близится к вечеру и начинать сражение поздно, лучше отложить до утра.

В распоряжении ал-Хаджжаджа оказалась целая ночь и он ее максимально использовал. Вместо того чтобы последовать совету начальника полиции Басры сдаться под гарантию безопасности (аман) и уехать к халифу, он начал индивидуальные переговоры с главами отдельных групп об их немедленной сдаче. Это могло казаться странным в его положении, но такая непреклонность заставляла некоторых задуматься. Ему помогло и аристократическое высокомерие вождей мятежников: некий Аббад ибн ал-Хусайн ал-Хабати присутствовал, как равный, при разговоре Абдаллаха ибн ал-Джаруда с Абдаллахом ибн Хакимом и ал-Хузайлом ибн Имраном, и ему было сказано, что таким людям, как он, нечего делать, когда разговаривают о делах люди почтенные, Аббад оскорбился и с сотней своих воинов перешел к ал-Хаджжаджу. Это сразу изменило настроение в стане мятежников, колеблющиеся стали переходить на сторону наместника: за Аббадом последовал бахилит из Басры Кутайба ибн Муслим с 30 воинами, а за ним – амиры более крупных отрядов. Когда наутро Ибн Джаруд решил напасть на ал-Хаджжаджа, тот уже располагал примерно равными с ним силами. После непродолжительной схватки Ибн Джаруд пал, пронзенный стрелами, его воины утратили боевой дух, и ал-Хаджжадж объявил, что все сложившие оружие будут помилованы, кроме зачинщиков мятежа. Бой тут же прекратился. Знатные мятежники поспешили бежать: кто поспешил в Сирию, искать защиты у халифа, кто – укрыться в дальних провинциях. Ал-Хузайл был схвачен и, несмотря на заступничество Аббада и Кутайбы, обезглавлен.

Несмотря на одержанную победу, ал-Хаджжадж не стал искушать судьбу и поспешил в Басру, которая была охвачна восстанием черных рабов (зинджей) и городских низов. Его возглавил чернокожий раб, Рийан, прозванный его последователями за храбрость Шир-и-Зинджи (перс. «Лев зинджей»). Он объявил себя амиром верующих, а свою жену «матерью верующих», как величали жен Мухаммада. Начальник полиции Басры Зийад ибн Амр ал-Атаки послал на усмирение восставших своего сына, но тот погиб, а отряд разбежался.

Вернувшись в Басру, ал-Хаджжадж выбранил басрийскую верхушку за трусость: «Ваши рабы и подметальщики восстали, а вы не можете с ними справиться!» Главам племенных объединений было приказано выделить определенное число воинов; командовать этим войском был назначен правитель ал-Фурата Кураз ибн Малик. Он вытеснил повстанцев из ал-Фурата и добил их около Даврака, в этом бою погиб и «Лев Зинджей».

Ал-Хаджжадж продолжал расправляться с руководителями мятежа. Одни из них подверглись аресту другие поплатились имуществом. В частности конфисковано было поместье погибшего в бою Абдаллаха ибн Анаса, сына сподвижника пророка, который, будучи девятилетним мальчиком, прислуживал ему во время похода к Бадру. Отец Анас ибн Малик пришел к ал-Хаджжаджу и обвинил его в беззаконии, тот обругал его старым бунтовщиком и прогнал. Анас пожаловался халифу, и Абдалмалик резко выговорил ему в послании и велел впредь с уважением относиться к сподвижникам пророка (которых, заметим, к этому времени оставались считанные единицы). Ал-Хаджжаджу пришлось вернуть старику конфискованное имение сына.

20 ша‘бана/14 декабря 694 г. ал-Мухаллаб выбил азракитов из Рамхурмуза и в начале рамадана/конце декабря подошел к Казеруну. Ал-Мухаллаб с басрийцами сразу же окопал свой лагерь рвом, а куфийцы, гордясь перед басрийцами храбростью, проявленной под Рамхурмузом, заявили: «Наш ров – наши мечи». Ночью азракиты напали на лагерь басрийцев, наткнулись на ров и перенесли удар на неукрепленный лагерь куфийцев. Куфийцы сражались упорно, но понесли большие потери, среди убитых оказался и их командующий Абдаррахман ибн Михнаф. Несмотря на этот частный успех, азракиты не смогли переломить ситуацию и оттеснить ал-Мухаллаба.

Наступательные действия Халифата разворачивались и на других направлениях. Широкомасштабные военные действия развернулись летом 692 г., когда Юстиниан с большим войском, в значительной части состоявшим из славянских переселенцев (будто бы 30 000), предпринял поход против арабов. Мухаммад ибн Марван, управлявший Джазирой и Арменией, встретил его у Севастополя в Киликии или у Кесарей в Каппадокии, сумел подкупить вождя славян и привлечь значительную часть их (около 7000) на свою сторону; Юстиниан вынужден был отступить, оставшихся ему верными славян он казнил на обратном пути за измену их собратьев.

В том же году Усман ибн ал-Валид с четырехтысячным войском нанес византийцам поражение в Армении, после чего ишхан Армении Смбат Багратуни ради безопасности страны признал вассальную зависимость от Халифата.

В 74/693–94 г. Мухаммад ибн Марван столкнулся с византийцами в верховьях Большого Заба, а затем нанес им поражение в Андарлии (?). Летом 694 г. византийцы нанесли ответный удар из Мар‘аша в сторону Антиохии. Арабы под командованием Абана ибн ал-Валида ибн Укбы остановили их и в джумаде I 75/28 августа – 26 сентября 694 г. разгромили. В 695 г. Мухаммад ибн Марван совершил поход на византийцев из Малатийи, который только упоминается у арабских историков, поскольку доминирующим у них стал рассказ о восстании хариджитов в Месопотамии.

Его поднял в Дара в начале сафара 76/двадцатых числах мая 695 г. суфрит Салих ибн Мусаррах. В отличие от азракитских вождей, питавших патологическую ненависть к инакомыслящим мусульманам, Салих призывал своих сторонников сражаться с мусульманами только если они нападают, и не захватывать их имущество. Число восставших было немногим более ста человек, но их выступление вызвало большое беспокойство в соседних городах Джазиры, хорошо помнивших недавнее восстание бедноты и рабов при ал-Мухтаре.

Первый отряд, посланный Мухаммадом ибн Марваном на подавление восстания, несмотря на численное превосходство (в нем было 1000 человек), потерпел поражение. Второе, трехтысячное, войско одержало верх над хариджитами. Потеряв несколько десятков человек, Салих отошел к Ханикину и Джалула, встретил там сопротивление и возвратился в область Мосула. В очередном столкновении с правительственными войсками он был тяжело ранен и умер 13 джумады I или II/29 августа или 28 сентября 695 г. Во главе восставших встал Шабиб ибн Йазид, о борьбе с которым мы расскажем позже.

На фоне ожесточенной политической борьбы в центре Халифата события в Северной Африке вызывали мало интереса у историков, и сведения о них для этого периода скудны и запутаны хронологически. Наместники Северной Африки за пределами Египта подчинялись непосредственно халифу и от него, а не от наместника Египта во многом зависела организация завоевательных походов в Северной Африке.

В 68/687–88 г. Абдалмалик послал Зухайра ибн Кайса в поход на Ифрикию, подкрепив его деньгами и присылкой отряда сирийцев. При его приближении Касила покинул ал-Кайраван. Зухайр преследовал его, навязал сражение и разгромил. Касила погиб, арабы захватили большую добычу, но закрепиться в Ифрикии Зухайр не смог, так как узнал, что византийцы высадились в Барке, и поспешил туда. В сражении с византийцами он со своим отрядом погиб под Дарной. Все же, местные арабы совместно с фустатцами, бежавшими в Барку от чумы, сбросили византийцев в море.

А в 68/688–89 г. Абдалмалик послал в Ифрикию Хассана ибн ан-Ну‘мана, который будто бы захватил Карфаген, разрушил его и, двигаясь на запад, в горах Аврас на вади Тарда встретился с берберами под предводительством Кахины («прорицательницы»), потерпел поражение и вынужден был отступить в Барку. В 72/691–92 или 73/692–93 г. он снова совершил поход на Ифрикию, захватил Карфаген, разрушил его, а затем в тех же горах Артас разгромил берберов и убил Кахину. Берберы должны были признать свою зависимость, принять ислам и обязаться поставлять 12000 всадников для участия в дальнейших походах арабов. Власть Хассана простиралась теперь примерно на 350 км к западу от ал-Кайравана, только в Баджа (Баджаия) осталось независимое христианское владение, куда укрылась часть карфагенцев. Далее до конца правления Абдалмалика Хассан занимался укреплением своей власти в Ифрикии и организацией сбора налогов, не предпринимая новых походов.

Реформы Абдалмалика

Таким образом, к 695 г. Халифат был восстановлен почти в тех же границах, исключая территории за Араксом, в каких оставил его Му‘авийа. И хотя внутреннее положение в некоторых районах оставалось нестабильным, власть Абдалмалика уже не оспаривалась никем, кроме хариджитов. Хаджж Абдалмалика в 75 г. х. (конец марта 695 г.) должен был закрепить этот факт в сознании мусульман. В Медине он был встречен без восторга, и даже щедрая раздача жалованья не смягчила мединцев. Недовольство курайшитов Медины вызвало то, что на кошеле с деньгами для них была надпись «из садаки», что ставило их в положение благодетельствуемых, а не получающих законную долю доходов из общего достояния мусульман, и они отказались принять эти деньги.

Пребывание Абдалмалика в Мекке не сопровождалось какими-либо инцидентами, да, впрочем, у мекканцев, в отличие от мединцев, и не было таких, как у тех, претензий к халифу, хотя особый статус мекканского храма был несколько умален сооружением в 689–692 гг. в Иерусалиме помпезной мечети «Купол скалы» (Куббат ас-Сахра). Какое значение придавалось ей в те годы, неясно до сих пор.

Куббат ас-Сахра была воздвигнута над скалой, на которой, по преданию, Авраам собирался принести в жертву Исаака, а затем находилась святая святых первого и второго Иерусалимского храмов, и с которой по верованию мусульман Мухаммад совершил восхождение на небо. Вокруг нее колонны образовывали два концентрических коридора, позволявших совершать обход священной скалы аналогичный обходу К‘абы. Такая планировка заставляет поверить историку IX в. ал-Йакуби, что Абдалмалик задумал эту мечеть, чтобы избавить людей от паломничества в Мекку, где Ибн аз-Зубайр склонял паломников к присяге ему. Эта мечеть – единственная постройка Умаййадов, дошедшая до наших дней, золотой купол которой и теперь господствует над Иерусалимом. Попытка создать дублера Ка‘бы демонстрировала появление представления о том, что политическая власть может становиться выше религиозных установений.

Строительство первого репрезентативного культового здания, явно рассчитанного на то, чтобы служить символом величия ислама в глазах иноверцев в священном для христиан и евреев городе, знаменует начало нового этапа в истории Халифата.

Еще более важным мероприятием в этом отношении была денежная реформа, начатая Абдалмаликом в начале 90-х годов и завершенная в 77/696–97 г. Существование в Халифате в течение полувека одновременно двух монетных систем с чуждой государству идеологической символикой было совершенно противоестественным и могло объясняться только тем, что арабы издавна сжились с ними. В условиях наступления Византии и необходимости выплаты ей дани использование монеты с портретом императора или императоров-соправителей делало хождение подобной монеты в Халифате просто неприемлемым.

Арабские историки датируют появление монеты нового типа (без всяких изображений, с одними только надписями на арабском языке) 74 или 76 г. х., однако монеты этого типа указанных годов пока не найдены. Наиболее ранний динар с именем Абдалмалика и датой относится к 76/695–96 г. Он представляет собой компромисс между предыдущими динарами византийского типа с арабскими религиозными формулами и чисто эпиграфическими мусульманскими динарами (рис. 12). На лицевой стороне этого динара изображен стоящий халиф с мечом на перевязи и треххвостым бичом. Надпись по кругу гласит: «Во имя Аллаха, нет божества, кроме Аллаха, он – единственный, Мухаммад – посланник Аллаха». На обороте в центре еще осталось изображение деформированного креста на трехступенчатом возвышении, а надпись по кругу гласит: «Во имя Аллаха чеканен этот динар в году семьдесят шестом». В различных коллекциях имеется еще два десятка похожих динаров, различающихся по качеству изображения, разного веса и размера, чеканенных в Аммане, Джибрине, Иерусалиме, Киннасрине, Курусе, Ма‘аррат Мисрине, Манбидже, Сармине и Халебе. Несколько особняком стоят 34 динара с фигурой халифа, но без имени и даты, в легенде которых употреблено характерное выражение «халифату-л-лахи».

Рис. 12. а – динар Абдалмалика переходного типа (76 г. х.); б – пореформенный динар Абдалмалика (77 г. х.)

В 77/696–97 г. в Дамаске началась чеканка чисто эпиграфических динаров с многозначительной круговой надписью на лицевой стороне: «Мухаммад – посланник Аллаха, он послал его с руководством и истинной религией, чтобы он возвысил ее над всеми религиями» (Коран, IX,33). В отличие от предшественников они имели стандартный вес 4,25–4,27 г, будучи легче на 1/24 полновесной византийской номисмы (4,45–4,48 г).

Одновременно или несколько позже ал-Хаджжадж начал чеканку дирхемов эпиграфического типа. Надписи на них были несколько пространнее, чем на динаре, 33-й айат 9-й суры приводился целиком, а в круговой надписи указывалось место чеканки, отсутствовавшее на новых динарах. О том, из каких соображений вес новых дирхемов был установлен на четверть меньше арабо-сасанидских (3 г вместо 4 г), до сих пор ведется спор. Теперь обменный курс динара по отношению к дирхему стал равен 1:14. Резкое уменьшение веса дирхема должно бы было сказаться на уровне жизни, но сведений о недовольстве в рядах, получающих жалованье, в источниках не имеется, так же как нет сведений об изменении размера жалований пропорционально снижению веса монеты.

В ходе реформы появилась новая весовая единица – дирхем, равный 3,125 г, связь которого с употреблявшимися ранее драхмами или сиклями установить не удается. Этот дирхем можно связать с весом византийского солида (4,68 г), от которого он составляет ровно 2/3. Новая единица веса стала эталоном для соизмерения многочисленных мер, употреблявшихся на территории Халифата.

Этот весовой дирхем составил пару с монетным дирхемом, так же как солид-мискаль составлял пару с динаром, разница в весе между мискалем весом 4,68 г и динаром весом 4,29 г составляла 1/12 мискаля. Эта разница шла на покрытие расходов по чеканке и в доход государства. В случае с весовым и монетным дирхемом соблюдались другие пропорции. Одной из целей денежной реформы должно бы было быть установление единого весового стандарта, однако вес новых дирхемов колеблется в больших пределах: от 3 до 2,5 г (если не считать очевидных полудирхемов), монетные гирьки дают такой же разброс. Приходится признать, что перед нами пока больше вопросов, чем ответов.

Чеканка новых дирхемов в Месопотамии, Армении и части Ирана не прекратила хождения и выпуска монет прежнего типа на территории Восточного Ирана; лишь постепенно, по мере исламизации происходило сокращение ареала их чеканки.

В том же направлении замены христианской символики мусульманской было изменение так называемого протокола в начале папирусных свитков, изготовлявшихся в Египте, в которых крест и греческая надпись сменились мусульманскими религиозными формулами на арабском языке. Арабские авторы считают смену протокола одномоментной, но сохранившиеся папирусы показывают, что это происходило постепенно.

Забегая немного вперед по сравнению с изложением политической истории, следует упомянуть реформу налогообложения в Сирии и Джазире. За 10 лет гражданской войны в центре страны произошли значительные демографические изменения: из-за голода и эпидемий сократилось население, многие бежали в более благополучные места, бросая дома и земли. Прежние кадастры перестали соответствовать реальности, и возникла необходимость провести перепись людей и земель. В Сирии и Джазире это было поручено в 697 г. ад-Даххаку ибн Абдаррахману ал-Аш‘ари или некоему Атийе. По сведениям христианского историка Дионисия Теллмахрского составление нового кадастра принесло много тягот податному населению: «Абдалмалик наложил на сирийцев та‘дил, издав строгий приказ, чтобы каждый прибыл в свою область и город и в дом отца своего и записал свое имя и имя отца своего, и виноградник свой, и оливы свои, и стадо свое, и сыновей своих, и все, что принадлежит ему. С этого времени стали налагать джизйу (гезита) на головы взрослых мужчин. От всего этого произошли беды люда христианского. Предыдущие цари налагали налог на землю, а не на мужчин. С этого времени сыны Агари стали обращать людей Арама в египетское рабство. Но это – наша вина: из-за того, что мы грешили, рабы стали нашими хозяевами. Это был первый та‘дил, проведенный арабами».

Никаких конкретных сведений о размере обложения христианский автор не дает, об этом мы узнаем от мусульманского юриста конца VIII – начала IX в. Абу Йусуфа Йа‘куба. «Когда стал править Абдалмалик ибн Марван, то послал ад-Даххака ибн Абдаррахмана ал-Аш‘ари, который счел, что взимаемое с них мало, и пересчитал их по головам. Он принял их всех за работающих своими руками, сосчитал, что зарабатывает работник за год, потом вычел [из этого] его расходы на еду и приправу, одежду и обувь, вычел все праздничные дни в году и нашел, что после этого каждый получает четыре динара, и он обязал их платить это и сделал это одним разрядом. Потом обложил владения (амвал) в соответствии с их близостью и отдаленностью (от рынков сбыта) и возложил на каждые сто джарибов посевов, что вблизи, динар, а на каждые двести джарибов, что вдали, динар, и на каждую тысячу корней винограда, что вблизи, динар, а на две тысячи корней, что вдали, динар, а на маслины, на каждые сто деревьев, что вблизи, динар, а на каждые двести деревьев, что вдали, динар. А граница дальнего у них – день пути и два дня и то, что больше того, а то, что меньше дня, [считается] близким. И была так обложена Сирия, и Мосул был обложен таким же образом».

Из обоих сообщений следует, что перерасчет проводился исходя из численности налогоплательщиков, при резком, в 15–20 раз сокращении поземельного налога. Утверждение о равных ставках джизйи в 4 динара с человека вызывает сомнение, так как все поденщики и ремесленники, работавшие по найму, получавшие менее динара в месяц, не могли уплачивать такую сумму в год. Видимо, это была единица исчисления для определения налоговых обязательств податных округов, внутри которых налог раскладывался соответственно состоятельности. Увеличение подушной подати при резком снижении поземельного налога призвано было побудить землевладельцев обратиться к обработке заброшенных земель, чтобы доходами с них компенсировать потери в бюджете из-за увеличения подушной подати.

Реформы Абдалмалика обозначили начало нового этапа в истории Халифата, переход от использования унаследованных от завоеванных государственных институтов к формированию собственной административно-фискальной и системы и от государства, державшегося на этноконфессиональной солидарности, к централизованному военно-бюрократическому государству. На этом пути Халифату предстояло пройти еще более полувека острых социальных конфликтов.

Глава 20. Отголоски гражданской войны

Восстание Шабиба ибн Йазида

В конце лета 695 г., как раз когда ал-Хаджжадж был занят подавлением мятежа, на северной границе Ирака в районе Ханикина и Джалула появился отряд хариджитов, выбитых из Джазиры. Получив отпор в Ираке, они ушли к Мосулу, и там в сражении с правительственными войсками погиб их предводитель Салих. Отряд возглавил его помощник, Шабиб ибн Йазид, который снова повел свой отряд в Ирак, начав с набега на собственных соплеменников бану шайбан где-то в среднем течении Диялы с целью увезти от них свою мать. Согласно хариджитскому информатору, при этом Шабиб с 12 спутниками обратил в бегство 3000 бану шайбан. Это явное преувеличение численности врагов и малочисленности хариджитов характерно для всего повествования о Шабибе, и эти случаи мы не будем оговаривать в дальнейшем. Шабиб принадлежал к умеренному суфритскому крылу хариджитского движения. Суфриты не считали, как азракиты, мусульман, не разделявших их взгляды, врагами ислама и не призывали убивать их и грабить их имущество.

Ал-Хаджжадж, обеспокоенный появлением хариджитов на главной дороге в Северный Иран, приказал Суфйану ибн Абу-л-Алийа, возвращавшемуся из Табаристана с 1000 всадников, напасть на Шабиба и послал подкрепление из Куфы и Ахваза. Не дожидаясь их прихода, Суфйан напал на Шабиба в 40 км южнее Джапула, был разбит и тяжело ранен. Тем не менее, ад-Хаджжадж снисходительно отнесся к нему.

Ал-Хаджжадж выговорил Савре ибн Абджару, которого он посылал на помощь из Ахваза, за опоздание, приказал отобрать в Мадаине 500 воинов и преследовать Шабиба. Но время было упущено, и Шабиб ускользнул от преследования, обошел Савру и оказался у него в тылу, около Мадаина, где его совсем не ожидали. Преодолев слабое сопротивление мадаинцев, Шабиб вошел в город, захватил войсковых лошадей и при известии о приближении Савра отошел к ан-Нахравану, где со своими воинами посетил могилы убитых в сражении с Али ибн Абу Талибом, затем перешел на восточную сторону канала, разрушив за собой мост. Савра остановился, не доходя до ан-Нахравана в селении Катрайа и, получив от разведчиков сведения о местонахождении Шабиба и о том, что у него менее сотни (?) воинов, решил напасть на него той же ночью. 300 отборных воинов двинулись к лагерю Шабиба, но охранение было бдительно, их своевременно заметили и контратаковали. Шабиб проник в город, но был встречен градом стрел и камнями с крыш домов и предпочел уйти в Калвазу, где захватил много лошадей, принадлежавших ал-Хаджжаджу, и направился к Тикриту.

А в Мадаине ширились страшные слухи, что Шабиб вот-вот ворвется в город, слухов оказалось достаточно, чтобы большая часть гарнизона и войска Савры бежала в Куфу. Ал-Хаджжадж выговорил Сабре и назначил нового командующего карательной операцией, Усмана ибн Са‘ида ал-Кинди по прозвищу ал-Джазл («Красноречивый»). Ал-Хаджжадж посоветовал ему не горячиться и быть осторожным. Ал-Джазл стал лагерем севернее Куфы и начал набирать войско. Главам племенных объединений было приказано выделить по тысяче воинов, состоящих на жаловании. Приказ был выполнен, и ал-Джазл вышел во главе этого достаточно многочисленного войска на уничтожение отряда Шабиба. После трехдневной остановки в Мадаине ал-Джазл повернул в Джуху вслед за Шабибом, но тот в виду явного превосходства своего противника, боя не принимал и переходил с места на место, тем более что ал-Джазл, памятуя наставления ал-Хаджжаджа, каждый раз, останавливаясь, окапывал лагерь рвом, постоянно запаздывая с преследованием. Зато и Шабибу не удавались его дерзкие ночные налеты. После двух таких неудач, он ушел на Джарджарайа.

Снова началась безнадежная погоня, результатом которой стало сокращение налоговых поступлений из районов, затронутых передвижением войск, а этого ал-Хаджжадж не любил больше всего. Командующий, строго следовавший инструкциям своего повелителя, получил от него грозное послание:

«Вот я послал тебя во главе витязей и благородных этого столичного города (миср) и приказал тебе преследовать этого негодяя, заблудшего в заблуждениях, настигнуть его, а не прятаться от него, чтобы ты сражался с ним и уничтожил его, а ты нашел, что пребывания в селеньях и разбивкипалаток за рвами для тебя легче, чем следовать моему приказу о противодействии им и борьбы с ними. И мир».

Ал-Джазл, получив этот выговор, сразу двинулся к ан-Нахравану, где находился Шабиб, и снова устроил лагерь, окопанный рвом. В этот момент сюда прибыл новый командующий, Са‘ид ибн ал-Муджалид, с приказом немедленно напасть на Шабиба. Выполняя его, Са‘ид с конницей пустился вдогонку за хариджитами, ушедшими к Бараз Рузу. При первом серьезном столкновении воины Са‘ида бросились в бегство, сам он с горсткой храбрецов упорно сражался и пал в бою. Затем Шабиб атаковал ал-Джазла, построившего свое войско в боевом порядке перед лагерем. Ал-Джазл был тяжело ранен и увезен в Мадаин, а сильно потрепанное войско ушло в Куфу. Узнав о случившемся, ал-Хаджжадж оценил осторожность ал-Джазла и, чтобы загладить свою вину, прислал ему врача и 1000 дирхемов на лечение.

Шабиб направился к Мадаину, убедился, что на этот раз его непросто захватить, и прошел к Карху (который через полвека станет районом Багдада), вел себя там миролюбиво, сделал покупки, необходимые его отряду, и на третьи сутки неожиданно оказался около Куфы. Ал-Хаджжадж выслал навстречу ему 2000 всадников, остальное войско собралось между Куфой и Евфратом. Переправившись через Евфрат, Шабиб обошел Куфу, направился к Анбару и далее, через Дакук, к Азарбайджану.

Успокоенный этим, ал-Хаджжадж уехал в Басру (обычно наместники Ирака перебирались туда осенью). Управлять Куфой остался Урва ибн Мугира ибн Шу‘ба. Но вскоре его покой был нарушен сообщением из Махруза, что Шабиб снова направляется к Куфе. Урва тут же известил ал-Хаджжаджа, и тот помчался в Куфу и успел к тому времени, когда Шабиб переправился через Евфрат у Куфы.

Этот налет на столицу грозного наместника в оппозиционной среде оброс легендарными деталями: Шабиб будто бы подъехал к воротам дворца, постучал в них своей железной палицей и вошел в мечеть, где убил четырех человек, названных поименно, а его жена Газала поднялась на минбар и прочитала две самые длинные суры Корана «Корова» и «Имран» и провела моление. Видимо, это не случайно, и хариджиты – суфриты считали возможным, чтобы имамом на молитве была женщина. Затем он выехал из города, попутно убив еще несколько человек, в том числе начальника полиции. Ни о его сопровождении, ни о реакции горожан ничего не говорится. Видимо, в этой дерзкой выходке принимало участие очень малое число людей, отчего они и могли незамеченными въехать и выехать из города, а остальные силы находились где-то в окрестностях. После этого легенды о неуловимости и бесстрашии Шабиба должны были приобрести еще большее впечатление.

Ал-Хаджжадж поднял тревогу. Глашатай со стены дворца призвал горожан к оружию. Около дворца и мечети собрались вооруженные люди, охранявшие их до утра. Наутро ал-Хаджжадж распорядился сформировать несколько отрядов, численностью от одной до двух тысяч человек. Кроме того, Мухаммаду ибн Мусе, назначенному наместником в Сиджистан и задержавшемуся для сбора добровольцев, также было приказано включиться в борьбу с Шабибом. Семь отрядов, то есть около 10000 человек, собрались где-то в районе нынешних Файсалии и Эль-Шафии. Шабиб ушел от них к Кадисии. Ал-Хаджжадж собрал еще 1800 конников и послал их вдогонку. Шабиб пошел им навстречу и в столкновении у Сайлахина разгромил их. Затем он поодиночке расправился с остальными семью отрядами, находившимися в Нижнем Бехкубаде около Наджрана. В этих боях погибло несколько командиров, в том числе и Мухаммад ибн Муса, так и не увидевший назначенного ему Сиджистана. Куфа осталась без серьезной защиты. Воины Шабиба советовали немедленно напасть на нее, но он не решился ввязаться в бои в большом городе с войском, понесшим ощутимые потери в последних боях, и повел его для пополнения и отдыха на север Ирака через Ниффар. Такое направление движения вызвало у ал-Хаджжаджа опасение за Мадаин, и он заменил сидевшего там губернатора, опозоренного прежней сдачей города, более решительным и энергичным Усманом ибн Катаном, а преследовать Шабиба назначил Абдаррахмана ибн Мухаммада ибн ал-Аш‘аса, вождя киндитов, поручив ему набрать 6000 воинов.

Узнав о переменах в руководстве Мадаином, Шабиб, подошедший уже к Сабату, повернул к Багдаду и через Дакук ушел в Шахразур. Ибн ал-Аш‘ас преследовал его до границы мосульского наместничества. Затем остановился, опасаясь вторгнуться в сферу ведения другого наместника, когда ал-Хаджжадж разрешил его сомнения, объяснив, что все подчиняется халифу. Когда Ибн ал-Аш‘ас все-таки настиг Шабиба, тот попробовал применить свой излюбленный прием – ночное нападение, но Ибн ал-Аш‘ас был настороже, и нападение было отбито. Тогда Шабиб, пользуясь большей подвижностью своего отряда, стал уходить от преследования, держась на дистанции в два-три дня пути, изматывая своих противников, вынужденных на каждой стоянке предпринимать меры предосторожности.

Все это разыгрывалось на обширной предгорной полосе, от границ мосульского наместничества до верховьев Диялы, подрывая хозяйство района. В начале марта 696 г., когда Шабиб вновь ушел на мосульскую территорию, Абдаррахман остановился на левом берегу речки Хавлайа. Усман ибн Катан сообщил, что Ибн ал-Аш‘ас, бесплодно гонясь за Шабибом, изрыл рвами всю подвластную ему территорию и разорил ее. Ал-Хаджжадж тут же поставил Усмана во главе карательной экспедиции, а губернатором Мадаина сделал Мутаррифа ибн Мугиру ибн Шу‘бу.

Приближался праздник жертвоприношения, и Шабиб обратился к Ибн ал-Аш‘асу с предложением перемирия на дни общего для обеих сторон праздника. Ибн ал-Аш‘ас охотно согласился. Вечером 8 зу-л-хиджжа 76/18 марта 696 г. к войску прибыл Усман ибн Катан. С перемирием он согласился, но распорядился сразу после праздников напасть на Шабиба. Войско явно не горело желанием сражаться и упросило отложить сражение на день, а на следующий день поднялся ветер, мешавший стрельбе, и сражение пришлось перенести еще на день. Примечательно, что жители селения в котором расположился Шабиб, попросило его выйти из селения, чтобы избегнуть репрессий из подозрения в содействии, и Шабиб выполнил их просьбу. Видимо, для местного немусульманского населения (упоминается церковь) Шабиб представлялся меньшим злом, чем правительственное войско.

23 марта войско наконец выстроилось в боевом порядке, но сражение начали хариджиты, переправившись через речку, и начали бой с явным преимуществом: несмотря на свою меньшую численность, они опрокинули фланги и окружили центр, где находился Усман ибн Катан. Он храбро сражался и пал в бою, после этого сражение рассыпалось на отдельные схватки. Оставшимся в живых Шабиб предложил помилование, если они присягнут ему как халифу, и многие пошли на это. Абдаррахман ибн ал-Аш‘ас, командовавший киндитами, увел остатки своего войска в монастырь Абу Марйам. Там воины смогли получить пищу, фураж и отдых. Сколько их осталось в распоряжении Ибн ал-Аш‘аса, не сообщается, понятно только, что они были деморализованы, и преследовать с ними Шабиба было невозможно. Ибн ал-Аш‘ас увел их в Куфу к величайшему неудовольствию ал-Хаджжаджа.

Вскоре началась летняя жара, Шабиб ушел в прохладные горные районы, богатые подножным кормом. Через три месяца, не ранее сентября, когда жара спала, он вновь появился на берегах Тигра. За это время ал-Хаджжадж сделал два важных шага: во-первых, убедившись в низкой боеспособности (или просто нежелании воевать) куфийцев, он попросил Абдалмалика прислать на помощь сирийские войска, а во-вторых, отозвал из Фарса, от ал-Мухаллаба Аттаба ибн Варка с его конным отрядом.

В тот момент когда Шабиб вновь переправился через Тигр у Багдада, Аттаб уже прибыл в Куфу и был направлен против него со своими 3000 всадников, а на подходе, в Хите, уже были 5000 сирийцев. Шабиб оказался в треугольнике между сирийцами, Аттабом и гарнизоном Мадаина. Он пошел к Мадаину и занял его правобережную половину, Селевкию (Бахурасир), чтобы обеспечить путь к отступлению. Мутарриф распустил наплавной мост, но вместо дальнейшей подготовки к обороне послал к Шабибу человека с просьбой послать к нему знающих людей, которые разъяснили бы причины их борьбы против ал-Хаджжаджа. Посланцы разъяснили, что сражаются за жизнь по книге Аллаха и сунне пророка за то, чтобы фай целиком делился между мусульманами данной страны, против тирании и несправедливости. Мутарриф сказал, что это соответствует его убеждениям, если только они согласны с тем, что халиф, избираемый советом, должен быть из курайшитов. Последнее возмутило хариджитов, и они уехали советоваться с Шабибом. Тот решил, что переговоры с таким человеком в любом случае полезны, и наутро вновь направил переговорщиков. Но вопрос о халифе оказался камнем преткновения – ни та, ни другая сторона не готова была поступиться принципами. Мутаррифу было сказано, что если он не признает право любого араба быть избранным халифом, то станет их врагом. Мутарриф сказал, что ему надо подумать и ответ он даст утром. Вечером он собрал людей, которым доверял, изложил содержание переговоров и в заключение сказал, что если хариджиты уступят в вопросе о праве на халифство, то он готов вместе с ними выступить против ал-Хаджжаджа и Абдалмалика. Выслушав мнение присутствующих, он отдал приказ покинуть Ктесифон и уйти в Даскару. Так, не уступив в принципиальном вопросе хариджитского вероучения, Шабиб добился свободы выхода из возможного окружения.

В Даскаре Мутарриф объявил войску, что отвергает Абдалмалика и ал-Хаджжаджа, будет бороться за восстановление благочестия и справедливость до избрания мусульманами угодного им халифа, кто хочет того же, пусть идет с ним, кто не хочет – может возвратиться в Куфу. Часть пожелала вернуться, а с оставшимися он пошел к Хулвану.

Шабиб же немедленно после его ухода восстановил мост, оставил в Ктесифоне своего брата Масада с частью войска, а сам, невзирая ни на что, пошел к Куфе. Аттаб тем временем успел окопать свой лагерь рвом и приготовился его встретить. Шабиб обнаружил какую-то дамбу, по которой можно было миновать ров, и с наступлением сумерек повел по ней свою конницу. Его расчет на опыт своих воинов смело действовать в условиях темноты оправдался. Войско Аттаба стояло в боевом порядке, но хариджиты смяли фланги и окружили центр, в котором до конца сражался Аттаб. После его гибели организованное сопротивление прекратилось, часть воинов разбежалась, часть согласилась присягнуть Шабибу. Ему достался лагерь со всем имуществом. Теперь он не нуждался в прикрытии для отступления и вызвал к себе Масада. Через два дня после сражения он продолжил марш на Куфу.

За это время в Куфу успело прийти сирийское подкрепление, и ал-Хаджжадж почувствовал себя увереннее и смог позволить себе обратиться к ненадежным куфийцам с презрительной речью: «…Куфийцы, не возвеличит Аллах того, кто захочет достигнуть величия с вашей помощью. Уходите от нас, и не участвуйте вместе с нами в сражениях против наших врагов. Переселяйтесь в Хиру и селитесь вместе с иудеями и христианами. Будет сражаться с нами только тот, кто служил нам и не участвовал в сражении с Аттабом ибн Варакой!». Шабиб остановился на другом берегу Евфрата у Хаммам А‘йам. Ал-Хаджжадж выслал против него отряд полиции, подкрепленный 280 сирийцами, всего около 1000 человек. Отряд не выдержал удара хариджитов, его командир был убит, а остатки отряда отошли в Куфу.

Шабиб переправился по мосту и стал перед ним лагерем и как символ уверенности в победе соорудил какую-то временную мечеть, что-нибудь вроде огороженного участка с навесом у киблы и возвышением для имама. Ал-Хаджжадж прикрыл входы в магистральные улицы вооруженными людьми и устроил военный совет, на котором Кутайба ибн Муслим будто бы резко упрекал его за бездействие. На следующий день ал-Хаджжадж сам стал во главе войска, вышедшего против хариджитов. На этот раз их атаки не приносили успеха, не удалось сломить ни один фланг, возможно, определенную роль в этом сыграли сирийцы. Сорвалась и попытка обойти с тыла через соседние улицы – их остановили воины заслонов и жители соседних домов, стрелявших в хариджитов с крыш и кидавших камни.

Отбив все атаки, войско ал-Хаджжаджа само перешло в наступление и оттеснило хариджитов к Дар-ар-Ризк. Они спешились, чтобы в каре, выставив копья, успешнее отбивать наскоки конницы. В это время отряд наемников (чакиров) напал на лагерь хариджитов, охраняемый Масадом, братом Шабиба, убил его и Газалу и поджег лагерь со всем имуществом. Это сломило хариджитов, и они обратились в бегство. Шабиб прикрывал это отступление. Значительная часть его воинов при этом разбежалась. С жалкими остатками отряда Шабиб отошел в Мадаин. За ним по горячим следам бросился в погоню Халид ибн Аттаб, желавший отомстить за отца. Шабиб укрылся за стенами монастыря в Ктесифоне, в двух фарсахах от Тигра. Халид осадил монастырь, но Шабиб совершил излюбленную ночную вылазку, рассеял осаждавших и ушел на север набирать новых сторонников.

Ал-Хаджжадж объявил амнистию всем шабибовцам, кто явится с повинной. Многие из разбежавших по Саваду мятежников воспользовались этой возможностью. Теперь, когда Шабиб не представлял больше опасности, и у ал-Хаджжаджа были развязаны руки, настало время расправиться с мятежным сыном Мугиры ибн Шу‘бы. Видимо, поначалу Мутарриф не намеревался покидать Ирак, надеясь отсидеться до падения ал-Хаджжаджа в горах Хулвана, однако губернатор этой области не позволил ему остаться здесь и лишь пообещал не препятствовать проходу по легко контролируемой горной дороге. На перевале у Каср-и Ширин на Мутаррафа напали курды, он легко справился с ними, миновал Хулван, затем свернул влево и остановился в Динаваре. Оттуда он обратился к своему брату Хамзе, наместнику Хамадана, с просьбой помочь деньгами и оружием. Брат ответил, что это повредит ему в глазах ал-Хаджжаджа, но все же просьбу выполнил. Усилившись таким образом, Мутарриф прошел, не задерживаясь, через Хамадан и вышел к Куму и Кашану. Дальнейшей целью его был захват Исфахана и организация восстания против ал-Хаджжаджа. Он написал в Рейй двум оппозиционно настроенным знакомым с призывом выступить против тирании за возвращение к Книге Аллаха и сунне пророка. Они откликнулись на его призыв и привели с собой около сотни сторонников.

Наместник Исфахана ал-Бара ибн Кабиса, узнав о намерении Мутаррифа, обратился за помощью к ал-Хаджжаджу. Тот отреагировал немедленно, используя для быстроты переброски почту, посылая воинов группами по 10–20 человек. Это обеспечивало скорость переброски около 200 км в сутки, хотя и растягивало время сбора войска. Через несколько дней ал-Бара в дополнение к своим 2000 воинам получил еще 500.

Тем временем начальник полиции Хамадана Кайс ибн Са‘д известил ал-Хаджжаджа, что Хамза ненадежен и тайно помог своему брату. В ответ он получил приказ арестовать Хамзу и грамоту на управление Хамаданом. Кайс с удовольствием выполнил приказ: арестовал Хамзу, заменил прежнюю администрацию своими людьми, а вдобавок, отчитываясь о выполнении приказа, изъявил желание участвовать в подавлении мятежа. Ал-Хаджжадж, естественно, принял это предложение. Приказ выступить против Мутаррифа получил также наместник Реййа с разрешением использовать для этого 3/4 наличного войска, он же был назначен командовать всей операцией. В его распоряжении оказалось около 6000 человек, в том числе 700 сирийцев. Мутаррифу отрезали все пути отхода и навязали бой с превосходящими силами. Мутарриф пал в бою вместе с несколькими верными помощниками. Бой на этом прекратился, часть воинов разбежалась, часть сдалась в плен и получила помилование по настоянию соплеменников.

По-видимому, в это же время Шабиб набрал на севере Ирака новый отряд и вновь появился в Саваде. Против него с 3000 воинов был послан Хабиб ибн Абдаррахман ал-Хаками. Шабиб, как всегда, смело атаковал Хабиба с наступлением темноты, но на этот раз потерпел неудачу: то ли новые его воины были уже не те, то ли развеялась наводившая панику убежденность в его непобедимости. Потеряв около 30 человек убитыми, Шабиб вышел из боя и увел свой отряд за Тигр. Эта неудача показала, что время легких побед миновало и нужно искать что-то новое. Шабиб через Васит и Ахваз ушел в Кирман, находившийся во власти хариджитов. Здесь он, по выражению источника, «оперился» и через три месяца вновь появился в Ахвазе.

Ал-Хаджжадж выслал навстречу ему Суфйана ибн ал-Абрада с 4000 куфийцев и приказал наместнику Басры выставить такой же отряд басрийцев. Столкновение с Шабибом произошло около моста через Дуджайл (Карун). Шабиб переправился через реку и напал на иракцев. Его кавалерия неоднократно налетала на строй пехоты, но она не подавалась, и постепенно прижимала хариджитов к реке. В конце дня Шабиб с сотней воинов спешился, чтобы копьями отбиваться от иракской конницы и прикрыть отход основных сил по мосту. Иракцам долго не удавалось одолеть этот заслон, пока Суфйан не направил против него команду лучников, издали засыпавших воинов Шабиба дождем стрел. Шабиб атаковал стрелков, убил 30 человек, остальные отступили. Исход битвы решило наступление темноты. Противники разошлись, мост остался в руках Шабиба, и он спокойно стал переправлять свой маленький отряд, замыкая его. И тут судьба сыграла с ним злую шутку: он упал с моста и утонул. Было темно, ехал он последним, и очевидцев его гибели не оказалось. Командование растерявшимся войском взял на себя ал-Батин, старый соратник Шабиба. Он сразу снялся с моста, бросив лагерь со всем имуществом. Наутро иракцы с изумлением увидели брошенный лагерь, а вскоре от смотрителя моста узнали, что командир хариджитов утонул. Суфйан послал ныряльщиков, и они вытащили тело Шабиба. Его обезглавили и голову вместе с победной реляцией послали ал-Хаджжаджу. Описанные здесь события произошли, скорее всего, в самом конце 77 г. х., то есть в марте 697 г.

Разгром азракитов

В Южном Ираке приходилось иметь дело не с налетами удачливого ха-риджитского предводителя, а с настоящим хариджитским государством, продвижение вглубь которого было не простым делом. Почти полгода с начала 695 г. ал-Мухаллаб стоял в Казеруне, и только, получив в начале осени 695 г. в подкрепление отряд Атийи ибн Варака из Исфахана, ему удалось оттеснить Катари к Истахру. Это время ал-Мухаллаб не тратил зря. Он организовал сбор налогов и начал чеканку монет от своего имени на монетном дворе Сабура. Одновременно он вел работу по расколу хариджитов, то посылая подложные письма, по которым, оказывалось, что тот или иной видный человек в окружении Катари был у него на содержании, то посылая провокаторов, вызывавших своими вопросами о религии споры в стане хариджитов. К этому прибавлялись противоречия между арабами и мавлами, к которым арабы относились с пренебрежением, несмотря на единство убеждений. Между тем мавлы составляли примерно две трети войска Катари.

Весь этот год ал-Хаджжадж посылал ал-Мухаллабу грозные письма, требуя не стоять на месте, а воевать, угрожал отставкой и напоминал, что это ответственное и почетное задание доверено ему, представителю второстепенного племени азд, его предпочли более достойным кандидатам, он должен сознавать это и оправдывать оказанное ему доверие. Ал-Мухаллаб отвечал, что войну вести без денег нельзя, и то, что он делает, необходимо для успешного ведения войны. Ал-Хаджжадж несколько раз посылал контролеров, которые должны были уличить нерадивого командующего в бездействии.

Весной 696 г. азракиты возобновили военные действия, намерившись напасть на Сабур в День жертвоприношения (20 марта). Ал-Мухаллаб вовремя вышел им навстречу и в трехдневном сражении одержал над ними верх, заставив Катари отойти к Истахру. Бои под Истахром и его осада продолжались несколько месяцев. В городе кончилось продовольствие, и азракиты отошли к хорошо укрепленному городку ал-Байда (ныне Бейза). Перед тем как покинуть Истахр, Катари устроил в городе погром, чтобы наказать его жителей за тайные сношения с ал-Мухаллабом.

Вскоре после этого, но не раньше сентября, ал-Хаджжадж отозвал Аттаба ибн Вараку в Ирак на борьбу с Шабибом. Его уход с несколькими тысячами куфийских конников не повлиял на дальнейший ход войны с азракитами, они, видимо, понесли заметные потери и были морально сломлены.

Под ал-Байда произошло несколько боев, после которых азракиты покинули этот город. Под давлением ал-Мухаллаба азракиты отступают все дальше на восток, не оказывая серьезного сопротивления. Ал-Мухаллаб засылает вперед лазутчиков и ведет переговоры с иранскими феодальными владетелями городов, о чем свидетельствует намерение Катари наказать Фасу подобно Истахру. Его владетель спас город, заплатив Катари 100000 дирхемов.

Эти поражения подорвали моральный дух азракитов. Тайное недовольство своим вождем вылилось в открытые обвинения и неповиновение. Ему стали предлагать отказаться от халифства и передать руководство общиной более достойному человеку. Он согласился уступить руководство некоему ал-Мука‘тари ал-Абди. Это вызвало еще большее возмущение и привело к расколу у азракитов на три лагеря. 7–8 тысяч человек присягнули Абдраббихи Старшему (или «Большому»), 4 тысячи – Абдраббихи Младшему (или «Маленькому»), а примерно четверть войска, то есть те же 4 тысячи, остались с Катари. Первые две группы составляли мавлы, а с Катари остались в основном арабы. Узнав о расколе, ал-Мухаллаб произнес с облегчением: «Их раздор опаснее для них, чем я».

Ослабленные расколом, азракиты отступили далеко на восток, в Кирман. Катари обосновался в Джируфте, Абдраббихи Младший – где-то неподалеку, местонахождение Абдраббихи Старшего не указывается. Появление Катари в Кирмане должно было затронуть интересы Атийи ибн ал-Асвада, захватившего власть в этой области. Дальнейшие события излагаются различно. Согласно одной версии, сторонники Абдраббихи Младшего, возмущенные тем, что Катари казнил невинного, по их мнению, человека, напали на него. В этом сражении под городом Джируфтом в котором потери обеих сторон составляли 2000 человек, Катари потерпел поражение, был изгнан из города и стал лагерем недалеко от Джируфта. Ал-Мухаллаб подослал к нему человека, который посоветовал покинуть лагерь, находившийся между Абдраббихи (в Джируфте?) и ал-Мухаллабом. Катари поддался на провокацию и ушел. Ал-Мухаллаб тут же занял его укрепленный лагерь и, опираясь на него, стал вести новые военные действия против Абдараббихи.

По другой версии, Катари был осажден ал-Мухаллабом в Джируфте, по настоянию своих воинов вышел из города и напал на осаждающих. Битва затянулась; на третий день боев на помощь ему пришел Абдраббихи Младший, который в этом бою и погиб. Несомненно одно: именно под Джируфтом азракиты потерпели решительное поражение, после которого уже не смогли оправиться. Катари со своим верным соратником Убайдой ибн Хилалем и кучкой оставшихся ему верными людей бежал на север в район Реййа, надеясь найти убежище в горах Табаристана, испехбед которого лишь формально признавал власть ислама. На первых порах испехбед оказал ему покровительство. Здесь он рассорился с Убайдой ибн Хилалем, который с частью людей ушел в Кумис. Оттуда Убайда прислал ал-Мухаллабу стихотворное послание с объяснением причин разрыва, и заодно желая задобрить ал-Мухаллаба, в руках которого находилась его семья. Стихи точно попали в главную цель – после окончательной победы над азракитами ал-Мухаллиб на собственные деньги выкупил детей Убайды за 50000 дирхемов.

После бегства Катари хариджиты покинули Джируфт, и ал-Мухаллаб беспрепятственно вошел в него. Теперь все хариджиты объединились вокруг Абдараббихи Старшего, стоящего в четырех фарсахах от Джируфта, и присягнули ему как халифу. Это вызвало недовольство Атийи, расчитывавшего, что главенство перейдет к нему. Произошла ссора, в результате которой Абдараббихи убил Атийу. В ту ночь сторонники Атийи покинули лагерь Абдараббихи, явились к ал-Мухаллабу, прося помилования, и получили его.

Даже теперь, имея явное превосходство, ал-Мухаллаб не спешил и ждал дальнейшего развития событий. Только постоянное давление ал-Хаджжаджа через своих посланцев-контролеров, вынудило его возобновить активные действия. Азракиты оказали упорное сопротивление, нанесли ответный удар и захватили Джируфт, но ал-Мухаллаб вывез из него все продовольствие и город превратился в ловушку для Абдараббахи. Вылазки не принесли успеха – город был плотно обложен. Вскоре начался голод. В последней отчаянной попытке вырваться из блокады, когда ал-Мухаллабу пришлось самому взяться за оружие, чтобы поддержать боевой дух своего войска, азракиты были окончательно разгромлены, оставив на поле боя 4000 убитых, среди которых был и Абдаррабихи. Уцелевшие разбежались или сдались в плен. Ал-Мухаллаб возвратился в Джируфт, был милостив к побежденным, позволил родственникам взять раненых врагов на излечение, с условием, что они будут отвращать их от вредных убеждений, а уж кто не одумается – будет все-таки казнен. Семьи убитых хариджитов стали частью добычи победителей.

Вместе с победной реляцией ал-Хаджжаджу была послана законная часть добычи, которую сопровождал красноречивый посланец, восхваливший достоинства и заслуги ал-Мухаллаба и его сыновей. Посланец получил за доставку радостной вести 10 или даже 20 тысяч дирхемов и столь же прибыльное поручение доставить эту весть халифу.

Взятие Джируфта ал-Мухаллабом, скорее всего, относится к концу этого года хиджры, поскольку в 77 г. х. Катари еще чеканил свою монету в этом городе.

После разгрома хариджитов ал-Мухаллаб некоторое время оставался в Кирмане, по крайней мере до начала 78/весны 697 г., о чем свидетельствуют письменные источники и монеты, датированные этим годом, чеканенные в Истахре, Бардасире и Джируфте. Затем ал-Хаджжадж вызвал его к себе, разрешив оставить заместителем, кого пожелает; ал-Мухаллаб пожелал назначить своим преемником собственного сына Йазида. Сам ал-Мухаллаб был осыпан милостями, сидел во время приемов рядом с ал-Хаджжаджем, его сыновья получили прибавку в 2000 дирхемов к годичному жалованию, получили награды и все воины отряда, в сопровождении которого ал-Мухаллаб прибыл в Ирак. Впрочем, праздник скоро кончился, и пришло время отчета в финансовой деятельности.

Добивать Катари, взявшего верх над испехбедом Табаристана, который дал ему возможность укрыться в своих владениях, был послан Суфйан ибн ал-Абрад с отрядом сирийской конницы, в Реййе к нему присоединился стоящий там отряд куфийской кавалерии. Никаких подробностей о военных действиях против Катари не сообщается, и даже обстоятельства его гибели описываются различно.

Затем пришла очередь Убайды ибн Халила. Он еще раньше откололся от Катари и обосновался в Кумисе, здесь в одной из крепостей его и осадил Суфйан ибн ал-Абрад. Азракиты стойко держались, на предложение Суфйана получить помилование, убив товарищей, никто не откликнулся, а когда кончились все продукты и были съедены все кони, они вышли из крепости и дали последний бой, в котором пал и Убайда. Гибель Катари и Убайды, скорее всего, относится к 79 г. х./698–699 г.

Разгром двух крупных хариджитских движений не означал установления в восточной половине Халифата полного спокойствия. Часть рассеявшихся хариджитов собралась в Сиджистане, образовав там беспокойный форпост воинствующего ислама, другие, в том числе и в Ираке, сбивались в группки, порой истинно разбойничьи шайки, и проявляли себя при первом удобном случае. Все эти мелкие уколы, наносимые государственной власти, редко удостаивались внимания историков.

Ал-Мухаллаб в Хорасане

В то время как ал-Мухаллаб на юге Ирана боролся с хариджитами, наместником Хорасана был назначен Умаййа ибн Абдаллах ибн Халид, который как курайшит, должен был стоять над межплеменными распрями и умиротворить эту провинцию. Умаййе был подчинен и Сиджистан, управлять которым он отправил своего сына Абдаллаха. В 695 г. Абдаллах совершил поход на Кабулистан. На пути, еще в Бусте, прибыл к нему правитель Кабулистана с подарками и согласился подписать договор с условием уплаты миллиона дирхемов в год. Непонятно почему, не удовлетворившись этим, он вторгся в горные районы. Горцы не оказывали сопротивления, заманивая его все глубже и перекрыли пути отхода. В результате вместо богатой добычи и большой дани, он вынужден был подписать договор на 300000 дирхемов в год с обязательством больше не вторгаться в Кабулистан. За такой позорный исход кампании Абдалмалик сместил его и назначил вместо него Мусу ибн Талху, человека до тех пор ничем не отличившегося.

В Хорасане главным противником халифа на вверенной ему территории был Муса ибн Абдаллах ибн Хазим, захвативший хорошо укрепленный Термез и сидевший там с тысячью преданных воинов. Опасно было не это войско, несопоставимое с силами наместника, а то, что оно могло стать ядром мощного антихалифского движения.

В начале 696 г. Умаййа решил предпринять поход на Термез. Командующим был назначен Букайр ибн Вишах, который горячо взялся за подготовку похода. Денег для организации похода не хватало и Букайр вынужден был занять деньги у согдийских купцов, живших в Мерве. В долг влезли и некоторые другие его участники. Воспользоваться плодами подготовки Букайру не пришлось. Его соперник Бахир, который не мог простить Букайру свой арест во время его наместничества, внушил Умаййе мысль, что Букайр, оказавшись за рекой во главе большого и хорошо обеспеченного войска, поднимет мятеж. Умаййа отстранил Букайра и сам возглавил поход. В Кушмайхане, городке в 50 км севернее Мерва, где были завершены последние приготовления к походу, Бахир посоветовал Умаййе назначить Букайра командовать арьергардом, который должен был следить, чтобы не было желающих отстать от войска. Это было еще одним унижением. Наконец, переправившись через Амударью, Умаййа попросил Букайра возвратиться в Мерв, чтобы помогать юному сыну Умаййи управлять Мервом. Букайр с группой верных ему людей поскакал назад. Когда отряд переправился по наплавному мосту на западный берег реки, один из близких ему людей, Аттаб ал-Ликва, тоже, кстати, залезший в долги при подготовке к походу, посоветовал Букайру сжечь мост и, вернувшись в Мерв, захватить власть. Букайр колебался, не желая подвергать опасности мусульманскую армию, находившуюся на враждебной территории. Аттаб успокоил его: «Тебе достаточно будет, чтобы глашатай объявил: "С того, кто принял ислам мы снимем харадж. К тебе придет тогда пятьдесят тысяч молельщиков более послушных и покорных тебе, чем эти"». А относительно мусульманской армии, заверил его Аттаб, беспокоиться нечего – она многочисленна и хорошо обеспечена и может дойти хоть до Китая.

Букайр уничтожил мост, вернулся в Мерв и объявил Умаййу смещенным. Известие об этом дошло до Умаййи, когда он находился под Бухарой. Он был потрясен неблагодарностью Букайра, которого облагодетельствовал, не потребовав финансового отчета при вступлении на пост наместника, а теперь – доверил управлять столицей. Его успокаивали, говоря, что Букайра подстрекал к этому Аттаб. «Да кто такой Аттаб, – воскликнул он, – наседка на яйцах!».

Умаййа поспешил заключить договор с Бухарой и заторопился к Мерву. Передовой его отряд из 800 человек был разгромлен на подходе к городу. Умаййа с основным войском остановился в Кушмайхане. Оттуда он послал против мятежников отряд под командованием Сабита ибн Кутбы. Он также потерпел поражение. Тогда Умаййа сам подошел к Мерву со всем войском. Блокировать его или пытаться штурмовать он не стал, потому что там оставались семьи многих участников похода. Изредка происходили мелкие стычки у северных ворот. Неопределенность, наконец, надоела обеим сторонам, к тому же Букайр был ранен в голову в одной из стычек и понял, что Умаййа в конце концов возьмет верх. Букайр начал переговоры и одним из условий сдачи поставил оплату долгов, сделанных для подготовки похода, на сумму в 400000 дирхемов, Умаййа согласился. Букайру было также обещано помилование его сторонников и что он получит наместничество в любом округе Хорасана, в каком пожелает. Умаййа простил даже главного подстрекателя к мятежу, Аттаба, и оплатил его расходы на подготовку к походу (20 тыс. дирхемов). Ради окончательного примирения Умаййа пошел на смещение Бахира с поста начальника полиции. Такой исход дела только подогрел ненависть Бахира к Букайру.

Мятеж Букайра не был только проявлением личных обид и претензий, за ним стояло недовольство значительной части хорасанских арабов. Одной из главных причин недовольства была неотрегулированность налогообложения. Мусульмане, во всяком случае мусульмане-арабы, не должны были платить харадж, но он был неотделим от хараджных земель: приобретая такую землю, новый собственник получал с ней и обязанность платить налог, приобретение ее мусульманином или принятие прежним владельцем ислама не меняло положения. В Мервском оазисе сбор налогов лежал на марзбане Мерва и подвластных ему местных дихканах. Сумма дани Мерва была определена договором, заключенным при завоевании, уменьшить эту сумму было нельзя. Переход значительной части земель к арабам и принятие ислама частью местных жителей увеличили бы налогообложение оставшихся владельцев-немусульман до полного их разорения. Поэтому получалось, что завоевателям приходилось платить унизительный для них налог уполномоченным покоренных.

Тамимиты осуждали Умаййу, который отдал их во власть дихканов, при сборе налогов. Этот разговор слышал и Бахир, который тут же донес Умаййе, что это говорил Букайр. Умаййа не поверил. Тогда Бахир придумал более тяжкое обвинение, будто Букайр при свидетелях говорил о намерении убить Умаййу. Букайр был арестован и признан виновным. Многие вступились за Букайра, никто не хотел брать на себя его убиение кроме Бахира, он и обезглавил Букайра.

Сведения о других военных предприятиях Умаййи неопределенны. Умаййа будто бы совершил неудачный поход за Амударью, был окружен и с большим трудом спас войско от гибели. На следующий год он отправил большое войско против Мусы ибн Абдаллаха ибн Хазима к Термезу, где командующий был коварно убит и его войско разбежалось.

Как бы то ни было, правление Умаййи оказалось неудачным, и еле устоявшееся единение хорасанских арабов было нарушено и военных успехов не принесло. Абдалмалик сместил его и передал Хорасан и Сиджистан под верховную власть ал-Хаджжаджа.

Ал-Хаджжадж хотел направить в Сиджистан ал-Мухаллаба, а в Хорасан – Убайдаллаха ибн Абу Бакра, но ал-Мухаллабу не улыбалось ввязываться в дела этой беспокойной провинции, и он убедил ал-Хаджжаджа, что Убайдаллах уже управлял этой провинцией и лучше знает ее, а он лучше знает Хорасан. Однако путь в Мерв оказался тернистым: после окончания чествования победителя азракитов настала пора финансового отчета. За ал-Мухаллабом числился миллион дирхемов, недоплаченных в центральную казну за время управления Ахвазом при Халиде ибн Абдаллахе. Деньги эти не были присвоены, а расходовались на армию и ведение военных действий против азракитов. Такой суммы у ал-Мухаллаба не нашлось. Он напомнил своему сыну Мугире, что он в то время управлял Истахром и должен внести половину этой суммы; 300000 пришлось занять у Абу Мавии, мавлы Абдаллаха ибн Амира, заведовавшего финансами своего патрона, остальные 200000 в значительной части были покрыты продажей драгоценностей жены. Пока производились эти трудные расчеты, ал-Мухаллаб послал в Мерв своего сына Хабиба с соответствующим военным сопровождением. Для быстроты отряд ехал на почтовых и за 20 дней добрался до места, проехав более 2300 км. Смена власти прошла мирно, и Хабиб не тронул никого из прежней администрации.

Хабибу пришлось десять месяцев дожидаться отца, который все не мог расплатиться с долгом, то есть фактически ал-Мухаллаб вступил в управление Хорасаном только в начале 698 г.

В том же 78 г. х., но без такой задержки, в Сиджистан прибыл Убайдаллах ибн Абу Бакра. Главной его задачей было заставить правителя Кабулистана, рутбила, возобновить уплату дани. Весной 698 г. Убайдаллах во главе двадцатитысячного войска вступил в Кабулистан. Кампания развивалась по той же схеме, что и предыдущая: Убайдаллах, не встречая сопротивления, вошел в горные районы, и, когда он оказался примерно в 100 км от Кабула, горцы отрезали ему пути отхода. Многочисленная армия оказалась в горах без фуража и продовольствия. Убайдаллаху пришлось пойти на тяжелые переговоры с рутбилом. Многие военачальники были против такого позора и предлагали избрать более достойную смерть в бою. Убайдаллах все же заключил соглашение, заплатив (или обязавшись заплатить) 700 тыс. дирхемов, оставить в заложниках троих сыновей и дать письменное обязательство не вторгаться в Кабулистан во время своего наместничества.

Обратный путь деморализованной арабской армии был трагичен. Был разгар лета, путь проходил по безводным, выжженным солнцем, местам. Продовольствие кончилось, были съедены все кони. Когда люди вышли в плодородные места и набросились на еду, то многие погибли от переедания, недозревший виноград для многих также оказался смертельным. В этих условиях Убайдаллах показал себя не лучшим образом. Где-то на обратном пути он закупил пшеницу и стал продавать своим воинам по дирхему за кафиз ал-хаджжаджи (3,24 кг), то есть втрое дороже обычного, и за такую же цену – решето соломы. От жажды, голода и болезней погибло 3/4 войска – из 20000 воинов вернулись только 5000.

Позор поражения и проклятия исстрадавшихся участников похода не долго преследовали Убайдаллаха – в том же году он умер от какой-то «болезни ушей», передав управление областью своему сыну Абу Барз‘а.

Примерно в то же время, когда Убайдаллах ибн Абу Бакра отправился в свой злополучный поход, в Мерв прибыл ал-Мухаллаб. О каких-либо преследованиях со стороны нового наместника не сообщается, и вряд ли это случайно – он был человеком осмотрительным и обстоятельным, избавляться от врагов, чтобы нажить этим новых, он, кажется, избегал. Почти год ушел на решение внутренних дел провинции, и только весной 699 г. он предпринял поход в Мавераннахр.

В отличие от предшественников он не ограничился рейдом за реку, чтобы заставить местных правителей откупиться договорной данью, а остался там на зиму в лагере под Кешшем, откуда мог контролировать значительную часть Мавераннахра. Отсюда он послал своего сына Йазида на покорение Хуттала, когда к нему прибыл племянник ас-Сабла, правителя этой области с предложением совместно свергнуть его. Два отряда встали отдельными лагерями под крепостью, где располагался ас-Сабл. Ночью он напал на лагерь племянника и убил его. Йазид осадил крепость и вынудил ас-Сабла подписать договор и заплатить контрибуцию.

Затем в район Рабинджана был послан Хабиб с 4000 воинов против владетеля (сахиб) Бухары с сорокатысячным войском, которое будто бы отступило после победы в единоборстве раба Хабиба. Второе столкновение произошло на обратном пути около селения, которое было сожжено арабами и с тех пор стало называться ал-Мухтарака («Сожженная»). Здесь в единоборство вступил сам Хабиб и тоже одолел соперников. Этот рассказ, как и многое в преданиях аздитской племенной традиции, направлен прежде всего для прославления сына ал-Мухаллаба, все остальное лишь необходимый для этого фон. Из него мы не узнаем, достиг ли Хабиб Рабинджана и почему, победив многочисленного врага, ушел назад.

Ал-Мухаллаб стоял под Кешшем до осени 701 г. и ушел после получения известия о смерти Мугиры, замещавшего отца в Мерве, последовавшей в раджабе 82/11.VIII-9.IX. 701 г. Он заключил договор с правителем Кешша о выплате контрибуции, получил заложников в обеспечение верности правителя Кешша своему слову, оставил Хурайса ибн Кутбу дожидаться окончательной выплаты дани и ушел в Балх. В это же время по более короткой дороге через Амул в Мерв отправился Йазид ибн ал-Мухаллаб в сопровождении семи десятков всадников и вынужден был отбиваться от какого-то разбойного отряда тюрок около Нахшаба (Несефа, около современного Карши).

С дороги или из Балха, ал-Мухаллаб приказал Хурайсу в нарушение договора не отпускать заложников до прибытия в Балх. Он же использовал это распоряжение для ускорения выплаты дани, пообещав отпустить заложников сразу по завершении выплаты, и сдержал обещание. Возможно, это ослушание не имело бы серьезных последствий (Хурайс сказал, что письмо пришло, когда он уже отпустил заложников), если бы не одно его неосторожное высказывание: когда тот же отряд тюрок напал на него по дороге и потребовал выкупа, который будто бы выплатил им Йазид, Хурайс сказал, что его родила не мать Йазида, и атаковал тюрок. Вот этого ал-Мухаллаб уж никак не мог простить, тем более что Хурайс был не арабом, а мавлой бану хуза‘а (вероятно, мусульманином во втором поколении). Простить утверждение, что его мать лучше матери Йазида, было невозможно.

Хурайс получил 30 плетей по обнаженному телу – наказание по тем временам не из самых тяжелых, но раздевание было позорным, и Хурайс пытался убить ал-Мухаллаба, а после неудачи, через некоторое время подговорил своего брата Сабита бежать к Мусе ибн Абдаллаху, который встретил их с распростертыми объятьями.

Сабит был фигурой заметной, пользовался большим уважением у местного населения, его именем называли детей и клялись в подтверждение верности клятвы. Значение таких людей в войске завоевателей нами все-таки недостаточно оценивается – слишком мало конкретных сведений. Становясь мусульманами и арабизируясь, они лучше понимали иранское население, чем арабы.

Ал-Мухаллаб умер в Мерве в этом же году, передав власть Йазиду. Ал-Хаджжадж утвердил это назначение, тем более что в этот момент у него были более неотложные заботы, чем беспокойство о Хорасане.

Мятеж Абдаррахмана ибн ал-Аш‘аса

Ал-Хаджжадж не мог оставить без возмездия позорный финал похода Убайдаллаха ибн Абу Бакра на Сиджистан. Извещая Абдалмалика о случившемся, он добавил, что считает необходимым послать в Кабулистан большое войско. Испрашивая разрешение на это, он закончил почтительно-настойчиво: «Если амир верующих укажет мне послать это большое войско, то я его отправлю, если нет – амир верующих властен над своим войском. Только я думаю, что если не придет к рутбилу и тем многобожникам, которые с ним, такое большое войско, то они вскорости овладеют всей той пограничной областью».

Халиф, понятно, не возражал, и ал-Хаджжадж начал комплектацию войска, не жалея данег на снаряжение. Самым сложным оказался выбор командующего этим войском. Им мог бы стать ал-Мухаллаб, но он очень кстати для себя оказался в Хорасане, а не в Сиджистане, война с Шабибом не выдвинула ни одного способного военачальника из иракцев. Верные и надежные сирийцы нужны были как гвардия, противостоящая враждебности иракцев. Была одна только фигура, которая, могла достойно возглавить отборную армию – Абдаррахман ибн Мухаммад ибн ал-Аш‘ас, – он не запятнал себя неудачным командованием и пользовался большим авторитетом, был вождем киндитов. Но он был из тех аристократов, которые были ненавистны ал-Хаджжаджу. Даже походка Ибн ал-Аш‘аса вызывала у него раздражение, может быть еще потому, что Ибн ал Аш‘ас не скрывал, что считает себя имеющим больше прав быть наместником.

И все же, несмотря на обоюдную неприязнь, ал-Хаджжадж остановил свой выбор на Ибн ал-Аш‘асе. Во всяком случае, когда родные братья Абдаррахмана ибн ал-Аш‘аса стали предостерегать ал-Хаджжаджа от его назначения, говоря, что имея в своем распоряжении такую армию, он непременно взбунтуется, то ал-Хаджжадж будто бы ответил: «А я и хочу, чтобы он взбунтовался».

Абдаррахмана ибн ал-Аш‘аса в это время не было в Ираке. В Куфе войско формировалось под наблюдением ал-Хаджжаджа, было собрано от 10 до 12 тыс. человек, им выплатили полное жалование, на что потребовался миллион дирхемов, выдано оружие и необходимое снаряжение. Участие в нем большого числа прекрасно экипированной знати было причиной прозвания этого войска «войском павлинов». Во главе куфийцев был поставлен Утарид ибн Умайр. В Басре к куфийцам присоединилось примерно столько же воинов под командованием Атийи ибн Амра. В Ахвазе войско пополнилось отрядами под командованием братьев Абдаррахмана. Абдаррахман вступил в непосредственное командование этим войском уже в Сиджистане, где к нему присоединился четвертый брат, Исхак ибн Мухаммад, пришедший с отрядом кавалеристов из Табаристана.

Обеспокоенный появлением большой арабской армии, рутбил отправил в Буст послов с обещанием платить дань в соответствии с прежними договорами и в знак искренности своих намерений прислал подарки и возвратил находившихся в его руках заложников, среди которых были двоюродный брат и сын Убайдаллаха ибн Абу Бакры. Абдаррахман не пошел на переговоры и продолжил наступление. Как и при операциях против Шабиба, осторожные действия командующего вызывали раздражение ал-Хаджжаджа, и он отправил гневное письмо, в котором обвинял Ибн ал-Аш‘аса в нежелании вести войну.

Ибн ал-Аш‘ас не торопился выполнять явно неразумный приказ и, несомненно, пытался доказать свою правоту, но ал-Хаджжадж знал одну истину – его приказ должен выполняться неукоснительно. Наконец, выйдя и терпения, ал-Хаджжадж пригрозил, что назначит командующим вместо него его брата Исхака. Абдаррахман ибн ал-Аш‘ас собрал совет, на котором сообщил о приказе вторгнуться немедля во вражескую землю, в которой погибли совсем недавно их собратья. Он – один из них и поступит, как они пожелают. Сразу же нашлись люди, которые закричали, что надо пойти на врага Аллаха ал-Хаджаджа и свергнуть его. Идея изгнать ненавистного наместника теперь, когда можно напасть на него во всеоружии, нашла отклик во всем войске.

Теперь Ибн ал-Аш‘ас вступил в переговоры с рутбилом. Было заключено соглашение, по которому Ибн ал-Аш‘ас обязался не требовать сейчас никакой дани, ни сейчас, ни когда победит ал-Хаджжаджа, а если будет побежден, то рутбил окажет покровительство ему и его людям. Обеспечив таким образом свою безопасность при худшем исходе дела, он решил заручиться помощью влиятельного союзника и написал ал-Мухаллабу о своем выступлении против ал-Хаджжаджа и предложил присоединиться к нему.

Союзника он в нем не нашел. Ал-Мухаллаб понимал свое место в негласной иерархии арабской племенной и мусульманской аристократии. Место наместника Хорасана его удовлетворяло, нужно было только закрепить его за сыновьями, а это зависело от ал-Хаджжаджа, и порывать с ним ради неведомо какого результата не имело смысла. Он ответил Ибн ал-Аш‘асу письмом с увещеваниями, а его послание переправил ал-Хаджжаджу.

В распоряжении Ибн ал-Аш‘аса была большая и хорошо вооруженная армия, к которой присоединялись остатки хариджитских отрядов, орудовавших в Сиджистане и Кирмане, и мусульмане-беглецы, находившиеся на службе у рутбила, и, конечно же, в Ираке было достаточно много врагов ал-Хаджжаджа, – надо было только добраться до Ирака. В Кирмане к нему присоединилось еще 4000 воинов из местных гарнизонов и мелкие шайки полубродяг-полуразбойников. По мере роста численности повстанцев и уверенности в успехе росли и политические претензии. В Фарсе стали раздаваться голоса, что мало скинуть ал-Хаджжаджа, надо свергнуть и главного «врага Аллаха», Абдалмалика. В этом чувствуется возросшее влияние хариджитски настроенной части повстанцев – самому Ибн ал-Аш‘асу и поддержавшей его верхушке иракцев достаточно было избавиться от жесткого наместника и стать хозяевами ситуации. Братья Абдаррахмана Исхак, ас-Сабах, ал-Мунзир и ал-Касим, испуганные призывами к свержению Абдалмалика, покинули его и поспешили отделиться от движения.

Ал-Хаджжадж серьезно обеспокоился – ему противостоял не безродный хариджит, а авторитетный вождь, которого поддержали бы оппозиционные иракцы. Единственной опорой оставались верные сирийцы, но их было явно недостаточно, и ал-Хаджжадж обратился за помощью к халифу.

Абдалмалик, которому восстание теперь угрожало лично, быстро откликнулся на призыв о помощи и стал ежедневно небольшими группами посылать на почтовых сирийских воинов в Басру, где и находился ал-Хаджжадж. Это было уже зимой на рубеже 700 и 701 гг.

При появлении Ибн ал-Аш‘аса в Ахвазе, ал-Хаджжадж вышел ему навстречу, расположившись в Рустукабаде или Тустаре. В «день Арафата» (9 зу-л-хиджжа 81/24.1.701 г.) семитысячный авангард сирийцев столкнулся на правом берегу Дуджайла (Каруна) с передовым отрядом Ибн ал-Аш‘аса из 300 человек и разгромил его. Пока радостная весть о первом успехе мчалась к ал-Хаджжаджу, Ибн ал-Аш‘ас переправил свою конницу, и она под покровом густого тумана напала на сирийцев, которые понесли большие потери (1,5–2 тыс. человек) и обратились в бегство.

Весть о разгроме авангарда ал-Хаджжадж будто бы получил как раз в тот момент, когда в праздничной проповеди по случаю «дня жертвоприношения» (10 зу-л-хиджжа) вознес хвалу Аллаху за первый успех. Видимо, численный перевес в этот момент был на стороне мятежников, потому что ал-Хаджжадж не стал искать встречи с ними в поле, а предпочел отступить к Басре. На всякий случай всю казну он роздал своим воинам, чтобы она не досталась Ибн ал-Аш‘асу. В Басре не все ожидали его с распростертыми объятиями. Начальник полиции Абдаллах ибн Амир ибн Мисма‘ намеревался развести наплавной мост через Тигр, чтобы помешать ал-Хаджжаджу войти в город, но получив 100000 дирхемов от наместника города, соплеменника ал-Хаджжаджа, отказался от этого. Ал-Хаджжадж, вступив в Басру, отобрал у него эти деньги.

В Басре, за широким руслом Тигра, можно было спокойно готовиться к обороне, но беспокоила ненадежность басрийцев и советник ал-Хаджжаджа перс Задан Фаррух посоветовал оставить город, чтобы басрийцы из армии Ибн ал-Аш‘аса, разойдясь по домам и разнежившись в домашней обстановке, утратили бы боевой задор. 7 февраля 701 г. ал-Хаджжадж оставил Басру, разрушил за собой мосты и окопался в Мирбаде (юго-западный пригород Басры). Ибн ал-Аш‘ас тоже не остался в городе и расположился в между городом и Мирбадом. Расчет Задан Фарруха оказался верным: многие басрийцы разошлись по домам, а к ал-Хаджжаджу в это время непрерывно, хотя и мелкими группами, прибывали подкрепления из Сирии. Приближенные Ибн ал-Аш‘аса советовали ему не терять времени и немедленно напасть на врага, пока он не усилился еще больше.

В последнее воскресенье мухаррама 82/13 марта 701 г. Ибн ал-Аш‘ас атаковал противника. Начало было успешным: его воины прорвали оборону, ворвались в лагерь, захватили казнохранилище и освободили заключенных из лагерной тюрьмы. Перепуганные родственники бросились спасаться бегством, сам ал-Хаджжадж едва не оказался в плену. Спасла его только недисциплинированность воинов Ибн ал-Аш‘аса, рассеявшихся по лагерю ради грабежа. В этот момент Суфйан ибн ал-Абрад с отрядом сирийской конницы нанес неожиданный удар. У Ибн ал-Аш‘аса не нашлось под рукой достаточной организованной силы для отражения контратаки, отступившее в беспорядке войско не смогло закрепиться в неполностью окопанном лагере. Сирийцы захватили лагерь Ибн ал-Аш‘аса со всем имуществом, а тем временем опомнившиеся воины ал-Хаджжаджа принялись убивать рассеявшихся по их лагерю любителей наживы.

В этой ситуации Ибн ал-Аш‘ас предпринял неожиданный ход: он не стал приводить в порядок потрепанное войско, потерявшее около полутора тысяч человек убитыми, а, оставив своим заместителем в Басре Абдаррахмана ибн ал-Аббаса (правнука ал-Хариса, дяди пророка) с тысячью отборных воинов, поскакал к Куфе, чтобы звхватив ее, отрезать ал-Хаджжаджа от Сирии. Куфу защищали 2000 сирийцев.

Абдаррахман ибн ал-Аббас подготовил город к обороне, и басрийцы упорно сражались на окраине четыре или пять дней со среды последнего дня мухаррама (16 марта 701 г.) до вечера воскресенья (19 марта). В предпоследний день ал-Хаджжадж послал Абдаррахмана, брата Кутайбы ибн Муслима, на прорыв по дамбе в центр города. Его остановили у какого-то моста, но надо думать, что прорыв ослабил позиции оборонявшихся, и они на следующий день сдались, получив от ал-Хаджжаджа обещание помилования. Абдаррахман ибн ал-Аббас предпочел уйти из Басры с тысячью воинов, чтобы соединиться с Ибн ал-Аш‘асом и продолжить борьбу. Ал-Хаджжадж сдержал обещание, казнив несколько наиболее враждебно настроенных противников, он не преследовал остальных и, более того, запретил сирийцам селиться в домах горожан во избежание конфликтов, особенно если в доме были одни женщины. Это в какой-то мере примирило с ним горожан и обеспечило их нейтралитет во время длительного противостояния под Куфой.

В это время в центре Ирака развернулись неожиданные события. Узнав о первых неудачах ал-Хаджжаджа, начальник городской милиции Мадаина Маттар ибн Наджийа со своими людьми пришел в Куфу и не без помощи куфийцев осадил в резиденции наместника коменданта города, оставленного ал-Хаджжаджем, Абдаррахмана ибн Абдаррахмана. Тот быстро согласился покинуть город при условии беспрепятственного прохода через него. Маттар обосновался в резиденции и, узнав о поражении Ибн ал-Аш‘аса, попытался организовать присягу себе куфийцев. Куфийцы восторженно встретили Ибн ал-Аш‘аса. Ибн ал-Аш‘ас арестовал Маттара, но когда тот вместе со всеми присягнул ему на верность – простил и освободил. Гарнизоны крепостей по границе с аравийскими степями, вроде Кадисйи, также перешли на его сторону, а вскоре подошел и Абдаррахман ибн ал-Аббас. У Ибн ал-Аш‘аса в распоряжении оказалось некоторое время для укрепления своих позиций в Куфе до прихода ал-Хаджжаджа под Куфу в конце сафара 82/10–15 апреля 701 г.

Ал-Хаджжадж шел из Басры степной дорогой вдоль правого берега Евфрата. Ибн ал-Аш‘ас выслал навстречу ему большой отряд под командованием Абдаррахмана ибн ал-Аббаса, который не дал захватить Кадисийу. На этом основании можно было бы прийти к заключению, что силы ал-Хаджжаджа в этот момент были не настолько велики, чтобы ввязываться в борьбу за эту крепость. Он прошел между Кадисийей и Узайбом на северо-запад и остановился около монастыря Дайр Курра в 7 фарсахах (ок. 42 км) от Куфы. Абдаррахман, идя параллельно, остановился у монастыря Дайр ал-Джамаджим, преградив дорогу на Куфу. Следом сюда подошел и Ибн ал-Аш‘ас с основными силами. Произошло это 1 раби I 82/ 15 апреля 701 г.

Обойдя Куфу и прикрывавшие ее с юга крепости, ал-Хаджжадж обеспечил себе надежную связь с Сирией и Джазирой, Ибн ал-Аш‘ас ничего не предпринял, чтобы изменить это положение. Оба войска окопались рвами, а ал-Хаджжадж даже вскрыл запруду в голове канала и спустил воду на лощину между двумя лагерями, чтобы обезопасить себя от неожиданностей ночного нападения.

Началось затяжное противостояние, прерывавшееся стычками мелких отрядов, с единоборствами удальцов с обеих сторон, не приносившее преимущества ни одному из противников. Видя это, Абдалмалик пришел к выводу, что если ал-Хаджжадж не в состоянии справиться с ситуацией во вверенной ему половине Халифата, то стоит пойти на смену власти и переговоры с мятежниками. Весть об этом встревожила ал-Хаджжаджа, и он написал Абдалмалику с предостережением:

«О амир верующих. Клянусь Аллахом, если ты одаришь иракцев моим смещением, то пройдет немного времени и воспротивятся они тебе и пойдут против тебя. Это только увеличит их дерзость по отношению к тебе и пойдут против тебя. Разве ты не видел и не слышал о восстании иракцев во главе с ал-Аштаром против сына Аффана? Когда он спросил их, что они хотят, они ответили: «Са‘ида сына ал-Аса». А когда он сместил его, то не прошло и года, как они пришли к нему и убили его. Воистину, только железо одолевает железо. Пусть Аллах даст тебе выбрать правильное решение. Мир тебе».

Для переговоров с Ибн ал-Аш‘асом были посланы брат халифа Мухаммад, наместник Джазиры и Арминии, и сын халифа Абдаллах. Они сообщили, что халиф готов сместить ал-Хаджжаджа и назначить на его место своего брата Мухаммада и предлагает Ибн ал-Аш‘асу в пожизненное управление любой город Ирака по собственному выбору. Эти предложения явно запоздали: Ибн ал-Аш‘ас и без того имел власть над значительней частью Ирака и Ирана. Его сейчас могло удовлетворить только место ал-Хаджжаджа, которое вот-вот можно было получить без больших усилий. Его претензии поддерживались многими представителями племенной верхушки Ирака и высшей мусульманской аристократией, в том числе сыновьями ближайших сподвижников пророка, членов совета выборщиков, шуры, – сыном Са‘да ибн Абу Ваккаса, Мухаммедом, сыном Талхи ибн Убайдаллаха, Абдаррахманом, и племянником Абдаррахмана ибн Ауфа, Аййашем. Идеологическую поддержку оказывали многие мусульманские авторитеты, в числе прочих – Амир аш-Ша‘би и Ибн Абу Лайла. И уж тем более неуместным должно было показаться предложение Абдалмалика тем экстремистам, которые выступали за свержение самого Абдалмалика.

Ибн ал-Аш‘ас выслушал послов, сказал, что ему надо подумать, а ответ он даст в конце дня: ему надо было еще раз удостовериться, насколько решительно настроены его сторонники в новой ситуация. Он собрал верхушку войска, сообщил о предложениях халифа и сказал, что вести переговоры – унижение. Присутствующие горячо поддержали его, кричали, что войско велико, припасов много и надо добиваться своего в бою, а не унижаться переговорами. Ибн ал-Аш‘ас подогрел настроение своих сторонников, напомнив, что дед халифа был врагом пророка, и, играя на родовой гордости арабов, добавил, что, в отличие от них, чистокровных арабов, род Абу-л-Аса[24] подпорчен родством с «голубоглазыми» из Палестины.

Заручившись решительной поддержкой своих сторонников, Ибн ал-Аш‘ас ответил отказом на предложение халифа. Вернувшись к ал-Хаджжаджу, Мухаммад ибн Марван сказал: «Теперь дело за твоим войском». «Мое войско – ваше войско» – галантно ответил ал-Халжжадж. Посланцы халифа остались при ал-Хаджжадже, то ли для контроля за ним, то для того, чтобы подкрепить его сопровождавшими их отрядами. Теперь, когда ситуация стала однозначной, из Сирии и Джазиры стали прибывать подкрепления, и соотношение сил начало неуклонно склоняться в пользу ал-Хаджжаджа. Достоверных сведений о численности войска обеих сторон не имеется.

Наступила середина лета. И паводок спал, и вода между лагерями, наверное, высохла, а противники по-прежнему уклонялись от генерального сражения. Длительное бездействие разлагало войска, особенно войско куфийцев, соблазнявшееся близостью дома. Наконец, 26 июля два войска сошлись для решительной битвы. Ход этого сражения не ясен. Можно только догадываться, что начали его иракцы, так как именно Ибн ал-Аш‘асу дальнейшее бесплодное стояние было более опасно, чем ал-Хаджжаджу. Войско ал-Аш‘аса было построено, как полагалось, с разделением на центр и два фланга. Центром командовал Мухаммад ибн Са‘д ибн Абу Ваккас, конницей – Абдаррахман ибн ал-Аббас, тяжелой панцирной конницей – Абдаллах ибн Ризам ал-Хариси; отдельный отряд составляли курра (знатоки Корана), которыми командовал Джабала ибн Захр. Исход сражения, как и под Басрой, решила атака сирийской конницы Суфйана ибн ал-Абрада. Как рассказывается у ат-Табари, командующий левым флангом, по которому пришелся удар сирийской конницы, решил применить обманный маневр ложного отступления, чтобы потом внезапно контратаковать противника. Но его подчиненные приняли этот маневр за измену командующего и побежали всерьез. Левый фланг загнулся к центру, Ибн ал-Аш‘ас поднялся на минбар (из чего можно заключить, что сирийцы прорвались к лагерю) и стал подбадривать воинов. К нему подошел Абдаллах ибн Ризам с тяжелой конницей и один из отрядов легкой кавалерии, с помощью которых удалось ликвидировать два прорыва сирийцев. Затем сирийцы все же ворвались в лагерь, а под рукой у Ибн ал-Аш‘аса больше не осталось резервов для контратак. Дядя жены заставил его сойти с минбара и покинуть поле боя. Несмотря на начавшееся бегство, отдельные группы продолжали сопротивление, чтобы сломить упорствовавших, а ал-Хаджжадж объявил через глашатая, что все, кто бросят оружие и разойдутся по домам, будут помилованы, а также послал Кутайбу ибн Муслима стать со «знаменем помилования», к которому могли прийти желавшие сдаться без опасения за жизнь.

Ибн ал-Аш‘ас тем временем заехал домой, не слезая с коня, попрощался с дочерью и покинул Куфу в сопровождении небольшого отряда преданных сторонников. Удовлетворенные исходом битвы ал-Хаджжаджа покинули Мухаммад ибн Марван и Абдаллах ибн Абдалмалик. На поле боя якобы осталось 17000 убитых с обеих сторон. Из пяти командующих основными подразделениями мятежников погибли двое, остальные ушли вместе с Ибн ал-Аш‘асом.

Совершенно неясно, что происходило в этот момент в Куфе, почему куфийцы не попытались организовать оборону города, подобно басрийцам. Быть может, ответ на это дает глухое упоминание беспорядков в городе, во время которых сгорел диван хараджа со всеми докуменами, и благодаря этому некоторые держатели хараджных земель превратились в собственников. Ал-Хаджжадж был милостив к заблудшим жителям столицы и к массовым казням не прибегал. Сообщения о том, что всех мятежников вызывали во дворец и требовали от них признать, что, участвовав в мятеже, они отступили от веры, а также покаяться и присягнуть законной власти, следует понимать как меру, примененную к видным участникам движения. Нескольких человек, отказавшихся признать себя вероотступниками, в назидание другим обезглавили. С почтенными людьми, вроде Амира аш-Ша‘би разговор был строг, но без последствий. Любопытно, что впоследствии аш-Ша‘би избегал упоминать свое участие в сражении, и в арабской историографии нет ни одного его рассказа об этом.

Неожиданно судьба еще раз улыбнулась Ибн ал-Аш‘асу: курайшит Убайдаллах ибн Абдаддарр ибн Самура из рода Абдшамса (где он был во время битвы – неизвестно) изгнал из Басры наместника ал-Хаджжаджа и передал город подошедшему Ибн ал-Аш‘асу. В это время ал-Хаджжадж подошел к Мадаину и приготовился переправляться через Тигр. Мухаммад ибн Са‘д, ушедший туда после сражения, не стал вступать в бой, а ушел в Басру. У Ибн ал-Аш‘аса снова собралось многочисленное войско, которое могло померяться силами с ал-Хаджжаджем, прошедшим по-за Тигром половину пути до Басры.

Ибн ал-Аш‘ас вышел ему навстречу и стал лагерем у селения Маскин или ал-Мафтах примерно в районе современной Амары. Подошедший ал-Хаджжадж также стал лагерем неподалеку от него. Противостояние, перемежавшееся частными схватками, продолжалось то ли 20 дней, то ли целый месяц в ша‘бане 82/10.IX-9.Х.701 г. в течение которых к обеим сторонам прибывали подкрепления. Это решающее сражение произошло 14 или 15 ша‘бана (23 или 24 сентября). Оно закончилось поздно вечером. С остатками войска Ибн ал-Аш‘ас отошел в Фарс.

Но ал-Хаджжадж повел себя иначе. Теперь ему не надо было задабривать опасных жителей столиц, и он казнил четыре или пять тысяч пленных, среди которых оказался и известный поэт А‘ша Хамдан.

Массовая казнь пленных может также свидетельствовать об изменившемся составе участников восстания: вместо арабов из Куфы и Басры войско Ибн ал-Аш‘аса могло пополниться мавлами, считаться с которыми ал-Хаджжадж не стал. О том, что мятеж Ибн ал-Аш‘аса всколыхнул неарабское население Ирака свидетельствует распоряжение ал-Хаджжаджа после изгнания Ибн ал-Аш‘аса о высылке мавлов из Басры на места постоянного проживания.

Преследовать Ибн ал-Аш‘аса были посланы Умара ибн Тамим и сын ал-Хаджжаджа, Мухаммад. Они настигли мятежников около Суса и нанесли им еще один тяжелый удар. Покинутый такими видными соратниками как Абдаррахман ибн ал-Аббас и Мухаммад ибн Са‘д, осуждавшими его за бегство после поражения под Маскином, Ибн ал-Аш‘ас с остатками войска продолжил отступление на восток. Только около Сабура, в ущелье, ему удалось с помощью местных курдов отбиться от преследователей. Раненый в бою и потерявший много воинов Умара ибн Тамим вынужден был прекратить преследование.

Ни в Фарсе, ни в Кирмане Ибн ал-Аш‘ас не нашел поддержки и поспешил в Сиджистан, которым управляли оставленные им наместники. Правитель Зеренджа Абдаллах ибн Амир закрыл перед ним ворота. А правитель Буста, Ийад ибн Химйан арестовал его, чтобы передать ал-Хаджжаджу. Выручил Ибн ал-Аш‘аса его союзник, правитель Кабулистана, подошедший к Бусту. Ийаду пришлось освободить своего пленника, и тот ушел с рутбилом в Кабулистан. Туда стали стекаться к нему многочисленные остатки разгромленного войска. Старые соратники призвали Ибн ал-Аш‘аса возглавить их и объединить. Возглавляемое им войско захватило Буст и Зерендж, их правители-изменники были наказаны в соответствии с тяжестью вины (наместник Зеренджа был арестован, подвергнут пыткам, но затем освобожден, а наместник Буста – казнен). Когда многочисленное войско, посланное ал-Хаджжаджем, подошло у Сиджистану, в лагере мятежников начались разногласия: большинство считало, что нужно уходить в Хорасан и искать там союзников. Ибн ал-Аш‘ас был против, считая, что там они только приобретут второго опасного врага – энергичного и решительного Йазида ибн ал-Мухаллаба. Ради сохранения единства, он нехотя согласился идти в Хорасан.

И все же раскола избежать не удалось. Как-то ночью от него ушел с 2000 воинов Убайдаллах ибн Абдаррахман ибн Самура и направился в Хорасан другой дорогой. Это вывело из себя Ибн ал-Аш‘аса, он заявил, что покинул надежное пристанище, поверив обещаниям единства, а после ухода Убайдаллаха ибн Абдаррахмана не хочет иметь дело с такими ненадежными людьми и возвращается к рутбилу. После этого заявления часть воинов разошлась, некоторые последовали за ним в Кабулистан, а оставшиеся присягнули на верность Абдаррахману ибн ал-Аббасу, который повел их в область Герата.

Йазид ибн ал-Мухаллаб, пытаясь избежать вооруженного столкновения с собратьями по вере и крови, предлагал Абдаррахману ибн ал-Аббасу помощь деньгами, чтобы тот покинул подвластную ему территорию. Абдаррахман ответил, что задержится только на время, необходимое для отдыха людей и коней, а сам принялся собирать налоги с занятой им области. Этого Йазид уже вытерпеть не мог и выступил в поход против Абдаррахмана, но напал на него только после отказа от предложения уйти со всеми собранными налогами. Бой оказался коротким, часть мятежников разбежалась. Абдаррахман упорно сражался с небольшим числом храбрецов, остался живым и скрылся в Синде. Убайдаллах ибн Абдаррахман укрылся в Мерве, некоторые из предводителей ушли в Термез к Мусе ибн Абдаллаху, но наиболее знатные мятежники предпочли сдаться в плен, надеясь на свою неприкосновенность. Среди них оказались Мухаммад ибн Са‘д, Абдаррахман ибн Талха, Аййаш ибн Асвад ибн Ауф. Йазид отослал к ал-Хаджжаджу всех знатных пленников кроме Абдаррахмана ибн Талхи, которого заточил в темницу Мерва и тем спас ему жизнь, так как остальных ал-Хаджжадж приказал казнить, невзирая на их родовитость. Ал-Хаджжадж наглядно продемонстрировал, что не происхождение, а степень лояльности государственной власти определяет положение человека. Символом отчуждения государственной власти в Халифате от создавшего ее общества стало сооружение новой столицы Ирака – Васита.

Основание Васита

В течение шести десятилетий Куфа и Басра были двумя столпами, на которые опиралась власть ислама на востоке Халифата, огромными военными поселениями, из которых черпались воинские контингенты, необходимые для непрерывных завоеваний. Жители этих городов прекрасно сознавали свою значимость и всегда были готовы защитить свои интересы с оружием в руках против наместников, которые имели в своем непосредственном подчинении небольшие отряды гвардии и полицию. И ал-Хаджжадж пошел на полный разрыв со своими воинственными подданными, решив основать новую резиденцию, где мог бы в окружении сирийцев чувствовать себя независимым от настроений куфийско-басрийской вольницы.

Место для новой резиденции он облюбовал во время похода от Мадаина к Маскину – на правом берегу тогдашнего главного русла Тигра, в урочище Васит ал-Касаб («Посредине тростника»). Несомненно, кроме всего прочего, на выбор места для новой столицы повлияло его центральное положение по отношению к четырем важнейшим городам региона: Куфе, Басре, ал-Мадаину и Сук ал-Ахвазу (Ахваз). Участок под застройку был куплен у местного землевладельца (дихкана) за 10000 дирхемов. Этот факт лишний раз демонстрирует отношение мусульманского государства и права к правам частного собственника: даже такой, казалось бы, не остановливающийся ни перед чем правитель, как ал-Хаджжадж, покупал, а не конфисковал участок для новой столицы. Составить представление о расположении, конфигурации и примерных размерах Васита позволяет план городища, составленный иракской археологической экспедицией, работавшей здесь под руководством Фуада Сафара шесть сезонов с 1936 по 1945 г. К сожалению, основное внимание экспедиции было обращено на раскопки мечетей, а несколько других раскопов на территории городища не были связаны с определением контура городских стен, и план с горизонталями оказался несколько формальным. Город просуществовал на этом месте семь веков, и это замаскировало его первоначальный план. Его граница хорошо прослеживается с юго-западной стороны, выходящей на вади; судя по этой стороне и элементам рельефа северо-западной стороны, город, заложенный ал-Хаджжаджем, представлял собой квадрат со сторонами около 750–760 м, это точно соответствует 1500 локтям по 52 см. Кроме стены, город защищал ров и с двух сторон – крутой склон берега Тигра и вади.

Ядром города были примыкающие друг к другу дворец и мечеть, расположенные точно посередине на оси, перпендикулярной юго-западной стене. Мечеть обычного дворового типа представляет собой квадрат 103,5×104,3 м, что явно соответствует 200 локтям по 52 см. Вдоль трех сторон двора шли галереи в один ряд колонн, а вдоль стороны, обращенной к Мекке, – в пять колонн, сложенных из отдельных песчаниковых цилиндров, скрепленных расплавленным свинцом с железными штырями. Пол был вымощен тем же квадратным кирпичом, из которого были возведены стены толщиной в 2,25 м.

Стена мечети с михрабом являлась одновременно частью стены, окружавшей дворцовый комплекс. Длина этой раскопанной стены квадрата 208,8 м, то есть 400 локтей. Вдоль стен шла галерея, как в мечети. Здание самого дворца, скорее всего, находилось в центре квадрата.

Один из наиболее ценных архитектурных элементов – обитые железом городские ворота, и двери дворца, и 11 входов в мечеть, добыли простейшим способом – сняли в близлежащих городах, невзирая на жалобы жителей, что их имущество будет подвергаться опасности.

Строительство велось усиленными темпами, и было завершено за три года, скорее всего, в 704 г. В сообщениях арабских авторов не упоминается мобилизация населения на строительство, не говорится и о числе занятых на строительстве.

Средневековые авторы не сохранили сведений о степени тяжести строительства Васита для бюджета Ирака. Сообщается только, что на войну с Ибн ал-Аш‘асом и постройку Васита был израсходован харадж Ирака за пять лет. Какую долю из этого составляли расходы на строительство определить невозможно. Египетские документы того же времени показывают, что содержание мастеров, мобилизованных на строительство, ложилось на местный бюджет, но эти расходы вычитались из будущих налогов, происходил своеобразный безналичный расчет, при котором центральная казна реальных денег не расходовала.

Естественно, что военно-административное поселение с несколькими тысячами хорошо оплачиваемых воинов и большим числом всевозможной челяди нуждалось в тех, кто обеспечивал бы им возможность с пользой и удовольствием истратить свои деньги – в ремесленниках и торговцах. Проблема с ними была решена так же просто и решительно, как с недостающими воротами: их переселили из Зандаварда и других городков (конечно, когда город состоялся, туда потянулись и добровольно за заработком и прибылью), неясно только приехали они на пустое место или предварительно были построены какие-то жилища. За одно можно почти поручиться, что торговые ряды были построены сразу, чтобы получать с них арендную плату. Вместе с ремесленниками и торговцами в Васит была переселена часть знати из Куфы и Басры. Понятно, что их не везли принудительно, а просто пригласили так, что нельзя было отказаться. Этим сразу убивались два зайца: в беспокойных городах убавлялось число возможных смутьянов, а заодно они оказывались без поддерживающей их массы и под постоянным надзором. Их второразрядность в новой столице подчеркивалась тем, что даже в мечети на самом почетном месте, в центре, размещались сирийцы, а куфийцы и басрийцы – соответственно справа и слева от максуры.

О том, как их расселили в городе, сведений не имеется, сообщается только о размещении базаров: в центре, рядом с мечетью и дворцом было отведено место для торговой аристократии, менял и ювелиров, далее располагались торговцы тканями и зерном, зеленщики, ремесленники разных профессий, поденщики и мусорщики занимали окраину вплоть до реки. Здесь же на окраине у реки было отведено место и для кладбища. В каждом из этих кварталов предписано было иметь менял, вероятно, для того, чтобы черная публика не появлялась в центре. Из этого описания не удается понять, находились ли ремесленные кварталы в самом городе или вне городской стены.

Вместе с дворцом и мечетью в новой столице появилось еще одно важное государственное учреждение – монетный двор, на котором с 84/703 г. началась чеканка первых иракских дирхемов мусульманского образца. Такое запоздание по сравнению с западным регионом явно объясняется политическими осложнениями, описанными в этой главе. Монетный двор Васита дал основную массу дирхемов начала VIII в., несомненно, для работы в нем были собраны мастера с разных монетных дворов, в том числе из Куфы и Басры.

Через Тигр был сооружен мост, который, видимо, сделал ненужной специальную заставу с преградой для сбора пошлин с проходящих судов.

Возникновение большого города вызвало потребность в орошении земель западнее Тигра, куда заплывшие древние каналы перестали подводить воду из Евфрата. По распоряжению ал-Хаджжаджа был прорыт канал от хвостов каналов Большого и Малого Заба, который также стал называться Забом; в связи с этими работами были вновь введены в сельскохозяйственный оборот земли, освоенные Му‘авией, запустевшие за время гражданской войны и теперь возвратившиеся к новому халифу.

Вторичное покорение Армении

В то время как на востоке ал-Хаджжаджу пришлось после гражданской войны утверждать власть халифа в борьбе с внутренними врагами, на севере наместникам приходилось по существу заново завоевывать Армению, лавировавшую между двух огней. Попытки сохранить независимость хотя бы во внутренних делах, лавируя между могущественными соседями, неизменно кончались вторжением с одной или другой стороны. Слабость позиции Армении усугублялась отсутствием у нее внутреннего единства. В стране, рассеченной горными хребтами на множество изолированных районов, реальную власть в которых осуществляли мелкие владетели, нахарары, с собственными отрядами и собственными интересами, любой политический союз, заключенный верховной властью, легко мог быть разрушен одним из таких князьков, обратившихся из личных интересов к другой стороне, и вызвать вторжение стороны противоположной. Правда, та же географическая особенность осложняла завоевателям полное и быстрое покорение страны.

Договор Смбата Багратуни, заключенный с арабами в 695 г., ценой признания вассальной зависимости и выплаты дани (размер которой мы не знаем), подарил Армении несколько лет спокойной жизни. Византия, занятая внутренними проблемами и отбивавшаяся от атак арабов в Малой Азии и Африке, лишена была возможности влиять на ситуацию в Закавказье, сохраняя за собой лишь Четвертую Армению. Об ослаблении ее позиций в этом регионе свидетельствует переход на сторону арабов в 696/97 г. патрикия (правителя?) Лазика Сергия.

Наместником Джазиры с резиденцией в Мосуле с 693 г. был брат халифа Мухаммад ибн Марван. Отсюда обычно направлялись войска для походов в Закавказье, поэтому и Арминия потенциально находилась в сфере компетенции наместника Джазиры. В эти годы договор, видимо, определял такую степень автономии Арминии, что Мухаммад ибн Марван даже формально не считался ее наместником и граница с Византией, где велись активные военные действия, была вне его компетенции. В 695/96 г. ему приходилось больше внимания обращать в сторону Ирака, откуда грозили нападения хариджитов.

Хронология этих походов иногда вызывает вопросы, а сведения о них чрезвычайно кратки и в арабских, и в христианских источниках, поэтому останавливаться на них мы не будем. Ситуация девяностых годов VII в. не позволяла Абдалмалику вести серьезные военные действия. Все ограничивалось мелкими вторжениями с обеих сторон. Не до войны было и Византии: в 698 г. до Константинополя не только добралась чума – его осадили моряки и отряды провинциальной знати, недовольной политикой Леонтия. После четырехмесячной осады город был взят, вступление победителей сопровождалось грабежами и убийствами. Императора свергли с престола, отрезали нос и отправили в монастырь. В начале 699 г. императором стал флотоводец Апсимар, принявший тронное имя Тиберия III; он был выразителем интересов провинциальной знати, страдавшей от нападения арабов, и должен был активно защищать границы Малой Азии, но в 699 г. никаких решительных действий не предпринимал, видимо из-за той же чумы.

Обстановка в Константинополе, связанная со сменой власти, помогла находившемуся там в почетном плену правителю Албании Вараз-Трдату освободиться и возвратиться на родину. Император бросил его сыновей в темницу, а Вараз-Трдат стал вассалом халифа, избавившись от необходимости платить дань одновременно трем суверенам.

В 700 г. Тиберий нанес арабам поражение в районе Самосаты (Сумайсата). Захват этой крепости открывал кратчайший путь на Эдессу (Руху), важный городской центр Северной Сирии и один из старейших очагов христианства. Действительно серьезное поражение византийцы нанесли Смбату Багратуни, воевавшему на стороне арабов, после чего он перешел на сорону византийцев. На следующий год арабы начали активные действия сразу на нескольких направлениях, в Киликии они захватили важный укрепленный пункт, Мопсуэсту (Масису), отремонтировали ее укрепления и оставили гарнизон, а западнее Малатийи – городок Туранду.

Используя укрепление позиций на границе с Византией, Мухаммад ибн Марван в 83/702 г. совершил поход на Арминию. Целью похода было наказание Смбата Багратуни. Как это осуществлялось, арабские авторы не сообщают, говорится лишь, что Мухаммад разгромил армян, те запросили мира, он заключил с ними мирный договор, оставил наместником некоего Нубайха ибн Абдаллаха ал-Анази. Армянские источники подробно повествуют о бедствиях и жестокости Мухаммада, но причиной вторжения считают злую волю кровожадного арабского военачальника, не упоминая изменение позиции Смбата. Армянский автор сообщает, что Мухаммад вторгся в область, южнее озера Ван, жители ее, спасаясь от арабов, укрывались в неприступных горных твердынях. Мухаммад склонял их к сдаче обещанием помилования, а затем взрослых убивал, а детей обращал в рабство. Спасаясь от мести арабов, Смбат с группой князей дошел до Аракса, переправился через него и укрылся в хорошо укрепленном селении. Преследовавший его пятитысячный арабский отряд, остановившийся перед его стенами, пробыл всю ночь на морозе и не смог выдержать атаки отборной армянской конницы. Отступая через замерший Аракс, арабские конники тесно столпились на льду, и лед проломился. Лишь 300 человек добрались до другого берега и нашли приют у некой княгини Шушаник, которая не позволила Смбату добить беглецов.

Победителям досталась богатая добыча. Часть ее Смбат отправил императору в подтверждение сообщения о победе, вместе с породистыми арабскими скакунами были посланы носы, отрезанные у убитых врагов. Император ответил на это присвоением Смбату высшего придворного звания куропалата. Новый куропалат, ожидая дальнейшего разворота событий, обосновался в горной крепости Тухарк в области Тайк (южнее северной Аджарии).

В отместку за это в 702–703 гг. Мухаммад огнем и мечом прошел Арминию, подавил восстание и поставил гарнизоны в главных городах. Ишхан Албании, Вараз-Трдат, обиженный византийцами, остался верен Халифату и даже, вероятно, попросил Мухаммада припугнуть хазар, чтобы избавить Албанию от набегов. Дойдя до Дербента, Мухаммад получил известие о том, что армяне вновь восстали и осадили гарнизон Двина, а с запада на помощь к ним идет византийская армия с отрядом Смбата. Мухаммад немедленно возвратился в крепость на оз. Севан, загнал повстанцев и вышел навстречу византийцам в верховья Аракса. Византийцы не выдержали удара и бежали. Смбату пришлось вновь искать убежища в Византии, а Мухаммад вернулся в Арминию добивать остатки повстанцев.

Под влиянием победы арабов князь Ваган, правитель Четвертой Армении, признал вассальную зависимость от Халифата, за что получил у византийского историка нелестный эпитет «Семидьявольский».

Месть Мухаммада мятежным нахарарам была неслыханно жестокой. Их пригласили в Нахичеван якобы для занесения в списки на получение жалования, собрали в церкви и, заперев двери, сожгли живыми. В Нахичевани сгорело 800 человек и еще 400 – в расположенном на другом берегу селенье Храм. Князья избежали этой участи, но поплатились драгоценностями и имуществом, а наиболее провинившиеся все же были казнены.

В Мосул к Мухаммаду направился армянский католикос Сахак, чтобы заступиться за свою паству. По дороге он заболел и умер в Харране, оставив письменное послание. Можно догадываться, что не только о милосердии к подопечным думал глава армянской церкви, но и о положении самой церкви в новых условиях, о сохранении церковных владений и налоговых льготах. Отношения церкви с военно-феодальной верхушкой, которая инициировала восстания, были не идеальными, между ними шла борьба за собственность и политическое влияние. Феодалы критически относились к претензиям церкви стать над их властью. Не зря армянский историк Каланкатваци, сообщая о мученической гибели нахараров в огне, замечает, что это было им наказанием за то, что вдохновляемые злым духом, они не уважали духовенство: насмехались над католикосом и священниками и нападали на монахов. В соперничестве феодалов и церкви мусульманские власти могли стать на сторону церкви при условии ее лояльности, тем более что армянская и албанская церковь противостояла византийскому влиянию.

Буквально на следующий год, в 704 г., мусульманским властям пришлось вмешаться в церковный спор. Католикос Албании Нерсес, поддержанный правительницей страны, Спрам (вдовой Вараз-Трдата?), с частью епископов решил принять догмы православия, соответственно вступив в контакт с византийцами. Епископы, оставшиеся верными монофизитству, во главе с князем Шеройе, собравшись в Партаве (Барда‘а), предали анафеме Нерсеса и его сторонников, и пригласили нового католикоса Илию приехать и восстановить правоверие. Илия написал Абдалмалику, что Нерсес поминает в молитвах императора и собирается отдать ему страну. Абдалмалик пообещал дать распоряжение наместнику арестовать Нерсеса и Спрам. Нерсес пытался скрыться, был найден, предстал перед Илией, был допрошен, наказан в соответствии с приказом халифа и скован одной цепью со Спрам. Отказавшись от пищи, он через восемь дней умер. Тот же собор избрал нового католикоса Албании (Арран).

Наместником большой провинции Арминийа, включавшей Армению и Албанию, был назначен Абдаллах ибн Хатим ибн ан-Ну‘ман ал-Бахили, который вскоре умер, и его место занял его брат Абдал‘азиз, остававшийся на этом посту почти 20 лет. Абдал‘азиз помиловал участников восстания и разрешил вернуться на родину. Решив, что теперь им, монофизитам, нечего церемониться с халкедонитами, они ограбили церковь в каком-то городе, служившим им несколько лет приютом, став на одну доску с арабами, разграбившими армянский монастырь Святого Григория. Нравы с обеих сторон были не из лучших. Армяне считали Мухаммада ибн Марвана исчадием ада, а тот считал, что клятвопреступники, нарушившие договор, заслуживают самой страшной казни.

Полное подчинение Армении арабам явилось тяжелым ударом для Византии, лишившейся потенциального союзника, способного нанести удар в тыл армии, действующей в Малой Азии. Оказать же ей серьезную помощь было невозможно, поскольку основные силы Византии в решающий момент были заняты отражением арабских атак на ее собственную территорию. Наиболее активные военные действия шли на южном фланге арабо-византийской границы в Малой Азии, в направлении на Киликию через прибрежную равнину и севернее, через удобный горный проход Дарб ас-Салам. Борьба шла прежде всего за обладание Масисой (Мопсуэстой), открывавшей путь в Киликию. Она была захвачена в 703 г. У нее была отремонтирована оборонительная стена и был оставлен гарнизон из 300 человек.

В 702 г. одновременно с походом Мухаммада ибн Марвана на Армению Абдаллах ибн Абдалмалик прошел через Дарб ас-Салам и нанес удар византийцам на выходе из прохода, у крепостей Лулуа и Сурийа. В 703 г. арабы нанесли византийцам удар в Киликии. В 704 г. византийцы взяли реванш за все это. Под крепостью Сусийа в Киликии, где находился лагерь Ираклия, брата императора, потерпел поражение отряд Йазида ибн Хунайна, посланный Абдаллахом из Масисы. Тогда же под Турундой потерпел поражение арабский отряд в тысячу человек.

Подобные качели успехов и неудач то одной, то другой стороны, превращение нескольких тысяч квадратных километров в ничейную мертвую полосу, свидетельствовали не только о равенстве сил, но и о том, что для обеих сторон война на этой границе была делом второстепенным. С арабской стороны действовали только силы одной провинции, с византийской стороны, точно так же провинциальные фемные войска. Надежных сведений о численности действовавших здесь войск, как мы видим, нет, пожалуй, только сообщение о численности гарнизона Масисы могут свидетельствовать о том, что в большинстве случаев действовали группы не более нескольких тысяч человек, если считалось, что трехсот человек достаточно для обороны важной крепости.

Иначе сложилась ситуация на другой, дальней границе Халифата, в Северной Африке.

Последнее падение Карфагена

В отличие от восточной половины Халифата западная часть после завоевания Египта Марваном в продолжение всего времени правления Абдалмалика жила без политических потрясений. Может быть поэтому арабская историография почти ничего не сообщает о событиях в Египте после информации о постройке Хулвана (Хелуана), где Абдал‘азиз укрылся от чумы, свирепствовавшей в Фустате в 70/690 г.

Абдал‘азиз на правах будущего халифа полновластно управлял Египтом, определенной доли хараджа в Дамаск не посылал, ограничиваясь дарами брату-халифу. Распоряжение большими средствами позволяло ему, кроме интенсивного строительства в Хулване, заниматься скупкой земельных участков и строительством в Фустате, где в 79/698–99 г. была снесена пятничная мечеть, построенная Амром ибн ал-Асом и возведена новая, более просторная, а неподалеку – несколько новых торговых рядов. Как истинный бедуинский вождь, он держал во дворце открытый стол для армейской верхушки и вождей племен, кормя будто бы до 1000 человек сразу.

Адбал‘азиз терпимо относился к христианской церкви. Его секретарем был некий Афанасий, христианин из Эдессы, наживший своей службой огромное состояние. По его инициативе и с согласия Абдал‘азиза в Каср аш-Шам‘ (Баб ал-Йуне) была построена церковь Святого Георгия (Map Джирджис), и даже в Хулване наряду с мечетью построили церковь. Советником старшего сына Абдал‘азиза, ал-Асбага, был некий дьякон Вениамин, которого «он любил больше всего своего окружения, а он раскрывал ему таинства христианства с таким старанием, что даже толковал ему Евангелие». Объяснить такую симпатию к христианскому священнослужителю можно отчасти тем, что ал-Асбаг был не чисто арабского происхождения – его мать была рабыней и не исключено, что христианкой.

Некоторое время налоговая политика Абдал‘азиза была вполне терпимой для коптов, традиционные объемы налогов собирались постепенно, доставлялись в финансовое ведомство еженедельно. Положение изменилось около 700 г. Начав ведать сбором налогов, он стал не только требовать неукоснительного сбора прежних налогов, но и собирать их с монахов – по динару с головы, а с епископов – по 2000, что уж совсем не соответствовало положениям мусульманского права о том, что высшая ставка джизьи составляет четыре динара. Как ни странно, вдохновителем этих притеснений монахов был дьякон Вениамин. Ясно, что он принадлежал к какому-то течению христианства, враждебному господствующей церкви. Одновременно с этим шла пропаганда ислама, и многие знатные люди приняли ислам, вроде Петра, главы администрации Верхнего Египта, и его сыновей.

Афанасий, видимо, утратил влияние на Абдал‘азиза и не смог избавить своих единоверцев от этих напастей. Его попытка добиться поддержки у Абдалмалика кончилась арестом и конфискацией нажитого в Египте. Зато его сын Абдаллах (судя по имени, принявший ислам) не отказался от поручения заняться сбором налогов и свирепствовал. На поклон к Абдал‘азизу отправился сам патриарх, добившийся только того, что с него самого потребовали 3000 динаров. Высокий сан избавил его от тюрьмы, но ему пришлось два месяца ждать в Фустате, пока паства соберет эти деньги.

Следующим этапом стало увеличение джизьи на 2/3. Началось бегство налогоплательщиков. Для выявления уклоняющихся от налогов на руки плательщиков стали ставить печати с обозначением места жительства, поскольку же административно-фискальные единицы несли коллективную ответственность перед налоговыми органами, то им приходилось платить за умерших, не успевших уплатить налог, тем более что погребение не разрешалось без свидетельства об уплате. Конечно, в этих рассказах возможны некоторые преувеличения.

Египет был для Халифата воротами в Северную Африку. Через него шла единственная дорога в Триполитанию, Ифрикийу и далее на запад. Большинство завоевательных походов в этом направлении начиналось в Египте, и даже если ядро войска формировалось за его пределами, основной контингент составляли египетские арабы и египетские ресурсы. Но географический фактор ставил предел египетскому влиянию: территорию западнее Триполитании было уже трудно контролировать из Фустата, да и природные ресурсы делали Ифрикийу независимой от Египта. Лишь нужда в подкреплениях привязывала Кайраван к Египту.

В 692 г. арабская армия под командованием Хассана ибн ан-Ну‘мана, посланного Абдалмаликом, разгромила берберов в горах Автас (Аврас) и вновь утвердила власть ислама в Ифрикийи. Сообщается даже о завоевании и разрушении Карфагена. Хассан получил статус наместника, непосредственно подчиненного халифу. В 78/697 г. Хассан, по обычаю всех наместников, явился к халифу с изъявлением преданности и с большим караваном, доставившим пятую долю добыч и богатые дары. Халиф оценил его щедрость и, благословив на новые завоевания, передал в его управление Барку, которая всегда была в ведении наместника Египта. Это был явно недружественный акт в отношении Абдал‘азиза. Это было не случайно: Абдалмалик не испытывал добрых чувств к брату, который по завещанию отца должен был стать халифом после старшего брата, а это значило, что потом халифами станут не его сыновья, а сыновья Абдал‘азиза. Отбирая у него Барку, Абдалмалик хотел указать ему его место.

Когда Хассан прибыл в Египет и предъявил свою грамоту на управление Баркой Абдал‘азизу, тот сначала пробовал его отговорить, а когда это не удалось, попросил показать ему грамоту и, взяв, разорвал ее. Это было оскорблением самому халифу. Хассан вернулся в Дамаск, оставив свое войско в Египте, но Абдалмалик не стал ссориться с братом и посоветовал ему остаться в Сирии. Абдал‘азиз назначил от себя наместником Мусу ибн Нусайра, человека не совсем ясного происхождения, к тому же недавно провинившегося перед халифом тем, что, ведая финансами Басры, присвоил 100000 дирхемов. Абдаал‘азиз заступился за него, добился прощения с погашением долга и взял его к себе в Египет.

Абдалмалику пришлось смириться с этим и подтвердить назначение. Муса был назначен наместником в сафаре 70/19.IV-17.V.698 г., и в том же месяце выступил в поход, присоединив к своему войску воинов, оставленных Хассаном. Появился он в Кайраване, по разным данным, в июле или августе. Здесь он сразу же арестовал заместителя, оставленного Хассаном, и главу финансового ведомства, наложив на каждого по 10000 динаров штрафа, и назначил на их место своих людей.

За время отсутствия Хассана берберы потеснили мусульман, и многие перестали платить дань и нападали на стада жителей Кайравана. После того как мусульманские войска нанесли несколько ударов племенам, обитавшим западнее и юго-западнее Кайравана, берберы племени санхаджа, стали собирать силы. Узнав об этом, Муса лично возглавил упреждающий удар. В его распоряжении было 4000 воинов на жаловании и 2000 добровольцев и берберов. Авангард этого войска вел сын Укбы, Ийад. Это сражение, окончившееся также победой мусульман, принесло огромную добычу и тысячи пленных. Известия о победах, иллюстрированные богатой добычей, доставленной в Фустат и Дамаск, вызвали у многих желание отправиться в Магриб, а Абдалмалик сменил в отношении Мусы гнев на милость.

В 81/700 г. арабы продвинулись до Тубны, городка примерно в 450 км западнее Кайравана (между Бискрой и Сетифом). В следующем году санхаджи, собравшись с силами, нанесли ответный удар, но потерпели поражение от Мугиры ибн Абу Бурды, и снова поплатились множеством пленных. Благодаря подкреплениям из Египта, Муса смог на следующий год увеличить свое походное войско до 10000 человек и отправить его на завоевание Дальнего Магриба в земли суджума. Переправившись через реку Мулуй на крайнем востоке современного Марокко, он вступил в сражение с местными берберами в труднодоступной горной местности и одержал победу. Добычу, захваченную в этих походах, Муса лично доставил Абдалмалику, и Абдал‘азиз и вернулся в Кайраван уже в рамадане 84/17.IX-16.Х.703 г.

Можно думать, что в беседе с Абдал‘азизом обсуждались планы дальнейших операций на Западе и переход к активным действиям на море, так как, вернувшись в Ифрикийу, Муса сразу же распорядился соорудить в Тунисской бухте верфь и начать строительство морских судов, и с этого момента начинается возвышение Туниса как главного морского порта Ифрикии, занявшего место Карфагена и закрывшего ему возможность возрождения. Вслед за этим в Сусе встала на якорь египетская эскадра под командованием Ата ибн Абу Нафи ал-Хузали, посланная Абдал‘азизом для нападения на Сардинию (непонятно, почему была выбрана она, а не лучше знакомая Сицилия, не ошибка ли это источника).

Было время зимних штормов, выходить в море было опасно, но Ата пренебрег всеми предостережениями и отправился в набег. Ему удалось напасть на какой-то остров, названный арабским историком Силсила, захватить пленных и богатую добычу, но воспользоваться ею победителям не пришлось: налетевшая буря разметала и потопила суда, большинство участников похода погибло, в том числе и командующий; лишь немногие суда выбросило на берег. Узнав о случившемся, Муса послал на побережье конные отряды, чтобы защитить спасшихся и выброшенные суда от приморских жителей, считавших выброшенное морем своей законной добычей. Неведомый остров, ставший первой жертвой набега ифрикийского флота, вероятнее всего, был остров Пантеллерия.

Всю зиму на верфях Туниса местные корабелы строили суда для ифрикийского флота. Весной 704 г. на сотню новых судов было погружено около тысячи воинов, командовать которыми был назначен сын Мусы, Абдаллах. Малое число воинов на каждое судно не должно нас обманывать относительно размера судов – на них оставлялось место для пленных и транспортировки добычи. Эскадра напала на какой-то приморский город Сицилии и возвратилась с богатой добычей, на каждого воина досталось по 100 динаров.

Муса поспешил послать делегацию с реляцией о первом успехе флота и положенной долей добычи в Фустат и Дамаск.

Глава 21. На вершине могущества

Халифат ал-Валида ибн Абдалмалика

Абдалмалик правил уже 20 лет. И он, и его брат Абдал‘азиз, который должен был наследовать, состарились, и реально встал вопрос о наследовании. Абдалмалик видел своим наследником своего старшего сына ал-Валида, но провести присягу ему значило отступиться от клятвы, данной отцу, что могло вызвать возмущение. Он пытался уговорить брата отступится от престолонаследования, но тот тоже хотел, чтобы ему наследовал его сын Абу Бакр ал-Асбаг, о чем он прямо сказал Абдалмалику. Тогда Абдалмалик потребовал от брата не оставлять в своем распоряжении все налоги Египта, а отсылать часть доходов в Дамаск. Видимо, Абдал‘азиз вместо того, чтобы делиться с халифом, просто увеличил налоги, собиравшиеся с такой жестокостью в последние годы его правления. Трудно разрешимая проблема вскоре решилась естественным путем. 1 мая 705 г. умер Абу Бакр ал-Асбаг, а через две недели убитый горем скончался и Абдал‘азиз. После этого уже ничто не мешало объявить наследниками ал-Валида и Сулаймана и провести присягу им как будущим преемникам.

Этот важный политический акт прошел без осложнений. Лишь некоторые благочестивцы поворчали, что при живом халифе нельзя приносить присягу кому-то еще. Единственный скандал произошел в Медине, где почтенный хадисовед и правовед Са‘ид ибн ал-Мусаййаб отказался присягать сыновьям, когда оставалась в силе присяга их отцу. За это наместник Медины Хишам ибн Исма‘ил приказал дать ему 50 (или 100) ударов кнутом и облить холодной водой в холодное время года. Такое позорное наказание сына сподвижника пророка было встречено мединцами с неодобрением, а Абдалмалик сказал, что либо уж нужно было отрубить голову, либо вообще оставить его в покое, но только не наказывать таким образом.

Египет не достался сыновьям Абдал‘азиза. Управлять им Абдалмалик назначил своего сына Абдаллаха, который до этого был наместником Северной Сирии и последние годы вел войну с Византией. В Египте за 20 лет правления Абдал‘азиза сложилась своя элита, с которой Абдаллаху было бы сложно управляться, и он привез с собой из Химса своих людей. Они были назначены на ключевые посты начальника гвардии, начальника полиции и главы финансового ведомства. Новый наместник привез с собой не только сирийцев, но и сирийские представления и обычаи: он запретил арабам надевать египетские бурнусы (плащи с капюшонами) и начал заменять делопроизводство с коптского языка на арабский. Делопроизводства на греческом языке это не коснулось, возможно потому, что греческий для сирийца был более привычным.

На Дальнем Западе эти перемены были встречены спокойно. Муса ибн Нусайр стоял теперь достаточно прочно на собственных ногах, и кто будет править Египтом, его уже мало беспокоило.

Между тем, начало правления Абдаллаха в Египте началось неудачно: в 705 г. вода в Ниле поднялась на 13¾ локтя, а нормальным считался подъем воды только с 16 локтей. Урожай был очень плохим, цены подскочили, начался голод, а с ним, как обычно – эпидемии. Абдаллах проявил себя не лучшим образом – покинул вверенную ему страну и уехал в Сирию.

Назначение Абдаллаха не изменило в Халифате главного – Ближний Восток, как был, так и остался доменом рода Марвана: в Египте – Абдаллах сын Абдалмалика, в Палестине – Сулайман сын Абдалмалика, в Урдунне – Абу Усман, брат Абдалмалика, в Джазире и Закавказье – Мухаммад, брат Абдалмалика, только районом ал-Балка, в южном Заиорданье управлял сакифит Мухаммад ибн Умар, но район этот был маловажен и малодоходен.

Серьезные изменения в составе действующих лиц на высшем уровне произошли и на востоке Халифата. Во-первых, ал-Хаджжаджу удалось покончить с Абдаррахманом ибн ал-Аш‘асом. Уход его за пределы мусульманских владений и отказ от вооруженной борьбы не гарантировал, что при удобном случае он не появится вновь на сцене, быстро обрастая сторонниками. В Кабулистан он уходил с пятью сотнями верных сторонников, но и среди них многих не радовала перспектива жизни среди бывших врагов, да еще и язычников. Когда отряд Ибн ал-Аш‘аса дошел до Давара, один из предводителей, некий Алкама ибн Амр, предложил отказаться от ухода к рутбилу – покровительство его ненадежно, он может склониться на уговоры ал-Хаджжаджа и выдать их, а пятью сотнями воинов еще можно захватить какой-нибудь отдаленный город и ждать там смерти ал-Хаджжаджа, а если нет – умереть в бою. Ибн ал-Аш‘ас не принял этого предложения, позволил желающим уйти и остался с несколькими десятками воинов и родственников.

Алкама рассчитал верно. Ему удалось захватить какой-то укрепленный городок на границе мусульманских владений, выдержать две осады и получить, наконец, помилование.

Ибн ал-Аш‘ас был принят с почетом и приближен к рутбилу, который, соблюдая верность обещанию, отвергал попытки ал-Хаджжаджа добиться выдачи Ибн ал-Аш‘аса. Неизвестно, сколько продолжалось безмятежное пребывание его в Кабулистане до момента, когда один человек из его окружения, связавшийся с Умарой ибн ат-Тамимом, назначенным наместником Сиджистана, и с ведома рутбила, добился через Умару письменной гарантии от ал-Хаджжаджа не нападать в течение семи (или десяти) лет и не требовать уплаты дани. Это обещание перевесило договор с Ибн ал-Аш‘асом. Он был схвачен и с двумя десятками сторонников, скованных попарно, послан к Умаре. Ибн ал-Аш‘ас не дожил до казни, по одной версии – он заболел и в дороге умер, по другой – в Бусте бросился с крыши замка вместе с товарищем по цепи и разбился. Его голову и головы его родственников были отосланы ал-Хаджжаджу, а от него – Абдалмалику. Эти события произошли в 703 или 704 г.

У ал-Хаджжаджа оставались еще две занозы. Одна дальняя – мятежник Муса ибн Абдаллах, к которому стекались все недовольные элементы Хорасана, но он, доставляя беспокойство местным владетелям Мавераннахра, не трогал мусульманские владения, другая – собственный наместник Хорасана Йазид ибн ал-Мухаллаб. К его лояльности и деятельности трудно было придраться. Он, как и отец, безоговорочно поддерживал борьбу против Ибн ал-Аш‘аса и держал Хорасан в повиновении, но был слишком авторитетен и независим, а главное – щедр в ущерб казне, что для ал-Хаджжаджа было немногим лучше мятежа.

После разгрома Абдаррахмана ибн ал-Аббаса, Йазиду пришлось взяться за подчинение Бадгиса, горной области между Гератом и Серахсом, владетель которой Низек (или Тирек) – Тархан, прекратил платить дань. Владения Тирека были крайней западной оконечностью пояса тюрко-эфталитских княжеств, протянувшихся от Памира и сохранивших неясные нам формы связи, а иногда и зависимости от тюркских каганов. Арабское вторжение в эти области заставило Тирека, как и ряд других владетелей, признать вассальную зависимость от них с условием уплаты дани и участия в их войнах при сохранении внутренней самостоятельности. Это позволяло им при любом ослаблении арабской власти в регионе отказываться от своих обязательств.

Йазид выждал, когда Тирек покинет свою хорошо укрепленную резиденцию в горах, и осадил ее. Тирек вынужден был ради спасения семьи, оставшейся в крепости, согласиться на передачу крепости со всеми богатствами Йазиду. Всю эту добычу Йазид разделил между своими воинами. Щедрость Йазида вдохновила одного поэта в его окружении на такие строки:

Одной рукой подносишь яд врагам,

Другой щедроты льешь дождем богатым,

Йазида щедрость можем мы сравнить

Лишь с плодородьем Тигра и Евфрата.

Правление Йазида скоро вызвало недовольство ал-Хаджжаджа. В числе причин называют его отказ предпринять поход на Хорезм. Адбалмалик долго не давал согласия на смещение героя боев с азракитами, но все-таки уступил.

Основной причиной смещения было независимое поведение Йазида, своей щедростью сокращавшего поступления в казну ал-Хаджжаджа, сильно потощавшую от расходов на строительство Васита.

Сместив Йазида, ал-Хаджжадж смягчил недовольство сторонников Мухаллабидов назначением на этот пост другого сына ал-Мухаллаба, ал-Муфаддала. Обрадованный выпавшему повышению, он стал торопить брата покинуть Мерв. Йазид охладил его пыл, предупредив, что и его скоро ждет та же судьба. В раби II 85/ 12.IV-10.V.704 г. Йазид покинул Мерв и уехал в Басру.

Ал-Муфаддал начал свое правление с похода на Бадгис и захватил большую добычу, которую без остатка разделил между воинами – по 800 дирхемов на каждого. После этого он направился на усмирение Ахаруна и Шумана и добился восстановления договора. Но самым важным было уничтожение Мусы ибн Абдаллаха, последнего представителя зубайридской оппозиции Умаййадам.

Стоит отметить, что уже в это время контакты между арабами и согдийцами были достаточно тесными, арабы не воспринимались как непримиримые враги, с ними вступали в союзы, предоставляли убежище беглецам и, видимо, существовала возможность общения без переводчиков. В борьбе с Мусой объединяются согдийцы, тюрки, тибетцы и эфталиты.

В Термезе у Мусы собралось несколько тысяч участников восстания Ибн ал-Аш‘аса, избежавших гибели в боях. Хорошо укрепленный город на берегу Амударьи служил надежной опорой. Ни ал-Мухаллаб, ни Йазид не решались предпринять поход против Мусы, Ал-Муфаддал нашел для этого человека – главу тамимитов, Усмана ибн Мас‘уда, двоюродного брата которого убил Муса. Усман был заточен Йазидом, но ал-Муфаддал уговорил его забыть обиду в благодарность за предоставляемую ему возможность отомстить Мусе. Чтобы привлечь добровольцев в этот поход, им было обещано включить их в диван и платить жалование. Кроме того, ал-Муфаддал приказал своему брату Мудрику, управлявшему Балхом, присоединиться к Усману. Объединенное войско стало лагерем на острове на Амударье напротив Термеза. На призыв к совместным действиям откликнулся царь (ихшид) Согда, Тархун, участвовавший в нескольких кампаниях против Мусы, и Сабл, владетель Хуттала, который больше всего страдал от набегов Мусы.

Плотная блокада города поставила Мусу в безвыходное положение, и он решил, как прежде, отчаянной атакой сломить осаждавших. Согдийцы бежали, оставив лагерь, воины Мусы стали переносить добычу, но согдийцы возвратились, атаковали Мусу и отрезали от города. Тогда в бой вступил Усман и довершил разгром. Конь Мусы был ранен, и ему не удалось пробиться к городу его окружили и убили. Все пленные были обезглавлены, казнили и мавлов – за то, что вмешивались не в свое дело, в борьбу арабов между собой. Племянник Мусы, оставленный в городе, сдал город и получил помилование. Последний уголок, в котором теплились остатки пожара большой гражданской войны, был затушен в конце 85/704 г.

Ал-Муфаддал не добился признательности ал-Хаджжаджа. Главной причиной этого было вольное обращение с доходами, раздача всей добычи и дани своим воинам в ущерб государственной казне.

Ал-Хаджжадж решил заменить ал-Муфаддала уже известным нам Кутайбой ибн Муслимом. Кутайба в этом отношении был надежнее: он, как и ал-Хаджжадж, был кайситом, доказал свою верность в нескольких критических ситуациях, а главное – принадлежал к небольшому племени бахила и, не имея в Хорасане надежной опоры, должен был всецело зависеть от ал-Хаджжаджа и не проявлять своеволия.

Кутайба прибыл в Хорасан в сопровождении дюжины братьев на исходе зимы, когда ал-Муфаддал собирал в Мерве армию для похода за Амударью. Он арестовал ал-Муфаддала и отослал к ал-Хаджжаджу.

Ал-Хаджжадж не ограничился арестом ал-Муфаддала, смещены и арестованы были и его братья: Хабиб – с поста наместника Кирмана, и Абдалмалик – с поста начальника полиции ал-Хаджжаджа. Главным ответчиком был старший, Йазид, с него требовалось шесть или семь миллионов задолженности по Хорасану. Йазид упорно отказывался уплатить долг, его пытали, и вопли истязаемого разносились по всему дворцу. Слыша их, начала вопить сестра Йазида, Хинд, бывшая замужем за ал-Хаджжаджем, за что тот развелся с ней. Упорство Йазида заставило ал-Хаджжаджа снизить постепенно свои требования до трех миллионов, но, видимо, и эту сумму он не уплатил, так как продолжал оставаться под арестом четыре года.

Назначение Кутайбы было встречено хорасанскими арабами неоднозначно: кайситов оно обрадовало, а южных арабов расстроило: «и принялся он арестовывать тех, кто любил ал-Мухаллаба, и мучал их, и насильственно и злобно добивался от них денег».

Вряд ли эти преследования начались сразу по прибытии – до похода оставалось несколько недель, возбуждать недовольство в войске, не оглядевшись и не утвердившись на новом месте, было опасно. И свой первый поход он направил туда же, куда намеревался пойти его предшественник – в долину Сурхандарьи и Кафирнигана, о котором подробнее будет сказано несколько позднее.

Словно подводя черту под всеми переменами, происходившими в 704–705 гг., 8 ноября 705 г., на двадцатом году правления, едва достигнув шестидесятилетия, в Дамаске скончался халиф Абдалмалик. Его похоронили на кладбище у Малых ворот, и тем же вечером дамаскинцы присягнули новому халифу, ал-Валиду ибн Абдалмалику, а затем и в провинциях присяга ему прошла без всяких осложнений.

Ал-Валид – строитель

Новому халифу было 33 года. В юные годы его, как первенца, баловали и мать, и отец, и не слишком удручали ученьем. Это, конечно, не означает, что он не получал образования, видимо, биографы имели в виду, что он не углублялся в дебри схоластики. Он был высок, крепко сложен, слегка приплюснутый нос и оспины не уродовали его в общем приятного лица. Энергичный и грубоватый, он бывал несдержан в гневе, но не отличался бессмысленной жестокостью; впрочем, историки оценивали его неоднозначно.

Ал-Валид не стал менять высшую администрацию, доставшуюся от отца, тем более что на западе почти вся она состояла из ближайших родственников, а восток находился в надежных руках ал-Хаджжаджа. Исключением было смещение наместника Медины, Хишама ибн Исма‘ила, обесславившего себя позорным наказанием Са‘ида ибн ал-Мусаййаба. Он был смещен 28 февраля 706 г., а в марте в Медину прибыл на смену ему Умар ибн Абдал‘азиз, двоюродный брат и шурин ал-Валида, сопровождаемый караваном из 30 верблюдов, нагруженных личными вещами.

Двадцатипятилетний франт проявил неожиданную административную мудрость, сразу же собрав у себя почтенных мединцев и заверив их, что ничего не будет предпринимать без совета с ними, будет действовать по справедливости.

О политических пристрастиях и экономической политике ал-Валида мало что известно. Заметный след в памяти потомков он оставил совсем в другой сфере – страстью его было монументальное строительство. Едва взяв в свои руки власть, он принялся за возведение в Дамаске большой соборной мечети на центральной площади, где располагалась церковь Иоанна Крестителя. Неприкосновенность ее, как и 11 других церквей Дамаска, была гарантирована договором дамаскинцев с Халидом ибн ал-Валидом, поэтому сначала ал-Валид предложил христианской общине продать ее за 40000 динаров, но когда в ответ на это предложение ему предъявили грамоту, подписанную Халидом, то рассвирепел и отобрал церковь без компенсации. Эта церковь стала частью мечети, обращенной к Мекке, а площадь перед ней – двором мечети (рис. 13, 14). Для ее отделки был использован мрамор, бронза, мозаики и позолота. Эта мечеть, гордость Дамаска, несмотря на все превратности судьбы и ремонты, хорошо сохранила свой первоначальный облик. Сохранила она и главную реликвию исчезнувшей церкви – голову Иоанна Крестителя, которая доныне хранится в мечети. И не важно, что это в действительности, важно, что христианская реликвия была сохранена.

Строительство мечети было начато в 706 г. и закончено в 708 г. Для строительства мобилизовались мастера из разных городов Сирии и Египта. Греческие документы из городка Афродито (Атфих) позволяют представить условия, на которых привлекались квалифицированные работники. Округу предписывалось, какого специалиста он должен прислать на определенный срок, обеспечить его средствами на проезд и оплачивать его пребывание на стройке, однако это не было дополнительной статьей расхода для местного бюджета, так как эти расходы вычитались из налоговых обязательств округа. Указываемая в документах оплата мастеров примерно соответствует обычной для этого времени, хотя нельзя исключить, что при вольном найме можно было договориться о большей оплате. Ал-Валид не ограничился возведением пышной мечети в столице. В раби I 88/9–10.III.707 г. по его приказу была начата перестройка и расширение мечетей в Медине и, видимо, около того же времени – в Таифе. Для этих построек из Византии были выписаны несколько десятков мастеров и 40 верблюжьих вьюков смальты, выломанной из развалин античных построек. Главной проблемой, с которой столкнулся при этом Умар, была необходимость сноса жилищ вдов пророка, располагавшихся по восточной стороне мечети, которые принадлежали теперь потомкам Фатимы и родственникам Хафсы, дочери Умара ибн ал-Хаттаба. Первые решительно отказались получить предлагавшиеся им семь или восемь тысяч динаров, вторые – после долгих препирательств получили в виде компенсации особый проход в мечеть и здание невольничьего рынка. Внуку аз-Зубайра, Хубайшу ибн Абдаллаху, протесты против разрушения старой мечети стоили жизни: начальник почты сообщил ал-Валиду о его оскорбительных криках в мечети, и ал-Валид приказал дать ему 100 плетей и вылить на голову бурдюк холодной воды; дело было зимой, Хубайш не выдержал наказания и умер.

Рис. 13. Мечеть ал-Валида в Дамаске. Вид на южную стену двора

В строительстве кроме византийских мастеров были заняты и копты. При облицовке мозаикой произошел скандальный случай: один из мозаичистов изобразил свинью, и Умар казнил его, а другие мозаичисты объяснили ему, что они обычно так изображали райский сад с различными животными.

Кроме расширения и перестройки мечети Умару было предписано благоустроить дорогу паломников: подравнять переезды, построить хранилища воды и сторожевые башни. Возможно такое же предписание получил и ал-Хаджжадж относительно дорог от Куфы и Басры на Мекку.

Единственным памятником строительного бума ал-Валида осталась мечеть в Дамаске. Мединская мечеть почти полностью перестроена. От дворца ал-Валида на западном берегу Тивериадского озера сохранились лишь остатки стен, позволяющие представить планировку, да прекрасные мозаичные полы, раскопанные немецкой экспедицией в 1937 г. Есть еще, правда, баня, оставшаяся от усадебного комплекса в Заиорданье, Кусайр Амра, о которой мы еще поговорим подробнее несколько позже.

Рис. 14. Мечеть ал-Валида в Дамаске. План

Пожалуй, не столько монументальное строительство раскрывает характер ал-Валида (кто из правителей после него не старался возвеличить себя постройками), сколько его внимание к нуждам несчастных: по его приказу Умар ибн Абдал‘азиз организовал в Медине лепрозорий, в котором прокаженные получали пропитание и денежное содержание, а самому ал-Валиду приписывают обеспечение паралитиков обслугой, а слепых – поводырями. Вряд ли эти меры распространялись за пределы столицы и касались, конечно, только мусульман, но сама мысль о необходимости таких мер говорит о многом. Не приходится сомневаться, что и госпиталь с бесплатным обеспечением лекарствами, созданный ал-Хаджжаджем, возник по инициативе ал-Валида.

Все имеет оборотную сторону. Интенсивное строительство требовало не только больших средств, что заставляло поджимать налоговый пресс, но и большого количества рабочих и мастеров. Для неквалифицированных работ использовались, конечно, рабы из пленных, тысячами захватываемых в непрерывных войнах, но для квалифицированных работ требовались специалисты, а не случайные люди. Мастеров мобилизовывали в провинциях, прежде всего в Египте, мастера оттуда работали в Медине и Дамаске.

Первые успехи Кутайбы

Правление ал-Валида отмечено не только активным строительством. С его приходом к власти начинается вторая волна завоеваний. С появлением Кутайбы ибн Муслима в Хорасане началось систематическое и целенаправленное завоевание Мавераннахра (рис. 15).

Смотр войска перед походом показал, что в хорасанской армии всего 350 кольчуг, то есть подавляющая часть была плохо защищена в бою, из последующих событий выясняется, что и наступательным оружием хорасанцы были недостаточно обеспечены. Кутайба выступил с речью, в которой напомнил, что павшие в бою не умирают, а продолжают жить в лучшем мире вечной жизнью, а в жизни ближней, предупредил он, предстоят немалые тяготы.

Первый поход Кутайбы был направлен на княжества Ахарун и Шуман (в районе современных Гиссара и Душамбе в Таджикистане). Эта цель была намечена еще ал-Муфаддалом. Около Таликана, в 10–12 днях пути от Мерва, к нему присоединились дихканы Балха. Отсюда они сопровождали Кутайбу до Балха, где ему пришлось подавлять восстание части местного населения, вероятно возглавленного жрецом Наубехара Бармаком, жена которого была взята в плен мусульманами и досталась брату Кутайбы, Абдаллаху. После заключения мирного соглашения пленные были возвращены, возвратилась и жена Бармака, но уже беременная.

За Амударьей Кутайбу встретил царь Саганйана (Чаганйана, области в долине Сурхандарьи) Биш (Тиш, Банас) Кривой и владетель Куфтана, области в верховьях Амударьи, с дарами и символическими ключами от своих столиц в знак покорности. Биш просил Кутайбу защитить его владения от нападения владетеля Ахаруна и Шумана, Гуштаспа. Кутайба прошел вверх по Сурхандарье и осадил столицу Гуштаспа. После недолгого сопротивления Гуштасп пошел на переговоры, заключил договор и выплатил контрибуцию. Тем временем Салих ибн Муслим вторгся в область между Хутталем и Ванджирдом, где неизвестный до того Наср ибн Саййар в награду за храбрость получил селение Тенджана.

Рис. 15. Хорасан и Маверананахр

Кутайба назначил Салиха наместником Термеза и с частью войска доплыл по Амударье до Амула, а основная часть войска пошла обычным путем в обход пустыни. За такой маневр он получил выговор от ал-Хаджжаджа, напомнившего, что при наступлении командующий должен идти впереди войска, а при отходе – позади, чтобы войско не погибло.

Возвратившись в Мерв, Кутайба принялся за наведение порядка в ближних краях. Владетель Бадгиса Тирек-тархан, несмотря на удары, полученные в предыдущие годы, вновь попытался избавиться от зависимости. Что произошло – неизвестно, но в результате какого-то успешного столкновения в его руках оказались пленные-мусульмане. Кутайба добился их освобождения и потребовал, чтобы Тирек явился в Мерв для заключения договора. Тирек колебался, опасаясь вероломства, но посланный к нему мавла Абдаллаха ибн Абу Бакры Сулайм, по прозвищу «Искренний советчик», убедил его поехать. В Мерве был заключен договор вассальной зависимости, по которому Тирек должен был участвовать со своим войском в составе арабской армии, а Кутайба гарантировал невмешательство во внутренние дела его владений.

Весной 706 г. Кутайба вновь отправился в поход за Амударью, в Бухарский оазис (рис. 16). На этот раз с ним шел Тирек с бадгисцами. Это и увеличивало численность войска, и гарантировало спокойствие в Бадгисе. Войско двигалось странным маршрутом; пройдя через пустыню к Амулу, он повернул вдоль берега вверх по течению и в Замме переправился через реку. Целью похода на этот раз был значительный по масштабам того времени торговый город Пайкенд (Байкенд), жители которого, благодаря его расположению на главной магистрали Средней Азии и при отсутствии земледельческой округи, достаточной для жизни города, специализировались на дальней торговле, доходя до Китая (или, по крайней мере, до Кашгара). Город славился богатством и получил прозвище «город купцов». Тут можно было надеяться на хорошую добычу, тем более что он, судя по ряду признаков, был самоуправляющейся городской общиной, независимой от правителей Бухарского оазиса и, следовательно, должен был рассчитывать, прежде всего, на свои силы, на тысячу с небольшим вооруженных мужчин.

Пайкендцы своевременно узнали о движении арабского войска и успели призвать на помощь согдийцев и тюрок. Когда Кутайба подошел к городу и осадил его, согдийцы и тюрки отрезали ему пути сообщения с Хорасаном. В течение двух месяцев он не имел сведений о том, что происходит в центре. Используя это, бухарцы подкупили Танзара, осведомителя, работавшего на него, и тот доложил, что ал-Хаджжадж смещен и назначен новый наместник, посоветовав поскорее воротиться в Мерв. Кутайба казнил Танзара, чтобы эта весть не деморализовала армию, и подготовился к решительному сражению.

Рис. 16. Бухарский оазис

Оно началось с утра и только во второй половине дня пайкендцы, понеся большие потери, отошли в город. Кутайба начал готовить подкоп. Пайкендцы, видимо, оставшись без союзников, пошли на переговоры, сдали город. Кутайба оставил в нем небольшой гарнизон под командованием одного из своих сыновей и ушел. Едва Кутайба удалился на один или два перехода, как пайкендцы, возмущенные поведением начальника гарнизона, перебили весь гарнизон и отрезали убитым носы и уши. Узнав об этом, Кутайба вернулся, чтобы отомстить. Вторая осада длилась месяц, никто не пришел на помощь осажденным. Кутайба согнал рабочих из местного населения (?), они подвели подкоп под городскую стену, стали ставить крепления, чтобы они поддерживали стену до момента, когда их подожгут, чтобы обрушить стену. Стена обрушилась раньше, задавив 40 рабочих. Пайкендцы поняли, что им не удержаться, хотели начать переговоры, но Кутайба теперь добивался не дани и смирения, а мести – город был взят штурмом, все защитники были убиты, начался грабеж города.

Добыча была огромной: деньги, драгоценная утварь, оружие. Общая сумма добычи не указывается, зато охотно рассказывается о двух огромных жемчужинах, найденных в храме огня, принесенных, по словам жреца, двумя птицами. Золотые сосуды, идолов и украшения храма из золота и серебра переплавили на скорую руку потом выяснилось, что много ушло в шлак, стали переплавлять его вторично. Набралось будто бы 150 или 50 тысяч мискалей, то есть почти четверть тонны, если исходить из меньшей цифры.

В отличие от предшественников, Кутайба отослал, как и полагалось, пятую часть добычи ал-Хаджжаджу. Доставшаяся воинам добыча позволила хорасанской армии пополнить вооружение и обзавестись конями. Спрос повысил цены на оружие: цена копья дошла до 70 дирхемов, а меча и кольчуги по 700 дирхемов.

Увезли победители с собой и некоторое число пленных, которых потом выкупали мужья и родственники, находившиеся во время осады в отъезде по торговым делам. Благодаря им город восстановился.

Следующей весной Кутайба вновь появился в Бухарском оазисе, на этот раз под Бумиджекетом в западной части оазиса. Печальный пример Пайкенда побудил жителей этого городка заключить соглашение, не доводя дела до осады и штурма. Следующим пришла очередь Рамитана, одного из крупнейших городов оазиса. Все это произошло так быстро, что согдийцы и тюрки, которых возглавлял племянник хакана Кюль Бага Чор, настигли лишь арьергард под командованием брата Кутайбы, Абдаррахмана. Кутайба с основными силами ушел сравнительно недалеко и успел вернуться на помощь до того, как арьергард был раздавлен превосходящими по численности противником. В этом сражении отличился Тирек-Тархан, участвовавший в походе Кутайбы.

В 708 г. Кутайба продолжил завоевание Бухарского оазиса. Идя к Замму через Мерверруд и Фарйаб, он присоединял к своему войску отряды местных владетелей, среди которых был и Тирек. На этот раз за Амударьей его поджидали объединенные согдийско-тюркские войска, пришли даже отряды из Ферганы. Активное участие согдийцев в защите бухарского оазиса можно объяснить опасением за судьбу транзитной торговли, проходившей через него. Кутайба одержал верх в столкновении и двинулся на северную окраину оазиса, к Вардане. Правитель Варданы, вардан-худат, соперничавший по могуществу с бухар-худатом, встретил его с большими силами на магистральном канале Харканруд. Двухдневное сражение закончилось вничью. В следующем, 709 году, Кутайба подошел к столице оазиса, Бухаре, и осадил ее. Бухара в ту пору представляла собой чуть вытянутый с севера на юг прямоугольник, площадью около 36 га, защищенный массивной глинобитной стеной; западнее города, на расстоянии сотни метров располагалась цитадель (3,96 га) с дворцом бухар-худата. Цитадель соединялась с городом виадуком. Возможно, в ту пору пространство между городом и цитаделью было также защищено стенами. Можно думать, что в самом городе, шахристане, тогда имелись колодцы, позволявшие выдерживать длительную осаду. Понятно, что если вдвое меньший Пайкенд арабы не могли взять без длительной осады, то Бухара была для них более твердым орешком.

Пока Кутайба стоял под Бухарой, на помощь ей пришли тюрки и согдийцы, и Кутайба расположил свой лагерь так, чтобы Зеравшан прикрывал его от внезапного нападения. Здесь разыгрался эпизод, иллюстрирующий племенное соперничество в арабском войске. Аздиты получили у Кутайбы позволение атаковать тюрков одним своим племенем. Но тюрки отбросили их и даже прорывались к его лагерю. Его войско не решалось идти в новую атаку, тогда он обратился к тамимитам, соперникам аздитов, и они, хотя и без большой охоты, переправились через реку и атаковали тюрков. Воинственность войска подогрело обещание выдать каждому, кто принесет голову врага, сто дирхемов. В этом бою были ранены хакан и его сын, и тюрки отступили, а ихшид Согда Тархун предпочел вступить в переговоры и купил мир согласием платить дань. Оставшись наедине с арабской армией, бухарцы тоже вступили в переговоры и сдали город, обязавшись ежегодно выплачивать 200 или 220 тысяч дирхемов.

Успехи Кутайбы заставили Тирека опасаться, что теперь удар будет направлен против него и, получив разрешение отделиться от войска, быстрым маршем ушел в сторону Балха, а затем через Хульмский проход на восток. Он надеялся, что за зимнее время удастся поднять против арабов других владетелей Хорасана. Тем временем Тирек овладел районом Самангана-Баглана и обезопасил себя от нападения Кутайбы, поставив свой гарнизон в крепости, закрывавший проход через Хульмское ущелье. Неизвестно, на каких правах он обосновался здесь. Не исключено, что джабгу (йабгу) предоставил ему эту территорию как беглому государю. Отсюда он разослал письма с призывом восстать против арабов владетелям Мерверруда, Таликана, Фарйаба и Джузджана, и они откликнулись на его призыв. Для арабской власти в Хорасане назревала серьезная угроза.

Весной Кутайба повел свое войско через Мерверруд. Марзбан Мерверруда Базам поспешно бежал, скорее всего, тоже в Тохаристан. Кутайба захватил и казнил (распял) двух его сыновей. Владетели Фарйаба и Таликана встретили его с повинной и были прощены, владетель Джузджана не смирился и укрылся в горах. Кутайба прошел Балх, задержавшись в нем лишь на один день, торопясь быстрее пройти Хульмское ущелье. Но оно оказалось надежно прикрытым. Тирек отошел дальше на восток к Баглану. Кутайба несколько дней пытался прорваться, но крепость надежно закрывала проход. Удача пришла нежданно – к Кутайбе явился хан, правитель Самангана и Руб‘а, которого Тирек явно ущемил в его правах, и сообщил Кутайбе дорогу в обход крепости в обмен на гарантии неприкосновенности, которую получил в письменном виде. Небольшой отряд ночью внезапно напал на крепость с неожиданной стороны, ворвался в нее и перебил находящихся в ней воинов. Отряд, стоявший в ущелье, после этого разбежался, и Кутайба беспрепятственно провел свое войско через теснину. Узнав об этом, Тирек отправил свой обоз с лишним имуществом и ценностями на сохранение к кабул-шаху, а сам ушел дальше на северо-восток за реку Фаргар (Фархар) и укрепился в неприступной горной крепости Курз. Авангард с Абдаррахманом ибн Муслимом перекрыл ущелье, ведшее к крепости, а Кутайба с основным войском встал в Искимиште в двух фарсахах от Абдаррахмана. Осада затянулась на два месяца, лето перевалило за середину, дожидаться зимы и даже осени на высоте около 2000 м было рискованно, а уходить, оставив мятежника победителем – позорно. Оставался один способ – выманить его из крепости обманом, тем более что осажденные стали испытывать нехватку продовольствия и тоже тяготились затянувшейся осадой.

Кутайба прибег к помощи своего советника и посла, по-видимому неараба, Сулайма, прозванного Советчиком, который получил приказ отправиться к Тиреку и не возвращаться без него. Сулайм явился к Тиреку и стал убеждать его сдаться. Тот отвечал, что знает Кутайбу и не сомневается, что он его убьет, и прямо спросил, обещал ли Кутайба сохранение жизни. Сулайм ответил, что сам факт посольства свидетельствует о мирных намерениях амира, и добавил, что его собственные изголодавшиеся воины могут его, в конце концов, сдать Кутайбе. Между тем слуги Сулайма стали раздавать осажденным вкусную пищу, которой они давно не пробовали, и стали уговаривать Тирека сдаться. С тяжелой душой он поддался на уговоры с двух сторон, покорившись судьбе. Кутайба почему-то не взял на себя решение судьбы Тирека, послал гонца к ал-Хаджжаджу. Ответ пришел через 40 дней, в нем, видимо, решение передавалось на усмотрение Кутайбы. Кутайба три дня не мог принять решения, затем собрал совет, на котором тоже не было единого мнения, наконец Кутайба приказал казнить Тирека и его племянников, а также 700 его воинов. Причину такой нерешительности решительного в других случаях Кутайбы можно объяснить только одним – он дал в какой-то форме гарантию неприкосновенности (аман), без которой Сулайм не выманил бы Тирека из крепости.

На обратном пути Кутайба столкнулся около Таликана со сборной разноплеменной группой тюрков, разбил и рассеял их, а тела убитых для устрашения распял. Следующей жертвой стал правитель Мерверруда, Базам. Неизвестно, оказал ли он вооруженное сопротивление, сообщается только, что Кутайба казнил его вместе со старшим сыном, племянником брата и матерью. После этого все мятежные правители горных областей Хорасана поспешили к Кутайбе с повинной и были прощены. Однако взаимное недоверие и настороженность были так велики, что любое недоразумение могло привести к трагическим последствиям. Так, правитель Джузджана согласился на мирные переговоры с наместником только после того, как тот прислал заложника. Правитель прибыл в Мерв, заключил договор. Стороны обменялись заложниками. На обратном пути правитель умер. Родственники сразу же заподозрили, что его отравил Кутайба, и убили его заложника. Кутайба ответил тем же.

Пока шла борьба сначала с Тиреком, а затем с хорасанскими мятежниками, царь Ахаруна и Шумана вновь прекратил выплату дани, и весной 710 г. Кутайба направился в эту область. Царь отказался вступать в переговоры и убил посланца. Кутайба послал к нему своего брата Салиха, находившегося в дружественных отношениях с царем, обещая помилование в случае сдачи. Но и тут он остался непреклонным, надеясь на неприступность своей крепости. Кутайба осадил ее, поставил камнеметные машины и разрушил часть стены. Тогда царь вышел из крепости и дал бой осаждавшим, в котором и погиб.

Собрав добычу, Кутайба не пошел сразу в Мерв, а направился к Кешшу через Железные ворота (Байсунский перевал). Отсюда он отправил Абдаррахмана ибн Муслима к ихшиду Согда, Тархуну, за получением дани, обусловленной договором, заключенным под Бухарой.

Все источники упоминают «завоевание» Кешша и Несефа, но не говорят об осаде или, что еще показательнее, о добыче. Видимо, все ограничилось договором и получением небольшой дани. Абдаррахман дождался получения дани от Тархуна, вернул заложников и присоединился к Кутайбе, который уже стоял под Бухарой, видимо, около селения Тававис («Павлины»), где находился храм какой-то богини с павлинами в качестве священной птицы.

На сей раз Кутайба принял решительные меры для закрепления арабской власти в этом важном центре. Он утвердил царем Бухары, бухар-худатом, малолетнего царевича Тохшаду, за которого до этого правила его мать, хатун. А чтобы власть его не оспаривали никакие соперники, оставил в городе гарнизон. С 710 г. Бухара, управляемая марионеточным малолетним бухар-худатом под присмотром начальника арабского гарнизона, стала главным плацдармом для завоевания Согда.

Выдвижение Масламы ибн Абдалмалика

Наступление Халифата в первое пятилетие правления ал-Валида развернулось на всех направлениях.

После жестокого подавления восстания армянских нахараров Мухаммадом ибн Марваном и высылки албанского царя Шерое с группой армянской и албанской знати в Дамаск, Закавказье не доставляло беспокойства Халифату. Вместе с тем, здесь, в отличие от Хорасана, арабы не предпринимали наступательных действий – Главный Кавказский хребет надежно разделял мусульманский и немусульманский мир. Единственная военная акция, известная нам, была направлена в другую сторону: в 707 г. Мухаммад ибн Марван предпринял поход на Гилян, поручив его, по-видимому, своему сыну Марвану ибн Мухаммаду. Поход был неудачным, и поэтому лишь один арабский источник упоминает его.

Встречающиеся в некоторых исследованиях упоминания похода Масламы ибн Абдалмалика на Дербент в 707 или 708 г. основаны на хронологическом недоразумении.

Иначе обстояло дело на границе с Византией, где наступательная инициатива перешла к арабской стороне. Сообщения о военных действиях с арабской стороны очень кратки и не дают возможности проследить их направленность и масштаб. Повторяющееся под разными годами упоминание завоевания одних и тех же крепостей позволяет думать, что арабы, захватив их, не всегда укреплялись в них, уходили на зимние квартиры с добычей и пленными, а на следующее лето совершали нападение на те же укрепленные пункты. Складывается впечатление, что именно добыча, а не территория была главной целью этой непрекращающейся войны.

С приходом к власти ал-Валида в войне с византийцами выдвигается его брат Маслама. Человек, несомненно, одаренный, он не мог рассчитывать на престол, поскольку мать его была невольницей, а в арабском обществе строго блюлась чистота крови аристократических родов. Впервые мы встречаемся с ним как с командующим походом в Малую Азию в 86/705 г., еще при жизни Абдалмалика. В результате этого похода была захвачена крепость Лулу у выхода из главного горного прохода Дарб ас-Салам к Тиане и Гераклее (араб. Тувана и Харкала). В следующем году Маслама завладел крепостью Кайкам (Кикам?) у Бухайрат ал-фурсан («Озеро витязей») или города Клавдиополя (?). По другим сведениям, он встретил у Сусаны в области Масисы византийское войско и разгромил его; по другой версии, Маслама с отрядом из 1000 воинов столкнулся под Туваной с большим отрядом «арабизированных» во главе с Мамуном ал-Джурджумани, перешедшим на сторону византийцев, и разгромил его. Эти две версии, возможно, не противоречат друг другу, а описывают различные этапы боевых действий одного года. В кампании этого года отдельной группой, но под началом Масламы, принимал участие его брат Хишам.

В следующие два года главным событием была борьба за Тувану, ее упоминают и арабские и христианские источники, расходясь в датировках на год. В 88/707 г. Маслама вновь пробился к Туване, разгромив значительные силы византийцев, потерявших будто бы 40 или 50 тысяч убитыми. Арабы, по-видимому, тоже понесли серьезные потери, так как сообщается о распоряжении ал-Валида прислать из Медины 2000 воинов в подкрепление Масламе. Но мединцы были уже не те, что при Абу Бакре или Умаре – борьбе за веру с оружием в руках они предпочитали сбор рассказов о тех временах и приобретение мирских благ от торговли или землевладения – набралось только 1500 человек. Маслама осадил Тувану, взять ее к зиме не смог и, оставив часть войска под Туваной, вместе с Хишамом перезимовал в Антиохии. Император весной 708 г. послал преторов Феодора и Феофилакта с большим войском на выручку Туване. Маслама, подошедший с основными силами к городу, встретил их и разгромил к отчаянию осажденных. Думается, именно это сражение имеется в виду, когда говорится о 50000 убитых византийцев. Феофан, рассказывая об осаде Туваны (Тианы) и разгроме преторов, определяет их потери в 1000 человек, чему можно поверить – ни с арабской, ни с византийской стороны не действовали группировки, сколько-нибудь превышавшие 10000, о чем уже говорилось ранее.

Вскоре после разгрома деблокирующей армии город, выдержавший девятимесячную осаду, был взят, и все население угнано в неволю. Падение Туваны открывало арабам путь в центр Малой Азии. В 709 г. Маслама с находившимся под его командованием ал-Аббасом ибн Марваном, захватил другой важный укрепленный город в том же районе – Гераклею, а также Сурийу и Никомедию (Камудийа).

На море в 90/709 г. арабы предприняли какую-то неудачную операцию, в ходе которой командующий флотом Халид ибн Кайсан попал в плен к византийцам. Важного пленника доставили к императору тот обошелся с ним милостиво и освободил его. Этот широкий жест мог быть сигналом желания начать мирные переговоры, но он не был принят или не был понят, и военные действия в Малой Азии не прекратились.

Кампанию 710 г., начатую совместно с ал-Аббасом, Масламе не пришлось довести до конца. Видимо, Юстиниан, разочаровавшись склонить арабов к примирению, обратился за помощью к своему союзнику и тестю, хазарскому хакану, и в этом году в Арран хлынули полчища хазар, которых будто бы было 80000. Удар с тыла достиг цели: Маслама был переброшен из Малой Азии в Закавказье, на его месте остался Абдал‘азиз ибн Валид, и военные действия на этом фронте утратили прежнюю активность. Одновременно Маслама сменил Мухаммада ибн Марвана на посту наместника северных провинций, что развязывало ему руки в борьбе против хазар. Масламе, по-видимому, пришлось сначала подавить какие-то волнения в Азарбайджане и оттуда направиться в сторону Дербента. Сведения об этом походе и взятии Дербента явно легендарны, и мы на них не будем останавливаться. Отсутствие упоминаний о громких победах и множестве поверженных врагов позволяет предполагать, что хазары, удовлетворившись захваченной в Арране добычей, без особого сопротивления ушли к зиме на родные пастбища, а Маслама в основном занимался завоеванием укрепленных резиденций мелких местных владетелей.

Результатом похода Масламы стало укрепление власти Халифата к северу от Куры, позволившее наместнику Арминии Абдал‘азизу ибн Хатиму перенести свою резеденцию в Партав (Барда‘а). Неизвестно, как долго оставался Маслама наместником беспокойного края – о его смещении сведений нет и во всех последующих событиях он выступает как лучший арабский полководец своего времени, а не как администратор. Невольно возникает ощущение, что он был из числа тех полководцев, которые неоценимы для высшей власти на поле боя, но опасны и нежеланны по соседству с государственным кормилом.

Продвижение в Магрибе

На западе арабской армии противостояло не мощная армия единого государства, как в Малой Азии, а отдельные, хотя и многочисленные племенные ополчения берберов, сокрушаемые поодиночке, или отдельные укрепленные города. Муса ибн Нусайр уже не нуждался в помощи из Египта и чувствовал себя совершенно независимым наместником. Пока был жив Абдал‘азиз, Муса, обязанный ему назначением и многим другим, сохранял лояльность, но с его смертью положение изменилось – новому наместнику Египта он не был ничем обязан и мог его игнорировать: он прекратил отчитываться перед ним, сносясь непосредственно с Абдалмаликом. Оскорбленный Абдаллах направил Мусе послание с упреками в неблагодарности за благодеяния, оказанные Бишром и Абдал‘азизом, и с угрозой сместить его. Муса прекрасно сознавал свою недосягаемость и независимость от помощи Египта деньгами или людьми и ответил, что не Абдаллах оказывал эти благодеяния и не ему решать его судьбу, а повелителю верующих. Абдаллах пожаловался отцу, переслав текст переписки, но Абдалмалик не успел познакомиться с жалобой, а ал-Валид, прочитав ее, только посмеялся и оставил все, как есть. Да и зачем ему было смещать победоносного наместника, принесшего присягу и присылающего богатый хумс и дары.

В самом начале 706 г. Муса послал Зур‘у ибн Абу Мудрика против берберов племени масмуда, обитавших в западных отрогах Атласа. Масмуда вступили в переговоры, и их вожди прибыли в Кайраван для заключения договора, подкрепленного оставлением заложников. Заложники различных племен, содержавшиеся в Кайраване в резиденции наместника на почетных условиях и постоянно общавшиеся с мусульманами, сами становились потом проводниками новой религии у соплеменников. И в силу договоров, и по религиозным убеждениям берберы очень скоро стали значительной силой в мусульманском войске.

В 87/706 г. в Кайраван прибыло из Египта последнее подкрепление во главе с Абдаллахом ибн Муррой. По всей видимости, это был не отряд воинов, состоявших на жаловании, а группа добровольцев, которые, наряду с желанием сражаться за веру, могли иметь желание покинуть Египет из-за начавшегося голода.

Успех первых морских набегов на Сицилию и ближайшие острова вдохновил Мусу на более дальние рейды. В том же 706 г. было совершено нападение на Сардинию. В 707 г. крупные операции не упоминаются. Видимо, после сдачи масмуда и далекого продвижения на запад требовалось время для закрепления на новой территории: поставить гарнизоны, подавить остающиеся мелкие очаги сопротивления.

Крупные операции возобновились в 89/708 г. Укрепив свои позиции в области масмуда, Муса направил своего сына Марвана с пятью тысячами воинов на жаловании покорить Дальний Сус, область на крайнем юго-западе современного Марокко. «Царь» (малик) вышел навстречу ему с большим войском, но погиб во время сражения, его войско рассеялось, и край стал легкой добычей Марвана, который, кроме всего прочего, увел будто бы 40000 пленных. В то же время Абдаллах совершил набег на Балеарские острова, а на обратном пути напал на крепость Нивала в Мурсии и захватил ее.

В 708–709 гг. мавла Мусы, Тарик ибн Зийад, вел завоевание крайнего северного полуострова Магриба с главным городом Танжер. Правитель соседней Сеуты признал вассальную зависимость от мусульман, сохранив свои владения. Правитель Сеуты, по сведениям арабских источников, носил имя Юлиан, то же, что и правитель Танжера, упоминаемый в связи с походом Укбы ибн Нафи в 682 г. Одно и то же имя, очень близко расположенные столицы, позволяют допустить, что перед нами одно и то же лицо, лишь на 28 лет старше. От Юлиана, который должен был хорошо знать ситуацию в вестготском королевстве, Тарик мог получить информацию о междоусобице в богатой стране, отделенной от Африки лишь узким проливом. Только что умер король Витица, передав власть своему сыну Ахиле, губернатору Септиманы (Южная Галлия со столицей в Нарбонне) и Тарраконы (Каталония). Пользуясь его отсутствием на полуострове, губернатор Бетики (с резиденцией в Кордове) Родерик, занял столицу, Толедо, и провозгласил себя королем. Ахила послал против него войско, оно потерпело поражение, и Родерик остался хозяином почти всего полуострова кроме Каталонии, оставшейся под властью Ахила.

Подробные сведения о положении дел в готском королевстве Тарик, а через него и Муса, могли получить от Юлиана, который, если и не был вассалом готских королей (как утверждают некоторые источники), то все равно знал о событиях в соседней стране от купцов и моряков. Он был полон желания отомстить Родерику за поруганную им честь своей дочери, посланной по обычаю знати на воспитание при королевском дворе. Единственным орудием мести для него могли быть мусульмане, вассалом которых он стал по заключенному с ними договору.

Прыжок через море

В одном анонимном арабском сочинении XI в. (?) рассказывается о прибытии к ал Валиду в один и тот же день известий о победах Кутайбы ибн Муслима и Мусы ибн Нусайра. Этот легендарный рассказ хорошо характеризует дух времени, наполненный ожиданием близкого достижения мирового господства. О том же свидетельствует одна из стен в росписях бани Кусайр Амра того же времени, где изображены фигуры четырех побежденных врагов Халифата – византийского императора, Родерика, сасанидского царя и негуса. Не все они были побеждены при ал-Валиде, не все были повержены и позже, но настрой последнего пятилетия правления ал-Валида был именно таков – победа над всеми врагами. Никогда еще после головокружительных побед при Умаре мусульманские войска не одерживали таких побед одновременно на востоке и на западе.

На западе Халифат достиг крайних пределов – берега Окружающего моря, за которым кончается мир. Арабская армия, избалованная легкими победами в Магрибе и богатой добычей, словно наткнулась с разбега на непреодолимое препятствие, сила инерции толкала еще вперед. Оставались острова Средиземного моря, на север от Сеуты – Пиринейский полуостров, южная оконечность которого в хорошую погоду туманной полоской проступала на краю горизонта, маня новыми победами и добычами.

В июле 710 г. мавла Тарика или самого Мусы, Тариф ибн Маллук (по некоторым свидетельствам, бербер) с тремя сотнями пеших и сотней конников переправился через пролив и высадился на самой южной оконечности полуострова, в месте, получившем у арабов название Остров Тарифа (Джазира Тариф), и возникший позже на этом месте город сохранил имя Тарифа (г. Тарифа в Испании). Пройдясь по побережью, грабя и убивая, Тариф возвратился с богатой добычей и с убеждением, что за морем мусульман ожидает успех и несметные богатства.

Следующий десант готовился более основательно и возглавил его сам наместник Танджи Тарик ибн Зийад, мавла Мусы, и, вероятно, бербер. Сведения о его подготовке полулегендарны, и это вполне понятно – готовился очередной рейд за богатой добычей, не заслуживавшей особого внимания, а когда он перерос в событие огромной важности, рассказчикам о нем пришлось придумывать интересные детали. 27 или 28 апреля 711 г. Тарик ибн Зийад с отрядом около 1700 человек высадился на длинном мысу, отгороженном от материка горой, получившей у арабов название Горы Тарика (Джабал, или Гебел Тарик), название которой сохранилось до наших дней в форме Гибралтар. Согласно одной из легендарных версий, Тарик сжег суда (чтобы показать войску, что пути назад нет), как и должен был поступить эпический герой, на самом же деле суда были отправлены обратно за новой группой войска. Спустя некоторое время, вероятно, после прибытия подкрепления, Тарик покинул место, где гора хорошо защищала от нападения, но сковывала возможности маневра, и продвинулся по побережью на десяток километров к юго-западу в район современного Алхисераса, в местности, названной арабами Зеленый остров (ал-Джазира ал-Хадра) или Остров Умм ал-Хакам (по имени наложницы Тарика). Здесь Тарик оборудовал укрепленный лагерь и некоторое время принимал новые подкрепления, состоявшие, в основном, из берберов, принявших ислам. О каких-либо грабительских набегах или завоевании соседних городков или крепостей в этот период не сообщается. Родерик, обеспокоенный высадкой Тарика, повернул навстречу ему с севера полуострова свое войско, подавлявшее в районе Помплоны восстание живших там готов, и двинулся навстречу Тарику. Узнав о приближении Родерика, Тарик, имевший в своем распоряжении 7000 воинов, запросил у Мусы подкрепления, получил еще 5000 и с 12000 вышел навстречу королю. Войско Родерика, по самой скромной оценке средневековых арабских авторов, насчитывало 40000 человек, но эта цифра представляется несколько завышенной. Можно думать, что численность мусульманского войска была заметно меньше, чем готского.

Оба войска сошлись у озера западнее Сидоны, в дне пути от лагеря Тарика. Первое столкновение произошло в воскресенье 28 рамадана 92/19 июля 711 г. Бои продолжались целую неделю, и параллельно с этим сыновья Витицы, находившиеся в войске короля, вели тяжелые переговоры с Тариком о сохранении за ними отцовских поместий.

О ходе сражения, решившего судьбу вестготского королевства и всей Юго-Западной Европы, арабские историки сохранили ничтожно мало информации. Их гораздо больше интересовали соблазнительные истории о сокровищах, доставшихся в добычу после победы. Видимо, исход сражения решил уход с поля боя двух сыновей Витицы с их отрядами. Соотношение сил резко изменилось, и мусульмане сломили готов. Родерик искал спасения в бегстве, но дальнейшая судьба его неизвестна: победители после боя нашли его коня под золотым (вернее, обложенным золотом) седлом и никаких следов его хозяина. Вероятнее всего, он погиб при переправе. Красивая легенда о короле-отшельнике, замаливавшем гнусный поступок с дочерью Юлиана, привлекший А. С. Пушкина, все же не более, чем легенда.

Мусульманам достался весь обоз и королевская казна. Четыре пятых богатой добычи были разделены между 9000 участников сражения («кроме рабов и присоединившихся»). Должно быть, эта цифра точнее всего определяет численность мусульманской армии за вычетом убитых.

Разгром королевского войска, начавшиеся грабежи и захват невольников в окрестных деревнях повергли сельское население в панику, люди бросились искать убежища в крепости и горах. Тарик брал крепости штурмом, подошел и осадил город Сидону. Несмотря на упорное сопротивление жителей, Сидона была взята штурмом и разграблена. От Сидоны Тарик пошел на север и через Марону вышел к Кармоне, городу на дороге между Кордовой и Севильей. О судьбе этих городов ничего неизвестно, а жители Севильи поспешили сдаться на условии уплаты джизьи. На принятие такого решения повлияли еврейские купцы, имевшие тесные контакты со своими контрагентами-единоверцами, от которых могли узнать, что новая власть не повредит их коммерческой деятельности, и там, где еврейские общины были многочисленны, их мнение могло повлиять на решение властей договориться с завоевателями о сдаче города на приемлемых условиях.

На очереди была Кордова, но путь к ней у Эсихи преградили собравшиеся и оправившиеся после поражения остатки королевской армии. В жестком сражении мусульмане понесли большие потери убитыми и ранеными, но все же они одержали верх. Правитель Эсихи сдал город по договору, путь на Кордову был открыт. Тарик отрядил два отряда для завоевания городов юго-востока Андалусии, а сам с основными силами поспешил к столице королевства Тулайтале (Толедо).

Один отряд из 700 кавалеристов под командованием Мугиса ар-Руми пошел к Кордове, другой, численность которого и имя командующего неизвестны, направился к Гранаде. Рассказ о взятии Кордовы достаточно подробен, но именно эта подробность, вернее, отдельные детали вызывают подозрение в том, что они являются эпическими шаблонами, применяемыми для возвеличения героя повествования. Рассказывается, что отряд подошел к Кордове темной дождливой ночью, скрывшей от городской стражи его появление. Встреченный по дороге пастух рассказал, что город хорошо укреплен, но стена в одном месте повреждена, и вызвался показать его. Пролом оказался неподалеку от городских ворот у реки. Самый ловкий воин взобрался на смоковницу, росшую около пролома в верхней части стены, и перебрался на нее. Мугис размотал свою чалму, и, пользуясь ею, как веревкой, через стену перелезло еще несколько воинов. Они подошли к воротам, перебили ничего не подозревавших стражников, открыли ворота и впустили остальных. В этом рассказе нет ничего невероятного. Рассказ в целом реалистичен. Правитель Кордовы (малик) не мог организовать оборону города, в котором так неожиданно появились захватчики, и с отрядом из четырех или пяти сотен воинов ушел из него через западные, Севильские, ворота, укрепившись в каком-то хорошо защищенном монастыре. Осажденные продержались три месяца, пока командующий не покинул их, спасаясь от тягот осады и опасности погибнуть. Беглец был пойман недалеко от монастыря, и честь пленения этого члена королевского рода приписывается Мугису. Кордова стала резиденцией Мугиса, воины получили наделы внутри города и, что отмечается особо, в Кордову были собраны евреи со всего округа.

Второй отряд завоевал Мурсию и Гранаду, видимо, не встретил серьезного сопротивления. Оставив с ними небольшой гарнизон, отряд двинулся на север вдоль побережья. Серьезное сопротивление он встретил только в области Мурсии у городка Оруэла, в 20 км северо-восточнее Мурсии. Правитель города встретил мусульман в поле, после короткого сражения, потеряв часть войска, отступил в город. Далее на сцену выходит расхожий сюжет: правитель города, чтобы скрыть от осаждающих малочисленность защитников, посылает на городские стены женщин, «вооруженных» палками, и вступает в переговоры с мусульманами и выторговывает благоприятные условия сдачи города. Обман раскрывается, победители сожалеют, но остаются верны договору. После этого отряд присоединяется к Тарику, занявшему к этому времени Тулайталу.

На этом кончается более или менее достоверная часть сведений о завоевании ал-Андалуса. Как была взята столица, не сообщается, говорится только, что Тарик пересек Гвадалахару (Вади ал-Хаджар) и дошел до городка, в котором будто бы был найден пресловутый стол, сделанный по приказу царя Соломона (Сулаймана ибн Дауда) из драгоценных камней. Что это за город и где был найден стол, ставший легендой, вокруг которой вращается все изложение последующих событий, неясно.

Головокружительный успех вольноотпущенника вызвал у его патрона Мусы ибн Нусайра ревность и недовольство. Весной 712 г. он покинул Кайраван, где оставил вместо себя своего сына Абдаллаха, и с восемнадцатитысячным войском направился в ал-Андалус. Упоминаются раджаб (13.IV-12.V.712 г.) и рамадан (11.VI-10.VII.712 г.). Дальше вступает в силу версия событий, призванная прославить араба Мусу ибн Нусайра и этим как-то принизить роль бербера Тарика. Муса повторяет в Андалусии путь Тарика: он осаждает и берет с боем Сидону, затем хитростью с помощью людей Юлиана была захвачена Кармона. Следующей, как у Тарика, была осаждена Севилья, сдавшаяся через несколько месяцев, и здесь также повторяется фраза о том, что евреи были собраны в Севилье. Только после этого дублирование прекращается – Муса идет к Мериде и осаждает ее. Осада затягивается. Попытка подкопаться под одну из башен под прикрытием большого щита (даббаба – «черепаха») закончилась неудачей: на людей, находящихся в почти завершенном подкопе, напали осажденные, и под обвалившейся черепахой погибло много мусульман. Крепость была взята только в рамадане 94/30.V-29.VI.713 г.

В это время в Севилье произошло восстание, были убиты 80 человек из мусульманского гарнизона. На помощь севильцам пришли жители Таги и Ньеблы (возможно, беглецы из Севильи). На подавление его Муса послал своего сына Абдал‘азиза и лишь после усмирения севильцев, в конце шаввала (конец июля 713 г.) направился в Толедо.

В этом рассказе о прибытии Мусы в ал-Андалус неверны, по крайней мере, две вещи: дублирование действий Тарика от высадки до взятия Севильи и годичная задержка встречи с Тариком. 94/713 г., как дата встречи, явно продиктован рассказом о многомесячных осадах Севильи и Мериды. Стоит предположить, что его встреча с Тариком действительно произошла в конце шаввала, но не 94, а 93 г. (начало августа 712 г.), как все встанет на место – между высадкой Мусы и прибытием в Толедо пройдет немногим больше месяца, тем более что мы не знаем, когда в рамадане началась высадка и сколько времени потребовалось, чтобы ее завершить. Этим снимается вопрос, чем занимался Тарик в течение года, придется лишь перенести осаду и взятие Мериды на время после встречи разгневанного амира и его возгордившегося вольноотпущенника.

Узнав о приближении Мусы, Тарик в сопровождении знати вышел ему навстречу к Тальмире, за 60 км от столицы. По одним сведениям, гнев Мусы ограничился ударом плетью по голове, по другим – Муса арестовал Тарика и хотел его убить, но его выручил гулам халифа ал-Валида, сказавший, что повелитель верующих будет недоволен этим.

Рассказы о происходившем после вращаются вокруг стола Сулаймана, который оказался без ножки, что будто бы вызвало подозрения относительно Тарика, и в одной из легенд рассказывается, что Тарик ее утаил, чтобы потом предъявить халифу в доказательство того, что именно он, а не Муса, захватил эту бесценную добычу.

После прибытия в Толедо, Муса с Тариком направились на север, достигли Сарагоссы, после чего возвратились. К этому мы можем добавить осаду Мериды в 713 г. и усмирение Севильи.

Приход на полуостров новой власти был обозначен началом чеканки новых динаров с двуязычной арабской и латинской легендой.

В 714 г. Муса получил распоряжение халифа явиться в Дамаск. Муса собрал долю добычи, причитавшейся халифу, и снарядил караван для ее перевозки. Она заняла 114 повозок, и с этим караваном будто бы были отправлены 30000 невольников. Первая цифра вызывает доверие своей неокругленностью, зато вторая, по всей видимости, преувеличена. Наместником всего Магриба остался Абдаллах ибн Муса, которому подчинялся Абдал‘азиз, управлявший ал-Андалусом. Тарика Муса взял с собой, видимо, авторитет его в ал-Андалусе был слишком велик и мог помешать спокойному существованию сыновей Мусы. Поехал к халифу и Мугис, желавший лично передать ему своего пленника королевской крови.

Магрибская делегация ехала представляться халифу-триумфатору, то и дело принимавшему в эти годы делегации с победными реляциями с дарами. Словно по капризу Истории – а в действительности благодаря политической стабильности и укреплению арабской власти на окраинах, – победоносное продвижение арабских армий развивалось не только на западе, но и на востоке.

На пути в Китай

На востоке Халифата 711 г. был отмечен прорывом в Индию. В этом году Мухаммад ибн Касим, назначенный ал-Хаджжаджем наместником Синда, области между Мекраном и низовьями Инда, которая только формально считалась давно завоеванной, собрав в Ширазе 6000 всадников весной повел это войско на восток. По пути к нему присоединялись различные мелкие отряды. Он подошел к городу Каннаджбуру и осадил его. Город упорно сопротивлялся и лишь через месяц был взят штурмом. Отсюда он повернул к морю и осадил город Армабил, жители которого вступили в переговоры и сдались. Здесь Мухаммад ибн ал-Касим задержался на несколько месяцев, пережидая сезон муссонных дождей.

Новую кампанию Ибн ал-Касим начал с наступлением сухого сезона, поздней осенью 711 г. От Армабила он повел свое войско вдоль побережья, прошел через Кандабил и подошел к столице Синда – Дайбулу, располагавшемуся в районе современного Карачи. Город был велик и хорошо укреплен. Мухаммад ибн ал-Касим приготовился к длительной осаде: соорудил укрепленный лагерь и изготовил осадные орудия. Была сооружена огромная катапульта, прозванная ал-Аруса («невеста», а может быть, с долей иронии – «кукла»), которую обслуживало 500 человек.

В центре города находился большой храм (бутт) с высоким шпилем, на котором развевалось знамя. Мухаммад придвинул катапульту к городской стене, чтобы камни долетали до храма, и начал его обстреливать. Когда шпиль со знаменем был сбит, конечно, пострадало и само здание. Осажденные предприняли вылазку. Мусульмане ее отбили и с помощью штурмовых лестниц преодолели стену города. Правитель Синда, Дахир, с остатками войска покинул Дайбул и ушел на север. Победители три дня грабили город, сокровища храмов составляли главную часть добычи, служители храмов были перебиты.

В захваченном городе Мухаммад устроил мечеть, разместил в опустевших домах значительный гарнизон (4000 человек) и ушел вслед за Дахиром к Инду. Жители города ан-Нирун в 150 км от Дайбула выслали навстречу ему делегацию для переговоров о мирной сдаче города и тем обезопасили себя и свое имущество. Где-то здесь его настигло послание ал-Хаджжаджа, побуждавшее к дальнейшим завоеваниям: «Ты амир всего, что завоюешь». Отсюда родилась легенда о том, что ал-Хаджжадж посулил ему и Кутайбе, что тот из них, кто первым дойдет до Китая, станет его правителем. Мухаммад ибн ал-Касим направился к Инду и переправился через него несколько выше современного Хайдарабада и пошел вверх по долине, не встречая серьезного сопротивления, и занял область Михран, на что ушло несколько месяцев. За это время Дахир успел собрать большое войско, усиленное боевыми слонами (по одному свидетельству, их было 28). Войско Мухаммада ибн ал-Касима в это время стало пополняться за счет местного населения, в частности после сдачи города Садусана к нему присоединилось 4000 зуттов (цыган). Мухаммад не стал ожидать нападения Дахира, а сам пошел на него, наводя мост через Инд. Жестокое сражение длилось весь день; Дахир сражался верхом на слоне, но тот, под конец замученный жаждой, заупрямился, Дахир слез с него, стал сражаться пешим и был убит или бежал. После этого индийское войско обратилось в бегство. Место сражения и его дата не указывается. Лишь Халифа хоть как-то ориентирует его во времени, упоминая его среди событий. Скорее всего это происходило в середине 712 г.

Рассказ о дальнейших событиях позволяет приблизительно представить место этого решающего для судеб Синда сражения. Остатки разбитого войска Дахира, отходя вверх по Инду, укрепились в городе Брахманабаде, находившемся в двух фарсахах (10–12 км) от места будущей столицы мусульманского Синда, ал-Мансуры, следовательно, сражение, вероятнее всего, произошло в сотне километров выше современного Хайдарабада. Город был взят штурмом, при этом погибло 8000 индусов. Оставив в городе наместника, несомненно, с гарнизоном, Мухаммад двинулся дальше, к ар-Руру. Лежавший на его пути Савендери сдался по договору, его примеру последовал Басмед, город в двух переходах от Мултана, отсюда до ар-Рура, где укрылась вдова Дахира, оставалось три перехода. Этот город, расположенный на горе, оказался крепким орешком, его осада затянулась на несколько месяцев, и рассказ о ней заставил бы нас забежать вперед по отношению к событиям, происходившим в это время в Мавераннахре.

В то время как Мухаммад ибн ал-Касим успешно продвигался в Синде, Кутайба ибн Муслим собирал хорасанских воинов для похода на Самарканд, чтобы наказать согдийцев за нарушение договора и свержение и смерть Тархуна, который согласно договору, находился под покровительством Халифата и лично Кутайбы. Однако новое непредвиденное обстоятельство заставило его изменить прежнее намерение: к нему прибыли посланцы хорезмшаха Джинфара с тайным поручением – пригласить Кутайбу в Хорезм для расправы с непокорным младшим братом Хурразадом, который вышел из повиновения и притеснял подданных, отбирая у них понравившееся имущество и женщин. За помощь он готов был заплатить и признать зависимость от Халифата.

Отказаться от такого предложения было невозможно. Кутайба ответил согласием, но сохранил его в тайне даже от своего окружения. Войско двинулось, как обычно, по дороге на Бухару через Амул, от которого до границ Хорезма оставалась неделя пути. Только здесь он объявил об изменении цели похода, отсюда весть о его движении опередила бы его появление дня на три, а за это время организовать сопротивление было уже нереально.

Выступление Кутайбы из Мерва не вызвало беспокойства в Хорезме – известно было, что арабы за одну летнюю кампанию совершали только один дальний поход, и шах поспешил успокоить свое окружение, что Кутайба в этом году не нападет на Хорезм и самое время насладиться весной (можно думать, что имелось в виду празднование навруза – дня весеннего равноденствия). «Они стали пить и наслаждаться жизнью», и весть о приближении арабов повергла хорезмийцев в отчаяние. Придворные бросились к шаху за советом и получили ответ, что сделать что-то уже поздно, лучше откупиться от Кутайбы, а если хотят, то могут обратиться к Хурразаду. Хурразаду стало ясно предательство брата. Он взял на себя защиту Хорезма, собрал людей и вышел навстречу Кутайбе. Противники расположились неподалеку от столицы Хорезма, Каса. Неизвестно, как развернулись бы события, если бы хорезмшах не сдал Кутайбе два внешних кольца города. Хурразад со своими сторонниками укрылся в центральной, наиболее укрепленной части города, а хорезмшах перешел в лагерь Кутайбы. Хурразад обратился к Кутайбе с просьбой о пощаде, говоря, что будет его верным рабом. Кутайба ответил, что с этой просьбой следует обратиться к брату. Хурразад понял, что обречен, и решил сражаться до последней возможности. Сражение было недолгим, цитадель пала, и пленного Хурразада привели к Кутайбе, приказавшему его казнить.

Затем Кутайба по просьбе хорезмшаха передал ему пленных, и они были казнены по его приказу, их имущество было конфисковано и отдано Кутайбе. Кроме того, Кутайба должен был получить какую-то заранее оговоренную сумму за помощь, которая никем не упоминается. После расправы с Хурразадом и его сторонниками хорезмшах обратился к Кутайбе с просьбой нанести удар правителю Хамджерда, области в самых низовьях дельты Амударьи, нападавшему на Хорезм. Абдаррахман ибн Муслим успешно справился с этой задачей и привел 4000 пленных, которых Кутайба приказал обезглавить. Массовое убийство пленных (как и рассказы о пиршестве среди трупов), по представлениям племенных преданий того времени, черта, украшающая героя. Казнили обычно мятежников, а простых пленных предпочитали обращать в рабство и считать частью добычи – ведь раб мог стоить до 20 динаров.

Дорогой ценой заплатил хорезмшах за избавление от соперника – он потерял независимость и должен был подчиняться наместнику. Обремененное добычей, мертвой и живой, арабское войско дошло до дороги из Мерва в Самарканд. Воины предвкушали возвращение домой. Был конец мая – начало июня, оставалось месяца четыре удобного для ведения военных действий, и Кутайба принял неожиданное решение – использовать это время для выполнения первоначальной цели похода, наказания самаркандцев.

Кутайба отправил обоз в Мерв, а сам повел войско к новой славе и добыче. В Бухаре он задержался на три дня для включения в свое войско отряда бухарских дихканов. Он догнал конный авангард примерно на полпути к Самарканду а около города Рабинджана (Арбинджана) путь ему преградили согдийцы во главе с ихшидом Согда Гуреком, призвавшим на помощь тюрков. Упорное сражение длилось несколько дней, согдийцы даже прорвались к лагерю арабов и все-таки вынуждены были отступить к Самарканду, а тюрки покинуть Согд.

По-видимому, вскоре после того, как арабы обложили Самарканд, Гурек обратился за помощью к северным соседям, ферганцам и шашцам, предупреждая, что после падения Самарканда жертвами будут они. На помощь был послан отряд дихканов в несколько сот человек. Это была серьезная помощь: нас не должно обманывать упоминание армий в десятки тысяч воинов – большинство из них не имели серьезного защитного вооружения и оружия, главной ударной силой были сравнительно немногочисленные отряды тяжеловооруженных всадников, и у Кутайбы их было, может быть, 2–3 тысячи. Этот отряд дихканов намеревался ночью напасть на лагерь Кутайбы. Подобные нападения нередко приводили к разгрому заспавшегося войска. Замысел провалился из-за хорошо поставленной разведки Кутайбы, которая заранее сообщила о приближении отряда. Той же ночью он послал несколько сотен отборных воинов под командованием своего брата Салиха. В десятке километров от лагеря он преградил дорогу, спрятал с обеих сторон засады и встретил ничего не подозревавших дихканов; завязался бой, исход которого решило нападение с тыла двух засадных отрядов. Почти весь отряд, шедший на выручку Самарканду, погиб, воины Салиха вернулись с головами убитых дихканов на копьях, показывая самаркандцам, что им больше нечего надеяться на помощь извне.

Началась плотная осада города. Для разрушения стен и обстрела защитников было поставлено множество камнеметных машин. Самарканд был для своего времени большим городом, его окружность составляла примерно 11 км (считая с тогдашним, защищенным стеной, пригородом), а собственно город, то, что арабы называют мединой, а иранцы – шахристаном, имел периметр 6,5 км. Оборону города облегчало то, что с севера естественным рвом служило русло большого канала, впрочем, внешняя стена и с востока возвышалась над каналом. Город снабжался водой с юга, где через широкую ложбину был переброшен акведук из обожженного кирпича, по которому в свинцовом желобе текла вода. В руках арабов находился мощный рычаг воздействия на самаркандцев – возможность лишить город воды, отведя канал в сторону или просто разрушив акведук, но они не воспользовались им, в отличие от монголов, разрушивших акведук и обрекших древнюю часть города на запустение.

В осаде Самарканда активно участвовали хорезмийцы и бухарцы. Гурек даже послал Кутайбе упрек: «Ты сражаешься против меня при помощи моих братьев и родичей неарабов, выставь против меня арабов». Укол попал в больное место, и Кутайба начал штурм города силами отборных арабских войск. Когда им удалось захватить пролом в стене, согдийцы предложили прекратить бой и наутро вступить в переговоры о сдаче. Видимо, захват части городской стены достался арабам дорогой ценой, поскольку Кутайба принял это предложение. На следующий день Кутайба, как было договорено, с двумя тысячами воинов въехал через южные, Кешшские, ворота, пересек город и выехал через северные, Китайские, ворота, обозначив этим завоевание Самарканда. Затем Гурек устроил трапезу для победителей, и уж на сытый желудок был составлен договор, который стоит привести целиком, так как это единственный полный (или почти полный) текст подлинного договора подобного рода.

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного.

Это то, на условиях чего заключили мир Кутайба сын Муслима сына Амра ал-Бахили с Гураком, сыном Ихшида, афишном ас-Сугда, взяв обязательство обеспечить соглашение с Аллахом и его верность и покровительство его посланника, – да благославит его Аллах и да приветствует его и его род, и защиту со стороны амира верующих ал-Валида сына Абдалмалика и амира ал-Хаджжаджа сына Йусуфа сына Хакама и защиту верующих и защиту Кутайбы сына Муслима. А он заключил мир от /лица/ Самарканда и его рустаков Кисса и Насафа, их земель и пашен и всех их пределов на условии выплаты двух тысяч тысяч дирхемов сразу и двухсот тысяч дирхемов каждый год и трех тысяч голов невольников (ракит), среди которых нет малолетних и стариков, и на условии, что они будут слушаться и подчиняться рабу Аллаха ал-Валиду сыну Абдалмалика сыну Марвана и амиру ал-Хаджжаджу сыну Йусуфа, и амиру Кутайбе сыну Муслима, и на условии того, что то, что выплачивает Гурак сын Ихшида, афшин Самарканда, из чего заключил мирный договор Кутайба сын Муслима из ценностей (мал) и невольников, так то, что он даст из этого в счет джизьи его земли, из невольников, (саби) засчитывается ему за каждую голову двести дирхемов, а то, что будет из тканей большими /кусками/, то каждый кусок (сауб) за сто дирхемов, а малые – за шестьдесят, а те, что будут из шелка – каждый отрез (шикка) за двадцать восемь дирхемов; а червонное золото – каждый мискаль за двадцать дирхемов, а белое серебро – мискал за мискал. На Кутайбе сыне Муслима лежит соглашение и обязательство, что он не поступит против Гурака сына Ихшида, никогда, ни в чем не будет вероломен и не возьмет с него больше того, на условии чего заключен мир. А если выступит против Гурака сына Ихшида афшина Согда какой-нибудь враг, то на Кутайбе сыне Муслима обязательство помочь и содействовать ему против его врагов. И говорит Кутайба сын Муслима, что во власти твоей, о Гурак, сын Ихшида, афшин Самарканда, его земля, и его пределы и Кисс и Насаф, их области (биладуха) и крепости, тебе предоставляется распоряжение их делами и твоя печать действенна для них; и не проверяет тебя проверяющий; и что после тебя власть будет принадлежать твоему сыну, пока длится моя власть над Хорасаном. (Далее следуют подписи 13 свидетелей Кутайбы ибн Муслима). Писал ас-Сабит сын Абу Сабита, секретарь Кутайбы сына Муслима в году девяносто четвертом».

Не слишком точная дата составления договора дает все-таки некоторое представление о длительности осады Самарканда: 94 г. х. начался 7 октября.

В договоре не был затронут очень важный для взаимоотношения мусульман с покоренными иноверцами вопрос о судьбе храма или храмов города. Кутайба приспособил для моления какое-то здание и провел пятничное моление, но существование мечети в одном городе с языческим капищем было несовместимо, и Кутайба принял решительные меры: приказал своим людям вынести из храма статуи богов и сжечь их. Это, видимо, явилось неожиданностью для Гурека, на коленях умолял он Кутайбу не делать этого, пугая местью богов. Но Кутайба был непреклонен и поджег сваленные в кучу деревянные статуи в золотых и серебряных окладах собственной рукой. Кары не последовало, а из кострища, оставшегося от прекрасных произведений искусства[25], победители выбрали опаленные остатки окладов из серебра и золота. Кутайба не остановился на этом; нарушая договор, верность которому, по его уверению, гарантирована Аллахом, он заставил согдийцев вместе с царем покинуть медину Самарканда, и поселил в опустевших домах оставленный им гарнизон. Комендантом города он поставил своего брата Абдаллаха, дав ему строгий наказ не пускать согдийцев в медину: «Не позволяй ни в коем случае войти многобожнику в какие-либо из ворот Самарканда без печати на руке; если глина высохнет до того, как он войдет, то убей его, если найдешь у него что-либо железное, вроде ножа или [чего-то] другого, то убей его, если запрешь ворота на ночь и обнаружишь [в городе] кого-либо из них, то убей его».

Завоевание сразу двух богатых областей небывало прославило Кутайбу. Кайситские (североарабские) поэты прославляя его, противопоставляя его роду аздита ал-Мухаллаба. Восхваляя его, поэты подчеркивали то, что в наши дни пытаются маскировать.

Каждый день Кутайба собирает добычу

И к богатствам прибавляет новое богатство.

Он – бахилит с возложенной на него короной

И черные его макушки поседели.

Опустошил он Согд конными отрядами,

Так что Согд сидит на голом месте.

Плачет сын, потерявший отца,

И страдающий отец плачет по сыну.

И в каком бы месте не остановилась или не прошла

Его конница оставляет глубокий след.

Для нас эти строки звучат как сатира, а современники Кутайбы так выражали восхищение своим героем: жестокость по отношению к врагам считалась доблестью. Отсюда и преувеличения числа убитых, пленных и обращенных в рабство.

Этот год был годом фантастических успехов: на западе кончалось завоевание ал-Андалуса, на востоке шло к концу завоевание Синда, и завоеваны были сразу два царства. На западе ислам вышел к Окружающему морю, на востоке оставался только Китай. Казалось вернулись времена Умара и нет преград воинам халифа.

Триумф Кутайбы был несколько подпорчен восстанием хорезмийцев зимой 712/13 гг. Сведения о нем скупы и противоречивы. Одни авторы сообщают, что хорезмийцы убили хорезмшаха-предателя, другие просто говорят о посылке войска.

Весной 713 г. Кутайба вновь ведет свое войско в Мавераннахр на Фергану и Шаш. По мере продвижения к нему присоединялись отряды хорезмийцев, бухарцев и согдийцев из Несефа, Кеша и Самарканда. Сведения об этой кампании скудны. Сообщается, что под Ходжентом были бои, но о судьбе города не говорится. Затем Кутайба с частью войска пошел на Касан, бывший, видимо, резиденцией царя Ферганы, а другую часть отправил в Шаш, пройдя по нему огнем и мечом. Этот отряд соединился с Кутайбой под Касаном. О взятии его также не сообщается.

Вероятно, на обратном пути Кутайба остановился в Бухаре и принялся всерьез за ее исламизацию. В цитадели (арке) была сооружена мечеть, и стали проводиться пятничные моления с участием новообращенных бухарцев. Для привлечения новых мусульман сначала даже была объявлена премия за присутствие на молении – два дирхема, премия немалая, хлебом можно было обеспечить себя на неделю.

Значительное расширение территории, подвластной Кутайбе, потребовало для контроля над ней дополнительного контингента арабских воинов, и ал-Хаджжадж прислал из Ирака подкрепление, численность которого не указывается. Подкрепление требовалось и потому, что установить контроль над Ферганой и Шашем не удавалось, хотя есть сообщение, что в этом году Кутайбе удалось прорваться до Исфиджаба.

За эти два года и в Синде шло неуклонное движение вперед. Наибольшие затруднения доставил Мухаммаду ибн ал-Касиму ар-Рур, где укрылась вдова Дахира. Убедившись в бесполезности сопротивления, защитники города через несколько месяцев вступили в переговоры с Мухаммадом и сдали город с условием личной неприкосновенности и сохранения буддийского храма. Мухаммад согласился: «Действительно, буддийский храм подобен христианским церквам и еврейским синагогам».

После сдачи ар-Рура Мухаммад продолжил движение на север, прошел через ас-Сикку и Байас и приблизился к Мултану, где путь ему преградило местное ополчение. Столкновение окончилось победой мусульман, которые осадили город. Длительная осада была тяжела для обеих сторон: даже у осаждающих кончились припасы и им пришлось есть ослятину. Не выдержал и кто-то из горожан: выговорив себе сохранение жизни, он указал Мухаммаду начало водопровода, снабжавшего город водой, и когда подача воды прекратилась, измученные жаждой горожане сдались на милость победителя. Сражавшиеся с оружием в руках были казнены, их жены и дети обращены в рабство, в рабство были обращены и служители храма (якобы 6000), сокровища храма стали добычей победителей. Захваченные драгоценности заполнили помещение в 20 кв. метров, а Мултан получил прозвище «Золотой город».

Из всех этих событий датировано только завоевание Мултана, да и то весьма приблизительно – 95 г. х., что может относиться и к концу 713 г. (год начинался 26.IX.713 г.), и к первой половине 714 г.

Завоеванием Мултана кончается период быстрых успехов Мухаммада ибн ал-Касима в Индии. За четыре года, с 711 по 714 г., владения Халифата увеличились примерно на 600000 кв. км, а число налогоплательщиков не менее чем на миллион; потеряли независимость два государства и два исчезли совсем. Инерция наступательного порыва мусульманского общества превратила ал-Валида Строителя в Завоевателя без всяких усилий с его стороны.

Маслама в 711 и 712 гг. вел боевые действия в районе Малатийи и Сусийи, а в 714 г. он совершил поход на Ширван и завоевал Дербент.

Смерть ал-Хаджжаджа

Праздник не может длиться вечно. Десятилетию побед должен был прийти конец. Объективно это было связано с необходимостью освоения вновь завоеванных земель, а внешне это связалось с почти одновременной смертью двух главных действующих лиц.

Средневековые историки, характеризуя правление ал-Валида, говорят, прежде всего, о его строительной активности и совершенных при нем завоеваниях, и мало о нем самом, его внутренней политике, отношении к людям и просто о поведении в быту. В поведении его не было заметных крайностей, которые служат предметом восхищения или осуждения. Он не был образцово благочестивым, но и не подвергался осуждению за небрежение религией; ему не чужды были все радости жизни, но и в пьянстве его не упрекали. При его дворе искали счастья и даров и поэты, и знатные курайшиты, они получали дары, но не в таких размерах, чтобы это становилось легендой, он был не скуп и не расточителен, разве что на строительство тратил не в пример больше, чем его предшественники.

Десятый год правления ал-Валида оказался несчастливым. Ему шел лишь сорок пятый год, но начались какие-то болезненные явления. Судя по одному сообщению ат-Табари, с ним как-то случился глубокий обморок. Ал-Валид стал подумывать о передаче права наследования своему сыну Абдал‘азизу и предложил Сулайману отказаться от наследования в его пользу. Сулайман соглашался лишь на признание за Абдал‘азизом права возглавить Халифат после себя. Оба понимали, что такое решение ничего не стоит. Ал-Валид предложил наместникам провести присягу Абдал‘азизу как наследнику, но согласились на это только ал-Хаджжадж и Кутайба, и от этого плана пришлось отказаться. А 9 июня 714 г. последовал новый удар – после какой-то болезни умер ал-Хаджжадж. Верный своему принципу пользы дела, а не личной выгоды, он назначил преемником не своего сына, а поручил власть в военно-политической сфере начальнику полиции Йазиду ибн Абу Кабше, а ведать финансами поручил Йазиду ибн Абу Муслиму.

Для ал-Валида это была не просто потеря одного из наместников, а утрата надежной опоры государства, двадцать лет обеспечивавшей стабильность на востоке Халифата. Ал-Валид утвердил назначенцев ал-Хаджжаджа, хотя оба они вместе ни в коей мере не могли заменить умершего.

Больше всего смертью ал-Хаджжаджа был обеспокоен Кутайба ибн Муслим. Он в это время года ушел в поход на восток, на этот раз в Фергану, прошел через нее до ущелья, по которому шла дорога в Китай. Получив известие о смерти ал-Хаджжаджа, Кутайба поспешил возвратиться в Мерв, чтобы не застать свое место занятым. Опасения его оказались напрасными: его встретило послание ал-Валида с похвалой его действий и подтверждением полномочий.

Со смертью ал-Хаджжаджа кончилась целая эпоха в истории восточной половины, а может быть и всего Халифата. Не было более преданного надежного слуги умаййадских халифов, чем он. Правда, разобраться в том, что представляла собой эта незаурядная личность, непросто. Была ли исключительная жестокость, приписываемая ему, подлинной чертой его характера, или эти проявления жестокости лежали в границах обычного для того времени бесцеремонного отношения к человеческой жизни, а сатанинские черты приписывали ему те социальные круги, с которыми ему приходилось бороться для укрепления центральной власти: с военно-племенной верхушкой, не привыкшей беспрекословно подчиняться приказам, и мусульманскими религиозно-правовыми авторитетами, претендовавшими быть наставниками наместников, а не исполнителями их воли. К этому добавлялся жесткий финансовый контроль: должная доля налогов и добычи должна была неукоснительно поступать в центральную казну. Здесь ал-Хаджжадж не спускал никому – ни победителю хариджитов ал-Мухаллабу, ни его сыновьям. И речь шла об огромных суммах, как уже говорилось выше. На его требования военно-аристократическая верхушка отвечала мятежами, а религиозные авторитеты – обвинениями ал-Хаджжаджа а неверии. Против этого решительно возражал один из главных авторитетов того времени, Хасан ал-Басри, поясняя, что, может быть, ал-Хаджжадж специально послан Аллахом, чтобы испытать веру мусульман, и выступать против него – выступать против воли Аллаха; надо терпеливо сносить испытания, не поступаясь верой, увещевать и наставлять тирана, а окончательное решение примет Аллах в Судный день.

Ранние историки вплоть до начала X в. лишь констатируют его смерть и приводят дату и возраст умершего, без какой-либо характеристики его правления, его заслуг или его недостатков. Только автор середины X в. ал-Мас‘уди, сообщает о страшном итоге правления ал-Хаджжаджа: были казнены 120000 человек, не считая убитых в войнах, в момент его смерти в тюрьмах находилось 50000 мужчин и 30000 женщин, из которых 16000 «неприкрытых» (муджаррада). Женщины и мужчины были заточены в одних и тех же местах, места заключения не имели укрытия от солнца, дождя и холода. Цифры эти вызывают немало сомнений, не понятно, за что могло быть арестовано такое число женщин, да еще посаженных вместе с мужчинами? Тот же автор сообщает, будто новорожденный ал-Хаджжадж питался не молоком матери, а кровью свежезарезанных животных. Отсюда понятно, какой злодей должен был вырасти из подобного младенца. Эта жуткая история настолько очевидно фантастична, что не заслуживает критики. Невероятны и сообщения, что из-за жестокости его правления поступления с Ирака упали с 118 млн дирхемов до 18 млн.

Имеющиеся у нас сведения о расправах ал-Хаджжаджа с мятежниками сообщают более скромные цифры. Наиболее массовая казнь – уничтожение 4000 пленных, захваченных после разгрома Ибн ал-Аш‘аса на Дуджайле; других подобных казней больше не было. Видимо, эта была казнь для устрашения неарабов, чтобы они не вмешивались во внутриарабские дела. С мятежниками мусульманами он обращался иначе. Участники хариджитского восстания Шабиба, сложившие оружие после поражения под Куфой, получили помилование; басрийцы, участвовавшие в мятеже Ибн ал-Аш‘аса, получили помилование, как и участники сражения под Дайр ал-Джамаджиме. Лишь наиболее непреклонные мятежники подвергались казням, но число их ограничивалось десятками. После подавления мятежа Ибн ал-Аш‘аса крупных выступлений против власти не было, не было, соответственно, и массовых казней. Конечно, если включать сюда жертв подавления восстаний в Хорасане при Кутайбе, то картина изменится, хотя до ста тысяч казненных будет еще далеко.

Главным было то, на кого поднимал руку ал-Хаджжадж – он казнил представителей высшей аристократии, если они шли против верховной власти. Наиболее непримиримых врагов он преследовал даже за пределами подвластной ему территории. В 93/712 г. он пожаловался ал-Валиду на то, что Умар ибн Абдал‘азиз укрывает в Мекке и Медине преследуемых им лиц, и это стоило Умару наместничества, а назначенный на его место по совету ал-Хаджжаджа Усман ибн Хаййан арестовал и выслал в Ирак преследуемых.

Ал-Хаджжадж не был патологически жесток – он казнил во имя высшей цели – укрепления власти халифа. Он был суровым проводником новой государственной идеи: не государство для людей, а люди для государства, государства, воплощенного в халифе. Государство-община все больше превращалась в монархию, новая идея требовала новых деятелей, спсобных ее реализовать, и таким деятелем стал ал-Хаджжадж. Той же цели служила и его фискальная политика. Не для личного обогащения пытками выколачивал он из Йазида ибн ал-Мухаллаба шесть миллионов, а для халифской казны. Для того же следил он за тем, чтобы крестьяне не бежали в города, а сидели на земле, высылая из городов даже тех, кто принял ислам. Неукоснительно требуя от наместников выполнения обязательств перед государственной казной, ал-Хаджжадж снисходительно относился к некоторым прегрешениям Кутайбы. Когда дальний родственник Кутайбы Абдаллах ибн Ахтам, неоднократно замещавший его в Мерве во время походов, был обижен и донес ал-Хаджжаджу о многочисленных злоупотреблениях, то ал-Хаджжадж переслал донос Кутайбе. Узнав об этом, Абдаллах немедленно бежал в Сирию и несколько лет скрывался под видом кривого торговца-разносчика. Гнев Кутайбы обрушился на его сыновей и других родственников: часть из них была заточена, а девятеро – казнены.

Смерть ал-Хаджжаджа не вызвала в Ираке волнений, и, более того, поэты не откликнулись на нее сатирическими стихами – официально она была большим горем и перенявший власть ал-Хаджжаджа его начальник полиции следил за тем, чтобы ее воспринимали правильно.

Ал-Хаджжадж был самым заметным ревнителем интересов халифа по размерам управляемой территории и по длительности правления, но не единственным по непреклонной строгости соблюдения этих интересов. К сожалению, о деятельности других мы имеем меньше сведений, исключая лишь наместника Египта Курру ибн Шарика, о котором с ужасом писал один из христианских авторов.

Египетские страсти

Для ал-Валида, как и для ал-Хджжаджа главной провинностью и тягчайшим преступлением наместника была задержка поступлений в центральную казну, о чем свидетельствует судьба его брата Абдаллаха, правившего Египтом, который систематически присваивал себе часть налогов. 13 раби I 90/30.I.709 в Фустат в отсутствие Абдаллаха, пировавшего за городом, неожиданно явился секретарь ал-Валида, Курра ибн Шарик. Он потребовал у казначея ключи от сокровищницы, а примчавшемуся Абдаллаху предъявил грамоту о своем назначении. Собрав обширное имущество, накопленное за пять лет наместничества, Абдаллах покинул Египет. В Иордании его встретил посланец ал-Валида, конфисковавший по его приказу все нажитое в Египте богатство.

Правление Курры интересно для нас тем, что освещается как источниками со страдательной, христианской стороны, так и подлинными документами канцелярии Курры, поступавшими к управляющему (пагарху) округа Афродито (Атфих, около Файюма). Они сохранились в мусорных кучах вокруг этого городка и были найдены в начале XX в. Самые ранние из них относятся буквально к первым дням правления Курры, с раби I. 90 г. х. Письма этого месяца касаются самого больного вопроса – недоимок за прошлые годы, в частности упоминается неуплата джизьи за 88 г. х. Требуя от пагарха своевременной и полной уплаты хараджа, наместник напоминает, что год был урожайным и отговорок не может быть. Несколько писем содержат распоряжения о поимке беглых крестьян. Но его внимание привлекают и другие темы: например, разбор жалоб местных жителей друг на друга за невозврат долга и неуплату аренды. Его заботой было и обеспечение Фустата своевременным подвозом зерна. В раби I 91/7.1–5.II.710 г. он пишет Василию о торговцах зерном: «Прикажи каждому торговцу привезти половину того, что у него есть из зерна в Фустат и пиши мне с каждым из купцов, который приезжает от тебя, сколько он привез».

В письмах не указывается, какие меры надо применять для своевременного получения налогов и выколачивания недоимок – местные администраторы имели в этом достаточный опыт, и учить их не требовалось.

По свидетельству церковного историка Севера ибн ал-Мукаффы, когда патриарх Александр приехал в Фустат поздравить нового наместника со вступлением в должность, Курра потребовал от него уплаты 3000 динаров. За отказ платить из-за отсутствия денег патриарх был арестован, был подвергнут телесному наказанию и отпущен собирать деньги в Верхнем Египте. В конце концов, патриарх получил скидку в 1000 динаров. Получение налога с епископа Афродито зафиксировано и в одном из документов, хотя сумма и характер налога не указывается.

Для лучшего учета налогооблагаемой собственности при нем был составлен новый кадастр, третий после арабского завоевания. Наряду с этим по приказу халифа Курра разрушил пятничную мечеть, построенную Абдаллахом и в 711–713 гг. выстроил новую.

Помимо денежных и натуральных выплат местное население отправлялось для работ за пределами места проживания: на строительство мечетей в Фустате и Дамаске, дворца халифа, на строительство судов в Фустате, Александрии, Димйате (Дамиетте) и Клисме (Суэц) и для участия в военных действиях египетского флота против Византии. Материалы для строительства судов, металлический лом, дерево, канаты и прочее должны были поставлять провинциальные власти, и, главное, поставлять своевременно и спешно. Такие расходы зачитывались в счет уплаты налога, но все это в совокупности было тяжелым и подчас невыносимым бременем для рядового населения, особенно, если учесть, что Курра добился увеличения общей суммы налоговых поступлений на 100000 динаров. Многие не выдерживали, и в одиночку или целыми семьями покидали родные селения. Это рассматривалось как тягчайшее преступление, лишающее государство части доходов. Побеги не были следствием правления Курры, оно только усилило их. Беглых не просто возвращали на место постоянного жительства – их жестоко избивали, иногда до смерти. Судя по всему, в Египте существовал очень строгий учет налогооблагаемого населения, не исключено даже, его полные списки имелись в центральном ведомстве в Фустате, иначе трудно понять, как из него могло появиться распоряжение, касающееся возвращения беглых по два человека из трех округов. Бежали и мобилизованные на службу во флоте: сохранился запрос Курры по поводу мобилизованных во флот, посланный в Ифрикийу к Мусе ибн Нусайру, и не возвратившихся оттуда.

От налогового гнета страдали не только рядовые египтяне: различные дополнительные поборы касались и богатых налогоплательщиков, но они могли отыграться на арендаторах и рабочих. Это умножало тяготы последних. В письмах Курры нет конкретных указаний, как следует добиваться выполнения его распоряжений, это уже было делом местных властей, и те к требованиям центральной власти добавляли свои, в свою пользу. Сохранилось письмо к Василию, пагарху Афродито, в котором Курра требовал прекратить дополнительные поборы, о которых ему сообщил начальник почты.

Стремление получить максимальные поступления заметно даже в том, что Курра напоминал Василию о наступлении времени обработки земли после паводка и необходимости засеять максимальную площадь. В то же время Курра пытался регулировать цены на пшеницу в Фустате. В конце января – начале февраля 709 г. с целью привлечь продавцов пшеницы он отменил торговый сбор с ее продажи. Это, конечно, было продиктовано заботой прежде всего об арабах, составлявших основное население Фустата, однако подобные меры годились только для корректировки сезонного колебания цен, не спасая от катастрофической дороговизны в неурожайные годы.

Диапазон и разнообразие деятельности канцелярии Курры, работавшей на двух языках, арабском и греческом, не может не вызвать удивления – ведь случайно сохранившаяся часть документов касается только одного из сорока округов Египта.

Повидимому, требовательность Курры задевала интересы и арабов Египта, поскольку в 92/711 г. в Александрии возник заговор, в котором приняло участие более ста человек, сговорившихся убить его при посещении Александрии. Курре своевременно донесли об этом, и он арестовал заговорщиков. Случай был непростой. Казнить своей волей столько воинов он не решился, и пока арестованные сидели в подвалах александрийского маяка, собрал командную верхушку, и та постановила казнить преступников, что и было сделано. Последним важным административным актом Курры было составление нового, третьего по счету, реестра (дивана), определявшего размеры жалований и число пайков для лиц, состоящих на службе.

Осенью 714 г. в Египте разразилась чума, особенно свирепствовавшая среди арабов. Ее жертвой пала семья Курры в четверг 7.ХII.714 г., а затем и он сам, хотя и пытался укрываться в более безопасных местностях. Власть над Египтом он перепоручил своему начальнику полиции Абдаллаху ибн Рифа‘и, и ал-Валид не отменил этого решения, да к тому же и времени для того, чтобы разобраться с этим, у него оставалось мало – вскоре он заболел, поселился для лечения в монастыре Дайр Мурран на горе Касйун, возвышающейся над Дамаском, и в субботу 24.11.715 г. скончался. Его преемник Сулайман утвердил Ибн Рифа‘а, но поручил только религиозно-политическую власть, ведать финансами и сбором налогов было поручено другому лицу, некоему Усаме, о котором арабские источники не упоминают, а христианский историк пишет как об исчадье сатаны. Говоря о его деятельности, мы немного забежим вперед, чтобы не разрывать дальнейшее повествование.

Чума в начале 715 г. пошла на убыль, но на смену ей появилось другое бедствие – страшный голод, унесший едва ли не больше жизней, чем эпидемия. Новый урожай пшеницы (обмолот в мае) принес бедствие противоположного характера – чрезвычайно низкие цены, за 25 артаб (6,5 ц) можно было получить только один динар, а поскольку арендная плата и налоги взимались в денежной форме, то такая дешевизна затрудняла расчеты с государством.

Усама ужесточил контроль за наиболее независимой группой населения – духовенством и монашеством. Монахам и священникам на левую руку надели железные браслеты с названием местности и монастыря или церкви, а кроме того, ставили какую-то метку для удостоверения уплаты джизьи за истекший год. Тех, кого находили без этих меток, беспощадно секли или ломали голени, и люди оставались хромыми на всю жизнь. Простые миряне также не могли покинуть свое место жительства без свидетельства об уплате налогов. Потребность в деньгах заставляла людей продавать свою продукцию почти даром: чтобы получить 1 динар, надо было продать 40 артаб (10 ц) пшеницы или 100 ксестов (215 л) растительного масла. Дело доходило до того, что люди продавали самое ценное, что оставалось в доме – деревянные балки. Денежную часть налогов казна принимала только золотом, и оно сильно вздорожало относительно серебра, которое было разменной монетой, за динар стали давать 35 дирхемов вместо обычных 14–15. И помимо всех этих тягот и преследований продолжалось строительство судов для войны с Византией и мобилизации для комплектования команд на эти суда.

Отступим теперь примерно на полгода и посмотрим, какие изменения произошли в верхах и в других провинциях Халифата.

Глава 22. На переломе

Первые шаги Сулаймана

Законный преемник ал-Валида, его брат Сулайман, утвержденный в этом качестве их отцом, в день смерти халифа отсутствовал в Дамаске. Согласно одному сообщению, он находился в ал-Балка в Заиорданье и принял присягу от делегаций в Иерусалиме, сидя во дворе около Куббат ас-Сахры. Это было бы вполне естественно для человека, 10 лет правившего Палестиной, тем более что в этот момент ему было гораздо ближе до Иерусалима, чем до Дамаска.

Абу Аййубу Сулайману в этот момент было около 36 лет. Это был высокий красивый человек, светлокожий, на его величественном лице выделялись сросшиеся на переносице брови, длинные волосы спадали с плеч. Его отличали обжорство и страсть к нарядам. Он ввел в моду для мужчин одежды из тонких пестрых тканей и ношение сирваля (шаровар), прежде чуждых арабам. Средневековые авторы характеризуют его как благочестивого, щедрого человека, воздержавшегося от пролития крови. Последнее подразумевает не миролюбие вообще, а только то, что Сулайман не прибегал к массовым казням подданных. Некоторые авторы называют его самым щедрым из Умаййадов. Реальность была не столь благостной. Сулайман был, видимо, вздорен и строптив. Недаром как-то его отец, рассерженный спором с ним, бросил в сердцах: «Ты мне не сын». Став халифом, он мог уже ни на кого не оглядываться.

Это проявилось уже в конфликте с Мусой ибн Нусайром. Он вез ал-Валиду огромную добычу из Магриба. Ал-Валид был болен, предчувствовал кончину и торопил Мусу, чтобы успеть насладиться зрелищем привезенных сокровищ. Сулайман же, напротив, писал Мусе, чтобы он не спешил. Муса счел для себя недостойным обманывать халифа и прибыл в Дамаск за два дня до кончины ал-Валида. Сулайман, получив все сокровища, не простил Мусе неповиновения и в наказание наложил на него штраф в 100000 динаров. Муса вспылил: «Я служил вам, имея лишь лошадь, овчину и меч. Дайте мне это, а остальное – ваше». Сулайман арестовал его. По некоторым сообщениям Муса подвергался пыткам, но в конце 97 г. х. Сулайман взял его с собой в хаджж.

Наместником Магриба был назначен Мухаммад ибн Йазид, мавла курайшитов. Прибыв в Кайраван, он арестовал Абдаллаха ибн Мусу, оставленного отцом вместо себя, и его близких, и потребовал выплатить 500000 динаров. После пыток и выплаты этой огромной суммы, Абдаллах был казнен. Одарив своих приближенных и вождей сирийских племен, Сулайман принялся очищать государство от ставленников ал-Валида. Прежде всего ему надо было прибрать к рукам вотчину ал-Хаджжаджа, Ирак. Наместника Мекки, Халида ибн Абдаллаха ал-Касри, и наместника Египта, Абдалмалика ибн Рифа‘а, он оставил на месте, а преемника ал-Хаджжаджа, Йазида ибн Абу Муслима, сместил и назначил Йазида ибн ал-Мухаллаба, человека, который в силу собственной ненависти к ал-Хаджжаджу, стал бы самым ревностным образом выполнять приказ Сулаймана преследовать, пытать и уничтожать весь род ал-Хаджжаджа. С ним приехали и его братья, тоже пострадавшие от ал-Хаджжаджа. Выколачивать деньги из хаджжаджевцев взялся Абдалмалик ибн ал-Мухаллаб. Йазид освободил всех заключенных, чем обеспечил добрую славу Сулайману у иракцев, и стал стал держать открытый стол на 1000 человек.

Сместив наиболее ненавистных наместников, Сулайман не стал медлить с назначением наследника: в радостный праздничный день разговенья провел присягу своему сыну Аййубу (9 июня 715 г.).

Смена высшей власти не изменила ритма военных операций. В Малой Азии походы против византийцев осуществляли Маслама ибн Абдалмалик и сыновья ал-Валида, ал-Аббас и Бишр, а в Мерве готовился к очередному походу за Амударью Кутайба ибн Муслим.

Мятеж и гибель Кутайбы ибн Муслима

Известие о смерти ал-Валида должно было придти в Мерв около середины марта, в пору выступления войска в поход. Кутайба не стал задерживаться и ждать решения своей судьбы, а выступил в поход, захватив с собой на всякий случай всю свою семью, вплоть до старой матери. Целью похода 715 г. было завершение завоевания Ферганы.

Конечно, Кутайба не ждал ничего хорошего для себя при новой власти и заранее обеспокоился о прикрытии для ухода в Фергану где долго был бы недосягаем для халифа.

Выступив в поход в конце апреля, Кутайба мог быть в Фергане в начале июня. Закрепившись в Фергане, он направил послов в Кашгар, как уверяют арабские источники, а вероятнее всего, – в Суяб, где стоял передовой китайский гарнизон. Рассказ об этом посольстве совершенно легендарен, и пересказывать выдумки о том, как арабы поразили местного правителя настолько, что он сразу принял мусульманское подданство, нет смысла. Кутайбе в этот момент было нужно не мифическое завоевание Кашгара или Китая, а реальное обеспечение безопасности со стороны Кашгара и Восточного каганата. Нападения Йазида он мог не опасаться – основные силы хорасанской армии были у него, а быстро сколотить подобное войско было невозможно.

Обезопасив себя с двух сторон, Кутайба решился, наконец, объявить своему войску о намерении отложиться от Халифата, собрав верхушку, и предложил выступить против Сулаймана.

Интересно, что начало речи, в которой должно было обосновываться намерение выступить против халифа, не сохранилось, приводится только та часть, где он расписывает, как много сделал для хорасанцев. Речь была встречена молчанием. И хотя возражений тоже не было, Кутайба так разозлился, что начал поносить представителей всех племенных группировок. Его так занесло, что не мог остановиться и пощадить хотя бы кого-нибудь. Он настолько убежден был в своем величии и непререкаемости полководческого авторитета, что не мог простить даже молчаливого несогласия.

Вернувшись в свою палатку, он вынужден был выслушать упреки родственников за то, что никого не пощадил в своей обличительной речи. Кутайба сознался, что от злости наговорил неизвестно что, и тут же снова разошелся, находя еще более едкие характеристики. Немедленной вспышки недовольства в войске не последовало, так как не было общепризнанного предводителя. Начались тайные переговоры и поиски такого. Выбор пал на Ваки ибн Абу Суда, человека обозленного на Кутайбу, отстранившего его от командования тамимитами. Кутайба знал о брожении в войске, но вместо того чтобы искать примирения и союзников, стал искать главного подстрекателя и решил, что это Хаййан ан-Набати, командир отряда мавлов. Он хотел подослать убийцу, но слуги, симпатизировавшие своему брату, неарабу, сообщили Хаййану, он избежал гибели и стал ярым врагом Кутайбы. Более того, за обещание Ваки отдать ему свою дань с Мавераннахра он убедил мавераннахрцев, бухарцев, согдийцев и хорезмийцев не вмешиваться в распри между арабами и тем лишил Кутайбу достаточно сильных союзников.

Глава тамимитов, Дирар ибн Хусайн, сменивший Ваки и лучше знавший, что делается в племени, сообщил, что глава заговора – Ваки. Кутайба решил, что Дирар сводит счеты с соперником, не поверил ему и не принял никаких мер. Когда, наконец, Кутайба решил арестовать Ваки‘, то не нашлось людей, способных это сделать, и Ваки поднял своих сторонников. Войско в большинстве осталось нейтральным, и ситуацию можно было повернуть в другую сторону. Кутайба приказал подать боевого коня, чтобы предстать перед колеблющимися в привычном образе победоносного полководца, но конь стал так брыкаться, что Кутайба не смог на него сесть. Явиться войску пешим он не мог, поэтому отказался от дальнейших попыток активно действовать, приказал принести кресло и сел перед палаткой, что нередко делали командующие в разгар боя, показывая, что все идет как надо.

Кутайба послал к войску своего брата Салиха, но его тяжело ранили по дороге; Абдаррахмана, посланного вслед за ним, обстреляли и убили базарные торговцы. Описание происходящего далее очень неопределенно. Видимо, Кутайбу и несколько десятков его родственников и верных сторонников долго обстреливали издали. Обессилевший от ран Кутайба укрылся в палатке. Нападавшие обрезали веревки, палатка придавила его или, как говорили, его убило упавшим колом. Два аздита разрезали над ним полотнище и отрезали голову завоевателю Мавераннахра. Вместе с ним погибли пять братьев и четыре сына, не говоря о более дальних родственниках. Голову Кутайбы забрал Ваки и отослал Сулайману. Тела сыновей обезглавили и распяли.

Все получили свое: Ваки стал наместником Хорасана, Хаййан ан-Набати получил обещанное вознаграждение, а Кутайба навсегда слился с землей Ферганы.

Наместничество Йазида ибн ал-Мухаллаба в Хорасане

Ваки недолго наслаждался властью. Его грубость и недостойное поведение (он мог на приеме потребовать тазик и при всех помочиться) скоро вызвали недовольство хорасанской верхушки, и Сулайману пришлось задуматься о кандидате на его место. Горячо желал заполучить Хорасан в свои руки Йазид ибн ал-Мухаллаб, чтобы удовлетворить свое самолюбие, оскорбленное смещением в 705 г., и отомстить своим обидчикам, если они еще дожили до этого времени. Он нашел красноречивого посредника, который убедил Сулаймана, что лучшей кандидатуры, чем Йазид, быть не может.

Получив в верховное управление Хорасан, Йазид передал управление им своему сыну Мухалладу. Вероятно тогда же управлять Сиджистаном, прежде входившим в наместничество Кутайбы, был поставлен брат Йазида Мудрик.

Когда в Мерв прибыл гонец с извещением о прибытии нового амира и предложил выйти его встречать, Ваки отказался участвовать во встрече, а когда упорство его было сломлено, то встречал Мухаллада верхом, а не спешившись, выказав этим свое пренебрежение. Ваки и его чиновники были арестованы и подвергнуты пыткам, чтобы получить полный финансовый расчет.

Йазид тем временем укреплял иракскую администрацию, чтобы самому приехать в Мерв и посчитаться со своими врагами. В Васите, продолжавшем оставаться столицей наместничества, он оставил энергичного ал-Джарраха ибн Абдаллаха ал-Хаками, в Басре был оставлен Абдаллах ибн Хилал ал-Килаби, а присмотр за имуществом рода ал-Мухаллаба в этом городе был поручен брату Йазида, Марвану.

Смерть ал-Хаджжаджа и ал-Валида сломала судьбу не только Кутайбы ибн Муслима, но и соплеменника ал-Хаджжаджа, завоевателя Синда, Мухаммада ибн ал-Касима ас-Сакафи. Новый наместник из южноарабского племени сакасик арестовал его. Кроме племенного антагонизма ненависть к Мухаммаду ибн ал-Касиму подогревалась недостачей в казне 60 млн дирхемов. Он был приговорен к мучительной смерти: его облили нефтью и завернули в сырую шкуру, которая, высыхая, сжимала его и задушила.

Весной, в конце апреля или начале мая, Йазид со значительным войском, состоявшим из сирийцев, джазирцев и иракцев и подкрепленным контингентом из Реййа, направился в Хорасан. Свое трехмесячное пребывание в Мерве он использовал для укрепления власти Мухаллабидов в Хорасане и Мавераннахре. Наместником Согда и Бухары он назначил своего сына Му‘авийю, а Тохаристан (вероятно с включением Чаганийана) поручил своему племяннику Хатиму ибн Кабисе.

Летом 716 г., не позднее августа, Йазид повел свое войско, пополненное хорасанцами (всего около 30000 человек) на Дихистан. Дихистан (Дахистан) – район в крайнем юго-западном углу современного Туркменистана, в низовьях Атрека. В описываемое время Дихистан орошался веером каналов из Атрека, доходивших почти до самого Каспийского моря. Столица этого владения в арабских источниках, исторических и географических, называется также Дихистаном; археологические остатки его в виде городища Мешеди (Мешхед-и) Мисриян («Место мученической смерти египтян»), названо по находящемуся там мавзолею. На юге Дихистанская низменность постепенно переходила в хорошо орошенную область Гургана или по-арабски, Джурджана, у самого юго-восточного угла Каспийского моря. На западе естественным продолжением Джурджана был Табаристан.

Две последних области номинально подчинялись Халифату с 650–51 г., но эта зависимость выражалась в нерегулярной уплате дани. Поводом для похода Йазида было то, что к нему явился правитель Джурджана Фируз, и попросил его о помощи против тюрков Дихистана, совершавших набеги на его владения. Йазид воспользовался этим поводом, чтобы надежнее привязать Джурджан к Халифату, и превратить в данников тюрков Дихистана. В августе 716 г. Йазид повел свою тридцатитысячную армию вдоль предгорий Копетдага к Каспийскому морю. После нескольких столкновений тюрки во главе с Сулом укрылись за стенами какого-то города; в одних случаях он называется просто «город», в других фигурирует под названием ал-Бухайра («озеро»). Голод, отсутствие воды и употребление ее из луж привело войско тюрок к массовому заболеванию дизентерией. Сул пошел на переговоры, Йазид поначалу требовал сдаться на его милость, что было неприемлемо для Сула. Наконец, он получил право беспрепятственно выйти из города со своим имуществом и тремястами родственниками и приближенными. Йазиду достался город со всеми богатствами, его защитниками и жителями. Йазид якобы казнил 14000 пленных, (что представляется явным преувеличением во славу аздитского героя), но многих помиловал.

По-видимому, тогда же Йазид получил от правителя Джурджана подтверждение готовности платить в соответствии с прежним договором 200000 дирхемов в год. О военных действиях в Джурджане, естественно, не упоминается. После этого Йазид ушел зимовать в Мерв.

Весной 717 г. Йазид той же дорогой направился в Табаристан. Оставив в Дихистане и соседнем ал-Байхане четырехтысячный отряд, он через Джурджан прошел к Табаристану, оставил на границе с ним еще один четырехтысячный отряд и вступил на территорию Табаристана. Испехбед, желая избавить страну от грабежей, сразу же предложил Йазиду заключить мирный договор и вывести войска. Йазид отказался и выслал вперед две группы под командованием своего сына Халида. После первых успехов арабы были завлечены в горы, горцы Дейлема атаковали их сверху и нанесли большой урон. Остатки разгромленных отрядов отступили в главный лагерь. Чтобы окончательно добить Йазида, испехбед, сообщая марзбану Джурджана о своих успехах, предложил напасть на арабский отряд, расположенный у него в Байсане. Марзбан ночью напал на арабов и перебил всех поголовно; среди убитых было полсотни сородичей Йазида. В довершение всего испехбед перекрыл и другие пути отступления.

Тем не менее, испехбед пошел на переговоры с Йазидом, находившемся в трудном положении, и принял довольно тяжелые условия: ежегодную выплату нескольких тысяч дирхемов и 400 вьюков шафрана.

Когда марзбан узнал о договоре и возвращении Йазида, то укрылся со своими людьми в какой-то горной крепости среди лесов. Йазид осадил ее. Осада затянулась будто бы на полгода. Случайно удалось найти подход через лес у задней стороны крепости, и однажды ночью, когда основные силы демонстрировали попытку штурмовать крепость со стороны ворот, небольшой отряд (400 человек?) незаметно подобрался к крепости сзади и напал на нее. Неожиданное нападение сломило осажденных, они были перебиты в бою или попали в плен. Судьба последних, кажется, оказалась незавидной – всех их, то ли 12, то ли 14 тысяч, обезглавили вместе с марзбаном. С огромной добычей и деньгами, полученными по договорам, Йазид отправился к халифу. Конечно, размер добычи, как и число казненных, сильно преувеличены.

Вторая осада Константинополя

На период правления сибарита Сулаймана приходится одна из самых смелых операций против Византии, хотя роль самого халифа в ее замысле и организации остается неясной.

Приход к власти Сулаймана совпал с периодом ожесточенной междоусобной борьбы в Византии. Провинциальная, фемная знать, располагавшая собственными вооруженными силами, боролась со столичной знатью, да еще и среди горожан не было единства. Дело дошло до того, что провинциальные войска, возглавленные знатью фемы Опсикион, осадили столицу, которая после полугодовой осады в конце августа 715 г. была взята штурмом и изрядно пострадала. Затем началось соперничество между фемами, и в этой борьбе наибольший авторитет приобрел Лев Исаврийский, возглавлявший фемы Анатолик и Арменик.

Такой раскол предоставлял Халифату очень удобную возможность нанести решительный удар Визинтии. Активизация военных действий явно началась после заключения союза между Халифатом и Львом. Возможно, инициатором переговоров стал именно Лев, рассчитывавший с помощью арабов легче расправиться с соперниками и завладеть Константинополем, а арабы рассчитывали получить в лице нового императора послушного вассала или данника.

13 января 716 г. Лев объявил себя императором. Как соотносится это решение с соглашением о совместных действиях по времени – остается неяным. Серьезная подготовка к походу на Константинополь началась весной 716 г.

Сам Сулайман в это время готовился к паломничеству. Для каждого халифа паломничество было важным поводом для подкрепления своего авторитета ореолом покровителя и благодетеля двух священных городов. И Сулайман начал подготовку к паломничеству загодя: наместнику Мекки Халиду ибн Абдаллаху ал-Касри было предписано провести в город воду из горного источника, а наместнику Медины, Абу Бакру ибн Мухаммаду, сменившему предшественника, провинившегося пьянством и оскорблением курайшитки (за что получил две порции плетей), было приказано построить дворец в Джурфе. Но все прошло не гладко. Халид ибн Абдаллах, человек весьма решительный (раз уж осмелился внести изменения в обряд обхода Ка‘бы, и вместо беспорядочной толкотни, где можно было поприжиматься к паломницам, стал выстраивать рядами отдельно женщин и мужчин), быстро справился с заданием и чистую родниковую воду подвел в свинцовой трубке к Ка‘бе, но, когда в пятничной проповеди стал восхвалять благодеяние халифа, утратил меру и предложил восхвалить халифа за то, что дал мекканцам чистую воду вместо той, которую пить противно, имея в виду солоноватую воду Замзама, которую пили паломники, да и сами мекканцы. Такое святотатственное высказывание о воде священного колодца вызвало возмущение курайшитов и недовольство Сулаймана, который вскоре (вероятно весной 716 г.) сместил его, но не за это высказывание, а за оскорбление, нанесенное курайшитке, и назначил на его место Талху ибн Дауда ал-Хадрами, приказав доставить ему Халида, закованным в кандалы. Впрочем, и Талха чем-то не потрафил халифу и после паломничества тоже был смещен.

Сам хаджж прошел без заметных происшествий, но на обратном пути произошло несколько эксцессов, раскрывающих вздорный и жесткий характер Сулаймана. В Медине к маджлису Сулаймана с поэтами подвели партию пленных византийцев из 400 человек. Сулайман с чего-то вдруг предложил случившемуся при этом Абдаллаху, внуку ал-Хасана ибн Али, отрубить одному из них голову. Никто из присутствовавших своего меча ему не дал. Абдаллах взял его у охранника и этим плохоньким мечом не только с одного удара отрубил голову, но и перерубил железный ошейник. Такой мощный удар восхитил Сулаймана, и он стал предлагать другим рубить головы пленным. Приняли участие и поэты, например ал-Фараздак, тут же сочинялись и стихи по случаю. Бессмысленная кровавая расправа над беззащитными пленными превратилась под руководством Сулаймана в забавную спортивную игру. Казни пленных из особенно упорно оборонявшихся гарнизонов не были редкостью, но подобные убийства для потехи и в те жестокие времена были событиями из ряда вон выходящими.

В Иерусалиме Сулайман распорядился сжечь прокаженных, которые своими колокольчиками, предупреждающими прохожих, не давали ему заснуть. Умар ибн Абдал‘азиз уговорил его отменить этот приказ и заменить его высылкой несчастных в отдаленное селение. От вспышек ярости Сулаймана пострадали даже близкие родственники. После одной из них его родной брат Марван настолько расстроился, что заболел и умер.

Когда Сулайман возвратился из хаджжа (конец августа – начало сентября 716 г.), военные действия против Византии были в полном разгаре. Огромное войско Масламы (будто бы около 90000 человек), сопровождаемое 6000 верблюдов и 6000 мулов, при поддержке с моря 500 судами из Сирии и Египта беспрепятственно пересекло Малую Азию. В Амурии (Амориуме) Маслама встретился со Львом и обговорил дальнейшие совместные действия.

С помощью большого флота Ибн Хубайры, оперировавшего в Эгейском море, Маслама переправил свое войско через Дарданеллы и обложил Константинополь с суши. Арабский флот вошел в Мраморное море и блокировал город с моря. Одновременно Маслама разослал по Фракии отряды, занимавшиеся грабежами и созданием запасов зерна и фуража на зиму. В это время Лев начал переговоры с константинопольцами о признании его императором и допущении его в город. Согласно арабской версии рассказа об этом, жители Константинополя сказали, что поверят в искренность его заверений, что он не подыгрывает арабам, если он побудит Масламу уничтожить запасы зерна и фуража, собранные для длительной осады. Лев будто бы убедил Масламу уничтожить запасы для успокоения константинопольцев. Маслама сжег припасы, константинопольцы впустили Льва, и он отказался сдать город арабам, и арабская армия осталась на зиму без припасов. Арабской армии пришлось пережить под стенами Константинополя необычайно холодную снежную зиму при недостатке продовольствия и фуража, пришлось даже съесть часть лошадей.

Не совсем удачными оказались и действия флота. Сначала ему удалось заблокировать Босфор со стороны Черного моря, и было решено высадить десант в самом городе со стороны бухты Золотой рог. Но Лев предусмотрительно закрыл вход в нее железной цепью, а византийские корабли встретили десантные суда греческим огнем и сожгли два десятка из них. Начавшиеся зимние штормы заставили арабский флот укрываться в спокойных гаванях.

Весной на помощь Масламе из Египта пришло 360 транспортных судов, суда с подкреплением и продовольствием пришли и из Ифрикийи. Но это не помогло переломить ход военных действий. Значительное увеличение сил, находившихся в распоряжении Масламы, не привело к кардинальному перелому в военных действиях. Египтяне, составлявшие большинство экипажей прибывшего флота, были насильственно мобилизованы в стране, измученной налоговыми притеснениями, и не горели желанием воевать за эту власть. Однажды ночью часть египетских судов перешла на сторону византийцев, и перебежчики раскрыли план операции по захвату города с моря. Транспортные суда с десантом, предназначенным для высадки в городе через залив Золотой рог, были встречены кораблями, снабженными сифонами с «греческим огнем». Часть судов сгорела, остальная эскадра была рассеяна византийскими военными кораблями. Осада вновь приобрела пассивный характер, арабская армия осталась под Константинополем на вторую трудную зимовку, к тому же пришлось отбивать нападения болгар.

На фоне большой войны и больших политических перемен незамеченным осталось небольшое событие в поместье аббасида Али ибн Абдаллаха в Иордании, Хумайме, интересовавшее в тот момент очень узкий круг причастных к нему людей, о котором мы сейчас расскажем подробнее.

Алиды и аббасиды

В течение двух десятилетий главные претенденты на власть над общиной, потомки Али, не вступали в открытое противостояние с Умаййадами. Возглавивший их после гибели ал-Хусайна Мухаммад ибн ал-Ханафийа занял лояльную позицию по отношению к Абдалмалику и обеспечил роду Али благополучное во всех отношениях существование. После побоища в Кербала единственным потомком ал-Хусайна остался его тогда еще малолетний сын Али, прозванный его почитателями Зайн ал-Абидин («Краса поклоняющихся /Аллаху/»). По представлениям шиитов-имамитов он был имамом после своего отца. Однако в то время главой рода Алидов и старейшиной был Мухаммад ибн ал-Ханафийа, который стал имамом в глазах участников восстания ал-Мухтара. Он умер в 700–01 г., но почитатели считали его вечно живым. После его смерти старейшиной Алидов стал не Зайн ал-Абидин, а сын ал-Хасана, Зайд ибн ал-Хасан. Для части почитателей Мухаммада ибн ал-Ханафийи его преемником стал его сын, Абу Хашим Абдаллах. Соперничество между потомками ал-Хасана, ал-Хусайна и Мухаммада в начале VIII в. велось главным образом за право быть признанным старейшиной, имамом, распоряжающимся средствами рода. Эти люди достаточно хорошо знали друг друга, чтобы верить в то, что кто-то из них наделен божественной благодатью, и в своих тяжбах к таким аргументам не прибегали. Это хорошо показывает спор, возникший между Зайдом ибн ал-Хасаном и Абу Хашимом.

Зайд, как старший потомок Фатимы, получал какие-то средства из пожертвований, предназначенных еще Али (садакат), а Абу Хашим, будучи старшим из внуков Али, считал, что распоряжаться этими средствами должен он, и обратился за разрешением этого спора к суду авторитетных законников Медины, заявив, что средства эти были завещаны Али, а не Фатимой, и распоряжаться ими по завещанию должен наиболее достойный из его старших потомков, он же лучше Зайда знает Коран и сунну пророка и является таким образом самым достойным. Судьи признали его правоту, но Зайд отверг их решение. Конфликт все более обострялся, и когда в сентябре 710 г. ал-Валид проезжал через Медину в хаджж, Зайд донес на Абу Хашима, что тот вносит раскол в общину, что у него в Ираке есть сторонники (ши‘а), из сподвижников ал-Мухтара, которые считают Абу Хашима имамом и присылают ему пожертвования (садаку). Во всяком случае, примечательно, что Зайд не обвинил своего соперника в том, что тот сам себя называет имамом.

Ал-Валид серьезно отнесся к словам своего тестя и, возвращаясь, взял с собой Абу Хашима и в Дамаске заключил его в тюрьму.

Его брат Аун безуспешно пытался добиться его освобождения. Тогда за это взялся Зайн ал-Абидин. Он поехал в Дамаск, заверил ал-Валида, что ни о какой раскольнической деятельности Абу Хашима не известно и его арест порочит Умаййадов. Ал-Валид освободил Абу Хашима и даже включил его в круг участников своих вечерних бесед (маджлисов).

Вскоре после описываемых событий, в 94/712–13 г., Зайн ал-Абидин скончался, и его почитатели признали своим имамом его сына Мухаммада ал-Бакира («Проникающего в суть»). И в этом случае об имамате приходится говорить как о частном деле небольшой группы лиц. Во всяком случае, халифы не воспринимали ал-Бакира как соперника, оспаривающего их власть, да он и не предпринимал враждебных действий.

Иначе повернулось дело с имаматом Абу Хашима. Он оказался плохим царедворцем – был слишком независим в суждениях. Однажды во время обсуждения причин, по которым Мухаммад не женился на дочерях ансаров, ал-Валид неуважительно назвал его Абу-л-Банат («Отец дочерей»), обидно подчеркнув отсутствие у Абу Хашима сыновей. Тот запальчиво ответил, что у пророка Лута (Лота) и Шу‘айба тоже были одни дочери, как и у Мухаммада, и ничего позорного в этом нет. Ал-Валид разгневался и сказал, что лишает его своего покровительства, а Абу Хашим заявил, что и так засиделся в Дамаске и Сирии.

В это время в Дамаске находился Мухаммад ибн Али, правнук ал-Аббаса, собиравшийся возвращаться в свое поместье в ал-Хумайме (примерно в 100 км южнее Мертвого моря), и он пригласил Абу Хашима в попутчики. По дороге Абу Хашим заболел, а по другим сведениям был отравлен в пути специально подосланными ал-Валидом людьми. Он не мог продолжить путь в Медину и оставался в доме Мухаммада ибн Али, где и умер там в 97 или 98 г. х. (716 г.?).

Почувствовав приближение кончины, Абу Хашим решил перепоручить Мухаммаду ибн Али своих почитателей. Он попросил присутствующих оставить его наедине с Мухаммадом и, по словам последнего, открыл ему, что пророк предсказал Али, что власть его рода будет недолгой, а затем перейдет к потомкам ал-Аббаса, которые отомстят за обиды, нанесенные Алидам, и будут покровительствовать им. С этим он передал Мухаммаду власть над своими почитателями в Ираке и сообщил, в каком доме в Куфе и у какой колонны спрятан заветный свиток, переданный пророком Али ибн Талибу с предсказаниями будущего. Поскольку разговор был с глазу на глаз, то Мухаммад мог рассказывать потом об этом разговоре, что угодно. По одной из версий, Абу Хашим предсказал все последующие события, что центром восстания будет Мерв, что началом пропаганды должен стать «год осла», и объяснил, что это – сотый год хиджры.

После разговора с глазу на глаз Абу Хашим позвал своих спутников, Салима ибн Буджайру, сына казненного сподвижника ал-Мухтара, и Абу Раййаха Майсару, и сообщил, что передал власть над ними Мухаммаду ибн Али, а Салим продиктовал имена ведущих сторонников Абу Хашима. В этом перечне примечательно, что все эти люди – мавлы, то есть тот же слой, который поддерживал ал-Мухтара.

Если отбросить все благочестивые речи и предсказания, то останется один несомненный и важный факт: главой недовольных в Ираке стал правнук ал-Аббаса. Вряд ли они представляли какую-то организацию, но Мухаммад ибн Али энергично принялся за ее создание. Время для этого было весьма благоприятным: с наступлением сотого года в народе связывались такие же чаяния падения арабской власти, как за тридцать лет до этого с наступлением семидесятого года. Однако, Сулайману не суждено было столкнуться с последствиями выхода на политическую арену Аббасидов.

Находясь в сентябре 717 г. в военном лагере под Дабиком, сорокатрехлетний халиф чем-то тяжело заболел. Вскоре стало ясно, что пора срочно думать о преемнике, тем более что сын Сулаймана, Аййуб, которому присягали как наследнику, незадолго до того умер. Естественно было остановиться на другом сыне, Дауде, но Сулаймана отговорили, потому что тот воюет под Константинополем и неизвестно, жив ли он. Другие сыновья не достигли еще совершеннолетия. Оставались братья, но Сулайман, видимо, был с ними не в таких отношениях, чтобы желать передать им власть. В конце концов, выбор пал на двоюродного брата, Умара ибн Абдал‘азиза. Влиятельный богослов и правовед Раджа ибн Хава, присутствовавший при последних днях Сулаймана, со слов которого мы и знаем подробности, уверял, что выбор подсказан был именно им. Главным аргументом в его пользу была благочестивость, что нравилось и Сулайману. Он продиктовал завещание в пользу Умара, а после него – Йазида ибн Абдалмалика. 1 октября, в пятницу, 717 г. Сулайман скончался.

«Второй Умар ибн ал-Хаттаб»

Умару ибн Абдал‘азизу было в это время 35–36 лет. Внешне это был все тот же смуглый человек с изящными чертами лица, которые теперь дополняла пышная борода, но длительное общение с мединскими благочестивцами отвратило его от пристрастия к роскоши и родило в нем идею приблизить мусульманскую общину к административно-правовой практике времен Мухаммада и двух первых халифов. Положение главы мусульманского государства открывало возможность воплощения в жизнь этого идеала.

Решение Сулаймана понравилось не всем. Хишам ибн Абдалмалик, обойденный в завещании, чувствовал себя обиженным, но вынужден был примириться.

Решительнее действовал племянник Умара по матери, Абдал‘азиз ибн ал-Валид ибн Абдалмалик, которого отец намеревался сделать своим преемником. Намерение это не осуществилось, но мысль о возможности стать халифом, была заронена в его душу. Смерть Сулаймана давала долгожданную возможность. Абдал‘азиз привел к присяге себе группу сторонников и намеревался занять Дамаск, когда узнал о присяге Умару. Соперничать с братом матери он не стал, а поведение свое объяснил дяде тем, что побоялся возникновения неурядиц в период возможного безвластия. В сведениях о времени правления Умара мало точных дат. Датировки в пределах целого года хиджры не всегда позволяют соотнести события с годами нашего летосчисления, затруднительно даже установление относительного порядка событий. Средневековым мусульманским авторам важно было продемонстрировать благочестивость и аскетизм, не затрудняя себя привязкой ко времени. Непреложным было то, что став халифом, Умар был образцом праведного мусульманского правителя, и ни о каком развитии его характера речи быть не могло. Параллельно, почти не соприкасаясь, идут две линии сведений – о военно-политических (хоть как-то датированных) событиях и о проявлениях праведности, включая сюда важные для понимания реформаторских мероприятий распоряжения наместникам. Приходится и нам рассматривать эти две линии, мало связанные друг с другом.

Две проблемы отягощали внутреннее положение Халифата: возрастающая по мере усиления налогового гнета враждебность податного населения (бегство египетских моряков под Константинополем показывало, во что может вылиться недовольство) и недовольство мусульман-неарабов своим неравноправным положением – а число их все время увеличивалось и, возможно, к этому времени приблизилось к числу арабов за пределами Аравии. Удерживать в повиновении покоренное население еще возможно было при единстве мусульманского меньшинства, но противостояние внутри его таило в себе большую угрозу. Умар так или иначе понимал все это и выход видел в восстановлении правовых норм времени Мухаммада и двух первых халифов. В этом отношении его скорее можно сравнить с Али ибн Абу Талибом, чем с Умаром ибн ал-Хаттабом, который находил выход из возникавших сложностей в установлении новых правовых норм, а его тезка намеревался строгим следованием каноническим положениям решить неразрешимую по сей день задачу – увеличить расходы, сокращая налоговое бремя.

Умар очень остро и безоговорочно ощутил себя лично ответственным за возвращение мусульманской общины на путь истинный и обязанность стать образцом для ведомых. Он отказался от богатых одежд, ограничил себя в еде, и с лица его исчезла улыбка; конечно, в рассказах об его аскетизме после избрания халифом есть явные преувеличения (вроде того, что он иногда не мог выйти к людям из-за того, что его единственная рубашка была в стирке). В это трудно поверить, но веселые застолья Сулаймана с поэтами и разговорами о женщинах и кулинарных изысках сменились степенными беседами о путях спасения души, на которых халиф делился своей скромной трапезой: хлебом и чечевицей с чесноком. В самоограничении Умар пошел еще дальше: реально отказался от поместий, которые счел незаконно приобретенными отцом и дедом, в частности от земель в Хайбаре, подаренных Мухаммадом Фатиме и присвоенных Марваном ибн ал-Хакамом, возвратив их законным наследникам.

Почти сразу после прихода к власти (раби I 99/12.Х-11.XI.717 г.) Умар сместил главу налогового ведомства Египта Усаму ибн Зайда за беззаконную жестокость, в том числе за отрубание рук невыполнившим его распоряжения. Смещен был и наместник, Абдалмалик ибн Рифа‘а. За беззакония и жестокость лишился своего поста и наместник Ифрикийи Йазид ибн Абу Муслим. К великой радости коптов Усаму не только сместили, но и заключили в тюрьму в оковах, которые снимали с него только на время молитвы. Ему было определено провести таким образом год в Египте, а потом по году в каждом из округов (джундов) Сирии. Одновременно с этим была изменена система назначения наместников западной части Халифата, установленная Сулайманом – наместник Ифрикийи был выведен из подчинения Египту и стал подчиняться непосредственно халифу.

Такие же изменения произошли и в системе управления восточной частью Халифата, которая при Сулаймане была в подчинении одного наместника, Йазида ибн ал-Мухаллаба. Послание Умара, извещавшее о его приходе к власти, было тяжелым ударом для Йазида. Между ним и Умаром существовала личная неприязнь, и рассчитывать на прежнее положение ему не приходилось, а отдавать Умару богатства, собранные в Хорасане и полученные в Джурджане и Табаристане, которые он собирался доставить Сулайману, тоже не хотелось. Часть этих денег он роздал в счет жалования, а остальное, видимо, решил укрыть в Басре, родовом гнезде Мухаллабидов.

Отправляясь на запад приветствовать халифа, он оставил замещать себя своего сына Мухаллада. За время, пока он двигался к Ираку, Умар разделил его наместничество: управлять Куфой и подчиненной ей областью он назначил Абдалхамида ибн Абдаррахмана, Басрой – Ади ибн Арта и Хорасаном – ал-Джарраха ибн Абдаллаха. Йазиду не удалось даже доехать до Басры. В Ма‘киле его ждала галера Ади ибн Арта. Ади пригласил его на корабль и предъявил грамоту о своем назначении. С корабля они поехали в резиденцию наместника, и там произошел настоящий серьезный разговор – о судьбе денег, которые Йазид собирался доставить Сулайману. Йазид утверждал, что они израсходованы на жалование. Тогда на Йазида надели кандалы и отправили в темницу. Арест не испугал Йазида, он уже имел опыт противостояния выколачиванию денег при более решительном ал-Хаджжадже и предпочитал пострадать, но сохранить деньги. Везли его по Евфрату под охраной Ваки ибн Абу Суда, и в районе Айн ат-Тамра группа аздитов пыталась отбить своего вождя, но Ваки обрубил швартов и пригрозил, что тотчас убьет Йазида, и нападавшие отступились.

В Дамаске Йазид также решительно заявил, что никаких денег у него нет. Умар решил сослать упрямца в ссылку на дальний остров Дахлак у берегов Эритреи, но его убедили, что родственники Йазида могут устроить ему побег оттуда, и Йазид остался в тюрьме в Дамаске. Выручить отца попытался Мухаллад, указывая Умару, что, держа под арестом невинного старика, он порочит свою репутацию. Тем не менее, Умар не изменил своего решения – речь шла о миллионах дирхемов.

Поздней осенью или зимой 717/718 г. в Закавказье вторглись хазары («тюрки»), дойдя до Азарбайджана. Скорее всего, они выступали как союзники Византии. Нападение было отбито с большим уроном для хазар, они были разгромлены, понесли большие потери убитыми и пленными, 50 пленников были отправлены Умару в виде живого подтверждения победной реляции. А Маслама в это время продолжал стоять под Константинополем. Армия его снова переживала тяготы зимней кампании, вновь была бескормица, скудное питание и гибель коней. Весной, когда погода позволила плаванье по морю, Умар послал Масламе 500 коней, продовольствие и приказ возвращаться. По некоторым сведениям, из 80000 ушедших с Масламой в 716 г., возвратилось только 30000.

В это время Умар повел борьбу с тем, что он считал искажением норм ислама, установленных пророком и первыми двумя халифами. В частности, он считал запретным употребление спиртных напитков и оплакивание покойников (и с тем, и с другим блюстителям чистой веры так и не удалось справиться до сих пор). Умар считал недопустимой игру на тамбурине и лютне на свадьбах. Единственным документом экономического характера, текст которого сохранился без существенных переделок или сокращений – послание наместнику Куфы Абдалхамиду ибн Абдаррахману, которое поэтому заслуживает того, чтобы привести его целиком:

«От раба Аллаха Умара, амира верующих, Абдалхамиду. Мир тебе. А далее: Воистину, жители Куфы испытали бедствия и трудности по решению Аллаха и из-за скверного порядка, узаконенного плохими правителями, а ведь опора религии – справедливость и добродеяния. Да будет важнее всего для тебя твоя душа, а ведь греха не мало. Не облагай запустевшую [землю], как обработанную, а обрабатываемую, как запустевшую, возьми с запустевшей то, что она может [дать], обрати внимание на запустевшую и приведи ее в порядок, чтобы она стала обрабатываемой; и бери с обрабатываемой только тот харадж, какой положен, мягко и спокойно по отношению к сидящим на земле. В уплату хараджа бери дирхемы только веса семи, не добавляя к ним ни доплаты, ни платы монетчикам, ни подарков в навруз и михраджан[26]ни цены свитков, ни платы гонцам, ни платы с домов, ни дирхемов со свадьбы, ни хараджа с того, кто принял ислам из людей земли. И следуй в этом моему приказу, и я повелеваю тебе то, что Аллах повелевает мне. И не отрубай [рук] и не распинай, прежде, чем обратишься ко мне с этим; и обрати внимание на того из незначительных, кто хочет совершить хаджж, и дай ему вперед сто [дирхемов], чтобы он мог совершить на них хаджж. И мир».

Этот документ дает нам единственный в своем роде перечень сверхнормативных сборов, из которых хорошо известны только подношения к наурузу и михраджану, ставшие обычными. Обычным был обман налогоплательщиков на разнице веса монет. Каждый налогоплательщик рассчитывался монетами по счету с определением их полноценности на вид. Дихкан же или финансист (джахбаз), отвечавший за сбор налога со всего округа, должен был сдавать собранный налог по теоретическому весу монет. Если суммарный вес оказывался меньше теоретического, то они должны были возместить разницу, Эту разницу, называвшуюся равадж, дополнительно собирали с налогоплательщиков, что давало возможность этим ответственным лицам нажиться за их счет. Кроме того, собирался дополнительный сбор в пользу монетных контролеров. Поживиться можно было и на разнице обложения разных категорий земли.

Умар восстановил налоговый иммунитет иноверческого духовенства и религиозных учреждений и права христиан и иудеев делать завещания в их пользу, наместникам рекомендовалось оказывать помощь из казны нуждающимся иноверцам; незаконно захваченных в плен армян он возвратил на родину без выкупа. Главной заботой Умара было, конечно, улучшение положения мусульман. Сирийцам жалование было увеличено на 10 дирхемов в месяц, увеличен общий фонд жалования в Египте на 25000 дирхемов, кое-что перепало и куфийцам: после продажи скота, принадлежавшего ал-Хаджжаджу, им досталось по 7 дирхемов. Наместникам было рекомендовано оказывать помощь нуждающимся, гасить долги из казны и делить между бедняками остаток средств после выплаты жалований. Наконец, ставки заката были снижены до законных размеров.

Наряду с этим, Умар не упускал и таких мелочей, как установление предельного веса верблюжьего вьюка, запрещение бить животных кнутом с металлическим наконечником, запрещение в Египте посадки деревьев по берегам Нила и каналов, которые мешали бы тянуть суда бечевой; распоряжаясь огромными средствами, он не забывал напоминать наместникам, чтобы они экономили папирус, и сам писал очень убористо.

Отзыв арабской армии из-под Константинополя не означал прекращения войны с Византией, просто она возвратилась в привычные рамки летних рейдов в Малую Азию. Продолжались военные действия и в Мавераннахре, где то один, то другой местный правитель прекращал платить договоренную дань. В том же году Абдаллах ибн Ма‘мар, был направлен против тюрков к границам Китая, вероятно в Семиречье. Поход окончился неудачей: тюрки окружили его, с трудом вырвавшись из окружения, он отошел в Фергану. Этот поход, несомненно, связан с активизацией тюрков в связи с событиями в Согде.

Жители Самарканда, поверив в намерения Умара восстановить справедливость и искоренить беззакония, обратились к наместнику Самарканда Сулайману ибн Абу-с-Сари с просьбой отменить распоряжение Кутайбы об их выселении, нарушившее подписанный им договор. Сулайман запросил халифа и получил распоряжение передать решение авторитетному арбитру из мусульман. Его решение было нетривиальным и явно неприемлемым для самаркандцев: самаркандцам вернуться в город, а мусульманам покинуть его, стать лагерем под стенами и возобновить осаду, которая и решит судьбу города. Самаркандцы предпочли оставить все, как есть. Возможно, что именно после этого изгнанный из Самарканда ихшид Согда Гурек обратился в конце 718 или в начале с 719 г. к китайскому императору с просьбой прислать войска для изгнания арабов из Согда. Эту просьбу он подкрепил ссылкой на слухи, что сотый год арабов должен быть последним годом их власти. Положение Гурека было двусмысленным: арабы не только изгнали его из столицы, но, кажется, лишили и титула царя (ихшида) Согда. Царем Согда, государем Самарканда, арабы титулуют теперь владетеля Пенджикента Диваштича. Он опекал двух сыновей покойного Тархуна, вступал в дипломатические контакты с правителем Чача и даже с каганом, но оставался в своем маленьком городке. К сожалению, документы из архива Диваштича не датированы, и только письмо на арабском языке датируется временем наместничества ал-Джарраха.

Летом или осенью 718 г., после получения дани с Хутталя, из Хорасана была отправлена делегация к халифу сопровождавшая пятую часть добычи. В делегации были два араба и мавла, речь держали арабы, а мавла молчал. Умар поинтересовался, почему тот молчит, и услышал в ответ: «О повелитель верующих. Двадцать тысяч мавлов[27] участвуют в походах, не получая ни жалования, ни довольствия. Такое же число зиммиев приняли ислам, а с них взымают харадж. Наш амир пристрастен и груб… Он – один из мечей ал-Хаджжаджа и управляет тирански и злобно». Умар будто бы после этого приказал ал-Джарраху освободить принявших ислам от хараджа. Это благое с точки зрения религиозно-правового идеала решение вошло в противоречие с реальными интересами государства и арабов, получавших жалование – массовое принятие ислама налогоплательщиками, желавшими освободиться от тяжелого налога, вскоре привело к заметному сокращению налоговых поступлений. Окружение ал-Джарраха посоветовало усложнить принятие ислама обязательным проведением обрезания. Ал-Джаррах обратился за разрешением к халифу и получил весьма знаменательный ответ: «Аллах послал Мухаммада, – да благословит его Аллах и да приветствует, – призывающим [к исламу], а не обрезающим». Это свидетельствует о том, что в первом столетии существования ислама обрезание не было обязательным атрибутом принятия ислама, а лишь обычаем, принятым у арабов.

Те же проблемы возникали и в других регионах, где под влиянием обещания освобождать новообращенных от хараджа началось массовое принятия ислама, как в Египте и ал-Андалусе. Может показаться странным, как Умар, в других случаях принимавший меры против приобретения мусульманами (арабами) хараджных земель во избежание сокращения доходов государства, не видел, что то же произойдет при массовом принятии ислама, если новообращенные станут платить льготный налог. Либо это были разновременные решения, либо Умар, подобно многим идеалистам, в порыве осуществления своей идеи совершенно оторвался от действительности.

Беспокойный Хорасан привлек внимание Аббасида Мухаммада ибн Али, и в 100 г. х. он послал туда вербовать сторонников Букайра ибн Махана. Одним из первых неофитов аббасидского движения в Мерве стал Сулайман ибн Касир, ставший руководителем тайной аббасидской пропаганды в Мерве и мервском оазисе. В том же сотом году хиджры Умар Абдал‘азиз вступил в переговоры с вечными противниками халифов, с одной из групп хариджитов Ирака, считая, что можно найти общий язык с людьми, призывающими следовать Корану и обычаю Пророка. Но согласия добиться не удалось, так как Умар считал, что халифом может быть только курайшит, а для хариджитов самым важным была возможность выбрать халифом любого благочестивого мусульманина, вне зависимости от происхождения.

Между тем здоровье Умара стало ухудшаться. От чечевицы стал болеть живот, он похудел и цвет лица заметно изменился. Это была ни злокачественная лихорадка, ни чума, от которой умирали многие и на вершине власти. Скорее всего, этого мужчину в расцвете лет съедал рак. I раджаба 101/17 января 720 г. он перебрался в монастырь Дайр Сим‘ан (Симеона Столпника) и в предчувствии смерти купил у монастыря за несколько динаров участок для могилы.

Слух о болезни Умара, а следовательно, и о скором приходе к власти Йазида ибн Абдалмалика, дошел и до Йазида ибн ал-Мухаллаба. От нового халифа он мог ожидать еще худшего и поэтому решился на побег: проломил крышу своей камеры на втором этаже, спрыгнул на кучу глины, насыпанной его родственниками, и поехал с ними в Ирак, а через два дня 9 или 10 февраля 720 г. Умар скончался.

Йазид II. Возвращение к прежней политике

Йазиду ибн Абдалмалику, по матери правнуку Му‘авийи ибн Абу Суфйана, было около 35 лет, был он высок, плотен, с красивым светлым лицом и по характеру являл собой полную противоположность Умару: жизнерадостный, влюбчивый, не жалеющий денег на удовлетворение своих прихотей, жестокий в меру того времени, практичный, без претензий на восстановление идеальной мусульманской общины, он не мог продолжать политику предшественника. Это сразу же сказалось в замене наместников: в Египет был назначен Усама, проведший в кандалах все время правления Умара, чтобы продолжить беспощадный сбор налогов, в том числе и восстановленный налог с церквей и епископов, а получающие жалование лишились надбавки, установленной Умаром. Наместником Ифрикийи стал Йазид ибн Абу Муслим, один из налоговых чиновников ал-Хаджжаджа, иракский христианин, принявший ислам. При Сулаймане он был брошен в тюрьму как приспешник ал-Хаджжаджа. Умар амнистировал всех арестованных Сулайманом, кроме Ибн Абу Муслима. Его освободил только Йазид ибн Абдалмалик и на четвертом месяце своего правления назначил наместником Ифрикийи. Прибыв туда, он отвел душу за девять лет заточения, начав преследовать людей, выдвинувшихся при Мусе ибн Нусайре и лишил его мавлов статуса полноправных мусульман, лишил собственности и наложил им клейма на руки, что допускалось только в отношении налогоплательщиков-немусульман; нужно думать, что эта мера коснулась и остальных берберов. Берберские охранники сговорились и убили его, то ли по дороге из мечети домой, то ли во время ужина. Мятежники повинились перед халифом, были прощены и получили нового наместника, Бишра ибн Сафвана, бывшего наместника Египта.

Теперь уже не могло быть разговоров о каком-то соглашении с хариджитами. Наместник Куфы Абдалхамид ибн Абдаррахман, едва узнав о смерти Умара, приказал Мухаммаду ибн Джариру напасть на хариджитов, с которыми вел переговоры Умар. Хариджиты выдержали удар и даже обратили нападавших в бегство, преследовали их до окрестностей Куфы, а затем вернулись в свой район. Еще два отряда, посланные против них, также потерпели поражение.

Йазид понял, что на куфийцев надеяться напрасно, и назначил правителем Ирака и всего, что восточнее, своего брата Масламу. Маслама послал на подавление хариджитов Са‘ида ибн Амра ал-Хараши во главе десятитысячного войска, которое, наконец, разгромило хариджитов. Остатки хариджитов рассеялись, чтобы, соединившись в удобный момент, продолжить борьбу.

Опаснее, чем хариджитское восстание, мог стать мятеж такого авторитетного человека, как Йазид ибн ал-Мухаллаб, если бы он добрался до Басры. Халиф немедленно отправил приказ Абдалхамиду ибн Абдаррахману задержать беглеца, а наместнику Басры Ади ибн Арту – арестовать родню Йазида и приготовиться встретить его. Абдалхамид своевременно отправил на перехват отряд к Узайбу. Отряд прошел часть пути, а потом его начальник вернулся в Куфу, чтобы спросить Абдалхамида, должен ли он привести Йазида пленным, или нужна только его голова. Получив ответ, что это безразлично, командир вновь отправился в путь и пришел к Узайбу, когда Йазид уже миновал этот район. Далее он беспрепятственно двигался к Басре и отряд его постепенно увеличивался.

В это время Ади ибн Арта готовился достойно встретить Йазида: он поставил горожан вырыть ров для защиты Басры и привел в боевой порядок гарнизон Басры, вручив знамена командующим всех пяти племенных объединений.

Племенные ополчения не торопились сражаться, многие не испытывали враждебности к Мухаллабидам. Только под самой Басрой ему преградила путь конница, посланная Ади ибн Арта, которая тоже не приняла боя, когда ее атаковал Мухаммад ибн ал-Мухаллаб. После этого Йазид со своим отрядом беспрепятственно прошел в свой дом. Ади, хорошо зная, где он находится, не пытался напасть на него. Йазид тоже не проявлял воинственности и предложил Ади, если он освободит его братьев, не трогать его и оставить город в его распоряжении. Ади не принял этого предложения. Вероятно, тогда же Йазид послал для переговоров с халифом своего племянника Хумайда ибн Абдалмалика ибн ал-Мухаллаба. Халиф написал охранную грамоту (аман) для Йазида и его родни и отправил ее с Хумайдом.

Тем временем ситуация в Басре стала меняться в пользу Йазида ибн ал-Мухаллаба. Свое дело сделали хорасанские деньги, за которые ему пришлось пострадать. Он щедро раздавал деньги, слитки золота и серебра своим сторонникам и число их быстро увеличивалось. А Ади, не решаясь без распоряжения халифа взять из казны деньги для крупных выплат, выдавал своим людям по два дирхема в день. В расчете на месяц это было хорошее жалование, но в экстремальной ситуации хотелось получить больше и сразу. Напрасно Ади оправдывался тем, что не может брать деньги из казны без приказа халифа – это только вызывало насмешки, и известный поэт ал-Фараздак сказал по этому поводу:

Я думаю, что эти два дирхема

Лишь приближают смертный час,

Разумней всех, кто, оставаясь дома,

Спокойно ждет, когда придет приказ.

Йазида, конечно, поддержали его соплеменники аздиты с частью бакритов, перешли раби‘иты, традиционно блокировавшиеся с южноарабскими племенами. С Ади остались тамимиты, кайситы, большая часть бакритов и, конечно, сирийцы. Теперь Йазид почувствовал себя в состоянии освободить братьев силой. Преодолев сопротивление ополчения тамимитов и кайситов, Йазид пробился к резиденции наместника, где его встретил сам Ади ибн Арта с сирийцами. Узнав о приближении боя по стрелам, залетевшим в камеру, братья Йазида побоялись, что тюремщики их могут убить, забаррикадировали дверь, и это, действительно, их спасло. Тем временем люди Йазида с крыши дома, прилегавшего к стене резиденции, ворвались внутрь, схватили Ади и привели его к Йазиду, приказавшему арестовать его.

В речи, произнесенной в мечети после овладения Басрой 1 шавваля (15 апреля 720 г.), Йазид призвал следовать Книге Аллаха и обычаю пророка и заявил, что джихад против сирийцев будет вознагражден Аллахом больше, чем джихад против тюрков и дейлемцев. Видно, здесь не случайно прозвучал призыв бороться не против Умаййадов, а против сирийцев вообще, для иракцев они идентифицировались со времени ал-Хаджжаджа, с правящей династией и воспринимались как враги. Халифат явно начал раскалываться на западную и восточную половину. Лозунг следовать Корану и сунне воспринимался низами мусульманского мира, как обещание благоденствия. Он должен был быть встречен с одобрением хариджитами и теми, кто им сочувствовал. Не случайно, что одного из сочувствовавших хариджитам Йазид назначил управлять Убуллой.

Речь Йазида была восторженно встречена простыми горожанами, увидевшими в ней обещание продолжить справедливое правление Умара ибн Абда‘азиза, поддержал Йазида и авторитетный у басрийцев ан-Надр, сын Малика ибн Анаса. Однако еще более авторитетный Хасан ал-Басри отнесся к происходящему скептически. Уходя с почетного места у минбара, он сказал своему спутнику: «Посмотри, ты видишь хоть одно знакомое лицо?» Тот ответил, что не видит. «Все это, клянусь Аллахом, отребье», – и, пробираясь к выходу, добавил, повысив голос: «Клянусь Аллахом, мы покажем тебе, кто правитель и повелитель твой, и что не подобает тебе это». А на улице сказал людям, готовившимся к походу и радостно обсуждавшим обещание править по Корану и сунне: «Этот, который призывает вас к Книге Аллаха и сунне его пророка Мухаммада и двух Умаров, тот же, кто убивал вчера людей по прихоти Умаййадов». Эта критика вряд ли могла иметь успех после того, как Йазид раскрыл сокровищницу, где лежали 10 млн дирхемов, и щедрой рукой начал раздавать деньги.

Йазид, овладев Басрой и отказавшись признавать власть халифа, не нуждался более в его милости и прощении, которое выхлопотали для него в Дамаске его сын Халид и племянник Хумайд, ничего не знавшие о происшедшем. Халид помчался вперед сообщить радостную весть о получении охранной грамоты (аман), в которой удовлетворялись все его пожелания, а Хумайд в сопровождении Халида ибн Абдаллаха ал-Касри и Амра ибн Йазида ал-Хаками отправился вслед для официального вручения грамоты. Только где-то около Куфы они узнали от тамимита, бежавшего от Йазида, о перевороте в Басре. Посланцы халифа повернули обратно, а Хумайда передали Абдаррахману ибн Сулайму ал-Калби, направлявшемуся в качестве наместника в Хорасан. Абдаррахман написал халифу, что борьба с его врагом дороже наместничества, и отослал Хумайда к халифу.

А Йазид все более усиливал свои позиции. Он разослал своих наместников в Ахваз, Фарс, Кирман, Бахрейн, Оман и Синд, не хватало только дорогого сердцу Хорасана. Туда он послал своего брата Мудрика, рассчитывая на поддержку многочисленных мервских аздитов, но они не решились на вооруженный конфликт и только выслали вперед своих представителей предупредить о выступлении против него хорасанского войска и о том, что аздиты всей душой за Йазида и сразу же признают его, когда он победит. Мудрику пришлось отказаться от похода на Хорасан.

Видимо, оппозиция Йазиду в Басре вызывала беспокойство, и он покинул ее, перебравшись в хорошо укрепленный Васит с казной, арсеналом и арестованными политическими противниками. На собранном здесь военном совете рассматривались две возможности дальнейших действий: завоевывать Хорасан или идти на Куфу. Йазид предпочел второе, – после захвата Куфы подчинился бы и Хорасан. Йазид стал собирать войско, с которым можно было бы решиться на это серьезное предприятие. К концу июня собралось около 20000 человек, в том числе 3000 аздитов из Омана.

Халиф оценил опасность и, не надеясь на иранцев, назначил наместником восточной части Халифата Масламу ибн Абдалмалика, и тот направился со своим сирийским войском к Куфе. Йазид подошел к Вавилону (Бабил), Маслама, двигавшийся вдоль Евфрата, навел у ал-Анбара мост, переправился и выслал вперед авангард, который примерно на полпути столкнулся с авангардом Йазида. Исход короткого боя решило своевременное вмешательство сирийской засады, обратившее отряд Йазида в бегство. Сирийцы воздержались от преследования и возвратились в лагерь. Эта неудача не ослабила позиций Йазида. В течение нескольких последующих дней, прошедших без столкновений, войско Йазида постоянно пополнялось бежавшими к нему куфийцами и недовольными из других районов. Он отправил эмиссаров во все четыре племенные объединения Куфы, но племенная верхушка не торопилась с решением. А Абдалхамид ибн Абдаррахман выставил посты, чтобы задерживать перебежчиков, запрудил Евфрат, чтобы разлившаяся вода помешала Йазиду внезапно напасть на Куфу. Он послал небольшой отряд в подкрепление Масламе, тот приветил прибывших, но неодобрительно отозвался о численности. Абдалхамид послал отряд побольше, что тоже не удовлетворило Масламу, и он сместил Абдалхамида, назначив вместо него Мухаммада ибн ал-Валида ибн Укбу.

При значительной численности войско Йазида из-за своего состава было менее боеспособно, чем сирийское. Йазид это сознавал и жалел, что командует не хорасанцами. Не очень стремилась поддержать его и басрийская верхушка. Марван ибн ал-Мухаллаб, оставленный управлять Басрой, без особого успеха старался направить брату подкрепления. Активную агитацию против этого вел Хасан ал-Басри, говоря, что убивать друг друга ради мирских благ не следует. Решающее сражение началось в пятницу 23 августа 720 г. Маслама навел мост через канал ас-Сиб и переправился на сторону мятежников. Йазид вывел навстречу свое войско, а сам сел на кресло у ворот лагеря наблюдать за ходом сражения. Оно складывалось поначалу в его пользу: Мухаммад ибн ал-Мухаллаб в предваряющем единоборстве победил сирийского богатыря, и вдохновленное этим войско стало теснить сирийцев. Маслама пошел на решительный шаг: приказал поджечь мост, чтобы показать и своим воинам, и противнику, что отступления не будет. Часть воинов Йазида дрогнула и побежала. Сдерживая натиск сирийцев, погибли несколько братьев Йазида. Гибель самого любимого из них, Хабиба, потрясла его, и он бросился в бой, чтобы отомстить за него. Напрасно старались его убедить, что надо собрать остатки войска, отступить и собрать новые силы для продолжения борьбы – Йазид жаждал одного, лично убить как можно больше врагов. С группой родственников и наиболее преданных людей стал пробиваться к Масламе. Его узнали, бросились на него, и убили, вместе с ним пал и его брат Мухаммад. Битва стала затихать: держалась лишь небольшая часть войска во главе с ал-Муфаддалом ибн ал-Мухаллабом. Узнав о гибели братьев, он увел остатки войска в Васит. Дружный и воинственный клан Мухаллабидов был обескровлен и больше не выступал с претензиями на власть. Победителям достался лагерь со всем имуществом и три сотни пленных из числа охранявших лагерь и укрывшихся в нем бежавших с поля боя. Халиф распорядился всех обезглавить. Пленные убеждали, что они не сражались, а бежали, и в конце концов Маслама отменил казнь.

Когда в Васит пришло известие о гибели Йазида, Му‘авийа ибн Йазид казнил Ади ибн Арта, его сына и еще 30 других арестованных. Затем ал-Муфаддал ушел в Басру, где были подготовлены морские суда, чтобы переправиться в столицу Кирмана Кандабил, амир которого, поставленный Йазидом ибн ал-Мухаллабом, должен принять Мухаллабидов в случае несчастного исхода дела. Му‘авийа, привезший из Васита казну и всю сокровищницу, расчитывал благодаря этому стать главой рода, но на семейном совете главой признали старшего, ал-Муфаддала. По дороге зашли в Бахрейн, амир которого, тоже решивший спасаться бегством, посоветовал здесь не разгружаться, а прямо идти в Синд.

К этому времени в Кирмане собрались остатки разгромленной армии Йазида. Ал-Муфаддал собрал их и повел через Фарс навстречу Мудрику ибн Даббу ал-Калби, посланному преследовать мухаллабитов и остатки армии Йазида. В сражении в каком-то ущелье ал-Муфаддал был убит вместе с внуком Мухаммада ибн ал-Аш‘аса и сыном Сула, владетеля Дихистана. По представлениям нашего времени, пленник или заложник должен бы постараться воспользоваться случаем и бежать. А в реальности того времени существовали какие-то иные представления. Воины разгромленной армии запросили пощады и получили помилование. От многочисленного рода остались Абу Уйайна ибн ал-Мухаллаб и Усман ибн ал-Муфаддал, бежавшие к рутбилу.

Маслама, разгромив Йазида, не вошел в ненадежную Куфу, а остановился в более спокойной Хире и оставался там даже после того, как халиф поручил ему управлять всем востоком Халифата. Новыми наместниками Куфы и Басры стали люди, принимавшие активное участие в подавлении мятежа. Власть в этих двух важнейших центрах оказалась в руках либо сирийцев, либо тамимитов.

Неустойчивость в Мавераннахре

Попытки Умара ибн Абдал‘азиза расширить права иноверцев в Мавераннахре, где оставались местные правители со своими вооруженными силами, породило надежды на возможность освободиться от ослабевшей власти. Особенно характерно это было для тех областей, где оставались элементы политической независимости. Это привело к концу 719 г. к отказу некоторых областей Мавераннахра от уплаты дани, что расценивается мусульманскими авторами как отпадение от ислама. Маслама сместил Абдаррахмана ибн Ну‘айма, не справившегося с этой ситуацией, и назначил вместо него своего зятя и троюродного брата Са‘ида ибн Абдал‘азиза, человека, мало способного справиться со стоявшей перед ним задачей приведения Мавераннахра к покорности. Это был сибарит, изнеженный придворной жизнью. Хорасанцев он поразил уже тем, что приехал на двугорбом верблюде, обложенный подушками, в пестрой одежде, моду на которую в верхах завел Сулайман, да и манеры у него, видимо, были женственные. Во всяком случае, когда владетеля Абгара (княжества к югу от Самарканда) спросили после визита к новому наместнику, каков он, тот охарактеризовал его одним словом «хузайна», что по-согдийски значило «дихканка» и ближе всего по смыслу к русскому «барыня». Так и остался он в истории под прозвищем Са‘ид Хузайна.

Начал он свое правление, конечно, с выколачивания недоимок с людей, ведавших финансами. Неразбериха, возникшая при Умаре, когда с кого-то теоретически можно было брать меньше, а практически брали по-прежнему, отчитываясь по должному минимуму, открывала широкие возможности для присвоения собранных денег. В самом деле, хорасанская верхушка располагала большими деньгами: так один из знатных хорасанцев выкупил несколько арестованных по подозрению в утайке казенных денег за 700000 дирхемов. Заключенных по такому обвинению жестоко избивали, и двое из них даже умерли от побоев.

Менее удачлив оказался Са‘ид в военной сфере. В 720 г. в Междуречье стали вторгаться тюрки, поддержанные согдийцами, нападая даже на арабские гарнизоны в крепостях, расположенных на дороге из Бухары в Самарканд. Так была осаждена крепость Каср ал-Бахили («Замок бахилитов»), где-то в районе современного Катта-Кургана, в которой находилось 100 семей арабов. Доведенные до крайности, они решили убить своих жен и сами погибнуть в последнем бою. Отряд из Самарканда отогнал тюрков ночным нападением и вывез гарнизон, а крепость была оставлена.

События вокруг Каср ал-Бахили показывают, что главная дорога, связывавшая Бухару и Самарканд, в любой момент могла быть перехвачена тюрками. Арабы потребовали от Са‘ида решительных действий. Са‘ид собрал войско, и сам возглавил поход. Значительная часть Согда отпала от ислама, и дымы возрожденных храмов огня наглядно свидетельствовали об этом. Войско было очень недовольно его мягкостью по отношению к согдийцам: он не давал опустошать мятежные земли, говоря, что Согд – сад повелителя верующих, и избивать бежавшего врага. Но еще больше возмущало воинов то, что он запрещал захватывать и обращать в рабство семьи мятежных согдийцев – захваченных заставлял освобождать, а захвативших – наказывал. Презрение к изнеженности столичного модника, нерешительность в ведении войны – все вызывало ненависть к нему хорасанских воинов и выразилось в ядовитой сатире местного поэта:

Ты на врага пошел, шутя и забавляясь  —

Член на виду и в ножны вложен меч.

С врагами ты – стыдливая супруга,

Для нас – клинок, чтоб голову отсечь.

Согд доится, когда войска надавят,

Дивлюсь, как можешь этим пренебречь.

Избалованность сочеталась в Са‘иде Хузайне с высокомерием и коварством. Хаййана ан-Набати, главу хорасанских мавлов, заподозренного в намерении совершить измену, он угостил чашкой кислого молока с намешанным туда золотом, истертым в пыль, и тот через несколько дней умер. Возможно, образ этого наместника в исторической памяти арабов оказался бы несколько иным, одержи он победу над мятежными согдийскими дихканами, но побед не было. Са‘ид со своим войском находился в Самарканде в полуокружении без заметных побед и поражений. Хорасанцы жаловались на него, но он был неуязвим, пока за его спиной стоял могущественный родственник. И только после того, как Йазид сместил Масламу за недостаточные поступления в казну и на его место был назначен Умар ибн Хубайра, командовавший военными действиями на море во время осады Константинополя, был отставлен незадачливый Са‘ид Хузайна. Его сменил решительный Са‘ид ибн Амр ал-Хараши, человек хаджжаджевской выучки.

Са‘ид Хузайна узнал о смещении, продолжая оборонять район Самарканда, и ушел с войском, оставив оборонять город 1000 всадников. Решительным действием ал-Хараши предшествовали какие-то переговоры или послание Умара ибн Хубайры мятежным князьям (с предложением повиниться и получить помилование). Но они решили переселиться в Фергану под покровительство ее царя из династии Ильтаров и только потом вступать в переговоры с арабами. Царь Согда, то ли Гурек, то ли ставший им владетель Педжикента Диваштич, пытался отговорить их от этого решения, но они остались при своем мнении. Они обратились к царю Ферганы с просьбой принять их под свое покровительство и предоставить место для поселения. Тот выделил им Ущелье Исама в рустаке Исфары, но оговорил, что обязательство оказывать помощь вступит в силу через 40 (или 20) дней. При появлении в Мавераннахре авангарда ал-Хараши, согдийская знать мятежных рустаков покинула свои владения, уводя с собой и часть зависимого населения, направляясь в Фергану. В крайнем случае, согдийцы рассчитывали уйти в китайские владения.

Диваштич предпочел уйти в труднодоступный горный район Абгар, в 90–100 км выше Пенджикента по южному берегу Зеравшана. Согдийцы, преследуемые ал-Хараши, не успели дойти до Исфары и обосновались в хорошо укрепленном Ходженте. Оказавшись в осаде, они обратились к царю Ферганы за обещенным покровительством. Тот ответил, что еще не наступил срок, с которого он обещал оказывать им защиту. Согдийские князья вступили в переговоры с ал-Хараши о помиловании и разрешении возвратиться в свои владения на Зеравшане. Ал-Хараши поставил условие – выплатить неуплаченный харадж и никого не убивать, если же будет пролита кровь, то он ответит тем же, а в качестве предварительного условия выдвигал требование возвратить арабских женщин и детей, каким-то образом оказавшихся в руках согдийцев.

Согдийская делегация, заключавшая договор, находилась в лагере арабов, многие разместились у своих знакомых мусульман и, вероятно, не все имели оружие. В ходе переговоров стало известно, что согдийцы убили одну из женщин. Ал-Хараши послал людей в город (видимо, он уже был сдан), и они обнаружили захоронение убитой. Согдийцы отрицали свою вину, но было ясно, что добром дело не закончится. Не дожидаясь решения ал-Хараши, Карзанч, один из согдийских князей, решил вырваться из лагеря с оружием в руках, но был убит. Это, видимо, стало сигналом к избиению согдийцев, которые из-за нехватки оружия отбивались палками и были перебиты. Наутро арабы перебили 3000 крестьян, переселившихся вместе со своими господами. Досталось и купцам, приехавшим с товарами из Китая – к мятежу они отношения не имели, но все же их товары стали добычей и поступили в обычный раздел.

Покарать Диваштича было поручено наместнику Самарканда Сулайману ибн Абу-с-Сари. Он со своим отрядом, в котором были также хорезмшах и владетель Ахаруна и Шумана, княжеств в районе нынешнего Душанбе и Гисара, пошел через Пенджикент, пограбил и пожег часть домов и дворец, и не без помощи шуманского владетеля, которому местные горы были не в диковину, подошел к селению Кум, где его авангард столкнулся с воинами Диваштича, обратил их в бегство и осадил замок на краю крутого берега Зеравшана, который впоследствии у местного населения получил название гора Муг. Этот обрыв окружал ее с трех сторон, создавая возможность оборонять крепость небольшими силами, да и мусульмане не могли воспользоваться своим численным превосходством. Долгая осада заставила Диваштича пойти на переговоры о сдаче, поставив условием, что его доставят к ал-Хараши на его суд. После его сдачи оставшиеся в крепости согласились сдаться на условии, что 100 человек с женами и детьми не будут обращены в рабство. В крепость было свезено немало богатств, для их учета и доставки ал-Хараши прислал специальных людей. А нам от всего этого богатства остались обрывки архива Диваштича и кое-какие предметы быта, добытые экспедицией Института Востоковедения АН СССР в 1934 г.

Ал-Хараши принял Диваштича с почетом, повез его с собой в Кешш, который заставили вновь заключить договор с условием поставки нескольких тысяч рабов, и оттуда повернул к Бухаре. По дороге, в Рабинджане, он казнил ставшего теперь ненужным Диваштича и распял его на наусе[28], запретив под страхом смертной казни снимать тело. Также расправился ал-Хараши и с Сабкари, владетелем Хузара (Гухара). Согд был усмирен, Са‘ид ал-Хараши оправдал возлагавшиеся на него надежды, но оказалось, что и победителей судят: казнив Диваштича, он превысил свои полномочия и пренебрег приказом Умара ибн Хубайры доставить к нему пленного, да, кажется, добавил к этому административную бестактность: сообщил о своей победе непосредственно халифу. Дошли до него и другие сведения о непочтительности ал-Хараши, и он послал человека проверить их. Ал-Хараши угостил посланца отравленной дыней, но этим только усугубил наказание. Умар ибн Хубайра отозвал его и подверг пыткам, добиваясь полного финансововго отчета. Многократное прижигание живота железом способствовало достижению этой цели. Новым наместником Хорасана стал Муслим ибн Са‘ид.

Возвращение к жестким формам правления при Йазиде вызвало резкую реакцию не только в Согде, наместник Ифрикийи Йазид ибн Абу Муслим, последний секретарь ал-Хаджжаджа, попытавшийся прибегнуть к методам своего патрона, поплатился за это жизнью. Он решил для фиксации налогоплательщиков и уплаты ими налогов ставить метки на руках и даже, намеревался клеймить своих охранников. В рамадане 102/5.III-3.IV.721 г. возмутившиеся воины напали на Йазида по дороге из мечети к дому и убили. Мятежники поспешили повиниться перед халифом и заявить, что выступили не против него, а против плохого амира. Халиф удовлетворился этим и приказал наместнику Египта Бишру ибн Сафвану занять место убитого, а наместником Египта стал Усама.

Гонение на христианскую символику

В течение восьми десятилетий существования Халифата христианская религия и христианская церковь во внутренней жизни была неприкосновенна. Пророк ислама признавал Иисуса пророком, предшествовавшим ему самому. Право на свободу вероисповедания и вмешательство в религиозную жизнь покупалось уплатой джизьи, а сохранность культовых зданий оговаривалась договорами, заключавшимися при завоевании. Конечно, отношения не были идиллическими, и с течением времени, по мере развития мусульманской религиозной мысли, первоначальное почтение к христианской книжности ослабевало, а привычка к господству усиливала пренебрежение: патриархи должны были прибывать ко вновь назначенным наместникам с поздравлением и подарками, их облагали контрибуциями, наконец, как мы видим, церкви, монастыри и само духовенство стали облагать налогами. Да и договоры постепенно утрачивали силу: когда представители церкви обратились к более либеральному Умару с жалобой на то, что мусульмане захватили часть церковных объектов в Дамаске и его окрестностях, неприкосновенность которых была гарантирована договором с Халидом ибн ал-Валидом, Умар не вернул захваченное, а только выплатил компенсацию в 40000 динаров, гарантировав, правда, неприкосновенность того, что еще сохранялось в руках церкви.

Несмотря на все это, мусульманские власти не посягали на свободу отправления культа и не затрагивали его атрибутику. Первым посягнул на это Йазид ибн Абдалмалик. На второй год своего правления, то есть в 721 или начале 722 г., он издал приказ об уничтожении крестов и священных изображений, проведение в жизнь этого приказания отмечено в Египте, Северной Месопотамии и Армении. Христианские историки, с возмущением говорят об этом приказе, но не приводят никаких деталей его исполнения. Нет ясности, где уничтожались эти символы христианства: сирийский историк говорит, что кресты и иконы уничтожались повсюду, в том числе и в домах; египетский историк менее конкретен, говоря «повсюду»; армянский историк еще менее конкретен. Думается, что эта акция касалась, прежде всего, объектов, расположенных вне зданий, там, где они были на глазах мусульман. Это соответствовало бы общему принципу: на виду у мусульман не должно быть того, что им запретно, но допустимо там, где это видят или употребляют иноверцы, как это было с вином или со свининой, продажа и употребление которых в христианских кварталах не запрещались. Так и в этом случае – прежде всего уничтожалось то, что было на виду.

Появление этого указа иногда пытаются объяснить влиянием иконоборчества, начавшегося почти одновременно в Византии, с чем нельзя согласиться: во-первых, иконоборческие акции в Визинтии начались несколькими годами позднее, уже после смерти Йазида, а, во-вторых, совершенно невероятно, чтобы Йазид взял за пример для подражания идеологическую политику заклятого врага. Византийский историк Феофан объясняет решение Йазида тем, что некий еврей из Латакии предсказал ему долгие годы правления, если он предпримет соответствующие действия против христиан.

В этом объяснении, очень естественном для средневекового автора, есть доля истины: вера в предсказания была очень сильна, причем во всех рассказах арабских историков о предсказаниях в роли предсказателя выступает какой-то иноверец, чаще всего монах-отшельник, что-то вычитавший в древней книге. В данном случае предсказателя-христианина быть не могло, показательно и то, что никаких акций, направленных против иудеев, не было. Еще больше убеждает в существовании какого-то иррационального влияния на Йазида другой его указ, последовавший в следующем году (722 или 723), по которому следовало перебить белых собак, белых голубей и белых петухов; Армянский историк Гевонд упоминает только свиней, которых нет в первом перечне, но зато не упоминает других животных, подлежавших уничтожению.

Можно было понять уничтожение свиней и даже собак, считавшихся нечистыми, но белые голуби и белые петухи свидетельствуют о какой-то иной логике, определившей этот приказ. Приказ ревностно выполнялся, тела убитых животных валялись на улицах и наполняли их смрадом, – мысль о необходимости закапывать падаль, была чужда тому времени. Апогеем этого сумасбродства, если не настоящего сумасшествия, было решение убивать людей-альбиносов, не успевшее воплотиться в жизнь. Возможно, конечно, что при передаче информации произошли какие-то искажения, допустить это позволяет распоряжение Йазида о введении двойной виры за убийство мусульманина по сравнению с христианином. Важным указом Йазида, затрагивающим иноверцев, было распоряжение провести обмер земель Ирака, не возобновлявшийся со времени Умара ибн ал-Хаттаба, при этом будто бы впервые обложению подверглись финиковые пальмы и плодовые деревья.

Начало воин с хазарами

Одновременно с подавлением восстания согдийцев, поддержанных тюрками, Халифат вел активные военные действия в Арминии и на Кавказе, то отбивая вторжения хазар, то нападая на них. В 103/1.VII.721 -21.VI.722 г. хазары вторглись в Аланию, а затем, видимо, прошли через Дарьяльское ущелье в закавказские степи. Наместник Арминийи Ми‘лак ибн Саффар (?) направил против них войско под командованием Субайта ал-Бахрани, которое в столкновении на Мардж ал-Хиджара («Каменистом лугу») в рамадане того же года (22.11–23.III.722 г.) было разгромлено хазарами, арабы бежали, и их лагерь со всем имуществом достался победителям. С весной хазары, по-видимому, ушли. Йазид не простил Ми‘лаку это поражение и сместил его, назначив на его место ал-Джарраха ибн Абдаллаха ал-Хаками, человека энергичного и опытного.

На пути к Дербенту ал-Джаррах дал армии отдохнуть перед боями, остановившись в Барда‘а, где по просьбе жителей стандартизировал торговые меры, которые потом стали назывались «джарраховскими». Следующую остановку он сделал уже на Самуре, откуда разослал гонцов к главам горских народов («царям гор»), с призывом присоединиться к нему. Некоторые из них откликнулись на этот призыв, а правитель Лакза вместо этого послал гонца к хазарам известить их о прибытии ал-Джарраха. Немногочисленный гарнизон Дербента покинул город, и ал-Джаррах беспрепятственно прошел через него, остановился в нескольких километрах севернее и разослал конные отряды в район, заселенный кайтаками (хайдак), чтобы отпугнуть их от нападения на проходящую мимо них армию, а заодно и поживиться. Когда отряды вернулись из набега с добычей и тремя тысячами пленных, ал-Джаррах двинулся дальше на несколько фарсахов и остановился на речке Алран (Улран?). Сражение, подробностей о котором не сообщается, закончилось серьезным поражением хазар. Победа открыла Джарраху путь вглубь хазарской территории.

При дальнейшем движении он без особых усилий взял два селения, сдавшиеся по договору, и после получения контрибуции переселил их жителей – одних в Хайзан, других в Кабалу (в районе Шакки).

Дальше ал-Джаррах оказался перед большим и хорошо укрепленным Баланджаром, под которым в 652 г. арабы были разгромлены хазарами. Для обороны города собрались значительные силы хазар. Перед ним было сооружено дополнительное ограждение из трех сотен повозок (вероятно, крытых кибиток), связанных друг с другом. Разрушив эту преграду и навязав бой на открытом месте, арабы обратили хазар в бегство. Отчаявшийся владетель города ночью покинул его в сопровождении полусотни воинов. 20 сентября 722 г. арабы без особого труда овладели Баланджаром, захватили богатую добычу и пленили семьи беглецов. Предусмотрительный ал-Джаррах потратил 30000 дирхемов, чтобы купить на аукционе семью владетеля Баланджара, и после заключения договора с ним, по которому он возвратился в город, вернул ему семью.

Уладив дела в Баланджаре, ал-Джаррах двинулся дальше вглубь хазарской территории, к Вабандару, где находилось 40000 шатров (или кибиток) тюрков. Эти тюрки не стали ввязываться в войну, а предпочли откупиться данью. Ал-Джаррах намеревался идти дальше, на Семендер, но известие о том, что горцы собираются восстать, пришедшее от владетеля Баланджара, заставило его повернуть обратно и остановиться на зиму в Шакки. Ближе к зиме в Закавказье снова появились хазары, чуть ли не под командованием сына хакана. В рамадане 105/1.II-2.III.724 г. где-то между Курой и Араксом, в ожесточенном сражении, длившемся до наступления темноты, арабы взяли верх, и ал-Джаррах, развивая успех, организовал преследование хазар.

В разгар этих событий далеко от театра военных действий 27 или 28 января в своем иорданском поместье неожиданно скончался Йазид. Молитву при погребении читал его старший – сын пятнадцатилетний ал-Валид, обойденный завещанием отца о наследовании власти в пользу своего брата Хишама; ал-Валиду предстояло пережить дядю, прежде чем прийти к власти.

Глава 23. Неустойчивое равновесие

Начало правления Хишама

Между смертью Йазида и прибытием Хишама из своего поместья в Северной Сирии в Дамаск для принятия присяги не заочно, а лично, должно было пройти не менее десяти дней. Однако за этот период междувластия в столице не произошло никаких эксцессов, что свидетельствует о достаточно устойчивом политическом положении в сердце Халифата.

Родился Хишам в октябре 691 г., следовательно, в феврале 724 г. ему было 32 с половиной года. Он страдал косоглазием и это, возможно, отчасти определило грубость и жестокость его характера. Он был прижимист, и современники считали его скупердяем, что было большим недостатком для правителя. Наряду с накопительством, страстью его было приобретение земель и устройство новых поместий, а еще – разведение породистых коней. Новое положение давало простор удовлетворению этих пристрастий, к концу жизни в его табунах и конюшнях было около 2000 коней.

Хишам не отличался каким-то особым религиозным рвением, но старался не нарушать общепринятых норм. Начало его правления пришлось на рамадан, и он не стал нарушать мирный статус этого месяца неприятными решениями о смене высших должностных лиц, но как только отпраздновал окончание поста, так сразу же сместил наместника Ирака Умара ибн Хубайру и назначил вместо него Халида ибн Абдаллаха ал-Касри. Халид, не теряя времени, помчался на почтовых в Васит, опережая весть о своем назначении. В Васит он прибыл в пятницу, участвовал в пятничном молении, а затем огласил грамоту о своем назначении. Умар ибн Хубайра поднес ему подарки, Халид принял их, не выказав благодарности, да еще, как сообщается, попросил у него отдать только что построенную конюшню, а потом посадил Ибн Хубайру и его сына, управляющего Басрой, в тюрьму и пытками выбивал из обоих деньги. Далее, используя свои полномочия, назначил наместником Хорасана своего брата Асада. В Мерв тот прибыл, когда Муслим ибн Са‘ид, отправившийся в поход на Фергану, уже дошел до Бухары, и Асаду оставалось только подтвердить его полномочия как командующего и предписать продолжать поход.

Был смещен и наместник Египта. В среду 21 шавваля/22 марта в Фустат прибыл брат Хишама, Мухаммад. Нередкая для этого времени года эпидемия чумы заставила его искать спасения в Верхнем Египте, затем под каким-то благовидным предлогом через месяц с небольшим он уехал в свое именье в Иордании и остался там. На освободившееся место Хишам назначил сына своего двоюродного брата, ал-Хурра ибн Йусуфа, который прибыл в Фустат 3 зу-л-хиджжа (2 мая). Немного забегая вперед, можно отметить, что спустя полгода, Хишам предоставил другому близкому родственнику, брату матери Ибрахиму ибн Хишаму, почетный пост наместника Медины, Мекки и Таифа.

Самым удачливым из наместников Йазида оказался Бишр ибн Сафван, управляющий всем Западом. Незадолго до кончины Йазида он направился в Дамаск изъявить преданность, подкрепленную богатыми дарами. Депутация магрибинцев, возглавленная Бишром, предстала уже перед новым халифом. Первое богатое подношение, полученное Хишамом, растопило его сердце, и он утвердил Бишра на прежнем посту.

Хишам совершил традиционное паломничество пришедшего к власти халифа только на следующий год. Источники не упоминают щедрых даров верхушке священных городов, может быть, это не случайное молчание источников, а нежелание тратить слишком много денег на традиционные дары.

Война с хазарами на Кавказе

Военные успехи ал-Джарраха ибн Абдаллаха обеспечили ему сохранение поста наместника Арминии и Азарбайджана. Развивая успех, он прорвался в Аланию, пограбил там и даже получил с алан «джизью и харадж», проще говоря, получил контрибуцию с тех, кто предпочел не вступать в сражение. Каким путем прошел он в Аланию, неизвестно, а возвратился через Аланские ворота, то есть через Дарьяльское ущелье. На зиму с 724 на 725 г. ал-Джаррах расположился на севере Алании в Шакки.

Несмотря на успехи ал-Джарраха, что-то вызывало недовольство им у халифа, и он сместил его, поставив наместником Арминии и Азарбайджана Масламу ибн Абдалмалика. Маслама продолжал руководить военными действиями против византийцев на севере Малой Азии, а Арминию и Азарбайджан поручил ал-Харису ибн Амру ат-Таи. Летом 725 г. ал-Харис совершил поход в Дагестан и в земле лакзов овладел районом Хасмадан. В ответ на последние успехи арабов хакан собрал большое войско, во главе которого поставил своего сына Барсбека. По-видимому, на рубеже 726 и 727 г. оно вторглось в Закавказье, дошло до Аракса и осадило город Варсан. Ал-Харис поспешил на помощь осажденным, заставил хазар уйти, но сам погиб в сражении.

Теперь Маслама решил лично заняться войной с хазарами, прибыл в Барда‘а к лету 727 г. и зимовал в нем, желая предупредить обычное зимнее вторжение хазар, но хазары в этом году в Закавказье не появились; весной он сам перешел в наступление. Военные действия происходили на северо-востоке Грузии, в районе Дарьяльского прохода. Навстречу вышел хакан, и завязалось месячное сражение, осложнявшееся затяжными дождями, превратившими землю в слякоть. Это сражение так и осталось в памяти участников как «слякотный поход». По-видимому, сражение кончилось вничью, хазары поняли, что на этот раз им не удастся прорваться на богатые зимние пастбища, и ушли, а мусульманская сторона сочла себя победительницей.

Хишам, кажется, был иного мнения об успехах Масламы и в 111 г. х. сместил его и вновь назначил ал-Джарраха ибн Абдаллаха ал-Хаками. Ал-Джаррах прошел через Тифлис и напал на хазарский город, который арабы называли ал-Байда («Белая»), захватил этот таинственный город, о местоположении которого спорят историки, и ограбил его. Этот поход пришелся на конец 111 г. х., т. е. на весну 729 г. В ответ хазары поздней осенью того же года проникли в Азарбайджан и осадили Ардебил. Ал-Джаррах пошел на помощь осажденным. В это время к Ардебилу стали подходить основные силы хазар. Ал-Джаррах вышел к ним навстречу к Баджравану; у него, видимо, не было времени устроить укрепленный лагерь, и пришлось принять бой на неподготовленной позиции, где-то на равнине у горы Сабалан. Сражение длилось три дня и окончилось разгромом арабского войска и гибелью самого ал-Джарраха 8 декабря 730 г. Из всего войска осталось не более 700 человек, укрывшихся от преследования в горах. Хазары обложили Ардебил, и повели правильную осаду с применением камнеметных машин. Жители решили сдаться на милость победителей, но милости не последовало: все защитники были перебиты, женщины и дети обращены в неволю, а город был основательно пограблен и сожжен.

Хишам немедленно послал выручать положение Саи‘да ал-Хараши. С небольшим отрядом он поспешил по главной дороге в Арминию, через Хлат (Ахлат). По дороге к нему присоединились добровольцы и воины ал-Джарраха, избежавшие гибели. Для ускорения переброски войск Хишам прибег к не совсем обычной мере – отправлять воинов не на собственных конях, а на почтовых мулах, что обеспечивало примерно трехкратное ускорение переброски, правда, велась она небольшими группами.

Окончательно сформировав войско в Барда‘а, ал-Хараши направился через Байлакан к Васану. Здесь его передовой отряд напал на хазарский лагерь с обозом, в котором находились пленные и добыча, захваченная в Ардебиле. Ночной атакой арабы захватили обоз с повозками, в которых увозили добычу и пленных. По другим сведениям, ночной атаке подвергся лагерь с главными силами хазар, и они после этого отступили.

По-видимому, главнокомандующим в этой кампании был не ал-Хараши, о назначении которого наместником говорят арабские авторы, а Маслама, поскольку он появился в Закавказье уже в следующем месяце, шавале (17.XII.730–14.I.731 г.), спеша не упустить плоды победы.

Вместо благодарности победителю, Маслама еще с дороги послал распоряжение о смещении ал-Хараши и его аресте, а когда прибыл в Барда‘а грубо говорил с ним. По-видимому, гнев Масламы объяснялся тем, что ал-Хараши послал голову убитого хазарского командующего Барсбека прямо халифу, минуя его. Это считалось откровенным вызовом и не могло остаться без наказания. Правда, узнав о случившемся, Хишам выговорил Масламе и приказал освободить ал-Хараши.

После прибытия в Барда‘а Маслама направился к Дербенту. Этот маршрут зафиксирован достаточно четко. Первым пунктом на нем был Хайзан (Хайран?), район между Курой и Ширваном. Его население оказало сопротивление, и после взятия укрепленного центра этого княжества многие подверглись казни, укрепления были снесены, а часть земли, возможно, собственность правителя, стала именьем Масламы. Это побудило других сразу вступать в переговоры и покупать безопасность ценой уплаты дани. Так примирились Ширван и Маскат, княжества в низовьях Самура. Из Маската Маслама разослал конные отряды в горские княжества вверх по Самуру, в Лакз, Табарсаран и Филан. Получив от горцев материальные знаки покорности, он подошел к Дербенту.

Главной сложностью было овладение труднодоступной цитаделью, расположенной на высокой горе, которая к тому же снабжалась водой из горного источника с помощью замаскированного водопровода. Узнав о местонахождении этого источника от небескорыстного местного жителя, Маслама приказал зарезать там несколько быков, и кровь пролить в источник. Вода с кровью попала в цистерны цитадели и загнила. Обороняться стало невозможно, и тысяча хазар покинула ночью цитадель. Где-то за Дербентом, вероятно около Вабандара, Маслама встретился с хазарами, будто бы под командованием хакана, и заставил их отступить. После занятия Дербента, Маслама не стал закреплять свой успех движением дальше на север, а принялся превращать Дербент в неприступную пограничную крепость, закрывавшую хазарам путь в Закавказье. В него были переселены 24000 сирийских арабов с семьями из Дамаска, Химса, Киннасрина и Джазиры. Можно думать, что ядро поселенцев составили воины его войска. Все они получили жалование и пайки, для чего был устроен воинский провиантский склад и, кроме того, арсенал.

Дербент стал не только опорным пунктом, но и важным фактором распространения ислама на Восточном Кавказе. А Маслама в представлении дербендцев превратился в своего рода святого покровителя города. Как свидетельствовал андалузский путешественник, проехавший через Дербент около 1131 г., в окрестностях города в пещере хранился меч, якобы принадлежавший Масламе, который был объектом почитания. Маслама недолго пробыл в Дербенте, и в первых числах марта 732 г. был смещен с поста наместника Арминии и Азарбайджана и заменен Марваном ибн Мухаммадом, сыном Мухаммада ибн Марвана, прославившегося небывало жестокой расправой с армянскими феодалами. Марван сопровождал Масламу в этой кампании, и мог перенять власть на ходу. С его именем связаны наивысшие успехи Халифата в борьбе с хазарами. И в этом, несомненно, значительную роль сыграл Дербент, приблизивший исходные наступательные позиции к важным центрам хазарского Каганата.

Войны с тюрками за Мавераннахр

Отбивая вторжения хазар в Закавказье, Халифат продолжал борьбу с вмешательством Западного тюркского каганата в дела Мавераннахра. Большое значение в этой борьбе имела позиция крупнейшего за Сырдарьей феодального владения, Ферганы, управляемой тюркской династией Ильтаров. Весной 724 г. в очередной поход на Фергану отправился Муслим ибн Са‘ид. Поход с самого начала не заладился. Войско собиралось трудно. Муслим пригрозил, что будет наказывать тех, кто уклоняется от походов, а потом прыгает через заборы к женам ушедших в поход. Угрозы не помогли, около 4000 человек уклонилось от похода. Переправляясь через Амударью, Муслим послал Насру ибн Саййару в Балх распоряжение собрать в этой области войско и присоединиться к походу. Арабы в Тохаристане концентрировались в столице, Балхе, и в городке Барукан в 60 км западнее Балха. Наср разбил лагерь около Барукана и объявил о сборе в поход. Но общая ситуация в это время существенно изменилась: через несколько дней после переправы через Амударью, в Бухаре, Муслим ибн Са‘ид узнал, что он уже смещен, хотя и оставлен командовать походом. Примерно в то же время весть о смене власти должна была дойти и до Балха. Распоряжение Муслима можно было считать утратившим силу.

Арабские воины не горели желанием идти в поход, к этому прибавилось нежелание аздитов и других южных арабов подчиняться командующему из северных арабов. Аздиты закрылись в Барукане. Наср готовился напасть на них. Его уговорили не делать этого. Тогда аздиты сами напали на него.

Столкновение, в котором нападавшие потеряли 18 человек, закончилось их поражением. Нападавшие рассеялись, Амра ибн Муслима, коменданта Балха, спрятавшегося на мельнице, и предводителя аздитов ал-Бахтари, укрывшегося в кустах, схватили и привели к Насру вместе с некоторыми другими предводителями неповиновения. Им дали по сотне плетей и для вящего позора сбрили бороды и обрили головы. Можно думать, что после этого Насру все-таки удалось собрать отряд для усиления войска Муслима. Этот конфликт разрешился сравнительно малой кровью, но память о позоре «дня Барукана» не раз аукивалась Насру.

Войско Муслима, пополненное отрядами согдийцев, дошло до столицы Ферганы, Касана, грабя земледельческие районы и уничтожая сады и посевы, затем его встретило многочисленное войско хакана, передовой отряд Муслима понес тяжелые потери, а в войске началось брожение. О ходе генерального сражения с тюрками ничего не известно. По некоторым сведениям, в каком-то из столкновений был убит брат хакана, но в любом случае, Муслиму пришлось поспешно отступать, бросив обоз со всем имуществом и добычей, чтобы скорее пройти через пустыню и вырваться из окружения. На девятый день войско наконец-то достигло какой-то реки, где его поджидали отряды ферганцев и чачцев, однако они не воспрепятствовали арабам переправиться через реку. Здесь произошло последнее сражение с тюркской армией, которое осталось в памяти участников как «день жажды».

Между тем в Самарканд прибыл Асад ибн Абдаллах. Он наградил самаркандцев, отличившихся в боях, 13 и 14 дирхемами каждого (что соответствовало одному динару), назначил нового амира Самарканда и послал к войску двух гонцов с грамотой о смещении Муслима ибн Са‘ида с командования и о назначении на его место Абдаррахмана ибн Ну‘айма и о разрешении войску вернуться по домам.

Посланцы прибыли к войску, когда оно, измученное, добралось до Ходжента. Разрешение вернуться по домам не могло не обрадовать воинов, но особенно торжествовали воины племен, обиженных в Барукане, по поводу смещения Муслима. Один из бакритов не удержался и в присутствии Абдаррахмана ибн Ну‘айма дважды хлестнул Муслима плетью. Взаимная неприязнь между различными группами племен прорывалась, если не в прямых столкновениях, то в сатирах друг на друга, восхваляющих свои подвиги и поносящих трусость других. Смещение Муслима, видимо, было связано не только с неудачей похода, но и с усилением позиций антитамимитской группы племен, прежде всего, аздитов. Вряд ли случайно, что новым наместником Самарканда стал ал-Хасан ибн Абу-л-Ма‘аррата из южноарабского племени кинда, женатый на дочери главы племени азд. Он принадлежал к тому еще очень незначительному числу людей, которые начинали понимать, что для сохранения власти Халифата необходимо уважение и сближение с неарабами. Ему приписывали слова, сказанные в ответ на упреки в нежелании активно воевать с тюрками: «Не они напали на нас, а мы напали на них, на их страну и поработили их. Клянусь Аллахом, я непременно добьюсь вашего сближения с ними и поставлю челки ваших коней с челками их коней». Но этой идее трудно было прижиться в обществе людей, выросших в обстановке постоянных походов и вражды к людям, считавшимся только объектом ограбления, источником обогащения.

Неудачный поход Муслима ибн Са‘ида не улучшил позиции Халифата в Мавераннахре, и после ухода армии тюрки вновь стали проникать в область Самарканда. Асад в это время был занят делами более близких территорий, в 107 г. х. он предпринял поход на Гарчистан, область в верховьях Мургаба, в результате которого правитель области принял ислам. В том же году он переселил арабов из Барукана в опустевший после арабского завоевания Балх. Все воины получили участки под застройку на что пошли налоги области, а руководить застройкой и восстановлением города было поручено Халиду, сыну Бармака, главного жреца храма огня (или буддийского храма) в Балхе.

Балх стал опорной базой для активных военных действий на юге Мавераннахра. В 726 г. Асад переправился через Амударью и напал на Хуттал (Хутталан), область в нижнем течении Вахша, чтобы заставить его царя ас-Сабла соблюдать условия договора. Вроде бы ему удалось справиться с ас-Саблом, но тут появились тюрки. Асад потерпел поражение, спешно уходил от тюрков за Амударью, и войско страдало, испытывая голод. Что характерно, у самого Асада имелись овцы, и он их продавал. Неважно, что указываемая цена 600 дирхемов за пару, могла быть преувеличена в рассказах: важен сам характер отношений в войске. Асад возвратился в Балх, опозоренный поражением, и местные мальчишки распевали по этому поводу:

Из Хутталана ты пришел

Опозоренный пришел.

Этот незатейливый стишок примечателен тем, что является первым зафиксированным памятником поэзии на новоиранском языке (фарси).

Асад покровительствовал южным арабам, и это вызывало недовольство североарабских племен во главе с Насром ибн Саййаром.

Эта неудача в какой-то мере сыграла роль в его дальнейшей судьбе, главной причиной его падения стало слишком явное пристрастие к южноарабским племенам и враждебность к мударитам, возглавлявшимся Насром ибн Саййаром и Абдаррахманом ибн Ну‘аймом. Открытый конфликт, происшедший в Балхе закончился тем, что их обоих высекли по голому телу, что считалось особенно позорным, и обрили. С врагами халифской власти Асад расправлялся суровее: в 107 г. х. нескольким аббасидским пропагандистам в Хорасане отрубили руки и ноги (кисти и ступни), а на следующий год еще двоих обезглавили и распяли. Но не эта жестокость положила конец его карьере, а жалобы хорасанцев на племенное пристрастие, которые надоели Хишаму, и он предложил Халиду сместить брата, что тот и сделал. Было бы неверно ограничиться только рассказами о жестокости Асада – он в этом отношении был не хуже большинства правителей того времени – в отличие от многих «людей меча», правивших Хорасаном, он понимал необходимость сотрудничать с местной знатью, а не смотреть на них только как на покоренных.

Наместником Хорасана был назначен Ашрас ибн Абдаллах ас-Сулами, которого характеризовали как доблестного и добропорядочного человека. Жители Мерва встречали его криками «Аллах велик», радуясь прибытию праведного правителя. Ашрас ревностно принялся за административные дела, для обеспечения порядка завел конную стражу и, казалось, в Хорасане наступит покой и порядок, но стремление к достижению недостижимого идеала привело к обратному результату. Он решил осуществить идею, которая провалилась в Хорасане при Умаре ибн Абдал‘азизе – обратить всех жителей Самаркандского Согда в ислам. Абу-с-Сайда Салих, мавла племени дабба, которому поручили эту миссию, заявил, что возьмется за это только при условии, что принявшие ислам будут освобождены от джизьи. Ашрас согласился на это. Соблазнительная перспектива освободиться от налога обеспечила успех пропаганде ислама. Но вскоре Гурек, который отвечал за выплату дани, заявил наместнику Самарканда, что все стали мусульманами, и ему не с кого брать налог. Наместник известил Ашраса, и тот ответил: «В харадже сила ислама» (имея в виду не конкретно поземельный налог, а налоги вообще) и посоветовал продолжать брать джизью с тех, кто принял ислам не по убеждению, а ради освобождения от налога.

Аналогичное положение сложилось и в Бухарском оазисе, дихкане которого приехали к Ашрасу и заявили, что не осталось, с кого брать налог. Ашрас приказал брать джизью со всех. Вероломство ал-Ашраса восстановило против него не только новообращенных, но и тех, кто был послан обратить их в ислам, что грозило совместным выступлением согдийцев и арабов. Ал-Ашрас распорядился арестовать Абу Сайду вместе с другими недовольными и приказал продолжать сбор налогов с новообращенных. Согд восстал, и ал-Ашрасу пришлось возглавить карательный поход.

Ситуацию осложняло вмешательство тюрков. Они напали на войско ал-Ашраса еще до переправы через Амударью, в Амуле, затем он был остановлен в Пайкенде. С трудом ему удалось пробиться к Бухаре.

Во время боя под Бухарой ихшид Согда Гурек перешел на сторону восставших. Причиной называли оскорбительное отношение к нему (да и другим дихканам) Ашраса, отобравшего у него во время этих боев последнюю чашу из драгоценного металла, посоветовав пользоваться посудой из тыквы.

Ашрас дошел до Бухары и осадил ее, но вокруг в оазисе и в степи оставались большие отряды тюрок. По существу, осаждая Бухару, он и сам находился в окружении. Отбиваться от тюрок и согдийцев приходилось и арабам на среднем Зеравшане в районе Дабусийи. Здесь одна из крепостей на большой дороге из Бухары в Самарканд, Кемерджа, выдерживала осаду в течение двух месяцев. Примерно в то же время тюрки напали на Курдер в северной части правобережного Хорезма.

Ашрас чем-то не угодил своим хорасанским подчиненным: какая-то жалоба побудила Хишама сместить своего недавнего ставленника. Конечно, на это решение могла повлиять и не слишком успешная война в Мавераннахре. Взамен его в Хорасан по рекомендации Хишама был направлен ал-Джунайд ибн Абдаррахман ал-Мурри, до этого лет пять управлявший Синдом. Он отличился тем, что вновь завоевал долину Инда. В этой войне была захвачена огромная добыча на 56 млн дирхемов и 85 тыс. невольников. Несмотря на это, Халид почему-то сместил его, и он оказался при дворе Хишама, а когда открылась вакансия наместника Хорасана, ал-Джунайд приобрел это место ценой драгоценного ожерелья, подаренного им одной из жен Хишама. Назначение его произошло, скорее всего, весной 730 г.

Он прибыл в Мерв, когда Ашрас еще находился под Бухарой. Прибытие ал-Джунайда с семитысячным авангардом изменило ситуацию. Видимо, при нем была взята Бухара и разбиты союзники согдийцев. В боях погиб царь Шаша и захвачен в плен племянник хакана, которого, как ценный трофей, отправили халифу. Ал-Джунайд победителем возвратился в Мерв, сменив наместников Бухары, Герата и Балха. Предпочтение отдавалось мударитам. Он был бахилитом, то есть сородичем тех арабов, которые были разгромлены Насром ибн Саййаром под Баруканом. Насра привели к нему в позорном виде, он удовлетворился его унижением Насра и иного преследования не предпринял.

Победа над тюрками не укрепила положение арабов в Мавераннахре – на следующий год они вновь подошли к Самарканду вместе с отрядами шашцев, ферганцев и согдийцев, среди которых был Гурек и правитель Насефа (Нахшеба) ал-Ашканд. Наместник Самарканда Савра ибн ал-Хурр запросил помощи у ал-Джунайда, жалуясь, что с наличными силами не сможет удержать даже стену округи Самарканда (периметр больше 30 км). Ал-Джунайд, планировавший какие-то другие операции и разославший часть войска на их проведение, заспешил двинуться на помощь Самарканду, хотя ему советовали сначала собрать все силы воедино. Судя по тому, что к Самарканду он подходил со стороны Кешша, можно говорить, что он прошел через Балх и пополнил свое войско за счет тамошних воинов. Пройдя одним ночным маршем через трудную горную дорогу, войско ал-Джунайда поутру на выходе из ущелья оказалось в четырех фарсахах от Самарканда. Воины стали завтракать, а посланная вперед разведка наткнулась на тюрков и повернула назад, преследуемая этими тюрками. Таким образом, ад-Джунайду пришлось вступать в бой сходу, не дав отдыха коням и людям. Сражение было настолько упорным, что в нем участвовали даже рабы с дубинами. Арабы спешно окапывались и спешивались, чтобы лучше противостоять тюркской коннице. Первый день сражения не принес перевеса ни одной из сторон, а в середине следующего дня прибыл сам глава тюрков (арабы называли его хаканом, но, скорее всего, это был не сам хакан) с новыми силами. Стало ясно, что вырваться из ущелья и пробиться к Самарканду не удастся. Ал-Джунайд послал гонца в Самарканд с просьбой о помощи, но Савра не хотел покидать надежные городские стены. Отчаявшийся и обозленный ал-Джунайд послал Савре очень грубый по форме приказ выйти из города и атаковать тюрков. Взбешенный Савра, мать которого была нелестно помянута, вышел из города, надеясь за ночь тайно дойти до ал-Джунайда. Его сборы не остались незамеченными, и на рассвете, когда он подошел к подножью гор, в фарсахе от ал-Джунайда его встретило тюркско-согдийское войско. Момент внезапности был утерян, тюрки отрезали арабов от воды и напали в полуденный зной на утомленное жаждой войско. У Савры будто бы было 12000 воинов, но прорваться к ал-Джунайду они не смогли, а тот не нанес встречного удара. Вскоре Савра погиб, упав вместе с другими воинами в какой-то незамеченный им овраг. На пересеченной местности арабское войско раздробилось, и мелкие отряды легко стали добычей противника. Отряду в семьсот человек удалось пробиться в сторону Самарканда и к ночи укрыться за стеной укрепленного поселения. Гурек предложил им сдаться под гарантию их безопасности. Те, кто не поверил обещанию, ночью ушли, а сдавшиеся утром были приведены к хакану, сказавшему, что он не признает гарантии, данной Гуреком. Гурек в ответ на упреки в вероломстве, сказал, что он всего лишь раб и воин хакана, и сдавшиеся были убиты.

В ту же ночь ал-Джунайд, воспользовавшись тем, что противник отвлекся преследованием самаркандцев, вышел из ущелья и направился к Самарканду. Утром противник снова преградил ему путь. Когда положение стало критическим, ал-Джунайд пообещал рабам за участие в сражении освобождение, и плохо вооруженные рабы вступили в бой с храбростью, поразившей их хозяев. Видимо, за три дня боев и тюрки со своими союзниками понесли немалые потери и пропустили ал-Джунайда в Самарканд, остававшийся фактически беззащитным. Из всего войска, вышедшего с Саврой, спаслась только тысяча человек.

Тем временем хакан решил нанести удар в другом слабом месте – напасть на Бухару. Управляющий ею Катан ибн Кутайба обратился за помощью к ал-Джунайду. Тот тоже не располагал большими силами. Советчики предлагали ему просить помощи у халифа, а потом кружным путем через Кешш, Насеф и Замм выйти к Амулу, что явно обрекало арабов Бухары на поражение.

Ал-Джунайд предпочел идти прямо на Бухару, приняв все меры предосторожности на марше. Он взял с собой семьи погибших воинов Савры, а в Самарканде оставил 400 пехотинцев и 400 конников. До Кермине ал-Джунайд дошел беспрепятственно, передовой отряд продвинулся до Тавависа в полусотне километров от Бухары и принес известие о приближении тюрков. Столкновение под Тавависом кончилось в пользу ал-Джунайда, и в день михраджана, в праздник осеннего равноденствия, вступил в Бухару. Участники этого похода получили по 10 дирхемов бухарской чеканки и, передохнув, вернулись на зимние квартиры. Тюрки на пару лет оставили Мавераннахр.

Для возмещения больших потерь хорасанской армии в этой кампании Хишам распорядился прислать из Ирака значительное подкрепление. Но наместник Ирака, Халид ибн Абдаллах, не сделал этого, за что ал-Джунайд обзывал его грязной тряпкой, гиеной и безродным. В 114/732 г. ал-Джунайд совершил поход в Чаганийан, но не встретил там враждебности и возвратился назад.

Расположенный южнее Хорасана и отдаленный от него несколькими горными хребтами, Сиджистан не подвергался нападениям тюрков, но положение в нем тоже не было стабильным. Полуразбойничьи отряды, формировавшиеся вокруг осколков хариджитского войска, разгромленного ал-Мухаллабом, доставляли властям немало беспокойства. В 107/726 г. группа хариджитов убила там начальника полиции, расправа над ними подняла остальных, и наместнику, Йазиду ибн ал-Арифу ал-Хамдани, пришлось иметь дело с пятитысячным войском хариджитов, которые стали фактически хозяевами области. Видимо, удовлетворившись своей победой, хариджиты рассеялись, и новый наместник получил возможность в 109/727 г. совершить поход на Кабулистан, кончившийся, как и некоторые другие, тем, что слишком углубившееся в горы войско было окружено, и большая часть его погибла или была взята в плен.

От мирного Египта до воинственного Магриба

В то время как на границах с тюркским миром тенденция Халифата к территориальному расширению встречала серьезное противодействие, оборачивающееся чувствительными контрударами многочисленного и подвижного противника, на сухопутных и морских границах с Византией и Южной Галлией, арабы продолжали активную наступательную политику, не встречая серьезного сопротивления.

В Малой Азии продолжались ежегодные летние походы на пограничную полосу, не приносившие территориальных приобретений. Похоже, что главной целью было сохранение оборонительного пояса в виде опустошенных земель. Находившиеся здесь крепости переходили из рук в руки, ту же участь разделяли и некоторые города. Так, Кайсарийа, 13 января 736 г. в очередной раз завоеванная Масламой, в 111/729/30 гг. была уже в руках византийцев, поскольку сообщается, что Са‘ид ибн Хишам, совершив летний поход из Джазиры, «достиг Кайсарии». В ходе этих походов или, скорее, набегов, применялись и такие приемы, как выжигание посевов и пастбищ, вырубка плодовых деревьев. Крупные морские экспедиции после неудавшейся осады Константинополя не упоминаются.

Египет, расположенный как раз посередине восьмитысячекилометрового пояса Халифата, наряду с Аравией, был самой спокойной и безопасной частью Умаййадского государства. Он не имел воинственных кочевых соседей, которые постоянно грозили бы ему вторжением, а внутри страны не было многочисленного сословия вооруженных феодалов, располагавших собственными вооруженными силами, как в Средней Азии, Иране и Закавказье. Соответственно и роль командующего, принадлежавшая наместникам, была здесь скорее номинальной, чем реальной – водить войска в походы наместникам Египта не приходилось – египетское наместничество со времени Абдал‘азиза было синекурой членов правящего рода. Зато тем большее значение приобретает глава финансового ведомства (сахиб ал-харадж).

При ал-Хурре ибн Йусуфе, назначенном в мае 725 г., выдвигается энергичный и беспощадный Абдаллах ибн ал-Хабхаб. Для коптов именно он ассоциировался с высшей властью в их стране: коптский историк Север ибн ал-Мукаффа‘ именно его называет «царем Египта». Ибн ал-Хабхаб провел перепись земель Египта, и, вероятно, на основании новых данных доложил Хишаму, что Египет может выдержать большее обложение, и увеличил его на один кират (т. е. на 1/24), а по другим данным – на 1/8. Второе представляется более вероятным потому, что в том же 107 г. х. долготерпеливые копты впервые за годы арабского владычества подняли восстание на восточной окраине Дельты. Оно было быстро и жестоко подавлено; видимо, после этого часть земель в этом районе обезлюдела. Сам ал-Хурр в этом году три месяца провел в Думйате во главе сменного гарнизона.

Правление ал-Хурра оказалось непродолжительным: между ним и Ибн ал-Хабхабом произошел какой-то конфликт. Ибн ал-Хабхаб написал на него жалобу, и халиф сместил своего троюродного брата, в зу-л-ка‘да 108/феврале 727 г. Вероятно, жалоба касалась незаконного расходования средств на строительство караван-сарая (кайсарийи) для Хишама в Фустате. Для расчетливого халифа это было серьезным проступком.

Новым наместником стал начальник полиции Египта Хафс ибн ал-Валид, продержавшийся на этом посту около трех месяцев – вечером 15 мая 727 г., в ночь на пятницу, прибыл ему на смену Абдалмалик ибн Рифа‘а. Приехал он тяжело больным и вскоре умер, передав власть своему брату ал-Валиду ибн Рифа‘а. Хишам утвердил это назначение. При всех политико-административных переменах в Египте незаменимым оставался Ибн ал-Хабхаб. Он не только твердо держал бразды правления финансами, но случалось, выходил за пределы своих прямых обязанностей. Так, в 109/727–28 г. он добился у Хишама распоряжения переселить из Палестины и Урдунны 3000 арабов из племен группы кайс в Египет: по 100 семей из бану наср, амир, хавазин и сулайм. Переселение их в некоторой степени изменяло баланс между йеменитами, составлявшими в Египте подавляющее большинство, и северными арабами. Кайситов поселили в районе Билбайса, близ тех мест, где за два года до этого восставали копты. Им поручили присматривать за земледелием (скорее, за земледельцами), взимать торговые сборы и пошлины и доставлять пшеницу в Кулзум (современный Суэц).

В военных действиях против Византии Египет принимал участие своим флотом, базировавшимся в Александрии и Думйате. Об этих, ставшими рутинными набегах на византийские острова и побережья, сообщается очень мало. Большое значение для расширения и укрепления власти Халифата на новых территориях имели военные действия на море в западной части Средиземноморья.

Наиболее активные морские операции велись в центре Средиземного моря. Инициатором их был наместник Ифрикийи Бишр ибн Сафван, положение которого в административной иерархии было тождественно наместнику Ирака: как тот управлял всеми областями к востоку от Ирака, так этот управлял всей территорией за Ифрикийей. Разница была только в том, что его резиденция была значительно дальше от столицы Халифата, чем Васит или Куфа, и халифы реже вмешивались в кадровые решения наместника Запада.

Северная Африка не испытывала такого сильного давления кочевого мира, как восточная часть Халифата. Здесь Сахара не позволяла концентрироваться кочевникам, и у них не было таких мощных политических объединений, как каганаты. В то же время редкие разрозненные оазисы в песках Сахары не сулили большой добычи и не вызывали желания арабов расширять свои владения на юг. Зато на севере, за морем, лежали привлекательные в отношении добычи области Южной Европы.

Морские набеги на средиземноморские острова начались, как только Халифат утвердился в Ифрикийи. При Бишре ибн Сафване они совершались ежегодно: 106/724 – на Корсику и Сардинию, 725 – упоминается набег без указания объекта, в 109/727 – на Сардинию. В конце этого года, то есть в начале 728 г., Бишр ибн Сафван скончался, и на его место был назначен Убайда ибн Абдаррахман ас-Сулами, прибывший в Кайраван в раби I 110/14.VI-13.VII.728 г. Как водится, он арестовал чиновников Бишра и приближенных к нему людей, а кое-кого и пытал.

Сменой власти, вероятно, объясняется отсутствие морской экспедиции в 728 г. Зато на следующий год, летом 729 г., для набега были снаряжены 180 судов. Несколько тысяч воинов высадились и осадили какой-то город. Взять его до наступления штормов не удалось, и осенняя буря уничтожила эскадру, из которой вернулись назад только 17 кораблей. Гибель флота не остановила набеги на Сицилию; уже на следующее лето 112/730 г. из Тунисской бухты вышла новая эскадра под командованием некоего Сабита ибн Хусаймы, «из иорданцев», которая, пограбив Сицилию, благополучно возвратилась с добычей и пленными. Набеги на этот остров повторились в 112/731 и 114/732 гг.

В те же годы арабы, овладевшие почти всем Пиренейским полуостровом, захватив в 719 г. Нарбон, город на побережье за Пиренейским хребтом, вели военные действия в Южной Галлии. Вообще, сведения арабских источников о событиях за Пиренеями чрезвычайно скудны, лишь латинские хроники несколько помогают в этом отношении. Первым успехом после овладения Нарбоном был захват расположенной в двух днях пути Тулузы. Однако через год, в 721 г., арабы были выбиты оттуда. Следующим серьезным предприятием был поход 725 г. на восток от Нарбона через Каркассон до Нима и долины Роны. По-видимому, в этом районе арабам удалось сохранить свой контроль. По аналогии с ситуацией в Хорасане и Мавераннахре можно думать, что здесь в нескольких городах были оставлены небольшие сменные гарнизоны, обозначавшие наличие новой власти и обеспечивавшие своевременное поступление дани, оговоренной договорами. При наличии опасности и для новых завоеваний ал-Андалуса отправлялась основная армия.

О событиях следующих шести лет ничего не сообщается. О том, что наместники ал-Андалуса не имели военных успехов, а, следовательно, плохо пополняли государственную казну может косвенно подтверждаться их частой сменой. В двадцатые годы были смещены шесть или семь наместников, и лишь об одном из них, Абдаррахмане ал-Гафики, андалусский историк очень невнятно сообщает, что он дошел до ал-Ифранджа (страна франков) и погубил там свое войско, и погиб сам. Латинский источник позволяет точнее представить, о чем идет речь.

Летом 732 г. этот наместник во главе андалусской армии из Памплоны двинулся через Ронсевальское ущелье на север в Аквитанию, являющуюся независимым владением. Ее правитель Эдо встретил арабов только у впадения Дордони в Гаронну. Аквитанское войско не выдержало удара арабов и открыло им путь к столице области, Бордо. Эдо бежал на север во франкские владения. Арабы также двинулись на север, грабя монастыри и захватывая пленных и другую добычу. На территории Аквитании уже никто не мог оказать им организованного сопротивления. Опьяненный легким успехом, Абдаррахман ал-Гафики не удовлетворился достигнутым, а двинулся дальше и вторгся в пределы франкского государства. В октябре на реке около города Пуатье его встретила франкская армия во главе с самим майордомом, энергичным и храбрым Карлом Мартеллом. О том, каковы были силы противников и как протекало сражение, мы не знаем, известно только, что Абдаррахман был убит, мусульманская армия потерпела поражение, остатки ее бесславно бежали на юг в Нарбону.

Можно много гадать по поводу причин этого поражения арабов: франкская армия могла быть сплоченней, Карл мог быть более талантливым полководцем, франки могли быть многочисленнее, наконец, если столкновение было неожиданным, Абдаррахман не мог успеть собрать воедино отряды, рассыпавшиеся в поисках добычи. Поход Абдаррахмана ал-Гафики был грабительским набегом, при котором не предпринималось никаких мер по закреплению на легко завоеванной территории. Удача изменила мусульманам и на море. Летом 115/733 г. арабская эскадра, возвращавшаяся с добычей после набега на Сицилию, была перехвачена византийцами и сожжена, спастись удалось немногим. Эти два поражения, а может быть просто недовольство Хишама размером дани, присылаемой из Ифракийи, привели к смещению Убайды ибн Абдаррахмана и назначению на его место Убайдаллаха ибн ал-Хабхаба, прославившегося в Египте своими способностями увеличивать сбор налогов; за ним вроде бы осталось управление финансами Египта, которое он, уезжая, возложил на своего сына ал-Касима. Память о том, что он передал свои функции по финансовому ведомству сыну, породила представление о том, будто он объединил в своих руках управление Египтом и Магрибом, зафиксированное некоторыми источниками, хотя по достоверным сведениям наместником Египта в течение семи лет был ал-Валид ибн Рифа‘а.

Прибыв в Кайраван в раби П. 116/10.V.734 г., Ибн ал-Хабхаб поручил управление Дальним Западом (примерно соответствует современному Марокко) с центром в Тандже (Танжере) своему другому сыну, Исма‘илу, который туда не поехал, а поручил реальное управление Амру ибн Абдаллаху ал-Муради. Наместником же ал-Андалуса стал Укба ибн ал-Хаджжадж ас-Сулули. В том же 116/734 г. Ибн Хабхаб отправил войско во главе с внуком Укбы ибн Нафи‘ Абдаррахманом ибн Хабибом, который прошел через Крайний Сус, то есть до Вади Дра и вступил в «Страну черных», благополучно возвратившись из победоносного похода. В том же 116/734 г. был предпринят набег на Сицилию, но суда, возвращавшиеся с добычей, были перехвачены византийцами; и, хотя, как утверждает арабский источник, «Аллах обратил их в бегство», в плену у византийцев оказались два сына командующего арабской эскадрой и несколько других видных участников набега. Некоторым утешением могло быть только то, что на севере арабское войско под командованием Йусуфа ибн Абдаррахмана в этом году из Нарбоны совершило поход в долину Роны и завладело Арлем и Авиньоном. Впрочем, удержаться там мусульмане не смогли: в 738 г. Карл Мартелл не только выбил их оттуда, но и осадил Нарбон, выдержавший длительную осаду.

Ибн Хабхаб построил в Кайраване новую пятничную мечеть, а в Тунисе – новую верфь, склады и мастерские, необходимые для оснащения флота, – то, что по-арабски называлось дар ас-сина‘а («производственный двор»), вошедшее в европейские языки в искаженной форме «арсенал».

Неудача набега 116 г. не остановила Ибн Хабхаба: в 117/735 г. Хабаб ибн Абу Убайда, возвратившись из похода в «страну черных», возглавил очередной набег на Сицилию. В следующем году арабский флот снова напал на Сицилию, византийцы пытались преградить им обратный путь, но потом пропустили без боя. В 119/737 г. арабский флот осадил какой-то город в Сардинии, но при неизвестных обстоятельствах значительная часть его потонула, скорее всего из-за бури. В следующем году, как особо отмечается, морского набега не было, вероятно, из-за внутренних проблем.

Главной задачей Ибн Хабхаба было не завоевание новых земель, а увеличение размеров дани с территорий и племен, установленных договорами, но можно было проделать ту же операцию, заменив коллективную уплату дани индивидуальным обложением, наконец, можно было лишить новообращенных мусульман налоговых льгот, полагавшихся мусульманам-арабам, переведя их из категории платящих десятину в категорию плательщиков пятины (хумс). Ибн ал-Хабхаб увеличил ставки подушного налога и иноверцев (джизйи) и перевел на хумс кого-то из тех, кто не должен был платить его, скорее всего новообращенных мусульман-берберов. Источник, сообщающий об этом, приписывает эти меры наместнику. Жаловавшимся на беззаконие, отвечали: «Вы – наша добыча, и можем делать с вами, что хотим». Такой произвол порождал резкое недовольство, подогреваемое хариджитской пропагандой всеобщего равенства мусульман под властью выборного халифа.

Взрыв не заставил себя долго ждать: в конце 121 – начале 122 г. х./начале 740 г. вспыхнуло восстание, руководимое хариджитами суфритского толка. Главой этого движения был бывший торговец водой на базаре Кайравана, Майсара, которого арабские средневековые авторы непременно поминают с добавлением эпитета «презренный». Его сподвижником был некий Абдала‘ла ибн Худай. Против них из Танджи вышел Амр ибн Абдаллах ал-Кайси, но повстанцы разгромили его, сам Амр пал в бою, и войско разбежалось. Жители Танджи не смогли защитить город, берберы захватили его и учинили резню. Майсара оставил в Тандже Абдала‘лу, а сам отправился против Исма‘ила, сына Ибн ал-Хабхаба, находившегося в Сусе. Исма‘ил оказался не удачливее Амра ибн Абдала‘ла: в середине рамадана 12–14.VIII.740 г. берберы совершили ночное нападение на лагерь Исма‘ила, он был убит вместе со многими воинами, многие попали в плен, а остальные бежали. Далее произошло что-то совсем не понятное: как сообщает Халифа, Майсара послал военачальника, который убил Абдала‘лу. Вероятно, после гибели Исма‘ила Майсара почувствовал себя достаточно сильным, чтобы стать единовластным вождем восстания.

Ибн ал-Хабхаб не мог оставить смерть сына безнаказанной. Он отправил против Майсары войско под командованием Халида ибн Абу Хабиба. Генеральное сражение произошло в самом конце 122 или в самом начале 123 г. х. (в мухарраме), то есть ноябре 740 г. на какой-то Мутной реке (Нахр ал-Кудр). Это сражение закончилось полной победой Майсары и гибелью Халида и ряда знатных арабов.

Восстание берберов в Магрибе эхом откликнулось в ал-Андалусе. Бывший наместник Бишра ибн Сафвана Абдалмалик ибн Катан ал-Магриби поднял мятеж и отстранил от власти Укбу ибн ал-Хаджжаджа, оставаясь хозяином ал-Андалуса до 123 г. х. Наконец, Ибн ал-Хабхаб нашел достойного усмирителя, некоего Абдаррахмана ибн ал-Мугиру ал-Абди, который с такой жестокостью принялся за усмирение берберов, что получил прозвище «Мясник», однако, когда берберы собрали воедино свои силы, ему пришлось отступить. Это был уже 123 г. х., когда Ибн ал-Хабхаб был смещен за неспособность подавить восстание. Кроме того, стало ясно, что наместнику Магриба не справиться с восстанием местными силами и требуется подкрепление из центра.

Политика властей, направленная на увеличение налогов, в сочетании с беззаконием сборщиков налогов вызывали восстания не только свободолюбивых и воинственных кочевников – в 121/739 г. в Верхнем Египте восстали приученные веками к долготерпению копты. Для его подавления наместнику Египта Ханзале ибн Сафвану пришлось посылать войска, беспощадно истреблявшие восставших. Лишь на Кавказе в эти годы Халифату удалось достичь некоторых успехов.

Победы над хазарами

Во второй половине 730-х годов в Малой Азии шла ставшая уже традиционной ежегодная война в широкой пограничной полосе, которая не приносила успехов ни одной из сторон. Возможно, на это влияло то, что Халифату приходилось отвлекать часть сил на борьбу с хазарами, союзниками Византии.

В 735 г. наместником Закавказья вместе с Джазирой вновь стал Марван ибн Мухаммад, рассказы о подвигах которого у местных средневековых историков сильно преувеличены. Со сравнительно небольшим войском он остановился в столице Армении, Дабиле (Двине), чтобы усилить свое войско армянскими воинами. Главное затруднение заключалось в том, что прижимистый Хишам в течение последних трех лет не выплачивал армянским конникам жалование, обусловленное договором. Армянский историк сообщает, что ишхан Армении Ашот Багратуни сам ездил к Хишаму и сумел получить задолженную сумму в 100000 дирхемов, сумму подозрительно небольшую, если только не имелось в виду аналогичное число динаров. Можно думать, что дело не обошлось без вмешательства Марвана, которому было остро необходимо иметь надежный тыл в Армении для серьезной войны с хазарами. Ашоту же была необходима помощь Марвана в борьбе со своими соперниками Мамиконянами. Мамиконяны были отосланы в Сирию и там заточены в тюрьму. Пострадала и часть непокорных нахараров. Армянская кавалерия, возглавленная Ашотом, серьезно подкрепила силы Марвана. Своей резиденцией Марван избрал селение в ал-Касаке, южнее Куры, в 40 фарсахах от Барда‘а и в 20 – от Тифлиса.

По-видимому в период междувластия, а может быть, еще при ал-Хараши, северная часть Аррана и Восточная Грузия вышли из-под власти Халифата, и Марвану пришлось начать их покорение, чтобы затем приняться за восстановление власти Халифата над горскими княжествами Восточного Кавказа, куда он послал два отряда. Один из них вторгся в Аварию на северо-западе Дагестана, которую арабы называли ас-Сарир, другой – в соседний Туман. В Сарире военные действия были связаны с осадой трех хорошо укрепленных крепостей, одна из которых, видимо, называлась Гумик. После их падения правитель пошел на переговоры и по мирному договору обязался уплатить контрибуцию в виде 500 юношей и 500 девушек, ежегодно поставлять в амбары Дербента 100000 модиев зерна. Владетель Тумана, сдавшийся на милость победителя, по договору обязался дать 50 юношей и 50 девушек и ежегодно поставлять 20000 модиев зерна. Марван отослал пленника к Хишаму, халиф милостиво принял его и отослал обратно, после чего Марван утвердил его во власти.

Упорное сопротивление арабы встретили в Хамзине. Здесь при взятии одной из крепостей произошла кровавая драма: Марван захватил в плен местных девушек и предложил одну из них на выбор самому храброму воину, но когда этот воин выбрал понравившуюся ему красавицу, гордая горянка заколола араба и бросилась со скалы. Разгневанный Марван приказал отрубить головы всем сдавшимся воинам. Возможно, по этой причине Хамзин был обложен более тяжелой данью, чем Туман, – 500 невольников и 30000 модиев зерна. Другие владения были обложены значительно меньшей данью. Подчинением Табарсарана, расположенного в горах западнее Дербента, видимо, и закончилась кампания 117/735 г. Марван ушел зимовать в Дербент.

Для оценки удара, полученного горскими княжествами, важно было бы знать, кем были молодые люди, служившие живой данью арабам: рабами, которые просто меняли хозяев, или свободными, превратившимися в рабов, сверх захваченных в ходе боевых действий? К сожалению, понять это невозможно. Добыча и пленники доставались не только арабам, но и тем армянским воинам, которые присоединились к армии Марвана.

Очень важным для упрочения положения гарнизона главного форпоста Халифата на Кавказе, Дербента, было обеспечение его хлебом за счет поставок, установленных договорами. Как было сказано выше, Маслама переселил в Дербент 24000 сирийцев, в том числе, несомненно, и членов семей; воинов среди них могло быть до 5000. В месячный паек воина кроме жиров входило около 25 кг зерна (считалось, что взрослому человеку в день нужно два ратля хлеба, то есть около 813 г.). В год это составляет около 300 кг, значит, пяти тысячам воинов в год потребуется 1500 т зерна. Перечисленные поставки зерна в Дербент составляли 180000 модиев, модий же, употрблявшийся в Арминии в раннем средневековье, равнялся 9,78 кг, что соответствовало 1760,4 т, и это вполне обеспечивало пайком 5870 человек. В завершение темы стоит отметить, что средняя рыночная цена молодого раба в центре Халифата (20 динаров) была эквивалентна 3 тоннам пшеницы, а красивые рабыни могли стоить в десятки раз дороже.

Кампания 118/736 г. началась вторжением в область Лакз в верхнем течении Самура. Ее правитель, Вартан, сын Настаса, покинул свою столицу и отправился за помощью к хазарам, но по дороге, в Хамзине, его убили; по несколько сомнительной версии, это сделал пастух, не знавший даже, с кем имеет дело. Голову убитого доставили Марвану, и он приказал продемонстрировать ее, вздетую на копье, упорно защищавшим столицу воинам. Гибель Вартана сломила их волю к сопротивлению, и они сдались на милость победителю. Марван приказал перебить всех воинов, а женщин и детей обратил в рабство. Непокорность Лакза была наказана значительным ежегодным налогом – 20000 модиев зерна.

Обезопасив свой тыл покорением Восточного Кавказа, Марван наконец, решил вторгнуться на территорию Хазарии. Каганат в это время, вероятно, был ослаблен какими-то внутренними неладами: вряд ли случайно, что в течение двух лет, когда Марван хозяйничал на Кавказе, явно угрожая безопасности Каганата, хазары не оказывали противодействия и не откликнулись на призывы о помощи с Кавказа. Усилив свою армию отрядами горцев, Марван прошел в Аланию через Дарьяльское ущелье, наместник Дербента Усайд ибн Зафир прошел по приморской дороге к Баланджару. Соединенными усилиями этот город был взят, а за ним – Самандар. Отсюда объединенная армия, направилась к столице Каганата, ал-Байда, захватила ее и вышла к Реке русов. Хакан бежал в «горы». С этого момента мы оказываемся в области догадок и научных споров. Ал-Байда может быть отождествлена с Саркелом, название которого значит «Белая крепость». «Рекой славян» или «Рекой русов» называли Дон, до которого Марван вполне мог дойти. Дальнейшие события могут быть не вполне достоверны. Как сообщается, Марван, узнав, что хакан отправил против него сорокатысячное войско, приказал одному из своих приближенных, некоему Каусаре, переправиться через реку с 10000 воинов и устроить хазарам засаду. Переправившись, Каусара столкнулся с группой хазар, выехавших охотиться. Каусара напал на них и всех перебил, не зная, что убил и Хазар-тархана, командующего хазарской армией. Затем Каусара напал на хазар, и арабы разгромили их, убив 7000 и взяв в плен 10000, остальные разбежались «по горам и лесам». Арабское войско дошло до пределов Хазарии и напало на сакалиба[29] и других язычников, захватив в плен 20000 человек. Хакан в отчаянии отправил к Марвану посланца, чтобы узнать, чего же он еще хочет, когда и так уже завоевал все царство. Марван ответил, что хочет, чтобы он принял ислам. Рассказ о принятии ислама хаканом и всеми хазарами является апофеозом всего повествования о хазарском походе Марвана – без него торжество победителя было бы неполным.

Вполне возможно, что во время смелого броска Марвана к столице хакана, какой-то из хазарских беков принял ислам и затем ушел вместе с Марваном, и это превратилось в рассказ о принятии ислама самим хаканом. Во всяком случае, приходится признать, что никаких иных следов принятия ислама хазарскими хаканами не имеется. Удивительно и то, что такая внушительная победа мусульманского оружия очень скупо отмечена в источниках. После возвращения из Хазарии Марван остался в Закавказье, вероятнее всего, в Барда‘а.

Восстание ал-Хариса ибн Сурайджа

Почти одновременно с восстанием берберов под знаменем хариджизма на Дальнем Западе, в 116/734 г., восстание хариджитов вспыхнуло на другом конце Халифата, в Хорасане. Возглавил его воин, отличившийся в войне с тюрками под Бухарой в 110/728 г., ал-Харис ибн Сурайдж. Цели восставших определялись расплывчатой формулой возврата к «Книге Аллаха и обычаю Пророка», под которой можно понимать, что угодно; неясна и конкретная причина, вызвавшая восстание. Скорее всего, это было резко ухудшившееся положение рядовых мусульман из-за неурожая предыдущего года, поднявшего цены на хлеб в 20–30 раз. Ситуация была благоприятной для ал-Хариса: наместник Хорасана ал-Джунайд ибн Абдаррахман был тяжело болен и находился при смерти, смена власти наместника также сулила некоторый период ослабления власти. Джунайд в это время находился в немилости у халифа. Хишам сместил ал-Джунайда, приказав новому наместнику, Асиму ибн Абдаллаху, по прибытии в Мерв нещадно бить ал-Джунайда палками, не взирая на состояние здоровья. Ал-Джунайд избежал позорной смерти, скончавшись от водянки в мухарраме 116 г. х. (10.II-11.III.734). Из глухого горного района ал-Харис тем временем прошел к Йахудийе (Меймене), главному городу Джузаджана. Вступив в него, он арестовал несколько своих противников, но им удалось бежать из под ареста в Мерв и рассказать Асиму о происшедшем.

Ал-Харис не решился идти на Мерв и не остался в Йаухудийе, а направился в Балх, окруженный областями, в которых власть наместника была чисто номинальной. В районе моста Ата ал-Харис, имевший под своим командованием около 10000 человек, столкнулся с арабским гарнизоном Балха, обратил их в бегство и вступил в город. Наместник Балха Наср ибн Саййар покинул город и бежал в Мерв.

Овладев значительной частью Хорасана, ал-Харис, несмотря на предостережения своих советников, решил напасть на Мерв. По пути к его войску присоединились новые добровольцы, и при подходе к Мерву численность была так велика, что Асим ибн Абдаллах стал подумывать о бегстве в Нишапур, чтобы в родных краях дождаться, когда халиф пришлет на помощь сирийцев. На мервских арабов он не слишком полагался. Но мервская верхушка не пожелала остаться один на один с хариджитами и предложила взять с мервцев клятву, что если они покинут поле боя, то разведутся с женами, а рабы их станут свободными. Такая «клятва разводом», кажущаяся нам несерьезной и даже смешной, была для арабов того времени очень серьезным обязательством, В этом обществе, где, казалось бы, царил неограниченный произвол грубой силы, слово «клятва» ценилось высоко. После того, как мервцы поклялись разводом сражаться с ал-Харисом, Асим решился дать бой хариджитам.

Прямых указаний на социальный и этнический состав войска ал-Хариса не имеется. Лишь по косвенным данным можно заключить, что неарабы, страдавшие от налоговых притеснений и бесправия, составляли значительную его часть. На это указывает рассказ о некоем мервском витязе, который, выезжая на бой, сказал, что хочет потешиться с погонщиками ослов. О том, что эти погонщики ослов были неарабами, свидетельствует то, что он обругал своего противника по-персидски. С другой стороны, в стане Асима оказались все местные владетели областей, охваченных восстанием. Из этого можно заключить, что восстание имело не антиарабскую, а социальную направленность. Показательно, что на стороне наместника оказался и Мукатил ибн Хаййан ан-Набати, глава воинов-мавлов Хорасана.

Ал-Харис подошел к Мерву с юга и был задержан на границе орошаемой зоны. Мервцы разрушили мосты через каналы, чтобы обезопасить себя от внезапного нападения. Между противниками начались переговоры. Хариджиты предлагали руководствоваться Кораном и сунной пророка, а Асим обещал Харрису гарантию неприкосновенности, если тот примирится. Видимо, вместе с тем шли неофициальные переговоры между соплеменниками, в результате которых 2000 аздитов и какая-то группа тамимитов перешла на сторону наместника.

Ночью ал-Харис переправился к Мерву и поутру начал сражение, кончившееся его поражением. Потери его войска были сравнительно невелики: около сотни бойцов, но повстанцы из простонародья, плохо вооруженные и не имевшие военных навыков, разбежались – у ал-Хариса осталось лишь 3000 воинов. Асад не воспользовался плодами своей победы и не стал преследовать ал-Хариса, чтобы добить его. Ал-Харис ушел в труднодоступные верховья Мургаба, собрал новые силы и был готов к новым боям.

Видя неспособность Асима справиться с мятежником, халиф сместил его и приказал наместнику Ирака Халиду ибн Абдаллаху послать в Хорасан брата Халида Асада ибн Абдаллаха. Узнав об этом, Асим поспешил заручиться помощью ал-Хариса. Он предложил ему в управление на законных основаниях любую область Хорасана, и согласился вместе с ним написать Хишаму письмо с призывом прекратить беззакония и следовать Корану и сунне пророка.

Но было уже поздно. Прибыл Асад с сирийцами и куфийцами и арестовал Асима, а посаженных им чиновников ал-Джунайда освободил. С Асимом он обошелся милостиво – потребовал лишь отдать 100000 дирхемов казенных денег. Прибытие Асада датируется 117 г. х., начавшимся 31 января 735 г.

Асад решительно взялся за дело, нанося удар сразу по двум направлениям. Против ал-Хариса, продолжавшего находиться в верховьях Мургаба, был направлен Абдаррахман ибн Ну‘айм ал-Гамиди, а сам Асад направился к Амулю, где сидел один из сторонников ал-Хариса.

Ал-Харис, несмотря на личную храбрость, проявленную в бою, потерпел поражение и с верными сторонниками ушел на восток в сторону Балха и Термеза. Там он мог опереться на крепости по берегу Амударьи, находившиеся в руках его сторонников. Но и здесь ему не удалось закрепиться надолго. Самый значительный город у главной переправы на дороге из Мерва в Бухару, Амул, был осажден Асадом. Обладание этой крепостью было важно потому, что Бухара оставалась единственным большим городом, удерживаемым арабами в Мавераннахре. Другой город, Термез, находился на самом берегу Амударьи, гораздо выше по течению. Его-то и решил захватить ал-Харис, однако термезцы оказали ему упорное сопротивление. Осада затянулась.

С этого момента движение ал-Хариса приобретает помимо его воли иную направленность. На помощь ему приходит ас-Сабл, владетель Чаганийана, и Ашканд, правитель Нахшеба. Так ал-Харис из борца за чистоту ислама превратился в союзника его врагов. Тем временем Асад осаждал Амул, обстреливая его из камнеметов, и вынудил осажденных начать переговоры. Предводителю повстанцев Асад пообещал следовать Корану и сунне, а главное, даровал всем помилование. Затем Асад пошел к Термезу. Неспособность ал-Хариса взять Термез и прибытие Асада охладили союзников ал-Хариса, сначала его покинул ас-Сабл, а затем ушел и Ашканд.

Лишившись поддержки, ал-Харис потерпел поражение от термезцев и ушел в Верхний Тохаристан в крепость Табушкан. В небольшом отряде ал-Хариса произошел раскол, 450 воинов пожелали сдаться Асаду и остались в крепости, а ал-Харис с оставшимися ему верными воинами ушел за Сырдарью искать поддержки у тюрков.

Оставшиеся в крепости послали к Асаду двух представителей с просьбой о помиловании. Посланцы получили его, но заплатили за это ценой предательства товарищей, сообщив, что в крепости недостаточно припасов и воды. Весной 736 г. Асад отправил к Табушкану шеститысячный отряд под командованием Джудай‘а ибн Али ал-Кирмани, в котором для надежности было 2500 сирийцев. Этот отряд без особых усилий подавил последний очаг хариджитского сопротивления.

Тюркское наступление и гибель хакана

Разгром ал-Хариса ибн Сурайджа позволил Асаду решиться начать восстановление арабской власти в Согде. В том же 736 г. он совершил поход на Самарканд, но взять его не смог. Не удалась и его попытка перекрыть Зеравшан у Варагсара, главного вододелителя, отводящего воду в шесть магистральных каналов, орошающих область Самаранда, чтобы лишить самаркандцев воды. Видимо, начинался летний паводок, который смывал все, чем Асад, лично принимавший участие в работе, пытался запрудить реку. От Самарканда пришлось отступиться и возвратиться ни с чем.

В 737 г. Асад совершил поход на Хуттал, область в верховьях Амударьи, восточнее Вахша. Правитель области, ал-Джаш (Алджиш), после взятия крепости Загарзак бежал в Китай. Арабское войско рассеялось по Хутталю в погоне за добычей, и один из местных правителей известил об этом хакана, предлагая воспользоваться подходящим моментом и напасть на арабов. Хакан, находившийся в Невакете, в Семиречье, спешно собрал войско и двинулся на юг.

Через 17 дней тюркское войско появилось на западе Хутталя, отрезая Асаду путь для отступления к Термезу. Асад стал отступать к востоку и дошел до места, где вблизи были снежные горы, а Пяндж – достаточно мелок, через него было легко переправляться вброд. Прежде всего, были переправлены верблюды с нагруженной на них добычей. Охранять обоз было поручено Ибрахиму ибн Асиму, в подчинении которого был правитель Чаганийана и какая-то группа согдийцев.

Начав переправу войска, Асад приказал каждому воину перенести с собой по овце. Переправа еще не закончилась, когда на горизонте появились тюрки и вступили в бой с арабским арьергардом. Теперь уже было не до спасения четвероногой добычи. Асад приказал скорее переправляться налегке. Арьергард не выдержал удара и бежал. Тюрки набросились на неуспевших переправиться, многих перебили и взяли в плен, но все же основную часть войска Асаду удалось вывести из-под удара. Он поспешил на помощь своему ушедшему вперед обозу, который успел стать лагерем на каком-то острове и окопаться. Хакан все же опередил Асада, напал на обоз, и захватил его. Противники разошлись, Асад поспешил к Балху, чтобы найти подкрепление и убежище за его стенами, а хакан ушел в Тохаристан к своему вассалу, йабгу. Праздник разговенья (I.X.737) Асад встретил под Балхом или в самом Балхе.

Передышка была недолгой. В середине зимы 738 г., хакан отправился добивать Асада. Гарнизон Хулма, крайнего восточного форпоста арабов, пытался задержать тюрков, но был отбит и укрылся в крепости. Пока Асад готовился к новой встрече с противником, хакан, по совету ал-Хариса ибн Сурайджа, прошел по предгорьям южнее Балха в Хорасан, и войско его отдельными отрядами рассеялось по стране в поисках добычи.

После некоторого колебания – отсиживаться в Балхе или сразиться в поле, – Асад выбрал второе. Ему с трудом удалось собрать 7000 человек. Чтобы увеличить их боевое рвение, Асад выдал каждому по 20 дирхемов, заняв для этого 120000.

Оставив в Балхе Джудай‘а ибн Али ал-Кирмани, он поспешно двинулся на запад, не дожидаясь подкреплений и отставших. И оказался прав: войско хакана рассыпалось по обширной территории в погоне за добычей, при нем осталось 4000 воинов и знатное окружение: карлукский йабгу Тохаристана, владетель Усрушаны, согдийские феодалы и самый энергичный противник Асада, ал-Харис ибн Сурайдж.

Сражение началось на утро после прибытия Асада. На его стороне был численный перевес и неожиданность появления, но для надежности он включил в каждое из трех главных подразделений сирийских воинов. Бой был недолгим. Сначала ал-Харису ибн Сурайджу удалось потеснить левый фланг арабов, но сказался их численный перевес, а внезапный удар с фланга, нанесенный отрядом владетеля Джузаджана довершил разгром тюрков. Хакан бежал. Арабам достался лагерь со всем имуществом и много женщин. В лагере хакана оказались находившиеся в плену мусульмане, которые обрели свободу.

Хакан бежал в Тохаристан под покровительство йабгу, а затем вместе с ал-Харисом ушел через Фергану в Семиречье, в Невакет, где вскоре был убит (как сообщает арабский источник, из-за пустяковой ссоры, возникшей при игре в нарды). Асад несколько дней простоял в лагере хакана, убивая и захватывая в плен ничего не подозревавших тюрков, возвращавшихся из набегов к ставке своего повелителя. На девятый день арабы победителями вступили в Балх; Джудай ибн Али ал-Кирмани был отправлен добивать тюрков, рассеявшихся по Джузаджану. Победа была столь велика и неожиданна, что халиф не сразу поверил гонцу, принесшему известие о ней, и стал перепроверять его рассказ. Для верности из Хорасана был вызван Мукатил ибн Хаййан ан-Набати как человек свободный от арабских племенных пристрастий, и тот подробно рассказал о происшедшем. По-видимому, летом после разгрома тюрков, Асад предпринял новый поход на Хуттал, в котором в тот момент главной фигурой был какой-то Бадр-Тархан. Арабы осадили укрепленную резиденцию Бадр-Тархана, и он прибыл к Асаду для переговоров, предлагая выплатить контрибуцию в миллион дирхемов. Асад не принял этого условия замирения, но отпустил его невозбранно возвратиться в свою крепость. Однако вскоре Асад пожалел о своем великодушии и отправил гонца к командующему осадой с приказом убить Бадр-Тархана, если он еще не успел войти в крепость. Гонец прибыл вовремя, и Бадр-Тархан был убит, а владения его завоеваны.

Осенью 738 г. Асад было почувствовал себя на вершине славы: порядок в провинции был восстановлен, непобедимый хакан был разгромлен, и, более того, каганат, распавшись на две половины, утратил прежнее могущество. В праздник михраджана, в день осеннего равноденствия, который Асад встречал в Балхе, принимая, по иранскому обычаю дары вассалов, льстивый владетель Герата разразился речью, прославлявшей образцовое правление Асада, сравнивая его с заботливым домохозяином. Упомянул он, в частности, строительство Асадом хорошо обеспечиваемых постоялых дворов. Асад как истинно щедрый правитель тут же роздал все подношения своим приближенным.

Триумфатору не удалось долго наслаждаться плодами своих побед. В том же 120 г. х., скорее всего в его конце (то есть вскоре после михраджана) был смещен его брат и покровитель Халид ибн Абдаллах. Причина смещения была самой обычной – неумеренное присвоение казенных денег. Стоит пояснить, что наместники не имели фиксированного жалования. Из собранных налогов они должны были обеспечить местные нужды: выплатить жалования, обеспечить содержание в порядке ирригационных систем, почты и так далее, все оставшееся отправлялось вышестоящей власти, вплоть до халифской казны. Размер поступлений из провинций не был жестоко фиксирован, но желательно, чтобы не был и меньше предыдущих лет. Часть средств, оставшихся на месте после удовлетворения местных нужд, была в полном распоряжении наместника, составляла его личный фонд (жалованием это трудно назвать). В этих условиях трудно определить, где граница между законным и незаконным, и на вольности в присвоении средств со стороны наместника в пределах, считавшихся приличными, провинции смотрели снисходительно, гром гремел только тогда, когда наместник совсем зарывался. Так и случилось с Халидом, который за полтора десятилетия своего наместничества привык к беззаконности.

Речь шла о 5 млн дирхемов из собранных с каких-то имений и еще 20 млн, а также о каких-то 13 млн, послуживших поводом для доноса на него. Поручиться за точность этих цифр невозможно, но через Халида ежегодно проходило 36 млн дирхемов жалования (более 100 т серебра); большая часть этих денег появлялась в казне не в монетной форме, а в виде зерна, полученного в уплату хараджа, зерно поступало в оптовую продажу, и здесь открывались прекрасные перспективы спекуляции на колебании цен. Не брезговал этим и сам Хишам, предписавший Халиду не продавать зерно из его поместий, пока цена не станет высокой.

На бескорыстие наместников никто и не рассчитывал – главное, чтобы они не выходили за рамки принятых размеров стяжательства и не ущемляли интересов самого халифа. За 14 лет правления Халид стал забывать об этом. Он даже как-то заявил, что не почитает за честь управление Ираком, что возмутило Хишама; к тому же стало известно, что доход с халифских имений меньше, чем мог бы быть, что постарались довести до сведения Хишама. Дополнительным поводом для смещения Халида ибн Абдаллаха могло быть недовольство северных арабов, кайситов, предпочтением, в том числе и финансовым, которое он оказывал йеменитам. Проверка финансовой деятельности Халида велась под большим секретом: приближенный слуга халифа, евнух Хасан, прибывший в Ирак, отправлял свои донесения не халифу, а наместнику Йемена Йусуфу ибн Умару чуть ли не тайнописью. Когда накопилось достаточно изобличающего материала, в Куфу секретно прибыл Йусуф под видом простого путника. В городе, проезжая квартал мударитов, он призвал их жителей в мечеть и там объявил себя и приказал привести Халида. Был арестован не только Халид, но и его сын, а также Тарик и другие высокопоставленные лица, связанные с финансами; все они были обложены огромными штрафами. По самым скромным данным (и, следовательно, более близким к реальности) Халид должен был заплатить за свою свободу 9 млн. Окружение Йусуфа считало эту сумму недостаточной, но он не изменил своего решения.

Наместник Басры Билал ибн Муса бежал из тюрьмы Йусуфа к Хишаму за спасением, но халиф выдал его Йусуфу, и тот пытками довел Билала до смерти. Узнав о жестокостях Йусуфа, наместник Синда решил спастись, уйдя в поход, и военные успехи снискали ему расположение Йусуфа, но вскоре он был убит, оставив преемником Амра ибн Мухаммада ибн ал-Касима, продолжившего завоевания в Синде.

Асад скончался, скорее всего, в конце лета 120/738 г., от прободения язвы желудка, оставив своим заместителем некого Джа‘фара ал-Бахрани, человека не выдающегося и вряд ли подходящего для этого поста. Однако он оставался на этой должности четыре месяца, пока наверху искали подходящего кандидата на пост наместника Хорасана. В конце концов Хишам остановился на Насре ибн Саййаре как вожде мударитов Хорасана, не желая назначать представителя южных арабов и их союзников-раби‘итов. Грамота о назначении пришла к Насру зимой, в начале 121/739 г.

Наср сместил прежнюю администрацию в крупных центрах и назначил новых амиров из мударитов, тогда как до этого предпочтение отдавалось южным арабам и союзникам – раби‘итам. Наср ибн Саййар, всю жизнь находившийся в гуще политических и военных событий Хорасана, хорошо знал его проблемы и лучше любого человека со стороны мог взяться за их решение. Одной из важнейших было несправедливое налогообложение мусульман-неарабов, которые и после принятия ислама не освобождались от уплаты налогов, не уплачивавшихся арабами. Как мы видели, попытка Умара II решить эту проблему только расстроила финансы, а возврат к прежней практике привел к восстанию в Мавераннахре.

Система взимания налогов была неоднозначной; как уже говорилось, мусульмане обязаны были платить только благотворительный налог, закат: скотоводы определенную часть скота, торговцы и ремесленники – определенный процент с капитала, земледельцы – 1/10 урожая (ушр). Иноверцы же платили вдвое больший земельный налог и (или) подушную подать (джизью) соответственно уровню доходов. На практике все это нарушала система коллективной ответственности. Общая сумма налогов каждого вассального владения определялась договором с завоевателями, и вассальный владетель собирал ее по традиционным нормам под контролем мусульманских чиновников. Усложняет понимание функционирования этой системы терминологическая путаница: арабские историки называют налоговые поступления этого рода то хараджем, то джизйей, и то и другое имеет под собой основание, так как, с одной стороны, подавляющую их часть составлял поземельный налог, харадж, а с другой – их можно было считать джизйей, платой за право сохранять свое вероисповедание, пользуясь защитой со стороны мусульманского государства. Поэтому, встречая в средневековых источниках упоминания незаконного обложения мусульман джизйей, невозможно поручиться, что речь идет именно о подушной подати.

Как утверждает источник, не прошло и недели после заявления Насра о намерении восстановить справедливое обложение мусульман, как объявилось 80000 мусульман, плативших неподобающие налоги, и 50000 немусульман, не плативших обязательные для них налоги. Неизвестно, насколько близки эти цифры к действительности и как такое количество немусульман могло укрываться от налогов. Можно только сказать, что Насру удалось обеспечить соблюдение прав новообращенных мусульман без заметного ущерба для казны.

Весной 739 г. Наср отправился в поход на Самарканд. Никаких деталей о нем не сообщается, кроме того, что упоминается Варагсар, где находился вододелитель, распределявший воду по магистральным каналам Самаркандского оазиса, из чего можно заключить, что город сразу не сдался, и была попытка лишить его воды. Так остается неясным, овладел ли Наср столицей Согда. Есть сведения о том, что в том же году Наср совершил поход за Сырдарью против тюрков. По-видимому хакан Курсул счел появление арабской армии под Самаркандом вторжением в зону его интересов и стал готовиться к ответному шагу. Курсул с пятнадцатитысячным войском встретил Насра на левом берегу Сырдарьи. Это войско могло состоять из наемников, так как сообщается, что хакан платил воинам за месяц куском шелка ценой в 25 дирхемов, что соответствует среднему размеру жалования воинов в те времена. В рядах врагов Насра находился и ал-Харис ибн Сурайдж со своим отрядом. Исход этого противостояния решило пленение Курсула, будто бы случайно захваченного мусульманским передовым отрядом или разведкой. Царственных пленников обычно не убивали, за свое великодушие победитель получал признательность помилованного или хороший выкуп и добрую славу в придачу. Судьбу Курсула решило его признание в том, что он участвовал в позорном для арабов сражении «день жажды». Разгневанный Наср приказал отрубить ему голову, а затем тело облили нефтью и сожгли, чтобы тюрки не могли с почестью похоронить его кости. Гибель хакана лишила его войско боевого духа, и оно отступило, открыв Насру дорогу к Шашу.

Кажется, Наср не сразу воспользовался открывшейся возможностью двинуться на Шаш, решившись на это только после приказа Йусуфа ибн Умара расправиться с ал-Харисом ибн Сурайджем. Какое-то время они стояли друг против друга лагерями, о чем можно судить по тому что обе стороны использовали камнеметы. Крупное сражение между ними не упоминается, говорится лишь о том, что ал-Харис отступил после гибели одного из лучших воинов. Затем, по-видимому, Наср напал на Фергану, дойдя до городка Кува и захватив 30000 пленных. Царь Ферганы вынужден был вступить в переговоры и заключить мирный договор с выплатой дани. Из Ферганы Наср возвратился в Самарканд, где в его окружении произошел серьезный инцидент. Два дихкана из отряда бухар-худата Тохшады, командовавшего арьергардом, пришли к Насру с жалобой на то, что бухар-худат вместе с наместником Бухары притесняет их. В ответ Наср только спросил их, почему они, приняв ислам, носят на поясе кинжалы. Отчаявшиеся жалобщики решили рассчитаться с обидчиками, как благородные люди: закололи бухар-худата Тохшаду и наместника Бухары, и погибли сами. Наместника похоронили тут же, в его палатке, а из тела Тохшады его люди вырезали кости и отвезли в Бухару. Это могло быть тюркским обычаем, но именно так, только очищенные от мяса кости, хоронили и зороастрийцы. Интересно и другое: почему Наср счел недостойным для мусульман ношение кинжала на поясе? По-видимому, на дихканах были золотые пояса, отмечавшие принадлежность к сословию благородных, пояса, на которые подвешивалось оружие. Арабы поясов не носили, а мечи носили на перевязи через плечо; видимо, считалось, что, приняв ислам, нужно принять и арабский способ ношения оружия.

После покорения Ферганы очередной целью Насра был бы Шаш. Его царь не стал испытывать судьбу и вступил в переговоры с Насром, тот поставил обязательным условием изгнание ал-Хариса ибн Сурайджа из Шаша, и ал-Харису пришлось искать прибежища на севере, в Фарабе. О никаких иных условиях и размерах дани, установленной договором, не сообщается, известна только лишь одна любопытная деталь: после заключения договора к Насру приезжала мать царя, возможно, в составе делегации, доставившей дань, в любом случае ее появление у врагов сына свидетельствует о высоком статусе женщин в тюркском обществе до ислама.

Контроль над Ферганой и Шашем позволил Насру возвратить на свои места некоторых представителей знатных правящих родов, бежавших от Асада. Возможно, договор с Шашем следует отнести к 122/740 г.

Борьба с берберским восстанием в Магрибе

А в это время в Северной Африке продолжалось восстание барьеров, начавшееся в 740 г. Подавить его силами африканского наместничества не удавалось. Стало ясно, что необходимы свежие силы. К лету 741 г. в Сирии было собрано войско, насчитывавшее будто бы до 30000 человек, командовать которым был назначен Кулсум ибн Ийад. Оно прибыло в Кайраван в разгар лета. Обстоятельства, казалось бы, благоприятствовали Кулсуму: вождь повстанцев Майсара умер, и хариджиты раскололись на две группы. Одни признали вождем некоего Халида ибн Хумайда, другие – Салима ибн Абу Йусуфа ал-Азди. Угроза, возникшая с появлением сирийской армии, заставила суфритов объединиться.

Кулсуму потребовалось некоторое время, чтобы войти в дела провинции и привести в порядок армию. Уже через два месяца Кулсум был в области Танджи (Танжера), где столкнулся с объединившимися силами повстанцев. По одной из версий рассказа о происшедшем сражении, Кулсум послал своего двоюродного брата Балджа ибн Бишра, командовавшего сирийской конницей, совершить ночное нападение на лагерь повстанцев. Этот прием, нередко применявшийся арабами, на этот раз не принес успеха. Кочевники-берберы, сами, вероятно, совершавшие такие нападения, не потеряли голову от предрассветного нападения, быстро организовались и не только отбили нападавших, но и погнали их к их лагерю, где завязалось сражение. Балдж пытался контратаковать, но берберы сдерживали конницу, бросая под ноги лошадям шкуры, набитые камнями. Кулсум лично принял участие в бою, но переломить ход сражения не смог. Противник рассек войско Кулсума надвое, Балдж и Кулсум оказались разделены. В тесноте лагеря, где в беспорядке смешались кони и люди, невозможно было что-то предпринять. Кайраванцы бросились бежать, Кулсум был убит и сражение проиграно. Победителям достался лагерь со всем имуществом и даже с семьями побежденных. Организованно вышла из боя только сирийская конница, но путь на восток был ей отрезан. Отступив на север, Балдж со своим воинами оказался в Сеуте. По-видимому, это произошло на рубеже 741 и 742 гг.

Господству Халифата в Ифрикийи угрожали не только берберы крайнего Запада. После ухода из Кайравана основных вооруженных сил на Запад с Кулсумом, на юге Ифрикийи активизировался некий Аккаш ибн Аййуб ал-Фазари. О нем сообщается только, что он не претендовал быть вероучителем. Воспользовавшись тем, что у Абдаррахмана ибн Укбы, оставленного ведать Ифрикийей, после ухода Кулсума осталось мало войска, Аккаша подошел к городу Кабис (Габес), осадил его и поставил камнеметы. Однако, камнеметы оказались слабыми и городу не повредили. Аккаша оставил Кабис в покое и пошел к Кафсе. И здесь осада оказалась бесплодной. Тем временем в Кайраван возвратились остатки войска Кулсума. С их помощью Абдаррахман в сафаре 124/15.III.741–12.I.742 г. разгромил Аккашу и тот ушел на запад в Тибну.

Хишам назначил новым наместником Магриба наместника Египта Ханзалу ибн Сафвана. О том, что с ним была большая армия, не сообщается. Кулсум выступил из Фустата 7 раби II 124/18.II.742 г. и прибыл в Кайраван в середине джумада I/26.III.742 г., проходя около 66 км в сутки. Пехота, конечно, такого темпа не выдержала бы. Видимо, после прибытия Ханзалы в Кайраван, войско еще долго подтягивалось, и этим можно объяснить то, что он не сразу начал активные действия против берберов.

Ханзала, кажется, не торопился встретиться с берберами в генеральном сражении. Военные действия продолжил Абдаррахман ибн Укба, который заставил Аккашу отступить к Тандже, к Абдалвахиду. Соединившись с ним, берберы предприняли наступление на Ифрикийю. В сражении с ними Абдаррахман ибн Укба был убит, и победителям достался весь лагерь. Лишь в начале 125 г. х., то есть, где-то в ноябре 742 г. Ханзале удалось собрать новое войско, которое 1 сафара 125/4.ХII.742 г. также потерпело поражение. Положение Ханзалы было критическим. Ведь каждое поражение несло не только человеческие потери, противник завладевал всем вооружением убитых и его запасами в захваченном лагере. Ханзала стал собирать все наличные силы воедино. Он пишет амиру Туниса, чтобы тот готовился к обороне или уходил в Кайраван. Тунисцы предпочли второе, обстоятельства пошли на пользу Ханзале. Во-первых, Абдалвахид, опьяненный своими победами, решил, что имеет больше оснований возглавить общину суфритов, чем не отличившийся в боях Халид. Халид, узнав об этом, послал надежного соратника вразумить наглеца. Это могло заставить Абдалвахида поспешить завладеть Кайраваном, пренебрегая осмотрительностью. Во-вторых, (что могло быть следствием спешки) они с Аккашей пошли раздельно, двумя разными дорогами. Собрав все, что было возможно, опустошив арсенал, Ханзала встретил Абдалвахида. Бой был упорным, то одна, то другая сторона переходила в атаку. Все кончилось, когда был убит Абдалвахид. Его голову принесли Ханзале, а он послал глашатаев возместить о пощаде (аман) всем, кто сдастся. На этом битва закончилась.

Аккаша не стал рисковать и решил где-то отсидеться. Но желание получить пощаду оказалось сильнее желания продолжать войну, и люди Аккаши схватили его и связанным доставили к Ханзале. Аккаша умолял о помиловании, но был казнен. С этого момента восстание пошло на убыль.

Вернемся к судьбе сирийцев, оказавшихся блокированными в Сеуте. Положение их оказалось незавидным: берберы не давали им добывать продовольствие, и через два-три месяца начался голод. Балдж просил наместника ал-Андалуса Абдалмалика ибн Катана разрешить прибыть в ал-Андалус и прислать за ними суда. Абдалмалик и не возражал и не торопился выручать собратьев. Его, конечно, не радовала перспектива получить посланца из Сирии с несколькими тысячами конников; коней, правда, сирийцы уже начали есть. К тому же переправе поначалу могли мешать зимние штормы. Наконец, месяца через три сирийцы смогли переправиться в ал-Андалус.

Было их около 7000, и эта сила могла заметно повлиять на положение в стране. Здесь взаимоотношения между арабами и берберами тоже были напряженными. Арабы не считали их равными себе со всеми материальными последствиями: меньшим жалованием, ущемлением при разделе добычи, предоставлении худших участков при поселении и т. д. Пример успешного восстания собратьев в Северной Африке вдохновил андалусских берберов. В 742 г. весь полуостров к северу от реки Тахо оказался в руках восставших берберов. Абдалмалик ибн Катан не мог справиться с восставшими собственными силами и обратился за помощью к сирийцам. Объединенная армия была, видимо, разделена на два корпуса, которыми командовали два сына наместника. Участие сирийцев переломило ситуацию. Берберы потерпели поражение на Тахо и у Тулайталы (Толедо), не смогли больше оказать организованного сопротивления, и началось их беспощадное избиение по всей стране.

Сирийцы стали требовать незамедлительно переправить их в Ифрикийу, наместник же предлагал подождать еще год и переправлять не всех сразу, а частями, с оставлением заложников. Возможно, он опасался, что, отправившись все вместе, сирийцы вполне смогут не возвратить суда. Затянувшийся спор по этому поводу кончился острым конфликтом: сирийцы изгнали Абдалмалика из дворца, а на его место посадили Балджа. Правда, с наместником поступили миролюбиво, его не арестовали, а дали жить в собственном доме. Сыновья не смирились с переворотом и бежали: один в Мерилу, другой – в Сарагосу.

Балдж распорядился вывезти заложников-сирийцев, которых держал Абдалмалик ибн Катан как гарантов выполнения сирийцами всех условий договора на острове Умм Хаким (Гибралтар). И тут выяснилось, что наместник лишил их продуктов и воды, так что один знатный заложник умер от жажды. Разгневанные сирийцы бросились к дому Абдалмалика ибн Катана и распяли его на улице. На следующий день мавлы сняли его и, видимо, просто бросили тело. Арабы раскололись на два лагеря, и даже некоторые из прибывших с Балджем покинули его. Противники Балджа объединились и подошли к Кордове. В августе 742 г. в местности под названием Аква Буртура Балдж встретил и разгромил своих противников, но получил две рубленые раны, от которых скончался через несколько дней.

Восстание Зайда ибн Али

Сложная ситуация в Хорасане и Мавераннахре, сложившаяся в первой половине тридцатых годов в связи с тюркскими вторжениями и хариджидским движением, была благоприятна для активизации аббасидской пропаганды несмотря на некоторые провалы и казни неосторожных агитаторов. Но попадали в руки властей в основном представители низшего звена, знавшие очень мало, а то и совсем ничего, о руководителях движения. Серьезной опасности аббасидская организация в Мервском оазисе подверглась в 117/735 г., когда вместе с большой группой пропагандистов был арестован глава этой организации Сулайман ибн Касир. Рядовых смутьянов казнили или изуродовали; поступать так с Сулайманом и еще несколькими знатными людьми Асад ибн Абдаллах не решился, опасаясь реакции их соплеменников, и в конце концов освободил их. Скорее всего, он и не подозревал, что в его руках находился глава всей организации.

Понятно, что неоднородность состава участников аббасидского движения определяла различие восприятия его целей и неизбежное при этом религиозно-идеологическое содержание пропаганды. Взгляды и чаяния мавлов-иранцев и арабской верхушки неизбежно разнились. Характерным в этом отношении был случай с Аммаром ибн Йазидом, прозванным ал-Хидаш («оскорбитель»). Он был одним из первых пропагандистов, посланных в Хорасан, но впоследствии стал проповедовать отказ от норм мусульманской религии. Узнав о таком кощунстве, Мухаммад ибн Али послал в Хорасан Абу Хашима Букайра ибн Махана, для упорядочения тамошней организации, снабдив его посланием к хорасанским сторонникам, в котором, кроме прочего, содержалось предупреждение не верить Хидашу и не следовать его учению.

Нет никаких данных, чтобы определить время прибытия Букайра в Мерв. Упоминание в письме ложной проповеди Хидаша говорит о том, что оно писалось до получения известия о казни Хидаша Асадом ибн Абдаллахом в 118 г. х.

С приездом Букайра в Мерве была окончательно оформлена структура организации. Ссылаясь на действия пророка в Акабе Букайр выбрал 12 уполномоченных (накибов), которые, в свою очередь, выбрали себе помощников, чтобы общее их число достигло 70. Это ядро окончательно оформленной организации Букайр привел к присяге на верность. Главой этой организации был назначен тот же Сулайман ибн Касир.

Из Мерва Букайр отправился в Джурджан, который почему-то стал вторым после Мервского оазиса объектом внимания аббасидской пропаганды, и путь эмиссаров из Куфы или ал-Хумаймы в Мерв и обратно обычно пролегал через Джурджан. Здесь Букайр занялся сбором садаки в пользу имама, а затем через какое-то время проехал через Куфу и, захватив там Абу Саламу ал-Халлала, явился к Мухаммаду ибн Али с отчетом и собранными подношениями.

В Куфе в это время активизировались шииты, сторонники имамата Алидов, представляя опасность для деятельности сторонников Мухаммада ибн Али. Вождем шиитов на этот раз стал внук ал-Хусайна Зайд ибн Али.

Как уже отмечалось в предыдущей главе в рассказе о смерти Абу Хашима Абдаллаха и начале аббасидской пропаганды, передача главенства в роду Али ибн Абу Талиба не была столь простой и однозначной, как спустя примерно столетие ее стали излагать шиитские историографы. Главенство в роде достигалось не наследованием благодати, а реальной значимостью того или иного члена рода из старшего поколения, в котором наряду с положением на генеалогическом древе имели значение личная энергия и талант, обеспечивавшие признание превосходства другими старейшинами. После смерти Абу Хашима Абдаллаха соперничество внутри рода шло между потомками ал-Хасана и ал-Хусайна. Первые принадлежали к старшей линии и могли бы рассчитывать на естественное первенство, но их предок отрекся от власти, а его брат погиб мучеником в борьбе за нее, и это давало моральное превосходство Хусайнидам. А главенство, как мы видели выше, давало право распоряжаться значительными доходами с поместий, унаследованных от Али и Фатимы.

После смерти Али Зайн ал-Абидина первенство среди Хусайнидов перешло к его сыну Мухаммаду, прозванному его почитателями ал-Бакиром («Постигающим суть»). Он, действительно, был авторитетным знатоком религиозного предания и пользовался уважением среди правоведов Медины. Это положение его устраивало, и он не имел никаких политических амбиций. Мухаммад ал-Бакир скончался в Медине в 118/736 г., и главой потомков Хусайна стал не его сын Джа‘фар ас-Садик (признаваемый шестым имамом), а брат – Зайд ибн Али. Он был человеком более решительным и честолюбивым. Последнее, может быть, подогревалось тем, что он в отличие от Мухаммада ал-Бакира, рожденного дочерью Хасана, был рожден рабыней из Синда, что ставило его в приниженное положение и заставляло восполнять этот недостаток возвышающими его действиями. Именно он защищал интересы Хусайнидов в споре с хасанидами о правах распоряжения доходами с наследственных поместий («вукуф Али»). Эта тяжба затянулась на шесть лет. Вместе с этим Зайд был связан с какими-то финансовыми предприятиями в Ираке: по одной версии он продал наместнику Халиду ибн Абдаллаху участок в Медине за 10000 динаров, а затем присвоил его себе, не возвратив деньги, по другой – просто получил от Халида ибн Абдаллаха какие-то деньги. Когда в 120/737–38 г. Халид был смещен и, как водилось, был отправлен его преемником Йусуфом ибн Умаром в тюрьму, где из него выбивали покрытие денежного дефицита, Халид заявил, что давал Зайду деньги, которые тот не вернул.

Получив это признание, Йусуф ибн Умар сообщил об этом Хишаму, и тот потребовал к себе Зайда (по одной из версий, Зайд находился в это время в Русафе, ища у халифа поддержки в разрешении имущественного спора с Хасанидами). Зайд поклялся халифу, что никаких денег у Халида не получал, и был отправлен к Йусуфу ибн Умару для очной ставки с Халидом ибн Абдаллахом, после которой Зайд был оправдан и вернулся в Медину, где он снова занялся тяжбой о наследстве Али ибн Абу Талиба. Зайд держал себя высокомерно по отношению к некурайшитам и получил в ответ замечание, что ему нечего гордиться своим происхождением, когда у него мать – рабыня. Оскорбленный Зайд напомнил о библейском Исмаиле, также рожденным рабыней. В конце концов, обиженный Зайд направился к Хишаму в Русафу, но и у него не нашел поддержки. Более того, Хишам, принимая его, будто бы сказал ему: «Дошло до меня, что ты, Зайд, поговариваешь о халифстве и тешишь себя надеждой на него, хотя ты сын рабыни». Ясно только, что большие претензии Зайда наталкивались на пренебрежительное отношение к нему чистокровных арабов.

Халиф отправил Зайда назад в Медину, он поехал туда через Куфу. Этот выбор вряд ли был случайным – Куфа была главным оплотом шиизма, и здесь Зайд заведомо мог рассчитывать на сочувствие и поддержку.

До сих пор он, по-видимому, не заявлял претензий на халифство, разве что могли быть ни к чему не обязывающие высказывания о своем праве на него. В Куфе Зайд оказался в центре внимания шиитов, увидевших в нем реального вождя, здесь тайные помыслы стали обретать черты реальности. Опасность слишком длительного пребывания Зайда в Куфе была очевидна Йусуфу ибн Умару, и он, подкрепленный еще настоянием халифа, стал требовать от Зайда возвращения в Медину. После четырех или пяти месяцев пребывания в Куфе, весной 739 г., Зайд покинул город, но едва он достиг Кадисийи, как его нагнала группа наиболее решительно настроенных шиитов, которые сказали, что в Куфе его ждут 100000 человек, а сирийцы малочисленны. Зайд колебался, еще свежа была память о трагедии деда, слишком доверившегося обещаниям куфийцев, но соблазн стать выше всех и желание расправиться с обидчиками преодолело доводы разума – Зайд возвратился в Куфу.

Возвращение Зайда, конечно, не могло остаться в секрете, тем более что первое время, кажется, он и не особенно скрывался. Он женился на дочери одного из своих сторонников и поначалу жил в ее доме, но затем стал менять места своего жительства, останавливаясь у своих приверженцев, принадлежавших к разным племенам. Зайду удалось даже втайне провести два месяца в Басре, вербуя сторонников. Отношение иракских шиитов к Зайду было неоднозначным: какая-то группа куфийцев обращалась к Джа‘фару ибн Мухаммаду ас-Садику с вопросом, стоит ли присягать Зайду, и получила ответ – «Да, он самый достойный из нас». Агитаторы были разосланы по всему Ираку и даже в Мосул. Имена присягнувших заносились в списки. Данные о числе присягнувших значительно расходятся, наименьшее, следовательно, наиболее близкое к действительности – 15000 человек. В конце 739 г. было принято решение начать восстание 1 сафара 122/6 января 740 г. Дата явно определялась концом мухаррама, в котором нельзя было вести военные действия.

Как раз в эти дни из поездки к Мухаммаду ибн Али, приурочивавшейся к сезону паломничества, в Куфу возвратился Абу Хашим Букайр, руководитель аббасидской пропаганды. Ему тотчас сообщили о готовящемся выступлении Зайда и о том, что один из его людей, его сосед, перешел к Зайду. Букайр предрек гибель перебежчику вместе с Зайдом и запретил участвовать в восстании.

Зайд призвал своих сторонников собраться в ночь на среду в главной мечети, где большое стечение людей к последней вечерней молитве не обратило бы на себя внимания. Букайру сообщили, что Зайд собирает людей в мечети. Букайр снова решительно предостерег от участия в восстании. И это понятно: он проигрывал и в случае поражения и в случае победы, так как победителем оказался бы не он, а Зайд.

Узнал о начале восстания и Йусуф ибн Умар. Он тут же приказал амиру Куфы ал-Хакиму ибн ас-Салту блокировать собравшихся в мечети. Стражники вошли в мечеть и заперли двери, а глашатаи объявили, что передвижение по улицам запрещается и виновных будут убивать. Город замер. А в это время Зайд с горсткой сподвижников вышел из дома с зажженными факелами, возглашая условленный боевой клич «ал-Мансур» («Победитель»), но меры, принятые амиром, сделали свое дело: за ночь к Зайду присоединилось только 218 человек. Зайд потерял главное, чего нельзя вернуть – время.

А Йусуф ибн Умар времени не терял. Вечером он выслал в Куфу разведку, которая убедилась, что город спокоен, а утром Йусуф в сопровождении курайшитов и другой знати расположился на холме между Хирой и Куфой и послал в Куфу начальника своей полиции с двухтысячным отрядом, придав ему 300 знаменитых лучников из ал-Кикана и Бухары. Зайд простоял на месте до утра, ожидая подхода сторонников и, кажется, большого пополнения не дождался. С рассветом он повел свой небольшой отряд в центр города, к главной мечети. После нескольких столкновений с полицией и сирийскими разъездами Зайд вышел к мечети. Повстанцы подошли к запертым воротам, размахивали знаменами на копьях, показывая их поверх ворот и призывая: «Куфийцы! Выходите из унижения к величию, выходите к вере и этому миру!» Но ворота не открылись, и подоспевшие сирийцы отогнали отряд Зайда. Он отошел на северную окраину города. К этому времени ряды повстанцев пополнились, и они смогли не только выдержать удар сирийской конницы, но и отбросить ее к центру города, нанеся заметные потери. А вечером ар-Раййам вообще увел своих воинов из Куфы в Хиру.

Утром 7 января (четверг), Йусуф ибн Умар отстранил ар-Раййана от командования и назначил на его место начальника полиции Аббаса ибн Са‘ида.

Ал-Аббас попытался атаковать Зайда в конном строю, но около Дар арризка лежали штабеля леса, оставлявшие только узкий проход, и сирийцам пришлось спешиться. Потеряв в упорном бою около семидесяти человек убитыми, сирийцы отступили. В конце дня сам Йусуф ибн Умар построил сирийцев в боевой порядок, и они снова атаковали Зайда, на этот раз оттеснив его отряд в полосу солончаков между городом и Евфратом. Наконец между Бариком и Раввасом Зайд остановился, чтобы дать бой. Его люди держались стойко и отбили все атаки пехоты и конницы ал-Аббаса. Йусуф ибн Умар послал на помощь ему бухарских и киканских лучников, которые, оставаясь в безопасности от мечей противника, стали выбивать воинов Зайда. Несмотря на это, воины Зайда упорно держались до наступления темноты, когда одна из стрел пробила Зайду лоб. Зайд перемогся и, не слезая с коня, вывел своих воинов из боя. Сирийцы тоже вышли из боя, полагая, что он прекратился из-за наступления темноты.

В дом какого-то мавлы на Почтовой улице Зайда уже внесли, и он вскоре скончался. Чтобы скрыть место погребения Зайда, землю над могилой тщательно разровняли, а потом на это место пустили воду, окончательно замывшую все следы.

Остатки отряда повел из Куфы сын Зайда Йахйа, которому не хватило возможностей и авторитета, чтобы продолжить борьбу. Отряд дошел до пустоши Субай, а затем стал рассыпаться, и к утру с Йахйей осталось около десятка сподвижников отца.

Утром Йусуф распорядился обыскать дома в поисках укрывшихся раненых повстанцев. Женщин выводили во двор и начинали обыск дома. Еще важнее для властей было обнаружить захоронение Зайда. Место хитроумно замаскированного захоронения на следующий день указал гулям Зайда, родом из Синда. Тело извлекли, обезглавили и распяли в Куфе, а голову отослали Хишаму.

Совершенно очевидно, что племенная верхушка Куфы в восстании не участвовала, и это обусловило нейтралитет большинства горожан. Выступление вместе с Зайдом сторонников другого «имама из рода Мухаммада», Мухаммада ибн Али, вряд ли обеспечило бы в этих условиях победу восстания. Букайр ибн Махай, видимо, лучше, чем Зайд, чувствовал настроения куфийцев и следовал совету своего имама – ждать удобного момента. А пока эмиссары из Куфы регулярно посещали Хорасан, вербовали влиятельных сторонников и собирали садаку Мухаммаду ибн Али.

Примирение с согдийцами

После поражения восстания Йахйа ибн Зайд с небольшой группой приверженцев направился в Хорасан, где можно было найти сторонников среди хариджитов и других оппозиционных элементов. Однако этот расчет, как мы увидим, не оправдался, так как власть наместника укрепилась по сравнению с тем, что было три-четыре года назад.

Между тем, военно-политическое положение в Хорасане, на обострение которого рассчитывала аббасидская пропаганда, при Насре ибн Саййаре явно стабилизировалось. Покорение Ферганы и Шаша отвело угрозу неожиданных нападений из-за Сырдарьи, что лишало согдийцев надежд на помощь со стороны против арабов, да и тюрки после нескольких поражений погрязли в междоусобицах и не представляли в этот момент серьезной опасности. Появление в Хорасане ал-Хариса ибн Сурайджа грозило большими неприятностями. Оставались еще согдийские дихканы, бежавшие к тюркам, спасаясь от преследования после подавления их восстаний. Теперь им трудно было рассчитывать возвратиться в свои владения с оружием в руках. Видимо, по их инициативе начались переговоры с Насром о возвращении на родину. Наср тоже был заинтересован в уменьшении числа внешних врагов. Дихканы были готовы возвратиться при условии, что их не будут преследовать за войну с арабами и отступничество от ислама, а также не потребуют уплаты налогов за минувшие годы. Наср принял их условия, и согдийцы возвратились в свои владения в 122/740 г.

Многие в окружении Насра осуждали его за попустительство врагам ислама, на что тот отвечал, что если бы упрекающие так же хорошо, как он, знали, насколько опасен этот противник, то не стали бы его осуждать. Недоволен был и Йусуф ибн Умар, который хотел видеть на посту наместника Хорасана другого человека. Он воспользовался случаем, чтобы объяснить Хишаму что причиной странного решения Насра является его дряхлость и неспособность управлять Хорасаном. Не ограничившись письмом, Йусуф прислал к халифу человека из окружения Насра, который повторил ту же ложь о дряхлости Насра. Хишам все-таки не поверил этому и нашел хорасанца, заверившего его, что Наср, несмотря на преклонный возраст, бодр духом и телом. Интрига Йусуфа провалилась.

Примирение с наиболее воинственно настроенными согдийскими дихканами избавило Насра от необходимости предпринимать в следующем году поход в Мавераннахр. Вообще, 124/742 г., видимо, был мирным для всего центра и востока Халифата, так как у арабских историков о нем сообщается чрезвычайно мало. Лишь на Крайнем Западе продолжалась ожесточенная война с восставшими берберами.

Плоды стабильности: монументальное строительство

Многочисленные войны, восстания и мятежи, истощавшие пограничные провинции Халифата, не касались его центра; накапливавшиеся там богатства способствовали развитию монументального строительства, прежде всего в вотчине Умаййадов, в Сирии и Палестине.

Кроме хорошо датированных построек ал-Валида, упомянутых ранее, на полупустынных окраинах Сирии и Иордании насчитывается до трех десятков развалин построек разного назначения, относимых к умаййадскому времени. Из них наиболее интересны три дворцовых комплекса Каср ал-Хайр[30] аш-Шарки (отождествляемый с резиденцией Хишама – Зайтуной), Каср ал-Хайр ал-Гарби и Хирбат ал-Мафджар. Последние можно отнести к периоду между концом правления ал-Валида I и началом правления ал-Валида II, поскольку смутное время, начавшееся после смерти Хишама, как мы увидим далее, не благоприятствовало монументальному строительству. Как дворцово-усадебный комплекс наиболее интересен Каср ал-Хайр ал-Гарби. Он расположен на магистральной караванной дороге из Дамаска на Евфрат, в 60 км западнее Тадмура (рис. 17). Возможность оседлой жизни в этом районе обеспечивала большая плотина (365 м в длину и 20,5 м в высоты в центре), перегораживавшая вади ал-Барда к востоку от дороги. Образовывавшееся ею водохранилище объемом около 3 млн м^3 могло обеспечить орошение не менее 1000 га, но достоверно известен только участок в 300–400 га. Время возведения этой плотины, а соответственно, и время появления здесь оазиса, не известно. Во всяком случае, судя по остаткам византийских, а может быть и более ранних построек, дворцовый комплекс возник не на пустом месте.

Рис 17. Схема дворцового комплекса Каср ал-Хайр ал-Гарби

Канал, начинающийся от плотины, идет на северо-запад; на пятнадцатом километре от него отведен влево рукав, снабжавший водой дворец и баню при нем. Далее канал пересекает дорогу, а за ней находится квадратный водоем (60×60 м), из которого, вероятно, выходили мелкие оросительные каналы. В 400 м за водоемом канал протекал мимо квадратной постройки, которая определяется как караван-сарай (хан). Внутри квадрата сырцовых стен на каменном цоколе находился обширный двор, вымощенный кирпичом, с бассейном в центре, окруженный со всех четырех сторон галереей. По стороне, противоположной входу, и по боковым сторонам были узкие помещения, длиной по 40 м., с двумя входами в каждом. Эти помещения явно служили стойлами для лошадей или мулов и могли вместить 60–70 животных. Лишь шесть помещений по обеим сторонам от входа можно считать предназначенными для людей. Такая планировка, отличная от планировки известных более поздних постоялых дворов, заставляет усомниться в том, что эта постройка была постоялым двором (ханом), скорее это – большая конюшня, принадлежавшая владельцу дворца.

В полукилометре ниже по течению от канала вправо отведен проток, на котором стояла водяная мельница, сливающийся далее с основным руслом. Затем канал пересекал обширный парк (хайр), обнесенный глинобитной стеной (1055×426 м). Дворец представлял собой квадратную в плане двухэтажную постройку из кирпича-сырца с обширным внутренним двором, в который выходили все помещения (рис. 18). Внутрь вел единственный вход, фланкированный двумя полукруглыми башнями. Парадная часть находилась в стороне, противоположной входу. Она делилась на три одинаковых блока богато декорированных помещений. В каждом из них имелось отхожее место с керамическими трубками для стока нечистот, шедшими также и со второго этажа. Дворец снабжался водой не только из канала, но и сбором дождевой воды. Всего для хранения воды имелось три подземных цистерны.

Рис. 18. Дворец Каср ал-Хайр ал-Гарби. План

В декорировке здания широко использовалась резьба по штуку (рис. 19). Наряду с геометрическим и растительным орнаментом в декоре широко использовались рельефные и мелкие статуарные изображения людей. Резной штук украшал не только интерьеры, но и ворота, и часть поверхности наружных стен. Часть интерьеров покрывала роспись в виде разноцветных полос, имитирующих мраморную облицовку, широко использовались растительные мотивы, а стены некоторых помещений украшали панно с изображением всадников и животных (рис. 20). Основная часть декора явно выполнена мастерами византийской школы, но встречаются фрагменты, выполненные руками месопотамских мастеров.

Рис. 19. Образцы резного штука из дворца Каср ал-Хайр ал-Гарби

К северо-западу от дворца находилась баня. В ней, как и в планах всех известных нам бань того времени, выделяется своими размерами первое от входа помещение, которое по расположению можно было бы назвать предбанником, но назначение его не столь прозаично. Это – своего рода клуб или даже концертный зал, в котором владелец дворца кейфовал после мытья в кругу приближенных, потягивая разведенное водой вино и услаждая слух музыкой и пением, а зрение – созерцанием росписи стен. В противоположность Кусайр Амру, где роспись сохранилась во всю высоту, здесь были отмечены лишь только следы краски.

В отличие от этой степной резиденции какого-то амира, Хирбат ал-Мафджар («Развалины ал-Мафджара») расположен в густо населенном Приорданье, в северо-западной окраине Иерихона, что и определило более компактное расположение составляющих элементов комплекса, в который входят дворец, мечеть, баня и небольшой сад с павильоном. Весь этот комплекс обнесен каменной стеной, образующей не совсем правильный прямоугольник со сторонами 135×110–115 м (рис. 21). По-видимому, первым был построен дворец. Это типичное квадратное в плане здание с внутренним двором 65×65 м., окруженным галереями.

Рис. 20. Роспись из дворца Каср ал-Хайр ал-Гарби

Северо-западнее дворца находилась баня, примечательная размером и планировкой своего аванзала. В плане это квадрат с двумя или тремя апсидами (рис. 22). Эта совершенно уникальная для мусульманской архитектуры планировка, несомненно, родилась под влиянием византийской церковной архитектуры, отдаленным образцом могла быть даже константинопольская Святая София. Если взять на себя смелость пофантазировать, то можно даже предположить, что причиной появления такого подражания могла быть неудачная осада Константинополя. По сравнению с этим залом, щедро украшенным резьбой по камню и штуку, с мозаичными полами, часть бани, предназначенная для мытья, в пять раз меньшая по площади, выглядит жалким придатком (рис. 23, 24).

Рис. 21. Дворец Хирбат ал-Мафджар. План

Здесь с особой очевидностью выступает публичная, парадная, функция аванзала. Он явно был рассчитан на большее количество присутствующих, чем возможное число моющихся. По площади он превосходит даже мечеть, не говоря уж о помещениях дворца.

Рис. 22. Интерьер аванзала бани в Хирбат ал-Мафджар. Реконструкция

Рис. 23. Резная розетка из Хирбат ал-Мафджар

Рядом с дворцом находился парк площадью 60,7 га, что для такой густонаселенной области было свидетельством большого богатства владельца. Дворец и сад снабжали водой каналы, выведенные из трех источников и переброшенные через глубокие овраги по арочным акведукам, которые, вероятно, были старше дворца. На одном из этих каналов стояла водяная мельница, обеспечивавшая многочисленных обитателей дворца мукой. Время постройки этого дворца и имя его владельца неизвестны. Возможно, он был разрушен землетрясением в 746 г.

Единственный дворцовый комплекс, время сооружения которого известно точно и основатель которого не вызывает сомнений – Каср ал-Хайр аш-Шарки, руины которого находятся около Сохны, в 75 км северо-северо-восточнее Тадмура (рис. 25). Найденная здесь надпись на каменной плите, которая гласит: «…приказал соорудить этот город (мадина) раб Аллаха амир верующих Хишам, и это то, что сделали люди из Химса под руководством Сулаймана сына Убайда в сто десятом году». ПО г. х. соответствует 16.IV.728–4.IV.729 г. Эта надпись и дата должны относиться ко времени завершения строительства и, соответственно, начато строительство было в первые годы правления Хишама. Исследовавший этот памятник О. Грабар предполагает, что этот Каср ал-Хайр – руины неоднократно упоминаемой в источниках резиденции Хишама Зайтуны.

Рис. 24. Мозаика из Хирбат ал-Мафджар

Этот дворец по размерам превосходит оба описанных выше. В плане это правильный квадрат со сторонами до 167 м, квадратным внутренним двором 70×70 м. План его отличается от других тем, что внутренняя застройка четко делится на 12 равных квадратных блоков или модулей, примерно по 1800 кв. м (с учетом толщины стен). Планировка внутри блоков различна в соответствии с назначением. Лишь юго-восточный блок, мечеть, увеличен за счет соседнего блока. Определить назначение всех помещений невозможно, но обнаружение маслодавильни позволяет предположить наличие и других хозяйственных помещений, необходимых для обеспечения повседневных потребностей, по крайней мере, 2000 обитателей здания. Вне дворца, но рядом с ним, находилась непременная баня, не примечательная ничем, кроме того, что ее аванзал отличался меньшими размерами относительно помещений, предназначенных для мытья. Кроме того, неподалеку находилось еще несколько зданий обычного типа со внутренним двором, но значительно меньших размеров, чем дворец. Обширное пространство вокруг дворца пересекали оросительные каналы. Странным образом на руинах всех этих зданий и на обломках, заполнявших их, не было найдено ни следов росписей, ни резного штука; от последнего сохранились какие-то жалкие фрагменты, которые могут лишь свидетельствовать, что сколько-то его на стенах было. Трудно поверить, чтобы это объяснялось скаредностью Хишама, не пожелавшего нести лишние расходы на отделку.

Рис. 25. Дворец Каср ал-Хайр аш-Шарки. План

Как правило, появление резиденции могущественного правителя на новом, малообжитом месте, притягивает к ней многочисленное население обслуживающих специальностей: торговцев, ремесленников, разных рабочих, и таким образом около нее образуется город. В случае с Зайтуной этого не произошло, хотя резиденция просуществовала около 15 лет. Объяснить это можно только тем, что при ней не было большого воинского контингента, наличие которого и вызывает приток многочисленного обслуживающего населения. Халиф довольствовался теми несколькими сотнями дворцовой стражи, которые располагались в самом дворце. А это свидетельствует о значительной стабильности положения в Сирии и лояльности бедуинских вождей этого региона, прежде всего южноарабских племен, получающих большое жалование.

Глава 24. Конец стабильности

Халиф-поэт

Шел двадцатый год правления Хишама, четвертого из сыновей Абдалмалика, занимавших халифский престол. Ему было 52 года, но какая-то внутренняя болезнь, сопровождавшаяся болями, изнуряла его, и 6 февраля 743 г. он скончался в своем дворце в Русафе. Его наследник ал-Валид ибн Йазид находился в это время в семистах с лишним километрах, в ал-Азраке. Несмотря на его отсутствие и нелюбовь к нему сыновей Хишама, присяга преемнику была проведена в тот же день без осложнений и противодействия, из чего можно заключить, что в окружении Хишама было много сторонников ал-Валида.

Он в своем далеке получал достаточно информации из Русафы и знал о болезни дяди-халифа, ждал его смерти и скорого своего вступления на престол, поэтому 11 февраля, завидев издали гонцов, сразу понял, что долгожданный час настал. Прочитав официальное послание из халифской канцелярии, он первым делом осведомился о судьбе своего секретаря и товарища по вечеринкам Ийада ибн Муслима, арестованного Хишамом, и узнав, что он вышел на свободу, запер и опечатал сокровищницу, отчего Хишам не мог быть похоронен в достойном халифа саване. Ал-Валид не поехал сам в ненавистную Русафу, а послал туда близкого ему двоюродного брата, ал-Аббаса ибн ал-Валида принять государственную казну и арестовал средства сыновей Хишама, кроме Масламы, который был ему родственен по пристрастию к вину. Сам ал-Валид 15 февраля появился в Дамаске, где руководил пятничной молитвой и принял присягу жителей столицы.

Новому халифу было около 32 лет, но голова его уже заметно поседела, отмечалось, что у него были необычно длинные пальцы рук и ног. Более ничего примечательного о его облике не сообщается. Средневековых авторов больше всего привлекала тема пьянства и связанных с этим стихов, хотя без сомнения, эта сторона его жизни несколько преувеличена, во всяком случае, она не был настолько предосудительна, чтобы сделать его недостойным сана халифа. Иное дело, что по характеру он не был создан возглавлять государство: повышенная эмоциональность, свойственная большинству поэтов, порождала непредсказуемость действий, не позволяла собрать вокруг себя влиятельных и надежных сторонников, а государство для него было только источником для удовлетворения своих желаний, а не организмом, о котором надо заботиться.

Начало правления было вполне благополучным и могло понравиться подданным: он восстановил размер жалования, сокращенного Хишамом, и даже прибавил всем по 10 дирхемов в год (а сирийцам – по 20), возобновил выплату жалования мединцам, которой их лишил Хишам, наконец, по примеру своего тезки ал-Валида ибн Абдалмалика, назначил содержание слепым и параличным сирийцам, приставил к ним услужающих, а женам подарил благовония и одежды (если только историческая память не перенесла на него то, что было сделано его тезкой).

Одним из первых наместников удовлетворение приходом к власти ал-Валида выразил наместник Джазиры и Арминии Марван ибн Мухаммад. Поддержка этого влиятельного и энергичного деятеля имела для нового халифа большое значение. Он написал, что рад окончанию правления Хишама, который в опьянении властью пренебрегал предписаниями Аллаха и выражал надежду, что теперь этому наступит конец. Приветствовали его приход также Йусуф ибн Умар и Наср ибн Саййар, оказывавшие ему моральную и материальную поддержку до прихода к власти. Все они сохранили свои прежние посты.

Знакомясь с документами канцелярии Хишама, ал-Валид обнаружил письма, в которых некоторые наместники советовали лишить его права наследования; они, понятно, были смещены, как и сыновья Хишама.

Ал-Валид, так долго дожидавшийся осуществления своего права на высшую власть, поспешил закрепить право наследования ее за своими сыновьями, ал-Хакамом и Усманом, хотя они еще не достигли совершеннолетия. В провинции были направлены послания с предложением провести им присягу, и обосновывалась законность и полезность этого акта для мусульманской общины. Документ вышел из канцелярии через 99 дней после того, как ал-Валид узнал о своем воцарении. Йусуф, в свою очередь, разослал копии этого послания нижестоящим администраторам. Такое поспешное решение об утверждении наследниками двух несовершеннолетних вряд ли было всеми встречено одобрительно. По некоторым данным, эти малолетние престолонаследники были назначены наместниками Дамаска и Химса, реальное управление которыми осуществляли доверенные лица ал-Валида.

Одновременно с присягой престолонаследникам, ал-Валид сместил с поста наместника Хиджаза Мухаммада ибн Хишама ал-Махзуми, который советовал Хишаму лишить его права престолонаследования, и отправил его вместе с его братом Ибрахимом к Йусуфу ибн Умару в Васит, где они умерли в тюрьме от пыток.

А за пределами сравнительно узкого круга людей, вовлеченных в борьбу за места у власти, продолжалась та же мало менявшаяся жизнь. В очередной раз был предпринят поход в Малую Азию. Очередной тур борьбы за обладание Кипром кончился, видимо, в пользу Византии, так как киприотам, желавшим переселиться в Сирию (то есть мусульманам), было предложено сесть на суда, подошедшие к острову, и многие воспользовались этой возможностью.

В Хорасане покой и порядок нарушил алид Йахйа ибн Зайд ибн Али ибн Хусайн. За антиумаййадскую пропаганду он был арестован Насром ибн Саййаром, но освобожден по приказу ал-Валида. Наср постарался удалить его из Хорасана и отправил его в Дамаск, выдав на дорогу 2000 дирхемов и двух мулов. Йахйа доехал до Серахса и там задержался. Наср приказал амирам округов, расположенных на главной почтовой дороге, не давать ему останавливаться и следить за ним. По дороге к Йахйе присоединились его почитатели, и в Байхаке, на границе подвластной Насру территории, у него собралось 70 человек. Чтобы превратить эту группу в подвижный боевой отряд, нужны были кони, и он отобрал их у какого-то каравана. Это был уже прямой вызов Насру. Наср приказал наместнику Нишапура нагнать и наказать мятежника. Амр ибн Зурара настиг его где-то в области Мерверруда, но потерпел поражение и погиб в бою. Другой отряд, посланный Насром из Мерва, настиг Йахйу, направлявшегося к Балху, в Джузаджане, и разгромил его. Йахйа погиб в этом бою, голову его Наср отправил вместе с победным донесением Йусуфу ибн Умару, а тот, видимо, отослал ее ал-Валиду.

Некоторое время при ал-Валиде находился бывший наместник Ирака Халид ибн Абдаллах ал-Касри, впавший затем в немилость. Лояльность Йусуфа ибн Умара не избавила его от неприятностей. Ал-Валиду захотелось назначить своего дядю на доходное место, сместив Йусуфа. Ему было приказано явиться с дарами к халифу. Предупрежденный одним из придворных, он согласился оплатить долг, числившийся уже пять лет за Халидом ибн Абдаллахом, и уплатить 50 млн дирхемов, сохранив свой пост. Халида он увез с собой, пытками выколачивая деньги. Получил ли он хоть что-то, не сообщается, известно только, что Халид умер от пытки. В конце лета 743 г. группа руководителей аббасидской пропаганды из Хорасана, среди которых были Сулайман ибн Касир, Малик ибн ал-Хайсам, Кахтаба ибн Шабиб и, возможно, Букайр ибн Махан, прикрываясь, как обычно, паломничеством в Мекку, посетили главу Аббасидов Мухаммада ибн Али в Хумайме, привезли ему 200000 дирхемов, собранных как садака его сторонниками, и подарки, получив от него необходимые наставления. Букайр задержался у него, присутствовал при его кончине в начале зу-л-ка‘да (конец августа) и передаче имамата его сыну, Ибрахиму ибн Мухаммаду.

Конец 743 г. не был отмечен заметными политическими событиями, зато дала о себе знать природа, наслав зимние холода, ливни, попортившие каналы в Джазире, и, наконец, чуму, спутницу голодных лет. Спасаясь от нее, состоятельные горожане покидали города, покинули их и арабские амиры, располагавшие, как мы видели, прекрасными именьями с дворцами в сирийских степях.

Амир Дамаска уехал в Катану, ал-Аббас, старший сын ал-Валида I, перебрался из Химса в Кастал, а ал-Валид II наслаждался весенним солнцем и воздухом в любимом ал-Азраке, где каким-то способом изгонял боли из руки с помощью молока. Жизнь была прекрасна: днем верховые прогулки по цветущей степи и охота, вечерами – упоение музыкой, пением и вином.

Но в благорастворении весенней пасторали, в разбросанных по весенней благодати многочисленных кочевнических и некочевнических шатрах формировался заговор против халифа.

Инициатором его стал не кто-то из сыновей и других близких родственников Хишама, ущемленных ал-Валидом, а сын ал-Валида I, Йазид. Он не был обездолен ал-Валидом, и по старшинству не мог претендовать на власть, когда имелся брат старше него – им двигала ненависть к образу жизни ал-Валида. В отличие от него он был благочестив, вечерами предавался не музыке, а молитвам, и разделял идеи ранних му‘тазилитов (кадаритов) о свободе воли и ответственности человека за свои поступки. Отсюда следовал и принцип «наставлять на благое и препятствовать предосудительному. Ал-Валид нес зло, и его надо было остановить.

Неизвестно, какие страсти рассказывал Йазид, разъезжая по степным соседям из своей ставки около Кастала. Вряд ли пристрастие халифа к вину особенно возмущало сирийских арабов, нужны были более страшные обвинения в безбожии и богохульстве. Не тогда ли появился рассказ о том, что пьяный ал-Валид прострелил Коран, да еще сочинил издевательское двустишие:

Грозишь тому, кто противостоит,

Вот я, такой, кто противостоит.

И встретив Господа, ты в день Страшного суда

Скажи Аллаху: «Меня поранил ал-Валид».

Достоверность этого рассказа более чем сомнительна. Возможно, он появился позже как сочный мазок, дополняющий портрет разгульного и грешного халифа. Йазида слушали, но не рвались в бой свергать халифа, обладателя законной власти, имевшего возможность направить против мятежников многочисленное войско. Ему посоветовали заручиться поддержкой ал-Аббаса, сына ал-Валида I, авторитет которого обеспечил бы приток сторонников и успех движения. Йазид обратился к ал-Аббасу и получил отповедь. Это не охладило пыл Йазида, продолжавшего свою агитацию.

Это не могло остаться в совершенном секрете. Слухи дошли до окружения ал-Валида, и ему доложили о происходящем, но он не придал этому значения. Зато это обеспокоило наместника северных провинций Марвана ибн Мухаммада, сидевшего в Мосуле. Он написал своему двоюродному брату Са‘иду в Дамаск, прося успокоить это брожение умов своим авторитетом (Са‘ид славился праведным образом жизни и был признанным знатоком хадисов). Тот тоже проявлял озабоченность, но ограничился пересылкой письма Марвана ал-Аббасу.

Между тем, действуя вопреки предостережениям ал-Аббаса, Йазид приобрел сторонников в Дамаске и решился на рискованный шаг – захватить столицу. Он отправился в Дамаск. Скромная группа путников на ослах не привлекла ничьего внимания и через четыре дня, дождливым вечером пятницы 9 апреля благополучно въехала в Дамаск. Йазид проехал через него в Меззу, где склонил на свою сторону главу жителей этого города, и так же беспрепятственно возвратился в Дамаск.

Губернатор Дамаска Абдалмалик ибн Мухаммад, внук ал-Хаджжаджа, уехал от чумы в Катану, оставив город на попечение сына и начальника полиции. Время было ночное, начальник полиции под хмельком готовился спать и отмахнулся от сообщения, что в городе появился мятежный Йазид. Йазид с дюжиной сопровождающих вошли в ворота Фарадис, прошли в мечеть и вместе со всеми совершили вечернюю или ночную молитву, а когда все, кроме сторожа, оставили мечеть, взяли сторожа с собой и направились к дворцу. По дороге отряд постепенно увеличивался. Они подошли к двери дворца, требуя впустить посланца ал-Валида. Слуга открыл ворота, мятежники ворвались к начальнику полиции и схватили его пьяного. Дальше уже не было никаких затруднений. Была захвачена казна и арестован начальник почты, к ничего не подозревавшему Абдалмалику ибн Мухаммаду в Катану за 20 км от Дамаска были посланы люди арестовать его. В мечети хранилось много оружия, его роздали восставшим, а утром в Дамаск вошло более двух тысяч воинов из окрестных селений.

Абдалмалик не оказал сопротивления и сдался под гарантию неприкосновенности. В его замке были найдены две переметные сумы с динарами, доставшиеся победителям. Начальник отряда устоял перед настоянием своих воинов поделить эту добычу и доставил ее Йазиду. Эти 60000 динаров позволили выплатить участникам восстания полное жалование, а тем, кто не состоял в списках, выдать по 1000 динаров «вспомоществования» (ма‘уна). Тем же, кто изъявлял желание участвовать в походе на ал-Валида, были обещаны полторы тысячи, и на это откликнулись полторы тысячи человек.

Немедленный арест начальника почты привел к тому, что ал-Валид не смог получить официальное сообщение о захвате Дамаска. Слух об этом дошел до мавлы ал-Валида во время поездки по степи. Он примчался к халифу с этой важной новостью, но вместо благодарности получил от повелителя, разъяренного своей оплошностью и бессилием, сто ударов плетью. Тут же ал-Валид поручил Зийаду ибн Абдаллаху, правнуку Му‘авии (больше известному под именем Абу Мухаммад ас– Суфйани), отправиться в Дамаск, узнать, что там происходит. Абу Мухаммад остановился под Дамаском и, когда к нему прибыл посланец Йазида, присягнул ему.

В ал-Азраке тем временем решали, что предпринять. Совет перебраться в Химс и оттуда созвать войско для войны с мятежником ал-Валид отверг, как неприемлемый для халифа, на которого не напали, отверг он и совет обосноваться в хорошо укрепленном Тадмуре и остановил свой выбор на ал-Бахра, бывшей римско-византийской пограничной крепости в нескольких милях от Тадмура. Покидая ал-Азрак, ал-Валид затребовал подкрепление из Химса, и на подходе к ал-Бахра к нему присоединились 500 кавалеристов. Из-за нехватки фуража ал-Валид закупил на корню недозревшие хлеба, но кавалеристы сказали, что на таком корме кони ослабнут, и потребовали деньги для закупки фуражного зерна. За это время к нему успел прискакать перебежчик, предупредивший о приближении опасности. Против полутора тысяч воинов Абдал‘азиза ал-Валид располагал максимум семью-восьмью сотнями. Тем не менее, он вывел их из крепости, расположил в боевом порядке, а сам сел на кресло у ворот, что по понятиям того времени означало уверенность в победе своего войска. Для подъема боевого духа каждому, кто принесет голову убитого врага, было обещано по 500 дирхемов.

Первое столкновение не принесло преимущества ни одной из сторон, войска разошлись, готовясь к новому бою. Ал-Валид потерял около 60 человек убитыми. Оставалась еще надежда на приход ал-Аббаса с подкреплением, но он был перехвачен, и отряд оказался в лагере мятежников. Глашатай возгласил, обращаясь к воинам ал-Валида: «Кто приедет к ал-Аббасу ибн ал-Валиду, тот помилован. А он – между ними и вами». Появление знамени ал-Аббаса в стане врагов и его объявление сломили боевой дух воинов ал-Валида: одни бросились сдаваться, другие побежали в крепость. Ал-Валид потребовал коня, и сам вступил в бой, но это уже не могло спасти положение. Осыпаемый градом камней под крики: «Убейте врага Аллаха, как убили людей племени Лота» он отступил в крепость. Все стало ясно, и ал-Валид приготовился достойно встретить смерть, сказав: «День, как день [убиения] Усмана», взял Коран и стал его демонстративно читать, затем вышел во двор с мечом на перевязи в ножнах. В это время осаждающие принесли лестницы и полезли через стену. Первый из перелезших сказал: «Обнажай меч». На что ал-Валид будто бы ответил: «Если бы я хотел меча, то дело между нами было бы другим». Йазид ибн Анбаса хотел взять его за руку, чтобы объявить своим пленником, но тут подскочил еще десяток перелезших через стену, один из них ударил ал-Валида мечом по лицу, он упал, ему тут же отрубили голову, а заодно и кисть левой руки. В толпе слуг и домочадцев нашли двух сыновей ал-Валида, объявленных наследниками, и забрали в плен. Гонец с главным трофеем, головой убитого халифа, помчался во весь опор в Дамаск. Ал-Валид был убит в четверг 16 апреля, а уже в пятницу, самое большее через 50 часов, гонец одолел 230 км от ал-Бахра.

Убедительное доказательство победы дамаскинцев, в массе холодно встретивших мятеж Йазида, заставило их смириться со свершившимся. Йазид хотел выставить голову на копье на стене мечети, но остальные Умаййады воспротивились – на такое позорище выставляли головы хариджитов, а это все-таки был законный халиф и к тому же родственник. Мятежником и преступником был сам Йазид, впервые за столетнюю историю Халифата убивший предшественника. Об этом ему не говорили, но думали многие.

Позже в Дамаск доставили пленных сыновей ал-Валида и поместили как почетных пленников во дворце ал-Хадра.

Мятежи вместо примирения

1 раджаба/19 апреля, в воскресенье, Йазид выступил с речью, в которой объяснил, что восстал не ради власти и богатства, а ради защиты попранной веры. Закончил он еще обещанием не отягощать людей строительством и проведением каналов, во время платить жалование и не переводить деньги, собранные в одной области в другую.

При общей пропагандистской направленности речи Йазид мог искренне верить, что устранение нечестивого разгульного халифа и добрая воля сменившего его праведного имама могут решить проблемы общества в том духе, как было заявлено в речи.

Йазид отличался от ал-Валида не только взглядом на жизнь, но и происхождением: у ал-Валида оба родителя были арабами, а у Йазида мать была иранкой, внучкой Йездигерда III, захваченной во время одного из походов Кутайбы. Такое происхождение не было унизительным, и Йазид гордился им, о чем заявил в стихотворной форме:

«Отец мой – Хосрой и отец мой – Марван,

Мой дед – император и дед мой – хакан».

Трудно сказать, как происхождение матери могло повлиять на формирование мировоззрения. Мы знаем, что потомки иноверцев, принявших ислам, сыграли большую роль в развитии идеологии этой религии. Йазид был не просто благочестив, а разделял идеи, чуждые большинству арабов-мусульман, идеи ранних му‘тазилитов, или мурджи‘итов о свободе воли человека и ответственности его за свои поступки и, был сторонником принципа «поведения должного и пресечения осуждаемого». Современники нередко называли его кадаритом, вкладывая в это определенный смысл – «еретик». Так что Йазид в глазах многих был совсем не лучше ал-Валида с его понятными человеческими слабостями.

Одним из первых важных решений было смещение Йусуфа ибн Умара, запятнавшего себя смертью под пытками в его застенке двух сыновей Хишама. Вместо него управлять Востоком Халифата был назначен Мансур ибн Джумхур ал-Амири, которого характеризовали как грубого бедуина и плохого мусульманина, но у него в глазах Йазида было два достоинства: враждебность к ал-Валиду и следование учению кадаритов. Узнав об этом, Йусуф заметался. Сначала он арестовал йеменитов из своего окружения и попытался найти опору у мударитов: поддержки у них не получил и освободил йеменцев. Командиры заслонов, выставленных им на дороге из Сирии, не смогли или не захотели задержать людей, посланных Майсуром для ареста правителей крупнейших городов Ирака. Командиры сирийцев, стоявших в Хире, подчинились приказу нового наместника. При прибытии в конце апреля – начале мая Мансура с небольшим эскортом, Йусуф укрылся в доме одного из приближенных, нашедшего ему проводника через Сирийскую пустыню. Йусуф скрывался некоторое время в Сирии, затем перебрался в Заиорданье и был там арестован.

Мансур выплатил жалование воинам, освободил арестованных, среди которых был Амр ибн Мухаммад ибн ал-Касим, наместник Синда и сын его завоевателя. Мансур отправил его в Синд, сменил наместника Сиджистана, но не тронул Насра ибн Саййара.

Весть об убиении ал-Валида возмутила жителей Химса. Они провели траурную церемонию с оплакиванием убиенного и заговорили о мести за него. Первой жертвой негодования химцев стал ал-Аббас ибн ал-Валид, поддержавший новую власть. Недовольные напали на его дом, разгромили его и ограбили даже женщин, что считалось верхом наглости. Сыновей ал-Аббаса арестовали, а самого с позором изгнали из города, и он уехал к Йазиду в Дамаск. Химсцы стали рассылать в другие города и округа письма с призывом не признавать власти Йазида и признать халифом того из детей ал-Валида, кто еще жив, а если никого нет – выбрать из своей среды лучшего, и чтобы жалование платили за целый год (а не только за время нахождения в походе). Подобное послание получил и Марван ибн Абдаллах ибн Абдалмалик, наместник Химса, назначенный еще ал-Валидом. Он одобрил его содержание, но остался в стороне от движения. Возглавили его Му‘авийа ибн Йазид ибн Хусайн, ас-Саммит ибн Сабит и Абу Мухаммад ас-Суфйани, недавно предавший ал-Валида.

Узнав о мятежных замыслах химсцев, Йазид отправил им послание, в котором, как и в тронной речи, утверждал, что не претендует на власть для себя и готов советоваться с ними. Представитель горожан заявил посланцу, что они желают халифом сына ал-Валида. Разгневанный посланец схватил его за бороду и закричал: «Чего захотел! Воистину, ты ошибаешься, и разум твой тебя покинул!». Понятно, что после этого, ни о каких переговорах речи быть не могло, и обе стороны стали готовиться к более решительным действиям.

Йазид собрал войско для подавления мятежников и поставил во главе его Сулеймана ибн Хишама, ненавидевшего ал-Валида за перенесенные от него наказания, и поэтому преданного Йазиду. Химсцы так горели желанием отомстить за ал-Валида, что оратора, выступившего перед походом с предложением подождать, пока враги подойдут к городу, разъярившись, тут же убили вместе с сыном.

Столкновение произошло около Азра. Бой шел с переменным успехом, перемежаясь поединками (стоит отметить, что в одном из них участвовал согдиец Ирак ас-Сугди). Исход боя решил подход вспомогательного отряда, сломившего сопротивление химсцев. Началось жестокое избиение мятежников. Командовавшие ими Абу Мухаммад ас-Суфйани и Йазид ибн Халид были взяты в плен, их соплеменники из противоположного лагеря взяли их под охрану, чтобы их не убили. Затем оба руководителя мятежа были перевезены в Дамаск и содержались под арестом вместе с детьми ал-Валида.

Химсцы принесли присягу Йазиду, он распорядился выплатить им жалование и отправить в Химс, возвратиться туда было разрешено и нескольким знатным химсцам, в том числе Му‘авийи ибн Йазиду ибн Хусайну (назначенному наместником Химса), но многим пришлось поехать в Дамаск и доказывать свою преданность при подавлении других мятежей.

Другим очагом противостояния Йазиду стали Палестина и Урдунн.

Вожди палестинских арабов, Са‘ид ибн Раух ибн Зинба‘ и ад-Диб‘ан ибн Раух, узнав о гибели ал-Валида, решили предупредить возможную в период междуцарствия междоусобицу и обратились к авторитетному в Палестине умаййаду Зийаду ибн Сулайману с предложением взять на себя управление Палестиной, а когда он согласился, предложили наместнику ал-Валида оставить свой пост. Новый правитель призвал палестинцев к войне с Йазидом, который, кстати, был его племянником. Арабы Урдунна последовали примеру палестинцев, отстранили своего наместника и попросили править округом Мухаммада ибн Абдалмалика, бывшего в молодости наместником Египта, а теперь доживавшего свои дни на покое в Табарийи.

К этому времени Сулайман ибн Хишам расправился с химсцами, и Йазид направил его на подавление мятежа в Палестине и Урдунне. С большим войском, в которое вошли и химсцы во главе с Абу Мухаммадом ас-Суфйани, Сулайман проделал недальний путь и остановился в ас-Санбаре.

На этот раз дело обошлось без кровопролития. Вожди палестинцев, не собиравшиеся мстить за ал-Валида и наученные горьким опытом химсцев, предпочли сразу же согласиться на переговоры. Посланец Сулаймана предложил сыновьям Рауха ибн Зинба власть в Палестине и деньги, и они согласились присягнуть Йазиду.

За умиротворение Урдунна взялся Мухаммад ибн Са‘ид, начальник его финансового ведомства, только что назначенный Йазидом. Получив от Сулаймана по распоряжению халифа 5000 воинов, он отправился к Табарийи, где собралось урдуннское войско. В плодородной долине Иордана севернее Тивериадского озера халифское войско рассеялось и стало грабить имения, оставленные без присмотра хозяевами, собравшимися в Табарийи. Мухаммад ибн Са‘ид с частью войска пошел на Табарийу. Собравшиеся там воины обеспокоились судьбой своих имений и потеряли желание сражаться за Табарийу. Они напали на дома Йазида ибн Сулаймана и Мухаммада ибн Абдалмалика и разошлись, чтобы защищать свои имения. Сулайман переправился через озеро в Табарийу, провел там пятничную молитву и принял присягу; вскоре присяга была проведена и в Рамле. Таким образом, Палестина в широком географическом смысле без боя прекратила свою фронду, скорее всего к концу мая. Однако положение в дальних провинциях оставалось неустойчивым.

Наместник Джазиры, назначенный ал-Валидом, покинул вверенную ему область, не дожидаясь смещения, как только узнал о смене власти, и уехал в Сирию. Провинция оказалась без твердой власти, и это активизировало хариджитов, выступивших в разных районах. Первым, в конце мая – начале июня в районе Кафар Тусы (между Дара и Рас ал-Айном) выступил Са‘ид ибн Бахдал. Собрав вокруг себя около двух сотен сторонников и объявив себя халифом, он ушел за Тигр, а затем 1 рамадана/17 июня появился под Мосулом. Здесь он встретился с другим хариджитским халифом, Абу Карбом, тот согласился, что Са‘ид выступил раньше его и признал его главенство. Теперь с пятью сотнями воинов Са‘ид осадил Мосул. Через несколько дней мосульцы предложили ему отступное, и он ушел в Шахразур, в горный Курдистан.

В это время в Харран из летнего похода на Византию возвратился Абдалмалик, сын наместника Арминийи Марвана ибн Мухаммада, и известил отца о положении дел, советуя скорее появиться в Джазире. Марван прежде всего позаботился об укреплении гарнизона Дербента, послав туда дополнительные войска и деньги для выплаты жалования, а затем объявил поход на Сирию для отмщения за убийство ал-Валида. Не всех это устраивало. Глава йеменитов Сабит ибн Ну‘айм стал подговаривать вождей сирийцев и палестинцев, составляющих значительную часть войска Марвана, отделиться от него и разойтись по своим округам. В одну из ночей часть войска пошла за Сабитом и стала отдельным лагерем. Опасаясь ночного нападения, Марван до утра не снимал оружия, а наутро выстроил оба войска и спросил, что заставило их отколоться. Ему ответили, что прежде подчинялись ему по воле халифа, теперь он убит, сирийцы присягнули Йазиду, и они, избрав предводителем Сабита, возвращаются по домам. Марван заявил, что он не остановится перед применением оружия. Решительность Марвана и, несомненно, численный перевес верных ему джазирцев, сыграли свою роль: отколовшиеся сирийцы присмирели, выдали Сабита и четырех его сыновей, их заковали в кандалы и повезли как пленников.

По прибытии в Харран Марван получил от Йазида предложение присягнуть ему и стать наместником Джазиры, Арминии и Азарбайджана. Это, видимо, расширяло подвластную ему прежде территорию, он сразу забыл о мести, принял предложение и присягнул.

Далекий Хорасан встретил смену высшей власти без потрясений и противодействия, но обстановка там была неспокойной. Здесь обострилось соперничество между южными арабами (йеменитами), представленными в основном аздитами, и северными арабами. Первых возглавлял Джудай‘а ибн Али ал-Кирмани, а вторых – наместник Хорасана Наср ибн Саййар. Было бы неверно видеть в этой враждебности только противостояние этих этнических групп: в разных ситуациях формировались различные коалиции, и иногда большую роль в этом играла принадлежность к тому или иному административно-племенному формированию.

В качестве конкретных причин в данном случае называют арест ал-Кирмани, невыплату жалования части войска и грамоту наместника Ирака о назначении Насра наместником. Что из этого было первопричиной, сказать трудно, так как более или менее точно определяется только получение грамоты: она была подписана Абдаллахом ибн Умаром, сыном халифа Умара II, назначенным в конце рамадана (в первой половине июля) вместо Мансура ибн Джумхура, смещенного за грубость и притеснения.

Арест ал-Кирмани в одном случае отнесен ко времени до назначения Насра, в другом – оказывается следствием враждебности ал-Кирмани, вызванной назначением Насра. Наиболее вероятна такая последовательность событий: узнав о гибели ал-Валида, Наср раздал часть даров, собранных для ал-Валида, в счет жалования. Видимо, при этом были обделены йемениты, которые подняли скандал в мечети, требуя жалования. Наср ответил на это резкой и уничижающей речью, отказавшись платить. Дело, скорее всего, происходило в конце мая (в середине ша‘абана 126 г. х.), а регулярное жалование платили в мухарраме, была середина мусульманского года, формально Наср и не обязан был платить, обида заключалась в дискриминации – одни получили дополнительную выплату, а другие – нет.

Оскорбленные йемениты обратились к Джудай‘у с предложением стать их вождем. Джудай согласился. Наср пытался смягчить опасную конфронтацию, напоминал ал-Кирмани о прежних благодеяниях, предлагал породниться через браки детей, но тот был непримирим.

Люди из североарабского окружения Насра рекомендовали ему самый простой и радикальный способ справиться с упрямцем – убить его, и даже предлагали взять на себя выполнение этого замысла. Наср отказывался от такой крайней меры и кончил тем, что заточил его в цитадели Мерва, а для успокоения йеменитов, опасавшихся, что с их вождем там могут тайно покончить, разрешил быть при нем трем его сторонникам.

Цитадель Мерва, известная в археологической литературе как Эрк-Кала, была сложена из кирпича и глинобитных блоков, и это облегчало побег ал-Кирмани. Его сторонники обнаружили старый подземный водосток, расширили его и на двадцать девятый день помогли ему выбраться наружу. Под цитаделью ал-Кирмани ожидал человек с лошадью, на которой он доехал до селения, где жили аздиты, и объявил, что выступает против Насра. Его поддержали 3000 йеменитов. Это была сила, вполне способная доставить Насру серьезные затруднения.

Тогда же в наместничестве Абдаллаха ибн Умара появилась тень еще одного человека, способного нарушить спокойствие в Хорасане, вождя хариджитов Хариса ибн Сурайджа, много лет воевавшего вместе с тюрками против своих собратьев – мусульман. Обострение отношений с ал-Кирмани побудило Насра искать контактов с Харисом, за что Йазид сделал ему выговор. Вскоре, однако, мнение Йазида переменилось. Делегация хорасанских сторонников ал-Хариса, заручившись рекомендательным письмом от прославленного уже тогда правоведа Абу Ханифы, попала на прием к халифу и ходатайствовала о помиловании ал-Хариса. Их аргумент был неотразим: ты ради укрепления веры пошел на убийство двоюродного брата, но и ал-Харис боролся за то же самое. Йазиду нечего было возразить, и он написал Абдаллаху ибн Умару об амнистии ал-Харису и приказал возвратить конфискованную у него собственность; далее это распоряжение было передано Насру. Реализовано это распоряжение было не сразу, наверняка шли еще какие-то переговоры, и ал-Харис вернулся в Мерв только через полгода.

Смерть Йазида и переворот Марвана ибн Мухаммада

Власть Йазида III, достигнутая кровавой ценой, оказалась недолгой: в конце пятого месяца правления он тяжело заболел и в предчувствии смерти назначил преемником своего брата Ибрахима, а после него – Абдал‘азиза ибн ал-Хаджжаджа ибн Абдалмалика. Ибрахим (как и Абдал‘азиз) был сыном невольницы, и его не чистое арабское происхождение было заметно во внешности по светлым волосам и цвету лица с румянцем. Он отличался храбростью и удостоился лестного прозвища «Ибрахим – два клинка», но, несмотря на это, его кандидатура вызвала неодобрение многих Умаййадов, возможно из-за его происхождения. Начавшаяся после смерти Йазида междоусобица, стерла из исторической памяти точную информацию об этом событии: неясно, была ли проведена присяга преемником при жизни Йазида, или это произошло де факто после смерти халифа, неясно, был ли оформлен письменный указ о наследовании власти, а главное, когда умер Йазид III и началось правление Ибрахима. Приводится пять дат в пределах 2.IX-2.X.745 г.

Египет и Ирак, а за ним и области к востоку от него принесли присягу Ибрахиму; наступал мухаррам, месяц выдачи жалования, Абдаллах ибн Умар выдал жалование с добавкой 100 дирхемов, подкрепляя законность прихода к власти нового халифа. Но прежние противники Йазида снова подняли голову: химсцы отказались присягнуть Ибрахиму, не признал его и могущественный наместник Арминийи и Джазиры, Марван ибн Мухаммад. На усмирение химсцев Ибрахим послал Абдал‘азиза ибн ал-Хадджаджа, но они, наученные горьким опытом, остались под защитой городских стен и заставили его начать осаду хорошо укрепленного города. Тем временем Марван, находившийся в Харране, собрал свою армию, состоявшую из 24000 кайситов и 7000 раби‘итов, выплатил жалование и привел к присяге сыновьям ал-Валида и направился в Сирию.

Под Халебом или Киннасрином ему попытались преградить путь два сына Йазида, посланные Ибрахимом. Марван легко справился с этим заслоном и взял в плен командующих. По пути к Халебу к нему присоединилось еще 4000–5000 кайситов. Приближение такой большой армии заставило Абдал‘азиза снять осаду с Химса, его жители присягнули сыновьям ал-Валида и присоединились к Марвану, продолжившему марш на Дамаск.

Ибрахим собрал все свои силы и направил против Марвана столь же многочисленное войско под командованием Сулаймана ибн Хишама. Марван шел на Дамаск не прямой дорогой, а через Баалбек. Оба войска встретились 1 ноября в 40 км южнее Баалбека, на противоположных берегах речки Нахр ал-Джарр. В сражении, длившемся до вечера, ни одна сторона не получила преимущества. Тогда Марван отправил 3000 конников в сопровождении рабочих с топорами, в обход, к горам. Рабочие срубили деревья, навели мост через Нахр ал-Джарр, и этот отряд с тыла напал на лагерь Сулаймана, еще продолжавшего бой. Это неожиданное нападение обратило войско Сулаймана в паническое бегство. Химсцы, горя желанием отомстить за недавнее поражение, бросились преследовать и убивать бегущих, остальные воздержались от преследования. Сулайман, Абдал‘азиз, Йазид ибн Халид ибн Абдаллах ал-Касри и другие из окружения командующего поспешно покинули поле боя и к утру принесли Ибрахиму весть о гибели его войска. Ибрахим стал грузить на повозки свои ценности, а верхушка его окружения поручила Йазиду ибн Халиду покончить с опасными заключенными, прежде всего с сыновьями ал-Валида. Он легко расправился с несчастными подростками, размозжив им головы палицей. С Абу Мухаммадом ас-Суфйани расправиться так же легко не удалось: он закрылся в своей камере, дверь не удалось взломать, ее решили поджечь, но слух о вступлении в город конницы Марвана обратил убийц в бегство. Сулайман забрал, что было в казне, и бежал. Абдал‘азиз ибн Хаджжадж хотел увести семью и имущество, но мавлы ал-Валида напали на его дом, убили его и обезглавили, затем выкопали тело Йазида и распяли на воротах города.

Марван не слишком торопился вступить в столицу, только через четыре или пять дней после сражения подошел к ней, милостиво принял делегацию Умаййадов, просивших пощадить горожан, а затем вошел в город. 25 ноября Марван принял присягу как халиф. Вскоре к нему с изъявлением покорности и с отказом от сана халифа явился Ибрахим, он был помилован, для жительства ему была указана Ракка, где он заведомо не мог надеяться на поддержку. Помилован был и Сулайман, из осторожности просивший об этом в письменной форме.

Добровольное отречение Ибрахима в пользу Марвана делало власть последнего вполне законной, по крайней мере, для того подавляющего большинства мусульман, которые признавали законность власти Умаййадов. Это должно было бы обеспечить спокойное начало правления нового халифа. Однако ослабление центральной власти в предшествовавшие годы поощрило все оппозиционные силы и усилило внутренние трения в самом мусульманском обществе.

Египет поначалу спокойно отнесся к новому халифу. Его наместник, назначенный еще Хишамом, Хафс ибн ал-Валид, изъявил покорность и был оставлен на своем посту. Оба священных города также спокойно приняли новую власть и нового наместника, внука халифа Сулеймана. Однако месяца через два в Химсе, населенном в основном южными арабами, вспыхнуло восстание против Марвана, который опирался на северных арабов. Марван, возвращавшийся в Северную Месопотамию, в Харран, повернул назад и осадил Химс. Одновременно он сместил Хафса ибн ал-Валида ал-Хадрами с поста наместоника Египта и назначил на его место Хассана ибн Атахийу.

Он прибыл в Египет 21.III.745 г., но пробыл в нем всего 16 дней. Войско решительно воспротивилось новому наместнику. Во время пятничной молитвы, то есть, скорее всего, 27 марта, один из руководителей недовольных обратился к присутствующим с речью, в которой призывал заодно свергнуть и Марвана, и нашелся только один человек, решившийся возразить ему. Обстановку подогрело прибытие посланца из осажденного Химса, жители которого призвали египтян последовать их примеру. Недовольные осадили резиденцию Хассана и предложили ему убираться, куда хочет, из Египта. Увидев безвыходность своего положения, Хассан подчинился требованиям недовольных, и 6 апреля покинул Египет.

Марвану, занятому делами Сирии и Ирака, было не до Египта, и он уступил египтянам, восстановив Хафса на прежнем посту, но и его правление на этот раз оказалось непродолжительным. Через два месяца в Египет возвратился из Ифрикийи Ханзала ибн Сафван, смещенный за неудачи в войне с берберами.

Мятежный Ирак

Еще более беспокойным оказался Ирак, где куфийцы всегда были готовы встать в оппозицию к центральной власти. Первое известие о событиях в Сирии принес в Ирак Исма‘ил ибн Абдаллах ал-Касри, бежавший после поражения Сулаймана. Он подделал грамоту от имени Ибрахима о назначении его наместником Ирака и тайно сообщил об этом йеменитам Куфы, которые его поддержали. Абдаллах ибн Умар узнал об этом и сразу же послал отряд для подавления мятежа. После первого же столкновения Исма‘ил, струсив, что раскроется его подделка, с хорошей миной при плохой игре призвал поверивших ему людей прекратить сопротивление, чтобы не проливать кровь собратьев.

Абдаллах ибн Умар, законность власти которого теперь находилась под сомнением, поспешил выдать жалование (внеочередное?) мударитам и раби‘итам, но обошел двух влиятельных людей, что чуть не привело к вооруженному столкновению. В этой неопределенной ситуации шииты вспомнили об Абдаллахе ибн Му‘авийи, правнуке Джа‘фара, родного брата Али, приехавшем в Куфу с двумя братьями искать материальной поддержки у Абдаллаха ибн Умара, и побудили его, как человека, имеющего больше права на власть, чем Умаййады, объявить себя халифом. Ибн Му‘авийа согласился, собравшиеся шииты привели его во дворец, а затем присягнули ему в соборной мечети. К Абдаллаху ибн Му‘авийи стали прибывать для присяги люди из других районов. Через несколько дней, уверившись в своих силах, Абдаллах ибн Му‘авийа повел своих сторонников на Хиру, где располагался Абдаллах ибн Умар. В завязавшемся сражении Абдаллах ибн Му‘авийа потерпел поражение, отступил в Куфу, несколько дней держал оборону во дворце, а затем Умар ибн Гадбан выторговал у Абдаллаха ибн Умара помилование для своих раби‘итов и всех остальных повстанцев с условием, что Абдаллах ибн Му‘авийа со всеми своими сторонниками покинет Куфу и беспрепятственно уйдет, куда захочет. Ибн Му‘авийа направился в район Хамадана.

Изгнание Абдаллаха ибн Му‘авийи из Ирака не помогло установлению единства в его столице. Абдаллах ибн Умар, остававшийся наместником и при Марване, сидел в Хире, опираясь на йеменитов и сирийцев, а Куфа находилась в руках ан-Надра ибн Са‘ида ал-Хараши, возглавлявшего северных арабов, и между их сторонниками нередко происходили вооруженные столкновения.

Гораздо опаснее, чем куфийцы, были сравнительно немногочисленные, но хорошо организованные, отчаянно и умело сражавшиеся отряды неистребимых хариджитов. Их тылом были предгорья Загроса, в которые уходили остатки разгромленных отрядов.

В 744/745 г. в Шахразуре (район современной Сулеймании) укрывался отряд Са‘ида ибн Бахдала. Серьезно заболев, он в предчувствии смерти в соответствии с хариджитским учением провел выборы нового главы общины. Сначала были выдвинуты десять выборщиков, которые выбрали из своего состава четверых, а уже те назвали имя преемника – ад-Даххака ибн Кайса. Новый вождь хариджитов оказался энергичнее предшественника. Марван назначил наместником этой провинции главу кайситов ан-Надра ибн Са‘ида ал-Хараши вместо Абдаллаха ибн Умара ибн Абдал‘азиза, опиравшегося на южных арабов. Абдаллах ибн Умар отказался сложить полномочия. Образовалось два центра: ан-Надр был в Куфе, а Абдаллах ибн Умар – в Хире. Ад-Даххак воспользовавшись удобным моментом, послал один отряд к Тикриту, а другой – к ал-Мадаину. Перед лицом общей опасности они решили действовать сообща, но объединенного командования не появилось. Первый отряд, посланный Абдаллахом ибн Умаром, для защиты ал-Мадаина, был разгромлен, командир второго не стал принимать боя и отступил. Вслед за передовыми отрядами к Куфе подошел и сам ад-Даххак с тремя или четырьмя тысячами воинов и расположился в Дайр ас-Са‘алиба, западнее или юго-западнее Багдада. Даже теперь, когда хариджиты подошли к Куфе, Ибн Умар и ан-Надр не пожелали выступить совместно против общего врага: первый с йеменитами и сирийцами стоял в Хире, второй с мударитами – в Куфе. В среду 12 мая 745 г. к Куфе подошел ад-Даххак с тремя или четырьмя тысячами воинов, но даже и теперь Куфу прикрывали сирийские воины, окопавшиеся рвом. А куфийцы перекрыли входы улиц (Куфа не имела оборонительной стены). Передовой отряд хариджитов прорвался через ров, потерял 27 человек и отступил. Ад-Даххак послал конницу, которая прорвалась через ров и обратила сирийцев в бегство. Хариджиты преследовали их до Куфы, а потом вернулись в свой лагерь. В четверг произошло серьезное столкновение, в котором погиб брат Абдаллаха ибн Умара, а войско его бежало. На следующий день Ибн Умар отправил ал-Асбага ибн Зуалу с 10000 воинов, которые должны были сделать вид, что уходят в Сирию, обойти хариджитов и напасть на их лагерь сзади. Однако ад-Даххак узнал об этом, оставил часть войска в лагере, а с остальными неожиданно напал на Ибн Умара. Сражение продолжалось до ночи, а ночью часть сирийцев оставила Куфу и разошлась в разные стороны. Утром, обнаружив, что лишился единственной опоры в Куфе, Ибн Умар ушел из нее в Васит, а ан-Надр ушел из Куфы в Кадисийу, намереваясь степными дорогами пройти в Сирию. Наместник Куфы, назначенный ад-Даххаком, напал на него и был убит в бою.

Ад-Даххак торжественно вступил в Куфу в субботу. Его глашатай объявил, что никого не будут преследовать, а сирийцам будут предоставлены три дня, чтобы присоединиться к победителям или беспрепятственно уйти. В Куфе ад-Даххаку досталась вся казна и арсенал. Теперь он мог потягаться с самим халифом. Ему оставалось только добить Ибн Умара, что он вскоре и постарался сделать. Можно предполагать, что это случилось в июле. Ад-Даххак был не единственным противником Марвана в Месопотамии, в Ираке восстал Сулайман ибн Хишам. На пути Марвана из Сирии, при уходе его из Русафы в Ракку, Сулайман попросил у него разрешения задержаться на несколько дней для улаживания каких-то дел. Марван разрешил. Вскоре к Русафе подошло войско из Сирии, шедшее вдогонку за Марваном. Было их будто бы около 10000. Сулайман призвал их отречься от Марвана и выступить против него. Часть этих воинов признала Сулаймана халифом и последовала за ним. Кроме того, он обратился с тем же призывом к остальным сирийцам, и к нему будто бы прибыло много сторонников. С этим войском Сулейман пошел в Сирию, а в Джазире, в какой-то безымянной крепости около Киркисии, собрались противники Марвана, нападавшие оттуда на его сторонников. Марван, обеспокоенный этим, подошел к крепости и вступил в бой с засевшими там мятежниками. После их разгрома он пошел вслед за Сулайманом, который за это время уже успел подойти к Химсу, жители которого поддержали его выступление против Марвана. На дальних подходах к городу, в горах ас-Саммах, Марвана встретили 900 всадников, бой с которыми шел от полудня до заката. Сражение с главными силами, которое, несомненно, было ближе к городу, также закончилось победой Марвана. Сулайман и на этот раз избежал смерти или плена. Дорогой через степь, мимо Тадмура, он ушел в Ирак, чтобы найти поддержку у Ибн Умара. Разгромив Сулаймана, Марван принялся за осаду Химса. Вероятно, это произошло незадолго до занятия Куфы хариджитами.

Ад-Даххак, подкрепленный переходом на его сторону части сирийцев, вскоре после завоевания, Куфы в первый день рамадана (6 июня 745 г.) отправился добивать Абдаллаха ибн Умара в Васите. В отличие от Куфы, Васит имел оборонительную стену, и ад-Даххак не смог добиться быстрого успеха. Месяца через два стороны заключили соглашение, по которому за Ибн Умаром оставалась власть над областями от Васита до Фарса, а за ад-Даххаком признавалась власть над уже завоеванными землями. Сулайман, присягнув ад-Даххаку, присоединился к нему с 3000 своих сторонников. Это демонстрирует, насколько далеко зашла деморализация общества, если представитель правящего рода счел возможным присягнуть идейному противнику.

До сих пор Абдаллах ибн Умар ибн Адал‘азиз, назначенный Йазидом ал-Валидом, оставался наместником Ирака, но после позорного соглашения с предводителем хариджитов, Марван сместил его в зу-л-ка‘да 127/24.VIII-2.Х.745 г. и назначил Йазида ибн Умара ибн Хубайра. Ирак ему еще предстояло отвоевать. В зу-л-ка‘да (августе) ад-Даххак с большим войском, в котором кроме его последователей были хариджиты (названные здесь аш-шурат) и 3000 сторонников Сулаймана, двинулись к Мосулу, жители которого писали ему, что откроют ворота города.

Комендант Мосула, пытавшийся с небольшим отрядом преградить ему путь, был разгромлен и убит, а горожане действительно открыли ворота ад-Даххаку. Здесь стоит отметить любопытную деталь: комендант Мосула был из бану шайбан, как и ад-Даххак и многие его последователи, но они оказались в противоположных лагерях, что лишний раз доказывало, что далеко не все симпатии и антипатии в политических конфликтах той поры определялись племенной принадлежностью. Планы ад-Даххака явно не ограничивались овладением всей Месопотамией.

Вероятно, в это время ад-Даххак, опьяненный легкими победами, назначил наместником Арминии одного из своих последователей, Мусафира ибн Касира, мясника из Байлакана. Это могла быть просто присылка грамоты о подчинении человеку, уже добившемуся некоторых успехов в этой области. Утвердившись в Байлакане, ал-Мусафир с несколькими тысячами воинов пытался захватить Барда‘а. Наместник Арминийи Асим ибн Йазид вышел из города и стал лагерем на реке Тертер. Но один из жителей Барда‘а ночью провел хариджитов к лагерю, и перед рассветом они напали на спящее войско. В этой ночной резне погиб и Асим. Остатки войска сын Асима увел в город. Хариджиты не пытались осадить город, а лишь пограбили поместья Асима и возвратились в Байлакан. Марван назначил новым наместником Арминийи и Азарбайджана Абдалмалика ибн Муслима, прибывшего в Барда‘а с пятитысячным отрядом. Его попытка расправиться с мятежниками закончилась неудачей: в двух днях пути от Барда‘а по дороге к Байлакану в сражении с хариджитами он также был убит, но, видимо, ни одна из сторон не получила перевеса, и оба войска вернулись в исходные пункты.

Узнав о захвате Мосула, Марван приказал своему сыну Абдаллаху, управлявшему Джазирой, укрепиться в Насибине, чтобы прикрыть Руху (Эдессу) и Харран. Абдаллах оставил в Харране заместителя с 1000 воинов, а сам с семью или восьмью тысячами воинов из пограничных гарнизонов укрепился в Нисибине. Ад-Даххак осадил город, но в течение двух месяцев не мог его взять, а Абдаллах не имел достаточно сил, чтобы дать бой в поле. Все это время конные отряды хариджитов беспрепятственно грабили округу. Наконец ад-Даххак решил овладеть Раккой, которую обороняло 500 воинов. Против них был послан вдесятеро превосходивший их отряд, но он столкнулся с Марваном, шедшим на помощь сыну, и был отброшен. Три десятка пленных, захваченных при этом, были демонстративно обезглавлены в Ракке. Из Ракки Марван прошел к Айн Варде (Рас ал-Айн), а оттуда – в Нисибину. В районе Кафр Тусы, в 70–80 км западнее Нисибина, его встретил ад-Даххак. Сражение было упорным и затянулось до темноты. На поле боя осталось 3000 убитых, из которых более половины составляли хариджиты; одних только аш-шурат погибло 800 человек. Убит был и ад-Даххак, но в темноте ни та, ни другая сторона не заметила этого сразу, только собравшись на ночь в лагере, хариджиты обнаружили, что потеряли вождя; узнали об этом и в стане Марвана. Наутро Марван прибег к проверенному средству морального разложения потрепанного боем противника – водрузил на поле боя «знамя помилования», придя к которому воины противника получают помилование. Пришел ли кто-то за помилованием – не сообщается. Зато известно, что хариджиты избрали новым вождем ал-Хайбари, и все, включая Сулаймана, присягнули ему.

После принятия присяги он возобновил сражение. Начало нового сражения ознаменовалось успехом ал-Хайбари: с четырьмястами пятьюдесятью воинами из аш-шурат он прорвал строй центра войск Марвана и пробился к его ставке. Хариджиты повалили шатер Марвана, и ал-Хайбари воссел на него. Падение шатра и знамени командующего вызвало массовое бегство воинов центра. Бежал и сам Марван. Обычно разгром центра и бегство командующего вело к полному поражению, однако на этот раз все повернулось иначе. Несмотря на разгром центра, фланги (правым из которых командовал сын Марвана Абдаллах) продолжали упорно сражаться, а воины ал-Хайбари рассеялись по захваченному лагерю. В это время начальник личной охраны Абдаллаха ибн Марвана обратился к рабам с обещанием освобождения тем, кто пойдет за ним в бой. На этот призыв откликнулось три или четыре тысячи рабов. Это новоявленное подкрепление, хотя и плохо вооруженное, переломило ход сражения. Рассеявшееся войско ал-Хайбари не выдержало неожиданного удара, ал-Хайбари был убит и обезглавлен. К Марвану, успевшему отойти на 10–12 км, помчался гонец с вестью о победе. Узнав об этом, Марван возвратился в свой лагерь.

Второе подряд поражение не сломило противников Марвана. Они избрали новым вождем Шайбана ибн Абдал‘азиза и были готовы к новым боям. Присягнул ему и Сулайман, сблизившийся с ним настолько, что женился на его сестре. Сулайман посоветовал Шайбану отойти к Мосулу, где можно было опереться на поддержку горожан. Шайбан предпочел не запираться в городе, а организовать лагерь на восточном берегу Тигра, соединившись с городом мостом. Последовавший за ним Марван тоже переправился через Тигр и стал лагерем выше течения. Исход затянувшихся боев за Мосул был определен событиями в центре Ирака. Йазид ибн Умар ибн Хубайра, назначенный наместником Ирака еще до гибели ад-Даххака, сидевший в Киркисийи, получил приказ отвоевать Куфу, и с присланными ему 7000 воинов двинулся вниз по Евфрату. Соотнести это с каким-то этапом боев в Джазире не представляется возможным, скорее всего, все-таки, это произошло после гибели ад-Даххака.

Узнав о движении Ибн Хубайры, наместник ад-Даххака в Куфе ал-Мусанна выслал ал-Анбару заслон. Ибн Хубайра не стал пробиваться через него, а свернул направо, к Айн ат-Тамру. Командующий заслоном поспешил наперерез ему. В завязавшемся сражении Йазид одержал верх, и разгромленные хариджиты бежали в Куфу. Тогда сам ал-Мусанна ибн Имран вышел на встречу Йазиду ибн Хубайре. Сражение у ар-Ракки, уже неподалеку от Куфы, также закончилось победой Йазида. Ал-Мусанна был убит, а остатки войска, бежавшего в Куфу, ночью тайно покинули ее. Йазид не стал сразу же вступать в город, а остановился в ан-Нухайле.

В это время откуда-то с севера, возможно, из Мадаина, против Йазида выступил хариджит ибадитского толка Убайда ибн Сазар ат-Таглиби. Йазид разгромил его авангард, и тот ушел. Несколько частных побед над хариджитами в Ираке оказались для Шайбана опаснее возможного генерального сражения с основной армией халифа. Сулайман ибн Хашим посоветовал ему уходить из-под Мосула, чтобы не оказаться меж двух огней. В одну из ночей их войско, оставив на месте палатки и громоздкое имущество, налегке покинуло лагерь. Утром марвановцы не сразу поняли, что противник ушел у них из-под носа. Мосульцы, брошенные союзниками, развели мост, чтобы обезопасить себя от неожиданного нападения, вступили в переговоры с Марваном, подошедшим к городу с запада, получили помилование и сдали город.

Все эти важные для судьбы Халифата события происходили в течение 128 г. х., окончившегося 21 сентября 746 г., но даже и в определении года средневековые авторы расходятся. Победы над хариджитами позволили Йазиду ибн Умару ибн Хубайре освободить Васит от своего непокорного предшественника, Абдаллаха ибн Умара. Он к этому времени растерял свой авторитет, и как только горожане узнали о приближении Ибн Хубайры, они восстали, заблокировали его в резиденции, заложив ее ворота кирпичом, и вышли навстречу законному наместнику. Абдаллах ибн Умар был вызволен из замурованного дворца и отправлен к Марвану в Харран, который заточил его в темницу. Тем временем, Марван направил Амира ибн Дубару добивать Шайбана, ушедшего в Шахразур. Шайбан, не вступая в сражение, ушел через горы в район Хамадана, а оттуда – через ал-Байда к Истахру, где нашел прибежище Абдаллах ибн Му‘авийа. Эти два противника существующей власти не смогли договориться о совместных действиях против общего врага, и Шайбан ушел дальше на восток к Джируфту. Здесь и настиг его Ибн Дубара. Шайбан потерпел поражение и бежал, бросив лагерь со всем имуществом. Направился он то ли в Оман, где вскоре был убит, то ли в Сиджистан, где ждал его тот же конец. В любом случае в середине 129 г. х., то есть к весне 747 г., этого опасного для Халифата врага не стало.

Мятеж и гибель ал-Хариса ибн Сурайджа

В Хорасане главную опасность для центральной власти представляла борьба между наместником, Насром ибн Сайаром, и вождем южноарабских племен Джудай‘ем ибн Али ал-Кирмани. Пока, без вмешательства извне, она имела локальный характер, не выходя за пределы Мервского оазиса, и обе стороны воздерживались от вооруженных столкновений. Но так не могло долго продолжаться.

За три ночи до конца джумады второй, в воскресенье 4 апреля 745 г., равновесие в Мерве нарушилось прибытием из тюркских земель хариджитского вождя ал-Хариса ибн Сурайджа во главе отряда испытанных воинов; отряд был невелик, но легко мог стать ядром, вокруг которого концентрировались бы недовольные, до того стоявшие в стороне от конфликта двух мервских вождей.

Ал-Харис получил помилование и гарантию неприкосновенности от Йазида ибн ал-Валида, но пока решался возвратиться и неспешно двигался через Мавераннахр, расстановка сил в Халифате резко изменилась: Йазид ибн ал-Валид умер, а его преемника сверг Марван ибн Мухаммад. Ал-Харис должен был знать, что идет навстречу неизвестности.

Наср ибн Саййар поспешил расположить ал-Хариса к себе и встретил его, как дорогого гостя: поселил его во дворце бухар-худата, прислал ковры, подушки и другие предметы обихода, установил ему содержание в 56 дирхемов в день, что в три раза превышало жалование, установленное Умаром ибн ал-Хаттабом – ближайшим сподвижникам пророка. Но ал-Харис все делил со своими соратниками и вел спартанский образ жизни. Даже когда Наср через свою жену послал ему соболью шубу, ал-Харис продал ее за 4000 динаров и разделил их между соратниками. Насру он заявил, что мирские блага его не прельщают, но если Наср пообещает следовать Корану и обычаю, то он будет сражаться на его стороне против лютых врагов, а если это пообещает кто-то другой, то будет на стороне того. Это означало, что ал-Харис может стать на сторону врагов Насра, несмотря на всю его щедрость. Наср не откликнулся на призыв хариджита, но и ал-Кирмани не поспешил приобрести союзника-хариджита. Все осталось в прежнем неопределенном положении.

Оставаясь нейтральным, ал-Харис приобретал новых сторонников. Его призывы к борьбе за справедливость в сочетании со спартанским образом жизни и славой храброго воина привлекали к нему многочисленных новых сторонников. Через пару месяцев их уже насчитывалось около трех тысяч. Между тем ситуация в центре менялась. Через два месяца после прибытия ал-Хариса хариджиты захватили Куфу, а к концу лета превратили Абдаллаха ибн Умара, отступившего в Васит, в своего вассала. Затем Марван назначил наместником Ирака Йазида ибн Умара ибн Хубайру. Весть об этом могла придти в сентябре 745 г. Наср ибн Саййар присягнул ему. Это нарушило шаткое равновесие, сохранявшееся в Хорасане. Новая ситуация обеспокоила ал-Хариса, поскольку гарантия безопасности, данная ему Йазидом ибн ал-Валидом через Абдаллаха ибн Умара, была необязательна для Марвана, и ал-Харис мог надеяться на то, что вскоре весь мусульманский мир будет завоеван хариджитами. И ал-Харис предпринял решительный шаг: он покинул дворец бухар-худата, стал лагерем около него и начал открытую пропаганду своих идей.

Эта демонстрация непримиримости вызвала сильное беспокойство сторонников Насра. Целая делегация явилась к ал-Харису просить его не разрушать единство мусульман и не развязывать кровопролитную междоусобицу. Ал-Харис соглашался лишь на то, чтобы власть была поделена между ал-Кирмани и Насром: первый ведал бы гражданскими делами, второй – военными. Наср на это, конечно, не соглашался, хотя и был вынужден пойти на создание совета из своих представителей и представителей ал-Хариса, для решения, каких достойных людей следует выбрать правителями Тохаристана и Самарканда. Соглашения, видимо, так и не удалось достичь. К этому добавился какой-то конфликт между тамимитами и кайситами, из-за которого Насру пришлось сместить с поста начальника полиции верного Салма ибн Ахваза. Салм просил Насра разрешить ему убить ал-Хариса, но Наср не дал согласия на это, все еще надеясь соблазнить упорного соперника обещанием богатства. Этот расчет снова провалился: ал-Харис отказался и от поста наместника Мавераннахра с 300000 дирхемов в придачу, и от возможности преумножить славу борца за веру в походе, который Наср сулил щедро обеспечить. Его устраивал только совет (шура). Теперь даже некоторые из окружения Насра видели выход из образовавшегося тупика в формировании совета, решение которого было бы обязательным для всех. Среди сторонников такого решения был и Мукатил ибн Хаййан ан-Набати, представитель военной верхушки мавлов Хорасана, которому Наср доверил переговоры с ал-Харисом, другие мавлы в окружении Насра начали прислушиваться к хариджитской пропаганде. Насру пришлось напомнить им о своих благодеяниях и о том, что никогда их не унижал.

Мы не знаем, каким числом воинов располагал в это время Наср ибн Саййар, похоже, что их было немного, если на помощь к нему пришлось прийти сторонникам из Бухары и Тохаристана. Напряжение нарастало. Ал-Харис разослал проповедников по хорасанской дороге читать в мечетях его воззвание. Это взорвало долго накапливавшееся напряжение. Взрыв произошел почти точно через год после прибытия ал-Хариса в Мерв, в последнюю неделю марта 746 г. Какой-то из проповедников ал-Хариса осмелел настолько, что стал читать воззвание у ворот дворца Насра. Наср послал людей, его прогнали и побили. В ночь на 27 марта 746 г. ал-Харис с полусотней приверженцев проник в город через пролом в стене. Пройдя по городу со своим боевым кличем, вышел из ворот и подошел к лагерю Салма. С рассветом Салм ибн Ахваз разогнал противостоявших ему хариджитов, и вошел в город. Серьезного сражения не было, происходили стычки небольших групп. Ал-Харис в утреннем бою не участвовал, на него напали, когда он молился в какой-то квартальной мечети. Его не преследовали. Наср не был заинтересован в убиении ал-Хариса, это только больше ожесточило бы многочисленных противников.

Неудачная попытка ал-Хариса разрешить разногласия с Насром силой оружия изменила соотношение сил в Мерве, и ал-Кирмани откликнулся на предложение Насра возобновить переговоры. Они встретились в мечети, каждый с несколькими приближенными, и были настроены миролюбиво, но переговоры сорвал Салм ибн Ахваз, обозвавший ал-Кирмани грубыми словами. Ал-Кирмани заподозрил, что ссора подстроена, чтобы убить его, несмотря на данную гарантию безопасности, и приказал подать коня, сел на него тут же в мечети и уехал. Это ободрило ал-Хариса. Он заявил, что Наср не может возглавлять мусульман, и поехал искать поддержки у ал-Кирмани. Они нашли общий язык, вместе помолились. После отъезда ал-Хариса приближенные советовали ал-Кирмани держаться в стороне и предоставить тем двоим уничтожить друг друга. Однако ал-Кирмани не послушался совета, и завязался вооруженный конфликт, который погубил всех троих.

Первое столкновение сторонников ал-Хариса с воинами Насра произошло между старым городом и западным пригородом, сторонники ал-Хариса потерпели поражение и бежали. Тогда в дело вмешался ал-Кирмани. Он послал подкрепление ал-Харису, отступившему в город, а сам вступил в бой с воинами Насра, который свелся в основном к перестрелке. Следующий день прошел мирно. Сражение возобновилось в пятницу к западу от города. Сначала верх одерживали воины Насра, но затем разнесся слух, что сын Насра убит. Это расстроило войско Насра. Теперь пришла очередь Насра личным участием в бою исправить положение. Его выручил ал-Харис, вышедший из игры будто бы из-за того, что войско ал-Кирмани позорно бежало. Ал-Харис и Наср вновь примирились, и Наср решил уехать из Мерва, предписав ал-Харису разбираться с ал-Кирмани без него, оставив женскую половину своей семьи под его защитой, и уехал в Нишапур. Тем временем ал-Кирмани переместился в город и начал разрушать дома своих противников, что вызвало недовольство даже в его окружении. С другой стороны, росло недовольство своим предводителем и в ставке ал-Хариса, которого упрекали за близость с ал-Кирмани, и за то, что он борется не за светлые идеалы, а за личные интересы. Дело дошло до того, что в одном из селений Мервского оазиса, Харкане, некий Бишр ибн Джурмуз ад-Дабби поднял восстание и отделился от него.

Примирение в Мерве длилось не более месяца. Конфликт возник так же неожиданно и нелогично, как и все повороты во взаимоотношениях этих трех мервских соперников. Ал-Харис вместе с ал-Кирмани выступил против Бишра ибн Джурмуза. После нескольких стычек ал-Харис решил мирным путем восстановить отношения с этим единомышленником, предупредил об этом своего союзника и поехал к Бишру, а тот убедил его, что ал-Кирмани недостойный человек, и они объединились против него.

Беспокойство ал-Кирмани вызвало то, что многие из его воинов стали перебегать к ал-Харису, и это, видимо, заставило ал-Кирмани начать войну с ал-Харисом. Поначалу успех сопутствовал ал-Харису, и, воодушевившись, он вывел свое войско из укрепленного лагеря, проломил городскую стену, чтобы добить противника в его расположении. Это было роковой ошибкой: бой в стесненных условиях города обернулся против него, и он, и Бишр были убиты, а войско разбежалось. Обезглавленное тело ал-Хариса было распято. Ал-Кирмани стал полновластным хозяином Мерва. Произошло это за шесть [дней] до конца раджаба, в воскресенье, то есть 22 апреля 746 г. Оказавшись хозяином положения, ал-Кирмани насладился местью врагам. Он завладел собственностью Насра и тех, кто уехал с ним, пострадали и те мудариты, что остались в Мерве. Наср ибн Саййар, несмотря на это, не вернулся в Мерв, а продолжал управлять Хорасаном и Мавераннахром из Нишапура.

Ал-Кирмани не удовлетворился тем, что после гибели ал-Хариса остался единовластным хозяином Мерва, а решил распространить свою власть на всю долину Мургаба, захватив Меррверуд. На защиту его был послан Салм ибн Ахваз во главе тамимитов. После трехдневного сражения, не давшего решительного преимущества ни одной из сторон, было заключено перемирие, по которому Салм размещался в самом городе, а ал-Кирмани в каком-то селении. Затем сюда подошел Наср ибн Саййар. Столкновения в этом районе продолжались шесть месяцев, до начала зимы 746/747 гг. Ал-Кирмани оказался в трудном положении, и его сын Али отправил из Мерва обоз с одеждой и снаряжением. По дороге на него напали тамимиты и захватили весь груз. Известие об этом настолько воодушевило тамимитов, оставшихся в районе Мерва, что они восстали под предводительством Арфаджи ибн Варда ас-Са‘ди, осадили Али ибн ал-Кирмани и изгнали его из города. Это изменило расстановку сил. Ал-Кирмани пришлось смириться с возвращением Насра в Мерв и даже несколько дней пробыть там вместе с ним, затем он ночью уехал в верные ему аздитские селения. Предположительно это могло произойти в конце зимы 747 г.

Ситуация в Мервском оазисе еще больше усложнилась с появлением в нем Абу Муслима.

Глава 25. Гибель династии Умаииадов и конец арабской империи

Присяга первому Аббасдскому халифу

В конце 128 – начале 129 гг. х. полномочным представителем аббасидского имама Ибрахима ибн Мухаммада в Хорасане был Абдаррахман ибн Муслим. Перед этим ту же миссию выполнял Абу Салама Хафс ибн Сулайман ал-Халлал, теперь же Абу Муслим действовал самостоятельно, пересылая свои сообщения имаму через Абу Саламу, руководившего пропагандой из Куфы. В его обязанность входила не только вербовка новых сторонников, но и сбор заката в пользу имама. Это был редкий случай, когда претендент на престол не тратился на пропаганду, а даже наживался, и неизвестно, что в данный момент было важнее для Ибрахима: деньги или туманная перспектива захвата власти.

Находясь в Мерве, Абу Муслим получил приказ Ибрахима прибыть к нему, чтобы рассказать о положении в Хорасане. Он выехал в середине джумады второй 129 г. х., то есть 3 или 4 марта 747 г., с тем, что было собрано для имама, в сопровождении 70 человек. Такой караван не мог оставаться незамеченным, и на выезде из оазиса, в Данданакане, местный амир спросил, куда они едут. Абу Муслим ответил, что едут в паломничество. Этот эпизод показывает, что, несмотря на междоусобицу, контроль за передвижением на больших дорогах сохранялся. Абу Муслим не рискнул ехать по главной дороге через Серахс и Нишапур, а свернул на более спокойную дорогу через Абиверд, далее по краю степи, минуя Нису, направился к Реййу, но в Кумисе его встретило послание имама. Ибрахим прислал ему знамя как благословение на начало открытого призыва к восстанию и приказ переслать собранные деньги с Кахтабой ибн Шабибой (их было будто бы 300000 дирхемов), а самому возвращаться в Мерв для открытого призыва к восстанию. Он получил и верительную грамоту – письмо к мервским сторонникам, в котором сообщалось, что Абу Муслим является его представителем и его приказы должны беспрекословно исполняться.

Прибыв в Мервский оазис в начале мая 747 г., Абу Муслим поселился в селении Фанин у покровительствовавшего ему Абу Дауда Ибрахима, а затем в присутствии верхушки организации в доме Сулаймана ибн Касира предъявил грамоту имама Ибрахима. Когда секретарь Сулаймана ибн Касира раскрыл послание Ибрахима и огласил присутствующим его содержание, то оно поразило их: они надеялись, что их возглавит «человек из семьи пророка», то есть кто-то из Аббасидов или Алидов, а над ними был поставлен неараб, да еще и бывший раб, пусть даже и мавла имама. Особенно возмутило это Сулаймана ибн Касира, который мог надеяться сохранить свое господствующее положение главы мервских сторонников Аббасидов. Он закричал: «Мы сносили неприятности этого дела, были исполнены страхом, не спали ночей, нам отсекали за него руки и ноги, выкалывали глаза, отрезали языки и испытывали нас всякими тяжкими наказаниями: избиение плетьми и заточение в темницах было самым пустячным из того, что нас постигало! А когда мы почуяли веяние жизни, разверзлись наши взоры и созрели плоды наших наслаждений, на нас свалился этот чужак, о котором мы не знаем, из какого яйца он вылупился, из какого гнезда он выпорхнул» – и с этими словами швырнул в Абу Муслима чернильницей. Она рассекла ему лоб до крови. Абу Дауд и другие недовольные Сулайманом за его высокомерие, бросились к Абу Муслиму, отерли ему кровь и заявили, что повинуются решению имама. Прилюдное оскорбление полномочного представителя могло серьезно повредить подготовке восстания, и Абу Муслим постарался сгладить конфликт, всячески выказывая ему почтение, показал ему очередное послание имама, в котором рекомендовалось прислушиваться к мнению Сулаймана, и в конце концов умиротворил его. Из Фанина Абу Муслим разослал вестников сообщить о начале открытого выступления в первый день рамадана. К этому дню он перебрался в соседнее хуза‘итское селение Сафизандж или Асфизандж, со второго дня рамадана поселился в доме Сулаймана ибн Касира, что свидетельствовало для всех о единении обоих вождей.

Начало рамадана было лишь датой начала открытого призыва, а реальным началом стала ночь с последнего четверга этого месяца на пятницу 9 июня 747 г. По условленному знаку из других селений и из Мерва к присланному имамом знамени, вздетому на древко длиной в 13 локтей (6,5 м), стали прибывать большие группы сторонников. Было и второе знамя, на еще более длинном древке. Знамена были черного цвета, и в такие же одежды стали одеваться прибывающие сторонники. С их помощью в Сафизандже в эти дни Абу Муслим подремонтировал крепостную стену и выкопал ров.

Возглавить праздничное моление Абу Муслим предоставил Сулайману ибн Касиру, подчеркивая этим его особую роль. Обряд моления был изменен по сравнению с общепринятым: изменено количество поклонов между проповедью и чтением Корана, количество славословий «Аллах велик» и так далее. А главным новшеством стало то, что проповедующий не сидел на минбаре, как учитель, беседующий с учениками, а стал проповедовать стоя, возвышаясь над остальными. Несмотря на то, что это противоречило «обычаю пророка», за возвращение которого бились все ревнители веры, это нововведение Абу Муслима не встретило осуждения или противодействия – правящую династию ненавидели настолько, что любое отвержение существующих при ней порядков принималось с радостью.

Сулайман ибн Касир, в свою очередь, позаботился о придании Абу Муслиму внешних атрибутов власти. Он посоветовал ему обзавестись личной охраной, а при поездке перед ним ехал специальный сопровождающий. Для поддержания порядка в лагере была сформирована полиция (шурта), назначен человек ведать хранением и распределением будущей добычи, и началось составление войсковых диванов.

Абу Муслим направил Насру послание, на которое не получил ответа. Вместо ответа Наср послал ему большой конный отряд на восемнадцатый день после открытого выступления, то есть, скорее всего, 27–28 июня 747 г. Абу Муслим выслал против него 200 всадников. В бою, продолжавшемся весь день, ни та, ни другая сторона не получила перевеса, лишь прибытие к вечеру подкрепления от Абу Муслима принесло победу его воинам.

Наср не возобновлял попыток расправиться с Абу Муслимом силой оружия, считая, что с плохо вооруженными сторонниками Абу Муслима легко разделаться после победы над ал-Кирмани.

На призыв встать под знамена праведного имама из рода пророка откликалось все больше людей, прибывших к Абу Муслиму, и через 42 дня, то есть около 20 июля 747 г. он переместил свой лагерь в селение Махуван, которое находилось западнее Мерва и, вероятно, севернее дороги в Хорасан. Находясь в Махуване, Абу Муслим столкнулся с неожиданным осложнением, связанным с притоком в ряды его сторонников значительного числа беглых рабов. Аббасидское движение по сути своей не имело социальной направленности. Его целью был захват верховной власти, и обращено оно было к свободным мусульманам, прежде всего к арабам. Но обещания справедливости и благоденствия под властью имама из рода пророка находили отклик и в сердцах рабов, и они стали приходить к Абу Муслиму. Он решил, что принимать рабов следует, так как это усилит его и ослабит врагов, но разместил рабов в отдельном лагере.

Обеспокоенные хозяева рабов стали приходить к Абу Муслиму и требовать возвращения собственности. Кем бы ни были эти жалобщики, порождать недовольство значимых людей Абу Муслиму было ни к чему, и он послал глашатаев объявить рабам, чтобы они возвращались к хозяевам. Предводитель рабов заявил, что после такого тяжкого проступка как бегство, они не могут возвратиться. Абу Муслиму пришлось отказаться от этого решения. Сохраняя свое лицо, он объявил через глашатаев, что имел в виду возвращение к единственно законным хозяевам – к роду пророка.

Первым успехом Абу Муслим был обязан Хазиму ибн Хузайме, который в начале августа направился в Мерверруд. Тамимиты, контролировавшие территорию, через которую пролегал путь, отказались его пропустить, но после того, как он, напомнив о своем родстве с ними, посулил, что после победы отдаст им Мерв, смягчились и позволили пройти беспрепятственно. Хазим сначала обосновался в Кенджрустаке, дождался подкреплений и в ночь на 14 августа напал на Мерверруд и захватил его.

Этот военный успех Абу Муслима должен был заставить Насра с большей серьезностью отнестись к опасности, которую несло его появление. За долгую политическую жизнь Наср повидал немало мятежей и восстаний, которые при всей их опасности были подавлены. Движение, возглавленное Абу Муслимом, не представлялось ему чем-то из ряда вон выходящим. Главным для Насра было привести к повиновению или уничтожить Джудай‘а ибн Али ал-Кирмани, а Абу Муслим мог представлять опасность только как союзник ал-Кирмани. Абу Муслим лавировал между соперниками, стремясь не допустить их примирения. Дошедшие до нас сведения не только не датированы, хотя бы относительно, но и явно перепутаны хронологически, поэтому не стоит пытаться изложить все эти переговоры систематически.

Абу Муслим готов был вступить в союз с Насром, а по одной версии даже подчиниться ему при условии, что он будет «следовать Корану и обычаю пророков, признает власть угодного из рода Пророка». Наср будто бы даже был не против, но говорил, что не может пойти на это, так как его считают убийцей Йахйи ибн Зайда. Салм ибн Ахваз, правая рука Насра, заметил, что обещанием Абу Муслима поставить Насра впереди себя можно обмануть только ребенка. Самооценка Абу Муслима менялась по мере роста сторонников и ощущения своей силы и значимости. И если вначале, обращаясь к Насру, он писал «Амиру Насру, – как низший высшему, то некоторое время спустя стал начинать послание со своего имени, как высший. Да и внешне в Махуване он все больше обрастал аттрибутами власти.

Ал-Кирмани был готов примириться с Насром и прибыл к нему для подписания соглашения. Но в этот момент на него напал сын Хариса ибн Сурайджа, то ли по наущению Насра, то ли по собственной инициативе. В завязавшейся схватке Джудай‘а ибн Али был убит, тело его распяли, прикрепив с ним рыбу как намек на позорное, по мнению арабов-степняков, занятие аздитов рыболовством.

В любом случае, смерть Джудай‘а не упростила положения Насра: вместо соперника, с которым хоть как-то можно было договориться, он получил его более непримиримого сына, Али ибн Джудай‘а, вдобавок в это время на сцене появляется новая значительная фигура – хариджит Шайбан ибн Салама ас-Садуси, пришедший из Хорасана с 4000–5000 сторонников. В это время Насру удалось объединить мервцев для борьбы с Абу Муслимом. В этом объединении какую-то роль играли подозрения в том, что он и руководимое им движение в чем-то противоречат исламу: не зря упоминается посылка к нему людей для проверки истинности слухов об этом. Чтобы выбить из рук Насра идеологический козырь, Абу Муслим выступил с пространной речью, в которой доказывал, что следует Корану и заветам пророка и принял у всех присутствующих присягу на верность. Будто бы после нее часть сторонников Насра, убедившись в его лжи, перешла к Абу Муслиму. Видимо, истина заключается в том, что при несомненном правоверии самого Абу Муслима и его сторонников из арабов в иранской части жили самые различные верования, мало совместимые с исламом, что очень ярко проявилось через несколько лет в идеологии антиаббасидских восстаний.

Обеспокоенный тем, что Наср может перекрыть канал, подающий воду в район Махувана, Абу Муслим переместил свой лагерь в Алин, находившийся на канале Харкан, перекрыть который Наср не мог. Вероятно, именно тогда Абу Муслим переместил лагерь рабов в Абиверд. Было их будто бы 7000, и каждый получал жалование по три дирхема в месяц, увеличенное затем до четырех дирхемов. Эта нищенская плата, едва достигавшая половины минимального жалования свободного воина, все же позволяла иметь ежедневно пару лепешек.

В Алине Абу Муслим обосновался 18 августа 747 г. и через три дня отпраздновал там день жертвоприношения.

В этой четверке наименее определенной была позиция Шайбана. Он легко пошел на заключение договора о ненападении с Абу Муслимом, а потом, прислушавшись к увещеваниям Насра, заключил такой же договор и с ним, даже на более длительный срок, на год. Когда Салм ибн Ахваз прибыл к Шайбану для подписания договора, то застал у него Али ал-Кирмани. Али потом уговаривал Шайбана вместе выступить против Насра, но тот ответил, что вероломство недопустимо.

Убедившись, что Шайбан будет верен договорам и не объединится с Насром, Али начал переговоры о союзе с Абу Муслимом. Окончив переговоры с его представителем, Али не захотел ехать для подписания договора в лагерь Абу Муслима, а пожелал, чтобы тот приехал к нему. Это ставило Абу Муслима в приниженное положение, но как хороший политик, готовый поступиться чем угодно ради достижения главной цели, он пошел на это условие, пробыл в лагере Али два дня, подписал договор и вернулся к себе 15 сентября 747 г.

Пока все были заняты формированием союзов, Абу Муслим направил в Герат Надра ибн Ну‘айма, и тот без труда овладел городом, его амир бежал к Насру, но у Насра явно было недостаточно сил, и он обратиться за помощью из Сирии и Ирака. Ответ Марвана на просьбу Насра был афористично краток: «Присутствующий видит то, чего не видит отсутствующий. Срежь бородавку сам». Убедившись, что помощи от халифа ждать бесполезно, Наср обратился к Йазиду ибн Умару ибн Хубайре и получил столь же неутешительный ответ, что у него нет никого, чтобы прислать на помощь. Чтобы понять причину отказов в помощи, следует посмотреть, что происходило за пределами Хорасана в то время, когда в нем развернул свою деятельность Абу Муслим.

Захват хариджитами священных городов

Восстание Абу Муслима долгое время могло не привлекать внимания халифа, воспринимаясь как одно из многочисленных и привычных шиитских и хариджитских восстаний. По сравнению с недавно подавленным восстанием хариджитов в Ираке мятеж в Мерве, в дальней провинции, мог показаться малозначительным. На противоположном конце империи положение было даже хуже: ал-Андалус, раздираемый борьбой различных этнических группировок мусульман, фактически не контролировался ни из центра, ни из Кайравана. Власть над западной частью Магриба тоже была шаткой из-за частых восстаний хариджитов. Очередное восстание хариджитов-суфритов произошло осенью 746 г. Оно было быстро подавлено, а вождь его убит и распят, но сразу же произошло другое восстание, на этот раз хариджитов-ибадитов, возглавленное неким Абдалджаббаром ибн Ма‘ном в сафаре/22.Х-19.XI.746 г. Выступивший против него Йазид ибн Сафван был убит, а войско бежало. Так же плачевно окончилось для правительственных войск столкновение с мятежниками из Тлемсена. Войско, посланное из Кайравана, понесло большие потери и отступило, а мятежники отошли в Тлемсен.

Конечно, события в Магрибе, не затрагивавшие территории восточнее Ифрикийи, не могли сильно отвлечь внимание Марвана от того, что началось в Хорасане, но, когда к концу лета 747 г. восстание в Мерве набрало такую силу, что Наср ибн Саййар запросил о помощи, в Йемене и Хиджазе сложилась обстановка, непосредственно угрожавшая Палестине и Сирии.

В восточной половине Аравии, от Бахрейна до Хадрамаута, со времени второй гражданской войны было сильно влияние хариджитов. После их разгрома на рубеже VII–VIII вв. они распались на отдельные группы и не представляли опасности для Халифата. В описываемое время вождем хариджитов-ибадитов в Хадрамауте был Абдаллах ибн Йахйа ал-Кинди. В августе 746 г. он находился в Мекке, где вел проповедь своих идей среди паломников. Здесь с ним познакомился Абу Хамза Халид ибн Ауф ал-Азди, не первый год призывавший в Басре к свержению Марвана и Умаййадов вообще. Проповеди Абдаллаха ибн Йахйи, прозванного его последователями Талиб ал-хакк («Стремящийся к правде»), произвели на Абу Хамзу такое впечатление, что он стал его последователем и присягнул ему как халифу.

Талиб ал-хакк убедил Абу Хамзу вместе поднять восстание в Хадрамауте. По-видимому, Абу Хамза возвратился в Басру, которая в то время была центром ибадитского движения и какое-то время вел там антиумаййадскую пропаганду, а затем ушел в Хадрамаут с большой группой сторонников, которых было несколько сотен. С приходом Абу Хамзы Абдаллах ибн Йахйа получил возможность открыто выступить против существующей власти. Наместник Хадрамаута не смог противостоять объединенным силам мятежников, они завладели его резиденцией в Даммуне, что по соседству с Таримом, а его самого заключили в тюрьму, но затем отпустили. Этот успех придал убедительности пропаганде Абдаллаха ибн Йахйи и привлек новых последователей, что позволило ему решиться напасть на столицу Йемена. Он разослал послания с призывом к походу на Сан‘а и вышел с Абу Хамзой во главе двухтысячного отряда. Имеющиеся источники не сообщают даты овладения Хадрамаутом, ни продолжительности пребывания в нем, ни даты похода на Сан‘а. Во всяком случае, поход вряд ли мог состояться ранее середины весны 747 г.

Наместник Йемена встретил ибадитов перед городом, в заранее подготовленном лагере, окруженном рвом, с более многочисленным войском, чем у Абдаллаха ибн Йахйи. Не смущаясь численным превосходством противника, ибадиты ночью напали на лагерь и разгромили застигнутое врасплох войско. Воины, бежавшие в город, и горожане не оказали сопротивления, и ибадиты беспрепятственно вступили в него. Абдаллах ибн Йахйа милостиво обошелся с жителями и роздал беднякам часть денег из захваченной казны.

Абдаллах ибн Йахйа пробыл в Сан‘а несколько месяцев до наступления времени хаджжа (20–22 августа 747 г.). Для участия в нем он послал Абу Хамзу и Балджа ибн Укбу ал-Азди во главе с двумя или десятью тысячами человек, среди которых были и басрийцы.

Видимо, с самого начала подразумевалось, что это не столько паломничество, сколько поход для расширения власти ибадитов на всю Аравию и далее на Сирию, потому что отряд Абу Хамзы прибыл не к началу обряда паломничества, а к середине. Паломники уже собрались у Арафата, и наместник Медины и Мекки Абдалвахид ибн Сулайман ибн Абдалмалик, руководивший хаджжем, приступил к проповеди, как на дороге из Таифа показалась колонна ибадитских всадников, остановившихся в стороне от остальных паломников, что не предвещало ничего доброго. Паломники забеспокоились и обратились к Абдалвахиду с просьбой что-то предпринять против ибадитов. Но он не стал вмешиваться. Тогда к Абу Хамзе пошел Абдаллах ибн Хасан, внук Хасана ибн Али, прося не нападать на паломников. Абу Хамза спокойно дождался ухода Абдалвахида с сопровождавшим его отрядом к Мине, после чего провел собственное моление и прочитал проповедь. Абдалвахид во избежание кровопролития на священной территории поспешил покинуть Мекку, оставив Абу Хамзу хозяином положения. Он сообщил халифу о потере Мекки. Получив ответ из Харрана недели через три, Абдалвахид направил против Абу Хамзы Абдаллаха ибн Абдал‘азиза, правнука халифа Усмана. Значительную часть его восьмитысячного войска составляли курайшиты и мединцы, потомки ансаров.

Поход с самого начала омрачило дурное предзнаменование: командующий уронил копье с прикрепленным к нему знаменем, и оно сломалось, а это не могло не повлиять на боевой дух мединцев.

Абу Хамза пошел им навстречу и столкнулся с ними у Кудайда, примерно в дне пути от Мекки 19.Х747 г. Силы противников были примерно равны, и сражение было очень упорным, но в конце концов понесшие большие потери мединцы были обращены в бегство. По одному сообщению только курайшитов погибло 300 человек, среди которых было 12 потомков аз-Зубайра ибн ал-Аввама, праправнук халифа Усмана, и потомки многих сподвижников Мухаммада.

Абу Хамза не стал терять времени и быстрым маршем за четыре дня дошел до Медины (23.Х). Этот разгром и захват Медины были еще хуже, чем потеря Мекки, и Марван сместил Абдалвахида и назначил Абдалмалика ибн Мухаммада ибн Атийу ас-Са‘ди, предоставив в его распоряжение не малоопытное курайшитско-ансарское ополчение, а закаленных непрерывной службой на византийской границе воинов (рабита) из кайситских племен. Эти 4000 всадников были хорошо экипированы и получили дополнительное жалование. Это войско стало на пути Балджа, отправившегося завоевывать Сирию, в Вади-л-Кура. На этот раз ибадиты были разгромлены, и Балдж в этом бою погиб. Голова его была вздета на копье и остатки его войска откатились к Медине, но удержаться там, среди враждебного населения, не могли. Лишь небольшая группа во главе с Саббахом ибн Хамданом держала оборону в горах около Медины три дня, а потом с несколькими сотнями горными дорогами он ушел в Мекку, где с 15000 воинов находился Абу Хамза. Описанные события не могли произойти ранее конца ноября 747 г.

Из Медины Ибн Атийа направился в Мекку, где находился Абу Хамза. Описание хода сражения в городе не очень ясно. Абу Хамза имел укрепленный лагерь, который, понятно, не мог находиться внутри города. Бой шел весь день. Абу Хамза был убит, в руки сирийцев попало 400 пленных, которых Ибн Атийа обезглавил и распял вместе с Абу Хамзой, а остатки хариджитского войска отошли на юг, в Йемен. Теперь Абдалмалику ибн Атийе предстояло подавить мятеж на его родине, в Йемене и Хадрамауте. Абдаллах ибн Йахйа встретил сирийцев около Табалы. Бой был упорным, в нем погиб Абдаллах ибн Йахйа, и разгромленные хариджиты отступили в Сан‘а. Йеменские ибадиты избрали своим халифом Йахйу ибн Абдаллаха ал-Химйари и отошли к Адену. Узнав об этом, Марван разрешил воинам из Джазиры, как и обещал, возвратиться в родные края. Через некоторое время Ибн Атийа, пополнив свое войско жителями Сан‘а, сам возглавил поход на Аден. Он разгромил мятежников, Йахйа был убит, остатки йеменских ибадитов бежали в Хадрамаут.

Овладение Аденом не означало установления контроля над югом Аравии, пока Хадрамаут оставался в руках ибадитов, а они снова сопротивлялись, выбрали нового халифа и готовы были сражаться. Ибн Атийа вторгся в Хадрамаут, после двухдневного сражения захватил Шибам и жестоко расправился с его жителями. Но завершить овладение Хадрамаутом ему помешал приказ Марвана возвратиться в Мекку, чтобы возглавить хаджж. Ибн Атийа заключил с хадрамаутцами мирный договор и поспешно выехал в Мекку в сопровождении десяти человек. По дороге какой-то разбойный отряд напал на него около Шибама и убил. Это случилось примерно в середине зу-л-ка‘да 130/середине июля 748 г.

Как мы видим, у Марвана в середине 130 г. х./начале 748 г. были серьезные основания ответить Насру ибн Саййару, что у него нет войск, чтобы идти ему на помощь.

Бегство и смерть Насра ибн Саииара

В Хорасане события развивались менее интенсивно и кровопролитно, хотя более однозначно, склоняя чашу весов на сторону противников Умайадов. После сближения Абу Муслима с Али ал-Кирмани, мервцы, занимавшие нейтральную позицию, все более склонялись на сторону Абу Муслима. Он не предпринимал никаких решительных шагов, терпеливо дожидаясь полного ослабления противника. Наср оставался наместником и располагался в резиденции в Мерве, в Мерве же внутри городских стен располагался и Али ал-Кирмани, и оба не предпринимали враждебных действий друг против друга, а за пределами города, в Махуване сидел Абу Муслим и где-то неподалеку – Шайбан. Наср и Абу Муслим обменивались посланиями, Али и Абу Муслим наносили друг другу визиты. Никто не решался нарушить это хрупкое перемирие. Все решил случай: в середине декабря 747 г. на базаре произошло какое-то столкновение между сторонниками Али и Насра, разросшееся в большую потасовку. На помощь дерущимся с обеих сторон были посланы воины. Одновременно Али послал гонца к Абу Муслиму сообщить о начавшемся столкновении с Насром. Абу Муслим, до того не откликавшийся на предложения Али о совместном выступлении против Насра из опасения, что в решительный момент тот может перейти на сторону Насра, решился, наконец, вступить в вооруженный конфликт. На подходе к Мерву его встретила делегация горожан. Делегаты приветствовали Абу Муслима и принесли ему присягу. Появление Абу Муслима прекратило сражение в городе. По одним сведениям, Абу Муслиму оказалось достаточно обратиться к обеим сторонам с призывом прекратить столкновения, и они прекратились, по другим же – дело не обошлось без столкновения воинов Абу Муслима с конницей Насра. Ни у Насра, ни у его окружения не было представления о том, что следует предпринять. Наср вроде бы даже посоветовал своим сторонникам попытать счастья у нового господина. Абу Муслим тем временем принимал присягу у мервцев, а затем расположился в резиденции наместника.

Наср укрылся в своем доме, оставив в лагере (вероятно, вне города) Салма ибн Ахваза. Появившись на людях, он должен был бы открыто продемонстрировать свою позицию: либо присягнуть победителю, либо подчеркнуть, что остается амиром. Первое было неприемлемо, второе – невозможно. Оставаясь дома, он под всякими отговорками отказывался встретиться с Абу Муслимом.

День, когда Абу Муслим вступил в Мерв, был четвергом, неясно только, какого месяца: называются три разных месяца, но ни в одном случае число не согласуется с днем недели. Наступила пятница. Наср не появился на праздничной молитве, что уже само по себе было демонстрацией позиции. Видимо, после этого Абу Муслим арестовал, а потом и казнил главного своего недоброжелателя в окружении Насра, Салма ибн Ахваза с 24 сторонниками Насра, которые разделили судьбу Салма, и захватил лагерь со всем имуществом. Наср послал кого-то к Абу Муслиму получить гарантию неприкосновенности, а сам стал готовиться к бегству. Приближалось время вечерней молитвы, и Абу Муслим прислал людей из своего окружения доставить на нее Насра. Тот сначала отговаривался тем, что ждет возвращения своих посланцев с аманом, а когда тянуть время больше стало невозможно, сказал, что едет, но только совершит омовение, а сам, пройдя через внутренние покои, вышел через заднюю дверь или специально сделанный пролом во двор, сел на своего самого резвого коня и покинул город в сопровождении сына, хаджиба (домоправителя), одной из жен и небольшого эскорта. Не дождавшись Насра, посланцы вошли во внутренние покои и обнаружили, что наместник бежал. Узнав об этом, Абу Муслим вместе с Али ал-Кирмани пустился в погоню, но время было потеряно, да и ночь не лучшее время для преследования.

Небольшой отряд Насра по пути значительно увеличился, и в Серахс вечером следующего дня, одолев за сутки 180 км, он прибыл во главе двухтысячного войска. Увеличив свой отряд до трех тысяч человек, Наср ушел дальше на запад, в Нишапур. Он известил Марвана и Йазида ибн Умара ибн Хубайру о случившемся с ним, надеясь получить помощь, но помощи не дождался. Да и что было помогать человеку, который, располагая всеми ресурсами обширной провинции, не сумел справиться с немногочисленными поначалу мятежниками.

В Нишапуре Насру не удалось собрать сколько-нибудь значительное войско, с которым можно бы было добиться возвращения в Мерв.

После бегства Насра Шайбан оказался в одиночестве перед союзом Али и Абу Муслима. Он пробовал получить поддержку против Абу Муслима у Али, но получил отказ, а для Абу Муслима он уже не был партнером, достойным стать союзником. Он потребовал, чтобы Шайбан принес присягу, но тот отказался. Отношения между ними приобрели такой характер, что Шайбан предпочел уйти со своим войском в Серахс. Став хозяином положения в Мерве, Абу Муслим начал наступление на всех направлениях. Первый удар, видимо, пришелся по Шайбану. Отряд, направленный против него в Серахс встретился с Шайбаном перед городом, Шайбан потерпел поражение.

Вместе с остатками войска он пытался найти спасение за городскими стенами, но победители ворвались в город, учинив жестокое побоище. Шайбан был схвачен в мечети и обезглавлен, а голова его была доставлена Абу Муслиму.

Другой удар был нанесен по Балху, важнейшему военно-политическому центру на границе с Тохаристаном. Эта ответственная задача была поручена Абу Дауду.

Наместник Балха Зийад ибн Абдаррахман ал-Кушайри со своим войском из Балха, Термеза, Хуттала и других подчиненных ему районов вышел навстречу Абу Дауду, но его войско не выдержало удара и бежало. С остатками войска он отступил к Термезу, и Абу Дауд без затруднений вступил в Балх. Абу Муслим счел его миссию выполненной и отозвал его, назначив наместником Балха Йахйу ибн Ну‘айма аш-Шайбани, человека из окружения Джудай‘а, а затем – Али Кирмани. Но, видимо, не все люди в этом окружении одобряли слишком тесный союз с Абу Муслимом, и Йахйа, прибыв в Балх, связался с Зийадом ибн Абдаррахманом, начал переговоры и заключил с ним союз для борьбы с «людьми в черном». К ним присоединились, без различия племенной принадлежности, арабы Термеза и других гарнизонных городов региона, а также владетели (мулук) Тохаристана и Хуттала. Командование войсками этой пестрой коалиции было единодушно доверено Мукатилу ибн Хаййану ан-Набати как человеку наименее пристрастному, не принадлежащему ни к арабам, ни к местным феодалам.

Абу Муслиму пришлось снова посылать Абу Дауда на завоевание Балха. При известии о его приближении союзное войско заняло позицию между селением ал-‘Уд, в трех фарсахах (18 км) западнее Балха. Исход сражения решило нелепое недоразумение: с началом сражения передовое охранение стало перемещаться назад для прикрытия тыла от внезапного нападения, а у этого отряда флажки на копьях были черного цвета. Когда балхцы увидели позади себя этот отряд, то испугались, что их обходят воины Абу Дауда, и пустились в бегство. Кавалерия Абу Дауда преследовала бегущих, многие из беглецов погибли, падая с крутого берега реки. Часть беглецов укрылась в Балхе, а основные силы отошли на восток и за Амударью. Балх вновь оказался в руках Абу Дауда.

Несмотря на измену Йахйи ибн Ну‘айма, Абу Муслим назначил новым наместником Балха брата Али, Усмана ибн Джудай‘а ал-Кирмани. Усман не успел дойти до Балха, как его заняли противники Абу Муслима, и Абу Дауду пришлось вновь завоевывать его. Теперь уже наместником Балха стал Абу Дауд.

Вскоре после бегства Насра к Абу Муслиму прибыл Кахтаба ибн Шабиб с очередными инструкциями от имама Ибрахима, с его благословением в виде знамени, и будто бы с его распоряжением назначить Кахтабу командующим армией, направляемой на завоевание Ирака.

Он прибыл в начале зимы и переждал ее с войском в Абиверде, и только в середине ша‘бана (19–20 апреля 748 г.) получил приказ Абу Муслима идти на Серахс. Следующим на пути армии Кахтабы неминуемо должен был стать Тус. Он направил свое войско на Тус по двум дорогам: из Серахса и по горной дороге из Абиверда. В каждом из этих отрядов было по тысяче воинов. Сам Кахтаба с основными силами шел позади по дороге из Серахса.

Правитель Туса, Нубата ибн Сувайд, обратился за помощью к Насру, и тот прислал своего сына Тамима с тремя тысячами воинов. Тамим и Нубата стали лагерем вне города, ожидая Кахтабу. К ним присоединилось еще некоторое число добровольцев из соседних областей, так что общая численность войска Тамима будто бы достигла 30000 человек, но, вероятно, она явно преувеличена. Кахтаба призвал своих противников признать благоугодного имама (ар-рида), но воины Тамима ответили насмешками, и тогда Кахтаба начал бой. В ожесточенном сражении Тамим был убит, войско обратилось в бегство. Нубата с частью воинов укрылся в городе, но воины Кахтабы проломили стену города, ворвались в него и перебили его защитников (в связи с этим сражением впервые упоминается Халид ибн Бармак, сын главного жреца храма огня или буддийского храма в Балхе; ему же был поручен раздел добычи, захваченной в лагере).

Узнав о поражении и гибели сына, Наср, не пытаясь оборонять Нишапур, ушел еще дальше на запад, в Кумис, и в последний день ша‘абана/3 мая 748 г. Кахтаба вступил в Нишапур.

Наср тщетно взывал о помощи к Марвану и Йазиду ибн Хубайре. Последний не только не откликался на его призывы, но однажды даже арестовал его посланцев. Жалоба халифу по этому поводу осталась без последствий. Насра словно не замечали: его не смещали за неудачи в Хорасане и в то же время не помогали исправить положение. Ибн Хубайра в противовес ему поддерживал Нубату ибн Ханзалу, отличившегося в борьбе с хариджитами в Ираке и Иране, которого назначил наместником Джурджана. Нубата тоже игнорировал Насра. Понятно, что часть мударитов, оставшихся с Насром, перебралась в Джурджан.

Нубата окружил столицу Джурджана вместе с пригородами рвом. При проведении этого оборонительного мероприятия как нельзя лучше проявилась его натура: он брал деньги с владельцев участков, не желавших, чтобы ров проходил по их земле. К тому времени, когда 2 июля 748 г. Кахтаба подошел к Джурджану, в нем собралось внушительное войско, в составе которого была и сирийская конница. Это смутило воинов Кахтабы, и ему пришлось выступить с речью, объясняя, почему они обязательно победят нечестивцев. В его речи отчетливо выражена мысль о том, что эта война – реванш, предоставляемый Аллахом коренным жителям Хорасана. Прошел целый месяц, прежде чем Кахтаба завязал решительное сражение (1 августа 748 г.). Перед этим он объявил жителям города, что все жители Джурджана, оставшиеся в домах, будут в безопасности, и это сократило число желающих защищать город.

Согласно существующей традиции, Кахтаба перед сражением предложил Нубате и его воинам перейти на сторону истинной веры и присягнуть праведному имаму. В ответ Нубата предложил Кахтабе перейти на его сторону и получать жалование и пайки. Когда все возможности решить дело путем переговоров были исчерпаны, в субботу 1 августа 748 г. Кахтаба начал строить войско в боевой порядок. Сам встал в центре, а фланги поручил своему сыну Хасану и Халиду ибн Бармаку, положение которого, судя по этому, значительно возвысилось. Бой оказался скоротечным. Не успел Кахтаба закончить построение, как его сын прорвал строй противника на своем участке, и сирийская конница бросилась под защиту городских стен. Хасан вслед за ними ворвался в город, а за ним подоспели и основные силы. Началось избиение, не коснувшееся только тех, кто благоразумно укрылся в домах. Всего будто бы было убито 10000 человек. В этом бою погиб и Нубата.

Кахтаба обосновался в Джурджане, предоставляя сыну проводить к повиновению и присяге соседние города. Наср, утративший всякое значение, переместился далее на запад, в область Реййа. Вслед за далеко продвинувшимся на запад Кахтабой Абу Муслим ушел из Мерва в Нишапур, чтобы быть ближе к месту главных событий.

Теперь Марвану стало ясно, что движение, начавшееся в Мерве, не очередная вспышка хариджитского мятежа и не попытка какого-то Алида заявить претензию на халифство, а нечто более серьезное, и нужно было прежде всего узнать имя таинственного имама из семьи пророка. Имя его стало известно из послания, найденного у перехваченного гонца, и Марван приказал арестовать имама Ибрахима ибн Мухаммада. Арест имама не изменил ситуации. Движение набрало такую силу, что могло развиваться дальше без наставлений вождя из таинственного далека. В отсутствие имама должна была возрасти роль Абу Саламы, первого звена в приводной цепи аббасидской организации, через которого до этого шли к Абу Муслиму распоряжения имама. Но в отличие от Абу Муслима у него в распоряжении не было реальной силы – отныне именно последний стал вершителем судеб аббасидского движения.

Наступление Кахтабы на Ирак

Кахтаба задержался в Реййе на пять месяцев, посылая отряды для подчинения соседних городов. Хасан ибн Кахтаба был отправлен на главную дорогу, ведущую в Ирак через Хамадан. Из этого становилось ясно, что следующий удар будет нанесен по Ираку, и Йазид ибн Умар ибн Хубайра стал готовить контрудар по слишком далеко зашедшей аббасидской армии. Был задуман стратегически вполне разумный план. Предполагалось повести контрнаступление по трем дорогам: Нубата ибн Ханзала – по дороге на Кумис, а сам Ибн Хубайра и Амир ибн Дубара ударят по глубокому тылу противника, через Табас и Сиджистан. Но на деле военные действия пошли иначе. Когда стало известно о движении Хасана ибн Кахтабы к Хамадану, навстречу ему был послан небольшой отряд под командованием Малика ибн Адхама. Когда он приблизился к Хамадану, оказалось, что он уже занят Хасаном. Малик ибн Адхам не решился вступить в бой, а отошел к Нихавенду. Хасан последовал за ним и осадил Нихавенд. Кахтаба для надежности прислал сыну еще 2000 воинов.

Положение, сложившееся на пороге Ирака, заставило Ибн Хубайру перебросить Амира ибн Дубару из Южного Ирана в район Исфахана. Этот удар мог отрезать аббасидские войска в Хамадане и под Нихавендом от основных сил. Но район Исфахана уже был занят войсками Кахтабы под командованием Абу Ауна. Ибн Хубайре никак не удавалось опередить Кахтабу, который узнавал о намерениях Ибн Хубайры от Абу Саламы, фактически управлявшего в это время аббасидским движением из Куфы. Первое столкновение решилось в пользу Ибн Дубары, но Кахтаба подбросил туда подкрепления, и все переменилось. В одном из последующих столкновений семитысячный конный отряд Ибн Дубары в разгар боя подвергся удару засадного отряда противника и бежал, понеся большие потери. Спастись от полного разгрома сирийцам удалось благодаря своим превосходным коням.

При известии об этом успехе Кахтаба с войском, значительно пополненным подкреплением от Абу Муслима, двинулся из Реййа в Исфахан. В раджабе 131 г. х. два войска заняли позиции друг против друга, но обе стороны не спешили начать решающее сражение и стояли, убеждая друг друга в своей правоте. У Кахтабы было более многочисленное войско, а у Ибн Дубары – решительное превосходство в коннице и более однородный состав войска. В войске Кахтабы наряду с арабами были иранцы из разных областей Хорасана, упоминается, в частности, отряд азатов (свободных землевладельцев), правда под командованием араба. Обе стороны понимали, что исход сражения может решить судьбу Халифата. Наконец, 23 раджаба 131/18 марта 749 г. Кахтаба решился начать сражение. Ход боя описывается кратко, только с момента, когда аббасидские воины ворвались в лагерь Ибн Дубары. Ибн Дубара, рассчитывая подогреть боевой пыл своих воинов обещанием наградить каждого, кто принесет голову убитого врага, тысячью дирхемов, сидел в шатре среди кошелей с деньгами. Раздать их он так и не успел: воины Кахтабы прорвали центр, ворвались в шатер Ибн Дубары и убили его. Знамя на копье было повалено, а когда был обрушен шатер, началось паническое бегство. Победители бросились грабить лагерь, догоняли и обирали беглецов. Кахтаба, приведя к присяге исфаханцев и жителей других покоренных городов и дав отдохнуть войску, присоединился к своему сыну, осаждавшему Нихавенд.

Победа под Исфаханом решила судьбу сыновей Джудай‘а ибн Али ал-Кирмани. Абу Муслима стал тяготить союз с ними, заключенный тогда, когда успех его дела был не очевиден. Теперь этот союзник был не нужен. Он решил избавиться от них самым простым и кардинальным способом – убить. Убить Усмана он поручил Абу Дауду, а расправу с Али взял на себя. Убить их предполагалось одновременно, чтобы один брат не стал мстить за другого, убитого раньше. Абу Дауд поехал с Усманом в Хуттал, которым тот управлял, и там, где-то на Вахше, убил его вместе с людьми из его окружения. В это же время Абу Муслим, усыпляя бдительность Али, всячески подчеркивал свое расположение к нему, а заодно выведывал имена наиболее надежных сторонников, якобы для того, чтобы щедро наградить их. Ничего не подозревавший Али был убит без предъявления какого-либо обвинения в шаввале 131 г. х. (24.V-21.VI.749 г.), убиты были и все названные им преданные люди. Это было только началом расправ над неугодными соратниками и союзниками.

В конце марта Кахтаба подошел к Нихавенду, который уже два месяца осаждал его сын. Несмотря на отсутствие помощи от Ибн Хубайры, крепость, которой командовал Малик ибн Адхам, продержалась еще два месяца. Ибн Хубайра вместо того, чтобы послать для снятия осады с этой крепости двадцатитысячный корпус, которого хватило бы для деблокады, оставил его в Ханикине в качестве заслона на случай прорыва Кахтабы через ущелье в Ирак. Через два месяца после прихода Кахтабы, изверившись в подходе помощи или из-за нехватки продовольствия, Малик ибн Адхам, руководивший обороной Нихавенда, вступил в переговоры с Кахтабой о сдаче. Он получил гарантию беспрепятственного выхода из крепости со всеми его сирийцами с оружием и имуществом. Хорасанцы, отступившие с Насром ибн Саййаром и нашедшие в Нихавенде последнее прибежище, не были поставлены об этом в известность; возможно, что это условие исходило от Кахтабы. Вечером хорасанцы с изумлением увидели, что сирийцы покидают город, и на вопрос, что случилось, услышали: «Мы получили от Кахтабы гарантию неприкосновенности». Растерявшиеся хорасанцы были взяты в плен и на следующий день казнены. Среди казненных был и один из сыновей Насра ибн Саййара.

Узнав о падении Нихавенда, Убайдаллах ибн ал-Аббас, командовавший войском, стоявшим в Ханикине, запросил Ибн Хубайру, собиравшего войско в ал-Мадаине, и получил приказ отойти в Хулван.

Явное превосходство Кахтабы воодушевило противников Умаййадов в Ираке. Пользуясь этим, Абу Салама стал открыто рассылать своих пропагандистов с призывом надевать черные одежды. Эта пропаганда находила отклик как в городах (особенно в Мосуле, несколько месяцев противостоявшем Марвану), так и у бедуинов. Ибн Хубайра фактически лишился тыла, а Кахтабу в Ираке ждали как освободителя.

Череду поражений и неудач иракского наместника перемежило одно радостное для него событие: один из отрядов Убайдаллаха ибн ал-Аббаса разгромил группу войск Кахтабы, направлявшуюся против него через горы. Ибн Хубайра сообщил об этом Марвану, как о большой победе. Но этот частный успех не менял положения в целом. Марван, наконец, сам включился в борьбу с врагами династии. Он отправил из Джазиры в Шахразур Усмана ибн Суфйана ал-Кинди, чтобы оттуда перерезать дорогу в Нихавенд. Отряд Абу Ауна, посланный Кахтабой навстречу, разгромил его, открыв себе дорогу на Мосул. Мосульцы доброжелательно встретили хорасанцев и присягнули аббасидскому имаму.

Ибн Хубайра решил встретить противника у Джалула, где обустроил обширный лагерь, окруженный рвом, куда свез большие запасы зерна и фуража, рассчитывая на долгую позиционную войну. Укрывшись в этом лагере, он стал ждать нападения Кахтабы. Кахтаба же сделал вид, что собирается поступить именно так, как рассчитывал Ибн Хубайра. Подойдя к Джалула, он по обычаю предложил противнику следовать Корану и сунне пророка и присягнуть благоугодному имаму из семьи пророка. Получив отказ, он пригрозил, что завтра они встретятся здесь в бою. Ибн Хубайра стал готовиться к предстоящему сражению, а Кахтаба с наступлением ночи переправил большую часть войска через Тамарру (Диялу), делая вид, что направляется на ал-Мада‘ин. Сам же с лучшей конницей остался на месте. Утром разведчики сообщили Ибн Хубайре, что Кахтаба направился к ал-Мада‘ину. Он поспешил к Даскаре, чтобы перехватить противника, оставив в лагере в Джалула небольшое охранение. Тогда Кахтаба с оставшейся конницей напал на беззащитный лагерь и без особого труда овладел всеми припасами Ибн Хубайры. Затем Кахтаба направился к Куфе и переправился через Евфрат.

Йазид ибн Хубайра решил преградить ему путь, но переправиться через Евфрат не смог. Тогда он отправил к Куфе часть войска под командованием Хаусары ибн Сухайла, а сам с основными силами пошел по восточному берегу параллельно Кахтабе. Два дня противники шли так в виду друг друга. Наконец, Кахтаба нашел брод, и часть его сил напала на группу воинов Ибн Хубайры, готовивших лагерь для ночевки. Сначала успех был на стороне нападавших, но потом подошли остальные силы и потеснили их.

Кахтаба переправил все войско, но ему не сразу удалось одолеть противника. Бой кончился уже в темноте, победители-хорасанцы не сразу обнаружили исчезновение своего вождя. Как и когда он погиб – не заметил никто, он то ли сбился с брода при переправе и пошел на дно вместе с конем, то ли обрушился с частью берега, подмытого водой. Это произошло 27 августа. На совете командующих было решено передать командование сыну Кахтабы, ал-Хасану. Радостная весть о приближении хорасанцев взбудоражила город. Абу Салама стал призывать надеть черные одежды и выступить против Умаййадов. Возглавил восстание Мухаммад ибн Халид ал-Касри, сын наместника Ирака при Хишаме. 28 августа, еще не зная о гибели Кахтабы, он тысячью воинов направился к резиденции наместника. Располагавшийся в ней начальник полиции сбежал.

Торжества вскоре сменились беспокойством при слухе о приближении Хаусары ибн Сухайла. Простонародье, составлявшее значительную часть войска Ибн Халида, при этой вести разбежалось. Сам он остался в укрепленной резиденции и послал сказать Хаусаре: «Мы повинуемся амиру», – и тот, не заходя в Куфу, направился в Васит, куда ушел ибн Хубайра. По-прежнему не зная о случившемся, Мухаммад ибн Халид отправил к Кахтабе гонца с сообщением об уходе Хаусары. Мухаммад ибн Халид оставался хозяином Куфы с пятницы 29 августа до воскресенья 31 августа, а утром 1 сентября в город вошли хорасанцы.

Долго не признавала новой власти вторая столица Ирака, Басра. Ее наместником от Ибн Хубайры был Салм, сын Кутайбы ибн Муслима. Абу Салама назначил ее новым наместником Суфйана ибн Му‘авийу, человека, несомненно, авторитетного в Басре: он был внуком Йазида ибн ал-Мухаллаба и мог опереться на многочисленное в Басре племя азд.

Суфйан предложил Салму присягнуть анонимному имаму, тот отказался, нового наместника не признал и приготовился к войне с ним. Полем битвы стал обширный пустырь в Мирбаде, к западу от Басры. Салм объявил, что каждому, кто присоединится к нему, даст 500 дирхемов, а тому, кто приведет пленного, 1000.

Против него с войском вышел сын Суфйана, Му‘авийа. Исход первого столкновения решила гибель Му‘авийи, который упал с коня, пораженного копьем, и тот же воин убил его, отрубив голову и бросив ее к ногам Салма, за что получил обещанную тысячу дирхемов. После этого Суфйан прекратил сражение, отошел в город, а затем с родственниками и приближенными ушел за Евфрат, в Каскар.

Йазид ибн Хубайра прислал Салму в подкрепление 4000 воинов, которые окончательно разгромили аздитов. Одни из них были убиты, другие взяты в плен. Победители ворвались в квартал аздитов, разрушили родовое гнездо Мухаллабидов и три дня громили и грабили их дома.

Салм ибн Кутайба правил Басрой до начала ноября, затем узнав о неудачах Ибн Хубайры, покинул город со своими сторонниками. Басрийская верхушка выбрала себе амира, которого через несколько дней сменил наместник, назначенный Абу Саламой, но прошло всего пять дней, как его сместил Суфйан ибн Му‘авийя, назначенный уже первым аббасидским халифом. Последнее указание помогает приблизительно датировать гибель Ибн Хубайры 5–10 раби II/21-26 ноября 749 г.

Триумф Аббасидов

Важнейшее событие в истории аббасидского движения – овладение Ираком – прошло без какого-либо участия того, от чьего имени все это свершалось, без участия и, скорее всего, без ведома самого аббасидского имама. Имам Ибрахим ибн Мухаммад находился под арестом в Харране и вряд ли мог получать информацию от Абу Саламы и посылать ему свои инструкции. Он, правда, не был абсолютно изолирован, находился не в тюрьме, а в каком-то доме, в котором содержалось еще несколько высокопоставленных мятежников, в том числе Абдаллах ибн Умар ибн Абдал‘азиз. Арестованные могли посещать друг друга и имели слуг.

Марван, не находя возможности исправить положение в Ираке силой оружия, решил уничтожить главу движения. По одной версии, Ибрахим был задушен, по другой – отравлен кислым молоком, будто бы присланным Абдаллахом ибн Умаром. Наутро он почувствовал себя плохо; узнав, что Абдаллах молока ему не посылал, понял, что его отравили. Он поторопился известить своих родичей в Хумайме о близкой кончине и о назначении преемником своего брата Абу-л-Аббаса ибн Абдаллаха. Это письмо повез раб-хорезмиец Сабик, прислуживавший Ибрахиму. Каким-то путем подобное послание было доставлено Абу Саламе. Имя нового имама, как и прежде, сохранялось в тайне.

Марван, арестовав, а затем и убив Ибрахима, не побеспокоился установить наблюдение за его родичами, и они беспрепятственно покинули Хумайму, направляясь в Куфу. Группа из 14 мужчин не могла проехать незамеченной по большой дороге, и они выбрали самый малоезжий пустынный путь через Думат ал-Джандал (эль-Джауф). Проехать эти полторы тысячи километров можно было только на верблюдах с проводником-бедуином. В Куфу новый имам и халиф с братом и дядьями прибыл в конце сафара/середине октября. Торжественной встречи не было. Наоборот, его со всей родней под большим секретом поместили в доме одного из мавлов Хашимитов. Небольшому кругу посвященных было сказано, что еще рано имаму появиться открыто. Поначалу такая скрытность не вызывала недоумения, но, чем дальше, тем настойчивее звучал вопрос, когда же имам будет явлен народу, а Абу Салама никак не мог принять решения, кому передать оказавшуюся в его руках власть.

В отличие от Ибрахима, Абу-л-Аббас не приложил никаких усилий для торжества общего дела, и было обидно отдавать плоды победы такому человеку, и в то же время было не ясно, как примут его участники движения, многие из которых полагали, что «имам из рода Мухаммада» – один из потомков Али. У Абу Саламы была мысль передать решение вопроса о будущем халифе совету Алидов и Аббасидов, но было ясно, что они никогда не достигнут единодушия в таком вопросе. Он обратился к авторитетным представителям Алидов: Джа‘фару ибн Мухаммаду ибн Али ибн ал-Хусайну, Умару ибн Али ибн ал-Хусайну ибн Али и Абдаллаху ибн ал-Хасану ибн ал-Хасану ибн Али. Джа‘фар сказал посланцу, доставившему письмо, что не может принять власть, которой добивались не для него, и сжег письмо со словами: «Вот мой ответ». Умар готов был принять предложение, но решил посоветоваться с Джа‘фаром, и тот отговорил его с тем же доводом. До третьего адресата сообщение не дошло.

Теперь у Абу Саламы не оставалось иного выбора кроме проведения присяги Абу-л-Аббасу Между тем подпольное существование нового халифа затянулось на 40 дней, и неизвестно, когда и как Абу Салама представил бы его народу, но все решил случай, вырвавший инициативу из рук руководителя движения.

Однажды один их хорасанских военачальников, Абу-л-Хумайд ал-Марвази, встретил в городе своего бывшего раба, упомянутого выше Сабика, который был им подарен имаму Ибрахиму. Естественно, Абу-л-Хумайд поинтересовался, где его хозяин. Тот ответил, что Ибрахим убит, а его преемник, Абу-л-Аббас, здесь в Куфе. Абу-л-Хумайд и его спутник, Абу Джахм, попросили провести их к нему. Сабик ответил, что должен получить на это разрешение. На следующий день Сабик привел их в дом. Осведомившись, кто из присутствующих Абу-л-Аббас, они присягнули ему как халифу. Расчувствовавшийся Абу-л-Аббас не преминул пожаловаться, что Абу Салама обещал дать 100 динаров за найм верблюдов, но так и не дал. На следующий день Абу-л-Хумайд принес Абу-л-Аббасу не 100, а 200 динаров, вслед за ним присягать новоявленному халифу пришли хорасанские военачальники во главе с Хумайдом ибн Кахтабой. Узнав о случившемся, к Абу-л-Аббасу поспешил Абу Салама, но было уже поздно: ситуация вышла из-под его контроля, и он утратил блестящую возможность стать главной фигурой в великом действе представления халифа. Теперь вместо того, чтобы представлять халифа, приходилось представляться ему самому наряду с другими. Мало того, Абу-л-Хумайд и Абу Джахм постарались сделать визит Абу Саламы к халифу возможно унизительнее для него: находившиеся в доме военачальники оттеснили его свиту, и он вошел к халифу в одиночку. У Абу-л-Аббаса в это время сидел Абу-л-Хумайд, и когда Абу Салама стал приветствовать халифа, сказал: «Вопреки твоему желанию, мразь» (употребив матерное выражение). Абу-л-Аббас остановил его, сказав, что Абу Салама очень дорог ему.

Вечером того же дня, в четверг, Абу-л-Аббасу подвели коня, и он торжественно проследовал во дворец, а в пятницу, 12 раби II/28 ноября возглавил моление в главной мечети Куфы.

Абу-л-Аббас встал на верхней ступени минбара и обратился к куфийцам с проповедью. Вознеся должную хвалу Аллаху, он помянул беззаконие Умаййадов, поправших божественные установления, и возвестил, что теперь, с приходом к власти правителей из рода Хашима, восторжествует справедливость. Закончил он эти общие слова конкретно и решительно: «Я увеличил вам жалование на сто дирхемов, так готовьтесь [сражаться]. А я – проливающий (кровь и благо) очевидный и мститель истребляющий».

Эта речь обессилила Абу-л-Аббаса, измученного лихорадкой, и он сел на минбар. На смену ему поднялся сидевший тремя ступенями ниже его дядя, Дауд ибн Али, и произнес речь, вдвое длиннее, в которой тоже говорилось о наступившем торжестве справедливости.

Объявленная прибавка в 100 дирхемов к годичному жалованию касалась, конечно, не всех куфийцев, а только внесенных в диваны. Прозвучавший в конце речи эпитет «ас-саффах» – «проливающий», которым Абу-л-Аббас охарактеризовал себя, стал его тронным именем – ас-Саффах, но оно не сразу стало употребляться официально.

По окончании проповеди началась всеобщая присяга, затянувшаяся до вечера. Этим днем можно датировать начало династии Аббасидов. Став халифом, Абу-л-Аббас сосредоточил в своих руках не только высшую политическую власть, но и верховное военное командование, послав во все основные группы войск своих братьев и дядьев. Он не стал обижать заслуженных военачальников смещением – просто над ними становились представители династии потомков Хашима и родственники пророка.

Таким образом, Абу Салама лишался не только политического авторитета, но и влияния на войско, а своего личного круга сторонников у него не сложилось, и опереться ему было не на кого. Даже лестный титул «вазир рода Хашима» стал пустым звуком.

Сражение на Забе и бегство Марвана

После получения известия о потере Куфы Марван покинул Харран и переместился в Макисин на Хабуре, где пробыл целый месяц, собирая войска. В понедельник 3 раби 1/20 октября 749 г. он ушел оттуда в Мосул. Там он стал лагерем около города и окопался рвом, продолжая собирать войско, и лишь в начале января 750 г. покинул его, направляясь в Ирак. Он появился на границе Ирака только через четыре месяца после утраты Куфы, в начале января 750 г.

Небольшое, из нескольких тысяч человек, хорасанское войско под командованием Абу Ауна, располагавшееся в Шахразуре, тоже не пыталось продвинуться в направлении Мосула. Абу Салама прислал ему 3000 воинов. С этими силами Абу Аун двинулся к низовьям Большого Заба. Затем уже Абу-л-Аббас прислал ему в несколько приемов еще 5500 воинов и назначил командующим своего дядю Абдаллаха ибн Али. К этому времени к Забу подошел и Марван. В этот момент Абу-л-Аббас отправил на помощь дяде Мусу ибн Ка‘бу с 30000 воинов.

Муса ибн Ка‘б прибыл 16 января 750 г. С этого момента началась подготовка к решающему сражению.

Определить численность сторон непросто. Средневековые авторы называют разные цифры с явной тенденцией преувеличить численность войска Марвана (100000, 120000 и даже 150000) при 20000 у Абдаллаха ибн Али. Последнюю цифру можно признать близкой к действительности.

Противники расположились на разных берегах Большого Заба, Марван – на правом, Абдаллах – на левом. Сражение начал Абдаллах. 5000 его воинов переправились через реку и напали на лагерь Марвана. Бой длился до вечера, нападавшие вернулись в свое расположение при свете факелов. В ответ Марван навел наплавной мост в пяти милях ниже лагеря Абдаллаха ибн Али и по нему переправил свое войско на левый берег под командованием своего сына Абдаллаха. Переправившись, он сразу стал окапываться, готовя надежный плацдарм для всего войска. Абдаллах ибн Али направил против него четырехтысячный отряд под командованием ал-Мухарика ибн Гаффара (?). Абдаллах ибн Марван выслал ему навстречу ал-Валида ибн Му‘авийу, который в упорном бою разгромил противника и захватил много пленных, среди которых оказался и ал-Мухарик. Его со всеми пленными доставили к Марвану. Ал-Мухарик, желая избежать позора предстать пленным перед своим врагом, а то и казни, при допросе у Марвана выдал себя за простого воина-кайсита из Куфы, даже узнал среди отрубленных голов, принесенных Марвану с поля боя, голову ал-Мухарика, а ночью сбежал к своим.

Используя первый успех, Марван переправил свое войско на левый берег для генерального сражения 25 января 750 г. Поначалу перевес был на стороне сирийцев, которые, по выражению одного из хорасанцев, участника сражения, были, как железные горы. Чтобы выстоять против натиска сирийской конницы, хорасанцы спешились и выставили копья, этот строй был трудно преодолим для конницы, и Марван приказал конникам бану сулайм в пешем строю атаковать хорасанцев, но йемениты не пожелали поддерживать Марвана, опиравшегося на кайситов, и отказались, сказав: «Прикажи это сакасик!», – а сакасик указали на сакун, а сакун – на гатафан. Атака сорвалась, и инициатива перешла к хорасанцам. Возможно, такое неповиновение объяснялось тем, что названные племена были южно арабскими, враждебно настроенными к Марвану. Сирийцы не выдержали натиска хорасанцев и обратились в бегство. Марван не смог удержать их и сам отошел на другой берег. На мосту была страшная давка, многие падали и тут же тонули. Чтобы избежать преследования, Марван приказал обрубить мост. Но, оказавшись в безопасности на другом берегу, он не попытался или не смог собрать в укрепленном лагере свое дезорганизованное войско или хотя бы вывезти из него военное имущество. С остатками войска Марван прошел по восточному берегу Тигра до Мосула, где мог бы получить подкрепление, но комендант не открыл перед ним ворот города, будто бы притворившись, что не знает его голоса. Он уничтожил наплавной мост и пошел дальше по тому же берегу до Балада и там переправился через Тигр. Абу-л-Аббас, узнав о разгроме главного врага, пожаловал участникам сражения по 500 дирхемов и еще прибавку к жалованию по 80 дирхемов в год.

Через семь дней после сражения Абдаллах ибн Али повел свое войско по следам Марвана. На подходе к Мосулу его встретила городская верхушка, одетая в черные одежды, и сдала ему город. Абдаллах ибн Али назначил управлять Мосулом Мухаммада ибн Сула, сына тюркского владетеля Дихистана. Вероятно, он был не единственным представителем тюркской и иранской знати, поднявшейся на волне аббасидского движения. Марван провел в Харране двадцать дней, безуспешно пытаясь собрать новое войско. При приближении Абдаллаха ибн Али он ушел в Киннасрин, оставив оборонять Харран своего двоюродного брата и зятя Абана ибн Йазида ибн Марвана. Киннасрин был центром военного округа, в котором формировались войска, воевавшие в Малой Азии с византийцами. Здесь также можно было надеяться собрать войско.

А в это время Абдаллах ибн Али подошел к Харрану. Зять и двоюродный брат Марвана, Абан, не стал рисковать жизнью ради неудачливого родственника, и, надев черную одежду, вышел во главе горожан встречать победителя, и был прощен. Абдаллах ибн Али разрушил дом, в котором находился в заключении Ибрахим, и двинулся вслед за Марваном к Киннасрину. По дороге он задержался на два дня в Манбидже, и там к нему явились посланцы из Киннасрина, уже покинутого Марваном, с изъявлением покорности. В Манбидже к нему прибыло подкрепление в 4000 человек, присланное Абу-л-Аббасом. Движение аббасидской армии превращалось в триумфальное шествие.

А Марван уходил все дальше на юг. Жители Химса встретили его с подарками, но когда он уходил через два или три дня, химсцам стало ясно, насколько невелико его войско, и, вспомнив недавние обиды, решили на него напасть. Марван издалека заметил пыль, поднятую конницей преследователей, и оставил засаду. Когда химсцы, несмотря на уговоры, напали на Марвана, на них сзади из засады напала конница. Химсцы обратились в бегство. Марван преследовал их до города, но для осады города у него не было ни сил, ни времени, и он продолжил свой путь к Дамаску. Дамаск был последней надеждой. Арабы Южной Сирии были опорой династии, и их вряд ли могло обрадовать появление на их землях чужаков. Марван оставил в Дамаске своего двоюродного брата и зятя ал-Валида ибн Йазида, поручив ему оборонять город, пока не соберется сирийское войско, сам же ушел в Палестину. Найти там поддержку тоже не удалось. У него не было денег, чтобы купить ее, и не было достаточно войска, чтобы эти деньги добыть. Палестина в это время оказалась во власти некоего ал-Хакама ибн Диббана, в руках которого находилась и палестинская казна. Более того, даже свободно выйти из Палестины, не получив согласия вождя бане джузам, обитавших на юге, Марван не мог.

Тем временем к Дамаску подошел Абдаллах ибн Али, к которому на подходе к городу присоединился брат Салих ибн Али с 8000 воинов, присланный Абу-л-Аббасом для подкрепления. Дамаск не открыл перед ним ворота, его плотно обложили со всех сторон, осада затянулась. В городе, возможно, ощутилась нехватка продовольствия, во всяком случае, там началась междоусобица, в которой был убит Валид ибн Йазид, после чего в среду / 22 апреля 750 г. горожане открыли ворота. Они получили прощение за то, что не сдались сразу, южная стена города была разрушена, чтобы впредь не сопротивлялись высшей власти.

Абдаллах ибн Али задержался в Дамаске на 15 дней, не торопясь догнать и уничтожить Марвана. Пользуясь этим, Марван по приморской дороге через ал-Ариш ушел в Египет.

Из Дамаска Абдаллах ибн Али через Байсан прошел в центр Палестины, к Рамле, и, как незадолго до этого Марван, встал на реке Абу Футрус. По-видимому, это пришлось на первые дни шаввала, когда праздновалось окончание поста, и Абдаллах ибн Али пригласил Умаййадов якобы для вручения им подарков, обычных в эти дни. По ходу приема поэт начал читать стихи, оскорблявшие Умаййадов. Старейший из них возмутился, но Абдаллах велел читать дальше, а затем дал знак людям, и те стали проламывать головы Умаййадам палицами. Один из сидевших где-то с края крикнул, напоминая о родстве Умаййадов с Хашимитами, но Абдаллах ответил, что убиение ал-Хусайна уничтожило эти узы родства, и избиение было доведено до конца. Тела убитых были сложены вместе, Абдаллах приказал их накрыть ковром, и воссел на них, как на троне, сказав, что это месть за ал-Хусайна, но и она еще не достаточна.

Сообщается, что на Абу Футрусе было убито 72 человека, не ясно только, были ли все они убиты на том приеме, или в это число входят убитые при иных обстоятельствах. Известно, что Абдаллах отправил некоторых Умаййадов к Абул-Аббасу, и тот убил их и распял. Число 72 не случайно – считалось, что именно столько родственников и спутников ал-Хусайна было убито в Кербела.

Хотя во власти Аббасидов теперь была вся Сирия и Палестина, в Ираке продолжал сохраняться очаг упорного сопротивления им в ал-Мадаине. Почему Ибн Хубайра и остатки его сторонников перебрались туда из Васита – неизвестно.

Несмотря на явное бессилие Марвана, без боя отдавшего всю Сирию, Ибн Хубайра продолжал упорно сопротивляться в ал-Мадаине. Брат халифа, Абу Джа‘фар, командовавший боевыми действиями, был вынужден идти на переговоры. В первой декаде июня 750 г. с предложением о заключении мирного договора явился Хасан ибн Кахтаба, обещавший, что в договоре будут учтены все пожелания другой стороны. Переговоры затянулись на полмесяца. Наконец, в пятницу 25 июня договор был подписан. Всем, кто примет присягу новому халифу, гарантировалась полная амнистия, а Йазиду ибн Хубайре предоставлялось право с 500 сторонниками оставаться в течение 50 дней в восточной части города, не принимая присяги, после чего он должен сделать окончательный выбор. В субботу ворота были открыты, осаждавшие символически вошли в город и вышли. На следующий день город был уже по-настоящему открыт для всех.

Йазид ибн Хубайра, усыпленный обещанием гарантии неприкосновенности, приехал к Абу Джа‘фару. Абу Джа‘фар обратился к нему в пренебрежительной манере и напомнил об особых правах своего рода на власть. Ибн Хубайра ответил ему, не выказав смирения, и Абу Джа‘фар приказал его казнить, невзирая на гарантию неприкосновенности, данную договором. В тот же день казнен был не только Йазид и его брат, но и секретарь, а также другие лица из его окружения. Одному из таких приближенных удалось укрыться в городе. Через три дня глашатай возвестил, что ему дается гарантия неприкосновенности, он поверил, объявился и тут же был казнен. Такое даже в те жестокие времена было неслыханным. Нарушить данное слово считалось недопустимым.

Марван уходил в Египет, когда Ибн Хубайра еще держал оборону. В Восточном Хауфе (восточная сторона Дельты) он появился 2 июня 750 г. Недели две он пытался найти поддержку у местных арабов, но они и прежде относились к нему прохладно, и поддержки в Фустате он не нашел – многие уже начали носить черное. В Александрии были те же настроения, и уйти на запад не представлялось возможным. А Салих ибн Али уже подходил к Египту. У Марвана оставался один выход – уходить на юг, в Верхний Египет. Он переправился на западный берег, в Гизу, в буквальном смысле слова сжег за собой мосты, поджег запасы зерна, и пошел на юг. Во вторник 13 июня в Фустат вошел Салих ибн Али.

Марван ушел за файюмский рукав Нила и разрушил мост. Здесь, за широким протоком, текущем между высоких берегов, в Бусире, можно было не опасаться внезапного нападения большой массы конницы и дождаться разлива Нила.

Салих ибн Али сам возглавил войско, вышедшее добивать Марвана. После первых столкновений след Марвана исчез. Одному из разъездов Салиха удалось захватить пленного, который сообщил о месте, где укрылся Марван. Марван со своим небольшим отрядом принял неравный бой и был убит. Лишь немногим его сотоварищам удалось остаться в живых после этого боя. Среди них был сын Марвана, Абдаллах, который с остатками отряда отца с большими приключениями пробился через Нубию и Эфиопию к Баб эль-Мандебскому проливу и переправился в Йемен.

Последний умаййадский халиф погиб 1-го или 5-го августа 750 г. Первая дата, основанная на египетской исторической традиции, представляется более надежной. Салих возвратился в Фустат в воскресенье 16 августа 750 г., но недолго оставался в нем, получив назначение наместником Палестины и Урдунна с непосредственным подчинением халифу. Наместником Египта стал Абу Аун. На этом, в сущности, закончилось завоевание Аббасидами Халифата. Другие важные провинции также были отданы в управление: Абу Джа‘фару были поручены Джазира, Арминия и Азарбайджан, а область Мосула – другому брату Абу-л-Аббаса, Йахйе. Но никто из них не обладал такой властью и могуществом как Абу Муслим, царивший на территории от Хамадана до Самарканда. Абу-л-Аббас и Абу Джа‘фар с опасением смотрели на своего благодетеля, которому были обязаны властью.

Приход Аббасидов к власти оказался не простой сменой одной династии родственного происхождения другой, близкой по происхождению, с тем же языком и религией. В силу обстоятельств, связанных с организацией пропаганды и составом участников движения, Аббасиды помимо своей воли оказались, в отличие от Умаййадов, ориентированы не на бывший византийский запад Халифата, а на иранский восток. Это не было заявлено, но, поскольку главным противником в борьбе за власть были сирийцы, то Аббасиды не могли сделать своей резиденцией ни Дамаск, ни Харран, ни какой-либо другой сирийский город. Естественно было обосноваться в Ираке. Конечно, новой столицей должна была бы стать Куфа, но многолюдный город с беспокойным населением не прельстил Абу-л-Аббаса, и он разместился в его северном пригороде, ан-Нухайле, а потом построил новую резиденцию, ал-Хашимийу, около ал-Анбара. Но в любом случае центром Халифата оставался Ирак.

Перенос столицы в восточную половину государства – в некотором отношении аналогичен переносу Петром I столицы на берег Балтийского моря, только в одном случае в новую столицу город привлек к себе западноевропейцев, а в другом – хорасанцев и мавераннахрцев. Многочисленные мавлы, пришедшие с победной армией, не могли уже быть мусульманами второго сорта, – утратив монополию на власть, арабы утратили монополию на ислам. Это произошло без какого-то указа, его не требовалось, поскольку равенство всех мусульман было декларировано в самом вероучении. Болезненная проблема налогового неравноправия мусульман-неарабов, нередко упоминавшаяся в умаййадское время, при Аббасидах не упоминается, интернационализация ислама, прошедшая после победы Аббасидов, имела огромное значение для его распространения. Эти изменения осознавались современниками и особенно следующим поколением, имевшим возможность оценить последствия происшедшего во временной перспективе. Суть этих изменений прекрасно охарактеризовал историк середины IX в. Абу Тахир Тайфур: «И перешла власть от сынов Умаййи к сынам ал-Аббаса при этом [сочетании звезд], и отошла вера магов от дихканов, и приняли они ислам во время Абу Муслима, и был этот переход похож на начало новой общины [верующих] (милла)». В этом смысле аббасидский переворот действительно можно оценивать как революцию в истории мусульманского мира. Ислам перестал быть религией только арабов, и для его развития открылись большие возможности. В этом отношении не будет ошибкой сказать, что с падением Умаййадов Халифат из арабского превратился в мусульманский. Но произошло это помимо воли новой династии, под действием объективных причин.

Глава 26. Первые шаги новой династии

Борьба за власть после победы

Арабы Сирии и Палестины, отказавшие в поддержке Марвану и тем способствовавшие победе Аббасидов, скоро почувствовали, что утратили прежнее привилегированное положение опоры государства и уступили его пришельцам из Хорасана, даже иранцам и тюркам, и ответили на это восстаниями.

Весной 751 г. восстали палестинские арабы, подавлением которых пришлось заняться Абдаллаху ибн Али, и примерно в тоже время на севере Сирии произошло еще более опасное восстание, охватившее территории от Киннасрина до Тадмура, возглавленное Абу-л-Вардом, главой киннасринцев, год назад присягавшим на верность новой династии. Он был разгневан арестом сыновей Масламы одним из иранских военачальников. Он захватил его в одной из крепостей Джазиры и убил. Восставшие подняли белые знамена и надели белые одежды как протест против черного цвета Аббасидов. Они присягнули как халифу Абу Мухаммаду Зийаду, правнуку Му‘авийи ибн Абу Суфйана. Абу-л-Аббас послал против них своего дядю Абдассамада ибн Али с семитысячным войском, подкрепленным затем еще пятью тысячами, но он потерпел поражение и вынужден был отступить к Химсу. Абдаллаху ибн Али пришлось, заключив какое-то соглашение с палестинцами, идти на помощь брату. Совместными усилиями им удалось в последние дни 132 г. х. (последние дни июля 750 г.) разгромить восставших. А за это время дамаскинцы, воспользовавшись уходом Абдаллаха ибн Али, также подняли белое знамя, в вооруженном столкновении разгромили заместителя Абдаллаха, изгнали его из города, разграбили имущество, оставленное Абдаллахом, но не тронули его семью. Правда, когда он возвратился победителем, мятежники покаялись, вновь присягнули и получили помилование.

Воспользовавшись тем, что основные силы Аббасидского войска были заняты преследованием Марвана и подавлением восстания Абу ал-Варда, в котором участвовали арабы киннасринского округа, поставлявшего основной контингент пограничных войск Малой Азии, византийцы вторглись на территорию Халифата и осадили Малатийу. Ее гарнизон упорно оборонялся, но, видя, что помощи ждать неоткуда, вступил в переговоры и сдал город, покинув его. Византийцы разрушили городскую стену, пятничную мечеть и резиденцию правителя. Между тем и внутри Халифата даже после истребления почти всех Умаййадов и уничтожения умаййадского халифа Аббасиды не смогли стать полными хозяевами положения: в Магрибе и Андалусе оставались умаййадские наместники. Даже самый центр Аравии, Йамама, оставался в руках ал-Мусанны, сына Йазида ибн ал-Мухаллаба. Лишь в конце 750 или начале 751 г. отряд, посланный из Медины, разгромил ал-Мусанну, который погиб в бою. Примерно в то же время в Басре был казнен его брат Абдаррахман ибн Йазид. Вряд ли это убийство увеличило расположение южноарабских племен к Аббасидам, за которых они сражались в рядах сторонников Абу Муслима, так же как казнь без всякой видимой причины двух сыновей Джудайа ибн Али ал-Кирмани, без участия которых аббасидское восстание не добилось бы успеха.

Усмирение мятежного Мавераннахра и столкновение с Китаем

Да, Аббасиды не принесли на Ближний Восток примирение, доброту и справедливость, которые ожидали от прихода халифа из семьи Пророка. Не выказали они этого и в Средней Азии, откуда воины Абу Муслима под черными знаменами Аббасидов принесли им победу.

Стоит ли удивляться, что в начале лета 751 г. в Бухаре вспыхнуло восстание, возглавленное представителем южноарабского племени махра, Шариком ибн Шайхом ал-Махри, заявившим: «Не для того мы сражались против Умаййадов, чтобы проливать кровь и чинить притеснения». Его поддержал весь арабский гарнизон вместе с его начальником и какая-то часть местного населения. Точно определить состав восставших трудно, так как в арабских источниках выражение «жители Бухары» или бухарцы (ахл Бухара) или «самаркандцы» (ахл Самарканд) совсем не обязательно означают коренных обитателей этих или других городов, чаще даже имеются ввиду именно арабские поселенцы.

По некоторым сведениям, Шарик был шиитом, и поэтому мог воспринимать приход к власти Аббасидов как «людей из семьи пророка» вместо потомков Али, как обман. Впрочем, не надо было быть шиитом, чтобы возмутиться началом правления династии, от которой ожидали установления справедливости.

Восстание в Бухаре стало детонатором взрыва неповиновения во всем Мавераннахре. Абу Муслим срочно отправил Зийада ибн Салиха с десятью тысячами воинов на усмирение Бухары, а затем вышел и сам к переправе через Амударью, прикрывая тыл Зийада ибн Салиха.

Зийад ибн Салих осадил Бухару. На помощь ему пришел бухар-худат Кутайба, сын Тахшады, со своими воинами. Восставшие держались 37 дней, делая вылазки. Один раз им удалось отогнать осаждавших на несколько километров, но этот успех окончился плачевно. Он обернулся неожиданной неприятной стороной: изголодавшиеся бухарцы набросились на недозрелый виноград и дыни, и дело кончилось массовыми кишечными заболеваниями. Конечно, не это решило исход борьбы, а перевес сил осаждающих. В одним из последних боев погиб Шарик, и Зийад предложил повстанцам сдаться, обещая помилование (аман). Часть людей во главе с сыном Шарика поддалась на это. Они вышли из города и были казнены, что было серьезным нарушением тогдашнего кодекса чести. Преданные предводителями, бухарцы еще несколько дней держались в городе, охваченном пожаром от обстрела зажигательными смесями. Долго продержаться они не могли, город был взят, а все повстанцы – казнены.

Самарканд, видимо, покорился без особого сопротивления, и вслед за Зийадом ибн Салихом туда пришел и сам Абу Муслим.

Одновременно наместник Балха Абу Дауд Халид ибн Ибрахим отправился через Аму-Дарью в Хуттал, область между Вахшем и Пянджем. Его правитель сначала изъявил покорность, затем безуспешно пытался сопротивляться, опираясь на горные крепости и, наконец, бежал через Фергану к тюркам, где за Сырдарьей столкнулись интересы двух величайших держав того времени – Халифата и танского Китая, который в это время боролся с тибетцами за господство в Центральной Азии.

Арабские и китайские источники несколько различно рассказывают о том, что произошло в июле 751 г. около Тараза (ныне Джамбул). Суть сводится к одному: царь Ферганы, конфликтовавший с царем Шаша (район Ташкента), обратился за помощью к китайцам, и китайский полководец Гао Сянчжи, воевавший с тибетцами с 35000 войском, появился в Средней Азии и напал на Шаш, и там убил его владетеля. Это войско, к которому присоединилось много тюрков-карлуков, прошло через Семиречье или Фергану, осадило Тараз (Талас или Джамбул) и вторглось в долину Чирчика. Царь Шаша или его сын после гибели отца обратился за помощью к Абу Муслиму. Это совпадало со стремлением последнего изгнать китайцев из области, которая со времени Кутайбы ибн Муслима считалась частью Халифата. В конце 751 г. армия Зийада ибн Салиха столкнулась с китайской около Тараза. Битва продолжалась четыре дня, а на пятый в тылу Гао Сянчжи восстали карлуки и ударили с тыла. Китайцы не выдержали удара с двух сторон и бросились в бегство. Охранникам Гао Сянчжи с трудом удалось расчистить путь через густую толпу беглецов. Победителям досталась богатая добыча и много пленных. Перстень с рубином поразительной величины, отобранный у пленного китайского военачальника, был переслан ал-Саффаху и стал семейной реликвией Аббасидов.

Это сражение на много веков определило границу между Китаем и мусульманским миром. Кроме того, важным историко-культурным результатом победы мусульманской армии под Таразом оказалось освоение производства бумаги за пределами Китая. Армию Гао Сянчжи сопровождало много вспомогательного персонала, в том числе и ремесленников. Среди пленников, захваченных арабами, оказались мастера шелкоткачи и бумагоделатели. Последних не очень оценили, не понимая, какое богатство таится в их руках, и оставили в Самарканде; двух шелкоткачей, как очень ценных мастеров, отправили в столицу, где они основали шелкоткацкую мастерскую, а в Самарканде началось производство бумаги. Кто был инициатором этого дела, кому принадлежала первая мастерская – остается неизвестным, но Самарканд на несколько веков стал прославленным центром производства бумаги. И после того, как бумагодельни появились в других странах мусульманского мира, самаркандская бумага считалась лучшей в мире. По берегам канала Сиоб, протекающего севернее Самарканда, возникли толчеи, движимые водой, которые измельчали конопляную солому для производства бумаги.

Продолжая ту же тему связей Согда с Китаем, стоит отметить, что в том же году, когда Абу Дауд Ибрахим, двигаясь с юга к Самарканду, восстановил мусульманскую власть в Кеше, у убитого правителя этого княжества было захвачено много китайских изделий из драгоценных металлов, ткани и китайские седла.

Осенью Абу Дауд и Абу Муслим возвратились в свои резиденции, а Зийад ибн Салих остался управлять Согдом.

Неспокойно было и в самом центре Халифата. В том же году, когда Абу Муслиму пришлось вновь покорять Мавераннахр, в Мадаине восстал Бассам ибн Ибрахим ибн Бассам, один из видных военачальников Муслима, пришедший в Ирак с хорасанским войском[31]. О причине восстания средневековые историки не сообщают, говорят только, что он со своими сторонниками ушел из войска Абу-л-Аббаса к Мадаину. Можно думать, что причиной было недовольство политикой Аббасидов, далекой от провозглашенного установления царства справедливости. Этот «бунт на корабле» под боком у столицы был куда опаснее восстания в Бухаре или захвата византийцами одной из приграничных крепостей. Абу-л-Аббас послал против Бассама Хазима ибн Хузайму, который тоже был из ближайших сподвижников Абу Муслима. В сражении под Мадаином Бассам был разгромлен и с остатками своих сторонников бежал на север, за горы Загроса. Покинутый всеми, Бассам прошел через какое-то арабское селение, удивив жителей тем, что не приветствовал их. Но они не остановили и не задержали его. Хазим, разгневанный тем, что Басам ускользнул от него, приказал обезглавить жителей селения и разрушить их дома.

Известие об этом раскололо окружение Абу-л-Аббаса. Одни советовали наказать Хазима ибн Хузайму за убиение невинных людей, другие возражали, говоря, что верного и преданного слугу халифа за старания наказывать нельзя. И мнение последних одержало верх – Хазим не был наказан за убийство нескольких десятков невиноватых людей.

Хазим не был единственным в своем роде. В том же году Абу-л-Аббас за необоснованные казни сместил своего брата Йахйу с управления Мосулом и назначил туда вместо него своего дядю Исмаила ибн Али. Исмаил произнес в мечети проповедь с осуждением беззакония и даже пообещал уплатить виру за невинно убиенных. Видимо, с мосульцами приходилось считаться, учитывая активные военные действия на византийской границе.

В многолюдной и беспокойной Куфе Абу-л-Аббас не чувствовал себя в безопасности и переместил свою резиденцию в тихий провинциальный Анбар. Слишком общая дата – 134 г. по хиджре (30.VII.751–17.VII.752) не позволяет связать это решение с каким-то определенным событием.

А Хазим ибн Хузайма после разгрома Бассама был направлен в новую карательную экспедицию, в Оман, находившийся в руках хариджитов, и где нашел убежище Шайбан ибн Абдалазиз. По дороге в Басру к Хазиму присоединился неожиданный соратник – Сулайман, сын халифа Хишама, за пять лет до этого сражавшийся вместе с Шайбаном против Марвана и находившийся с ним в свойстве.

В Басре ее наместник, другой Сулайман, дядя Абу-л-Аббаса, доплатил воинам Хазима жалование до полного годового оклада и посадил их на суда.

Первое сражение с хариджитами произошло на острове Ибн Кавана, расположенном где-то в Ормудском проливе[32].

Силы Шайбана были невелики. 500 воинов, посланных против него Хазимом, разгромили его, и он с остатком своих сторонников переправился в Оман. Однако тамошние хариджиты ибадитского толка не пожелали принять хариджита-суфрита, встретили его с оружием в руках, и Шайбан был убит. Вслед за Шайбаном на Оманский берег высадился и Хазим ибн Хузайма. Произошло жестокое сражение, в котором был убит брат Хазима и 70 воинов, пришедших с ним из Хорасана. Ибадитов, будто бы, было убито 700 человек, но это, несомненно, преувеличено. Гибель брата и многих давних собратьев по оружию озлобили Хазима, и он перебил женщин и детей, облил их дома нефтью и поджег их. О дальнейших действиях Хазима в Омане не сообщается. Может быть, жестокая расправа заставила оставшихся хариджитов Омана отказаться от сопротивления и признать власть халифа.

В январе 752 г. византийцы большими силами вторглись в четвертую Армению (область современного Эрзрума), но на этот раз потерпели поражение и бежали, оставив свой лагерь со всем имуществом.

Укрепление положения новой династии в центре Халифата не разрешало главной проблемы – соотношения сил между халифом и Абу Муслимом, армия сторонников которого проложила Аббасидам дорогу к вершине власти. И теперь он правил всей восточной половиной государства от Западного Ирана до Ферганы не как назначенный ими наместник, хотя, конечно, он принял присягу ас-Саффаху и изъявил все внешние знаки подчиненности, поминая имя халифа при пятничных молениях и на монетах, и, несомненно, посылая должную часть собранных налогов (хотя об этом нет сведений), но в его руках была реальная сила, подкрепленная огромным авторитетом, доходившим в некоторых слоях до обожествления. У себя в Хорасане он был неуязвим и не сменяем. Более того, значительная часть войск, на которые опирался ас-Саффах, состоял из людей Абу Муслима. Конечно, такой человек не мог быть приятен Аббасидам. Вообще, почти всегда чувство благодарности властителей людям, оказавшим им слишком большую услугу, граничит со смертельной ненавистью. От них всегда хочется избавиться. Так было и с Абу Муслимом.

Если верить одному из главнейших наших источников, недовольство Абу Муслимом родилось, когда брат ас-Саффаха, Абу Джафар, посетил Абу Муслима в Мерве для принятия от него присяги. Он показался недостаточно почтительным и слишком независимым. Возвратившись в Куфу, Абу Джафар поделился своим впечатлением с братом и уже тогда высказал мысль о необходимости расправы над ним. Осторожный ас-Саффах заметил, что у Абу Муслима слишком много сторонников, и это опасно.

Добраться до Абу Муслима было непросто – он не покидал Хорасан, поэтому было решено действовать через людей из его окружения. Выбор пал на Зийада ибн Салиха, которого соблазнили обещанием назначить его на место Абу Муслима. И Зийад, сидевший в Самарканде, поднял восстание. Абу Муслим сам возглавил поход на мятежников. В Бухаре его встретили военачальники Зийада, отказавшиеся его поддержать. Оставшись без поддержки, Зийад пытался найти убежище за Сырдарьей, но дихкан, владетель Абаркета, городка в 25 км севернее Самарканда, задержал и убил его. Нашли и человека, доставившего письмо ас-Саффаха Зийаду. Он получил 100 ударов кнутом и был обезглавлен. Теперь у Абу Муслима не должно было оставаться сомнений, откуда ему грозит наибольшая опасность. Тем не менее, весной 754 г. одновременно с Абу Джа‘фаром он обратился к ас-Саффаху с просьбой разрешить ему отправиться в хаджж. Халиф дал согласие, но посоветовал не брать с собой более 500 сопровождающих, на что тот ответил, что у него много врагов, и он возьмет с собой тысячу человек. Уходя из Хорасана, Абу Муслим предпринял дополнительные меры предосторожности: на пути от Нишапура до Реййа он оставил дополнительные гарнизоны, общей численностью до 7000 человек и свою казну оставил в Реййе. К халифу он прибыл с деньгами и дарами. Тот встретил его милостиво и даже польстил ему сказав, что назначил бы его руководить паломничеством, если бы уже не поручил это Абу Джа‘фару. Хаджж прошел спокойно, без каких-либо неожиданностей и конфликтов. Задержавшись после него на несколько дней в Мекке, Абу Джа‘фар и Абу Муслим отправились в обратный путь. Неожиданность встретила их на второй день пути – гонец из Анбара принес печальную весть – 13 зу-л-хаджжа, в воскресенье (9 мая 754 г.) в Анбаре скончался ас-Саффах. Временно бразды правления взял на себя двоюродный брат Абу-л-Аббаса и Абу Джа‘фара Иса ибн Муса ибн Мухаммад, который провел похороны и присягу Абу Джа‘фару, с тронным именем ал-Мансур, а до его возвращения взял на себя контроль за сокровищницей и разослал гонцов в провинции с известием о смерти халифа и предложением присягнуть Абу Джа‘фару.

Глава 27. Халифат Абдаллаха ал-Мансура

На пути к абсолютной власти

Смерть Абу-л-Аббаса была большой неожиданностью: он еще не был стар, историки расходятся в определении его возраста, но по максимальной оценке ему было не более 36 лет. Но, видимо, он не отличался хорошим здоровьем, вспомним, что даже в день присяги какая-то лихорадка не позволила ему выступить с подобающе длинной речью.

Абу Джа‘фар поспешил в Анбар – трон не любит долго оставаться пустым. В Анбаре он принял присягу и выступил с речью во время пятничного моления.

Однако не все Аббасиды сочли ал-Мансура достойным сана халифа. Конечно, он, как ас-Саффах, был сыном Мухаммада ибн Али, только мать его была не благородного арабского происхождения, а рабыней-берберкой. Конечно, происхождение по мужской линии было первостепенным, но при всем прочем происхождение матери тоже играло большую роль. Дядя ас-Саффаха, Абдаллах ибн Али, бывший наместник Сирии, счел себя более достойным быть главой рода и халифом.

Абдаллах ибн Али готовился в это время к походу на Византию, собирал войско в Северной Сирии, в Дулуке. Кроме сирийского контингента под его началом находились хорасанцы под командованием Хумайды ибн Кахтабы. Словом, в его распоряжении было самое большое в этот момент войско. Получив послание с извещением о смерти ас-Саффаха и предложением присягнуть ал-Мансуру, Абдаллах созвал военачальников и предложил присягнуть ему как халифу. Никто не возразил, и войско принесло ему присягу.

В рассказе об этих событиях отсутствуют какие-либо хронологические привязки. Можно только предположить, что Абдаллах ибн Али узнал о смерти ас-Саффаха примерно в то же время, что и ал-Мансур, так что вскоре прибыл в Анбар. Мансур должен был узнать о мятеже дяди. Поначалу это не слишком его обеспокоило: в столице Северной Сирии, в Харране, у него был надежный заместитель, оставленный при отъезде в хаджж, Мукатила ибн ал-Акки, с большим гарнизоном.

Абдаллах ибн Али подошел к Хоррану и осадил его. Ал-Мансуру стало ясно, что задерживать мятежников долго он не сможет, и отправил против них Абу Муслима с его хорасанской армией. Узнав об этом, Абдаллах ибн Али забеспокоился: сражаться с армией Абу Муслима, имея в тылу Харран, было очень опасно. Он вступил в переговоры с Мукатилом, гарантировав ему и его людям неприкосновенность (аман), на сороковой день сдал город, и по распоряжению Абдаллаха направился в Ракку с двумя сыновьями и ближним кругом людей. Напрасно понадеялся он на аман, данный Абдаллахом – Аббасиды верностью слову не отличались. Наместник Ракки получил тайный приказ казнить Мукатила, а его сыновей бросить в темницу.

Овладев Хорасаном, Абдаллах ибн Али двинулся дальше на восток и обосновался в Нисибине, а Абу Муслим закрепился в Мосуле, куда к нему прибыло подкрепление во главе с Хасаном ибн Кахтабой, управлявшим Арминией. Абу Муслим был опасен Абдаллаху ибн Али не только вооруженной силой, имевшейся в его распоряжении, но и тем, что симпатии хорасанцев, составлявших значительную часть мятежной армии, могли оказаться на его стороне. В этой ситуации опаснее всего был Хумайд ибн Кахтаба, которому пришлось бы сражаться не только против Абу Муслима, но и против родного брата. Расправиться с ним было решено тем же способом. Под каким-то предлогом Хумайд ибн Кахтаба был послан в Халеб с письмом наместнику. По дороге он вскрыл письмо, увидел в нем приказ наместнику убить его и с полдороги повернул к ал-Мансуру.

Противостояние Абу Муслима и Абдаллаха ибн Али под Нисибином продолжалось месяца четыре. Наконец 27 или 28 ноября 755 г. произошло решающее сражение. Активными действиями правого фланга Абу Муслима, которым командовал Хасан ибн Кахтаба, войско мятежников было обращено в бегство. Абдаллах не пытался восстановить его боеспособность, а сам вместе с двумя братьями пустился в бега. Абдаллах ибн Али бежал к брату Сулайману ибн Али, который управлял Басрой, Абассамад ибн Али нашел защиту у Исы ибн Мусы в столице, а Исмаил ибн Али укрылся в Русафе. По ходатайству родственников, оставшихся верными халифу, ал-Мансур помиловал своих мятежных дядьев.

Абу Муслиму достался лагерь Абдаллаха ибн Али со всем имуществом и много пленных. Пленных он помиловал и отпустил, а имущество стало его добычей. Часть ее была разделена между воинами, остальное, в том числе и пятая часть добычи, полагавшаяся халифу, осталась в распоряжении Абу Муслима. Вместо того, чтобы явиться к халифу, доложить о победе и доставить положенную долю добычи, Абу Муслим направился прямо с ней к себе в Хорасан.

Ал-Мансур пригласил Абу Муслима прибыть к нему, но тот вежливо отказался. Когда он уже находился в Хулване, недалеко от подчиненной ему территории, ал-Мансур сделал ему шаг навстречу, выехав из своей резиденции в ал-Мадаин. Начался обмен посланиями, в которых один обещал благорасположение, а другой уверял в своем безусловном повиновении прежде и теперь. Ал-Мансур посылал к нему авторитетных людей, в том числе и из числа хорасанцев, чтобы они убедили его приехать к халифу со смирением и милостью, а одновременно послал Абу Дауду Халиду, которого Абу Муслим оставил вместо себя в Мерве, грамоту о назначении его пожизненно наместником Хорасана. Абу Муслим не решался уйти в Иран и там открыто стать мятежником и вполне обоснованно опасался быть убитым в лагере халифа. Наконец, посланный халифом племянник дочери Абу Муслима Салма ибн Саид убедил его поехать. Абу Муслим чувствовал, что встреча с халифом может не кончиться добром и предупредил Абу Насра, оставленного в Хулване заместителем, что свои письма будет запечатывать половиной печати, а письмо, запечатанное полной печатью, будет ложным.

Абу Муслим прибыл в Мадаин вооруженным трехтысячным эскортом. Здесь в окружении у него был один человек, на поддержку которого он мог рассчитывать, Иса ибн Муса. Но случилось так, что в день, когда ему предстояло явиться к халифу, Абу Муслим не нашел его и пришел на прием без сопровождения. Ал-Мансур осыпал его упреками, Абу Муслим оправдывался. Тут по знаку халифа появились два военачальника и убили его. Очевидцев этой трагической сцены не было, а ее действующие лица молчали, и то, что здесь описано, всего лишь одна из версий. Есть версия о том, что халиф собственноручно зарубил человека, возведшего Аббасидов на престол. Но эта версия представляется менее вероятной.

Вошедшему позже в шатер Исе ибн Мусе на вопрос где Абу Муслим, ответили: «Только что был здесь», – а спустя некоторое время голову Абу Муслима подбросили Исе, а тело его, засунутое в мешок, бросили в Тигр.

А что же войско Абу Муслима? Ему отдали имущество, привезенное с собой Абу Муслимом.

Заполучив печать Абу Муслима, ал-Мансур немедленно отправил от его имени приказ Абу Насру Малику ибн ал-Хайсаму, остававшемуся в Хулване с войском и казной, приказ явиться со всем этим в ал-Мадаин. Получив послание, запечатанное полной печатью, Абу Наср понял, что случилось, и, бросив все, отправился через горы в Хорасан. Но наместник Хамадана, имевший приказ ал-Мансура арестовать Абу Насра, задержал его и заключил в тюрьму. Через некоторое время ал-Мансур вытребовал его к себе и помиловал, разрешив уехать в Мосул. Впоследствии он принимал активное участие в политической жизни этого региона.

Казалось бы, все закончилось благополучно: самый опасный для династии человек убит, его многотысячная армия, вызывавшая опасения, не поднялась отомстить за своего почитаемого вождя, и его сторонники в Хорасане не подняли мятежа. Но мстители появились, и появились совсем из другого лагеря.

В Нишапуре мстителем за Абу Муслима объявил себя некий зороастрийский жрец («маг») по имени Сунбад, которого поддержали десятки тысяч местных жителей. Он овладел территорией от Нишапура до Реййа, где захватил казну, оставленную Абу Муслимом. Здесь мы сталкиваемся с необычайной ситуацией, когда зороастрийский жрец (пусть даже, может быть, недавно принявший ислам) выступает мстителем за мусульманского вождя. Видимо, иранское происхождение Абу Муслима, и то, что в возглавленном им восстании принимало участие много иранского населения, и связанные с этим чаяния освобождения от арабского владычества, очень рано стали создавать вокруг его личности ореол святости.

На подавление восстания было послано десятитысячное войско во главе с Джахваром ибн Марраром ал-Иджли. В сражении между Реййем и Хамаданом многочисленное, но плохо вооруженное воинство Сунбада было разгромлено, и сам он пал в бою. Было казнено множество участников восстания, будто бы 60000 человек. Джахвару досталась казна Абу Муслима, захваченная Сунбадом в Реййе. Отдавать ее халифу стало жалко, и Джахвар забрал ее себе и отказался признавать власть ал-Мансура. Его поддержали некоторые из местных феодалов. Ал-Мансуру пришлось посылать новое войско для усмирения восставшего карателя. Разгромленный, он бежал в Азарбайджан и там нашел свой конец. Богатства, накопленные Абу Муслимом, достались халифу.

Обособление Андалуса

Уничтожение Абу Муслима, человека, раздражавшего Аббасидов необходимостью быть благодарным ему, человека, умалявшего их политический авторитет, полновластного правителя Хорасана и Мавераннахра, где его боготворили, сделало, наконец, ал-Мансура полновластным правителем. Но в этом же году на противоположном конце Халифата, в Андалусе, появился новый политический соперник, внук умаййадского халифа Хишама, Абдаррахман ибн Муавийа. Он был одним из трех сыновей Муавийи ибн Хишама, рожденым от рабыни-берберки из Северной Африки. Вероятно, этим не вполне аристократическим происхождением Абдаррахмана объясняется то, что его имя не встречается на страницах арабских исторических сочинений до конца правления Умаййадов. Лишь один испано-арабский историк X в. упоминает, что он в отряде своего брата Абдалвахида был в составе войска Марвана ибн Мухаммада, встречавшего аббасидскую армию на Забе. Впрочем, в самом генеральном сражении он не участвовал. Накануне решающего сражения Абдаррахман отправился на охоту, а вернувшись к ночи в селение, где располагался их отряд, узнал о разгроме и гибели брата и, захватив малолетнего сына и двух сестер, с небольшим сопровождением поспешил в Сирию, а оттуда, по-видимому, в Египет. Во всяком случае, он не попал на кровавый прием на Вади Бутрусе. Когда аббасидская армия вступила в Египет, Абдаррахман покинул его и около двух месяцев провел в Барке. Барка входила в состав провинции Египет и вместе с ним подпадала под власть аббасидского наместника, поэтому он не стал здесь задерживаться дольше и отправился дальше на запад, куда еще не распространилась власть новой династии, в Ифрикийу, где в последние годы правления Марвана ибн Мухаммада власть захватил Абдаррахман ибн Хабиб ал-Фихри. Но и здесь Абдаррахман не нашел надежного пристанища – он приобрел симпатии части местного населения, и Ибн Хабиб увидел в нем опасного соперника и стал относиться к нему враждебно. Он насильно взял в жены сестру Абдаррахмана и убил двух сыновей покойного халифа ал-Валида ибн Йазида, приехавших с Абдаррахманом. Не дожидаясь, пока очередь дойдет до него, он покинул Ифрикийу, растеряв часть своего сопровождения.

В поисках надежного пристанища, Абдаррахман добрался почти до Атлантического океана, в район обитания берберского племени макнаса, в нынешней марокканской провинции Мекнес. Здесь у него тоже что-то не заладилось, и после многих приключений, о которых анонимная испано-арабская история говорит: «рассказ об этом был бы долог», оказался, наконец, в Сабре (Себре), около Тлемсена, где обитало родное племя его матери. Здесь он был уже не чужаком, а родственником, которому полагалась защита со стороны всего племени.

Неизвестно, сколько времени пробыл Абдаррахман среди своих родственников-берберов в нудной и безысходной повседневности, которая вряд ли была по душе потомку халифа, привыкшему к совершенно иной жизни.

В те годы прибрежная полоса Северной Африки напротив Андалуса была наводнена беженцами из этой страны, спасавшимися от голода. От них Абдаррахман мог получать обширную информацию о том, что там происходило. В борьбе между кайситами и йеменитами в конце 40-х годов верх взяли два сирийских военачальника Йусуф ибн Абдаррахман ал-Фихри из Киннасрина и ас-Сумайл ибн Хатим ал-Калби. Йусуф сосредоточил в своих руках основные властные функции, а Сумайл оказался на втором плане. Жестокие расправы Йусуфа ибн Абдаррахмана с йеменитами привели к тому, что они приняли решение присягнуть ал-Мансуру и осадили Сарагосу, где находился небольшой кайситский гарнизон. Йусуф, сидевший в Кордове, не мог послать ему подкрепление, и командующий осажденных обратился за помощью непосредственно к своим соплеменникам, а это грозило новой кровавой междоусобицей. Умиротворить страну в этой ситуации мог только человек, не замешанный в предыдущие распри, к которому никто в равной мере не мог предъявить обвинений в нанесенных обидах. И, конечно, он должен был иметь какие-то особые права на власть. Таким человеком вполне мог стать представитель халифского рода, каким был Абдаррахман ибн Муавийя.

В 755 г. Абдаррахман послал в Андалус к проумайадски настроенным сирийцам своего мавлу Бадра с посланием, в котором просил ходатайствовать перед Йусуфом о предоставлении ему гарантии неприкосновенности (аман), когда он прибудет в Андалус, и заверял, что хочет быть как все и не претендует на власть в этой стране. Получатели письма, посоветовавшись, решили сначала заручиться поддержкой ас-Сумайла.

Уход Йусуфа от ас-Сумайла с основной массой североарабских (кайситских) воинов на усмирение мятежного севера полуострова с последующим вторжением в Южную Галлию открывал сторонникам Абдаррахмана широкие возможности для организации его прибытия в Андалус. И все же на эту подготовку ушло около полугода. Только в конце лета 755 г. Бадр с группой сторонников Абдаррахмана, которые заняли потом при нем высокие посты, прибыл к селению, откуда предполагалось отплытие. Приехавшие привезли с собой 500 динаров, которые перед отплытием Абдаррахмана были розданы его соплеменникам в соответствии с их положением и значимостью.

Абдаррахман ступил на землю Андалуса в месяце раби II 138 г. х. (13.IX-11.Х.755 г.) в ал-Мунаккабе, где на берегу его встретили Абу Усман и Абдаллах ибн Халид. Абу Усман оказал ему гостеприимство, поселив у себя в селении Таруш в округе ал-Биры (Эльвиры). Здесь Абдаррахман провел всю зиму 755/56 г. и, пользуясь отсутствием Йусуфа и ас-Сумайла, постепенно увеличивал число своих сторонников. Его опорой стали южные арабы («йемениты»), приниженные Йусуфом и ас-Сумайлом. Амир ал-Биры попытался выдавить Абдаррахмана из своего округа, но потерпел неудачу и отступил.

Йусуф и ас-Сумайла в это время застряли в горах или предгорьях Пиренеев, страдая от холодов и бездорожья, вызванного зимними дождями. Почта из-за этого плохо работала и лишь изредка к ним пробивались гонцы. Один из таких гонцов доставил письмо, в котором сообщалось о прибытии Абдаррахмана, его враждебной деятельности и поражении амира ал-Биры. Йусуф решил немедленно отправиться на подавление Абдаррахмана, но ал-Сумайл, сначала поддерживавший его, переменил свое мнение, и не желая пускаться в поход в неблагоприятное время, стал отговаривать Йусуфа, говоря, что нет ничего срочного, Абдаррахман не претендует на власть, а всего лишь хочет покровительства, и нужно лишь послать делегацию для переговоров. Йусуф так и сделал, послав трех человек с дарами для переговоров.

Делегацию в Таруше встретили недружелюбно: ее главу хотели побить, но потом вспомнили о неприкосновенности посла и отпустили, зато второго арестовали, и только третий посланец из Умаййадов, оставшийся при подарках, оказался в выигрыше, отдав их Абдаррахману.

Случившееся было явным вызовом, который нельзя было оставить без внимания, и Йусуф решительно двинулся к Кордове. Абдаррахман обратился с призывом о сборе войска, но на него откликнулись только йемениы, а из кайситов лишь несколько человек, имевшие личные счеты с Йусуфом. Остальные были готовы поддержать Йусуфа. Абдаррахман не стал отсиживаться в Таруше, а пошел в наступление. В первых числах марта 756 г. он подошел к ал-Бире и присутствовал на праздничном молении по поводу окончания поста (7 марта). Когда наступил момент возглашения здравицы халифу и амиру, старейшина местных арабов подошел к проповеднику и сказал: «Не поминай Йусуфа, а возгласи нашего амира Абдаррахмана ибн Муавийу ибн Хишама». Проповедник последовал совету, и в мечети впервые прозвучало имя Абдаррахмана как амира Андалуса.

Андалусский историк, рассказавший об этом эпизоде, не упоминает, прозвучало ли перед этим имя халифа. Вероятно, это все-таки было имя ал-Мансура, ведь иного претендента (кроме как у хариджитов) на этот сан в тот момент не существовало.

В ал-Бире Абдаррахман получил подкрепление из 400 всадников и двинулся дальше, в Шазуну (Мадинат Сидона), где к нему присоединились новые сторонники. А перед Ишбилией (Севильей) его уже встречала знать города во главе с вождем йеменитов Абу-с-Саббахом, как и полагалось встречать амира. Севилья на два месяца стала резиденцией Абдаррахмана. Теперь, когда Абдаррахман принял присягу как амир, Йусуф уже не мог больше оставаться в бездействии и вместе с ас-Сумайлом повел свое войско к Куртубе.

Узнав о приближении войска Йусуфа и ас-Сумайла, Абдаррахман спешно покинул Севилью и направился к Кордове, где было много его сторонников, чтобы опередить соперников, но опоздал – когда 1 зу-л-хиджжа (6 мая 756 г.) он подошел к Кордове, Йусуф уже вступил в нее. Вдобавок ко всему, противников разделила Большая река Вади ал-Кабир (испанцы переделали это название в Гвадалквивир), разлившаяся от весенних дождей. Поспешно выступившее из Севильи войско оказалось плохо обеспеченным, воинам пришлось питаться одними зелеными бобами, и оно рвалось в богатую припасами Кордову.

Вода спала только 9 зу-л-хиджжа (14 мая), накануне дня жертвоприношения Йусуф предложил переправившемуся войску Абдаррахмана перемирие на праздничный день и устроил своим воинам богатую трапезу из жертвенных животных. Противники сошлись на рассвете после праздничного дня. Войско Абдаррахмана уступало по численности, особенно в кавалерии, но южные арабы, составлявшие его ядро, сражались ожесточенно, не столько ради самого Абдаррахмана, сколько горя желанием отомстить за поражение десятилетней давности и жестокие расправы Йусуфа над их соплеменниками. В бою погиб один из сыновей Йусуфа и сын ас-Сумайла. Упорство южных арабов обратило их противников в бегство, Йусуф бежал на север, не заезжая во дворец, где остались его жены и родственники. Победителям достался лагерь противников, который они тут же разграбили и до отвала наелись остатками праздничной трапезы. Наиболее предприимчивые проделали то же с дворцом Йусуфа, содрав, вдобавок, дорогие одежды с его жен и родственниц. Те со слезами встретили Абдаррахмана и просили быть к ним таким же милостивым, каким милостивым к нему оказался Аллах. Абдаррахман успокоил их, приодел и поместил их в доме имама Кордовы. В общем, обирать женщин в мусульманском обществе считалось бесчестным. Так можно было обойтись только с пленницами, да и то не со всеми. В данном случае, загладив грубость своих воинов и обойдясь почтительно с женской половиной семьи Йусуфа, Абдаррахман подавал ему сигнал готовности к почетному примирению.

Разгромленный Юсуф, на помощь которому пришел с севера его сын Абдаррахман, ушел в Толедо. Однако там ему не удалось укрепиться, он возвратился на юг и захватил ал-Биру. Абдаррахман ибн Муавийа оставил в Кордове Абу Усмана с небольшим отрядом. Йусуф решил нанести ему удар с тыла и послал своего сына Абу Зайда Абдаррахмана на Кордову. Абу Усман не смог удержать город, пытался отсидеться в башне, служившей минаретом соборной мечети, но вынужден был сдаться. Абу Зайд Абдаррахман заковал его в кандалы и увез с собой. Этот частный успех изменил ситуацию: Йусуф вскоре понял безвыходность своего положения и начал переговоры о сдаче. Условия были идеальными. Ему и ас-Сумайлу оставалась вся их собственность, гарантировалась неприкосновенность всех родственников и зависимых людей. Было лишь одно ограничение: два сына Йусуфа и ас-Сумайла оставались заложниками у Абдаррахмана, но на почетных условиях, до поры пока все успокоится.

Заключив этот договор, Йусуф и ас-Сумайл вместе с Абдаррахманом возвратились в Кордову и разместились в своих жилищах в 140 г. х. – скорее всего, в середине 757 г.

Воцарение Абдаррахмана ибн Муавии окончательно закрепило положение ал-Андалуса в мусульманском мире. Абдаррахман не претендовал на верховную духовную власть, удовлетворяясь полной политической независимостью от халифа. Впрочем, не только ал-Андалус, но и Ифрикийа, где ежегодно самозванные правители захватывали власть, убивая друг друга, до 760 г. оставалась неподвластной ал-Мансуру.

Но вернемся в центр Халифата. В то время как основные силы Халифата весной – летом 755 г. подавляли восстания на северо-западе Ирана, в Верхней Месопотамии, в районе Нисибина, поднял восстание некий ал-Мулаббад, которого средневековые историки причисляют к хариджитам. Однако не всегда у этих авторов хариджитами называются люди, относящиеся к этому религиозно-политическому учению. Как уже говорилось ранее, «хариджит» изначально просто человек, который вышел (хараджа) из повиновения. Таким был ал-Мулаббад, в селении которого остановился отряд хорасанцев, посланный для наведения порядка в верхней Месопотамии. Начальник отряда потребовал, чтобы жена или дочка ал-Мулаббада вымыла ему голову. Оскорбленный ал-Мулаббад со словами «Вы пришли из Хорасана, чтобы наши жены вымыли вам головы?», отрубил ему голову. Затем он перебил всех воинов отряда, размещенного в его доме, и покинул селение. Прослышав о его поступке, к нему присоединились хариджиты.

Первой целью ал-Мулаббада был захват Мосула. Путь к нему пытались преградить отряды пограничной стражи (равабиты), но были обращены в бегство, ту же судьбу испытали еще четыре отряда посланных халифом, в том числе и возглавленный прославленным Хумайдом ибн Кахтабой. Только когда против ал-Мулаббада было послано достаточно многочисленное войско из восьми тысяч воинов, ал-Мулаббад был, наконец, разгромлен в боях западнее Мосула и убит. А пока внимание халифа было отвлечено борьбой с этими мятежами и восстаниями, представлявшими для него непосредственную угрозу, византийцы повели наступление на малоазийское пограничье Халифата. В 138 г. х./755 г. император Константин в ответ на вторжение мусульманской армии под командованием дяди ал-Мансура, Салиха ибн Али, снова осадил Малатийу и вынудил ее гарнизон и жителей сдать город, после чего разрушил городскую стену, мечеть и резиденцию амира. Вернувшиеся после того зимой 755/56 г. арабы засеяли поля, но весной 756 г. византийцы сожгли хлеба. Летом 756 г. Салих ибн Али вновь занял Малатийу и приступил к ее восстановлению. Это была не единственная крепость, разрушенная византийцами в эти годы – восстанавливать пришлось и расположенную южнее ал-Масису. Видимо, в этой кампании (в 757 г.) византийцы понесли ощутимые потери, так как пошли на переговоры и возвратили пленных мусульман. Салих ибн Али остался в Малатийе для завершения восстановления города.

Это перемирие вряд ли можно считать победой Халифата: ему нужна была передышка, тем более что внутреннее положение было не очень устойчивым, как показывают дальнейшие события. Ненадежным оказался даже Хорасан, вознесший Аббасидов на вершину власти.

Весной 758 г. в Мерве группа военных около 100 человек окружила дом наместника Хорасана, Абу Дауда Халида, намереваясь его убить. Абу Дауд, спасаясь от них, полез на крышу и стал звать на помощь, но сорвался, разбился и к вечеру умер. Что за претензии были у недовольных – имеющиеся источники не сообщают и молчат о каких-либо столкновениях после смерти Абу Дауда, когда временно его заменил начальник полиции.

Новый наместник, Абдалджаббар, прибывший в Мерв 23 июля 758 г., вскоре оказался неудачной заменой – халифу стали поступать жалобы, что Абдалджаббар преследует и убивает вождей хорасанцев, участвовавших в аббасидском движении ради захвата их имущества (в одном из писем ему намекнули на это фразой «стало слишком много хлеба с приправой»). Халиф забеспокоился: «Он хочет извести наших сторонников (шиа)», – и решил проверить лояльность наместника, попросив прислать войско для участия в походе на Византию. Абдалджаббар ответил, что не может этого сделать, так как тюрки готовятся напасть на Хорасан. Тогда халиф предложил прислать ему подкрепление и получил ответ, что посылать войско не нужно, так как в Хорасане полный порядок, а большое войско будет испытывать там трудности из-за дороговизны, которая возникнет с его появлением.

Халиф убедился в неискренности наместника и решил послать против него войско. Вряд ли одно только подозрение в двуличии наместника могла побудить отстранять его с помощью вооруженной силы – много неугодных наместников смещали с поста за разные прегрешения, но войска посылали только против явных мятежников.

В это время в Реййе находился сын ал-Мансура, Мухаммад, уже получивший тронное имя ал-Махди, объявленный наследником престола, в ведении которого оказывался весь восток Халифата, как прежде этот регион был в ведении наместника Ирака. Ал-Мансур приказал ал-Махди послать войско против Абдалджаббара. Ал-Махди повел свое войско на восток, но едва успел дойти до Нишапура, как арабы из Мерверруда напали на Абдалджаббара и разгромили его 7 июля 759 г. Абдалджаббар бежал с поля боя, пытался укрыться на хлопковом поле, но его нашли, арестовали его сыновей и других родственников и отправили к ал-Мансуру. Он приказал четвертовать Абдалджаббара, а его приближенных бить плетьми, пока они не отдадут все незаконно присвоенные деньги. Сыновья Абдалджаббара были потом сосланы на остров Дахлак в Красном море около берегов Йемена, своего рода Соловки Халифата.

Покончив с этим делом, ал-Махди отправился на усмирение правителя Табаристана (испехбеда), который вышел из-под власти Халифата и перебил находившихся там мусульман. Узнав о вступлении в страну войска ал-Махди, испехбед и враждовавший с ним правитель горной области Дунбавенд объединились для защиты своих владений. Война в горах затянулась, и ал-Мансур вынужден был посылать подкрепления. Но силы были все же неравными. Разгромленный испехбед бежал на запад, в Гилян, и там умер. Правитель же Дунбавенда был убит, а его дочери, захваченные в плен, стали матерями следующего поколения Аббасидов.

В то же время, во второй половине 759 г., в далеком Синде, в нижнем течении Инда власть самовольно захватил сын умершего наместника провинции. Ал-Мансур счел это настолько серьезным делом, что сам приехал в Басру для организации похода против мятежника. Возможно, еще одной причиной прибытия ал-Мансура в Басру могло быть восстание рабов, произошедшее в 142/759–760 г. и подавленное силами полиции.

Ал-Мансур пробыл там весь рамадан (25.XII.759–23.I.760) и провел праздничное моление в день разговения. На память о пребывании халифа в этом городе осталось сооруженное по этому случаю место для праздничных молений (мусалла).

Основание Багдада

Кончилось десятилетие власти Аббасидов над Халифатом, которую они все более укрепляли, подавляя многочисленные мятежи и восстания, но для окончательного утверждения в глазах подданных и внешних врагов не хватало достойной столицы, которая была бы удобна и безопасна и затмила бы все, что было прежде.

Ал-Хашимийа была неудобна своим соседством с Куфой, десятки тысяч жителей которой, по статусу своему, владели оружием и нередко применяли его против властей, отстаивая свои интересы, да и была ал-Хашимийа возведена на скорую руку без величественности, достойной прославленной династии. Честно говоря, до нас не дошло ни ее описания, ни археологических остатков. Как мы знаем, Абу-л-Аббас ас-Саффах покинул ее в 753 г., поселившись рядом с тихим, скромным ал-Анбаром. Ал-Мансур какое-то время оставался в ал-Анбаре, но через некоторое время возвратился в ал-Хашимийю. Точной даты возвращения не известно, но, во всяком случае, после паломничества 140 г. х. (23–25 апреля 758 г.), он проехал через Иерусалим, Дамаск и Раку, откуда по Евфрату спустился до Куфы.

В соседстве с Куфой халифа могли потревожить не только возможные противники, но и слишком назойливые почитатели, как это случилось во второй половине 758 г., когда почитатели ал-Мансура как имама, унаследовавшего благодать от Али ибн Абу Талиба через его сына Мухаммада ибн ал-Ханафийи и сына Ибн ал-Ханафийи Абу Хашима, устроили церемониальный обход вокруг дворца, как вокруг Ка‘бы. Участников этих событий авторы первой половины X в. относят к шиитской секте равандитов. Раванди, с именем которого ее связывают, родился, по крайней мере, на 100 лет позднее описываемых событий, да и группы религиозных фанатиков второй половины VIII в., объединяемые этим названием, вряд ли были представителями одного течения. Так, равандитами названы повстанцы, которых в 751 г. подавлял в Хуттале Абу Дауд, наместник Абу Муслима в Балхе. Едва ли они могли быть почитателями Аббасидов, восставая против их власти. В другом случае при упоминании конфликта с равандитами в ал-Хашимийи, говорится, что равандиты – секта из Халеба, представители которой почитали себя ангелами аббасидского имама и прыгали с высокой цитадели Халеба, чтобы летать, но падали и разбивались. Здесь тоже какие-то недоразумения, так как течения религиозных почитателей Аббасидов и Абу Муслима родились и активно действовали в Хорасане и Ираке, но никак не в Сирии, и углубляться в эту тему не стоит. Сказанное необходимо только для того, чтобы оговорить условность термина «равандиты» для второй половины VIII в.

Когда фанатики, почитавшие ал-Мансура своим богом, а его начальника охраны Усмана ибн Нахика архангелом Джабраилом, стали совершать обход вокруг дворца, ал-Мансур, видимо, усмотрел в этом кощунство и приказал разогнать толпу и арестовать самых беспокойных смутьянов. Было арестовано сто человек, остальных вытеснили за ворота. Разъяренная толпа бросилась к тюрьме, освободила арестованных и начала штурмовать ворота ал-Хашимийи. Бунтующих было около 600 человек. Их с трудом удалось оттеснить от ворот, но они, имея за спиной городскую стену, успешно отразили атаки конницы. Только пробившись между бунтующими и городской стеной, халифским воинам удалось окружить их и всех перебить. В бою был ранен стрелой и вскоре умер начальник стражи ал-Мансура.

Вероятно, сражение у ворот резиденции заставило думать об основании новой столицы, которая могла бы обеспечить полную безопасность. Ал-Мансур в следующие годы немало поездил по Тигру, выбирая удобное место для основания столицы, и остановил, наконец, свой выбор на участке чуть выше устья Диалы, около селения Багдад.

В отличие от прямоугольного в плане Васита, новую столицу спланировали круглой, возможно, по примеру расположенной по соседству Селевкии, еще сохранившей свою стену. Ал-Мансур пожелал увидеть подлинные размеры города на местности, и для этого периметр будущей стены был обозначен полосой хлопка, который облили нефтью и подожгли. Черный след, оставшийся после этого, послужил разметкой при начале строительства.

Эта окружность составляла примерно четыре мили, или восемь километров. Что было построено внутри ее, мы рассмотрим немного позже. Реально строительство началось в 144 году хиджры (13.IV.761–31.III.762 г.). Общепринято считать датой основания Багдада как новой столицы, на месте небольшого одноименного поселения, 762 г., и 1200-летие его отмечалось в Ираке в 1962 г. Для строительства было привлечено около 10000 рабочих. Вопреки распространенному представлению о средневековом Востоке как царстве сплошного беззакония и притеснения, следует заметить, что эти рабочие трудились не по принуждению, а по найму. Известны даже размеры поденной платы: чернорабочие получали 2–3 хаббы, а квалифицированные – 5–6 хабб. Хаббой называлась счетная единица, равнявшаяся ‘/во динара или 1/4 дирхема, серебряной монеты, весом в 2,8–2,96 г. На две хаббы в нормальный по ценам год можно было купить 6–8 ратлей (2,4–3,2 кг) хлеба, или 1 ратл баранины, или 5–8 ратлей сухих фиников. Словом, на одну хаббу можно было обеспечить физиологическую норму в 3000 калорий в день. Вопрос был в другом – такое стечение людей могло резко повысить цены. Видимо, халиф регулировал цены, поставляя на местный рынок зерно и муку из своих запасов. Поздние средневековые авторы излагали это таким образом: ал-Мансуру строительство ничего не стоило, так как, получив деньги, рабочие вечером тратили их на покупку продуктов, доставляемых халифом, деньги возвращались к нему, и он оплачивал ими следующий рабочий день. Здесь мы встречаемся с переоформлением реальности в легенду, которая обычно выглядит заманчивее, чем истина.

Для возведения стены города изготавливались сырцовые кирпичи размером в локоть, весившие 117 ратлей (около 48 кг). Заодно с выемкой земли для изготовления кирпичей мог вырываться ров, что сильно экономило затраты труда. Одновременно изготовлялся и обожженный кирпич для архитектурных сооружений. Сам ал-Мансур поселился в одной из деревень восточнее строившегося города, чтобы следить за ходом работ. Однако осенью 762 г. строительство пришлось приостановить или даже совсем прекратить из-за внутренних неурядиц, и виной тому были не восстания хариджитов или мятежи отдельных наместников, а главные идеологические противники Аббасидов – Алиды.

Восстание Алидов

Первые годы после прихода к власти Аббасидов, перехвативших у Алидов главную идею – верховная власть в Халифате должна принадлежать потомкам Пророка, Алиды перестали быть исключительными обладателями права на власть. Они были словно ошеломлены случившимся: мы видели, что представители обоих ветвей Алидов, Хусайниты и Хасаниды, отказались от предложения Абу Саламы принять власть после изгнания умаййадских наместников из Ирака. Лишь по мере того, как Аббасиды теряли ореол восстановителей справедливости, Алиды вновь обрели основание заявлять о себе как единственных истинных носителей справедливости. В какой мере они сами в то время считали себя наделенными особой благодатью, трудно сказать, да это и не важно в данном случае.

Центром алидской оппозиции была Медина, жители которой вообще несколько противопоставляли себя любой верховной власти, чувствуя себя наследниками сподвижников Пророка и носителями истинной веры.

Находившийся там старейшина Хасанидов Абдаллах ибн ал-Хасан ибн ал-Хасан, правнук Али ибн Абу Талиба, претензий на власть не изъявлял и против ас-Саффаха и ал-Мансура не выступал, но его старший сын Мухаммад, прозванный за благочестие ан-Нафс аз-Закийа, (Чистая душа), а вслед за ним и его брат Ибрахим, активно выступали против ал-Мансура, обвиняя его в узурпации власти. Братья скрывались в горах, а в Медине появлялись тайно, хотя эту тайну знали весьма многие и молчали. Ал-Мансур требовал доставить мятежных братьев к нему, но ему отвечали, что не знают, где они. Во время хаджжа 140 г. х. (23–25 апреля 758 г.) Мухаммад ибн Абдаллах и ал-Мансур временно оказались в Мекке, и знатные курайшиты убеждали Мухаммада явиться к халифу, на что он ответил: «Никогда не отдам кормящую верблюдицу, пока они не отдадут все, что захватили», подразумевая под этим, что не пойдет ни на какие уступки, пока Аббасиды не отдадут захваченную ими власть. Узнав об этом, ал-Мансур приказал немедленно найти Мухаммада и доставить к нему. Наместник Медины пообещал Мухаммаду полную неприкосновенность (аман), если он публично появиться на базаре с открытым лицом. И он появился в Мекке и вместе с наместником проехал по базару, восклицая «ал-Махди», то есть объявлял себя имамом-спасителем, и наместник подтверждал, что это действительно Мухаммад ибн Абдаллах.

Наместник обещание найти Мухаммада выполнил, но вместо ареста вольно или невольно устроил демонстрацию во славу врага халифа. Простить это было нельзя, и в октябре 758 г. посланец ал-Мансура арестовал и увез провинившегося наместника, а в следующем месяце прибыл новый наместник, Мухаммад ибн Халид ал-Касри, ретиво принявшийся за поиски таинственного неуловимого Мухаммада ибн Абдаллаха. Он не жалел денег и дошел даже до такой неслыханной меры как обыск домов – и снова Мухаммад остался неуловим. Было ясно, что он пользуется молчаливой поддержкой мединцев.

Один из приближенных ал-Мансура посоветовал ему поручить поимку Мухаммада кому-нибудь из потомков аз-Зубайра ибн Аввама или Талхи ибн Убайдаллаха, которые были, как говорилось раньше, убиты в сражении с Али ибн Абу Талибом под Басрой (в день «битвы у верблюда»), и в силу этого не должны были питать симпатий к потомкам Али. Ал-Мансур последовал этому совету и назначил наместником Медины в декабре 761 г. Раййаха ибн Усмана ал-Мурри из рода Талхи ибн Убайдаллаха, который показал, что старая вражда между Талхой и Али не забыта и через 100 лет.

Новый наместник, ар-Раййах ибн Усман, прибыв в Медину, арестовал своего предшественника и потребовал отчета о деньгах, которые он вместо поисков врагов халифа потратил на приобретение недвижимости. Его и его родственников и приближенных пытали, пока они не возвратили деньги и имущество, которые, как полагали, были незаконно присвоены. Презумпции невиновности наместников не существовало, и, кажется, ошибок в этом отношении не было.

Главным же для ар-Раййаха, конечно, был арест Мухаммада и Ибрахима, которые по-прежнему оставались неуловимыми. Вышедший из терпения ал-Мансур приказал арестовать Абдаллаха ибн ал-Хасана, трех его братьев и Мухаммада ибн Абдаллаха, внука халифа Усмана, дочь которого была замужем за Ибрахимом, сыном Абдаллаха ибн ал-Хасана.

Ар-Раййах вызвал Абдаллаха к себе, вновь потребовал сказать, где скрываются его сыновья и пригрозил выломать ворота и обыскать дом. Но старик, гордо вскинув голову, сказал: «Барана вожака не зарезать, как овцу». Ар-Раййах приказал заковать его в кандалы и заметил: «Теперь я могу зарезать тебя, как овцу».

Ал-Мансур в это время направлялся в хаджж и приказал доставить арестованных в ар-Рабазу, селение в трех переходах от Мекки по дороге из Ирака. Заодно туда отправили еще четыре сотни арабов из племен джухайна и музайна, вина которых, видимо, заключалась в том, что их подозревали в укрывательстве.

Возвращаясь в начале апреля из хаджжа, ал-Мансур проехал через ар-Рабазу, куда привезли арестованных. Абдаллах ибн ал-Хасан просил разрешения предстать перед халифом, но получил отказ. Один из арестованных, которого Иса ибн Муса принял за Абдаллаха, был высечен за то, что сказал, что не знает, где Мухаммад ибн Абдаллах (сам он утверждал, что получил 400 ударов), а Мухаммад ибн Абдаллах, тесть Ибрахима ибн Абдаллаха, получил 100 ударов. Потом Абдаллаха ибн ал-Хасана и его близких привезли в ал-Хашимийу, где Абдаллах вскоре скончался.

В это время Мухаммад ибн Абдаллах скрывался в горах севернее Медины в районе Йанбу‘ (на современных картах – Янбу) с небольшим отрядом своих сторонников. Узнав о смерти отца в халифской темнице, Мухаммад ибн Абдаллах не мог больше прятаться в горах – он должен был открыто выступить с оружием в руках, чтобы отомстить убийце. Вероятно, тогда же он отослал своего брата Ибрахима в Басру, чтобы нанести удар сразу с двух сторон. Его намерение стало известно ар-Раййаху, и он не только расставил посты на возможных путях прибытия, но и собрал городскую верхушку и предложил готовиться к отпору. Кади Медины он велел выступить перед народом и объяснить, что если Мухаммад завладеет городом, то всех перебьет. Однако призыв наместника не у всех нашел отзыв. Один из знатных курайшитов прямо заявил: «А я тебя не слушаю и не повинуюсь». Все меры предосторожности оказались напрасными. Мухаммад, обойдя посты, неожиданно появился с небольшой группой сторонников в ночь на 22 сентября 762 г. Он открыл дверь тюрьмы и выпустил всех арестованных, а затем вошел в резиденцию Раййаха, чтобы арестовать его. Тот пытался укрыться в максуре мечети, но был вытащен оттуда и заточен в тюрьму, из которой только что был выпущен посаженный им предшественник Абдаллах ибн Халид ал-Касри.

В первый день раджаба, 25 сентября Мухаммад выступил в мечети. Он помянул незаконность власти ал-Мансура и осудил его политику, сказав, между прочим: «Вам что, лучше от того, что он строит дворец с зеленым куполом?» – и призвал присягнуть себе как самому достойному власти в мусульманской общине. Признание его было не единодушным, главное, что присягнуть ему отказались потомки Джа‘фара ибн Абу Талиба, старшего брата Али ибн Абу Талиба, пользовавшегося любовью Пророка. Их авторитет, несомненно, повлиял на многих колебавшихся. Во всяком случае, число сторонников Мухаммада ибн Абдаллаха оказалось меньше, чем хотелось бы. Это быстро стало очевидно всем, и Абдаллах ибн Халид ал-Касри вместо благодарности Мухаммаду за освобождение из тюрьмы, поспешил известить ал-Мансура о слабости мятежника. Гонец так спешил, что тысячу километров до Куфы одолел за шесть суток и, подъехав ко дворцу ночью, стал стучать в запертые ворота, крича, что у него неотложное дело. Ему открыли, письмо прочитали, но ал-Мансур не стал реагировать опрометчиво. Ввести войска в священный город и убивать его жителей было нежелательно. Предпочтительней было уладить дело мирным путем.

В ряде источников приводятся тексты посланий, которыми обменялись ал-Мансур и Мухаммад ибн Абдаллах. Насколько они достоверны, судить трудно, да и содержание нам не очень интересно, если не заниматься этой темой специально – они сводятся в основном к доказательству своих прав на власть. Ал-Мансур сулил мятежнику не только помилование, но и выплату миллиона дирхемов, но тот был непреклонен. И халифу пришлось отправить войско во главе с неизменно выручавшим его двоюродным братом Исой ибн Мусой. Тот тоже не спешил и с дороги писал влиятельным мединцам, предлагая покинуть город.

Тем временем Ибрахим ибн Абдаллах кружным путем пробирался в Басру. Некоторые эпизоды из этой поездки могли бы стать хорошим сюжетом для исторического романа. Путь его лежал сначала через Сирию. В Киннасрине его заметили, и амир, готовившийся уже отправить завершенное послание ал-Мансуру, после обычного «Благополучия тебе» сообщил о приезде Ибрахима. Секретарь халифа не обратил внимания на приписку и Ибрахим спокойно миновал Мосул, затем ал-Анбар, очутился в Багдаде и одновременно с ал-Мансуром пришел посмотреть на новый мост через ас-Сарат. Ал-Мансур увидел Ибрахима, но схватить его не успел, тот мгновенно растворился в толпе. Наконец, через ал-Мадаин и Васит Ибрахим оказался в Басре. Чтобы проделать такой путь длиной без малого в 3000 км обычному путнику, старающемуся не обращать на себя внимания спешкой, потребовалось бы не менее двух месяцев. Выехав незадолго до появления Мухаммада в Медине, примерно в середине сентября, Ибрахим прибыл в Басру в середине ноября, как раз, когда решался вопрос о подавлении восстания в Медине.

За это время Мухаммад назначил наместника Мекки и даже Йемена. Но новый наместник пробыл в Мекке лишь несколько дней и получил приказ вернуться в Медину в связи с приближением армии Исы ибн Мусы. Отряд, возглавленный наместником Мекки и неудавшимся наместником Йемена в районе ал-Кудайда (в 130 км от Мекки) столкнулся с каким-то отрядом Исы ибн Мусы и был разгромлен. Оба наместника бежали в Басру к Ибрахиму. Мухаммад ибн Абдаллах созвал совет, чтобы решить, что делать дальше. Были два варианта: выйти навстречу и дать бой в поле или укрепиться в Медине. Мухаммад избрал второе и распорядился подновить ров Пророка, чтобы обороняться за ним.

Иса ибн Муса появился 12 рамадана (4 декабря 762 г.) Он предоставил еще одну возможность для переговоров, не начиная битвы, и, как это нередко делали в таких случаях, поставил так называемое «знамя амана», придя к которому противник получал пощаду, и объявил, что всякий, кто бросит оружие тоже будет прощен.

Утром 6 декабря Иса начал атаку. Преодолеть ров и стену за ним оказалось делом не простым. На прорыв был послан отряд из сотни отборных воинов под командованием Хумайда ибн Кахтабы. Ему удалось прорваться за укрепление, но воины Мухаммада ибн Абдаллаха держались стойко, и только после того, как жители одного из кварталов пропустили Хумайда ибн Кахтабу через свой квартал в тыл Мухаммада, судьба защитников города была решена. Большинство воинов Мухаммада разбежались, но он остался с тремя сотнями самых верных сторонников, которым он напомнил, что у Пророка при Бадре тоже было 300 воинов, и он одержал победу. Но аналогии не получилось. Отчаянно сражавшийся Мухаммад, будто бы поразивший своим мечом 70 человек, в конце концов, был пронзен копьем Хумайда ибн Кахтабы и голова его была доставлена Исе ибн Мусе.

Иса не преследовал мединцев, наказаны были лишь самые активные сторонники Мухаммада ибн Абдаллаха. Он не стал задерживаться в Медине, так как к этому времени к нему должно было прийти известие о восстании Ибрахима в Басре.

Ибрахим объявился в торжественный день, в ночь на 1 рамадана (23 ноября) с дюжиной всадников на кладбище племени йашкур. Выбору такого места для начала восстания не нужно удивляться – в городе, плотно застроенном закрытыми жилыми кварталами, запиравшимися на ночь, не было иных свободных мест. Сюда стали собираться заранее оповещенные сторонники Ибрахима. К утру число их стало столь внушительным, что наместник Басры Суфйан ибн Муавийа, внук почитаемого в Басре Йазида ибн ал-Мухаллаба, не решился оказать сопротивление и закрылся с родичами в своей резиденции. Ибрахим прошел в соборную мечеть, где собирался народ на праздничную молитву по случаю начала поста, и провел моление, а затем стал принимать присягу своему брату как халифу. Наместник не стал испытывать судьбу, вступил в переговоры и сдался под гарантию сохранения жизни. Жизнь ему была сохранена, но продолжать ее пришлось в тюрьме.

Узнав о событиях в Басре, ал-Мансур послал туда трехтысячный отряд под командованием двух своих двоюродных племянников, но басрийцы дали им бой в юго-западном пригороде и заставили ретироваться.

Ибрахим не терял времени и послал три сотни воинов в Юго-Западный Иран, в Ахваз. Наместник Ахваза встретил его в миле от столицы с превосходящими силами, но был разгромлен. Вероятно, войско просто разбежалось. Затем наступила очередь Фарса. И там наместнику ал-Мансура не удалось отстоять свою власть. Разгромленный, он пытался спрятаться на кухне в большую печь для выпечки хлеба, таннур, но был легко найден, извлечен оттуда и отправлен в тюрьму в кандалах.

В то же время Ибрахим решительно принялся за овладение Ираком. Он послал семнадцатитысячное войско на Васит. Одного его приближения оказалось достаточно, чтобы горожане изгнали халифского наместника. Не дожидаясь решения Ибрахима, горожане выбрали своим главой угодного им человека, которого Ибрахим вскоре заменил своим ставленником.

Примерно в это время, на вершине успеха, Ибрахим должен был получить известие о гибели брата в Медине. До Ибрахима оно дошло в первый день разговения, 23 декабря, в момент, когда он, находясь на минбаре, обращался к молящимся с проповедью. Средневековые историки излагают дело так, будто сразу после получения известия о гибели брата, Ибрахим обратился к басрийцам с призывом готовиться к походу на Куфу, чтобы отомстить ал-Мансуру.

Одновременно с этим, возможно, как ответ на гибель Мухаммада, стало готовиться восстание шиитов в Египте, где знаменем шиитов был сын Мухаммада ибн Абдаллаха, Али. Возглавил восстание некий Йазид ибн Халид, дед которого был в ближайшем окружении Али ибн Абу Талиба. В ночь на 5 шаввала (27 декабря 762 г.) он с небольшой группой сторонников вошел в мечеть Амра в Фустате и пытался захватить казнохранилище, расположенное по соседству, но там его встретила полиция, предупрежденная перебежчиком. Произошла схватка на мечах, которой, собственно говоря, и закончилось восстание. Восставшие в темноте ночи стали отступать в жилые кварталы. Йазид ибн Халид был убит, а с ним еще 13 человек. Али ибн Мухаммад некоторое время скрывался в имении одного из своих сторонников в Дельте, заболел там и умер. Подавление восстания в самом зародыше свидетельствует об отсутствии в Египте значительного числа сторонников Алидов.

Видимо, еще до открытого выступления Мухаммад ибн Абдаллах послал своего сына Абдаллаха по прозвищу ал-Аштар с группой зайдитов в далекий и беспокойный Синд, наместник которого, Умар ибн Хавс известен был симпатией к Алидам. Под влиянием успеха Ибрахима в Басре Хавс позволил Абдаллаху и его сторонникам открыто проявить себя и надеть белые одежды, символизировавшие чистоту, в противовес черным одеждам Аббасидов. Но этой демонстрации не суждено было перерасти в восстание – в те же дни из Басры прибыл посланец от жены Умара ибн Хавса с известием о гибели Мухаммада ибн Абдаллаха. Умар, арестовал Абдаллахха, получил от ал-Мансура приказ прислать его, но вместо этого казнил пленного. По другой версии, Абдаллах пал в бою с новым наместником Синда, а его малолетнего сына от невольницы отослали к ал-Мансуру, и тот с почетом отправил его к родственникам в Мекку с документом о том, что он действительно сын Абдаллаха ибн Мухамада.

Иначе обстояло дело в Ираке. Узнав о гибели Мухаммада, Ибрахим начал сбор войска для решительного удара на Куфу. На это ушло не менее месяца.

На совете, который Ибрахим держал со своим окружением, многие советовали ему оставаться в Басре и послать войско с другим командующим и, если это войско потерпит поражение, иметь возможность собрать новое. Но Ибрахиму хотелось самому возглавить этот поход, а тут еще один из куфийцев, присутствующий на совете, рассказал, как ждут его прихода куфийцы, и это окончательно убедило Ибрахима в своей правоте. Десятитысячное войско выступило из Басры не раньше начала января 763 г. Под Куфой его встретил все тот же Иса ибн Муса, которого ал-Мансур назвал в этом случае своей правой рукой.

Сражение началось 4 февраля и было упорным. Не раз воинам Исы приходилось откатываться назад, и однажды Ибрахим пробился до лагеря Исы. Исход битвы решила стрела, вонзившаяся в верхнюю часть его груди. Ибрахим свалился с лошади, просил помочь встать. Иса заметил необычное скопление людей, помогавших подняться Ибрахиму, и нанес удар в этом направлении. Ибрахим был убит, ядро его войска распалось, и больше ни о каком серьезном сопротивлении сторонников Мухаммада и Ибрахима мы ничего не знаем.

Волнения горожан в Медине после ухода оттуда Исы ибн Мусы, имели совершенно иной характер и причину. Мединцы не вытерпели наглости негритянских воинов из охраны нового наместника, которые отбирали у торговцев товары, не платя, и даже просто отбирали кошельки, подняли бунт и изгнали насильников.

Год исполнения желании

Наконец-то ал-Мансур мог не опасаться за свою власть – два грозных противника были уничтожены, и возвратиться со спокойной душой к наблюдению за строительством дворца в новой столице. Завершению его отделки помешало наступление Ибрахима ибн Абдаллаха, из-за которого руководитель стройки, назначенный ал-Мансуром, побоявшись, что мятежник захватит строительный лес и дорогое тековое дерево, закупленное в Индии, сжег его. Как ни странно, ал-Мансур не наказал провинившегося, оценив его преданность. Несмотря на все препятствия, отделка дворца была завершена к весне 764 г., и ал-Мансур мог вселиться в него.

Новую столицу символически назвали Мадинат ас-салам, что обычно переводят как «город мира», что совсем неверно – салам с долгим вторым «а» значит не «мир» в смысле противоположности «войне», а «благоденствие» или «благополучие», второе, пожалуй, в этом случае точнее. Здесь халиф надеялся быть благополучным в своем новом доме. Впрочем, этот город называли неофициально Круглым городом и Городом ал-Мансура. В последствии Круглый город оброс обширными пригородами, и все вместе стало называться Багдадом.

Город был в окружности 8000 локтей или 4 км. Его защищали две глинобитные стены. Первая имела высоту 17,5 м и толщину по основанию – 5 м. В 150 метрах от внешней стены находилась внутренняя. Ворота во внешней и внутренней стене соединял сводчатый коридор из обожженного кирпича, по обе стороны которого располагались помещения для охраны. В промежутке между двумя стенами размещались торгово-ремесленные кварталы.

В центре внутреннего города площадью около 420 га находились дворец и соборная мечеть. Дворец имел обычную схему планировки: квадрат стен 200×200 м. с обширным двором, окруженным постройками, и парадной частью в стороне, противоположной входу, где на центральной оси находились вестибюль и приемный зал 10 м в ширину и 15 м в длину. Достопримечательностью дворца был купол над этим залом, возвышавшийся на 40 м над землей, облицованный зелеными (или бирюзовыми) изразцами. По нему весь дворец иногда называли «Зеленый купол». А на вершине купола находилась легендарная фигура всадника с копьем. По назначению – это флюгер, вращавшийся по ветру, и когда купол, поражавший воображение современников и, видимо, сложенный второпях не очень прочно, в дождливую ночь с 9 на 10 марта 941 г. рухнул, родилась легенда, что эта непонятная фигура обладала волшебной силой указывать, с какой стороны халифу грозит нападение врагов. Пройдя несколько литературных передач, эта легенда пришла в русскую литературу в виде сюжета «Сказки о золотом петушке» А. С. Пушкина.

С севера к дворцу примыкала пятничная мечеть размером 200×200 локтей. Такое расположение мечети позволяло халифу проходить в нее из внутренних покоев дворца, минуя собравшихся на молитву людей.

Примечательно, что точно такая же величина и соотношение между дворцом и мечетью были в Васите, построенном ал-Хаджжаджем. Не было ли это преднамеренным решением не уступить величине его построек? Кстати, двое из четырех ворот были сняты в Васите. Вообще использование элементов античных построек было широко распространено в раннемусульманское время, вспомним хотя бы разнокалиберные колонны в Куббат ас-Сахра. И привезенные из Васита ворота были не оригинальными, а снятыми ал-Хаджжаджем в одном из соседних городов. Ценилось и дерево, и железо, которым скреплялись или обивались створки ворот. Это было похоже на то, как у нас в тридцатые годы, разбирали барские усадьбы и церкви, чтобы построить колхозные или совхозные дворы.

Между внутренней стеной города и площадью вокруг дворца находились жилища приближенных и других представителей верхушки общества. К сожалению, об этом городе, его размерах и планировке мы можем судить только по не всегда ясным и четким описаниям его в сочинениях авторов X–XI вв. Наспех сооруженные постройки начали разрушаться через полтора века после возведения, рыхлая кладка стен легко размывалась наводнениями. Обожженный кирпич из разрушавшихся сооружений, как водится, растаскивался жителями соседних кварталов, и в результате от Круглого города в XIX в. не осталось ни следа на поверхности земли.

Самое удивительное, что при интенсивной застройке этого района во второй половине XX в., сопровождавшейся рытьем котлованов для фундаментов больших домов, насколько мне известно, следы построек этого города не были зафиксированы археологами. Все, кто пишут о средневековом Багдаде, воспроизводят реконструкцию плана К. А. Кресвела 1940 года, не решаясь предложить что-либо новое и столь же умозрительное.

Но тогда, в конце 763 или начале 764 г., ал-Мансур остался доволен своим новым дворцом и прочими постройками. Хотя, как отмечает один из источников, большими наградами руководителей стройки он не поощрил, найдя расходы слишком большими и, предполагая, вероятно, что они уже сами поощрили себя в процессе строительства.

Автор «Истории Багдада» Хатиб ал-Багдади приводит сумму расходов на строительство – 4 миллиона 183 дирхема и 100 миллионов 83 тысячи фельсов[33]. Старая резиденция Аббасидов Хашимийа была заброшена, Васит, полвека бывший столицей Ирака, с утратой ворот потерял прежнюю обороноспособность, да и Куфа постепенно стала терять значение духовного и политического центра.

Теперь, расправившись с мятежами и утвердившись в новой столице в окружении своих людей, ал-Мансур мог решить еще одну важную для него задачу. В 754 г. ему присягнули как халифу с тем, что его преемником будет Иса ибн Муса. Старшему сыну ал-Мансура было тогда только девять лет, и как престолонаследник он не мог рассматриваться. С тех пор прошло девять лет. Сын, Мухаммад, был жив и здоров, управлял (пусть даже номинально) Хорасаном и Мавераннахром, и ал-Мансуру прежняя клятва была уже в тягость. Теперь ал-Мансур счел возможным покончить со своим прежним обязательством. Вместо признательности за все, что делал для него Иса ибн Муса, он призвал его отказаться от наследования власти. Сделал он это не в личном разговоре, а направил письмо в Куфу, где находился Иса. Просто пренебречь своей клятвой и провести присягу Мухаммаду ал-Махди как наследнику ал-Мансур не решался, нарушить клятву значило потерять лицо, во-вторых, Иса ибн Муса был энергичным и авторитетным человеком, имел много сторонников и мог законно отстаивать свое право на наследование. Только добровольный отказ мог аннулировать присягу, которую дали подданные халифа. Склонить Ису к отречению от наследования оказалось непросто.

Когда словесные призывы отречься от престолонаследования в пользу сына халифа не подействовали на Ису ибн Мусу, началось откровенное запугивание. Около его дома постоянно находились воины, выказывавшие ему враждебность, во время поездок он слышал оскорбительные замечания. Он жаловался ал-Мансуру, а тот отвечал, что это исходит не от него, что это люди, искренне уважающие Мухаммада ал-Махди за личное достоинство, и он ничего не может с ними поделать. Впрочем, он попросил людей, вызывавших враждебность Исы, не оскорблять сына его дяди, который ему близок как кожица в углу глаза.

Несмотря на откровенное давление, Иса ибн Муса оставался непреклонным, так как для него была важна не только власть для себя, но, прежде всего, для своего сына Мусы. Ал-Мансур обратился за помощью и советом к Халиду ибн Бармаку, ставшему правой рукой халифа, и тот организовал откровенную провокацию. Он приехал к Исе ибн Мусе с 30 сопровождающими, отобранными ал-Мансуром для переговоров. Одновременно в провинции были разосланы извещения об отречении Исы в пользу Мухаммада ал-Махди. Халид приехал не с пустыми руками, а с предложением огромной компенсации. Иса ибн Муса получил 10 миллионов дирхемов для себя, 700 тысяч своим женам и еще 300 тысяч каким-то не названным людям из его окружения.

Исе ибн Мусе пришлось присягнуть не только Мухаммаду ибн Махди как престолонаследнику, но и будущему его преемнику – Мусе ал-Хади, обеспечив стабильность власти на несколько десятилетий вперед. Единственное изменение, которое можно заметить после отречения Исы – то, что он перестает выполнять ответственные поручения военного характера, которые ему прежде давали. Впрочем, это может объясняться и старением.

После этого, в самом начале 765 г., ал-Мансур отправился в хаджж, чтобы закрепить легальность новой присяге одобрением жителей священных городов. Утверждение престолонаследования по прямой линии от отца к сыну и внуку подвела черту под периодом, когда многочисленные дядья и двоюродные братья могли претендовать на власть в Халифате.

Глава 28. Второе десятилетие Абдаллаха ал-Мансура

Нет мира вне дворца

Решение важной внутридинастийной проблемы никак не влияло на более серьезные опасности для целостности мусульманского государства. После недавнего подавления алидских восстаний оставалось неистребимое хариджитское движение. В Северной Африке хариджиты держали в своих руках территорию к западу от Ифрикии (современный Тунис). В центре Халифата в Верхней Месопотамии то и дело появлялись хараджитские отряды, а в Средней Азии на базе маздакизма, буддизма и иных местных верований незаметно складывались новые учения, ратовавшие за восстановление домусульманского образа жизни.

А в год, когда ал-Мансур мог радоваться успешному исходу вопроса о престолонаследии, в Закавказье через Дарьяльский проход вторглось многочисленное хазарское войско под предводительством Астархана. Первый удар они нанесли по Тифлису, который был захвачен и разграблен. В плен была захвачена даже царевна Шушаник. Из Грузии хазары направились на юго-восток, в Арран. Наместник Арминии не смог с наличными силами противостоять хазарам, и на помощь ему были посланы войска из других областей, в том числе и те, что были предназначены для борьбы с хариджитами в Верхней Месопотамии. Это войско, столкнувшееся с хазарами в Ширване (на севере современного Азербайджана) потерпело поражение и бежало, погибли и некоторые крупные военачальники. Хазары не воспользовались этим, чтобы преследовать разгромленное войско за Курой. Ал-Мансур направил для изгнания хазар из Закавказья новое войско во главе с энергичным Хумайдом ибн Кахтабой, но хазары к этому времени ушли на весенние пастбища в своих землях (765 г.).

Уход хазар не означал наступления мира. В том же году в районе Мосула восстал один из хариджитских предводителей и объявил себя халифом. Он, правда, вскоре потерпел поражение, отступая на юг, разграбил и сжег рынок в пригороде Мосула, ушел в Ракку и уплыл по Евфрату в труднодоступные болотистые низовья. Оттуда он попытался договориться с хариджитами Синда, но те не приняли его. В этой истории примечательно то, что отряд мятежников беспрепятственно проделал более чем тысячекилометровый путь по реке, плотно заселенной по обоим берегам и не встретил сопротивления. Возможно, что из-за неустойчивого положения в Северной Месопотамии, арабское войско, собравшееся в Северной Сирии для похода на Византию, так и осталось в месте сбора. Наконец, в 770 г. в устье Тигра пристали какие-то морские разбойники, захватить Басру им не удалось, и они отступили на остров Харак.

Серьезнее оказались события в Хорасане в 767 г. В районе Герата произошло восстание, возглавленное неким устадом Сисом. Это был не мятеж военачальника или вождя арабского племени, а серьезное народное движение. Об этом можно судить и по иранскому имени его руководителя, и по многочисленности участников (хотя цифры могут быть преувеличены). Об идеологии восстания и их лозунгах ничего не сообщается. Скорее всего, восставшие руководствовались желанием восстановить образ жизни, существовавший до арабского завоевания.

Восставшие, числом будто бы до 300000, что явно преувеличено, двинулись к верховьям Мургаба (Мерверуд). Арабские переселенцы и регулярное войско оказали им жестокое сопротивление, но были разгромлены. Угроза была так серьезна, что ал-Махди перебрался из Реййа в Нишапур, чтобы быть поблизости от центра событий. Здесь он собрал новое войско из 22000 воинов и назначил решительного командующего, предоставив ему право смещать и назначать старших военачальников. Прибыв в район Мерверруда, этот командующий пополнил свое войско беглецами из разгромленного и соорудил лагерь, окруженный широким рвом.

Повстанцы не решились идти к Мерву и начали осаду лагеря. Однажды, когда им удалось ворваться через одни из ворот, командующий отрядил часть войска, которое нанесло удар по нападавшим с тыла. В жестоком бою повстанцы были разгромлены, 70000 из них якобы были убиты, а 14000 сдавшихся в плен, казнены. Устад Сис с остатками своих сторонников укрылся в какой-то горной крепости и долго сопротивлялся, пока часть сторонников не пошла на сговор с арабами. Изменники были награждены, а устад Сис с родственниками и последними приверженцами был закован в кандалы и уведен к ал-Махди. Дальнейшая его судьба не известна.

Подавление этого восстания на время отодвинуло возможность нового открытого проявления недовольства иранского и тюркского населения Средней Азии, но не могло подавить скрытого брожения в умах и душах этих людей, в которых смешались элементы различных религий с добавлением в том числе и ислама. Постепенно накапливалась энергия нового взрыва, но пока Хорасан успокоился.

Значительно хуже была ситуации в Ифрикии. За пять-шесть лет правления ал-Мансура в Ифрикийи сменилось семь правителей. Одних ставило над собой войско и жители Кайравана, другие захватывали власть силой оружия, убивая предшественников. Междоусобицы арабской верхушки позволили ибадиту Абу-л-Хаттабу в 759 г. захватить Кайраван, жители которого присягнули ему как халифу. Только теперь ал-Мансур, занятый отражением более близких угроз, вроде конфликта с равандитами в 758 г. решил вмешаться в дела этой беспокойной провинции и послал туда Мухаммада ибн ал-Аш‘аса с надежным войсковым сопровождением (143/759–60 г.). Прибыв в Кайраван, Ибн ал-Аш‘ас казнил ибадитского узурпатора, и в Ифрикии на четыре года установилось относительное спокойствие. Но военную верхушку Ифрикии не радовало подчинение человеку со стороны, и она, в конце концов, в 764 г. подняла мятеж и изгнала Мухаммада ибн ал-Аш‘аса. Ал-Мансур назначил наместником Ифрикии ал-Аглаба ибн Салима, одного из участников движения Абу Муслима. Он прибыл в Кайраван в августе 765 г., не встретив сопротивления. Выступивший было против него хариджит-ибадит Абу Курра, видя устойчивость положения ал-Аглаба, отступил без боя. Воодушевленный успехом, ал-Аглаб решил совершить поход до Танджи (Танжера) и собрать налоги с берберов. Однако воинам не хотелось идти 1200 километров по землям враждебно настроенных берберов, и значительная часть войска возвратилась в Кайраван. Затем последовал еще один удар в спину: комендант Туниса, некий ал-Хасан ибн Харб сговорился с кайраванцами и занял город.

Впрочем, когда ал-Аглаб собрал подкрепление, мятежник сам оставил город, и ал-Аглаб возвратился в него в июле 767 г. Через два месяца ал-Хасан с новыми силами подошел к Кайравану. В кровопролитном сражении погиб ал-Аглаб, а затем и ал-Хасан. Победители распяли ал-Хасана и с почетом похоронили ал-Аглаба, получившего титул мученика (шахида).

Новый наместник, Умар ибн Хафс, прибыл в марте 768 г. с 500 воинами. Он был потомком знаменитого ал-Мухаллаба ибн Абу Суфры, прославившегося борьбой с хариджитами в Южном Иране. Умар быстро снискал расположение местной арабской верхушки щедрыми дарами и чувствовал себя уверенно, когда по распоряжению ал-Мансура пошел восстанавливать и укреплять город Тубну, в десяти переходах от Кайравана. Но стоило ему уйти из Кайравана с основными силами, как к столице подошло объединенное войско хариджитов. Заместитель, оставленный Умаром, вышел им навстречу, но потерпел поражение и пал в битве.

В то же время берберы племени зената подошли к Тарабулусу (Триполи). Силы были неравны, и комендант города отошел в Кабис (Габес). Умар ибн Хавс оказался отрезанным от основных баз, а объединенное войско хариджитов и зената, численностью будто бы до 70000, подошло к Тубне.

Умар ибн Хавс хотел по совету своего окружения подкупить вождя ибадитов Абу Курру и предложить ему 60000 дирхемов, если он уйдет. Старый хариджит ответил: «Не для того меня 40 лет называли халифом, чтобы я продал свое право воевать с вами за малую толику мирских благ». Его младший брат оказался сговорчивее и увел свою часть войска за 4000 дирхемов. После этого и Абу Курра последовал за ним. Наконец решительный удар был нанесен предводителю берберов зената, Абдаррахману ибн Рустаму. Его иранское имя демонстрирует, какая запутанная обстановка сложилась в Магрибе.

Во время этих событий, происходивших в 770 г., небольшой гарнизон Кайравана в течение восьми месяцев упорно отбивал атаки осаждавших его хариджитов и берберов. Когда в городе кончились все припасы, съели не только коней, но и всех собак. Умар ибн Хафс в это время погиб, ждать помощи было неоткуда, и брат Умара Джумайл ибн Сахр вступил в переговоры с Абу Хатимом. Абу Хатим, представлявший берберскую сторону, обещал не отвергать ал-Мансура, Джумайл от лица государства гарантировал неприкосновенность имущества местных жителей. Некоторые источники характеризуют это не как соглашение, а как пощаду (аман), данную Абу Хатимом.

Стало очевидно, что ни один наместник не может удержаться в Ифрикии, опираясь только на группы, лояльные халифу, не имея в своем распоряжении верного ему войска. Ал-Мансур остановил выбор на Йазиде ибн Хатиме ибн Кубайсе, успешно управлявшем Египтом в течение четырех лет. К тому же он горел желанием отомстить мятежникам за гибель своего двоюродного брата Умара. Йазид привел с собой многочисленное войско, говорится о 50 или 60 тыс. и что на его снаряжение и отправку было израсходовано 60 млн дирхемов. Но это очень сомнительно – в Египте было трудно собрать такое войско, а о сборе войска в Палестине или Сирии не упоминается.

Абу Хатим хотел дать бой Йазиду перед Тарабулусом, но часть войска отказалась идти с ним. Столкновение произошло гораздо ближе к Кайравану, у Кабиса (Габес). Ему удалось отбросить отряд, посланный туда Йазидом, но в генеральном сражении в раби I 155 г. х. (10.II-11.III.772) армия Абу Хатима потеряла будто бы 30000 человек и разбежалась, погиб и Абу Хатим. В расправе с беглецами особенно беспощадны были мухаллабиты, заявившие, что это месть за Умара ибн Хавса. Эта расправа с хариджитами надолго усмирила Ифрикийу.

Внутренняя политика и изменения в земельном налоге

Конечно, история огромной империи Аббасидов в первую четверть века существования не сводилась к непрерывным войнам и восстаниям, но о повседневной жизни ее подданных средневековые историки сообщают очень скудные сведения, и даже об изменениях государственных структур в годы правления ал-Мансура можно скорее догадываться. А изменения эти, несомненно, происходили.

Процесс интернационализации ислама на основе уравнения в нем и арабов и неарабов, приведший в результате восстания Абу Муслима к власти Аббасидов, безусловно, активно шел при ал-Мансуре, шел не потому, что ал-Мансур был его активным проводником, а потому, что власть его опиралась на поддержку многочисленных хорасанцев разного происхождения. Они были и в окружении халифа, и в армии, пришедшей их Хорасана. Эти люди часто упоминаются особо, именно как хорасанцы. Они появляются даже в администрации Египта и Северной Африки, чего ранее не случалось. Из хорасанского ополчения постепенно складывалось войско, подчиненное непосредственно халифу, которого не было у Умайадов. Такие воинские контингенты становятся все многочисленнее. Как происходил этот процесс, нам неизвестно, но в исторических сочинениях исчезают упоминания о вооруженных конфликтах между племенными вооруженными группировками.

Вместе с этим лишали жалования (ата) тех, кто, будучи занесены в войсковой реестр (диван) Куфы, Басры, Фустата и других гарнизонных городов, уже не выходили в завоевательные походы.

Ал-Мансур упорно шел по пути превращения из имама, первого среди равных в общине, в настоящего самодержца. Он беспощадно расправился с Абу Муслимом, который мог стать соперником во власти, и с равандитами, поклонявшимися ему как воплощению божества, чтобы не оказаться в какой-либо зависимости от них. На этом пути он не остановился перед нарушением клятвы, лишив своего двоюродного брата Ису ибн Мусу права на престол.

Он не позволял своим наместникам засиживаться на одном месте, чтобы они не становились слишком сильными и опасными для его власти. Редко кто из них оставался на одном месте более двух лет, хотя, конечно, в каких-то случаях их смещали из-за неспособности справиться со сложными ситуациями. Так в беспокойной Басре за 20 лет правления ал-Мансура было 17 наместников и даже в духовной столице Халифата, Медине, за то же время сменилось 6 правителей. Представители династии в этой череде властей не были устойчивее – их, пожалуй, еще опаснее было надолго оставлять на одном месте.

Вместе с тем ал-Мансур приближает к себе людей, происхождение которых не позволяло бы им претендовать на власть, и которые зависели от его воли. Самой заметной фигурой в его окружении становится Халид ибн Бармак, сын главного жреца храма огня (или настоятеля буддийского храма) в Балхе.

Концентрация власти в руках одного лица неминуемо должна была вести к появлению центральных органов и высших представителей бюрократии, функционеров государства, а не представителей племенной верхушки. Ал-Мансуру приписывали такой перечень основных лиц государства: у трона четыре опоры – судья, сборщик налогов, начальник полиции и начальник почты. Однако, из названных лиц, пожалуй, никто, кроме начальника почты, не управлял соответствующей системой в масштабе государства. Судей в провинциях назначали либо наместник, либо по воле халифа при смене наместника, а уж начальников полиции точно назначали наместники.

В этом перечне государственных мужей отсутствует важнейшая фигура – глава гражданской администрации – вазир, появление которого иногда приписывается правлению ал-Мансура, и первым его вазиром называется Халид ибн Бармак, хотя упоминаний о нем в этом качестве у ранних историков не имеется.

Единственное конкретное мероприятие административно-финансового характера, проведенное ал-Мансуром, которое упоминается ранними мусульманскими авторами, это введение в 772 г. нового метода взимания земельного налога не по твердой ставке, а из доли урожая. В этом году в Верхней Месопотамии была проведена всеобщая опись имущества, земель, построек и скота. При этом жители (не указано, кто именно) попросили халифа ввести издольный налог, харадж мукасама, что и было исполнено после какого-то неясного «раздела пополам». Как проводилась замена одной формы налога на другую, каких земель и культур он касался и на какой территории был введен остается загадкой.

Впрочем, несколько отрывочных сведений, связанных с этой реформой позволяют судить о подходах к налогообложению. Как уже говорилось, существовали две ставки налога: налог с покоренного населения, харадж, который составлял половину урожая или его стоимости, и привилегированный налог, ушр (одна десятая), который платили мусульмане, и который определялся как закат с земли.

На первый взгляд все настолько ясно, что никаких пояснений не требуется, и всюду в востоковедной литературе мы встретим утверждение, что покоренные народы отдавали половину урожая, а мусульмане – одну десятую. Однако, в тексте сообщения о введении издольного хараджа говорится, что ушр равнялся одной пятой после раздела половины. Дело в том, что никто из мусульман за пределами Аравии не обрабатывал землю сам, в любом случае, покупал ли он землю или получал в пользование государственную землю (кати‘а), обрабатывали ее местные крестьяне, потомственные арендаторы. По самым несомненным сведениям, арендатор, выполнявший весь цикл работ собственным инвентарем, на своем тягле и со своими семенами, получал половину урожая – хозяин земли получал вторую половину и из нее платил соответствующую долю в виде налога. Частный землевладелец отдавал половину из своей половины, а пользователь кати‘а – 1/10 общего от всего урожая из своей половины, что равнялось 1/4 его доли. Таким образом, частному землевладельцу оставалась 1/4 урожая, а пользователю кати‘а – 0,4.

Эта необычная трактовка распределения доходов между участниками владения и совладения землей подтверждается тем, что по совершенно неоспоримым указаниям мусульманских юристов производственные затраты исключались из обложения. И в первом, и во втором случае оплата труда земледельца рассматривались как производственные затраты. Пользуясь терминологией классической политэкономии, можно сказать, что норма эксплуатации земледельца равнялась 50 %, а с точки зрения собственника земли соответствовала производственным расходам.

К сожалению, этот важный и интересный вывод из сообщения о введении издольного хараджа, не описывает процедуры перехода с одного вида хараджа на другой, тем более что налог по твердым ставкам продолжал свое существование.

Кадастрирование было встречено местным населением враждебно, были какие-то волнения, которые пришлось подавлять вооруженной силой. Эти события упоминает только один христианский автор, мусульманские источники не упоминают ни о кадастре, ни о волнениях. Эти волнения, скорее всего, были вызваны не введением земельного налога, а составлением нового кадастра, который выявлял не учтенные прежде обработанные участки и какие-то иные объекты, избегавшие обложения. Вспомним, что очередной кадастр, проводившийся при Абдалмалике, воспринимался, чуть ли не как пролог к пришествию Антихриста. На деле раздел зерна происходил следующим образом.

Зерно в Ираке было не просто продуктом питания, но и чем-то вроде резервной валюты. Огромные массы зерна выбрасывались из халифских амбаров на продажу. Из государственных амбаров (дар ар-ризк) выделяли продуктовые пайки (ризк) воинам и другим лицам, занесенным в диваны. Это зерно, сохраненное до времени сева, когда поднимаются цены на него, приносило дополнительную прибыль, а в голодные годы появление его на рынках смягчало социальную напряженность.

Другой областью обширного зернового хозяйства был Египет, из него часть зерна отправляли в приморские города Сирии, в Медину и Мекку. Остальное оставалось на месте, реализовывалось и в денежной форме вместе с другими денежными сборами поступало в Багдад.

В Ираке раздел урожая происходил следующим образом: сжатую пшеницу и ячмень из определенного округа или селения свозили на общий ток, строго следя за тем, чтобы возчики не просыпали зерно по дороге и чтобы крестьяне не подбирали его. Таких токов в центральной части Ирака (без областей Басры и Мосула) было 635. На току снопы пшеницы и ячменя расстилали по земле, и пара быков, таща за собой волокушу, размельчала колосья и солому. Провеянное зерно складывали в амбаре в большую кучу, и чиновник определял количество зерна. Затем происходило настоящее взвешивание зерна на больших весах. И чиновник, и весовщик получали свою толику из этого зерна. Халифское и государственное зерно свозилось в центральные амбары, а землевладельцы и крестьяне делили оставшееся между собой на месте. По данным географа конца IX в. Ибн Хурдадбеха, восходящим к 204/819–20 г. в Ираке было собрано в виде налога 72550 курров пшеницы и 26 100 курров ячменя (курр равнялся 29,25 ц), что составляет 2122102,5 ц и 2810250 ц. Курр пшеницы в эти годы стоил 600 дирхемов, а курр ячменя 300 дирхемов, то есть все собранное в виде налога зерно стоило 72360000 дирхемов. Налогов, собиравшихся деньгами, было значительно меньше 9924000 дирхемов.

Автор начала X в. Кудама приводит несколько иные цифры: 177200 курров пшеницы и 99721 курр ячменя. Стоимость всего зерна он определяет в 100851150 дирхемов, а деньгами было собрано 8095800 дирхемов. И по этим данным стоимость собранного зерна была во много раз больше, чем налоги, собранные деньгами.

Эти средства поступали в государственную казну. Каковы были сборы с личных владений халифа в это время, мы не знаем, но, несомненно, они исчислялись миллионами дирхемов. Налоги, собранные в провинциях, пересылались в центр не целиком, а за вычетом местных расходов, составляя примерно половину. Так известно, что примерно из 5 млн динаров, собиравшихся в Египте, в Багдад пересылалась около 2,5 млн динаров (75 млн дирхемов). Точно определить, какая часть денег пересылалась из других провинций, сказать трудно. Во всяком случае, сверх поступлений из Египта, можно говорить примерно о 200 млн дирхемов.

Определенных сведений об увеличении налогового гнета при ал-Мансуре нет, хотя, конечно, иногда злоупотребления налоговых чиновников вызывали серьезные восстания, как это было в Египте в 150/767 г. и в 155/772 г.

Способов обобрать налогоплательщиков было достаточно: обман при обмере участков, обвешивание, обман при пересчете денег на монеты теоретического веса, незаконные поборы на оплату работы землемеров и весовщиков, махинации с недоимками. Налог платили не земледельцы, а землевладельцы, но они, в свою очередь, старались переложить часть своих тягот на своих арендаторов. Сборщики налогов обманывали вышестоящие власти, с чем, конечно, последние старались по мере возможности бороться.

В «Истории Мосула», написанной во второй четверти X в., процитировано письмо из халифской канцелярии наместнику Мосула, направленное 3 шавваля 152/9 октября 769 г. по поводу денег, присвоенных чиновниками при сборе налогов за 148/765 г. «Дошла до амира верующих записка с жалобой на некоторых финансовых чиновников (умм) амира верующих в округах Мосула и их помощников, и их сборщиков налогов, их монетных контролеров, и им подобных, что деньги присваиваются (букв, "отсекаются")». Далее наместнику предписывалось строго отнестись к обманщикам, наказать и отобранные деньги отослать в казну (байт ал-мал) Багдада.

В том, что чиновники утаивали часть собранных налогов, нет никакой сенсации, здесь интересно то, что при этом упоминаются денежные контролеры, которые обычно остаются в тени в подобных случаях, и то, что финансовые чиновники названы чиновниками амира верующих; формулировки такого рода при Умаййадах не встречались. Этот оборот в документе можно было бы счесть случайностью или ничего не значащей формулировкой, но вот как определил свое положение ал-Мансур в проповеди на Арафате во время одного из своих паломничеств: «О люди! Воистину я султан Аллаха на его земле, который управляет вами по его указаниям, его одобрению и его руководству по праведному пути, и хранитель его сокровищницы…»

Здесь ал-Мансур заявляет о себе не как о заместителе посланника Аллаха, а как о представителе Аллаха на земле. В том же духе переосмыслена им роль главы государства как распорядителя государственной казны. Обычно халиф рассматривался как глава общины, которому доверены средства, дарованные мусульманами в виде налогов с покоренных, даней и военных добыч – ал-Мансур же заявил себя казначеем Аллаха, без упоминания того, что он распоряжается достоянием всей общины на благо ей.

О взаимоотношении верховной власти и подданных, по представлению ал-Мансура, красноречиво говорит одно из его наставлений своему сыну ал-Махди: «Не будет благополучия у султана без силы и не будет благополучия у его подданных без повиновения; не будет процветания страны, если нарушена справедливость, не продлится благо султана и повиновение его подданных без денег». Конечно, эти формулировки ничего не меняли в финансовой системе Халифата, но свидетельствовали о том, что глава государства-религиозной общины превращается в обычного самодержца.

Представление ал-Мансура о всемогущем царе и безропотных подданных, ждущих от него милости и благоволения, явно родилось в его голове не самостоятельно, а под влиянием иранцев в его окружении, вроде Халида ибн Бармака. И в этом свете не выглядит случайным его распоряжение о ремонте Белого дворца сасанидских царей в Ктесифоне.

Несмотря на очевидное влияние иранской административно-политической традиции, ал-Мансур не был иранофилом. Сообщается, что, когда ал-Махди, проживший в Реййе несколько лет, возвратился в 768 г. в Багдад в иранском одеянии, отец заставил его одеться по-арабски и носить суданские сандалии вместо сапог. Как выглядела эта одежда, сказать невозможно, так как нет ни одного изображения арабов, относящегося ко второй половине VIII в. Во всяком случае, наше представление о халифе и его приближенных, сидящих в чалмах, совершенно неверно: в действительности они носили остроконечные шапки, калансувы, которые при ал-Мансуре были, видимо, чем-то вроде форменной одежды, как для служивших в Османской империи – феска. Это следует хотя бы из того, что ал-Мансур в 770 г. приказал носить очень высокие калансувы, так что их приходилось набивать камышом. По этому поводу один из поэтов сочинил двустишие:

Мы чаяли от имама получить прибавку,

а он прибавил высоту калансув.

Вот и ходят люди, а на головах

вроде винного кувшина в бурнусе.

О значимости калансувы говорит и то, что в рассказе о смотре войска в 774 г., когда ал-Мансур явился в доспехах, отмечается, что шлем на нем был надет на калансуву. Так что второго аббасидского халифа надо представлять в высокой черной шапке, а не в чалме.

Наиболее наглядно и убедительно концентрацию политической и экономической власти в руках халифа демонстрирует развитие Багдада. Ни одна из резиденций Умаййадов не была настоящей столицей – главным городом государства. Ни Дамаск, ни Зайтуна, бывшая 19 лет резиденцией Хишама, не обрели такого статуса. Иной была судьба Багдада.

Завершение строительства Круглого города ал-Мансура было лишь первым этапом формирования аббасидской столицы. Буквально через три года на северном берегу Тигра в местности ар-Русафа возник новый обширный район. Здесь в 151/768 г. остановился ал-Махди со своим войском, возвратившись из Хорасана. К 771 г. здесь возник новый город, окруженный оборонительной стеной и рвом, с большой мечетью и базарами. Из Диялы к нему был подведен канал. Через Тигр был наведен наплавной мост и, конечно, пространство между городом ал-Мансура и городом ал-Махди, за которыми закрепилось название Аскар ал-Махди («Лагерь ал-Махди»), стало интенсивно застраиваться.

Вместе с тем, Круглый город ал-Мансура, задуманный как идеальный «Город благополучия», перестал полностью удовлетворять халифа. В дополнение к большому дворцу с золоченой дверью и диковинным для своего времени изразцовым куполом, ал-Мансур начал строить другой дворец недалеко от моста, получивший название ал-Хулд («Вечность»), законченный в 774 г. В том же году из Круглого города было выдворено торгово-ремесленное население, размещавшееся в кольце между внешней и внутренней стеной. Причиной будто бы стало замечание византийского посла, которому ал-Мансур демонстрировал свою столицу, что опасно иметь рядом с резиденцией беспокойное торгово-ремесленное население, особенно мясников с их длинными ножами.

Выселенные торгово-ремесленные кварталы разместились к востоку и юго-востоку от Круглого города, в районе ал-Карх, где и до этого находились базары. Здесь были проложены просторные магистральные улицы, шириной в 40 локтей (20 м), старые невзрачные постройки безжалостно сносились, и строились новые лавки, мастерские и жилые дома. Расходы на эту реконструкцию ал-Мансур взял на себя. Словом, через десять лет после постройки Круглого города Багдад вырос по площади в несколько раз, превзойдя другие центры Халифата.

Ал-Мансур не ограничился этим. В 770 г. он поручил ал-Махди перестроить Ракку. К этому времени позднеантичные города с четкой планировкой и прекрасной архитектурой после исчезновения муниципальной организации, следившей за порядком в городе, утратили былую упорядоченность: промежутки в многочисленных колоннадах закладывались и превращались в лавчонки и мастерские, никто не соблюдал красной линии застройки улиц, снаружи у городских стен беспорядочно лепились различные постройки.

Было приказано расчистить улицы и перед городской стеной снести все постройки на расстоянии 40 локтей от нее. Горожане воспротивились сносу, прекратили торговлю, возможно даже, что доходило до применения оружия – во всяком случае, работы прекратились и было решено строить рядом новый город, получивший название ар-Рафика.

Любопытно, что ал-Манур, будто бы, просил найти ему какого-нибудь отшельника, который бы по своим древним книгам указал, где должен быть заложен новый город. Обращение к христианским отшельникам за ответом о каких-то проблемах будущего упоминается и в некоторых других случаях – уважение к мудрости древних христианских книг было в то время естественным.

В том же году были окружены стеной и рвом Басра и Куфа. При этом в Куфе ал-Мансур якобы выдал деньги, узнал по списку получателей подлинное число взрослых жителей, а затем обязал всех за свой счет возвести эту стену.

Строительная активность конца шестидесятых начала семидесятых годов, естественно, требовала дополнительных расходов, но об этой стороне жизни Халифата мы знаем меньше всего.

Последний год ал-Мансура

Свой шестьдесят первый год ал-Мансур встретил активно и начал с того, что покинул недавно построенный и дорого ставший дворец в Круглом городе и переселился в новый дворец на берегу Тигра, с многообещающим названием ал-Хулд. Ал-Махди он послал в Ракку, назначив его эмиром этого города, который, по-видимому, рассматривался форпостом халифской власти на сирийском и византийском направлении. Одновременно наместником Мосула был назначен Халид ибн Бармак, получивший одновременно распоряжение достать через три дня три миллиона дирхемов. Эту своеобразную плату за назначение на высокий пост Халид все-таки сумел собрать у родственников и близких людей. Деньги, несомненно, требовались, чтобы пополнить казну, опустошенную стройками предыдущего года.

Затем ал-Мансур отправился с ревизией поместий в район Диялы и канала ан-Нахраван. В ал-Мадаине осмотрел начавший разрушаться Белый дворец Сасанидов со знаменитым арочным залом (иван, айван), распорядился собрать обвалившийся кирпич и начать ремонт.

Оттуда ал-Мансур спустился к устью канала ан-Нахраван, и здесь, в городке Джарджарайа, с ним случилась неприятность – он упал со своего тяжелого иранского коня (бирзаун) и в кровь разбил лицо. Это было неприятно, но вряд ли опасно для здоровья. Пришлось прервать поездку и возвращаться в Багдад. Приближался рамадан (23 июня – 22 июля 775). Он вызвал ал-Махди из Ракки, и они вместе провели месяц поста.

Отпраздновав завершение поста, ал-Мансур в августе стал собираться в хаджж. За три дня до конца шаввала (30 августа) у дворца Авдавайхи к нему присоединился военный эскорт, а через три дня в Куфе подошел сборный караван паломников. Здесь у него появились первые приступы какого-то желудочно-кишечного заболевания. Врачи, среди которых был и индийский врач, временно восстановили здоровье.

В день отъезда он будто бы позвал ал-Махди, чтобы передать ему в наследство богатство и власть (ал-мал ва-с-султан). Достоверность сказанных ал-Мансуром слов весьма сомнительна, особенно в самом начале. Ал-Мансур будто бы передал ал-Махди ларец, в котором лежали две тетради, а в них, по словам ал-Мансура, «знание твоих предков», содержащее сведения о том, что было прежде и что случится в будущем, до самого «дня воскресения». Заглянув в них в трудную минуту, можно узнать, что следует предпринимать. Это какой-то отголосок легенды о передаче «желтого свитка» с заветом Пророка, в котором имамат перешел от Алидов к Аббасидам. Легенда подобного рода была важна для придания династии бесспорной легитимности.

Поручиться за достоверность дальнейших слов ал-Мансура трудно, но они, по крайней мере, совершенно конкретны: «Позаботься об этом городе[34] и берегись отвернуться от него. Это дом твой и твое величие. Я собрал в нем для тебя такое богатство, что, если у тебя будет десять лет харадж в расстройстве, хватит тебе на пайки (арзак), на расходы и жалование (ата) и на обеспечение порядка на границах. Береги это, ты велик, пока полна казна. И как я думаю, ты это [сделаешь].

И завещаю тебе твоих родственников, показывай их достоинство и выдающееся положение, и умножь благоволение к ним. И возвеличь их, и смягчай этим людям наказания, и предоставь им мимбары[35], ведь их слава – твоя слава, и их упоминание – для тебя. И о чем я подумал – сделай. Обрати внимание на своих мавлов и благоволи им и их близким, и пусть они будут многочисленны, так как они – твое подкрепление силы, если ослабнешь. Как я думаю, ты это сделаешь.

И даю тебе завет о хорасанцах, относиться к ним хорошо, ведь они твои ансары[36] и твои сторонники (ши‘атука)[37], которые расточают свое состояние для твоего государства и проливают свою кровь вместо тебя. И не уйдет любовь к тебе из их сердец, если будешь благоволить им.

Оказывай им добро и ограждай от зла и сохраняй в том состоянии, как они были, и оставляй того, кто умер из них у семьи и родителей. Думаю, что ты это сделаешь».

Завет заботиться о хорасанцах, которые привели к власти Аббасидов, совершенно понятен, за исключением совета отдавать умерших родственникам. Видимо, ал-Мансур имел в виду не арабов, а иранцев, которые, приняв ислам, сохранили иные обычаи погребения.

В завершение, ал-Мансур посоветовал сыну не заниматься строительством города на восточном берегу Тигра, потому что он его не завершит, не прибегать к помощи суламитов и не принимать советов женщин в своих делах.

Действительно ли аль-Мансур чувствовал себя так плохо, что решил выразить предсмертную волю перед отправлением в хаджж, зная, что он может умереть в пути? Для нас в этом завещании важно то, что, по мнению современников, мог сказать готовящийся к смерти халиф.

Путь от Куфы до Мекки занял больше месяца. Несмотря на все старания врачей, болезнь все усиливалась. Наконец, вечером 5 зу-л-хиджжа (6 октября 775 г.) он остановился в поместье Бир ал-Маймун, на границе священной территории (харам) Мекки. Понос совершенно изнурил его, он призвал своего верного мавлу ар-Раби‘а, отдал ему последние распоряжения и умер в ночь на субботу 6 зу-л-хиджжа (7 октября). Последний вздох его принял тот же ар-Раби‘а.

Присутствовавший при этом очевидец рассказывал своему сыну, что вернувшись из Мекки с предутренней молитвы он понял, что происходит что-то необычное: в шатре, служившем прихожей перед шатром халифа, у центральной подпоры стоял внук халифа ал-Хади, а начальник полиции прерывал разговоры присутствовавших. Рассказчик сел с остальными, и вдруг услышал из шатра громкий вопль. Стало ясно, что случилось что-то чрезвычайное. Тут из шатра халифа вышел чернокожий евнух ал-Мансура с воплем «Ой. Повелитель верующих!» Все заплакали. Затем вышел ар-Раби‘а с длинным свитком папируса и стал читать: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. От Абдаллаха ал-Мансура, амира верующих, тем, кто остался после него из приверженцев его из хорасанцев и всех мусульман». Тут ар-Раби‘а заплакал и выронил свиток. Все завопили. Подобрав свиток, ал-Раби‘а дочитал послание: «Воистину, написал я это письмо, когда я был последний день на этом свете и в первый день мира вечного. И я желаю вам благополучия и прошу у Аллаха, чтобы он не забывал вас после меня и не ослеплял бы вас групповыми пристрастиями, и одни из вас не принижали бы доблесть других, о хашимиты, о хорасанцы…» Далее очевидец просто пересказал: ал-Мансур просил быть слугами ал-Махди и присягнуть ему, и о том какое вознаграждение ожидает их в День Воскресения.

Перейдем к более сухому изложению источника. Ар-Раби‘а пригласил присутствующих прощаться с умершим. Первым вошел, конечно, ал-Махди, затем Иса ибн Муса и далее – родственники, в порядке возраста и близости к покойному. Затем началась присяга ал-Махди как халифу и Исе ибн Мусе как его преемнику, которой также руководил ар-Раби‘а. Шла она чинно, по порядку. Когда присягнули все хашимиты, присягать начали военачальники. И тут произошел скандал: Али ибн Иса ибн Махан, человек, близкий ал-Махди, отказался присягать Исе ибн Мусе, якобы из-за того, что он ночью пытался раньше времени присягнуть ал-Хади. Один из Аббасидов, Мухаммад ибн Сулайман, со словами: «Это что еще за инородец?» – влепил ему такую оплеуху, что у того потекла кровь. Возмутителю спокойствия пришлось смириться и присягнуть. Когда присягнули все, кто был в Бир-Маймуне, ал-Махди послал двух уполномоченных в Мекку для приведения к присяге ее жителей. Тело халифа на том же ложе, на котором он скончался, на руках пронесли за шесть километров в Мекку, где также началась присяга новому халифу. Она проходила возле Ка‘бы и закончилась к вечеру. После омовения покойного, прошел обряд стрижки, на котором присутствовало войско. Молитву перед положением в могилу читал по завещанию Иса ибн Муса.

Двадцатилетнее правление ал-Мансура отмечено не только превращением халифа из уполномоченного ведать делами общины в подлинного самодержца, но и таким важным этапом развития арабо-мусульманской культуры как формирование из бессистемной массы юридических предписаний, рассеянных в хадисах, первых двух юридических школ. Их формирование шло стихийно.

В мусульманском обществе VII–VIII вв. имелось три источника для решения юридических проблем: 1) непреложные и неоспоримые предписания Корана и 2) столь же неоспоримые конкретные предписания Пророка, зафиксированные только памятью сподвижников Пророка, его слова и решения (хадисы) и 3) обычное право, локальное и племенное. Первый источник был бесспорен, но не охватывал все стороны жизни многочисленного населения Халифата, дополнять его должны были хадисы. Собирание и изучение их стало одним из важнейших элементов интеллектуальной жизни мусульманского общества. Было их огромное множество (некоторые собиратели говорили, что собирали до ста тысяч). Знать хадисы, которых не понимали другие, было предметом гордости, и их нередко просто сочиняли. Чтобы отсеять недостоверные хадисы, постепенно вырабатывалась определенная методика: нужно было сказать, от кого был услышан тот или иной хадис, и мог ли слышать Пророка этот информатор. Так выстраивалась цепочка из нескольких звеньев передатчиков (иснад). Одновременно таким путем вырабатывались зачатки биографических сочинений.

Из числа людей, хорошо знавших Коран и решения Пророка и хадисы, назначались судьи (кади), но это запрещало остальным вырабатывать на тех же основах свои представления о правовых нормах. В результате оказывалось, что наряду с официально назначенными судьями, появлялись авторитетные правоведы. Тем не менее, родоначальниками двух первых юридических школ, складывавшихся в Медине и Куфе с середины VIII в. стали не кади, а частные лица, интерес которых к вопросам права был своего рода хобби в свободное от основной профессии время, и, что примечательно, решительно отказывались принять на себя официальное положение судей.

Естественно, что колыбелью одной из первых четко сформулированных систем права или школы (мазхаб) стала Медина, духовная столица тогдашнего мусульманского мира. Ее творцом был Малик ибн Анас (712–795), сын мастера по изготовлению стрел, разбогатевший на торговле тканями и превратившийся в самого авторитетного правоведа Медины. Отстаивая независимость своих мнений, он отказывался от любых должностей и (что более удивительно) сумел остаться в стороне от участия в политической борьбе той бурной эпохи. По его убеждениям, халиф должен избираться из курайшитов советом авторитетных мединцев, как истинных носителей заветов Пророка, но бороться за осуществление этой идеи он не считал необходимым, так как по его мнению вред от правителя-притеснителя все-таки меньше, чем от мятежей. Основой правовых взглядов Малика и его учеников стал его сборник хадисов «ал-Муватта», в котором хадисы были расположены по темам. Когда точно появился этот сборник и когда можно говорить о сложении меликитского мазхаба, сказать трудно.

Помимо Медины школа Малика получила широкое распространение в Египте, откуда во всей Северной Африке и Андалусии. В Ираке и Иране в это время утвердилась другая юридическая школа, связанная с именем Абу Ханифы ан-Ну‘мана, ханафизм. Сказать точно, какая из этих юридических школ утвердилась раньше, очень трудно, тем более что это был длительный процесс.

Абу Ханифа ан-Ну‘ман (699–767), как и Малик, был торговцем шелком. Это совпадение не случайно. Специальные исследования биографий крупных юристов и теологов показали, что наибольший процент составляют именно торговцы тканями, а далее следуют финансисты. Но Ханифа не был арабом. Так же как и Малик, он отказывался от официальных постов, из-за чего в 747–48 г. вступил в серьезный конфликт с наместником Ирака Ибн Хубайрой. Отстраненность от политики позволила ему остаться нейтральным в политической сумятице умайадской Куфы и самим собой после прихода Аббасидов. Каким-то образом он участвовал в строительстве Багдада и будто бы изобрел способ учета количества кирпичей с помощью тростниковой палки (видимо, просто измерял кубатуру штабелей кирпича). Затем он отказался стать кади Багдада, чем вызвал гнев ал-Мансура, был арестован и умер в тюрьме в 767 г.

Сочинения Абу Ханифы (если только они существовали в письменном виде) не дошли до нас. Главным его трудом, видимо, было большое теологическое сочинение «ал-Фикх ал-Кабир», которое дошло до нас в цитатах и ссылках его учеников. То же можно сказать и о его юридических решениях, свода которых, возможно, и не было. Для Абу Ханифы было характерно более широкое использование собственного суждения: в тех случаях, когда решение по аналогии противоречило практике и здравому смыслу, он допускал самостоятельное решение «выбор лучшего» (истихсан), которое, однако, не должно было становиться прецедентом. В соответствии с этим он допускал широкое использование обычного права (‘урф).

В завершенном виде обе школы предстали уже в трудах первого поколения учеников Абу Ханифы и Малика в начале IX в.

В годы правления ал-Мансура начинает приобретать определенные жанровые формы и арабская историография, суммируя мелкие разбросанные записи и сообщения. Первое большое сочинение этого периода, дошедшее до нас – «Житие Посланника Аллаха» («Сирату расули ал-Лахи»), принадлежит Мухаммаду ибн Исхаку (ум. 767). Дед Ибн Исхака еще юношей был взят в плен в Айн ат-Тамре, и Ибн Исхак оставался мавлой рода ал-Мутталиба, которому принадлежал и сам Пророк, его потомки и ближайшие родственники. Находясь в таком окружении, было естественно заняться сбором воспоминаний о времени пророка. Однако мединцы косо смотрели на то, что этим благочестивым делом занимается потомок раба-иранца. Его обвиняли в недобросовестности, в том, что в его собрании хадисов есть ссылки на неизвестных людей и даже глухие замечания «я слышал, что…», в том, что сходные по теме хадисы он сводит в один текст. Ярым критиком его за это был Малик ибн Анас. В 737 г. Ибн Исхак покинул Медину и уехал в Египет, а затем перебрался в Ирак, был в Куфе и Мосуле, занимался сбором и передачей хадисов и сведений о жизни пророка, встречался с ал-Мансуром, пожелавшим, чтобы он написал жизнеописание пророка. Поэтому «Житие Посланника Аллаха» можно безоговорочно отнести к эпохе ал-Мансура. Дошло это сочинение до нас в переработке Ибн Хишама (ум. 822 г.).

Кроме «Сиры» Ибн Исхак написал историю халифов, несколько десятков ссылок на которую имеется в сочинениях более поздних авторов. Наиболее поздняя ссылка касается событий 53 г. х. (27.XII.672–15.XII.673).

Хорошее представление о том, как формировались большие исторические сочинения, дают работы другого историка того же времени – Абу Михнафа Лута ибн Йахии. Он был, пожалуй, первым арабским историком, пришедшим к истории не от изучения хадисов, а от интереса к политическим событиям. Его отец был главой аздитов Куфы и принимал активное участие в политической жизни Ирака, участвовал в сражении при Сиффине на стороне ибн Абу Талиба и, вероятно, не стоял в стороне от других событий бурной политической жизни Ирака второй половины VII в. Абу Михнаб, естественно, интересовался всем этим.

Единого сводного исторического сочинения ему не удалось создать. Источники разного рода упоминают более сорока небольших сборников (Китаб), посвященных отдельным важным событиям. Из них сохранились рукописи двух сочинений о гибели ал-Хусайна и о восстании ал-Мухтара.

Значительная (и наиболее значимая) часть его материала была собрана, что называется по горячим следам, либо непосредственно из уст участников событий, либо через одного посредника. По существу, он был современником многих событий: последний эпизод, записанный им, – рассказ о гибели хариджитского вождя Шабиба ибн Абдал‘азиза в 129/746–47 г.

Современником Абу Михнафа был Абу Исма‘ил Мухаммад ал-Азди, от которого дошла ценная «История завоевания Сирии». О нем известно только, что он происходил из Басры, даже времени смерти его мы не знаем. О том, что он был современником Абу Михнафа, свидетельствует одинаковая длина цепи передатчиков информации о завоевании Сирии.

Глава 29. Правление ал-Махди и ал-Хади

Халифат ал-Махди

Приемник ал-Мансура находился в расцвете сил – Мухаммаду ал-Махди было 32 года и он имел достаточный военный и административный опыт. В отличие от отца полубербера, мать его принадлежала к потомкам химйяритских царей, и это придавало Мухаммаду дополнительный вес в глазах арабов.

Он взошел на престол с необычным и многозначительным тронным именем. Буквально «ал-Махди» значит «Ведомый истинным путем». В конце VII в. это слово начинает связываться с понятием «Спаситель Мира», тот, кто придет освободить мир от зла и возродить чистую религию. Придание эпитета ал-Махди имело, несомненно, пропагандистский смысл, перехватывая у шиитов идею и лозунг «Спасителя» из рода Али, хотя, конечно, и сами Аббасиды, и их окружение не видели в сыне ал-Мансура такого «Спасителя». Ту же пропагандистскую цель преследовало и имя сына ал-Махди – ал-Хади («Идущий праведным путем»). А массы недовольных, как мы увидим, искали и находили других, которые вели бы их праведным путем.

Возвратившись после хаджжа в Багдад, ал-Махди принялся за достройку своей ар-Русафы. Денег в казне хватало, хотя сообщение о том, что в ней в это время находилось 900600000 дирхемов (около 2800 тонн серебра) вызывает некоторое сомнение.

К весне, как обычно, начались сборы к очередному походу на Византию. В связи с этим ал-Махди с войском стал лагерем в ал-Барадане, в 4 фарсахах (24–25 км) по дороге в Мосул. Поход был успешным, арабское войско дошло до Анкиры (Анкары), взять ее, несмотря на подкрепление, посланное халифом, не удалось, и войско благополучно возвратилось без серьезных потерь.

В то время как одна мусульманская армия осаждала Анкару, в Басре собиралось войско для морского набега на Индию. Всего набралось 13500 человек, из которых только 2000 составляли воины регулярного войска (джунд), столько же, сколько было набрано добровольцев из портового люда. Вообще, добровольцы составляли большую часть этого войска.

Первым важным политическим актом ал-Махди стало освобождение части заключенных при ал-Мансуре, не отягощенных убийствами или пролитием крови. Говоря современным языком, это была амнистия политзаключенным. Она не коснулась только Мухаммада ибн Ибрахима, сына вождя шиитского восстания в Басре. Мухаммад, увидев, что помилование обошло его, испугался, что теперь его казнят, устроил себе какое-то укрытие в опустевшей темнице и спрятался там. Но о нем побеспокоился его, как теперь сказали бы, однокамерник, Йа‘куб ибн Дауд, получивший помилование и добившийся расположения ал-Махди. Он исхлопотал у ал-Махди освобождение и гарантию безопасности для Мухаммада, и тот вроде бы даже подарил ему 100000 дирхемов.

Эта история свидетельствует о желании ал-Махди найти пути примирения с Алидами. Но попытка эта оказалась бесплодной, да и не только шииты грозили спокойствию и безопасности государства.

Три цвета времени (восстание ал-Муканны)

Есть эпохи, которые в нашем сознании окрашены в определенные цвета. Так, минувший двадцатый век прошел под отсветами красного знамени, мусульманское же средневековье упорно, бесспорно и совершенно ошибочно окрашивают цветом зеленых знамен ислама, хотя 500 лет, с 750 по 1258 г., официальные знамена Аббасидских халифов имели черный цвет. Это известно не только из письменных источников, но и визуально: на миниатюрах рукописей XIII в. «Макам» ал-Харири знамена именно черные, они сопровождают и празднества, и караваны паломников. Переубедить бывает трудно. Вспоминается, как при создании музея в Булгаре автора этих строк спросили, как должно было выглядеть знамя халифа, которое Ибн Фадлан привез царю булгар, и, получив ответ, что оно было черным, сотрудница музея сказала, что они все-таки положат в витрину зеленое знамя. Да, черный цвет не радует глаз, а как должны были его ненавидеть недовольные правлением Аббасидов – и они выбирали для своих знамен и одежд цвет-антогонист – белый, отчего по-арабски их называли ал-мубаййида – «ставшие белыми» или «одетые в белое», а по-персидски сафид джамеганд – «одетые в белое».

Облачение мятежников в белые одежды было не только отказом от цвета официальной одежды ненавистных правителей, но, возможно, осознанно или неосознанно отражало манихейскую идею борьбы светлого и темного начала. Но если даже такие ассоциации и возникали у некоторых групп повстанцев, белый цвет знамен и их одежд не был непременно связан с маздакитами, как полагают многие исследователи.

Белые знамена и белые одежды не были демонстрацией принадлежности к какой-то определенной идеологии; они выражали отвержение аббасидской власти с ее официальным черным цветом. Вспомним, что арабы Северной Сирии, восставшие против Аббасидов во главе с Абу-л-Вардом, в 751 г. надели белые одежды и выступили в поход с белым знаменем. Точно так же в 763 г. Абдаллах ибн Мухаммад, сын Мухаммада ан-Нафс аз-Закийи, провел в Синде присягу своему отцу как халифу и распорядился надеть белую одежду и белые калансувы и выступить под белыми знаменами, но они не были символом шиитских восстаний – это был антиаббасидский цвет вообще.

Другим протестным цветом был красный, который и у нас вызывает ассоциации с мятежом и кровью. Повстанцев, отмечавших себя этим цветом, по-арабски называли ал-мухаммира («окрашивающиеся в красный цвет»), а по-персидски сурхалем («краснознаменные»). Этих повстанцев обычно связывают с маздакитами, а иногда под красным знаменем выступали хариджиты. Так, после разгрома войска хариджита Йусуфа ибн Ибрахима ал-Барма в Фергане в начале правления ал-Махди, командующий правительственным войском распорядился поставить красное знамя для хариджитов, желающих сдаться и получить помилование.

Первые годы правления ал-Махди были отмечены в Хорасане и Согде широкими народными восстаниями, часть участников которых выступала в белых одеждах. Наиболее мощным и продолжительным было восстание, руководимое Хашимом, прозванным ал-Муканна[38], то есть «закрытый покрывалом». Эта личность, вполне реальная, окружена массой легенд, из которых трудно извлечь действительные цели и поступки.

Он был родом из-под Мерва и занимался, по одним сведениям, отбелкой тканей (а не стиркой, как считают некоторые исследователи) или валяньем войлока. Был он, конечно, не арабом, так как ни один из арабов-завоевателей, поселившихся в Мерве, да и вообще в Хорасане, такими унизительными работами заниматься не стал бы. Его отец, а может и сам Хашим, принимал участие в восстании Абу Муслима. Позднее Хашим стал на позиции шиизма и принял участие в восстании Абдалджаббара. Некоторые средневековые авторы называют его вазиром Абдалджаббара, но то обстоятельство, что за участие в восстании его не казнили, а только заключили в темницу, говорит о том, что он не принадлежал к близкому окружению вождя восстания. В багдадской тюрьме он сталкивался с представителями разных религиозных и политических взглядов, мог познакомиться с учением о переселении душ и воплощении божественного духа в людях, а также перенять некоторые трюки от сидевших там же мошенников. Когда он бежал из багдадской тюрьмы на родину, его взгляды уже имели мало общего с исламом.

В Мервском оазисе Хашим начал пропаганду против существующей власти, утверждая, что он последнее звено в воплощении божественного начала, через Адама, Ноя, Авраама, Иисуса, Мухаммада и Абу Муслима. Он был крив на один глаз, и возможно, его лицо было обезображено еще чем-то. Во всяком случае, он носил повязку на лице, за что и получил свое прозвище Муканна. Враги утверждали, что он закрывает лицо, чтобы не отвращать людей своим уродством, а его последователи (или он сам) утверждали, что его от божественного лица исходит такой яркий свет, что может ослепить людей.

Средневековые авторы сообщают о том, что он привлекал сторонников, демонстрируя мошеннические чудеса, вплоть до низведения луны с неба в колодец, где показывал ее своим почитателям. Обвинения его средневековыми авторами в отвержении норм ислама кроме общих слов «разрешил все запрещенное» сводится к утверждению о введении общности жен, хотя за этим могло скрываться возвращение к брачным нормам, существовавшим в Хорасане до ислама.

Остается неизвестным главное – политическое и экономическое содержание проповеди Муканны. Чисто умозрительно можно предполагать, что, отвергая нормы ислама, навязанные завоевателями, он призывал возвратиться к нормам жизни прошлого, которое почти всегда представлялось светлее настоящего.

По-видимому, пропаганда ал-Муканны в Мервском оазисе под носом у наместника успеха не имела, но нашла отклик за Амударьей, в Согде. Эта область была завоевана на 60 лет позднее, чем Мервский оазис, и исламизация ее была более поверхностной, а конфессиональный состав населения пестрее. Вероятно, толчком к началу открытой пропаганды стало известие о смерти ал-Мансура, известие, которое могло придти в Мерв в начале ноября 775 г. Весной 776 г. в верховьях Кашкадарьи и ее притоков началось открытое восстание. Центром был город Кешш (ныне Шахризябз). Ал-Муканна послал туда своего зятя Ахмада ибн Умара, а затем и сам в сопровождении 36 человек благополучно миновал конные разъезды, охранявшие переправы через Амударью. Хашим не стал во главе своих вооруженных сторонников, а укрылся в крепости Санам, где-то восточнее или юго-восточнее Кешша. Здесь в окружении узкого круга преданных людей ему было легче являться воплощением божества.

Другой очаг антиарабского и антимусульманского восстания находился в Бухарском оазисе. Обычно это восстание «людей в белых одеждах» считают частью восстания ал-Муканны, но ни одного намека на то, что они признавали его главенство, не имеется. Центр восстания находился на северо-востоке оазиса в городах Наршах (Нершах) и Бумиджкет, в районе современной Вабкены. В Наршахе восстание возглавляла вдова местного владетеля, казненного Абу Муслимом, вероятно, во время подавления восстания согдийцев в 751 г., которая уже в силу этого не могла быть последовательницей ал-Муканны, объявившего себя воплощением Абу Муслима. К восстанию присоединился и владетель Бухары, бухархудат Бунийат, сын Тохшады, находившийся в Варахше, на западной окраине оазиса. Прямого участия в восстании он не принимал, но после подавления восстания его казнили, как отступника от ислама. Потомки старой дихканской элиты стремились к восстановлению старых порядков и старой веры, а простые участники восстания изгнали мусульман из своих селений.

В раджабе 159 (25.IV-24.V.776) в Бухаре появился Джабраил ибн Йахйа во главе войска, посланного на подавление восстания в Мавераннахре. Наместник Бухары попросил его помочь справиться с восставшими. Объединенные силы Джабраила ибн Йахйи и наместника Бухары осадили Наршах, затем в сражении в поле нанесли повстанцам, потерявшим до 700 человек убитыми, решительное поражение. Побежденым пришлось заключить договор, по которому они обязывались обратиться в ислам. Но едва мусульманская армия покинула район Наршаха, как восстание вспыхнуло вновь. Джабраилу пришлось задержаться в Бухарском оазисе. На этот раз восставшие не рисковали встретиться в поле, а упорно обороняли хорошо укрепленный Наршах. Только с помощью подкопа и разрушения самой мощной башни, осаждавшим удалось ворваться в город. Руководители восставших вновь заключили мирный договор с обязательством вернуться к исламу, но вскоре все, за исключением одного, были казнены. Только теперь Джабраил ибн Йахиа смог двинуться к Самарканду. Власть ал-Муканны к этому времени распространилась на территорию от Самарканда почти до Амударьи, а на западе до Нахшеба (ныне Карши).

На юге отряды муканновцев подходили к Термезу, но взять его не смогли, хотя и нанесли в поле поражение правительственному войску. Фактически в руках мусульман в начале 160 г. х. (ноябрь-декабрь 776 г.) оставался Бухарский оазис, Самарканд и небезопасная дорога между ними. Успехам муканновцев способствовало и участие на их стороне тюрков-карлуков. Столь же шатко должно было быть положение халифской власти и за Сыдарьей.

Никакие государственные заботы не могли отвлечь ал-Махди от неприятной мысли, что после его смерти власть перейдет не к сыну, а двоюродному брату Исе ибн Мусе. Внешне он целый год не проявлял к Исе никакой враждебности, нужно было подготовить почву для организации «добровольного» отказа Исы от присяги, которую принесли ему у смертного одра ал-Мунсура 24 октября 776 г.

Иса ибн Муса появился в Багдаде и остановился в ар-Русафе в доме своего дяди Мухаммада ибн Сулаймана. Ар-Русафа при ал-Махди стала центром Багдада, тогда как Круглый город как-то быстро стал нелюбимым еще при ал-Мансуре. Иса спокойно прожил несколько дней и разговаривал с ал-Махди, и тот был ровен в обращении, не проявляя никакой холодности. Спустя несколько дней Иса был на приеме у ар-Раби в той же ар-Русафе в павильоне на берегу Тигра, как вдруг появились люди, которые стали шуметь. Дверь павильона закрыли, но они стали колотить по ней дубинками и камнями, разбили ее и ворвались в павильон, требуя от Исы отказаться престолонаследования и выкрикивая в лицо ему самые грубые ругательства. Как избавились от них, не сообщается, отмечается только, что ал-Махди никак не отреагировал на прилюдные оскорбления своего двоюродного брата. Оскорблениям подвергались и члены семьи Исы, даже в присутствии ал-Махди. Особенно злобным преследователем был Мухаммад ибн Сулайман.

Когда ал-Махди убедился в решительности его сторонников, то обратился к ним с призывом аннулировать присягу Исе, стал давить на него, чтобы он сам «освободил шеи людей от бремени присяги ему». Словом, была разыграна совершенно современная политическая интрига, когда правитель уступает воле масс. Иса отказался пойти на это. Тогда у него обнаружились какие-то невыполненные финансовые обязательства, недопустимость которых ему показали судьи и правоведы. Правда, ал-Махди эта сделка обошлась недешево. Он обязался выкупить снятие присяги «с шей людей» за 10 млн дирхемов и несколько поместий в округах Верхний Заб и Каскар. Торжественная процедура «освобождения от бремени присяги» состоялась 14 ноября 776 г. в мечети ар-Русафа. Бескровная, но дорого обошедшая борьба за наследование халифской власти, затянувшаяся на 22 года, наконец, закончилась.

А тем временем восставшие продолжали развивать свой успех в районе Мавераннахра. В конце 776 г. десятитысячный отряд, посланный ал-Муканной, выбил Джабраила из Самарканда, и он отступил к Бухаре и обратился за помощью к новому наместнику Хорасана Абу Аулу, но и с этим подкреплением не смог вернуть Самарканд. Весной 777 г. восставшие осадили Нахшеб, но жители оказали серьезное сопротивление, и город взять не удалось. Это, вероятно, можно считать переломным моментом в истории восстания.

Хронология событий 777 г. очень трудна. Очевидно, что наступил период временного равновесия сил. Почувствовав себя хозяином положения, ал-Муканна продемонстрировал свой статус выпуском собственных монет. До нас дошел десяток медных монет (фельсов) с его именем. По представлениям того времени чеканка медных монет была уделом мелких правителей, значительные же правители чеканили серебро; возможно, серебряная монета была и у ал-Муканны, но будучи менее многочисленной и более ценной, после его гибели была переплавлена.

Оформление медных монет Муканны и надписи на них отличаются от надписей и их расположения на мусульманских фельсах: на одной стороне читается «Аллах повелел верность и справедливость», на другой – «Хашим – преемник (или наместник[39]) Абу Муслима». Начертание букв свидетельствует о малой квалификации резчика штемпелей. Обращает на себя внимание отсутствие мусульманского символа веры («Нет божества кроме Аллаха…») и упоминания Мухаммада.

В то время как в Мавераннахре арабские военачальники не слишком успешно вели войну с ал-Муканной, отдельные локальные восстания вспыхивали и в центре Халифата. В 162/778–79 гг. в Джазире появился хариджит Абдассалам ибн Хашим ал-Йашкури, объявивший себя халифом. Напрасно ал-Махди увещевал его, призывая в своем послании одуматься, а местные амиры безуспешно пытались его разгромить. Только после того, как ал-Махди послал против него тысячу отборных всадников, поощренных добавкой к жалованию по тысяче дирхемов каждому, Абдассалам покинул ал-Джазиру и отступил в Сирию, к Киннасрину, где и был убит.

В том же году (по хиджре) Джурджан захватили «красные» (ал-мухаммира) под предводительством некого Абдалкаххара, но войско, посланное из Табаристана (южного Прикаспия) быстро расправилось с ним.

Ал-Махди оценил серьезность положения в Мавераннахре и направил на борьбу с ал-Муканной нового наместника Хорасана Му‘аза ибн Муслима, прибывшего в Нишапур, откуда он с многочисленным войском отправился в Бухару, ставшую центром сбора сил противников ал-Муканны. К войску ал-Му‘аза присоединилась и часть местных землевладельцев-дихканов, оставшихся верными исламу. Один из средневековых авторов определяет численность его войска в 570000 человек. Это, конечно, совершенно невероятно, эта цифра могла получиться от искажения первоначальной цифры «пятьдесят семь тысяч» или из выражения «пятьдесят или семьдесят тысяч». Вот эта численность войска – 50–70 тысяч наиболее вероятна. В составе войска было три тысячи рабочих и мастеров по изготовлению осадной техники. С этими силами Му‘аз отправился на освобождение Самарканда. Удалось это не сразу, так как кроме упорного сопротивления согдийцев осаждавшим мешали набеги тюрков, нарушавших подвоз продовольствия. Во время одного из набегов они захватили 2000 баранов. Долго сопротивляться многочисленному и хорошо подготовленному войску Му‘аза самаркандцы не смогли. Взятие Самарканда Му‘азом никак не датировано. Вероятнее всего, это произошло до начала осени 779 г.

Никаких сведений о занятии Му‘азом Кешша не имеется. Известно только, что один из главных опорных пунктов ал-Муканны, город Навакет, обороной которого командовал сын ал-Муканны, сдался на милость победителей.

К зиме 778/779 г. ал-Муканна оказался осажденным в своей укрепленной горной резиденции. Она состояла из большой нижней территории, в которой было место даже для посевов, и собственно крепости – цитадели на вершине горы, где размещался сам вождь восстания с женами и приближенными. О размерах обеих частей никаких сведений не имеется.

У ал-Муканны оставалось еще достаточно воинов, чтобы удерживать большой периметр нижнего участка, из-за чего Му‘аз не решался на штурм, а сразу приготовился к длительной осаде в зимнее время: построил жилища для своих воинов и даже бани. Осада действительно затянулась надолго. В мусульманском командовании начались разногласия. Один из военачальников, Са‘ид ал-Хараши, писал халифу, жалуясь на нерешительность командующего, и Му‘аз был смещен, и на его место был назначен ал-Хараши, который будто бы пошел на штурм нижней крепости. По другим сведениям, начался голод и верхушка осажденных вступила в переговоры с мусульманским командованием и сдала крепость на условиях помилования.

Положение ал-Муканны стало безвыходным, у него оставалась 2000 воинов, и кончались припасы. Не желая попасть живым в руки врага, он покончил самоубийством. Смерть ал-Муканны обросла различными легендами: сообщалось, что он дал яд своим женам и близким, а затем бросился в раскаленную печь, а потом из этого пламени вылетела белая птица. По другой версии, он отравился вместе со всеми, поручая своим слугам бросить его в огонь. Во всяком случае, он полностью не сгорел, так как голову его доставили ал-Махди, когда тот находился в Сирии, по-видимому весной 780 г.

Это мощное и продолжительное восстание словно отметило какую-то границу – после него Мавераннахр долго не знал восстаний подобного рода, это объясняется идеологией восстания ал-Муканны. Главным в нем была не национально-освободительная идея – согдийцы, точнее согдийские феодалы, были и на той и на другой стороне, – и не социальное движение, – в нем участвовали и мирные народные массы и феодальная верхушка. Идеологической основой его была борьба против ислама, возвращение к традиционным идеалам и образу жизни. Поражение восстания ал-Муканны было поражением антимусульманской идеологии в Мавераннахре.

Хаджжем 160 г. х. (сентябрь 777 г.) руководил ал-Махди, впервые как халиф, и был он обставлен с необычайной торжественностью и щедростью. Необычным был торжественный акт: снятие обветшавшего покрывала Ка‘бы (ал-кисва), повешенного еще умаййадом Хишамом лет сорок назад, и покрытие ее новым парчовым покрывалом.

Жителям Мекки, а затем и Медины, через которую ал-Махди проехал на обратном пути, он роздал огромную сумму денег: он будто бы привез с собой 30 млн дирхемов, и из Египта и Йемена ему привезли еще миллион динаров (около 15 млн дирхемов), которые он тоже роздал жителям священных городов. Сумма слишком огромная, чтобы ей можно было бы поверить, даже средневековый историк, приводя эти цифры, замечает: «как сообщают…». И в самом деле, 30 млн дирхемов весили бы по крайней мере 84 тонны и потребовали бы для перевозки три сотни верблюдов. Кроме денег было роздано несколько тысяч одежд (или отрезов ткани). Словом, как бы ни были преувеличены эти суммы, жители священных городов были одарены небывало щедро.

Кроме замены покрывала Ка‘бы, чем символически стиралась память о прежней династии, ал-Махди освободил от нее и кафедру проповедника в мечети Медины, заменив на ней не только украшения, но и гвозди, забитые в нее во время ремонта при Му‘авии ибн Абу Суфйане.

Из Медины он увез с собой 500 потомков ансаров, сделав их своей охраной, и установив им жалование, и наделив поместьями. В этом явно прослеживается желание создать параллель с Пророком, помощниками которого были предки этих людей.

Совершив паломничество в 778 г., ал-Махди посмотрел на дороги от Куфы до Мекки иыми глазами и распорядился благоустроить их: построить новые постоялые дворы, цистерны, водоемы и вырыть новые колодцы. Благоустройству подверглась и другая дорога паломников от Сирии до Мекки. Заодно он обратил внимание и на оборудование мечетей. Во-первых, он приказал удалить из пятничных мечетей максуры, огороженные места для халифа и амиров, которые должны были предохранять их от покушений, установленные после покушения на Му‘авию. Во-вторых, было приказано, чтобы высота мимбаров во всех пятничных мечетях не превосходила высоты мимбара Пророка в мечети Медины.

Новое наступление на Византию

Вместе с Халифатом ал-Махди получил от отца в наследство бесконечную и безрезультатную борьбу с Византией, начавшуюся еще при Умаре ибн ал-Хаттабе. Почти ежегодно ранней весной начиналась подготовка к летнему походу на Византию. Иногда арабским полководцам удавалось прорваться внутрь Малой Азии и даже, как в 717 г, осадить Константинополь, но, несмотря на это, граница между Халифатом и Византией в течение полутора столетий оставалась почти неизменной. По существу, все сводилось к более или менее удачным набегам, приносившим добычу и пленных, продававшихся в рабство.

В первые годы правления ал-Махди на границе не было серьезных столкновений, но в 162/776–77 г. византийцы атаковали пограничную крепость ал-Хадасу и разрушили стену. В ответ последовало наступление арабов в районе Калекалы (Арзрум), где были захвачены две крепости. Главный же удар нанесло тридцатитысячное войско ал-Хасана ибн Кахтабы, проникшего вглубь полуострова, до Анкары и Дорилеи. После успеха ал-Хасана ал-Махди начале 780 г. решил организовать поход на Византию с еще большими силами, и в конце февраля этого года остановился лагерем в дне пути северо-западнее Багдада и начал собирать войска. Возглавить этот многообещающий поход ал-Махди доверил своему сыну Харуну. Командование таким важным предприятием, естественно, повышало бы авторитет наследника престола, если бы не возраст командующего – ему только-только исполнилось 14 лет, и естественнее, казалось бы, поручить командование старшему брату, Мусе ал-Хади, которому все-таки было уже 17 лет и который был первым в порядке очереди на наследование. Но логика была здесь ни причем.

Муса и Харун были сыновьями одной матери, бывшей невольницы Хайзуран (по-персидски «Тростинка»), женщины энергичной, приобретшей большое влияние во дворце. Своего первенца она не любила и отдавала предпочтение Харуну. Муса был не очень приятным человеком. С одной стороны, его характеризовали как человека сильного, храброго, любителя литературы и щедрого, с другой – отмечали его жестокое сердце и скверный характер; видимо, отношение к нему матери и повлияло на предпочтение, оказанное Харуну.

Реальными руководителями похода стали два самых влиятельных человека в окружении ал-Махди – хаджиб ар-Раби и Йахиа ибн Халид ал-Бармаки. Именно Йахйа руководил всеми делами юного наследника: финансами, армией, ведал его канцелярией, в чем ему помогали два брата.

Странно, но о таком важном мероприятии арабские историки сохранили очень мало сведений. Не сообщается ни о размерах войска, ни о времени похода, не называется ни один из пунктов, который был бы завоеван, говорится лишь об их успехах и большой добыче. Возникает даже сомнение – был ли вообще поход в 163/780 г., не было ли это отражением другого более позднего события.

Ал-Махди не только поставил двух своих надежных советников опекать Харуна, но и сам сопровождал войско до границы с Византией. Но остается неясным, следовал ли ал-Махди за войском Харуна или, наоборот, шел впереди, обеспечивая подготовку пути, так как сообщается, что халиф разгневался на наместника Мосула и ал-Джазиры за то, что тот не подготовил дороги и мосты на его пути и места стоянок, и хотел казнить его.

Проводив войско сына, ал-Махди направился в Палестину и посетил Иерусалим, где к нему пришло известие о гибели ал-Муканны вместе с вещественным доказательством – головой мятежника. Появление ал-Махди в Палестине заставило византийцев серьезно подготовиться к возможному вторжению арабов, и, когда весной 781 г. Абдалкадир ибн Абдалхамид вторгся на византийскую территорию около ал-Хадаса, его встретило внушительное войско, насчитывавшее будто бы около 90000 воинов, в том числе и армянскую тяжелую конницу. Абдалкадир не стал даже вступать в бой и отступил. Ал-Махди был взбешен и хотел отрубить ему голову, но за него заступились – Абдалкадир был все-таки праправнуком ал-Хаттаба, отца халифа Умара, и ал-Махди ограничился его арестом.

Разобравшись с Абдалкабиром и приняв несколько административных решений, ал-Махди в июле 781 г. отправился в паломничество. В Куфе он задержался, чтобы распорядиться о сносе старого дворца Большой Исабад, сложенного из сырцового кирпича, а 15 июля присутствовал при закладке нового Исабада из обожженного кирпича, а затем отправился в Мекку, но в 360 километрах от Куфы его караван столкнулся с нехваткой воды. Отправив часть каравана продолжать путь, ал-Махди возвратился в Куфу – главным для него было организовать мощный удар по Византии.

Для нового победоносного похода сложилась очень благоприятная обстановка: в ноябре 781 г. скончался император Лев IV. Правительницей при его малолетнем сыне стала вдова Ирина. Смерть Льва IV, ярого противника иконоборчества, ободрила иконоборцев, и старая религиозная рознь разгорелась с новой силой.

Ал-Махди собрал огромное войско – 95793 воина на жаловании, к которым будто бы присоединилось около 100000 добровольцев. Во главе этого воинства вновь был поставлен Харун, хотя реальным командующим был ар-Раби‘. На содержание войска была выдана огромная сумма: 194450 динаров и 21414000 дирхемов. Пересчитав всю сумму в золотой эквивалент, мы получим примерно 7,016 т. золота.

Эта хорошо снабженная армия вышла из места сбора под Багдадом в феврале 782 г. После нескольких небольших столкновений арабы встретились с тяжелой византийской конницей (катафрактариями), обратили ее в бегство и захватили ее лагерь. Что произошло между этим сражением и началом осады Константинополя, не сообщается. При отсутствии упоминания о сражениях арабский историк говорит о 54000 убитых в боях византийцев и 2900 казненных пленных.

Разрозненные борьбой двух религиозных группировок, византийцы не смогли удержать арабскую армию, и летом она достигла берегов Босфора. Ирина начала переговоры о мире. Они, видимо, затянулись. Было заключено трехлетнее перемирие. Византия обязалась выплачивать ежегодно 64000 византийских динаров (номисм) и 502500 арабских динаров (зачем было нужно это разделение – неизвестно).

Арабская армия покинула берег Босфора 1 сентября 782 г. Согласно договору ее сопровождали византийские проводники и заложники, а по пути следования должны были действовать рынки, на которых воины могли закупить все необходимое, поскольку после заключения договора не могли грабить местное население.

Военные действия и пребывание арабской армии нанесли Малой Азии серьезный урон. Как сообщает историк начала X в. ат-Табари, для ее прокорма было забито 100000 голов крупного и мелкого рогатого скота, и множество скота и имущества было захвачено в виде добычи, которую победители увозили и угоняли с собой.

На обратном пути победители, отягощенные богатой добычей, охотно распродавали ее по необычно низким ценам. Мулов продавали менее, чем за 10 дирхемов, беспородную лошадь за 1 дирхем, кольчуга будто бы также стоила дирхем, как и 20 мечей. Поверить этим сообщениям трудно, указанные цены ниже обычных не в разы, а в десятки раз. Так клинок меча без отделки и рукоятки стоил обычно около динара, то есть около 15 дирхемов, так что 20 мечей в нормальных условиях стоили бы 300 дирхемов. Простые лошади стоили в пределах 2–5 динаров, то есть не меньше 30 дирхемов. С указанными ценами можно согласиться только если дирхемы заменить динарами[40]. Возможно, так и было сначала, но потом при многократных восторженных пересказах динары превратились в дирхемы.

Что же дал этот поход Халифату, если исключить удовлетворенное честолюбие верхушки, 64000 динаров дани в год и захваченную в боях добычу, распроданную потом за бесценок? Почему же, стоя у самой столицы Византии, мусульманская сторона не добивалась никакого территориального преимущества, ведь в других случаях все-таки захватывали какие-то пограничные крепости и города? Получается, что мусульманская сторона не была заинтересована в территориальных приобретениях в Малой Азии.

По возвращении Харуна из победоносного похода, ал-Махди вновь привел войско к присяге ему как преемнику власти после ал-Хади и присвоил ему тронное имя ар-Рашид («идущий праведным путем»).

Это скупое сообщение, не раскрывающее деталей процедуры наречения тронным именем, свидетельствует, что престолонаследник второй очереди не сразу получал такое имя; в случае с Харуном присвоение эпитета ар-Рашид оказалось чем-то вроде присвоения в наши дни почетного звания за особые заслуги. Нужно думать, что политическая элита Халифата понимала, что превращение Харуна в ар-Рашида – шаг к укреплению его позиций на пути к престолу.

Управление Халифатом формально было распределено между ал-Хади и ар-Рашидом: первый управлял Востоком, второй – Западом, начиная от ал-Джазиры и до крайних пределов власти Халифата на западе Северной Африки. В действительности и тот и другой жили в столице, а если ал-Хади еще как-то выезжал в Хорасан в связи с подавлением мятежей, то ар-Рашид за исключением описанных выше походов столицу не покидал. Да и нужды в этом у него не было: всеми его делами ведал его воспитатель и попечитель Йахйа ибн Халид ал-Бармаки, которого средневековые источники нередко называют его вазиром.

В это же время произошли серьезные изменения в политической верхушке Халифата, к которым мы подойдем в связи с вопросом о религиозной политике ал-Махди.

Религиозная политика ал-Махди

Встретившись в самом начале своего правления с мощным антимусульманским восстанием в Мавераннахре, ал-Махди постарался ослабить раскол в мусульманском обществе примирением с шиитами: как мы видели, он освободил из тюрем участников восстаний, арестованных ал-Мансуром, а через два года, в 161 г. (9.Х.777–28.IX.778) сделал своим вазиром еврея Йа‘куба ибн Дауда, сторонника воинственного шиитского течения зайдитов, сына советника Насра ибн Саййара.

Это несколько ослабило напряженность внутри мусульманского общества, но, конечно, не ослабило претензий Алидов на высшую духовную власть, основанных на происхождении от Али и дочери пророка Фатимы.

Утверждая право Аббасидов на духовную власть, ал-Махди выдвинул новый аргумент вместо ссылки на завещание Абу Хашима, внука Али от Мухаммада ибн ал-Ханафии. Он обосновал это право происхождением от ал-Аббаса, дяди Мухаммада, который был старшим в роду и к моменту смерти пророка был главой рода. Это соответствовало представлениям арабов о наследовании власти в роде не от отца к сыну а от старшего брата к следующему по возрасту.

Это идеологическое новшество упоминает только один шиитский автор IX в., другие средневековые авторы молчат о ней. Видимо, оно не было оглашено официально в мечетях, как это было принято делать с важными государственными актами, а было высказано в достаточно узком кругу и существовало, так сказать, «для внутреннего употребления». К возвеличиванию ал-Аббаса приложили руку средневековые историки, не остановившиеся перед фальсификацией исторических фактов его биографии.

Конечно, ни эта, ни любая другая концепция права на власть не могла переубедить шиитов, особенно тех, кто обожествлял Али. Видимо, обострение идеологических противоречий выплеснулось в 166 г. (14.IX.782–5.IX.783) в отставке и аресте могущественного Йа‘куба ибн Дауда за симпатии и покровительство зайдитам, сторонниками которых были и его братья. Припомнились ему и секретарство отца у Насра ибн Саййара, а заодно пошла речь об исчезновении из казны 50 млн дирхемов. Йа‘куб был высечен и брошен в подземную тюрьму при дворце, где, как он вспоминал впоследствии, в темноте потерял счет времени. С его падением последовали гонения на связанных с ним людей.

Самым суровым гонениям подверглись вольнодумцы – зиндики. Понятие «зандака» очень расплывчато, оно объединяет различные формы религиозного вольномыслия, выходящего за пределы любых течений ислама. Обычно взгляды зиндиков связывают с различными иранскими верованиями: зороастризмом, маздеизмом, манихейством и даже буддизмом. Здесь не стоит углубляться в этот вопрос, поскольку имеющиеся у нас сведения о зиндиках, которых жестоко преследовали при ал-Махди, не позволяют судить о их взглядах.

Одна из первых экзекуций носила публичный характер: перед строем войска были разрезаны «книги»[41] зиндиков, а сами они подверглись порке. Для выявления зиндиков и их наказания был назначен специальный уполномоченный. Отмечается, что особую остроту эти преследования приобрели в 167 г. (5.VIII.783–24.VII.784). Во все концы страны был разослан приказ выявлять и наказывать зиндиков. Аресты касались и людей из халифского окружения. Так, был арестован секретарь халифа ал-Мансура Йазид ибн ал-Файд. Ему, правда, удалось бежать из тюрьмы и так укрыться, что его не смогли найти. В следующем году массовые казни произошли в Багдаде. К традиционным религиям, иудаизму и христианству, ал-Махди относился снисходительно, а порой и милостиво. Так, в ответ на жалобу мосульских христиан, что мусульмане пристроили свою мечеть к их церкви так, что это мешает входу в церковь и богослужению, ал-Махди распорядился мечеть снести и вместо нее выстроил мечеть в другом месте на собственные средства. В его дворце можно было встретить прислугу, открыто носившую нательные крестики. Встретив как-то молоденькую служанку с крестиком, он не возмутился, а только пошутил, в каком приятном месте находится этот символ христианства. Впрочем, в то же время он мог принудить группу арабов-христиан из племени танух принять ислам под угрозой казни одного из них, в силу того, что ислам считался религией, ниспосланной специально для арабов.

Численность мусульманского населения постоянно росла, и это требовало расширения пятничных мечетей. В 783 г. была расширена пятничная мечеть в Мосуле за счет окружавших ее базарных лавок и мастерских, а в следующем году начались работы по расширению главной мечети в Мекке.

Последние годы ал-Махди

Спокойной жизни для халифа не было. В 167 г. (5.VIII.783–24.VII.784) вновь отложились горные районы Прикаспия и Джурджан. Пришлось отправить для их усмирения большую армию во главе с ал-Хади, который там и остался. А в рамадане 168 г. (17.III-15.IV.785) византийцы нарушили договор о трехлетнем перемирии и за четыре месяца до его окончания напали на пограничные районы Халифата в Малой Азии. Но, видимо, эта была местная инициатива, а не большая война с имперской армией.

Неспокойно было и в одной из богатейших провинций, в Египте. В начале 168 г. х. амиром Египта был назначен Муса ибн Мус‘аб, управлявший до того Мосулом. Взяв с собой для надежности 1000 воинов из Мосула (к которым по пути присоединилось около 3000 добровольцев), он прибыл в Египет 21 августа 784 г. Начал он свое правление решительно, потребовав от предшественника и представителей высших административных постов возвратить в казну 300 тыс. динаров. Следующий шаг восстановил против него весь Египет: он значительно увеличил земельный налог (харадж)[42] и обложил дополнительным сбором в один дирхем лавки, мастерские на базарах и владельцев скота. Возмутились не только копты, феллахи и торговцы, но и арабы, бывшие главными землевладельцами (а харадж платили не земледельцы, а землевладельцы). В этом против него объединились и северные арабы (кайситы), и южные (йемениты).

Наиболее опасным противником оказался Дахийа ибн Мус‘аб ибн ал-Асбаг, правнук знаменитого умаййадского наместника Абдал‘азиза ибн Марвана, брата халифа Абдалмалика, и естественный враг Аббасидов. К нему-то и стекались недовольные из района ал-Хауфа.

Муса ибн Мус‘аб с египетским войском двинулся к Файуму, где находился Дахийа, но при первом серьезном столкновении 22 апреля 785 г. его египтяне бежали, а одни мосульцы не могли выстоять против более многочисленного противника, и Муса пал в этом бою.

Новый наместник Аммама ибн Амр прибыл в Египет не позднее чем через три недели. Как разрешились к этому времени отношения с местными арабами и были ли отменены нововведенные предшественником дополнительные налоги, мы не знаем. Но во всяком случае, ему пришлось продолжить борьбу с Дахийей, против которого он послал войско во главе со своим братом, но оно потерпело поражение, и командующий был убит. В зу-л-хиджжа (14.VI-13.VII.785 г.) незадачливого наместника ал-Махди заменил своим двоюродным дядей ал-Фадлом, и это было одним из последних крупных назначений ал-Махди.

У ал-Махди к этому времени созрело решение изменить свое завещание относительно порядка престолонаследования и поставить ар-Рашида первым, отодвинув ал-Хади на второе место. Чтобы избежать возможных осложнений при проведении новой присяги, ал-Махди решил заранее договориться с обиженным. Сначала он намеревался послать на переговоры кого-нибудь из родственников, но передумал и послал кого-то из своих мавлов. Ал-Хади посланца не принял. Продолжить эти переговоры ал-Махди было не суждено. Вначале вмешалась погода и случай.

Лето 785 г. выдалось тяжелым для Ирака: началась чума, уносившая жизни людей и скота, а из Аравии пришла пыльная буря. Небо затянула желтая пелена, солнце едва просматривалось оранжевым пятнышком через этот песчаный покров. Мельчайшая песчаная пыль проникала повсюду, забивалась в рот и нос, было трудно дышать.

Ал-Махди решил укрыться от этой пыли в прохладных горных долинах Западного Ирана и 24 июля 785 г. со всем своим двором выехал из Багдада, оставив управлять им верного хаджиба ар-Раби‘, и остановился в округе Масабадан в четырехстах километрах от Багдада, славившемся вкусными фруктами. С ал-Махди был и ар-Рашид. Здесь халиф устроился во дворце с садом, где любил посидеть в тени деревьев.

Прошло всего несколько дней, и 5 августа ал-Махди решил развлечься верховой охотой с собаками. В какой-то момент лошадь испугалась собак и понесла через руины древней постройки, прямо под арку ворот. Ал-Махди был высокого роста, не смог достаточно пригнуться, ударился об арку, упал на землю и в тот же день скончался. Его похоронили в саду под деревом, под которым он любил сидеть.

Неожиданная нелепая смерть сорокапятилетнего халифа вызвала немало волнений. Велик был соблазн провозгласить халифом ар-Рашида: войско, находившееся в Масабадане, присягнуло бы без раздумья, а в столице, которой управлял ар-Раби‘, это не встретило бы сопротивления. Военачальники склонялись к тому, чтобы объявить Харуна халифом и идти на Багдад, но осторожный Йахйа ибн Халид ал-Бармаки отговорил от этого и посоветовал сообщить ал-Хади о смерти отца, обращаясь к нему как к халифу. Йахйа выплатил войску жалование за два года, и воины охотно согласились идти в Багдад. Известие о смерти халифа дошло до Багдада раньше, чем туда дошло войско из Масабадана. Воины, оставшиеся в Багдаде, взбунтовались, пошли к дому ар-Раби, раскрыли двери тюрьмы, выпустили арестованных, стали требовать выплаты жалования, в знак протеста сожгли ворота и ушли. Порядок в Багдаде установился, когда прибыло войско во главе с Харуном. Йахйа ибн Халид собрал деньги, выплатил жалование за два года багдадским воинам и тем обеспечил симпатии себе и Харуну. Хайзуран была недовольна, что власть переходит к ал-Хади, и пыталась склонить Йахйу к присяге Харуну, но он отказался. Ал-Хади не торопился в Багдад, ожидая пока обстановка прояснится, и появился в столице 31 августа 785 г.

Халифат ал-Хади

Почти в то же самое время, когда ал-Хади в Джурджане уверился, что действительно стал халифом, 11 августа 785 г., ровно через неделю после смерти ал-Махди, в Фустат прибыл последний его наместник ал-Фадл ибн Салих, двоюродный дядя ал-Махди. И он, и египтяне могли узнать о смерти ал-Махди лишь через несколько дней. Ал-Фадл прибыл в Египет с отрядом сирийских воинов – опираться на надежность египетского войска не приходилось. Он сосредоточил свои усилия на борьбе с Дахийей. Дахийа, воодушевленный недавней победой, направился на Фустат, но потерпел поражение, отступил к оазисам западнее Нила и обратился к их жителям с предложением совместно бороться против наместника. Они сначала ответили согласием, но, удостоверившись в том, что он пренебрежительно относится к мавлам и берберам, покинули его. Оставшись с малыми силами, он был разгромлен, взят в плен и казнен в Фустате в джумаде II (9.XII.785–6.I.786). Голову казненного отослали ал-Хади, а тело распяли в Фустате.

Начало правления ал-Хади не было отмечено амнистией, с которой начинал его отец. Он продолжил преследование зиндиков, среди которых оказывались люди, вряд ли отвергавшие основы ислама. Так в тюрьму попал один из потомков Абу Талиба, потомок не от Али, а от одного из его братьев. Не чувствовали себя в безопасности и шииты.

Положение ал-Хади на вершине власти было не простым. При дворе и среди военачальников существовали сторонники ар-Рашида, симпатизировала ему и мать Хайзуран, которая к тому же вмешивалась в дела ал-Хади и бесконтрольно распоряжалась финансами, а эти немалые деньги могли идти на поддержку сторонников ар-Рашида в войске и при дворе. Более того, на приемы к ней ходили военачальники. И то, и другое раздражало ал-Хади. Он терпел ее вмешательство в течение четырех месяцев, а затем ограничил ее в расходах, а военачальникам сказал, чтобы они перестали толпиться у ее дверей, а кого увидит впредь – будет наказывать.

Разногласия, ушедшие с поверхности, не стали от того менее опасными. Появился страх отравления. Однажды ал-Хади послал матери попробовать какое-то блюдо из риса, после чего у нее начались почечные колики. Конечно, стали подозревать отравление, хотя почки могли отозваться и на большое количество острых специй.

В обстановке тайной борьбы в верхах соблазнительно было вспомнить претензии на власть и старым соперникам халифов, Алидам. Восстание в Медине началось 10–12 мая 786 г. Повод для него был совершенно тривиальным. Один из Алидов был уличен в питье вина в компании местного поэта и мавлы. Начальник полиции их арестовал, распорядился высечь и всех троих провезти по городу с веревкой на шее. Глава Алидов Медины ал-Хусайн ибн ал-Хасан ибн ал-Али потребовал освободить арестованных и сказал, что в Ираке за это не наказывают так позорно. Арестованных освободили, но ал-Хусайн ибн Али не мог простить унижение родственника. А в его окружении были шииты из Куфы, которые подговорили его восстать и, вероятно, обещали поддержку жителей своего города. В ночь на пятницу 12 мая приходившие в мечеть увидели ал-Хусайна ибн Али сидящим на мимбаре в белой одежде с обнаженным мечом. Все это символизировало разрыв с существующей властью – и белый цвет, и сиденье на мимбаре вместо введенного еще Абу Муслимом стояния. Ал-Хусайн ибн Али обратился к присутствующим с обычным призывом следовать Книге Аллаха и обычаю Пророка, и это было встречено с одобрением. В это время произошла стычка между пробиравшимся через толпу начальником полиции и двоюродными братьями ал-Хусайна, Йахйай и Идрисом, которые его и зарубили. Восставшие захватили казнохранилище (байт ал-мал), в котором находилось 10000 (по другим сведениям – 70000) динаров, предназначенных для выплаты жалования войску, и разделили их.

Однако не все мединцы поддержали восстание, двое суток вокруг мечети и в разных местах города шли стычки между «белыми» и «черными». На третий день, в воскресенье, в окрестностях Медины появился отряд правительственных войск под командованием Мубарака ат-Турки. В Медине к нему присоединились противники ал-Хусайна. После боя в центре города стороны разошлись: ал-Хусайн со своими сторонниками укрылся в мечети, а ал-Мубарак – в доме наместника. После ряда столкновений люди запросили перемирия, и бои прекратились.

Ал-Хусайн пробыл со своими сторонниками в мечети 11 дней до 24 зу-л-хиджжа (28.V.786). В это время до начала хаджжа оставалось две недели, и ал-Хусайн решил пойти со своими сторонниками в Мекку. Может быть, он хотел обратиться с призывом к более обширному кругу людей, но все окончилось трагически.

В это время из Ирака двигался караван паломников, возглавляемых Сулайманом, сыном ал-Мансура. Дорога была небезопасна из-за нападений бедуинов, поэтому паломников сопровождала многочисленная охрана под командованием сына Сулаймана. Этот караван прибыл в окрестности Мекки в четверг 8 июня, на пятый день зу-л-хиджжа. В это время с севера из Медины подошел караван ал-Хусайна ибн Али. Иракцы спешно совершили первую часть обряда паломничества – обход Ка‘абы и пробежку между холмами ас-Сафа и ал-Марва и вернулись в свой лагерь, а на следующий день вышли навстречу каравану ал-Хусайна и вступили с ним в бой на окраине священной территории Мекки в урочище ал-Фахх. Силы были неравны, и отряд ал-Хусайна был разгромлен без особого труда. Вместе с ал-Хусайном пало около 200 его сторонников. Их обезглавили, а головы отправили ал-Хади.

Победители успели возвратиться в Мекку к «дню запасания воды» (8 зу-л-хиджжа), которым начинается паломничество к Арафату. Уцелевшим в этом бою был уже упоминавшийся Идрис ибн Абдаллах ибн ал-Хасан. Он благополучно добрался до Египта, а начальник египетской почты, мавла ал-Мансура, шиит, отправил его за казенный счет на почтовых в Магриб. Пособничество бегству мятежника разгневало ал-Хади, и он казнил начальника почты. Идрис же нашел в Магрибе поддержку берберов племени зената и через год создал первое шиитское государство в районе современного Феса, где не признавалось духовное главенство Аббасидского халифа.

Лейтмотивом конца правления ал-Хади было его желание отстранить ал-Рашида от наследования власти и сделать престолонаследником своего сына Джа‘фара.

Ход восстания ал-Хусайна ибн Али ибн ал-Хасана датирован буквально по дням, другие события правления ал-Хади, к сожалению, не датированы, даже последовательность событий по имеющимся сообщениям очевидцев и участников событий не складывается в хронологическом порядке. Непонятно, когда именно ситуация недоверия и взаимных претензий переросла в открытое предложение провести присягу, по которой ар-Рашид стал бы наследником после сына ал-Хади, Джа‘фара. Ар-Рашид, кажется, был не столько субъектом, сколько объектом в этой борьбе, активным представителем его интересов являлся Йахйа ибн Халид, который в случае восшествия на престол ар-Рашида стал бы вазиром, то есть практически распорядителем финансов огромной империи, а вместе с этим к такому источнику благополучия припали бы все его родственники. Он убеждал ал-Хади не торопиться с отстранением брата, так как сын еще не совершеннолетний и не может руководить молитвой (а Джа‘фару действительно было не более 10–11 лет). Йахйа вел переговоры с ал-Хади, защищая интересы Харуна и, конечно, вербовал сторонников. В какой-то момент, чтобы отвести опасность от своего подопечного, он посоветовал ему попросить разрешения покинуть столицу и уехать на охоту. Против Харуна выступали некоторые военачальники. Доходило до того, что на приемах они не здоровались с ним и оттесняли его с почетного места. Йахйа устыдил ал-Хади, и тот посадил Харуна рядом с собой. Видимо, был момент, когда Харун согласился на выдвижение Джа‘фара на первое место и получил компенсацию в миллион динаров и какую-то часть налоговых поступлений. Этот щедрый дар можно объяснить только уступкой Харуна. Настойчивость Йахйи ибн Халида оборачивалась для него арестами. По крайней мере, можно говорить о двух арестах, при одном из них он был помещен в такую каморку, где нельзя было лечь, вытянув ноги. Вызволила его оттуда Хайзуран.

Исход борьбы оказался неожиданным. В разгар лета ал-Хади покинул знойный и душный Багдад и перебрался со всем двором в более прохладную Хадису у впадения Большого Заба в Тигр. Здесь он вскоре заболел, у него проявилось какое-то острое желудочное заболевание. Одни видели в этом язву, другие подозревали отравление. Некоторые из преданных ему военачальников собирались даже убить Йахйу ибн Халида. Состояние ал-Хади становилось все хуже, и он возвратился в Багдад, в свой дворец Исабад, где вскоре умер – 15 сентября 786 г. в возрасте около 25 лет. После него осталось два малолетних сына, которым никогда уже не довелось претендовать на престол, и четыре девочки. Молитву над ним прочитал новый халиф, Харун ар-Рашид, который едва перешагнул за 20 лет. Ему суждено было долгое правление в начале самой блестящей поры Халифата. И в ту же ночь у одной из невольниц ар-Рашида, хорезмийки, родился сын Абдаллах, которому суждено было завершить под именем ал-Мамун это блестящее пятидесятилетие (786–833).

* * *

За тридцать шесть лет правления Аббасидов арабы потеряли монопольное положение в государстве, а вместе с тем исчезло представление о том, что ислам – религия для арабов, в которую она милостиво допускает иноплеменников, продолжая считать их ниже себя – ислам интернационализировался. Это происходило не единовременно, не по какому-то декрету, но развитие шло именно в этом направлении.

В мусульманское общество включалось все больше представителей индоиранской и византийской цивилизаций. Эти люди приносили с собой новые понятия и взгляды. К наукам, связанным с исламом, знанию генеалогии и арабской поэзии присоединялись математика, химия, античная философия, занятия которыми переставали казаться одиозными и недостойными арабов.

Новшества проникали даже в такую цитадель арабизма, как язык и поэзия. Появлялись новые ритмы и образные приемы, а язык был в письменной форме зафиксирован в большом толковом арабско-арабском словаре Халила и грамматически упорядочен капитальной грамматикой перса Сибавейхи. А немного позднее на крайнем севере Халифата, в Хорезме, родился будущий великий математик, создатель алгебры, Мухаммад ал-Хорезми. Все это было процессом становления новой средневековой арабской культуры, бывшей продуктом творчества многих народов мусульманской империи.

Примечания

1

Предложенная книга является популярным переложением четырехтомной «Истории Халифата» (О. Г. Большаков. История Халифата, I, M., 1988 и 2000; II, М., 1994 и 2000; III, М., 1998; IV, М., 2010), в которой даются подробные комментарии и ссылки на источники сведений. В предлагаемой книге дополнительно излагаются события 751–786 гг. В популярной версии сохранена арабистическая традиция арабских имен и слов, в которой используются только три гласных (а, и, у), соответствующих знакам огласовки в арабском письме. Знак в виде перевернутого апострофа (‘) соответствует букве «айн», передающей арабский гортанный звук.

2

До начала XX в. Азербайджаном называлась историческая область северо-западного Ирана, южнее Аракса, между озером Урмия и Каспийским морем. Во избежание ошибочного отнесения этого названия к территории современного государства Азербайджан, указанную средневековую область Ирана мы будем называть Азарбайджаном в соответствии с арабской транскрипцией.

3

Ссылка в форме (Коран, пер.) относится к переводу Корана И. Ю. Крачковским (Коран. Перевод и комментарии И. Ю. Крачковского, изд. I, M., 1963, изд. 2, М., 1986). Ссылка в форме (Коран…) относится к собственным переводам автора этих строк или уточненным им переводам И. Ю. Крачковского.

4

Дирхем – арабское название серебряной сасанидской монеты, драхмы, весом около 4 г. В это время динар равен 10–12 дирхемам.

5

Динар – арабское название золотой византийской монеты, номисмы. Практически полновесный динар весил от 4,46 до 4,54 г.

6

Здесь и далее перевод дат по хиджре в годы н. э. производится в соответствии с синхронистическими таблицами без учета поправки на то, что зу-л-хиджжа – последний месяц солнечного года.

7

Так по синхронистическим таблицам. Если же исходить из того, что хаджж совершался в связи с зимним солнцеворотом, то шаввал должен был приходиться на октябрь.

8

Абу Кухафа – отец Абу Бакра.

9

Савад («Черные земли») – название обрабатываемых земель Ирака.

10

Дабил – арабское название Двина.

11

В иранской мифологии – воплощение злого начала в мире.

12

Джис Каукаб или Хашш Каукаб – сад, принадлежавший Усману, а до того, бывший еврейским кладбищем.

13

Насал – фольклорный персонаж с такой длинной бородой, что путался в ней и падал.

14

То есть, имеют ли они право выступать против Али.

15

Кибла – ниша в стене мечети, обращенная в сторону Мекки. Люди киблы – мусульмане.

16

Персонажи легенды: два брата, которых отец перепутал в темноте.

17

Коран, LIII, 36–39.

18

Т. е. уважительным обращением «Отец такого-то».

19

Акил по арабски «умный».

20

Размер виры за убийство – 1000 динаров или их эквивалент в скоте (100 верблюдов).

21

Остроконечный колпак.

22

Харра – лавовое поле. В данном случае речь идет о харре к востоку от Медины.

23

То есть, дезертиров.

24

Абу-л-Ас – прадед Абдалмалика.

25

О художественном уровне деревянной скульптуры мы можем судить по отдельным обугленным остаткам деревянной резной скульптуры из раскопок в Пенджикенте и Шахристане.

26

Иранские праздники весеннего и осеннего равноденствия.

27

Покоренное немусульманское население, пользующееся защитой мусульманского государства (зимма) и платящее за это подушную подать.

28

Небольшой склеп кубической формы, перекрытый сводом.

29

В понятие «сакалиба» (славяне) арабы включали и финноугорские народы Поволжья.

30

Хайр – парк со зверинцем во дворце.

31

Упоминается только год похода по хиджре – 134, без указания месяца, и эти события невозможно синхронизировать.

32

Может быть это название сохранилось в наименовании современного княжества Умм Кайван.

33

В тексте буквально, с сохранением порядка числительных, характерном для арабского языка: «четыре тысячи тысяч и сто и три и восемьдесят дирхемов, а сумма в фельсах сто тысяч и три и двадцать тысяч». Сумма в 4183000 дирхема расходов на такое строительство явно неправдоподобно мала, и издатель добавил к первой цифре еще раз слово «тысяча» (четыре тысячи тысяч, т. е. миллиона), но возникает вопрос, не опущено ли слово «тысяча» в числе 183, а также, не нужно ли добавить к числу «сто тысяч» еще одно слово «тысяча» и получить 100023000 фельсов. В этом случае сумма расходов оказалась бы близкой к 7 млн дирхемов (считая дирхем равным 60 фельсам). О реальности этой цифры говорит следующее соображение: если в среднем рабочие получали полдирхема в день, то 10000 получали 5000 дирхемов, за четыре года (около 1400 дней) сумма расходов составит около 7 млн дирхемов.

34

Имеется в виду Багдад.

35

С мимбаров, стоящих в пятничных мечетях, кроме проповедей возглашалась молитва за халифа и иных глав государств. Они были символом политической власти.

36

Буквально «помощники» как называли мединцев, принимавших у себя Мухаммада. Здесь это слово могло быть употреблено в прямом и переносном смысле.

37

Термин «ши‘а» обычно употребляется для обозначения сторонников Али и его потомков (шииты).

38

По правилам научной транскрипции имя со звуком «айн» на конце не должно склоняться, но Муканна упоминается во многих исторических работах в склоняемой форме, поэтому и здесь оно будет склоняться.

39

Употребленное здесь слово «вали» многозначно и уверенно перевести его без контекста трудно. Это может значить «близкий человек, друг» и «обладатель чего-то, правитель, наместник».

40

Вряд ли возвращавшиеся воины распродавали добычу по пути через византийские земли, иначе получилось бы, что византийцы обогащались за счет своих ограбленных собратьев.

41

«Кутуб». Буквально это, конечно, «книги», но также называется любое послание, письмо. В данном случае могли быть какие-то записки, даже на отдельных листах, или свитки.

42

Средневековый автор говорит о двойном харадже, но это невозможно, так как харадж с государственных земель (савафи) равнялся половине урожая.

Content

Олег Большаков
Рождение и развитие ислама и мусульманской империи (VII–VIII вв.)

Несколько слов об истории как науке

Глава 1. Накануне великих перемен

Последняя схватка Византии и Ирана

Аравия на рубеже VI–VII вв.

Социально-экономические отношения в Аравии V–VII вв.

Верования

Топография и население Мекки на рубеже VI–VII вв.

Мекка как культовый центр

Глава 2. Рождение ислама

Детство и юность Мухаммада

Начало религиозной проповеди Мухаммада

Поиски выхода

Положение в Йасрибе

Соглашение в Акабе и переселение Мухаммада

Глава 3. Переселение в Иасриб и формирование религиозной общины

Хиджра и ее значение

Битва при Бадре

Формирование мусульманской догматики и обрядности

Выкуп пленных и набег Абу Суфйана

Изменения в образе жизни

Битва при Ухуде и ее последствия

Сложение мусульманской семейной этики и дело о клевете на Аишу

«Битва у рва»

Глава 4. Победа ислама в Аравии

Поворот к наступлению

Паломничество и договор в Худайбии

Завоевание Хайбара и Фадака

Битва при Муте

Сражение при Хунайне и осада Таифа

Зарождение государственности

Поход на Табук

Делегации племен

Хаджж Абу Бакра

«прощальное паломничество»

Сопротивление «лжепророков»

Кончина Мухаммада

Глава 5. Рождение халифата и борьба с отступничеством

Выборы первого халифа

Отступничество и борьба с ним

Первое столкновение с Ираном и иракский поход Халида ибн ал-Валида

Глава 6. Выход в свет

Начало завоеваний

Первые победы

Смерть Абу Бакра

Сражение под Фихлем и сдача Дамаска

Борьба за Хиру

Военные действия в Месопотамии в 634–636 г.

Глава 7. Триумф мусульманской армии

Битва на Йармуке

Сражение при Кадисии

Падение Ктесифона

Сдача Иерусалима

Чумной год

Завоевание Джезиры

Вторжение в Армению

Бои в Хузистане

Битва при Нихавенде и перелом в войне с Сасанидским Ираном

Глава 8. Завоевание Египта

Вторжение в Египет

Сдача Александрии

Глава 9. Реформы Умара ибн ал-Хаттаба

Умар как реформатор

Денежная система и жизненный уровень

Учреждение диванов

Градостроительство

Глава 10. Ослабление энергии завоевания

Смена власти

Борьба за Северную Африку

Борьба за Восточное Средиземноморье

Армения и арабы

Конец Сасанидской державы

Глава 11. Внутренний кризис мусульманской общины

Политика Усмана

Назревание конфликта

Просчеты политики Усмана

Гибель Усмана

Глава 12. Великая смута

Борьба вокруг присяги

Рождение внутренней оппозиции

Борьба за Басру

Глава 13. Али и Му‘авийа

Проблемы провинций

Сиффинская битва и третейский суд

Возобновление междоусобиц

Наступление Му‘авийи

Глава 14. «Год единения»

Первые шаги ал-Хасана

На трудном пути к единению

Глава 15. Халифат Му‘авийи

Характер нового правителя

Борьба с оппозицией в Ираке

От Зийада ибн Абихи до Зийада ибн Абу Суфйана

Новое наступление на Византию

Глава 16. Рождение династии

Переломные годы

На пути к наследственной власти

Активизация экспансии

Экономическая политика Му‘авийи и социальные отношения в халифате

Положение иноверцев и новообращенных

Глава 17. Прелюдия второй гражданской войны

Смерть Му‘авийи и начало политических конфликтов

Трагический поход ал-Хусаина

Мятеж Абдаллаха ибн аз-Зубайра

Восстание мединцев и битва на Харре

Положение на границах

Глава 18. Вторая гражданская война

Смерть Йазида I и начало двоевластия

Ситуация в Сирии

Начало династии Марванидов

Шиитские движения

Восстание ал-Мухтара

Успехи хариджитов

Глава 19. Восстановление единства

Усмирение Джазиры

Конец Абдаллаха ибн аз-Зубайра

Возвышение ал-Хаджжаджа

Реформы Абдалмалика

Глава 20. Отголоски гражданской войны

Восстание Шабиба ибн Йазида

Разгром азракитов

Ал-Мухаллаб в Хорасане

Мятеж Абдаррахмана ибн ал-Аш‘аса

Основание Васита

Вторичное покорение Армении

Последнее падение Карфагена

Глава 21. На вершине могущества

Халифат ал-Валида ибн Абдалмалика

Ал-Валид – строитель

Первые успехи Кутайбы

Выдвижение Масламы ибн Абдалмалика

Продвижение в Магрибе

Прыжок через море

На пути в Китай

Смерть ал-Хаджжаджа

Египетские страсти

Глава 22. На переломе

Первые шаги Сулаймана

Мятеж и гибель Кутайбы ибн Муслима

Наместничество Йазида ибн ал-Мухаллаба в Хорасане

Вторая осада Константинополя

Алиды и аббасиды

«Второй Умар ибн ал-Хаттаб»

Йазид II. Возвращение к прежней политике

Неустойчивость в Мавераннахре

Гонение на христианскую символику

Начало воин с хазарами

Глава 23. Неустойчивое равновесие

Начало правления Хишама

Война с хазарами на Кавказе

Войны с тюрками за Мавераннахр

От мирного Египта до воинственного Магриба

Победы над хазарами

Восстание ал-Хариса ибн Сурайджа

Тюркское наступление и гибель хакана

Борьба с берберским восстанием в Магрибе

Восстание Зайда ибн Али

Примирение с согдийцами

Плоды стабильности: монументальное строительство

Глава 24. Конец стабильности

Халиф-поэт

Мятежи вместо примирения

Смерть Йазида и переворот Марвана ибн Мухаммада

Мятежный Ирак

Мятеж и гибель ал-Хариса ибн Сурайджа

Глава 25. Гибель династии Умаииадов и конец арабской империи

Присяга первому Аббасдскому халифу

Захват хариджитами священных городов

Бегство и смерть Насра ибн Саииара

Наступление Кахтабы на Ирак

Триумф Аббасидов

Сражение на Забе и бегство Марвана

Глава 26. Первые шаги новой династии

Борьба за власть после победы

Усмирение мятежного Мавераннахра и столкновение с Китаем

Глава 27. Халифат Абдаллаха ал-Мансура

На пути к абсолютной власти

Обособление Андалуса

Основание Багдада

Восстание Алидов

Год исполнения желании

Глава 28. Второе десятилетие Абдаллаха ал-Мансура

Нет мира вне дворца

Внутренняя политика и изменения в земельном налоге

Последний год ал-Мансура

Глава 29. Правление ал-Махди и ал-Хади

Халифат ал-Махди

Три цвета времени (восстание ал-Муканны)

Новое наступление на Византию

Религиозная политика ал-Махди

Последние годы ал-Махди

Халифат ал-Хади

Примечания