Джулия Энн Лонг

Однажды в полночь

Роман

Julie Anne Long

It happened one midnight

© Julie Anne Long, 2013

© Перевод. И.П. Родин, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава 1

В небе месяц лежал на боку, как серп, брошенный за ненадобностью. Сверкающей россыпью сияли звезды. Не часто небосвод в Лондоне бывает таким ясным – наверняка виной тому настырный ветер с Темзы. Все, что попадалось Томми на пути: бочки со старой дождевой водой, уже тронутой ледком, тощая черная кошка, задравшая хвост вопросительным знаком, прутья низкой кованой ограды, через которую она только что пролезла, – все представлялось ей четкими, выгравированными в ночи деталями мозаики, полными предчувствия и очарования, и опасности.

Другими словами – ей это нравилось.

В этом она была вся, как сказал бы кое-кто из светских щеголей.

Ах, как они любили внимать собственным речам! А она даже и не пыталась отвлекать их от этого занятия. В каждом из них ей удалось бы найти хоть что-то достойное любви, но уж очень они были похожи друг на друга сосредоточенностью на самих себе, на комплиментах в свой адрес, на ее способности льстить им. Никто из них не видел больше того, что хотел увидеть.

Однако Томми не считала, что поступает неправильно. И не понимала, что все зашло чуть-чуть дальше, чем нужно, до тех пор, пока ей не прислали жемчуг.

Помимо жемчуга, главной ценностью Томми была золотая медаль с широко расходящимися лучами, прикрепленная к короткой широкой ленте. На ней были выгравированы самые важные – жизненно важные для девушки слова. Сейчас она с таким жаром сжимала медаль в руке, что совсем не удивилась бы, если бы эти слова отпечатались у нее на ладони.

Что было бы весьма симптоматично. Ведь шрамы на теле Томми могли поведать всю историю ее жизни.

Слегка пригнувшись, она проскользнула в тень расположенного уступами сада. Бросила короткий взгляд на французские двери и высоченные, до потолка, окна, за которыми виднелась скупо освещенная комната. Нет, не какой-то обычный городской дом, ни в коем случае! Чтобы удовлетворить собственные представления о роскоши и неге, владельцу, который выстроил его несколько десятилетий назад, нужен был, как минимум, особняк во французском стиле.

Сердце учащенно забилось, когда в комнате появился мужчина.

Каждая клеточка тела Томми словно обрела зрение только для того, чтобы рассмотреть его. Затаив дыхание, она наблюдала, как мужчина двигался по комнате. Его нос был подобен бушприту корабля – выдающийся вперед, надменный и гармонично сочетающийся с чертами этого лица, состоящего из остро вытесанных углов и широких плоскостей. Не лицо, а монумент.

Томми рассеянно приложила тыльную сторону ладони к щеке.

Казалось, облик мужчины был выкован столетиями обладания наследственными привилегиями. Даже на таком расстоянии она чуть ли не физически ощущала силу, исходившую от него. Это виделось в том, как он вошел в комнату, как с целенаправленностью военного корабля пересек ее, подойдя к книжному шкафу.

Это он. Это был он! Томми знала это.

Мужчина полуобернулся в сторону окна, и тогда она заметила, что его безжалостно остриженные волосы седы. «Еще, еще, еще!» Ей хотелось увидеть как можно больше. Какого цвета у него глаза, какой формы руки, как звучит его голос. Томми задрожала от нетерпения, натянутые нервы зазвенели, как струны клавесина.

Именно поэтому она чуть не подскочила, услышав у себя за спиной слабый звук удара кремня о кремень, высекающего искру.

Кровь отхлынула от лица. Голова закружилась.

Однако Томми была человеком, готовым к любым неожиданностям. Она обернулась так резко, что подол накидки шлепнул ее по лодыжкам, кинжал, спрятанный в рукаве, соскользнул вниз, больно вонзившись ей в ладонь и оставшись при этом скрытым. Томми крепко вцепилась в рукоятку.

Запахло дымом. При затяжке заалел кончик сигары. В поле зрения Томми возник мужчина.

Его ни с кем нельзя было спутать. Томми поневоле обратила на него внимание этим вечером в салоне, потому что бóльшую часть времени он просто стоял, прислонившись к стене напротив, наблюдал за ней из-под прикрытых век и неопределенно улыбался словно одному ему известной шутке. У него был такой вид, будто он знает ее, хотя они только что познакомились и не перекинулись ни единым словом. Опять же нельзя было отрицать, что стоявший перед ней мужчина принадлежал к тому сорту людей, которых никакая женщина – если только в ее жилах текла кровь – не смогла бы забыть, увидев единожды. Сейчас таинственно скрытое в тени лицо само всплыло в памяти. Не так много мужчин, от вида которых перехватывает дыхание.

Судя по его репутации, мужчина пользовался своей особенностью направо и налево.

Что было абсолютно безразлично Томми. Он – повеса без титула, а у Томми – всем было прекрасно известно – на этот счет имелись свои жесткие правила.

Однако ирония заключалась в том, что он сказал одну вещь, которая заинтриговала ее на целый вечер. Томми тогда случайно подслушала ее.

– Неужели это сама знаменитая мисс Томасина де Баллестерос? Что привело вас сюда, – взглядом он указал на окно, – чтобы в согбенной позе наблюдать сквозь стекла за всесильным женатым герцогом?

Он говорил очень тихо, низким баритоном и невыносимо насмешливо.

– Это не то, о чем вы подумали, мистер Редмонд. – Ей удалось произнести свою фразу с ледяной вежливостью. Во всяком случае, насколько это возможно было сказать шепотом. – Тот же самый вопрос можно было бы задать и вам.

Над их головами в раме французской двери герцог пошевелился и зажег другую лампу. Комнату залил свет от газового светильника. Теперь мужчина был ярко освещен, как актер на сцене. Что было очень кстати.

– Я просто курю сигару. Ваш покорный слуга стал последним, кто покинул эту самую резиденцию после ужина, на который был приглашен. Таким образом, я побывал внутри этого дома. Должен вам сказать, я невыразимо тронут вашей заботой о том, что я думаю.

– О, никаких забот. – Томми поторопилась развеять его заблуждение. Тем более что герцог выбрал себе книгу в шкафу. Какую именно? Что он вообще читает? – Это довольно трудно – складно врать, а я сейчас весьма занята. А теперь, если вы оставите меня заниматься моими делами, то будете хорошим мальчиком, мистер Редмонд. Доброй вам ночи.

Джонатан Редмонд выдохнул струйку дыма. Вежливо, в небо.

– Вы говорите, как человек знающий, что это такое. Я – про складно врать, – сказал он после паузы. Они продолжали разговаривать шепотом.

Томми метнула взгляд в его сторону. Ее возмущала необходимость отводить глаза от окна даже на секунду. А там внутри герцог с книгой в руках, опустившись в кресло, судя по всему, пытался разместиться удобнее, чтобы найти удачное положение для своих ягодиц. У него новое кресло? Или на сиденье есть вмятины и он сейчас старается устроиться именно в них?

О, как ей хотелось узнать название той книги!

– Это естественно. Лгут все. Гарантирую, даже вы. Возможно, в особенности вы, учитывая вашу репутацию, мистер Редмонд, и компанию, в которой вы вращаетесь. Причина моего пребывания здесь совершенно точно выше вашего понимания, поэтому можете оставить при себе свои инсинуации ради очередного модного салона, который вы почтите своим присутствием.

Он тихонько покачивал головой в такт ее словам, как будто она по бумажке зачитывала текст своей роли. Томми очень не нравилось быть грубой, но когда ее загоняли в угол, приходилось вспоминать способы защиты из детских времен.

Наверху, в окне, герцог поднялся и одернул брюки, которые попали между ягодиц, пока он усаживался. Потом снова устроился в кресле.

– Вы так и не сказали, в чем же заключается ваше дело, мисс де Баллестерос.

Томми повернулась к нему и выпрямилась в полный рост, который, к сожалению, на целый фут, а может, даже и больше, оказался ниже, чем у него. Молча она досчитала до десяти. Томми чувствовала, как потихоньку начинает закипать.

– Зачем вы изводите меня? – спросила она почти весело.

– Зачем вы носите с собой кинжал? – спросил он, передразнив ее.

От потрясения у нее потемнело в глазах.

Он подобрался, от его вальяжности не осталось и следа. Томми вдруг поняла, что этот человек может превратиться в сжатую пружину, когда необходимо. И он с самого начала был готов к любому развитию событий.

Томми прочистила горло.

– О… Это?

– Да, – мягко сказал Редмонд. – То самое.

Томми помолчала, кончиком пальца рассеянно дотронувшись до кинжального острия. Очень острое. Смертельное, совершенное оружие.

– Осмелюсь предположить, это не то, о чем я подумал.

«Соображай быстрее, Томми, соображай!»

– Я ношу при себе кинжал, – медленно начала она, – потому что… у меня нет пистолета.

Редмонд задумчиво кивнул в ответ на эту глупость.

– Ну да, некоторые постоянно носят пистолеты с собой. По крайней мере мой – при мне.

И ведь действительно. Раз! И у него в руке металлом заблестел пистолет. Как, интересно, ему это удалось?

Она взглянула на оружие.

– Прелестная вещица, – вежливо отметила Томми, одновременно прикидывая, отобрать у него пистолет или броситься наутек в случае необходимости. А если дать ему коленом в пах? Или завизжать так, чтобы кровь заледенела?

– Совершенно верно. Благодарю.

Снова повисло молчание. Вообще-то Редмонд не целился в нее и держал пистолет в руке беззаботно, как сигару. Но Томми не сомневалась, что этот человек знал, как обращаться с оружием. Она слышала разговоры о том, что он с небрежной легкостью поразил в яблочко все мишени у Мантонов.

– Мистер Редмонд, вы действительно считаете, что я собираюсь кого-нибудь убить? Если так, то уверяю, в этом случае я уже прикончила бы вас или его, а не выставляла кинжал на обозрение.

Он фыркнул в ответ.

– У вас из этого ничего бы не вышло. Никогда, уверяю. Давайте, придумайте что-нибудь более интересное.

Томми тяжело вздохнула. Он оказался несговорчив.

– Ну ладно. Я беру кинжал с собой для защиты, когда выхожу на улицу ночью. И точно знаю, как с ним обращаться. А здесь нахожусь потому, что узнала, что герцог вернулся в город. Я столько слышала о нем, что мне просто захотелось посмотреть, как он выглядит. Как вы понимаете, мы с ним вращаемся в разных кругах. Клянусь… памятью моей матери.

Это прозвучало несколько более благочестиво, чем хотелось. Хотя не такая уж это была неправда.

– Памятью матери – той самой испанской принцессы? Ну тогда конечно. Более священную клятву трудно себе вообразить.

Томми вздрогнула. Ей нужно было прийти в ярость. Она хотела прийти в ярость. Где-то на периферии сознания раздался слабый свистящий звук.

Проблема заключалась в том, что этот человек вдруг ее заинтересовал. Что было довольно редко, когда речь заходила о мужчинах.

– Я не могу сказать, почему мне нужно увидеть его. Да и не хочу. Но абсолютно честно, мне просто хочется взглянуть на знаменитого герцога Грейфолка. Я знала, что он будет здесь этим вечером. Клянусь вам! Назовите это… любопытством. Теперь вы уйдете?

Над их головами предмет ее любопытства почесал свой огромный нос и перевернул страницу.

Господи, Томми до дрожи хотелось узнать, что он читает! Ослепительно сверкнуло огромное кольцо с печаткой на его пальце.

– Интересно, а почему вас так заботит благополучие герцога, мистер Редмонд?

Тот заколебался.

– Не хочу вдруг увидеть его убитым до того, как я успею уговорить его вложить деньги в одно из моих предприятий.

Она хмыкнула в ответ. Самоуничижительный юмор удивил ее.

– Вам не удалось убедить его сегодня?

Редмонд снова ненадолго задумался, пососав сигару.

– Давайте скажем, что у меня еще все впереди.

Томми нравилось его спокойное высокомерие. Никакого хвастовства, просто решительная уверенность. Ей это напомнило ее саму.

– Итак? – сказал Джонатан после паузы и указал на свой пистолет.

Оба одновременно убрали свое оружие.

– Я был поражен тем, что вы узнали меня в темноте, – признался он. – У вас должно быть зрение кошки, мисс де Баллестерос.

– Весьма трудно не узнать человека, который пялился на меня весь вечер.

Снова возникла интересная пауза. Томми могла бы поклясться, что ее откровенность заставила его замолчать от удивления.

– Я все никак не мог решить, нахожу ли я вас привлекательной, – наконец сказал он.

У Томми отвисла челюсть. Она закашлялась, чтобы скрыть удивление.

– Я понимаю, что должен был бы, – добавил Редмонд почти извиняющимся тоном. И при этом крайне ехидно. – Любой бы на моем месте не колебался. В конце концов, вы та еще штучка, не правда ли?

Томми физически ощущала, как он наслаждается ее замешательством.

Неожиданно она услышала нотки откровенного удовольствия в этом чистейшей воды нахальстве.

– Как вы понимаете… Мне абсолютно безразлично, что вы думаете… Томми.

И мерзавец тихо засмеялся. И совсем даже не невежливо. А так, словно приглашал ее посмеяться вместе с ним. Однако!

Последовала многозначительная пауза, во время которой каждый произвел свою переоценку другого. И во время которой каждый молча сделал определенный вывод, касающийся другого.

А потом Томми доверчиво придвинулась к нему.

– Ах, как вы откровенны!

В следующую секунду его озорная улыбка словно озарила ночь.

Томми ответила ему такой же.

Этот обмен улыбками был подобен рукопожатию. Это был договор относиться друг к другу с симпатией.

Позже окажется, что именно это будет главным, что врежется ей в память о той ночи – блеск озорной усмешки в темноте, которая показалась тогда прекрасным и более опасным близнецом месяца в небе.

Томми следовало бы быть более осторожной.

Глава 2

«Как забавно!»

Только герцог Грейфолк, холодно подумал Джонатан, мог так испохабить прекрасное слово «забавно». У него возникло подозрение, что теперь всю оставшуюся жизнь при этом слове мышцы его тела будут непроизвольно напрягаться.

Джонатан постарался воспользоваться всеми уловками и ухищрениями, чтобы получить приглашение на ужин, устроенный по случаю возвращения влиятельного герцога Грейфолка из Америки. После ужина за сигарами и бренди он, пользуясь точно такими же уловками и ухищрениями, сумел плавно перевести разговор со скаковых лошадей и их покупки на инвестиции вообще, что потребовало серии ходов, продуманных и элегантных, как во время шахматной партии.

Не говоря ни слова, что уже само по себе было красноречиво, герцог откровенно разглядывал проклятый фингал у Джонатана под глазом. Тот был невелик, но быстро приобрел порочивший его обладателя фиолетовый оттенок.

«Это совсем не то, что вы думаете», – хотел запротестовать Джонатан.

Герцог откинул голову назад и выдохнул вверх. Его красивая тяжелая голова скрылась за завесой дыма. Теперь в такой обстановке в комнате мог бы материализоваться сам дьявол, подумал Джонатан.

– Массовая печать… Как это забавно, мистер Редмонд. Мне кажется, у каждого молодого человека должно быть какое-нибудь… конструктивное… хобби. – Герцог опять перевел взгляд на синяк. Одна его бровь, дернувшись, приподнялась.

«Синяк совсем не значит, что у меня есть привычка махать кулаками в пивнушках».

– Массовая печать в цвете. – Джонатан с такой силой стиснул в руке бокал с бренди, что слышал биение собственного пульса. Но голос его оставался спокойным. Речь не чересчур энергична, не чересчур эмоциональна. Любой, разумеется, мог с первого взгляда определить потенциал идеи. В особенности герцог, про сообразительность и практицизм которого было известно всем.

В молчании герцог смотрел на него еще какое-то время, а потом повернулся к мужчине, сидевшему рядом.

– Кстати, о Ланкастерской хлопчатобумажной фабрике… Судя по всему, у проклятого стряпчего имеются какие-то условия продажи, известные только ему одному. Он придерживает при себе дополнительные финансовые детали. В конце концов он, конечно, продаст ее мне.

Раздались тихие смешки. Потому что, конечно, герцог всегда получал то, что хотел.

– Вы решили купить скакового жеребца? – спросил кто-то.

– Через несколько дней за Холланд-Парком пройдут импровизированные скачки. Там я решу, стоит ли он тех денег, которые за него просят. Говорят, что он самый быстрый конь последнего десятилетия.

И все! Тему разговора поменяли, Джонатана отодвинули в сторону и забыли, потому что это была прерогатива герцога – отодвинуть и забыть все, что ему было неугодно.

Через два дня на скачках за Холланд-Парком Джонатан, можно не сомневаться, предпримет еще одну попытку. Лошади его тоже интересовали, и имейся у него сейчас свободные средства, он купил бы какую-нибудь.

Однако как много о его отце Айзее Редмонде говорил факт: Джонатан решил, что из этих двух гигантов герцога завоевать будет проще.

Сегодня Джонатан прибыл в Суссекс, полный намерений победить.

«Забавно!» Обнаружив Томасину де Баллестерос под окном герцога с кинжалом в руке, он решил, что это было бы подходящим завершением вечера. На миг Джонатан с сочувствием воспринял то, что ему показалось намерением совершить убийство.

Джонатан тихо улыбнулся и представил себе, как женщина, которая возбуждала фантазии всей мужской половины высшего общества, – собственно, по этой причине приятель Аргоси и затащил его в салон графини Мирабо, – напряженно пригнувшись, словно кошка, готовившаяся к прыжку, прячется под высокими окнами герцога. Он ни на секунду не поверил в то, что ее присутствие там – это проявление любопытства или прихоть. Сам ее вид говорил о том, что ей было вполне удобно находиться в тени.

Даже если бы Джонатан никогда не увидел ее в полночь, притаившуюся в засаде у дома герцога Грейфолка, даже если бы не услышал от нее фразу: «Я беру с собой кинжал для защиты, когда выхожу из дома по ночам. И знаю, как пользоваться им», – ему и без этого стало бы понятно, что Томми де Баллестерос – большая головная боль.

И несмотря на это, она все равно нравилась ему.

Во-первых, формально Томми была единственной женщиной из круга его знакомых, которая вообще смогла произнести такие слова и произнесла их уверенно, словно зная, о чем говорит. Она терпеть не могла глупцов, что позабавило его. На самом деле разговаривать с ней было примерно то же самое, что освободиться от тесных сапог в конце долгого дня: она казалась странно уютной, странно крупной, в отличие от других женщин.

Во-вторых, ему нравилось, как она смеется. Весьма нравилось. И он был бы не против снова заставить ее рассмеяться.

Джонатан передал плащ и шляпу лакею и теперь стоял в дверях гостиной Редмонд-Хауса, исподтишка наблюдая за своей сестрой Вайолет, за которой присматривала их мать, пока муж сестры находился по делам в Лондоне. Вайолет удобно расположилась на кушетке. В ее руках тихо звякали вязальные спицы, из-под которых выходило нечто похожее на шарф. Ее головка с блестящими черными волосами была сосредоточенно наклонена, и в холодном бледном свете, идущем от окна, она напоминала сирену – настоящий образчик английской женственности. Можно было бы вот так написать ее и дать название картине «Мадонна из Суссекса».

А потом Редмонды повесят это полотно в своей гостиной, вся семья будет собираться вокруг, тыкать в нее пальцами и громко хохотать. Более приемлемым названием для картины было бы «Внешность обманчива».

– Чем занимаешься?

Она резко обернулась.

– Джонатан! – Ее лицо осветилось. – Не торчи там, тараща глаза. Ты выглядишь отлично, хоть и весь в пыли. А я?

– Ты ослепительна. Когда располнеешь еще больше, мы будем таскать тебя в портшезе. Или, может, купим элегантную повозку, запряжем в нее ослицу и будем тебя возить.

Вайолет издала яростный вопль и метнула в брата клубок голубой шерсти.

Вернее, попыталась метнуть, но задела рукой свой округлившийся живот, и клубок шерстяных ниток полетел на пол.

Брат с сестрой смотрели, как он прокатился и замер у ног Джонатана.

Тогда Джонатан перебросил ей его назад и, наклонившись к ней и крепко зажмурившись, замер так, чтобы она смогла кинуть в него клубком еще раз.

Клубок отскочил от его груди.

Они наблюдали, как клубок остановился в нескольких футах от окна.

– Ну что, полегчало? – спросил Джонатан.

– Нет. Ты можешь принести его?

– Конечно. – Он поднял клубок и протянул ей.

– А теперь не смог бы ты принести мне марципан? И, может, немного малины?

Джонатан недоверчиво посмотрел на нее.

– Женщина, ты путаешь меня со своим добровольным рабом графом Ардмеем. И где мы найдем малину в это время года? О господи, ты сейчас разревешься, не так ли?

Вайолет обдумала его слова.

– Не в этот раз, – наконец решила она. – Но мне кажется, малышу хочется малины.

– Я считаю, что у тебя девочка и она будет вылитая ты. – Джонатан произнес это как ругательство, бросился в кресло рядом с ней и развалился, устроив ноги в сапогах на мягком стульчике. Ему захотелось позволить это себе, пока мать не видит.

– Ашер тоже всегда так делает, – мечтательно сказала Вайолет.

– Он бы вел себя по-другому, если бы рос с тобой и должен был все время оттаскивать тебя за локти от колодцев и тому подобное. – Однажды Вайолет в споре с поклонником пригрозила броситься в колодец и уже занесла над ним ногу, но тут ее оттащили за локти в сторону. Судя по всему всем в Англии стало известно об этом случае. – Будь уверена, его грива поседеет уже к тому времени, когда ребенку исполнится два годика. В конце концов, он – граф. И захочет сына.

– Кстати насчет колодцев: так я не кидалась в них постоянно и не собиралась кидаться вообще. И кроме того, Ашер сделал для меня гораздо больше твоего. – Она снова мечтательно улыбнулась. – То, что мужчина может позволить себе…

Джонатан зажал уши руками.

– Нет! Не желаю ничего слушать. – Сестра засмеялась. – Но ты выглядишь просто превосходно, вся светишься, хоть и растолстела.

По правде говоря, вид у сестры был немного утомленным. Джонатану не нравились фиолетовые тени у нее под глазами. Он подумал, что не так-то просто выспаться тому, кто носит в себе живой груз, который к тому же, возможно, станет графским наследником. Беременность оказалась совсем не легкой для Вайолет, но для нее ничто не было легким.

– Спасибо. Можешь немного отодвинуться от меня, пожалуйста? Ты пахнешь куревом, а меня от дыма тошнит. Страшно не хочется избавиться от содержимого желудка здесь, в гостиной. Когда собираешься отправиться в паб, поиграть в дартс? Может, выведешь меня прогуляться, Джонатан?

Он тут же отодвинулся от нее.

– Я курил сигару сегодня поздно ночью. – Ему захотелось рассказать ей про случайную встречу с Томми, но потом он передумал и решил оставить все при себе. – Должно быть, дым впитался в одежду. Ты сказала о прогулке? В твоем положении? С ума сошла? Если только до окраины парка, а потом я приведу для тебя осла с повозкой. Их найти будет легче, чем достать карету.

– О, пожалуйста, пообещай! Я задумала короткую прогулку, а Ашер в Лондоне по распоряжению короля. Это сплошной эгоизм со стороны короля вызвать к себе моего мужа, когда он мне так нужен. Я хочу навестить цыганку Леонору Херон и Марту – ее дочку. О боже! Только посмотри на себя. Ты побледнел как смерть! Тебе плохо?

– Мне не нравится эта девчонка. – Один раз дочь цыганки нагадала ему такое, что его ужас пробрал до мозга костей. – И ты знаешь почему. Зачем тебе нужно увидеться с маленькой цыганкой?

– Затем, что мне хочется спросить ее о ребенке.

Джонатан ласково взял сестру за руку и понизил голос до шепота.

– Ты боишься родить зверушку?

Вайолет выдернула свою руку из его руки.

– Я хочу спросить ее о ребенке, потому что девочка оказалась права насчет… – Она остановилась. Покусала губу. В глазах зажглась тревога.

Но было поздно. Джонатан прекрасно понимал ее и поэтому мгновенно переспросил:

– Права насчет чего, Вайолет?

Та хранила молчание.

– Права насчет чего? – проявил настойчивость Джонатан.

– Насчет… кое-чего. Я слышала, что она правильно предсказывала определенные вещи.

Он недовольно фыркнул.

– Начни снова. Насколько мне помнится, во время нашего визита к миссис Херон вместе с Цинтией та упомянула о каком-то твоем путешествии по водам. И тут эта ее полоумная дочка Марта выпалила слово «ла Вей». И… дай-ка вспомнить. На балу ты – ох, да еще как! – возбудилась, узнав, что ла Вей – это имя первого помощника капитана на судне графа Ардмея. Подумать только, почему-то ты решила, что Лайон стал пиратом под именем ле Шат. Граф получил лицензию от короля на охоту за ним. А потом, – Джонатан заговорил медленнее, – ты отправилась в гости на загородную вечеринку. И осталась там на две недели. Практически сразу после твоего возвращения здесь объявился граф Ардмей, и вуаля! Ты выскочила за него замуж через несколько недель.

Вайолет выслушала его.

– Последовательность событий была такова, – осторожно согласилась она.

Джонатан пристально посмотрел на сестру.

На ее лице бродило выражение погруженной в себя, блаженно улыбавшейся мадонны, рука безотчетно поглаживала живот, что было уловкой, чтобы вызвать у брата чувство вины.

Вайолет давно следовало бы привыкнуть к тому, что на него такие уловки не действуют.

– Эта «загородная вечеринка», случайно, проходила не на корабле? – саркастически поинтересовался Джонатан.

Сестра по-прежнему держала рот на замке.

– Пресвятая Богородица! Вайолет! – Он испытывал страх, был недоволен и немного зол. – Что произошло? Единственное, что я могу сказать: я рад, что вы с графом Ардмеем теперь вместе. Тебе страшно повезло, что ничего дурного с тобой не случилось. Я безумно устал от секретов этой семьи. Дай мне клубок. Сейчас же!

Как настоящая кающаяся грешница, Вайолет, ссутулившись и крепко зажмурив глаза, протянула ему клубок ниток.

Он не хотел набрасываться на беременную сестру, поэтому с силой кинул клубок через комнату…

И угодил в возникшую в этот момент на пороге мать, как раз в ее богато украшенную грудь.

Клубок отскочил от нее, покатился по ковру, оставляя за собой след из разматывавшейся голубой нити, подкатился к ногам Вайолет и остановился, как преданный щенок.

Джонатан и Вайолет замерли наполовину от ужаса, а наполовину, – чего уж тут скрывать! – от удовольствия.

Онемев от неожиданности, мать мгновение стояла совершенно неподвижно. Потом пришла в движение.

– Что я говорила тебе о том, как надо бросаться вещами в доме, Джонатан? – наконец спросила она.

Он сделал вид, что вспоминает.

– Никогда не промахиваться?

Мать засмеялась. Фаншетта Редмонд всегда сквозь пальцы смотрела на проделки младшего сына. Возможно потому, что после неожиданного исчезновения его старшего брата Лайона мать вообще перестала смеяться. И только Джонатан в один прекрасный день сумел развеселить ее.

– Отец хочет поговорить с тобой, сын. Я не знала наверняка, что ты приехал. Сейчас он в библиотеке.

– Ах! – только и сказал Джонатан в ответ.

В коротком восклицании было скрыто так много! Отец к проделкам сына относился не так снисходительно, как мать.

– Спасибо, – не забыл добавить Джонатан.

– Разговор не значит приговор, мой дорогой.

Он тут же нашел достойный ответ:

– Тюремный юмор, матушка. Но придумано удачно.

Мать слегка покраснела. Возможно, она совершенно естественно предположила, что сын попал в какую-то переделку. Позже будет достаточно времени, чтобы все объяснить ей.

Джонатан встал и потянулся, заметив при этом, как на лице матери промелькнуло удивленное, смешанное с тоской выражение, которое, впрочем, тотчас исчезло. Джонатан сообразил, что она, как и многие другие, обратила внимание на его все более увеличивающееся сходство с Лайоном.

Проклятье!

Он любил брата. Но прекрасно понимал, что тот отнюдь не был святым, о чем другие иногда хотели забыть, если вообще знали об этом. И Лайон исчез, не сказав никому ни слова, будто бы потому, что Оливия Эверси разбила ему сердце. Это было как исполнение древнего проклятия, о котором знала вся Англия: раз в поколение между Эверси и Редмондами вспыхивала любовь, влекущая за собой катастрофические последствия. В этом веке вражда между семействами Эверси и Редмондов кипела, скрываемая внешней любезностью. А в другие времена, как, например, в 1066 году, они, по слухам, топорами пробивали друг другу черепа. И вот – исчезновение Лайона…

Джонатан намотал нитку на клубок и, не говоря ни слова, отдал его сестре. Поцеловав мать в щеку, он отправился наверх, чтобы уговорить отца вложить деньги в дело сына, который не собирался никуда исчезать, не говоря уже о том, чтобы пасть жертвой проклятия, связанного с неуместной и неподходящей любовью.

Нет, ни в коем случае! Он станет победителем, а не побежденным.

Редмонды побеждали всегда! И с неизменным успехом.

Глава 3

Если кабинет отца воспринимать как симфонию, то написать ее должен был сам Бах. Со вкусом, выверено, мужественно и стройно. Здесь было много коричневого и бежевого цветов, драпировки из богатых и плотных тканей – бархата, сукна и крепа. «Лучший способ заглушить крики жертв Айзеи», – подумал Джонатан и развеселился. Хотя глушить крики было не так уж и необходимо. Его отец мог просто парализовать жертву – либо непокорного сына, либо дурно распоряжавшегося делами управляющего – одним лишь умело подобранным словом и острым взглядом зеленых блестящих глаз. Прямо как… дикарь, вооруженный копьем с отравленным наконечником.

Джонатан много узнал про туземцев, про копья с отравленными наконечниками и тому подобное от брата Майлса, знаменитого путешественника, которого чуть не съели каннибалы где-то в Южных морях. Вообще-то его больше интересовали рассказы про прекрасных темнокожих женщин, которые разгуливали обнаженными выше талии, но он запоминал и другие, малоинтересные детали, которые прилипали к щекотавшим воображение фактам, как пушинки к засахаренным сладостям. Джонатан никогда не забывал того, что узнал.

Прежде всего того, что Айзея, прицелившись, не промахивается никогда.

Впрочем, Джонатан тоже. Можно было бы спросить об этом любого в Пеннироял-Грин. С соревнований по дартсу в трактире «Свинья и чертополох» он принес домой четыре приза и стал победителем в нескольких соревнованиях по стрельбе в Суссексе.

И никто представить себе не мог, что каждый дротик, поразивший мишень на доске, имел свою метафорическую цель.

Кроме того, Джонатан достаточно хорошо знал своего отца, чтобы не напоминать про дартс. Место младшего в семье имело свои преимущества. Ты понимал, чего делать нельзя, что – можно и что именно нужно сделать, чтобы добиться своего. Главным при этом было как можно реже попадаться в поле зрения пронзительных глаз отца и, таким образом, оказаться вне досягаемости для его пронзительного ума.

– Джонатан! – По крайней мере имя его прозвучало тепло и радостно.

– Очень рад видеть тебя, отец.

Айзея не предложил ему бренди, что было удивительно. Разговор будет коротким и неприятным? Или он думает, что Джонатан уже пьян? И тогда все разу предстало в зловещем свете, и на его нервах можно было играть, как на лютне, – так натянуты они были.

– Присаживайся, сын. Я как раз читаю письмо от мистера Ромьюлуса Бина, владельца Ланкастерской хлопчатобумажной фабрики. Он запрашивает дополнительные финансовые подробности. Количество слуг, которые у меня сейчас работают, их возраст, например. Все это довольно странно, но пусть будет, как будет. Займусь этим в самом конце.

– Герцог Грейфолк тоже интересуется Ланкастерской фабрикой.

Айзея, не спеша, откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Джонатана.

– Где ты раздобыл такую информацию?

– За ужином у него дома.

Пауза.

– Тебя пригласили?

– Естественно. – Джонатан не видел необходимости объяснять, каким образом было получено приглашение.

На это отец ничего не ответил. Без сомнения, колесики его непостижимого ума пришли в движение.

– Ты надолго останешься дома, Джонатан?

– Через день-два надо вернуться в Лондон. У меня есть несколько приглашений. Я хотел поговорить с тобой. И конечно, посмотреть, как идут дела у Вайолет.

– У твоей сестры все в порядке. – В голосе послышалась забота.

Джонатан подумал, что Вайолет с удовольствием пользуется своей беременностью, чтобы заставить всех плясать вокруг себя, включая и отца.

– Она вся светится, – согласился Джонатан. Он уже знал, что это самый верный комплимент, который можно высказать беременной женщине.

Возникла короткая пауза.

– Теперь о твоих планах вступить в клуб «Меркурий».

Вот оно что! Ну, это ненадолго.

– Да, милорд?

– Мне понятна причина твоего стремления вступить в этот клуб. Учитывая, что прибыль всех его членов главным образом образуется от совместного участия в делах, я не понимаю, что ты можешь дать этой глубокоуважаемой и в высшей степени успешной группе инвесторов.

На мгновение Джонатан был сбит с толку. Из всех вопросов, которые он предвидел, этот даже не пришел ему в голову.

– Ну, для начала… мое имя. – К его словам можно было отнестись как к шутке.

Клуб был основан Айзеей. И если он не полностью контролировал эту группу инвесторов, то, безусловно, оказывал на нее огромное влияние как целиком, так и на ее отдельных членов.

Но отец даже не улыбнулся.

Джонатан прочистил горло.

– К тому же у меня огромное количество идей, и я полагаю, что тебе и другим инвесторам будет интересно с ними ознакомиться. И разве ты не говорил, что идеи – это капитал?

– Значит, у тебя есть какие-то идеи, – сказал отец, как будто на самом деле сомневаясь в этом. – Даже во сне не ожидал увидеть, что ты прислушиваешься к моему мнению.

Это был не просто отказ. Это был шокирующий отказ! Как будто Джонатан за эти годы не мог начать думать самостоятельно.

Он довольно быстро пришел в себя.

– Я познакомился с джентльменом, которого зовут мистер Клаус Либман. Он разработал технику массовой цветной печати. Мне кажется, это может стать прекрасным вложением денег.

Отец остался безразличным.

– Цветная печать – это… мелкая… идея, Джонатан. И Либман… Не тот ли это парень из баварцев, с которым ты познакомился в игровом притоне? – У отца два последних слова прозвучали иронично.

– Возле того заведения, – поправил Джонатан.

Хотя в глазах отца это было одно и то же. И тем не менее разница все-таки была. Джонатан защитил Клауса Либмана от головорезов, а еще купил ему выпивку, ссудил кое-какими деньгами и выслушал изложение его блестящей идеи. Теперь Клаус дожидался его возвращения из Суссекса с добрыми вестями.

– Я понимаю, это звучит не так волнующе, как хлопчатобумажное производство, но потенциал тут огромный.

– Конечно, конечно, – согласился отец. – Это то самое заведение, на пороге которого ты участвовал в драке? А потом, как говорят, выкрикивал грязные ругательства на улице?

Проклятый синяк! Джонатан приложил все возможные усилия, чтобы не потрогать его рукой. Как отцу вообще удалось узнать об этом?

– Я вмешался, чтобы помочь человеку, к которому пристали на пороге «Вепря и медведя», и это не игровой притон, а паб. Мне просто случилось оказаться поблизости. Три человека набросились на него, пытаясь отобрать кошелек. С ножами! Мне повезло, что я лишился только носового платка, а не жизни.

И крикнул-то он всего-навсего: «Отстаньте от него, вонючие ублюдки!» А мог бы высказаться гораздо грубее.

– Ну, разумеется, – протянул отец так, словно для него представлялся непостижимым порыв сына броситься в драку, чтобы спасти человека, – впрочем, участие в уличной потасовке ради примитивного удовольствия полностью соответствовало характеру Джонатана.

Так что бесполезно разыгрывать из себя доброго самаритянина. Выгоды это не принесет.

Конечно, Джонатан никогда бы не очутился возле «Вепря и медведя», если бы Аргоси не потащил его в тот салон.

– От моего внимания не ускользнуло, что ты зачастил в дом известной куртизанки, которая живет в районе Ганновер-сквер.

Только вспомни про дьявола!

– Она не…

Проклятье! Двумя этими словами Джонатан выдал себя с головой, показав, что понимает, кого имеет в виду отец.

Они были едва знакомы. Но вопреки всему она уже иллюстрировала мнимые недостатки Джонатана в глазах других людей. Джонатан знал, что она станет его головной болью.

– Боюсь, «зачастил» – некоторое преувеличение, отец. Я побывал в салоне, часто посещаемом сыновьями многих твоих друзей, а также некоторыми писателями, поэтами, художниками и тому подобными личностями, и да, одна женщина выступала там в качестве хозяйки от лица графини Мирабо. Молодая женщина, о которой я говорю, не принадлежит к аристократии и не проживает в том доме, насколько мне стало известно. Куртизанка ли она? Я в этом полностью не уверен. Я вообще мало о ней знаю.

При словах «поэты» и «художники» отец поморщился. Слово «куртизанка» явно вызывало в нем меньше беспокойства. По правде говоря, Джонатан к поэтам и художникам относился примерно так же. Его интересовали вещи материальные, а не абстрактные. Он предпочитал действовать, превращать идеи в реальность, а не высасывать из них мякоть, чем склонны были заниматься подобного плана люди.

– Кем может быть молодая женщина, которая играет роль хозяйки перед компанией, состоящей из одних мужчин, Джонатан?

– Я в полном неведении, милорд. Почему бы вам не просветить меня?

Молчание.

Так… Сегодня отец не намерен даже улыбнуться. Все яснее ясного.

– Ее мать была испанской принцессой, которая перебралась в Англию после войны. – Такой был миф, в любом случае.

– Кто бы сомневался. У них матери всегда испанские принцессы.

– И ее пригласили по просьбе графини Мирабо, которая является настоящей хозяйкой салона.

– Графине сейчас сто пять лет, если она еще жива. Я думаю, года три из своей жизни она вела себя вполне респектабельно, а лет пятьдесят – крайне легкомысленно.

Она совершенно точно была особой легкомысленной, но это даже нравилось Джонатану. У графини имелась одна особенность: она не обращала внимания на то, что происходило в текущем десятилетии, и никто не мог предсказать, в каком наряде она появится в следующий раз – в тоге, в средневековой тунике, или в парике в придачу к платью с турнюром, или вся в заплатах, или в туалете по последней моде.

– Мне дали понять, что ей семьдесят семь и еженедельные собрания – это исключительно ее идея, и приглашают туда только по ее распоряжению.

Отец отмахнулся от его слов.

– Что касается твоих посещений салона, пусть об этом беспокоится леди Уинслоу.

Джонатан замолчал. Вот теперь он был по-настоящему неприятно поражен. Удивление переросло в едва сдерживаемый гнев.

Он – взрослый человек. Флиртуя, всегда проявлял осмотрительность. Не был бабником и ничем не запятнал имени семьи. А леди Филиппа Уинслоу – вдова, могла позволить себе поступать так, как ей заблагорассудится, и то, чем он занимался с ней, было его личным делом!

Но как отец прознал про это? Должно быть, у него глаза повсюду.

«Ты сам был девственником, когда женился, отец? Очень сомневаюсь в этом». Именно это ему хотелось сказать. Но сказал он другое:

– Боюсь, я не вполне понимаю, какое отношение это имеет к моему вступлению в клуб «Меркурий».

– У тебя нет никакого опыта в инвестициях, Джонатан. За исключением определения запаса прочности противников в игровых притонах, или покупки подарков определенного типа женщинам, или в одновременных ставках в мушку на пять карт, или в соревнованиях по дартсу. Люди в клубе будут с тобой вежливы и предупредительны, но начнут возмущаться тем, что есть некто, у кого нет не только личных доходов, но и необходимых знаний, чтобы по-настоящему обеспечивать свой вклад в рост общего благосостояния, и этот некто лишь демонстрирует причуды своего характера. Они станут возмущаться мной из-за того что я поспособствовал твоему вступлению в клуб.

Причуды характера? С каких это пор молодость, приятная наружность, богатство и мужественность стали причудами?

И да, он совершенно непревзойденный игрок как в дартс, так и в мушку!

Джонатан попытался еще раз:

– Я уверен, у меня есть склонности заниматься инвестициями. В конце концов, я – твой сын.

Лесть и чуточка шарма – годами проверенное средство смягчить суровое сердце.

Но отец ничего не подозревал о способностях сына. Вполне определенных способностях.

И не просто способностях. Джонатан жаждал заниматься этим видом деятельности, находил в нем настоящее наслаждение, воспринимал его как искусство. Это была точно такая же жажда, которая, должно быть, двигала его отцом и отцом его отца, чтобы накопить состояние, благодаря которому Айзея Редмонд через разные каналы контролировал не только свою семью, но и в настоящее время бóльшую часть Англии. Такую жажду, такое стремление не продемонстрировал никто другой из его сыновей. Что было удивительно даже для Джонатана.

– И каким образом ты можешь доказать эту свою склонность? – Отец сказал это почти снисходительно. Отчего Джонатану вдруг захотелось закричать: «Мне не двенадцать лет!»

Хотя это была бы интонация именно двенадцатилетнего мальчишки.

Джонатан впился ногтями в ладони, чтобы сдержаться.

– Я инвестировал в корабль с грузом шелка и удвоил вложения.

– Да? И что осталось от твоей прибыли?

– В настоящий момент…

Честно говоря, справедливо было ответить: «Ничего». Но так получилось совсем по иной причине, отличной от той, что предполагал отец.

Но когда Джонатан увидел выражение циничного удовлетворения на лице отца, то решил, что не будет просить ни о чем. И ничего не станет объяснять.

– Если ты испытываешь недостаток в средствах, Джонатан, и это является причиной желания вступить в клуб «Меркурий», ты можешь получить свою часть наследства и даже больше, как только женишься на достойной леди. Но не раньше. И еще, хорошо бы на будущее тебе отказаться от карт.

Слово «женишься» прозвучало у Джонатана в ушах как первые такты похоронного марша.

Вот теперь надо быть осторожным вдвойне. Джонатан понял, что отец приготовил ему какую-то неожиданность.

– На достойной леди?

Отец вздохнул.

– Почему меня не удивляет, что именно ты задаешь такой вопрос?

– Извини. Вероятно, нужно было спросить: каких именно леди ты считаешь достойными, отец?

Джонатан говорил спокойно, сохраняя на лице безразличное, насколько это было возможно, выражение. Но в вопросе было полно яда.

Отец был отнюдь не глуп. Он нюхом чуял бунт, как лисы чуют грызунов в зарослях на расстоянии в милю. Сейчас он холодно рассматривал сына.

Джонатан был слишком зол и испытывал слишком острое любопытство, чтобы испугаться.

Да и вопрос был правомерным. Его старший брат Майлс женился на совершенно неподходящей леди (предмет заботы отца) Цинтии Брайтли, и не скрывал, что безумно счастлив, словно доказывая своей решимостью и непреклонностью, что сделал самый правильный поступок в жизни. А потом Вайолет вышла замуж за графа, вышла абсолютно неожиданно, вызвав восторг у родителей. Вот только избранником ее оказался капитан Ашер Флинт, граф Ардмей – предположительно с частью индийской крови, прозванный Дикарем, рожденный от неизвестных родителей, выросший в Америке и получивший графский титул от короля, благодаря не в последнюю очередь использованию набора отвратительных качеств, жестокости в том числе.

Всю свою жизнь отец мечтал о титуле.

Если вдуматься, это было даже забавно. Еще ребенком Джонатан больше всего на свете желал заполучить отцовского черного жеребца и по ночам даже пытался увидеть во сне, как поскачет на нем. Со временем он перестал мечтать о скачках и на мулах, и на козлах для пилки дров, и на трех веточках, если вообще мечтал о скачках верхом.

Для отца желание устроить браки своих детей с подобающими людьми, вероятно, было тем же самым. Вот оно – так близко и так далеко.

Тем не менее никто не стал бы оспаривать тот факт, что граф Ардмей – единственный человек, который приручил Вайолет, сделал ее – привередливую и тираническую – счастливой, наградив ребенком.

– Достойная леди – это женщина из хорошей семьи и предпочтительно с титулом. Уверен, ты догадывался об этом, так что мог бы и не спрашивать.

Джонатан вдруг сообразил, что все происходящее походит на мучительный момент перед оглашением приговора в суде.

– Я принял решение о том, что дополнительные средства, которые ты получаешь от меня, будут выплачены в зависимости от того, женишься ли подобающим образом в течение года.

Джонатан замер. Словно какая-то отвратительная, с множеством ножек, ядовитая тварь, из тех, что его брат-натуралист Майлс мог бы открыть и определить ей название, уселась на него и нанесет укус, стоит ему сделать одно движение.

«Как я мог проглядеть этот момент?»

И все же у отца опыта в метании дротиков в дартс было на несколько десятилетий больше, чем у него. Хотя бы в переносном смысле.

Люди, получив смертельный удар, обычно падают бездыханными. Джонатан же решил повременить.

– Если ты действительно хочешь стать членом клуба и если ты веришь в то, что у тебя есть, по твоим словам, некая склонность заниматься инвестициями, я думаю, что джентльмены из «Меркурия» скорее станут доверять женатому человеку, Джонатан. В конце концов, женитьба демонстрирует готовность мужчины брать на себя ответственность за близких и управление делами семьи и требует от него определенной устойчивости характера.

Эта была такая чушь, что Джонатану пришлось прикусить губу, дабы не отвалилась челюсть. Выпивку и карты изобрели именно для того, чтобы женатые мужчины могли забыть о своих женах. Факт общеизвестный.

«Мой отец и в самом деле думает, что я тупой, – слегка удивился Джонатан. – Или в лучшем случае считает, что я – беспомощное дитя».

Он на мгновение испытал чувство пустоты, как будто кто-то ложкой вычерпал его до дна, как выедают дыню.

Как мало отцу известно о счастье! И несмотря на то что случилось с Майлсом, Вайолет и Лайоном, он продолжает считать, что может сотворить счастье своими руками. Из жизни собственных детей. Как считал Айзея, в жизни разница между контролем и счастьем совсем не велика.

– До конца года еще… шесть месяцев.

– Отличная арифметика, сын, – сухо сказал отец. – Уверен, ты сможешь обручиться с девушкой из хорошей семьи и с состоянием. У тебя есть определенное количество преимуществ, которые свидетельствуют в твою пользу – семейное имя, деньги, воспитание и внешность. Каждый день появляются дюжины очаровательных девушек, только позови. Мы сможем основать союз с какой-нибудь превосходной семьей. К примеру, есть леди Грейс Уэрдингтон. Не сомневаюсь, что жениться на какой-нибудь красивой девушке не так уж и трудно.

Определенное количество преимуществ?

«У меня есть определенное количество преимуществ, которые свидетельствуют в мою пользу?»

Да, если бы такое случилось с кем-нибудь другим, это было бы жутко смешно. Но когда Джонатан услышал, как отец распространяется о его предполагаемых достоинствах, то почувствовал, что еще немного, и он воспарит над собственным телом, наблюдая за происходящим с высоты. У него ведь имелось имя и собственное лицо, не так ли? Он был младшим сыном. А ему подыскивали соответствующее место, как будто он был… какой-то не нужной никому вазой. И это все, что он мог предложить миру?

Ах, проклятые Лайон и Майлс! Им обоим удалось вырваться из железных объятий Айзеи Редмонда. Разумеется, не за просто так. За это пришлось заплатить свою цену. Лайон – золотой мальчик, наследник, красавец, всеобщий любимец, харизматичный, блестящий, корзинка, в которую, как говорится, отец сложил все яйца, исчез бесследно. Майлс продолжал сражаться, пытаясь найти спонсоров, которые оплатили бы его следующую экспедицию, так как отец отказался помочь ему из-за его предосудительного брака. И конечно, отец принимал его без особой теплоты, учитывая его женитьбу на Цинтии Брайтли, которой вообще было отказано от дома.

Не в силах наказать их так, как бы ему этого хотелось, Айзея ясно дал понять, что не оставит Джонатану ничего, если и тот позволит себе подобную выходку.

Стало понятно, что именно ради этого был затеян весь разговор.

– Должен особо отметить, отец, что я пока никуда не исчезал. Это тоже является одним из моих достоинств.

Айзея вскинул голову и пронзил сына властным взглядом.

Судя по всему, он ничуть не удивился. То самое «пока», в частности, не принесло Джонатану благосклонности.

Но, господи, с каким гигантским наслаждением он произнес это слово! Потому что если у отца имеется уязвимое место, это – Лайон. Его ахиллесова пята!

Джонатан невозмутимо встретил взгляд отца.

«Моргни первым, мерзавец», – мысленно приказал он.

– Я совершенно уверен, что ты выполнишь свой долг, Джонатан.

Отец сказал это почти нежно. Но в данных обстоятельствах, подумал Джонатан, с ним никто не разговаривал настолько пренебрежительно.

«Отец ведь и в самом деле рассчитывает, что я сделаю все, что он скажет, – размышлял Джонатан. – Господи, он же совсем меня не знает!»

– Бренди, сын?

С мрачной веселостью Джонатан сообразил, будто отец предвидел, что ему потребуется выпить именно в этот момент разговора. Типичный стратегический подход Айзеи Редмонда.

– Нет, отец, спасибо. Я лучше пойду составлять список потенциальных невест. Полгода промелькнет быстро, ты же знаешь.

И удалился, демонстративно подмигнув. Отец ненавидел, когда ему подмигивают.

Глава 4

Томми оказалась в трудной ситуации.

Это ощущение усилилось в тот момент, когда она обнаружила еще одно послание, оказавшееся у нее под дверью. Для посторонних глаз, свернутое, оно походило на камешек, который кто-то на обуви занес с улицы. Но Томми понимала, что это на самом деле.

Она постояла в нерешительности. Потом двумя пальцами осторожно подняла его и отнесла на стол. Быстро зажгла лампу, которая, ожив, залила комнату светом. Сев за стол и подперев ладонью подбородок, Томми принялась разглядывать послание.

Она оттягивала момент, когда нужно будет принимать решение.

Томми не придавала значения трудностям, если они не достигали определенного предела. В такой ситуации просто ложилась в дрейф, как корабль в штиль, раздражаясь и паникуя от бесцельности. И если на горизонте не оказывалось какого-либо вызова, создавала его сама. У нее к этому был талант. Другого пути Томми не знала. Сопротивление было тем встречным ветром, который надувал ее паруса.

Бух! Бух! Бух!

Томми ахнула. Все хлипкое здание заходило ходуном. Она схватила лампу со стола, чтобы та не упала.

Стуки прекратились.

Она улыбнулась.

– Привет, Резерфорд! – крикнула в потолок.

– Привет, мисс Томми! – ответили ей оттуда.

Резерфорд жил в нескольких комнатах над ней, и когда заявлялся домой, все здание качалось, скрипело и стонало, как корабль в шторм. Но он не часто бывал дома. Иногда Резерфорд находил работу в доках, или на кораблях, или на стройке, частенько отсутствовал неделями, занятый чем-то более интересным и сомнительным.

Так было, например, когда он в последний раз работал на Томми.

Всех населявших этот дом можно было описать одним выражением – сомнительные жильцы. Именно здесь еще молодой умерла ее мать, больная и без гроша за душой, именно сюда потом вернулась и сама Томми, а обитатели дома стали ей чем-то вроде семьи, потому что любили ее мать. Комнатки у нее были небольшие, но удобные, как старая обувь, и заполнены теми немногими вещами, что остались после смерти матери. До Томми всегда доносились звуки окружавшей ее жизни. В доме постоянно что-то стучало и гремело. То Резерфорд принимался ходить из конца в конец своей комнаты, то кровать Мэгги билась в стену, когда женщина развлекала посещавших ее джентльменов, то четверо детей Бетти с криками носились вверх и вниз по лестнице. И тому подобное.

В общем, у Томми практически не было времени на то, чтобы почувствовать себя одинокой. Но вот когда наступала ночь и она гасила лампу, а в доме все затихало, Томми иногда начинало казаться, что она одна плывет на плоту в открытом море. Тогда она в панике просыпалась и хваталась за края кровати. Одиночество обладало собственным звучанием – отсутствием голосов и грохота за стеной.

Не дотрагиваясь до послания, Томми положила на стол медаль и коснулась ее пальцами, чтобы ощутить прилив храбрости. Прошлой ночью у особняка герцога Грейфолка на самом деле не было никакого нервного срыва. Это было начало, сказала она себе. Потому что, если честно, представить, что у нее может произойти нервный срыв… Это невозможно! Скорее небо рухнет. Ее прервал Джонатан Редмонд, вот и все.

Она сделала глубокий вдох и наклонилась над клочком бумаги.

Его вырвали из старой книги. У того, кто это сделал, явно не нашлось писчей бумаги и чернил. На узких полях старательным почерком и, скорее всего, обгорелой лучиной было выведено несколько слов:

«Она будет ждать в обусловленном месте в день и в час, о которых договорились».

Томми узнала аккуратный, почти как в прописях, почерк поварихи лорда Фекиза. Послание, конечно, было не подписано. Подпись означала смерть автору. Не говоря уже о Томми.

Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. От выдоха заметалось пламя в лампе.

Захочет ли она повторить это? Сможет ли?

Потому что в последний раз… Да, в последний раз все пошло не так, как она ожидала.

Томми безотчетно потерла предплечье. Оно больше не болело, скоро на нем останется лишь небольшой шрам. Врач, которого никто не называл по имени, а просто Доктор, и который был такой же сомнительной личностью, как и все остальные, сделал свою работу искусно. Однако на ее теле появится еще один шрам.

Это будет единственный шрам, которым Томми всегда будет гордиться.

Ирония заключалась в том, что они, похоже, целились в Резерфорда, который представлял собой более крупную, бросающуюся в глаза цель. И что это была за стрельба такая, если они промазали? Достойная сожаления стрельба, на ее взгляд.

Теперь Джонатан Редмонд… Учитывая, что ей было о нем известно, вот он, по всей вероятности, не промахнулся бы.

На ее лице появилась легкая улыбка. Каков наглец! Но ей нравились нахалы. И он ей понравился. Понравился, потому что говорил с ней так, словно видел в ней личность, видел в ней ровню. У Томми возникло ощущение свободы, потому что им ничего не было нужно друг от друга. Это большая редкость в отношениях между мужчинами и женщинами.

Но в нем было еще много чего, что вызывало опаску. К примеру, эти широченные плечи, эти резко очерченные скулы, которые напоминали зубчатые стены крепостей. При взгляде на них, словно вырубленных долотом, у некоторых слабых на голову женщин могло начаться головокружение. Но Томми подозревала, что в нем есть еще какая-то особенность… Она могла бы назвать это легким налетом цинизма, неким видом отчужденности, как будто он видел что-то, что было недоступно другим, знал что-то, что не было известно больше никому… Это заставляло женщин, как утверждали, бросаться, очертя голову, на каменные отмели его сердца.

Но только не ее, конечно.

Томми нравилось быть настороже. Подавляющее большинство мужчин так предсказуемы! А вот от Джонатана Редмонда оставалось ощущение, как от глотка свежего воздуха, после того как ты вышел из многолюдной прокуренной комнаты. Он понравился ей. Вот так все просто.

– У тебя этот дар от матери, дорогая, – говорила ей графиня Мирабо. – Мужчинам нравится торчать возле тебя, вот и все. И Кэролайн тем же самым привлекла к себе герцога. Возможно, ты пойдешь по ее стопам.

Как оказалось, изящная обедневшая аристократка, – вернувшая долги матери Томми тем, что взяла в свои руки судьбу потрясающе умной, жизнерадостной, но полудикой драчуньи, в которую превратилась девочка, оставшись сиротой, и дала воспитание ребенку, отшлифовав ее манеры, – была права. Томми быстро превратилась в главную приманку салона графини рядом с Ганновер-сквер, в котором собирались по средам. Нельзя сказать, что Томми не нравился салон и всеобщее внимание. Однажды на очень короткое время она дала волю своему любопытству и горячей крови. Врожденный прагматизм – вряд ли Томми унаследовала эту черту от матери – заставил ее быстро прийти в себя после того, как она отдала свою невинность прекрасному юноше, который вслед за тем быстренько исчез. Впрочем, Томми восприняла его исчезновение с заметным облегчением. Она не собиралась жить той жизнью, которой жила ее мать, и страдать, как страдала та.

А еще деньги от случайных скромных выигрышей в карты плюс шиллинг, другой, которые обедневшая графиня время от времени совала ей в руку, уходили быстро. И хотя Томми была привычной к вызовам судьбы, сложная задача выживать превратилась в каждодневную.

Потом жемчуг прибыл в подарок. Еще одна головная боль. Еще одно решение, которое нужно принять. И очень скоро.

Правда, пока можно было не торопиться.

Благодаря тому, что сказал Джонатан Редмонд, до Томми дошло, что можно найти другое решение.

Она опустила глаза к нацарапанным углем мелким буквам и снова перечитала записку. И почувствовала, как жгутом скрутило желудок, как ускорился ритм биения сердца.

Проклятье! Она сделает это. Не было никаких сомнений – она была рождена для этого. Она не сможет жить дальше, если отступится.

Однако Томми вынуждена была признаться самой себе, что в первый раз с того момента, когда все это началось… ей было немного страшно.

Проблема заключалась в том, что она начала размышлять над этим. А как только вы задумались, вы пропали. Однажды, когда Томми была еще совсем маленькой, она шла по узким перилам лестницы как раз в этом доме, осторожно, шаг за шагом, ставя одну ступню перед другой, раскинув руки для баланса, как делают канатоходцы в цирке. И в тот момент, когда ею овладела радость от собственного достижения и она подумала об этом, Томми свалилась вниз, разбив подбородок. Шрам сохранился до сих пор.

Нельзя сказать, что она не получала удовольствия от чувства опасности. Это была некая данность. Почти все в ее жизни сопровождалось подобным чувством. Томми легко могла себе представить, что это в конце концов приведет к несчастью, которого ей вряд ли удастся избежать.

Она положила записку на столешницу и взяла в руки медаль.

– Ты командовал целым батальоном, – сказала она, обращаясь к медали. – В тебя стреляли десятки, а может, сотни раз. Смог бы ты помочь мне? Я знаю, ты можешь. Или думаешь, что я сошла с ума и меня нужно оградить от общества?

За прошедшие годы у Томми состоялось огромное количество разговоров с этой медалью. Иногда она просто размышляла вслух, иногда рассказывала ей, что случилось за день. Каждый раз медаль выслушивала ее с любовью, с сожалением и сентиментальностью. Правда, в глубине души Томми понимала, что в жизни такое маловероятно. Однако что плохого в том, чтобы хоть раз сложить с себя бремя собственного прагматизма? Это было как отпущение грехов. Вернее, одного из ее очень немногочисленных грехов.

– Спасибо, что выслушал… – вздохнула она, – … папа.

Не имеет значения, сколько раз Томми произносила это слово. Она никогда не чувствовала, что имеет на это право.

У цыган, если это настоящие цыгане, вся жизнь на колесах. Поэтому их табор не всегда можно было застать на подступах к Пеннироял-Грин. Они были как ртуть, могли появляться то в одном, то в другом месте. Однако Джонатан все-таки высмотрел в отдалении дым костров и, посопротивлявшись для вида, решил все-таки исполнить желание Вайолет до его возвращения в Лондон. На следующее утро сестру упаковали, как венецианское стекло, и перенесли в коляску с мягким ходом, запряженную четверкой, которую пустили идти с величайшей осторожностью, как будто сами лошади страдали от артрита и частичного паралича.

Это было жутко долгое путешествие. Во всяком случае, на взгляд Джонатана.

Услышав стук колес, Леонора Херон вышла из своего шатра, вытирая руки о фартук, приветливо улыбнулась и вежливо присела.

Ее дочь, страстно желавшая казаться шлюхой, если такое можно сказать о цыганке, выглядывала из-за спины матери. Огромные, круглые, как луна в период сбора урожая, глаза открылись еще шире. Обычно надутые губы сложились в похотливую улыбку, и она принялась наматывать на палец прядь черных кудрявых волос.

Джонатан старательно избегал ее взгляда.

– Давай погадаю, братец, – сказала она и вынула колоду карт таро, чтобы прочесть ему будущее.

– Я просто провожаю сюда сестру. Поэтому, если не трудно, стреляй глазами в другую сторону.

– Джонатан! – возмутилась Вайолет.

– Марта! – одернула дочь Леонора Херон.

– Мы вот для чего приехали сегодня, миссис Херон: не могли бы вы погадать на чайной заварке для графини? – обратился он напрямик к цыганке.

– С удовольствием. – Миссис Херон жестом пригласила их в шатер.

Внутри посетителей окружило облако чистого, острого аромата трав. Цыганка захлопотала и нашла для Вайолет подходящий стул, на котором помогла ей устроиться.

Потом она заварила в чашке чай, который попробовала Вайолет. Цыганка забрала чашку, покрутила ее, осторожно вылила остатки чая на блюдце и принялась внимательно разглядывать узор, который сложился из чаинок, опустившихся на дно.

– Я вижу, что из листьев сложилась арфа. Это означает гармонию и счастье. – Леонора подняла голову и улыбнулась. – Мне приятно сказать это.

– Она будет разбивать сердца, – неожиданно во весь голос заявила Марта. Девочка стояла в задней части шатра, сложив руки на груди таким образом, что бюст у нее поднялся чуть ли не до ключиц.

Вайолет резко развернулась к ней.

– Она? Вы думаете, что у меня будет дочь? Я беременна девочкой?

Марта дернула плечом.

Лицо Вайолет зарделось от удовольствия. Джонатан наслаждался ее видом. Потом, что было весьма предсказуемо, сестра взглянула на него с выражением: «Я же говорила!»

– Она будет разбивать сердца, – повторила Марта, как в трансе. Но она была в себе. Просто наслаждалась тем, как воспринимается ее предсказание. А между тем своими огромными, круглыми глазами внимательно оглядывала Джонатана с ног до головы и так дотошно, что он не мог не обратить на это внимания. Заметив его реакцию, она жеманно провела кончиком языка по губам.

Джонатан приготовился ответить ей свирепым взглядом, но его хватило лишь на то, чтобы нахмуриться, и он снова повернулся к Вайолет.

– Ну что ж. – Сестра переварила сообщение. – Весьма достоверно, правда ведь? Разбивать сердца! Редмонды только этим и занимаются.

– Что-то я не помню, чтобы ты до замужества разбила много сердец, взяла их в плен и запугала без меры.

– Т-ш-ш, – невозмутимо остановила она его. – Это все, что вы видели миссис Херон?

Тут Марта неожиданно бросилась к Джонатану. Потом он был полон досады, потому что Вайолет стала воспроизводить эту сцену, к вящему удовольствию и веселью брата Майлса и своего мужа-графа, показывая, как Джонатан прикрывал лицо руками. Можно было подумать, что он пытался защититься от взгляда цыганки, который проникал ему в душу.

– Ты… Дети повсюду. – В голосе Марты звучало изумление. А потом она описала руками огромный круг, как будто слово «повсюду» было не настолько устрашающим само по себе.

Джонатан медленно повернулся к сестре и послал ей испепеляющий взгляд, словно говоря: «А ты не верила!»

– Она ничем нам не поможет в любом случае. Вернемся?

– Подожди, Джонатан. – Вайолет была не совсем удовлетворена. – Дай поговорить. Сколько детей, Марта?

– Может, десять. Может, сто. – Девушка безразлично пожала плечами.

Он закатил глаза.

– Ты вообще-то считать умеешь?

– Марта, сколько это? – Вайолет показала ей десять пальцев. – У него будет столько детей? Или, может, вот столько? – Она выбросила десять пальцев еще раз.

– Мне кажется, скорее всего, вот столько. – И Марта не меньше дюжины раз выкинула по десять пальцев.

– Прекрати! Прекрати немедленно! – Джонатан был поражен до глубины души.

А когда Вайолет рассмеялась, то Марта, почувствовав поддержку, продолжила выбрасывать пятерни, наслаждаясь произведенным эффектом. Десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят…

Джонатан кинул шиллинг в пустую чашку, – где тот покрутился несколько раз и, звякнув, лег на дно, – и резко направился к выходу из шатра, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Смех цыганки звенел у него в ушах.

А потом, вспомнив, что сестра не встанет без него со стула, тут же вернулся и, проявляя осторожность, помог ей подняться. Джонатан величаво повел Вайолет из шатра, подавляя желание закричать на нее.

– Спасибо, – нараспев поблагодарила она цыганок.

Джонатан прислонился спиной к карете и, скрестив руки на груди, повернулся к сестре.

– Почему мои переживания так развеселили тебя?

– Джонатан… Это просто… Из-за чего ты переживал? Настанет день, когда тебе нужно будет проявить заботу о ком-то. Почему не о детях?

Он потрясенно смотрел на нее, открыв рот.

Наконец Джонатан смог выговорить несколько слов. Хрипло, с трудом.

– Мне нужно проявлять… заботу? Заботу? Вы все так хорошо меня знаете? Ты действительно считаешь, что я живу, не заботясь ни о чем?

Вайолет вздрогнула.

– Извини. Пожалуйста, извини. О господи! Мне так жаль! Пожалуйста, не кричи. Я не собиралась доводить тебя до белого каления. Это все беременность – голова не соображает.

Джонатан замолчал и перевел дух. Сорвав с головы шляпу, он пригладил волосы, а потом снова надел ее.

– Ты так как-нибудь здорово промахнешься, если за каждый проступок будешь извиняться таким образом.

– Придумаю какое-нибудь другое извинение, – безмятежно пообещала она.

– А я извиняюсь за то, что накричал на тебя, – чопорно сказал Джонатан, потом наклонился к ее животу. – И перед тобой тоже извиняюсь. Я – неунывающий Редмонд, как говорят. Твой дядя Джонатан. Спроси любого.

– Это просто… Так не может продолжаться всю жизнь, Джонатан. Карты, балы, охота, скачки, этот низкопробный салон, который ты посещаешь. Нескончаемая легкомысленность. Ты действительно удовлетворен собой?

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Почему бы и нет, черт возьми? И да, я действительно удовлетворен собой. По крайней мере, я не делаю никому зла…

– Это еще как посмотреть. Вспомним, например, Марианну Линли.

– …и я молод. Мне нравится воспринимать жизнь такой, как она есть. Вот так все просто. И я не вижу вокруг себя никого, кто был бы счастлив в браке. Ты думаешь, мать и отец счастливы? Лайон – так тот вообще бесследно исчез после любовной истории. У меня перед глазами происходят только бунты, войны и сражения – и все во имя любви. А Марианна Линли приняла два разговора и два танца за мою к ней страстную привязанность. Но сначала она увидела, что я столько же танцев станцевал с леди Грейс Уэрдингтон, а ты знаешь, что молоденькие девушки думают о леди Грейс. Уверяю тебя, не было никакой привязанности, я к ней ничего не испытывал.

– Возможно, ты недооцениваешь свою притягательность.

Джонатан поразился.

– Это что… комплимент?

– Скорее, предостережение.

– На самом деле, меня больше всего интересует леди Грейс, если хочешь знать.

– Как и всех в этом сезоне. Тебя, значит, тоже?

Джонатан помолчал, потом слабо улыбнулся. «Я понимаю, что должен был бы», – сказал он тогда Томми под окнами герцога почти не совсем в шутку. Когда он сказал ей это, то еще не решил для себя, считает ли ее привлекательной. Она была шокирована, а потом по-настоящему развеселилась. Господи, как ему это понравилось! Какой бы дьяволицей девушка ни казалась, она держалась очень естественно.

– Леди Грейс интересна всем по очень простой причине. Для прочих девиц она является образцом, с которым они себя сверяют. Она всех их превратила в конкуренток, даже самых смиренных.

Такие девушки появлялись всегда. В каждый сезон.

Вайолет пожала плечами.

– Ну, если тебе нравятся такие штучки…

У этой штучки были голубые глаза, золотые волосы и лицо, как на камее.

Джонатан сухо взглянул на сестру.

– Кстати, почему ты сегодня такой крикливый и дерганый?

Он слегка запоздал с ответом.

– Мог бы о том же самом спросить у тебя. Отец не дал денег.

Молчание.

– О нет!

– Хуже того. Я должен жениться в течение полугода или, по крайней мере, обручиться. Иначе он вообще лишит меня всего. И жениться на достойной леди, как тебе это?

– О нет! – Теперь Вайолет была в ужасе.

Какую-то долю секунды он наслаждался сочувствием сестры.

– С чего бы это, Джонатан?

Он вдруг решил рассказать ей про клуб «Меркурий», про Клауса Либмана и про типографскую печать в цвете и, может, даже про Томми де Баллестерос, но потом почему-то подумал, что глаза у сестры станут равнодушными и оживятся только на последнем пункте.

А про последний пункт, в частности, Джонатану почему-то вообще не хотелось упоминать.

– Подозреваю, отец пытается воспрепятствовать любой моей идее… жениться по любви. – Он безрадостно засмеялся. – Один легкий флирт с вдовой, который, должен добавить, имел отношение только к моему делу, – и он думает, что я покатился по наклонной.

Было еще несколько легких флиртов с другими вдовушками, но Джонатан решил, что сестре это знать не следует.

– Понимаешь, тебе кажется, что отец осведомлен обо всем. Он постоянно что-то запрещает или пытается руководить нами, а кончается это тем, что все поступают прямо противоположным его желаниям образом или хотя бы не вполне сообразуясь с ними.

– Но ведь впереди целая жизнь, Вайолет. И женитьба – это же на всю жизнь. Ты можешь быть счастливой сейчас. Майлс может быть счастливым сейчас. Даже я счастлив сейчас. И собираюсь так прожить еще долго. Мне не нужна жена, не говоря уже о десяти детях. Честно говоря, я не понимаю, какое отношение это имеет к моему счастью.

– Дети обычно не рождаются все вместе, в один момент. Ну если ты, конечно, не дворовый кот. – Джонатан фыркнул. – Ты ведь понимаешь, что когда-то сам был ребенком.

– Да, и мне хватило ума превратиться в прекрасный образчик мужественности, каким я сейчас и являюсь.

Она закатила глаза.

– Ты понимаешь, что у меня будет ребенок?

– И я приложу все силы, чтобы свыкнуться с этим.

Вайолет улыбнулась, понимая, что в данном случае такой ответ намного ближе к истине, чем желанная фраза: «Буду в нем души не чаять».

– Откуда тебе известно, что ты счастлив, Джонатан? Представляешь, до замужества я не чувствовала себя счастливой. Я даже не понимала, что это такое. И понять не могла. Просто чувствовала, что…

Она замолчала.

– Продолжай.

– …что как будто схожу с ума от пут, ограничивающих мое существо. И от ощущения, что за мной постоянно наблюдают. Извини, ты тоже входил в это число наблюдавших, Джонатан. Теперь ты знаешь, что я счастлива, о чем не могла даже мечтать. И будь уверен, не в последнюю очередь меня делает счастливой воспоминание о том, какое лицо было у отца, когда Ашер попросил у него моей руки. Вот так вот. Мне кажется, что я влюбилась в первую же минуту, как увидела его.

– Я думаю, у тебя просто была нужда выйти за него, и не важно, подходил он тебе или нет.

Ответом было ошеломленное молчание. Дополненное отвисшей челюстью.

– Ну ты даешь! Должно быть, мамочка действительно позволяла тебе слишком много.

Однако оба заметили, что Вайолет, тем не менее, не стала ничего отрицать. И может, из-за этих голубых теней у нее под глазами Джонатан не стал допытываться, как она познакомилась с графом и не знает ли он чего-нибудь о том, стал ли Лайон пиратом. Уж пусть лучше главной виновницей случившегося останется Оливия Эверси. И кроме того, если Вайолет что-то было известно про Лайона, она бы не утерпела и не стала бы молчать. Ей наверняка захотелось бы доказать свою правоту.

Поэтому Джонатан промолчал.

– Единственное, что я хочу сказать, Джонатан, это… Ты сам поймешь разницу, когда по-настоящему ощутишь потребность заботиться о ком-то.

Пока он по-настоящему раскаивался.

– Прости меня, Вайолет. Это было вне всяких пределов. Даже для меня. Возможно, отец прав. Мне нужно учиться владеть собой. Я рад, что ты счастлива. Надеюсь, мне повезет, и я встречу любовь с первого взгляда в отведенное отцом время. Потому что судьба всегда приходит на помощь в последнюю минуту.

– Нет, отец не прав, – раздраженно сказала она. – Я не хочу, чтобы ты менялся. Ты уже достаточно изменился и мне нравишься таким, какой есть. И я хочу, чтобы ты оставался здесь, в Пеннироял-Грин как можно дольше. Договорились?

Его встревожило неожиданное проявление чувств в Вайолет. Что тут поделаешь, она была беременна, и это ее извиняло.

– Конечно, ты меня любишь. Как может быть по-другому? Хотелось бы здесь задержаться, но нужно уехать, рассказать баварцу про неудачу. Я вернусь, как только смогу.

Джонатан поцеловал сестру в щеку и, к удивлению Вайолет, обнял ее. И не только потому, что она была беременна.

Глава 5

Герцог, конечно, стоял возле перил, отделенный от оживленно говорящей толпы группкой приспешников в костюмах от Уэстона. Эти люди временами либо кивали, либо, запрокинув головы, громко смеялись – все в зависимости от того, что в эту минуту излагал герцог.

Томми до боли хотелось узнать, о чем он говорит.

Впереди оставалась единственная скачка – абсолютно импровизированное мероприятие, организованное только для того, чтобы склонить герцога Грейфолка к приобретению одной из обсуждавшихся лошадей. Дистанция была короткой, дорожка прямой и устроенной без соблюдения формальных требований. Сезон скачек уже закончился, но слухи о возможности сделать ставки и поразвлечься распространились очень быстро и привлекли многих. Даже лоточник прикатил тележку с яблоками в середину толпы и быстро сбывал свой товар.

Томми уже давно освоила искусство быть практически невидимой. Она была мала, быстра и перемещалась в толпе незаметно, как легкий ветерок или тень. Одежда на ней подходила к данному случаю: соломенная шляпа с полями, закрывавшими лицо, а также приличное, не бросающееся в глаза коричневое платье с накидкой. Можно было не сомневаться, что ни одной живой душе не придет в голову бросить на нее взгляд дважды. Зажимая в кулаке обрезок красной ленты с медалью, она подбиралась все ближе и ближе к своей цели, когда в толпе вдруг появился тот единственный, кто мог отвлечь ее внимание от герцога.

Томми коротко улыбнулась.

По спине побежали мурашки от удовольствия при виде Джонатана Редмонда. Его рост, манера держать себя, подогнанный по фигуре сюртук – от него невозможно было отвести глаз. Так же увлекательно было бы наблюдать за диким животным, обходившим свои владения. И Томми беззастенчиво рассматривала его, потому что для этого имелась еще одна причина: Редмонд занял место у перил прямо у кромки дорожки в каких-то десяти футах от герцога.

Томми заподозрила, что он искусно и расчетливо занял позицию: отсюда можно завязать разговор с герцогом, который не может не признать, что помнит его.

И вот именно этот разговор Томми очень хотелось услышать.

Она заскользила через толпу и уже обошла тележку торговца, когда услышала возмущенный шум.

Круглый, как бочка, торговец схватил за руку тощего мальчишку и, повалив на землю, начал трясти его, пока у того из кулака не выпало украденное яблоко.

Но мерзавец продолжал трясти ребенка. Как будто он собирался вытрясти из этого голодного худого тельца все воровские порывы.

Томми кинулась к ним, но тут же резко остановилась.

Ее уже кто-то опередил.

– Почему бы вам не отпустить его?

Джонатан говорил вежливо, чуть ли не ласково, но голос прозвучал так, что у нее волосы встали дыбом на затылке. Она затаила дыхание. Ей стало интересно, ощутил ли лоточник серьезную угрозу в свой адрес.

– Это ведь мелкий воришка! – Торговец еще раз встряхнул свою жертву. Мальчишка только пискнул, и его глаза завращались, как стеклянные шарики.

– Правильно, однако он выронил яблоко, так что его можно больше не трясти. Прекратите немедленно. – Теперь голос Джонатана не предвещал ничего хорошего.

Болтавшийся в руках лоточника ребенок всхлипнул. Торговец упрямо выставил нижнюю губу. И еще раз тряхнул его.

Никто ахнуть не успел, как Джонатан сделал выпад вперед и, схватив лоточника за руку, резко вывернул ее.

От неожиданности и боли мужчина взвизгнул и выпустил мальчишку. Тот бросился прочь сквозь толпу, как маленький паучок.

Торговец в ярости тут же развернулся к Джонатану и резко ударил в ответ.

Томми тихо вскрикнула, когда Джонатан уклонился. Впрочем, недостаточно быстро. Его голова мотнулась, пропустив удар, который пришелся вскользь.

Он легко восстановил равновесие. Тяжело дыша, мужчины уставились друг на друга.

Затем Джонатан нагнулся, поднял яблоко и протянул его торговцу. Молча. Но весьма выразительно.

Томми застыла на месте. Представить только – Джонатан Редмонд из всех людей оказался единственным, кто пришел на помощь уличному мальчишке.

Просто обворожительно!

И потенциально полезно.

Джонатан повернулся, чтобы вернуться на место. И тут стало понятно, что забег закончился, а герцог со своим окружением уже удалился.

– Проклятье! Вот дьявол! – сказал он с чувством.

Томми тут же оказалась рядом, протягивая ему носовой платок.

– По-моему, у вас кровь. – Она ткнула себе пальцем в уголок рта.

Джонатан взял у нее платок, судя по всему, ничуть не удивившись ее появлению.

– Когда же я, наконец, запомню, что самаритянам не платят? – Он остановился и внимательно посмотрел на Томми. В глазах у него плясали чертики. – Вы только посмотрите на себя, мисс де Баллестерос. Во всем… – Он оглядел шляпку на ней, которая скрывала ее лицо, огромную коричневую шаль и заметно развеселился. – Во всем коричневом. Любой другой предположил бы, что вам не хочется, чтобы вас узнали.

Закончил он весьма сухо.

Томми еще раз со значением коснулась уголка своего рта.

– Это было героически – вступиться за мальчика.

Джонатан пожал плечами.

– Или глупо. Выбирайте любое определение. Тот человек был раза в три больше мальчугана. – Он приложил носовой платок к уголку рта, отнял и осмотрел ткань.

– Всего-то капля крови или две. Наверное, оцарапал губу. Вот и отлично! В любом случае, спасибо. Моя сестра постоянно снабжает меня вышитыми носовыми платками, но я отдал свой…

Томми понравилось, как он, слегка усмехнувшись, сказал «моя сестра» – любяще, покровительственно, терпеливо.

Немного рассеянно он большим пальцем погладил то место в уголке платка, где должны были быть вышиты инициалы.

Джонатан не то чтобы замер. Для этого он был слишком осторожен. Но он вдруг замолчал.

Вместо ее инициалов большой палец Джонатана наткнулся на дырочки, оставшиеся в ткани после того, как здесь спороли инициалы, принадлежавшие кому-то другому.

Наконец он поднял на нее взгляд. Его лицо было бесстрастно, но в глазах промелькнуло любопытство.

Томми купила этот носовой платок у некоей миссис Бендиткросс в Сент-Жиле несколько лет назад. В совсем другие времена. Миссис Бендиткросс вела оживленную торговлю ворованными изделиями из тканей. По пенни за носовой платок. Карманники снабжали ее этим товаром. Она спарывала с платков инициалы и перепродавала их.

Судя по всему, Джонатану все стало понятно.

– Вы что-нибудь поставили на заезд? – спросила Томми спокойно и быстро. Но сердце у нее забилось еще быстрее. Черт бы побрал его, такого наблюдательного!

– Я поставил на то, что смогу поговорить с герцогом. И проиграл, – ответил он, погруженный в свои мысли. Потом так же задумчиво посмотрел на нее. – Почему вы шпионите за ним?

– Неправда, – автоматически сорвалось у Томми с языка. И ей тут же стало понятно, что прозвучало это совсем по-детски.

Джонатан вздохнул.

– Шпионите. Я заметил, как вы жадно разглядывали его из-под полей. Я физически ощутил, как вы ловите каждое его движение.

– Совсем нет.

– О, ради бога! Признайтесь, мисс де Баллестерос. – Он улыбнулся какой-то дьявольской улыбкой. – По крайней мере, на этот раз у вас нет с собой оружия.

Невозможно было не улыбнуться ему в ответ. Какой дерзкий!

– Вполне возможно, но ведь и вы не подкрались со спины на этот раз.

– Да сегодня и окружение другое, не правда ли? Я обернулся и смотрю: вы стоите у меня за спиной возле тележки торговца. Словно вам было заранее известно, где я окажусь. Я полагаю, что увидел вас, потому что рассчитывал встретить вас здесь.

Еще одно чрезвычайно смелое заявление.

Последовала короткая, полная двусмысленности и взаимного интереса пауза. Возникло ощущение, что, возможно, каждый из них приложил определенные усилия, чтобы встретиться в толпе. Словно каждый знал о присутствии другого в окружавшей их толчее.

Каждый принял для этого свои меры – двое красивых, уверенных в себе людей! – и ни один из них не высказал другому своих мыслей на этот счет.

Он был не из числа ограниченных, этот Джонатан Редмонд. К великому сожалению.

Мимо продефилировала женщина, взглянула на него, а потом споткнулась, заглядевшись.

Джонатан явно не заметил ее. Наверняка такое случается с ним каждый день. Вероятно, в его мире это настолько распространенное явление, что ему кажется, что такое происходит со всеми.

– Он – богач. Я о герцоге, – буднично сказал Джонатан после короткой паузы. Наконец он отвел от нее взгляд и посмотрел в сторону дорожки. Толпа начала быстро расходиться, обтекая их. – Один из богатейших людей на острове. Такой человек может позволить себе все, что захочет. К примеру, лучшую ложу в опере. Наилучших лошадей и экипажи. Самых красивых любовниц. Все что угодно. – Джонатан искоса глянул на нее.

Томми закатила глаза, догадавшись, что он пытается выудить у нее информацию.

– А вы, мистер Редмонд, каких инвестиций хотите добиться от герцога?

– В деловое предприятие, – коротко ответил он и снова повернулся к ней. – А что? У вас имеются свободные и в больших количествах деньги, которые тоже хотите инвестировать?

Надо же, сколько яда! Злобный, отвратительный человечек! К счастью – для себя и для нее – он был чересчур проницательным. Улику против Томми – этот проклятый, слегка окрашенный кровью носовой платок – он по-прежнему сжимал в руке. Однако в том, что сказал Джонатан, не было и намека на обвинение.

– Меня интересует сам процесс зарабатывания денег, – ответила Томми.

– Это у нас общее, – пошутил Джонатан. – И не только это. У нас одинаковое хобби – выслеживать герцога Грейфолка.

Опять он удивил ее. Томми рассмеялась.

И вдруг ощутила беспокойство. Заговорила ее природная осторожность. Томми действительно должна была немедленно прекратить этот разговор. Он становился слишком откровенным.

Надо было уходить.

И тем не менее Томми не могла сдвинуться с места, увидев, как осветилось лицо Джонатана. Словно ее смех стал для него чем-то вроде завоеванного приза.

– О, взгляните! – неожиданно воскликнул он, глядя ей под ноги. – Вы что-то обронили. Что-то красное.

Только Джонатан нагнулся, чтобы поднять упавшую вещицу, как Томми, опередив его, схватила медаль, прежде чем он понял, что это такое.

Теперь сердце было готово выскочить у нее из груди.

А он опять стоял и пристально разглядывал ее. Между бровей залегла складка.

– О! Редмонд! – Из сильно поредевшей толпы донесся веселый мужской голос. Джонатан резко обернулся.

Томми, которой всегда удавалось найти самый удобный момент, чтобы объявиться и исчезнуть, ускользнула прочь так же резво, как уличный воришка увел с тележки яблоко.

Никому даже в голову не пришло, что это была она.

На что имелись свои причины. Тихо улыбаясь, Томми отправилась домой.

Глава 6

На следующее утро Джонатан подкинул монетку, чтобы решить, отправиться ли ему сначала к Клаусу, чтобы огорошить того новостью, что найти денег не удалось, и посмотреть, как вытянется у него веселая, полная надежд физиономия, а потом выдержать бурю, которой разразится эмоциональный немец. Или провести вторую половину дня, спасая Аргоси от него самого.

Он не испытал особой радости от того, что жребий выпал на Аргоси.

Вместо Аргоси, который беспечно купался в казавшихся нескончаемыми потоках отцовских денег и которому была предоставлена полная свобода жениться на ком угодно, он лучше бы отправился прямиком к Клаусу. Опять же в Лондоне Редмонду повсюду было неуютно от ощущения повисшего над головой дамоклова меча.

Однако, когда Джонатан и Аргоси вместе вошли в комнату, дамы бросились к ним и окружили друзей, как стайка перелетных птиц. Аргоси был белокур, хорошо сложен и красив, он был как раз таким, какими получаются потомки от смешения кровей красивых людей в течение многих поколений. И вдобавок наследником виконта. Аргоси предпочитал выступать в роли тоскующего страдальца – тогда женщины из кожи лезли, чтобы стать той единственной, которая оживит его для любви. Ради этого они были готовы на сомнительные эротические приключения, и Аргоси никогда не давал задний ход. «Зная компанию, в которой вы вращаетесь…» – сказала Томми тогда, под окнами герцога Грейфолка. Она, без сомнения, имела в виду именно Аргоси.

В настоящее время объектом неуместного и навязчивого внимания со стороны Аргоси была Томми.

Год назад графиня Мирабо решила, что страдает от одиночества, и вместо того чтобы ездить с визитами или устраивать у себя ужины, как поступили бы нормальные аристократы, стала приглашать к себе людей, которые развлекали бы ее. Поэта, которого она обожала, или художника, популярного философа либо двух (хотя настоящие философы быстро уставали от салонной болтовни с поэтами), или дочь бывшей знаменитой куртизанки (речь шла о Томми), и очень скоро ее вечера стали модными. То есть модными у золотой молодежи.

Стоило молодым людям увидеть Томми, как они возвращались сюда еще и еще. И приносили с собой дорогие напитки, потому что, обладая титулом, графиня не имела ни пенни за душой.

Вот так родился еженедельный салон.

У Джонатана была причина не желать наведываться туда сегодня: Томми, конечно, особа весьма таинственная, однако он прекрасно понимал, что на самом деле эта женщина – сплошная головная боль.

Низкие мужские голоса смешивались со звонким смехом дам. Поэт, которому явно не давали покоя лавры Байрона, зажался в угол и что-то говорил, отчаянно жестикулируя, в то время как его собеседник – какой-то романист, чьи волосы были слишком длинны, как будто он был настолько погружен в творчество, что напрочь забыл про парикмахера, – слушал и согласно кивал головой. Художник по фамилии Виндхэм – про которого говорили, что он написал портрет Томми, но про которого Джонатану было известно, что он, прежде всего, наштамповал несколько цветастых, полных похоти картинок для борделя «Бархатная перчатка», – стоял рядом с теми двумя и не скрывал, что скучает и полон скептицизма. За что Джонатан даже испытывал к нему симпатию.

А еще здесь находился лорд Прескотт, виконт, которому, как утверждали, было уже почти тридцать лет. Будучи старше любого из присутствовавших, слишком худой для своего роста, этот персонаж, подперев собой стену, стоял в одиночестве и совершенно неподвижно. Двигались только глаза. Он следил за перемещениями Томми по комнате.

Пока он оставался единственным, кого Томми старательно игнорировала.

Интересный факт.

Прескотт был виконтом. Богатым. Холостым. «Сухарь» – так однажды охарактеризовал его Аргоси, после того как познакомился с ним на каком-то приеме. Не характеристика, а приговор.

Графиня Мирабо величественно, как на троне, сидела в другом углу возле огромного мраморного камина, который, на взгляд Джонатана, совершенно некстати украшали херувимчики. Их фигурки с пухлыми щеками и мясистыми ягодицами лепились по углам сооружения, карабкались по нему вверх до самого потолка, где эта беспутная и разнузданная на вид группка созданий с крылышками выстраивалась в небольшую дугу. Графиня была одета в тогу, на голове – венок, на ногах – сандалии.

– Сегодня вы – гречанка. Да, миледи? – спросил ее Джонатан.

– Carpe diem[1], мистер Редмонд. Carpe diem.

– Попытаюсь, спасибо. Рад, что вы выглядите так чудесно.

– Взаимно, молодой человек. Вам не кажется, что вы слишком укутаны? Может, в тоге будет намного удобнее?

– Вне всякого сомнения, – согласился он. – Но только в следующий раз.

Он подумал было задержаться возле графини и поболтать с ней, потому что ее легкое сумасшествие отвечало его настроению, но тут возник Аргоси.

– Поехали со мной завтра на «Таттерсоллз»[2]. Я воспользуюсь твоим советом насчет новой кобылки.

Аргоси пытался отвлечь друга от тяжких дум, в которые тот сейчас погрузился.

– Поехали. Хотя это будет то еще удовольствие, поскольку у меня сейчас ни единого су в кармане.

– Это удручает меня так же, как и тебя. Твое решение неожиданно лишило меня самого терпимого друга.

Джонатан фыркнул.

– Твои переживания очень трогательны. Правда-правда.

– Зачем нужно было вкладывать все свои прибыли в еще одно предприятие с морскими перевозками, Редмонд?

– Затем, что время было подходящим, и мне показалось, я смогу получить двойную отдачу от вложений, и очень быстро. Доставка шелка – отличное дело. А еще из-за того, что я уже предчувствовал, как загребу эти деньги. То был просчет, который я больше никогда не допущу.

Аргоси выслушал его, слегка нахмурившись.

– Во-первых, где ты набрался подобных вещей? Неужели поставить на кон в игорном доме не настолько же выгодно и предсказуемо? Во-вторых, я совсем не уверен, что мужчина может отзываться о сделках с шелками как об отличном деле. И еще – твой отец богат. Ты можешь себе позволить не заниматься ничем, кроме верховой езды, стрельбы и танцев, в чем ты уже преуспел больше других.

– Во-первых, я считаю прекрасным практически любое занятие, которое приносит прибыль. Заниматься шелком – отличное предприятие. Газовое освещение – отличное предприятие. Производство бумажных тканей – отличное предприятие. Надо вложить деньги в пресс для цветной печати? Отлично, вложусь! Во-вторых, мне кажется, что все деловые навыки, которыми я обладаю, унаследованы от отца, чтоб ему пусто было! Но я вошел во вкус, чертовски хорош в деле, и мне нравится этим заниматься. А в-третьих, я не уверен, что мужчина должен таять от комплиментов другого мужчины по поводу умения танцевать, но с твоей стороны весьма любезно было это отметить.

Аргоси усмехнулся.

– Я скажу тебе, что прекрасно на самом деле. Вернее, кто. – Он незаметно указал своим изящным подбородком на Томасину де Баллестерос, которая, стоя неподалеку, развлекала разговором одного из гостей.

Джонатан слегка повысил голос.

– Кто, де Баллестерос? Эта заурядная девица с рыжеватыми волосами?

Она продолжала беседовать. Но у нее дернулся уголок рта, а плечи слегка развернулись в их сторону, как флюгер.

Теперь Джонатан был уверен, она слышит их разговор.

Аргоси повернулся к нему.

– Ты с ума сошел? – негодующе зашипел он. – Только взгляни, какая у нее кожа. Янтарь и сливки! А волосы! О господи! И не говори ни слова, она идет к нам. Она идет, она идет, она идет!

Томми действительно, непринужденно завершив беседу, теперь двигалась в их направлении.

При ее приближении оба поклонились. Она грациозно присела – так шелковый носовой платок легко планирует, падая на землю. На ней было белое муслиновое платье, волосы уложены в греческом стиле, вырез платья можно было бы описать как обещающий приключения, за что каждый мужчина в комнате исполнился бы признательности.

Ничего общего со вчерашней широкополой шляпой и с непритязательной шалью.

– Мистер Редмонд, если вы и дальше будете навевать тоску своим мрачным видом, я буду вынуждена попросить вас уйти. Вы, как солнечное затмение, забираете весь свет, и люди начинают говорить о предзнаменованиях. Хотя некоторые дамы считают мрачность очень интересной. Может, поэтому вы прибегаете к ней? Или таким способом поддерживаете собственную загадочность? Или это как-то связано с небольшим синяком у вас под глазом?

Джонатан выслушал ее, неопределенно улыбаясь. Возникла стратегически важная пауза, которую он не торопился заполнить.

– Виделись еще с какими-нибудь герцогами, мисс де Баллестерос?

Томми вежливо улыбнулась, как будто он сказал что-то эксцентрическое.

Однако в глазах сверкнуло предостережение.

Улыбка у него расползлась еще шире, чтобы продемонстрировать, насколько ее предостережение ему безразлично.

– Может, вы недостаточно выпили, мистер Редмонд? – предположила она. – Сейчас рано, но шампанское действует подобно лучам солнца. Это должно помочь вам, и всем нам будет приятнее смотреть на вас.

Аргоси не удержался и встрял.

– Вы должны извинить меня, мисс де Баллестерос, но его лишили денежного содержания, и, понимаете ли, это может омрачить всякого. Я уверен, что еще одна или две минуты в вашем очаровательном обществе приведут его в норму. Ваше присутствие поможет любому мужчине позабыть о тревогах.

Томми без слов наблюдала, как двигаются губы Аргоси.

Тут он закончил.

– О… Это вы! – наконец сказала Томми и одарила его легким шлепком кончика веера.

Джонатан задохнулся от смеха.

Она сделала поворот в три четверти и посмотрела ему в глаза.

– Мне показалось, я слышала слово «шелка».

Вид у нее был исключительно деловой.

– Вы любите шелк? Я куплю вам целый корабль этого добра, – вызвался Аргоси.

– Будьте лапушкой, купите, – сказала она через плечо, как о самой обычной вещи.

Чтобы скрыть смех, Джонатан покашлял в кулак.

– Вы не ослышались, мисс де Баллестерос. Я вложился в поставки шелка.

– И?… Наверняка это не конец истории. Развлеките меня, мистер Редмонд. Заставьте меня рассмеяться или залиться слезами.

– И… я удвоил мою прибыль.

Она вздохнула.

– Обожаю счастливые финалы.

– Полагаю, это пока середина истории. Полученную прибыль я инвестировал в следующую поставку шелка.

– А дальше?… – поторопила его Томми, как ребенок, который слушает любимую сказку на ночь.

– А дальше… мы ждем.

– Другими словами, это превращается в нескончаемую историю вроде повествования Шахерезады в «Тысяче и одной ночи».

– Вы очень быстро схватываете. Инвестиции этим и интересны. Волшебная сказка превращается в быль.

Томми рассмеялась. Все в комнате беспокойно зашевелились, потому что ее слегка хрипловатый смех был по-настоящему искренним и вызывал в памяти звон колокольчиков, журчание родника и все, что могло взволновать мужчин. Всем им хотелось стать тем единственным, кто заставил бы ее так смеяться.

– В прошлый раз, когда вы были здесь, мистер Редмонд, мне показалось, что в разговоре вы упомянули что-то о прессе для цветной печати.

Джонатан отметил, что у нее не прямой взгляд. Вблизи было видно, что глаза у Томми зеленые, а радужка словно очерчена серебром. Форма глаз миндалевидная, как у цыганок или персиянок. И аккуратные черные брови стрелками. Аргоси сказал бы, что у нее лицо феи или колдуньи. Джонатан, впрочем, с ним бы согласился, хотя предпочитал холодных блондинок. Для него все необычное означало сложное, а исходя из его опыта, все «сложное» являлось синонимом «проклятого».

Аргоси, должно быть, совершенно не заметил прагматизма и ума, который светился во взгляде Томми.

Дело в том, что Джонатан в разговоре с ней ничего не говорил о цветной печати, и это его заинтриговало. Судя по всему, она не только устраивает засады под окнами всесильных герцогов, но и ловит обрывки подслушанных разговоров. И это не совсем то, что он ожидал. Для нее все эти салоны служили местом сбора информации.

А вчера Томми поинтересовалась, для какой цели ему требуются деньги герцога.

– У меня есть друг, джентльмен-немец, который сейчас живет в Лондоне. Он придумал способ цветной печати большими тиражами – хромолитографию. Так это называется. Я думаю, подобных способов – миллион. Он не единственный, кто рассчитывает наладить массовое производство, но единственный, кого я знаю в Лондоне.

Откинув голову назад, Аргоси театрально застонал.

– Теперь Редмонд собирается инвестировать деньги и в это дело, но я уже говорил, что в настоящее время ему не удается найти партнеров. – Решил он поучаствовать в недостойной его конкуренции за ее внимание. – Он вложил все в шелк. У него совсем нет денег.

Джонатан медленно повернулся к другу и пронзил его мрачным взглядом.

Аргоси беспомощно смотрел на него, умоляя о прощении, словно все, что он только что сказал, говорил против своей воли. Да, Томми относилась именно к такому сорту женщин. К тем, которые остаются в стороне и ничего не предпринимают сами. Джонатан подумал, что это лишь дело времени, когда мужчины начнут биться из-за нее на кулаках или схватятся за пистолеты.

Он, конечно, не собирался становиться одним из соискателей, но не хотел, чтобы и Аргоси угодил в их число.

Казалось, Томми не услышала Аргоси.

– Мистер Редмонд, как ваш друг отнесется к тому, чтобы печатать… ну, скажем… игральные карты с портретами известных персон?

Джонатан замер.

Потом зажмурился. Только что сделанное предложение по спирали помчалось в глубины сознания, как золотая гинея, которую бросают в источник, загадывая желание.

Это было блестяще! Незаконно! Но блестяще.

– Возможно… – наконец заговорил он, – … печатать портреты членов Двора? Или представителей высшего света? – Джонатан размышлял вслух, наполовину для себя. Идеи рождались одна за другой.

– Слово «представители» вы используете в качестве эвфемизма или?… Хотя и те и другие, я уверена, станут популярны.

Превосходная двусмысленность! Оценив ее, Джонатан озорно усмехнулся. Томми вернула ему улыбку, и на миг вокруг них возникла аура опасности и возбуждения, но тут он вспомнил, что у него нет ни гроша и что ему предстоит жениться до конца года.

– Скажите мне, мистер Редмонд. – На этот раз веер коснулся его груди каким-то словно ласкающим движением. – Вы хороши в этом виде деятельности? В инвестициях?

– Да, – коротко ответил Джонатан.

Он вдруг обратил внимание, что взгляд Аргоси прикован к тому месту, где ее веер упирался ему в грудь. Джонатан покраснел, что было совсем ни к чему.

– А вот мне нравится инвестировать деньги в рубиновые ожерелья, которые подходят к пламенным волосам одной искусительницы, – резко напомнил о себе Аргоси, которому явно надоело быть отодвинутым в сторону.

Томми снова повернулась к нему.

– Правда? Я думаю, что «Ренделл Бридж и Ренделл» еще работают в это время суток, но вам следует поторопиться, – живо откликнулась она.

Джонатан не выдержал и расхохотался. Аргоси заслужил такое обхождение после своего заявления. Потом ему стало жаль друга – тот ведь так хотел обратить на себя внимание мисс де Баллестерос.

– Почему бы тебе не рассказать нашей хозяйке о твоих особых талантах, пока мы не наскучили ей и она не отправилась дарить беседой других?

Томми послала Джонатану острый взгляд прищуренных глаз, выражение которых было непонятно, потом внимательно посмотрела на Аргоси.

– Об этих талантах можно открыто говорить в приличном обществе, – начал тот, а она кивнула, подбадривая его, как школьная учительница поощряет смышленого ученика. – Я прекрасно танцую. Умею предупреждать желания женщин. Могу поддерживать разговор на разные темы, за исключением инвестиций, где мне не под силу конкурировать с дюжиной других мужчин. Но когда конкурирую, боюсь, начинаю говорить гиперболами.

Аргоси, казалось, слегка успокоился, когда Томми засмеялась. Она протянула ему пустой фужер из-под шампанского, который держала в руке.

– Можете догадаться, что мне хочется сейчас, лорд Аргоси?

– Ваше желание – для меня закон. – Аргоси отвесил низкий поклон и тут же отправился на поиски шампанского для нее.

При этом не преминул бросить подозрительный, предостерегающий взгляд на Джонатана.

– Давайте встретимся сегодня в полночь в Ковент-Гардене возле театра «Халф мун», – шепотом быстро произнесла Томми.

– Что? Нет!

– Не для того, о чем вы подумали, мистер Редмонд.

Джонатан поднял глаза к потолку.

– Боже милостивый! Пообещайте, что не повторите этого еще раз. Нет! Меня не интересуют полные хлопот амуры с осмотрительными рыжеволосыми женщинами.

– А вам должно быть известно, что меня не интересуют амуры с повесами, у которых нет ни гроша за душой.

Что ж, ладно.

– Я мог бы сказать: туше! – поосторожничал он.

– Могли бы, но вам все равно, что думаю я, так же как мне все равно, что думаете вы. Так как у нас есть общий интерес, мне кажется, что вы благосклонно отнесетесь к деловому предложению, которое я вам сделаю.

– Каждое зерно здравого смысла, которым я обладаю, диктует мне быть мудрым и сделать вид, что я не слышал ваших слов.

– Сколько всего у вас таких зерен?

– Дайте подумать… Три, по последним подсчетам. Их должно было быть четыре, но одного я лишился, когда позволил Аргоси уговорить себя отправиться в этот салон вместе с ним.

– Какая жалость! Три зернышка – это на одно меньше, чтобы уберечь вас от похода к театру «Халф мун» в полночь.

Джонатан вновь рассмеялся.

Если бы они еще раз засмеялись вместе, все присутствующие мужчины, наверняка, вызвали бы его на дуэль – такое напряжение создавали ее демонстративное к нему внимание и демонстративно глубокий вырез платья. Вот такой она была. Разговаривала с единственным из всех, которому было абсолютно все равно, говорит он с ней или нет, как кошка, которая выбрала человека, который терпеть не может кошек.

– Приходите, мистер Редмонд, – попросила Томми, понизив голос. – На что еще вам убить свое время? Это не то же самое, что усесться за карточный стол. Тем более с вашим здравым смыслом. Насколько я поняла, у вас в запасе есть еще три зернышка. Вас лишили содержания, и, поправьте меня, если я не права, ваш отец не относится к тем, кто с радостью будет платить за вас по долгам, если вы сядете играть без денег. Поэтому, давайте встретимся в полночь у театра «Халф мун». Вы узнаете кое-что интересное. Ах да, не забудьте взять с собой пистолет.

С этими словами Томми развернулась на каблуках и нацелила лучистый поток своего внимания на Аргоси, возвращающегося с шампанским, которое нес, как рыцарь нес бы королеве голову ее врага.

– Лорд Аргоси! – весело воскликнула она. – Разве можно устоять перед мужчиной, который предупреждает мои желания!

Теперь она раскинула сеть, сотканную из сияния и блеска драгоценностей, над Аргоси. И он попался. Он наслаждался. Он забыл про свою зависть к Джонатану. За каких-то пару минут Аргоси сумел убедить себя, что он стал ее любимцем, только потому, что Томми проявила к нему такое внимание. Она немыслимо очаровательна, подумал Джонатан. Очаровательна без всякого усилия. Ей нравится быть очаровательной. Это было вполне очевидно.

Но в то же время Джонатан понимал, что еще было и неким представлением. И ему нравилось это представление, пока он оставался в безопасности, в присутствии людей. Джонатан огляделся, с удивлением и некоторым облегчением сообразив, что никто его не замечает, в то время как Томми сделала еще несколько глотков шампанского с Аргоси, стоивших ей немного лести и тепла, и отправилась очаровывать других гостей.

Что-то ему не хотелось встречаться с этой женщиной в полночь в неизвестном месте.

Однако ему нравилось, как она движется. Джонатан рассеянно подумал об этом, наблюдая, как она удаляется. Если бы шампанское было женщиной, оно двигалось бы так же, с легкой и текучей элегантностью.

Глава 7

Джонатан бросил полного надежд Аргоси в салоне еще до того, как солнце склонилось к закату, при этом неопределенно пообещав ему, что увидится с ним вечером в клубе «Уайтс». И только в том случае, если друг совершит покупку. Пешком он добрался до Бонд-стрит. Свежий воздух унес мрачные мысли. Джонатан неожиданно остановился.

Его внимание привлекла витрина итальянской кондитерской.

В ней за стеклом среди разного рода сдобной выпечки громоздилась гора фруктов, приготовленных из марципана.

Подумать только! Там еще виднелась горсть малины.

Джонатан улыбнулся. Не было никаких сомнений, это добрый знак. Все обязательно будет по его, несмотря на угрозы отца.

Он порылся в карманах, решив пожертвовать несколькими пенсами ради сестры. Вайолет рассмеется, когда увидит это. Потом выбрал несколько марципанов. Владелец магазинчика завернул их с такой осторожностью, словно имел дело с яйцами. Засунув сверток во внутренний карман плаща, Джонатан повернулся на выход с улыбкой, игравшей на губах.

И тут улыбка застыла на его лице, потому что в накидке из гладкого алого сукна, придерживая рукой дверь, стояла обворожительная леди Филиппа Уинслоу.

Глаза ее были прищурены, губы – поджаты. Что было необычно, потому что глаза ее всегда широко смотрели на мир, а губы смеялись.

Сейчас губы у нее дрожали, словно она пыталась не дать вырваться наружу землетрясению, которое держала в себе.

– Филиппа! – Голос Джонатана звенел от воспоминаний и воодушевления. – Какое наслаждение увидеть тебя!

– Ты должен был рассказать мне, – прошипела она. Джонатан глазом не успел моргнуть и уклониться в сторону, как – бац! – ее рука взлетела и влепила ему пощечину.

Ошеломленный, он сделал шаг назад.

– Что за черт?…

Однако Филиппа резко развернулась и была такова. Она заскочила назад в карету, бросив ему через плечо взгляд, от которого могло разорваться сердце. И никаких тебе сладостей.

Ставший невольным свидетелем выяснения отношений, хозяин кондитерской только покачал головой и причмокнул языком.

– Женщины… Они все-таки ненормальные, si[3]?

– Si, – с жаром согласился его Джонатан. Приложив руку к щеке и прищурившись, он глядел вслед уносившемуся прочь экипажу. В голове возникло ужасное подозрение.

– Amore стоит того, si?

– Боюсь, насчет этого мы придерживаемся разных мнений, любезный сэр, – мрачно ответил Редмонд.

Сбитый с толку и в ярости, Джонатан засунул марципаны глубже в карман и остаток пути до дома прошел пешком, позволив ветру остудить лицо, а сам рылся в памяти, оценивая каждый свой шаг с их последней встречи две недели назад и стараясь понять, что он сделал не так, чем заслужил такое отношение.

Женщины – сумасшедшие и капризные создания. Это был единственный вывод, к которому он пришел.

Вот тебе и гадание. Надо будет сказать Вайолет, что это все из-за нее.

На этом неприятные сюрпризы не закончились. Когда Джонатан вернулся домой, оказалось, что его родители неожиданно нагрянули в Лондон.

– Мама! Отец! Какая радость! – Он старался и никак не мог придумать, что сказать дальше. – Я думал, что вы еще немного побудете в Пеннироял-Грин.

Он постоял, дожидаясь поцелуя матери в щеку. Отец опустил газету, которую держал в руках, кивнул сыну и продолжил читать.

– Вайолет настаивала, чтобы я порадовала себя походами по магазинам в городе, и сказала, что за пару дней без меня с ней ничего не случится. Поэтому я решила поехать с ним. Всего на день или два.

«Не сомневаюсь, что настаивала», – подумал Джонатан, развеселившись.

– Отец договорился встретиться с герцогом Грейфолком.

О! Герцог Грейфолк! Джонатан скрыл усмешку. Значит, отец все-таки прислушался к нему.

Он попытался представить, о чем сейчас думает отец, скрывшийся за газетой, но тот ничем не выдал себя. Джонатан раздумывал, не рассказать ли ему о своей встрече с герцогом.

Или пусть герцог упомянет о ней сам? Удивится ли тогда отец?

Или отец уже все знает?

Несколько секунд Редмонд помучился этим вопросом, а потом решил, что в данный момент это не самое главное.

Джонатан не удивился бы, если бы вдруг узнал, что герцога Грейфолка неожиданно пригласили стать членом клуба «Меркурий». Что отец, что герцог были людьми, которые любыми возможными путями добивались желаемого, и им обоим позарез требовалась Ланкастерская мануфактура.

Итак, в восемь вечера Джонатан сидел вместе с родителями за ужином, на который подали ягнятину с горошком. И слушал, как мать рассказывала отцу о каком-то родственнике, страдавшем от печеночной недостаточности. Отец явно заинтересовался ее рассказом. Опять же он годами искусно притворялся, что интересуется массой вещей для того, чтобы получить то, что хотел.

От их разговора у Джонатана тоже разыгралась печень. Он рассеянно подумал, что жениться просто отличная идея. Нужно жениться хотя бы только для того, чтобы завести потомство, а потом мучить отпрысков жалобами на печеночную недостаточность.

По своему опыту он знал, что немного вина частенько может восполнить какую-нибудь другую жизненную недостаточность, поэтому глотнул от души.

– Отец сообщил мне, что ты намерен жениться до конца года, Джонатан.

Джонатан поперхнулся.

– Пей маленькими глотками, дорогой, – сказала мать, как будто ему было девять лет.

Расправив плечи, Редмонд аккуратно поставил бокал на стол.

– Не уверен, что я сказал именно это, матушка, – осторожно начал он.

– У твоего отца нет привычки не расслышать что-либо важное, мой сын. Я считаю, что это прекрасное, зрелое решение, и должна признаться, что с ним согласна. – Она улыбнулась, с любовью глядя на сына. Вот черт! Мать казалась такой счастливой, а это бывало не часто. – Очень скоро нашу детскую заполонят твои дети. Ты, наверное, обратил внимание на кучу приглашений в прихожей. Как только мы вернулись, я тут же оповестила всех. Как удачно, что в этом сезоне первый раз в свет выходит столько красивых девочек.

Это «оповестила всех» полностью объясняло поведение Филиппы и пощечину. Новости такого рода распространяются по Лондону со скоростью холеры.

Джонатан проглотил пилюлю, кивнув головой, и принялся сосредоточенно рассматривать свою вилку. У него было два варианта. Первый – воткнуть ее в свое сердце. Второй – метнуть ее в крошечное черное сердечко отца. Возможно, его увлечение дартсом сослужит ему добрую службу.

Он натолкнулся на взгляд Айзеи. Отец улыбался ласково и благосклонно.

Нет! Его сердце слишком мало и совсем усохло. В такую цель не попасть даже такому меткому стрелку, как Джонатан.

Однако ведь действительно в этом сезоне в свет выедет много хорошеньких девушек. Хотя хорошенькие девушки были сродни цветам: Джонатан был уверен, что они так нравятся ему лишь потому, что он никогда не отвечал за их поливку, не ухаживал за ними, не лелеял и не выслушивал их разглагольствований о печеночной недостаточности.

Появится также много и других красивых девушек из разряда тех, кого никогда не пригласят на балы, которые посещал Джонатан, тех, кто могли швырнуть в него всем, что попадется под руку, рыдать и говорить ему, как он мог так бессовестно обойтись с ними. У него не было постоянной любовницы. Но было несколько… которые пробовались… на эту роль, если можно так сказать. Филиппа относилась к их числу.

Господи! Лондон, любимый город, на несколько следующих недель превратится для Джонатана в плац, где его будут водить сквозь палочный строй.

Неожиданно ему почудилось, что стены столовой угрожающе надвинулись на него.

Джонатан никогда не был сердцеедом и никогда не собирался становиться таковым. Он не мог понять, почему женщины с такой охотой отдают мужчине свое сердце, а потом начинают обвинять его в том, что он растоптал их дар, а бедолага ни сном, ни духом о том, что владел таким сокровищем. Неужели женщины не понимают, насколько опасная штука любовь? Какое это безрассудство – влюбится?

Влюбиться – это уже само по себе проявление безумия.

Последние куски ягнятины вкусом напоминали опилки. Джонатан с трудом проглотил их, запил остатками вина и поднялся из-за стола.

– Что ж, отправлюсь на поиски петли, – без улыбки произнес он в качестве извинения.

– Ха-ха! – Мать была к нему снисходительна.

Отец неопределенно улыбнулся. Судя по всему, он и не слышал сына.

Через три часа, вместо того чтобы увидеться с Аргоси в «Уайтсе», Джонатан стоял перед театром «Халф мун» в Ковент-Гардене.

Уж если он приговорен и от этого не отвертеться, тогда что ему терять?

Глава 8

Итак, Джонатан стоял на улице в одиночестве, если не считать пары алкоголиков и нескольких крыс, сновавших туда-сюда, точно занятых каким-то серьезным делом. В здании театра не светилось ни огонька. Складывалось впечатление, что его уже давно заколотили досками и бросили. Через улицу от Джонатана работала пивнушка. Время от времени оттуда доносились шум, гам и пьяные выкрики. Равнодушная проститутка поинтересовалась, не хочет ли он пойти с ней. Джонатан вежливо отказался.

Луна засияла ярче. Ночная стража оповестила о наступлении полночи. А Томасина де Баллестерос так и не появилась.

– Идите сюда.

О господи!

Еще секунду назад ее не было, и вот она тут.

Томми увидела, как он невольно вздрогнул, и тихо засмеялась.

– Считайте, что вам повезло – я в вас не выстрелил.

– Нужно быть более бдительным, мистер Редмонд, если хотите оказаться мне полезным.

На ней снова была черная накидка, но легкую хрипотцу в голосе ни с чем нельзя было спутать. Зрение у нее все-таки было, как у кошки, потому что Томми быстро повела его какими-то аллеями, узкими проулками, потом через темный парк. Они остановились у лестницы, поднялись по ней на крышу какого-то здания, перешли на крышу соседнего, по другой лестнице спустились вниз. Джонатан мог поклясться, что они проделали такой же путь назад.

– Это такая хитрая уловка, чтобы меня запутать, а потом освободить от кошелька? Аргоси ведь не шутил, когда сказал, что меня лишили содержания. Неужели можно угробить человека за два фунта? Потому что у меня больше ничего нет.

– Об этом я даже не мечтаю. Вы бы прежде пристрелили меня.

– Это да.

Томми свернула налево в узкую улочку.

– Вы ужасно хрупкая, мисс Баллестерос, чтобы одной ходить по Лондону в такое время.

– Предлагаете защиту?

– Нет.

– Покровительство? – Предостережение прозвучало в ее голосе.

– Господи, нет! Это просто наблюдение.

– У меня много друзей по всему Лондону, которые находятся при деле… в любое время суток. Они узнают меня по крикам и тут же примчатся на помощь, если потребуется.

Несколько шагов они прошли в молчании.

– Вы все пытаетесь решить, шучу ли я, ведь так, мистер Редмонд?

– К сожалению, я почти уверен, что по крайней мере часть из того, что вы сказали, – правда.

– Умен и хорош собой, – сухо заметила она, резко свернув направо, а потом почти сразу – налево.

Разве кто-нибудь может с уверенностью сказать, что знает, как свои пять пальцев, многочисленные запущенные и грязные боковые улочки, которые впадают в главные транспортные артерии Лондона? Вот Томми явно знала. В следующем проулке какой-то пьяница, привалившийся спиной к стене, окликнул ее.

– Привет, Томми.

– Привет, Джаспер.

Что совсем не обнадеживало.

– Это действительно необходимо? – проворчал Джонатан. – Ходить кругами, чтобы добраться до вашего логова.

– Терпение! Конспирация для меня – это все, мистер Редмонд. И с чего вы решили, что мы ходили кругами? Это, возможно, был самый короткий путь до моего… логова. – Ей понравилось это слово, сообразил он.

И тут Томми остановилась перед обычной дверью высокого узкого непривлекательного дома, хотя в темноте все здешние дома казались таковыми. Джонатан предположил, что этот дом – жилой. В лавке, занимавшей первый этаж, было темно, на окнах ставни закрыты на ночь. Куда их занесло, один Бог знает, однако он почти не сомневался, что Томми специально описала с ним восьмерку вокруг Ковент-Гардена в последние десять минут, и сейчас они находятся в каких-нибудь нескольких футах от того места, откуда начали свой поход.

Он внимательно прислушался. Хор пьяных голосов то возникал, то резко стихал, когда дверь паба захлопывалась со стуком. Пели там что-то похожее на «Балладу о Колине Эверси».

Томми повернула ключ в двери, и та со скрипом отворилась. Она поманила Джонатана, и он вошел внутрь. Дверь захлопнулась за ним с каким-то безвозвратным звуком.

– Пора доставать пистолет?

– Не глупите! – рассеянно ответила Томми.

Зажженная лампа дожидалась их на крюке за дверью. Томми взяла ее и по узкой деревянной лестнице стала быстро спускаться вниз. Джонатан пошел следом, держась руками за стены для равновесия. Они миновали короткий узкий коридор и оказались на пороге небольшой, красиво обставленной комнаты, освещенной огнем, потрескивавшим в камине.

Удивленный Джонатан замешкался на пороге. В комнате было светло и тепло, элегантность ее убранства вызывала в памяти изысканные линии бокальчика для коньяка. У стены, как ласковая кошка, выгнувшая спинку, стоял диванчик с бархатными простеганными сиденьями кораллового цвета. На полу лежал ковер, по кремовому и коричневому полю которого шел узор из цветов и абрикосов. Шторы из тяжелого бархата все того же кораллового цвета были плотно задернуты. Мебель, судя по всему, подбирали тщательно. Джонатан определил, что это Чиппендейл. Перед камином стоял французский экран, отчего свет в комнате был приглушенным. Дальняя стена казалась какой-то необычной, словно была оклеена черно-белыми обоями.

Джонатан вздрогнул. Чертова стена… шевельнулась.

Он вдруг подумал, что, возможно, пощечина Филиппы как-то отразилась на его умственных способностях. Потом с облегчением расслабился, потому что сообразил – это не стена.

То был мужчина. Из того сорта людей, которых легко можно принять за стену.

Лысой головой, которая блестела, будто фарфоровая, он почти упирался в потолок. Лоб пересекали четыре морщины, как нотный стан. Его плечи были шириной с диванчик, а в обхват мужчина был таким, что казалось, будто он уже проглотил такой же диванчик. В ухе золотом сверкнула серьга, прямо как у пирата.

На нем была черная с белым форма дворецкого без единого пятнышка.

– Добрый вечер, Резерфорд.

– Позвольте вашу накидку, мисс Томми. И ваш плащ, сэр.

Он низко поклонился Джонатану. Голос у него был… Так говорил бы бог Посейдон, подумал Джонатан. Откуда-то из глубины. Словно голосу требовалось преодолеть мили и мили, чтобы достичь поверхности. Джонатан застыл в восхищении тем, что за создание представлял собой этот человек. Он медленно повернулся к нему спиной, чтобы Резерфорд деликатно помог ему снять плащ. Джонатан продолжал наблюдать за ним через плечо.

Дворецкий аккуратно положил верхнюю одежду на спинку диванчика.

– Резерфорд, не могли бы вы подать нашему гостю… – Она повернулась к Джонатану.

– Эля, если есть.

– Два эля, пожалуйста.

– Резерфорд – это настоящее имя? – Шепотом спросил Джонатан, когда тот вышел в соседнюю комнату. Его одолевало любопытство по поводу всего, что находилось в этом помещении.

– Нет. Но нам нравится так называть его. Можно назвать его либо так, либо Душителем. Говорят, он отлично управлялся с подобными делами. Хотя, признаюсь, я этого ни разу не видела.

Какая прелесть!

– Наверное, потому что в ту минуту вы просто отворачивались?

– Уверена, что это сказки, – фыркнула Томми. – Он мягкий, как бланманже.

– Да. Я уверен, его настоящее имя Парсифаль.

Томми засмеялась.

– Он ваш слуга?

– Нет, он друг, который живет… поблизости. И который при случае помогает мне. Он особый друг моей матери.

– Вашей матери? Испанской принцессы в изгнании?

Испанское происхождение могло объяснить смуглость ее лица.

– Да, – просто ответила Томми без всякого намека на иронию. – Почему бы вам не присесть? – Она указала на розовое плюшевое кресло, придвинутое к изящному полированному карточному столику.

– Вы живете здесь? – Джонатан вытянул шею, чтобы заглянуть в коридор, куда удалился Резерфорд. Мужчин она приводит сюда?

Интересно, были ли у нее любовники? Никто не мог сказать наверняка.

– Почему бы вам не присесть? – повторила Томми, указывая на кресло, и отчетливо произнося каждое слово.

– Почему бы и нет? – согласился Джонатан, заставив ее улыбнуться.

Но сначала он выдвинул кресло для Томми. Она соскользнула в кресло и устроилась грациозно, как роза в вазе.

С двумя кружками эля на подносе вернулся Резерфорд и проворно сервировал их.

– Я буду за стенкой, мисс Томми, – многозначительно предупредил он и, отдав поклон, вышел.

– Ваше здоровье. – Джонатан поднял свою кружку.

Томми повторила его движение.

Каждый отпил по глотку.

На несколько мгновений повисла тишина, во время которой оба просто смотрели друг на друга. Джонатану пришло на ум, что Томми – драгоценность, а эта комната – ее оправа, и наверняка так ею было задумано с самого начала. На ней было отделанное атласом светлое, цвета шампанского платье с длинными узкими рукавами. Золотисто-матовые плечи и высокая шея рождали легкое ощущение наготы. И этот эффект воздействовал на воображение. Корсет приподнимал небольшие полукружия ее грудей к самому вырезу платья, рождая в мужчине желание уткнуться в ложбинку между ними. Она так оделась специально.

– Протяните мне руку, мистер Редмонд.

Что он и сделал.

Томми достала небольшой бархатный мешочек и вытряхнула его содержимое ему на ладонь. Из мешочка выскользнула нитка немыслимого по красоте жемчуга. И длиной, наверное, в милю. Жемчужины скользили одна за другой, одна за другой и, наконец, сверкая, улеглись у него на ладони.

Ошеломленный, Джонатан глядел на них во все глаза. Потом поднял взгляд на Томми.

Она явно ждала его реакции.

– Бесспорно, они производят огромное впечатление, – начал Джонатан. – Но я предпочел бы нечто более утонченное. Может, нам стоит съездить в «Роу».

Томми криво усмехнулась.

Тем не менее Джонатан понимал, почему она вложила их ему в руку. От настоящего жемчуга исходило тепло, почти такое же, как от живого тела. Они так удобно устроились у него на ладони! Единожды получив их, уже не хотелось с ними расставаться. Они были…

Ладно, жемчуга были просто роскошны.

– Я получила их… во владение совсем недавно, – заговорила Томми.

– Они настоящие. – Джонатан разбирался в драгоценностях благодаря сестре и одной брошенной почти любовнице.

– Отсюда эта замысловатость, с которой я представила их вам.

– Вы получили их в подарок?

– Да. Воровать драгоценности не относится к моим умениям.

– Пока, – одновременно добавили оба, к их взаимному изумлению.

Она замолчала.

Джонатан покачал на весу рукой, полной жемчуга.

– И? – спросил он точно так же, как Томми в своем разговоре с Аргоси днем в салоне.

– Я хотела бы продать их. Мне нужно много денег и очень срочно. Но если я сумею удвоить вырученную за них сумму или даже утроить…

Вот оно что! Он начал понимать.

Джонатан медленно-медленно откинулся на спинку кресла в обманчиво спокойной позе, отстучал пальцами по столу что-то вроде похоронного марша и, не мигая, не говоря ни слова, долго смотрел на нее. Ему самому было невдомек, что сейчас он напоминал своего отца, когда тот усиленно размышлял над чем-нибудь. Под таким обвиняющим взглядом любому хотелось поежиться, а абсолютно невиновного человека тянуло признаться в преступлении, которого он не совершал, только чтобы на него так не смотрели. Джонатан так обычно смотрел на своих противников по дартсу в «Свинье и чертополохе», именно поэтому никто в Пеннироял-Грин не мог превзойти его на состязаниях.

Томми была твердым орешком. Однако и она заерзала в кресле под его взглядом.

– Зачем вам так срочно потребовались деньги? Вы финансируете революцию? Или нужно дать взятку чиновнику? Может, выкупить любовника? Неужели вы по горло влезли в карточные долги, которые вообще-то, учитывая ваш небольшой рост, не могут быть жутко большими?

– Мне нравится широта разброса ваших предположений. Тем не менее ответ на все вопросы отрицательный. И речь не идет ни о чем противозаконном.

Он ждал.

– Ладно, речь идет кое о чем не вполне законном, – немного нехотя согласилась Томми.

Джонатан уныло вздохнул. Так, словно именно этого он и ожидал.

– А этот жемчуг… Каким образом он очутился у вас?

Все мужчины, которых он знал, хотели, чтобы Томасина де Баллестерос выбрала их себе в любовники. Это было чем-то вроде спорта, чем-то de rigueur[4], принятым среди светской молодежи, которая всегда искала что-то новенькое. При этом все вели себя, как стадо баранов, с помощью хитрых уловок стараясь завоевать себе особое место в салоне. Характерно, что это находило отражение и в книге для регистрации пари клуба «Уайтс». Однако никому и ничего не было известно о ее прежних любовных связях, или даже был ли когда-нибудь у нее любовник вообще. Спекуляций на этот предмет, конечно, хватало, как и преувеличенных надежд, что Томми еще проявит себя.

Джонатан был готов поставить на кон все свои будущие доходы на то, что она уже не невинна. Ни одна женщина не может держаться с такой противоестественной уверенностью, как она. А еще в ее взгляде присутствовала некая глубина, некая отстраненность, присутствовало некое знание, что приходит только с опытом.

Интересно, насколько хорошая любовница может получиться из нее? Мысли Джонатана неожиданно приняли другое направление. Сможет ли Томми стать покорной за определенную плату? Такой же у нее огненный темперамент, как цвет волос? Или она холодна и заносчива и, чтобы соблазнить ее, потребуются какие-то неординарные приемы? Швыряется ли вещами? Есть ли у нее какие-то свои правила?

Таких женщин он не хотел – с ними возникало слишком много неопределенностей.

– Не понимаю, какое это имеет значение, – наконец сказала Томми. Вполне дипломатично.

– Хорошо. Если я, к примеру, попытаюсь продать их через «Ренделл Бридж и Ренделл», не опознает ли их владелец, чтобы потом выйти на след продавца?

– Не надо продавать через «Ренделл Бридж и Ренделл», – стремительно среагировала Томми.

Другими словами, ответ был положительным.

– Для вас могут возникнуть последствия?

– Последствия – это моя забота, разве не так? И уверяю вас, я разберусь с любыми последствиями, – холодно заметила она.

Джонатан в этом не сомневался. Погрузившись в молчание, он размышлял.

– Ответьте мне на один вопрос, мистер Редмонд, – поторопила его Томми. – Безотносительно последствий, которые вдруг могут возникнуть… Вы действительно полагаете, что сможете удвоить мои вложения?

Джонатан заколебался только на миг.

– Я могу утроить ваши деньги, – тихо сказал он. Легкомысленная самоуверенность, но он ведь все-таки был Редмондом, чья самоуверенность питала собой решимость, а решимость приводила к успеху. – Законным образом. И быстро. В течение нескольких недель.

Томми коротко кивнула.

– Достаточно для того, чтобы выкупить жемчуг назад, если мне вдруг захочется?

– Да.

– Прекрасно. Я в особенности хотела бы поучаствовать в инвестициях в печатный пресс вашего друга. – Прежде чем Джонатан успел обрадоваться ее предложению, она добавила: – Однако у меня есть условие, до того как мы начнем совместное предприятие.

– У меня тоже.

– В обмен на вложения мне может потребоваться от вас помощь… В связи с тем почему у меня вдруг возникла нужда в деньгах. Помощь потребуется прямо этой ночью. А возможно, и для других случаев.

Ну, разумеется. Вот они – проблемы. Джонатан слышал, как они приближаются с топотом скачущих коней. Но пока еще в отдалении.

Глава 9

– Какая именно помощь? – спросил Джонатан очень и очень сухо.

Томми задумалась.

– Нужны отличные рефлексы. Умение видеть в темноте. И пистолет.

Он стиснул зубы. Такие игры были ему не по нраву.

– Не испытывайте моего терпения, мисс де Баллестерос.

– Мне не доставляет удовольствия быть уклончивой, – запротестовала Томми. – Ради вашей же пользы вам лучше знать как можно меньше. Мне уже известно, что вы прекрасно видите впотьмах. И у вас отличный пистолет. Кстати, в вас не меньше подозрительности, чем в Резерфорде, но вы обладаете определенными качествами, которых у него нет, поэтому более полезны мне. И если честно, то, для чего вы нужны мне сегодняшней ночью, не продлится долго и не потребует больших усилий, – заключила она ясно.

Ему показалось, что Томми намекнула на то, что ее нужно приободрить.

Джонатан ждал.

– Не то, что в последний раз. – В ее голосе послышались неуверенные нотки.

Он подождал ее.

– В последний раз меня… легко ранило, – закончила Томми, еще более неуверенно.

– Теперь вы взываете к моему чувству рыцарства? Должно быть, от отчаяния.

– Я – слабая. Я – слабая и хрупкая женщина. Мир опасен для таких, как я.

Джонатан закатил глаза. Потом опустил их и снова взглянул на свою ладонь. Жемчужное ожерелье лежало на ней, как пресытившаяся любовница. Мерцало, согревало и пульсировало… Обещая будущие прибыли, Джонатан не знал никакой другой живой души, которая настолько же легко и свободно могла прямо сейчас вручить ему столько денег. Это все, что ему было нужно, и как раз тогда, когда он так в этом нуждался.

– Прежде чем мы продолжим обсуждение нашего дела, Томми, позвольте объявить мои условия. А именно: я возьму с вас брокерский процент за то, что буду работать с вашими деньгами.

Она медленно выпрямилась, неожиданно став высокомерной и недоверчивой.

– Эти роскошные жемчуга я просто отдаю вам для инвестиций.

– Я – деловой человек. А не какой-нибудь треклятый священник-англиканец. И не олух Царя небесного. Я прекрасно вижу, на что вы рассчитываете. Вы сейчас строите мне глазки, смотрите ясно и умоляюще, но это не подействует. Прекращайте, пока не заработали косоглазие. Вы могли бы отнести жемчуг или деньги от его продажи профессиональному брокеру, если вам самой некуда их вложить, и, скажем так, чтобы сохранить эту операцию полностью конфиденциальной, и чтобы никто не совал нос в ваши дела и доходы.

Томми нахмурилась. Брови сошлись на переносице. Какое-то время она холодно и внимательно рассматривала его.

Джонатан постукивал пальцами по столу. Изучал свои ногти. Устроил небольшой спектакль, доставая часы (позолоченные, французские), чтобы узнать, который час. Потом несколько раз зевнул.

Наконец она расслабилась. Ее поза стала более свободной, и смотреть на него Томми стала с любопытством.

И вот уже улыбнулась уголками губ, медленно, словно довольная тем, что сумела углядеть в нем. Затем откинулась на спинку кресла так же, как он.

– Согласна, мистер Редмонд. За небольшой процент.

– Почему вы доверились мне? – тотчас спросил Джонатан.

Томми тут же стала загибать пальцы на руках.

– Во-первых, вы не глупы; во-вторых, в вас есть какая-то колючая энергичность, что позволяет думать, что вы сумеете проявить себя. Вы производите впечатление человека, который игнорирует окружающую действительность. Кроме того, у вас нет денег. А еще вам безразлично, что я думаю о вас, а мне безразлично, что вы думаете обо мне. Это означает, что нам не остается ничего другого, кроме как быть полностью честными друг с другом. Мы свободны, чтобы стать друзьями.

Возникла пауза. Откровенно говоря, Джонатан был смущен и поражен, хотя и не показал этого.

– О, и, кроме того, мне это подсказала интуиция. А она меня никогда не подводит.

Еще никто не называл его колючим. Все считали его неунывающим Редмондом. Джонатан не знал, как отнестись к тому, что он, оказывается, колючий. Надо было как следует обдумать, так ли это на самом деле. И если все так, то как от этого изменится его жизнь? А насчет того, чтобы игнорировать окружающую действительность? Каким образом и когда это проявилось?

Что ж, подумал Джонатан, весьма полезно узнать мнение о себе человека со стороны, а не того, кто смотрит на тебя каждый день и на самом деле тебя не видит.

– Друзьями? – переспросил он.

Томми дернула плечом.

– Конечно. Почему бы нет?

– Почему бы нет, действительно.

Опять возникла пауза.

– Вообще-то я совсем не бабник, к вашему сведению.

– О, прошу великодушно меня простить. Но как еще можно назвать человека, который, как утверждают, наслаждается непрерывной цепочкой завоеваний на сердечном фронте?

– Слово «завоевание» подразумевает использование каких-то чрезмерных усилий. Что я могу поделать, если они просто… падают к моим ногам? – Он попытался, но не смог скрыть улыбку, которая, надо признать, оказалась залихватской. – Да и случается такое не всегда. Надо быть полным дураком, чтобы не воспользоваться такой… возможностью.

– Они падают к вашим ногам? Как птички с небес во время мора, известного по библейским описаниям?

Джонатан присвистнул, впечатленный.

– Даже сестра не додумалась называть меня библейским мором.

– Только вместо птиц здесь белокурые дамочки.

Ему показалось, что он услышал легкий намек на осуждение при словах «белокурые дамочки».

– Да, я предпочитаю блондинок, как предпочитаю весенние дни зимним. Как предпочитаю простых женщин сложным и жизнь без проблем жизни, полной проблем. Если это, может, и не добродетель, то уж точно не порок. Наверняка, у вас есть свои предпочтения относительно мужчин.

– Мои предпочтения – богатые и титулованные, – тут же нашлась Томми.

Ну и прекрасно!

Странно, Джонатана это почему-то укололо.

Он помолчал.

– Видите, в известной степени мы оба с простыми вкусами. Я не собираюсь разбивать сердца. Их отдают мне, а я об этом даже не подозреваю и, возможно, веду себя грубо и неуклюже с их обладательницами, хотя предпочел бы так не поступать. Я не такой ловкий, как некоторые, кому удается жонглировать одновременно дюжиной сердец, не роняя их из рук и не отдавая предпочтения какому-нибудь одному.

Томми вдруг почему-то застыла, в глазах появилось выражение тревожной подозрительности.

– О да, – продолжил Джонатан. – Представляю, какая неразбериха начнется, когда такая артистка, например, поскользнется или оступится, или добавит к уже имеющимся в ее руках сердцам еще одно. А оно окажется совсем негодным. Это попросту опасно.

Она прищурилась.

Часы отсчитали несколько секунд.

– И это меня вы называете порочным, – тихо добавил Джонатан.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.

Томми тихо набрала в грудь воздуха и медленно выдохнула.

– Иногда… – неуверенно начала она. – Иногда жонглеры, о которых вы говорите, оказываются в… Назовем это цирком. Так вот они оказываются в цирке еще до того, как начинают понимать, чем это может обернуться. А потом становится поздно, и они превращаются в настоящих артисток и прекрасно понимают, что не могут позволить себе уронить сердце, иначе случится хаос, о котором вы упомянули.

Они не отрывали глаз друг от друга.

Джонатану показалось, что теперь он больше, чем какой-либо другой мужчина, узнал о Томасине де Баллестерос. Косвенно, не напрямую.

И испытал непреодолимое желание – спросить! Задать еще вопрос. Это было, как идти вдоль коридора, в котором множество запертых дверей. Что там кроется за ними? Какой-нибудь приятный сюрприз? Или то, что никогда не захочется увидеть? Так было один раз в Редмонд-Хаусе, когда Джонатан неожиданно открыл дверь и увидел, как лакей ублажает себя, разглядывая что-то вроде картинки из модного женского журнала. Так что, никаких вопросов больше, потому что один вопрос потянет за собой другой, потом еще один и так далее, пока эта женщина окончательно не запутает его.

– Вы поняли? Здесь вашей вины не больше, чем моей.

Так они какое-то время посидели в благочестивой тишине, как два сообщника.

– Скажите, Томми… Можно мне называть вас Томми? В имени де Баллестерос слишком много слогов, а от Томасины – каша во рту.

Он заметил в ее глазах удивление и вспыхнувшее затем раздражение.

– Меня назвали в честь отца. Мое имя настоящее. А вы можете называть меня Томми, если я буду величать вас так, как мне захочется.

– Согласен. Скажите мне… Что вы собираетесь делать с сердцами, которыми жонглируете, Томми?

– Я выйду замуж за обладателя одного из них, Джонни.

– Только не Джонни. Лучше Джон. Выберите его, как конфетку в коробке? И опять же в один прекрасный день жонглеры отходят от дел, отправляются в отставку.

Томми помолчала.

– Я слышала, что надвигается ваша отставка, – наконец усмехнулась она.

О господи! Уже весь Лондон в курсе.

– Посмотрим, – непроницаемо сказал Джонатан.

Теперь Томми заулыбалась.

Повисла тишина. Джонатан не торопился ее нарушить. Тишина в теплой комнате убаюкивала.

Неожиданно над головой раздалось шуршание, будто чьи-то шажки. Очень мелкие шажки.

Джонатан поднял глаза к потолку.

– Мыши? – вслух удивился он. – И жирненькие?

– Угу, – уклончиво ответила Томми, не поднимая головы.

Легкое шуршание на потолке двинулось в противоположном направлении, за ним последовал глухой стук.

Томми отпила эль, хлюпнув при этом.

– Кстати, волосы у меня не рыжие, – неожиданно заявила она.

– О, я знаю. Скорее, это цвет бычьей крови.

– Бычьей крови?!

Джонатан тихо засмеялся.

– Хорошо, давайте скажем, что они цвета красного дерева. Я назвал их рыжими, чтобы подразнить Аргоси, который может описывать вас, используя только возвышенные метафоры. С ним такое случается, когда ему хочется произвести на женщину впечатление. Он по-настоящему добрый парень, и я надеюсь, что вы будете милы с ним. И я сказал так, чтобы позабавить и вас. И это сработало. Вы назвали меня хорошеньким.

Последнее предложение он ввернул так легко и исподтишка, что Томми вроде даже и не заметила.

Однако она замерла, как будто ее застали за воровством сладкого.

– Хорошеньких особ мужского пола в Лондоне пруд пруди, мистер Редмонд. – Голос ее прозвучал надменно. – Тех, которых можно использовать. Честных мало и благородных.

– Угу, – промычал он и слегка улыбнулся.

Интересно, подумал Джонатан, знает ли она, как подходят ее коже эти жемчуга? Ничего удивительного, что какому-то мужчине захотелось подарить их ей. Он, должно быть, выбрал их как раз по этой причине. Джонатан даже испытал к нему мгновенную жалость, потому что его полный надежд дар будет безжалостно переведен в наличные.

Томми посмотрела на часы.

– Теперь мы вас используем, мистер Редмонд. Настало время отработать жемчуг. Следуйте за мной.

Она вскочила с места и быстро завернулась в накидку, не дожидаясь, пока Джонатан отодвинет свое кресло и поможет ей, как поступил бы истинный джентльмен, с детства воспитанный поступать таким образом. Пастушьих собак тоже натаскивают на то, чтобы они заботились о стаде.

Глава 10

Томми опять повела Джонатана кружной дорогой через лабиринты улиц, и каким-то образом они вдруг очутились на Друри-лейн.

Весь путь они проделали быстро, и пока шли, Джонатан тайком и часто, насколько это было возможно, кусочками марципановой малины делал отметки на стенах узких переулков и домов, мимо которых проходил. Он наткнулся на сверток со сладостями в своем кармане и решил, что может пожертвовать ими ради такого дела. Не все марципановые отметки сохранятся до завтрашнего дня, может, и ночь не переживут. Но большинство останется. Он собирался взглянуть на них утром.

– Мы пришли туда, где все вот это, – Томми обвела рукой Джонатана сверху донизу, – очень нам пригодится.

– Что – все это? – сухо осведомился он.

– Обувь от Хобби, одежда от Уэстона, великосветский акцент, аромат «Я богат и безупречно воспитан», который сочится из ваших пор, как запах джина от разбойника в Сент-Жиле. Нам нужен извозчик, – заявила Томми. – Гарантирую, сразу кто-нибудь остановится, как только вы поднимете руку.

Она оказалась права. Благодаря видному росту Джонатана, его осанке, одежде и трезвому виду, – а в Лондоне последнее на удивление редко бывает с аристократами в такое время суток, – уже через пару минут к ним подъехала наемная карета.

– Гросвенор-сквер, – приказала Томми кучеру, который был явно нетрезв. Но употребление горячительного являлось составной частью его работы, если не хотелось замерзнуть до смерти.

– Ну конечно, Гросвенор-сквер, – неприветливо пробормотал кучер и тряхнул вожжами.

В карете Томми довольно долго просидела молча и заметно нервничая. С каждой минутой напряжение возрастало. Джонатану захотелось осадить ее, громко крикнув: «Фу!» Она, наверняка, подпрыгнула бы до потолка от неожиданности.

– Фу! – Все-таки сказал он негромко, но с чувством.

Томми вздрогнула.

Джонатан криво усмехнулся.

– Вы как ребенок, – сказала она раздраженно.

В темноте кареты ее зеленые глаза как-то мистически вспыхнули. Ее взгляд мог бы напугать менее храброго и трезвого человека. Джонатан решил не делиться с ней своими впечатлениями.

– Насколько я понимаю, вы расскажете, чем мы будем заниматься.

– Даже не представляете, – рассеяно ответила Томми.

– Хотите что-нибудь стащить?

Молчание.

Джонатан словно услышал ее мысленное: «Пошел к черту!» – на его вполне достоверное предположение.

– Предупреждаю: я узнаю, если вы солжете мне, Томми. Не рекомендую вам делать этого.

Она отвернулась к окну и принялась разглядывать лондонские улицы, как будто в первый раз очутилась в городе. Или прощалась с ним.

– Не думаю, что это можно стащить.

Прелесть какая!

– Значит, мы точно что-то стащим.

Томми заколебалась.

– Мы… освободим кое-что.

Она совершенно неожиданно повернулась к нему и улыбнулась. Улыбнулась лживо, порочно и дерзко. «Сделаю или умру» – говорила ее улыбка.

О дьявол! Джонатан попал в переделку.

Но тут ему пришло в голову: «Я, конечно, буду непревзойденным в краже чего бы то ни было, потому что ни за что не сдамся». Вероятно, отец был прав, пытаясь взнуздать сына, если всего лишь обещание этого жемчужного ожерелья заставило Джонатана забыть обо всем и пойти по кривой дорожке. То новое, что он только что узнал о себе, обрушилось на него, как водопад.

Джонатан тут же представил, как, сидя в Ньюгейтской тюрьме, говорит: «Если бы ты не хотел видеть меня здесь, отец, тогда не нужно было лишать меня содержания». Это было единственное, что приподнимало его семью над всеми Эверси, – никто из Редмондов не сидел в тюрьме.

– Замотайте каблуки ваших сапог носовыми платками или галстуком, – рассеянно добавила Томми. – Нам нужно передвигаться бесшумно, как кошкам.

Удивительно, но Джонатан без слов сделал, что было сказано.

На Гросвенор-сквер стояла тишина. Либо аристократы уже почивали в постелях, либо их дома стояли заколоченными на зиму. Прохожих не было видно, хотя кто угодно мог появиться в любую минуту. Неожиданно Томми стукнула в потолок, дав знак кучеру остановиться.

Вытянув шею, Джонатан выглянул в окно и убедился, что дела обстоят даже хуже, чем он предполагал.

Потому что стало понятно, где они находятся.

– Это же городской дом лорда Фекиза.

– Точно, – подтвердила Томми слегка удивленно, словно Джонатан утверждал нечто очевидное. – Заплатите кучеру, чтобы он подождал нас, и внушите ему, что нужно держать язык за зубами. А также распорядитесь, чтобы убавил свет в фонарях либо вообще их погасил. Нам потребуется не более пары минут. Если больше, то… – Она замолчала на полуслове.

Джонатан взвел курок пистолета, – этот звук всегда действовал на него возбуждающе, – распахнул дверцу и выскочил из кареты. Моментально развернулся и, подхватив Томми, опустил ее на землю до того, как ей вздумается запротестовать. Она оказалась легкой, не тяжелее, скажем, стула. Томми встряхнулась, как рассерженная кошка, и тут же прямиком двинулась в узкий проулок, который вел к конюшням.

Перебросившись парой слов с кучером, Джонатан последовал за ней. Замотанные каблуки сапог глухо стучали по камням, ее туфельки едва слышно шелестели. Она почти бежала, при этом старалась ступать как можно тише. Бесшумно, как дух. За спиной у нее развевалась накидка, будто скроенная из темноты.

В конце концов они врежутся в какую-нибудь преграду – Джонатан просто не сомневался в этом. Ни лучика света от луны. Ни одного освещенного окна. Кустарники в этом саду стригли предательски низко. Если он споткнется о них, наверняка подстрелит либо себя, либо ее.

– Томми! – зашипел Джонатан.

Она остановилась так резко, что Джонатан налетел на нее. От толчка Томми зашаталась и пролетела вниз на пару шагов. Вцепившись в ее накидку, Джонатан не дал ей упасть вперед лицом. Судя по всему, глаза у нее все-таки не как у кошки, потому что Томми замерла на месте, не зная куда идти. Теперь они стояли, прижавшись к стене дома, и ждали. Немного погодя глаза стали различать в темноте детали фасада, живую изгородь вокруг, потом увидели дверь, ведущую на кухню, а немного поодаль небольшое сооружение, должно быть, уборную для слуг, более или менее удачно скрытую за кустарником.

Тишина стояла такая, что, казалось, ее можно потрогать руками. У Джонатана возникло ощущение, что весь мир закутали в черный плащ. Успокоившись, он задышал медленнее и вдруг ощутил легкий сладковатый аромат. «Томми пользуется французской мыльной стружкой», – понял он и наклонился, чтобы понюхать еще раз, заинтересовавшись…

Ба-бах!

Оба чуть не подскочили до неба, когда, грохнув, распахнулась дверь уборной. Вместе со вспышкой света до них донеслась немыслимая вонь.

Свет мигал и покачивался. Это светил фонарь. Они услышали тяжелые шаркающие шаги, как будто кто-то большой и грузный не мог на ходу оторвать ног от земли. Фонарь нес раскачивавшийся из стороны в сторону, скорее всего пьяный в хлам слуга.

Тут, к несчастью, поток света упал на лицо Джонатана.

Господи! Он надвинул шляпу низко на лицо и загородил собой Томми.

Слуга остановился, высоко поднял фонарь и уставился во тьму.

– Это вы, лорд Фекиз?

– Я, – с полным самообладанием ответил Джонатан, прикрыв рот галстуком.

Фонарь продолжал раскачиваться. Хорошо, что слуга не мог удержать его в одном положении.

– С девкой? – заинтересованно спросил слуга, при этом не сильно удивившись.

– Да, с девкой. А теперь пошел прочь.

Джонатан не понял, почему вдруг напряглась Томми – от негодования или чтобы не рассмеяться.

– Извольте, сэр. Жаль, что обеспокоил вас. Это все из-за говядины на ужин. Живот крутит, ну, вы понимаете, и…

Так как последствий от употребления говядины на ужин слуге показалось вполне достаточно, чтобы объяснить свое поведение, он поклонился, – фонарь наклонился вместе с ним, – затем повернулся и зашаркал в дом.

Они ждали. Джонатан досчитал до десяти, после того как дверь за слугой захлопнулась. Он слышал, как взволнованно дышит Томми. Потом она выскользнула из-за его спины и пошла вперед.

Джонатан последовал за ней.

Когда они подошли к уборной на расстояние достаточное, чтобы у них заслезились глаза, Томми позвала шепотом:

– Салли?

Прошло несколько секунд, и что-то хрустнуло.

У Джонатана встали дыбом волосы на затылке, потому что из кустов возле уборной появилась тоненькая фигурка.

– Томми?

В это время Томми метнулась на голос, схватила на руки какой-то узел, потом, развернувшись, помчалась назад в проулок.

О черт!

Джонатан стрелой бросился за ней. Ей было трудно передвигаться с узлом на руках, но страх в чрезвычайных обстоятельствах увеличивает силы.

Увидев их, бегущих, кучер, не говоря ни слова, распахнул дверцу. Томми переложила свою ношу под мышку, а Джонатан подтолкнул ее плечом под зад, помогая забраться внутрь. Потом отпустил курок пистолета и сказал кучеру, заскакивая в карету:

– Вези нас туда, где забрал. Шиллинг сверху, если будешь гнать, как дьявол.

Карета рванула с места, пассажиров швырнуло на сиденья. Через минуту все уже пришли в себя.

Сидя напротив Джонатана, Томми откинулась на спинку и вздохнула с облегчением. Она осторожно устроила узел рядом с собой и, словно успокаивая, легонько похлопала его.

Джонатан выпучил глаза.

– Это же ребенок!

Никто и никогда еще не говорил с таким ужасом, как в этот момент Джонатан.

На Томми это не произвело никакого впечатления.

– Ох, ради бога! Ты говоришь так, как другой сказал бы: «Это же оспа!»

Вероятно, только после этого маленькая девчушка – а это оказалась именно девочка – заметила Джонатана.

И завизжала.

Потом еще и еще.

Она визжала и визжала.

Это был редкостный визг – вытягивавший все жилы, разрывавший барабанные перепонки, замораживавший кровь. Джонатан вжался в сиденье, готовый обмочиться. До него вдруг дошло, что он вцепился в стенки кареты, словно это могло помочь ему каким-то образом избавиться от этого визга.

Томми тоже была в панике. Она скинула с себя накидку, и у Джонатана возникла иррациональная надежда на то, что ей все-таки удастся утихомирить орущее создание.

Вместо этого Томми накинула ее девчонке на плечи и, пытаясь успокоить, засюсюкала с ней, ведя односторонний разговор:

– Ну что ты. Ну что ты, Салли. Все хорошо. Пожалуйста, помолчи. Тихо, тихо, пожалуйста.

«Все, хватит!»

– А ну заткнись! – во всю мочь проревел Джонатан.

Салли немедленно замолчала и с поразительным самообладанием уставилась на него широко открытыми глазами. На нее явно произвела впечатление сила его легких.

О, счастье! О, блаженство тишины! Как он мог не замечать этой благодати раньше? Джонатан тут же поклялся себе никогда не относиться к тишине, как к чему-то данному просто так.

– Твою ж… О черт! – только и произнес он.

Томми явно потеряла дар речи.

Джонатан ощутил себя так, словно еще немного, и ему потребуется флакон с нюхательной солью.

Истошный визг до сих пор звучал у него в ушах. Он сунул мизинец в ухо и покрутил там, как будто можно было вернуть слуху его первоначальную невинность. И пожалел, что не принадлежит к тем великосветским хлыщам, которые всегда носят при себе фляжку с виски.

Томми снова заговорила с девчонкой. Голос у нее все еще дрожал.

– Салли, это… э… мистер Френд[5]. Он хороший человек, и я доверяю ему. Он здесь, потому что хочет помочь тебе. И никогда не сделает тебе ничего плохого. Не надо кричать.

– Мистер Френд готов прямо сейчас сделать кое-что плохое вам, – сквозь стиснутые зубы процедил Джонатан, со злостью глядя на Томми.

Та проигнорировала его.

Салли теперь невозмутимо разглядывала его широко открытыми глазами. Такие глаза бывают у щенков и оленят. Большие, блестящие, влажные и невинные. «Дьявол переодетый», – мрачно решил Джонатан.

– Повариха сказала, что у меня будет урчать в животе, если я буду разговаривать с незнакомыми мужчинами. И что нужно кричать, если я кого-нибудь вдруг увижу.

Джонатан возмутился.

– Какое еще урчание в живо… О!

Томми пнула его ногой в голень.

Джонатан свирепо воззрился на нее.

Брови у нее взлетели чуть не до линии волос.

Джонатан сделал глубокий вдох – символическую попытку вобрать в себя остатки терпения из атмосферы того, что явно превратилось в сумасшедший дом на колесах. Потом выдохнул, чтобы успокоиться.

Ему некого было винить, кроме самого себя. Он обладал шестым чувством для определения подобных дел – тех, в которых не желал принимать никакого участия, тех, что полны нервных переживаний и сложностей, которые приносили с собой женщины, подобные Томми. Малым утешением служило понимание того, что он был прав. Ох, как прав!

– Повариха сказала правду. Нельзя разговаривать с незнакомыми мужчинами, Салли. К счастью, я переболел урчанием живота в детстве, давным-давно, и вылечился прекрасным образом. Так что от меня ты не заразишься.

Томми раскашлялась, чтобы скрыть смех.

– О! – Салли такой поворот дел явно устроил.

Сидя напротив девочки, Джонатан разглядывал ее из-под нависших бровей. Она была мала, очень бледна, белый чепчик сидел на ней косо. Из-под него выглядывали темные кудряшки. Явно маленькая служанка. Помощница в буфетной, скорее всего. И не старше семи лет. А может, и того меньше, учитывая ее рост.

Она смотрела на него теперь смущенно и с любопытством. И вдруг улыбнулась. Джонатан чуть не закатил глаза. Это был легкий флирт, такой же непостоянный, как и у той, к кому девочка сейчас прижималась. Джонатан отказался быть очарованным.

И тут под чепчиком он увидел белую повязку у нее на лбу. И темное пятно на повязке, довольно большое.

Джонатан понял, что это кровь.

– Что случилось с твоей головой, Салли?

– Хозяин Уильям стукнул меня палкой, – тихо сказала она по-детски шепеляво. – Когда я упала, то ударилась макушкой.

– Хозяин Уилли?…

Хозяин Уильям – это лорд Фекиз-младший. Ровесник Джонатана. И он раза в три, по меньшей мере, крупнее Салли.

Неужели это правда?

Томми, не отрываясь, смотрела на Джонатана. Казалось, она затаила дыхание.

– За что? – наконец спросил он девочку. Вопрос дался ему с трудом.

Ведь Джонатан заранее знал ответ: «Потому что он смог». Взрослый мужчина, который смог ударить ребенка-девочку и с такой силой, что сбил ее с ног. Он просто…

– Т-ш-ш, Салли, любимая. Ты – хорошая девочка, – решительно вмешалась Томми. – Теперь все в порядке. Больше не будем говорить об этом.

Теперь все в порядке?

В каком еще порядке?

Джонатан бросил на Томми взгляд, полный такого жгучего недоверия, что их кучер на козлах должен был через стенку кареты почувствовать этот жар своим задом и быть благодарным за то, что согрелся.

Но Томми избегала встретиться с ним глазами. Она сразу же то ли забыла, то ли сделала вид, что забыла, о его существовании. Салли прижалась к ней, уютно устроившись у нее на коленях, и, несмотря на кошмарные обстоятельства, задремала. Томми тихо запела ей колыбельную.

Она, скорее всего, специально не дала Салли говорить. Чем больше Джонатану становилось известно, тем больше он погружался в… Во что?

Голова раскалывалась от множества вопросов.

Он должен получить ответы. О, он должен добиться ответов!

А теперь… Джонатан освободился от плаща и подал его Томми.

Она рассеянно посмотрела на него. Потом подняла глаза на Джонатана, явно пытаясь сделать это с вызовом.

Но внезапность его жеста, а также суровость молчания Джонатана – все это подсказало ей, что лучше не отказываться.

Томми приняла плащ и накинула его на плечи.

– Благодарю вас, – по-королевски произнесла она.

Он фыркнул. Тихо, чтобы не разбудить крохотное создание.

– У меня для вас тоже кое-что есть, – прошептала Томми.

Она подвинула ребенка на коленях, а потом Джонатан с удивлением увидел, как ее рука скользнула за корсаж и пошарила там.

Томми вытащила оттуда фляжку, которую и протянула ему.

Он тут же обратил внимание на то, что фляжка еще хранила тепло ее грудей, между которыми и покоилась до этого момента. На секунду способность мыслить заменилась на чувственное восприятие и воображение. В конце концов, Джонатан в первую очередь и главным образом был мужчиной.

«Ох, сколько еще проблем она принесет с собой, Редмонд!»

Он приподнял фляжку в молчаливом и насмешливом тосте в честь Томми и выпил половину содержимого.

Через несколько минут Томми постучала в крышу кареты, и Салли зашевелилась во сне.

– Я сама вылезу, но не смогли бы вы передать ее мне? – тихо спросила она. – Мистер Френд подержит тебя на руках, хорошо, Салли? – И шепнула Джонатану: – Договорились, мистер Френд?

Что тут сказать в ответ? Не мог же он выкинуть ребенка из кареты пинком, как мешок с мукой.

Джонатан согласно кивнул.

Салли, не проснувшись полностью, подняла руки вверх. Он наклонился между ними, и девочка обняла его за шею, как будто это была самая естественная на свете вещь, которую она проделывала всегда.

Джонатан поднял ее. Смешно, но она действительно весила не больше мешка с мукой.

Такой же большой, как он, мужчина разбил ей голову, но та, кому девочка доверяла, сказала ей, что ему, Джонатану, можно довериться, и она доверилась. Джонатан вдруг ощутил краткий приступ головокружения, сродни ужасу, словно он шел по туго натянутому канату над улицей. Господи, как же рискованно быть ребенком! В наемной карете, на ходу, из визжащей дурехи превратиться в доверчивое без лишних слов невинное создание. И ведь это, как ему казалось, было абсолютно типичным поведением ребенка.

– Спасибо, мистер Френд, – сонно пробормотала Салли.

– Всегда пожалуйста, – натянуто ответил он.

Девчонка то ли уткнулась в его плечо, то ли вытерла свой текущий нос о его сюртук. Джонатан потом разберется с этим.

Какое же очаровательное создание!

– Я пришлю жемчуг завтра утром к вам на дом, – шепнула Томми.

«Завтра утром» уже наступило, но они даже не обратили на это внимания. Бледный свет начал пробивать дорогу через угольную копоть лондонского тумана. Тут и там, разбуженные светом, если не теплом, зашевелились пьяницы Ковент-Гардена.

– Мне нужны ответы на вопросы, – в голосе Джонатана отчетливо слышались угрожающие нотки.

– Вам они не понравятся, поверьте мне.

Томми не сказала, но Джонатану послышалось обвинение в ее словах.

И, скорее всего, она была права. И он был абсолютно прав на ее счет, это точно. В том, что она была не женщина, а какой-то лабиринт, и только Господь знал ее реальное прошлое или предпочтения. Лучше бы Джонатану отказаться от этого жемчуга и забыть, что случилось минувшей ночью.

– Я добьюсь их. – Каждое слово прозвучало как зловещее обещание.

Они глядели друг на друга, понимая, что оказались в тупике.

– Как, кстати, все прошло сегодня ночью, на ваш взгляд? – шепотом поинтересовался Джонатан.

– В этот раз более или менее, – сказала она в ответ. – Никого не подстрелили.

– Где вы?…

В это время Салли, которая цеплялась за колени Томми, что-то забормотала. Это дало Томми повод нагнуться к девочке.

Потом она моментально вскинула голову. По ней было видно, как она расстроена.

– Прошу прощения, мистер Редмонд, но у нее с собой была игрушка – маленькая куколка. Это единственное, что у нее есть. Наверное, мы забыли ее в карете. Не могли бы вы посмотреть на нашем сиденье? Это вас не затруднит?

Так мило Томми просила его о какой-то мелочи?

Джонатан опять заскочил внутрь кареты, похлопал по сиденью, посмотрел под сидением. Не нашел ничего.

– Боюсь, тут нет…

В это время Томми стукнула кулаком в стенку кареты, кучер взмахнул вожжами, лошади рванули вперед, дверца кареты захлопнулась, а Джонатан упал на сидение.

Он мог бы представить, как вслед ему несется смех, но не захотел.

Глава 11

Три коротких стука. Пауза. Два коротких стука. Пауза. Четыре коротких стука.

Томми бросилась к дверям, отодвинула засов, и Доктор быстро проскользнул внутрь, а потом двинулся вслед за ней по лестницам и через темный коридор.

Она не знала его имени. Это означало, что род его занятий так же сомнителен, как и у других жильцов ее дома, хотя никому не было известно, где он жил. По слухам, Доктор промышлял продажей трупов. Судя по его всегдашней бледности, работал он по ночам. Томми не так уж и трудно было представить, как Доктор торгует покойниками, однако он был вполне компетентен, чтобы пользовать живых. Ее с ним свел Резерфорд. Это был как раз тот самый случай, когда у какого-то знакомого имелся другой знакомый, который был знаком с Доктором. Томми находилась не в той ситуации, чтобы критиковать его родословную, в частности, из-за того, что он работал в долг, а кошелек ее, увы, был тощ.

– Спасибо, что пришли. Она здесь. – Томми предупредила Салли, что Доктор, как и мистер Френд, уже давно переболел урчанием в животе, чтобы девочка не устраивала истерик во время осмотра. И теперь Салли, которой нравилось все незнакомое, – и вещи, и люди, – сидела молча, широко раскрыв глаза и засунув палец в рот. Прошлой ночью, когда они вернулись домой, девочка заснула как убитая или, вернее, как ребенок.

– Давай-ка взглянем на твою рану.

Длинными бледными пальцами Доктор размотал повязку на голове Салли и осмотрел, что было под ней.

– Тут требуется наложить шов, – сказал он. Голос у него звучал сухо, скрипуче и монотонно. Обернувшись к ней, Доктор слабо улыбнулся. «Видом он смахивает на рыбу», – виновато подумала Томми. Линялые голубые глаза маленькие и круглые. Рот – влажный, губы – мясистые и розовые. – Поздновато, к сожалению. Останется шрам.

Салли схватила Томми за руку и крепко ее сжала.

– Ты же храбрая девочка. У тебя будет роскошный шрам. Шрамы – это здорово. У меня имеется несколько.

– А у мистера Френда есть шрамы?

– Сомневаюсь. Ну может, найдется парочка. – Скорее всего, на барабанных перепонках после той ночи, подумала Томми.

Салли вспоминала сегодня про мистера Френда не один раз. Джонатан Редмонд одержал еще одну победу. Томми чувствовала свою вину за то, что так нечестно обошлась с ним прошлой ночью, но все-таки выполнила свою часть уговора – утром она отправила ему жемчуг.

Томми держала Салли за руку, пока Доктор промывал рану, ловко и сноровисто перевязывал ей голову, проверял зрение и рефлексы на предмет сотрясения мозга.

– Еще где-нибудь болит, радость моя? – ласково спросила малышку Томми.

– Вот здесь. – Она показала на свое плечо. Когда Салли получила удар, то сначала упала боком на дровяную печь, а уж потом – на пол. Томми показалось, что плечо вывихнуто.

Доктор осмотрел его.

– Ничего страшного, просто синяк. Несколько дней покоя, и все придет в норму.

– Благодарю вас, – вежливо сказала Салли и взглянула на Томми, которая одобрительно подмигнула в ответ на ее умение продемонстрировать хорошие манеры.

– Всегда рад служить, – равнодушно откликнулся Доктор. – А теперь, мисс де Баллестерос, не будете ли так любезны проводить меня до дверей?

– Я… – Томми заколебалась. Она уладила свои денежные отношения с Доктором, который в прошлом был настолько любезен, что терпеливо ждал от нее оплаты. Вероятно, что-то другое было у него на уме. – Конечно. Минуту. – Она сняла с полки старую, но в хорошем состоянии азбуку с цветными буквами и выразительными иллюстрациями к каждой из них.

– Будь хорошей девочкой и подожди меня. В детстве я очень любила эту азбуку.

Салли приняла книгу обеими руками, как ценность, с трепетом, устроилась за столом и открыла ее с инстинктивной осторожностью, при виде которой у Томми защемило сердце.

– Пойдемте? – повернулась Томми к Доктору.

В необычном молчании они двинулись в обратный путь через едва освещенный коридор и по лестницам. Остановившись у входной двери, он помедлил, и Томми испытала вдруг тревожную неловкость от его близости в таком тесном пространстве. Соседство с дверью немного успокоило ее. Взявшись за дверную ручку, она слегка нажала на нее.

Доктор заметил это и коротко улыбнулся ей, отчего у нее по спине побежали мурашки.

– Как вам известно, мисс де Баллестерос, к нашему обоюдному удовольствию, между нами уже какое-то время существует некая договоренность.

«Удовольствие» – странное определение для их отношений. Томми направляла к нему определенных пациентов или он приходил сюда, чтобы осмотреть их, наложить швы на раны или шину на переломы либо прописать порошки, а потом исчезал. Несмотря на то что он работал в долг, Томми недавно расплатилась с ним сполна.

– Вы нас покидаете, Доктор? Будет жалко. Я рада, что рассчиталась с вами полностью, – живо ответила Томми.

– Ах да. Вы об этом… Боюсь, мне придется поднять тариф, моя дорогая. Я тут посчитал – за последний год у меня возросли расходы. И учитывая нелегальный характер нашего сотрудничества, мне кажется, что мое умение соблюдать тайну должно быть вознаграждено дополнительно.

Она замерла с дружеской улыбкой, застывшей на лице. А в голове крутилась мысль: «Так много слов сказано, хотя хватило бы одного – вымогательство».

Томми неожиданно пришла в голову мысль, что она никогда не видела, как он моргает.

– Да будет вам, – льстиво заговорила Томми, пытаясь его очаровать. – Думаю, вы согласитесь, что получили прекрасную компенсацию за свою работу.

– Я рассчитываю на компенсацию другого рода.

Доктор сказал это без обиняков. Невозмутимо. Не заколебавшись ни на миг.

Смысл сказанного был абсолютно ясен: «Порошок принимать два раза в день. Повязку менять один раз. А ну-ка, раздвинь передо мной ноги».

Тон его был сух и официален.

Томми вдруг охватило отвращение. Стало трудно дышать.

– Я вижу, что удивил вас. Но мне кажется, вы должны согласиться с тем, что у нас сложились сердечные взаимоотношения. Вы совершенно четко давали понять, что я вам нравлюсь.

Томми захлопала глазами. Может, этот разговор ей снится?

– Доктор, – начала она мягко и осторожно, – если вы восприняли мою вежливость и дружелюбие как нечто большее, то мне искренне жаль. Это лишь следствие хорошего воспитания.

– Тем не менее я думаю, что вы найдете во мне основательного и деликатного любовника, мисс де Баллестерос.

Томми никак не могла решить, какое из этих слов ужасало ее больше.

Она задрожала всем телом.

– И не сомневаюсь, что, несмотря на загруженность, вы сумеете отыскать время, чтобы принимать меня. Я человек благоразумный. Одного раза в неделю будет достаточно. Начнем прямо завтра?

Доктор закрыл свой чемоданчик и сдержанно улыбнулся ей профессиональной улыбкой.

– Вы, доктор, разумеется… говорите несерьезно?

Он удивился.

– Я никогда не шучу.

Вот этому Томми поверила.

– Но ваша жена… – Вдруг он женат?

– Она ничего не узнает, не так ли? А для такой женщины, как вы, еще один мужчина не будет в тягость.

Томми резко выпрямилась в полный рост, как разъяренная кобра. Ее захлестнула такая ярость, что даже Доктор почувствовал это, потому что в первый раз он вдруг моргнул.

– Боюсь, я не поняла, что означают ваши слова: «такая женщина, как вы». – Голос ее звучал ровно. – А то, что вам вздумалось заявить такое, свидетельствует о том, что вы совершенно не знаете меня, я уж не говорю об абсурдности каких-то там «сердечных взаимоотношений», которые нас якобы связывают.

Он сочувственно улыбнулся, словно оба прекрасно понимали, что Томми говорит неправду.

– Девочка завтра еще будет здесь, Доктор.

– Ну я ведь не животное, мисс де Баллестерос. В двери ее комнаты имеется замок. Много времени это не займет. Полагаю, что все закончится быстро, потому что я долго мечтал об этом моменте, а предвкушение лишь ускоряет финал.

Его откровенность словно распахнула перед Томми окно, полное ужасов. Она застыла, поневоле представив, что он вообразил себе.

– Я вернусь завтра, чтобы забрать то, что мне причитается, и рассчитываю на то, что вы разумная женщина и никуда не уйдете. Так или иначе, мисс де Баллестерос, я получу то, что принадлежит мне по праву. Мне кажется, что по размышлении вы согласитесь со мной: оплата услуг бартером – это честная сделка, которая значительно облегчит вам бремя нежелательных расходов.

– О, Доктор, да вы, оказывается, добрый самаритянин, который изо всех сил блюдет мои интересы.

– Доброго вам дня.

Он надел шляпу, поклонился и ушел. Заложив на засов дверь, Томми привалилась к ней.

Подумать только! Вот еще одна головная боль.

На следующее утро вместе с неожиданной, зловеще толстой пачкой приглашений, на которую, приподняв брови, с улыбкой указала мать, Джонатан получил пакет из коричневой бумаги, перевязанный шпагатом и адресованный лично ему. На месте отправителя значился какой-то Томас Б.

– Насколько я поняла, человек совершенно поразительной наружности доставил его к нашим дверям этим утром, – объяснила мать. – Дворецкий даже испугался.

Это Резерфорд, вне всяких сомнений.

Джонатан взвесил пакет на руке. Крепко стиснул зубы.

Провалиться ему на месте, если эта женщина сумеет обвести его вокруг пальца. Страшно хотелось понять, в чем же он принял участие минувшей ночью.

– Сегодня чудесный день, как раз для верховой прогулки по городу, – многозначительно заметила мать. – Я узнала от леди Уэрдингтон, что ее дочь Грейс великолепно держится в седле.

– Да, день чудесный, – согласился Джонатан. – Но у меня кое-что намечено на сегодня, день полностью забит.

Надо продать жемчуг, обрадовать немца, а главное, пройти по марципановым меткам.

Джонатан знал небольшую ювелирную лавку «Эксалл-и-Морроу», где согласятся на его цену, которая будет выше, чем у торговцев.

Сделка прошла быстро, и никто не узнает о ней, что устраивало и Джонатана, и мистера Эксалл, который не стал задавать неудобных вопросов о том, откуда взялось ожерелье. Воодушевленный солидностью полученной суммы и ощутив, что снова может свободно дышать, Джонатан отправился к стряпчему, чтобы заплатить за аренду помещения для печатной мастерской Клауса на Бонд-стрит.

Он встретил немца, вернее, наткнулся на него несколько месяцев назад, когда выходил из игорного заведения. Клаус тихонько всхлипывал, но не походил на пьяного. Они пошли вместе. Джонатан узнал от него – на ходу Клаус излагал свою историю на варварской смеси немецкого с английским, – что бедняга почти все свои деньги проиграл за столом, а остаток забрала банда головорезов прямо на выходе из заведения.

Джонатан отвел его в паб, купил ему выпивки и подкинул несколько фунтов. Оживившись от эля и доброго отношения, Клаус сделался говорлив и откровенен и на хорошем английском закончил свой рассказ о том, как несколько месяцев назад эмигрировал из Баварии в Лондон, как разработал способ дешевой цветной печати большими тиражами, как снял помещение на Бонд-стрит, которое из-за собственной ошибки против здравого смысла (его первого и последнего визита в игорное заведение), он теперь не сможет содержать.

И в этот момент Джонатан понял. До него дошло, что эта идея гениальна. Он не смог бы описать, как это произошло – просто где-то в голове словно зазвонил колокольчик.

А теперь он двигался в сторону Бонд-стрит, чтобы разом выложить Клаусу все новости.

Сначала Джонатан предложил ему печатать порнографические открытки. Просто так, для веселья. Клаус схватился за эту идею, назвал ее роскошной. Потом, однако, к его удивлению, Джонатан дал задний ход.

– Ты хочешь, чтобы тебя ассоциировали с отличной продукцией. Ты намерен производить что-то исключительное, уникальное, что-то такое, что захотят приобретать дамы и иметь это в своем распоряжении, что-то такое, что джентльмены могли бы покупать для своей леди. Что-то такое, чего желали бы получить все, и могли бы этим торговать, хорошо при этом зарабатывая. И чтобы ты мог назначать за такой товар высокую цену, но не запредельно высокую. Либман, ты готов начать?

Клаус с готовностью подался вперед.

– Мы начнем с игральных карт с портретами членов двора.

Клаус широко открыл глаза. Несколько мгновений он молча таращился на Джонатана, губы его сложились в маленькую букву «о». А потом он выбросил вперед руку, чтобы опереться на плечо Джонатана и не упасть от нахлынувших на него чувств. Идея была великолепной.

Захлопав в ладоши, Клаус что-то восторженно залопотал по-немецки. С французским и испанским у Джонатана обстояло вполне сносно, но немецкий звучал для него, как скрипы и удары деревяшек друг о друга.

– Клаус! Не по-немецки! Клаус! Говори по-английски, пожалуйста.

– О, прошу прощения, main freund[6]. Это потрясающая идея! Все захотят покупать их! – Клаус уже долгое время прожил в Лондоне, чтобы понять, что здесь крутит колесами судьбы: слухи, статус и тщеславие. – Нам нужен художник.

Клаус был практичен до мозга костей – Джонатан это давно понял. Вдобавок он поклялся, что больше его ноги не будет в игорных заведениях. Отличное качество для делового партнера.

Джонатан подумал с минуту. Потом щелкнул пальцами.

– Есть на примете один.

Наконец салон Томми де Баллестерос может принести хоть какую-то пользу. Виндхэм! Художник, который рисовал картины откровенного содержания для борделя «Бархатная перчатка» и который, по слухам, написал портрет Томми. Его работы наверняка вполне профессиональны, чтобы перевести их в цветные открытки.

Останется только уговорить его поработать на них. Но за процент с прибыли он согласится.

– И еще… Вероятно, нам нужны модели. – Лицо Клауса загорелось от наплыва идей. – Представляешь, Редмонд, я оставил последнюю рубашку за карточным столом, а теперь карты возвращают мне мою будущность. И моделей!

Джонатан вдруг застыл. Настала его очередь без слов, удивленно таращиться на Клауса.

«Ты мог бы доверить картам свое собственное будущее», – сказал тогда его отец.

И тогда его лицо расплылось в улыбке.

В улыбке, которая не сулила ничего хорошего отцу.

– Клаус, Клаус, Клаус! Я просто сокровище, – тихо засмеялся он. – Мы оба – сокровище. Будут у тебя модели. И мы задействуем дополнительные возможности, что наверняка сделает нас популярными – и это еще слабо сказано. При небольшом содействии Аргоси и книги пари «Уайтса» эта река озолотит нас. Я имею в виду слухи.

Глава 12

Тонкий луч солнца под небольшим углом проник в окно. Тихонько хихикала Салли, завтракая хлебом с сыром. Абсолютно точно – легкий, беззаботный смех ребенка был звуком самого солнца. Томми так и не смогла заставить себя поверить в то, что Доктор говорил серьезно. Он ведь знаком с Резерфордом. Неужели угрожающий вид этого бегемота не произвел на него впечатления?

Чем больше Томми думала об этом, тем яснее понимала, что перед ней возникло очередное препятствие. А чем была бы ее жизнь без череды препятствий, которые она не просто преодолевала, а преодолевала с триумфом?

В любом случае, ей нужно искать нового лекаря, а это займет некоторое время.

Но как Салли будет это время обходиться без врача? Этот вопрос сильно заботил Томми. Девочка же сидела и болтала ногами.

В три пополудни Томми оставила ребенка на попечение Резерфорда и отправилась купить хлеба, сыра и, может быть – всего лишь может быть! – немного мяса. Ее доверенное лицо – Резерфорд – отправит Доктора восвояси, если тот вдруг объявится.

По возвращении, когда Томми открыла входную дверь, внезапно раздался глухой удар, потрясший дом до основания. Пресвятая Богородица, только одно-единственное могло сопровождаться таким грохотом! Не останавливаясь, чтобы наложить засов, Томми ринулась через коридор к лестнице. Взлетела по ней и распахнула дверь в свою комнату.

На первый взгляд все было в порядке. Но потом она увидела Доктора, который, как ни в чем ни бывало, сидел на кушетке со стаканом бренди в руке.

А на полу, как огромное морское млекопитающее, прижимая руку к груди, раскинулся Резерфорд.

Сердце остановилось. Томми зашатало. Она уронила свертки и упала на колени рядом с Резерфордом. Потом закрыла руками лицо.

Томми резко вскочила, задыхаясь от ужаса.

– Он, что?… Это ваша работа?

– Нет-нет. Я не занимаюсь убийством людей. Я их лечу.

– Ох, какая я дура! – с горечью воскликнула Томми. Теперь она видела, как поднимается и опускается грудная клетка Резерфорда. – Тогда, что вы сделали с ним? И где Салли?

– Он сейчас в объятиях Морфея. И останется там еще долго. Без сомнения, этого времени хватит, чтобы нам насладиться друг другом. Мы с ним выпили. Какой человек откажется от толики отличного бренди? Я притворился сговорчивым, послушным и все понимающим, попросил прощения, предложил выпить на прощание. Подсыпал порошок ему в стакан. Количество снадобья пришлось рассчитывать по весу коня. Это он упал с грохотом. Ребенок просто дремлет, как это часто бывает с детьми. Она даже не шевельнулась. Я ходил взглянуть на нее, с ней все в порядке. Мы воспользуемся вашей спальней?

Доктор принялся развязывать галстук.

– Мы что?… – Томми поперхнулась. – Вы с ума сошли?

– О, вы предпочитаете заняться этим прямо здесь? – Он оглядел комнату. – Может, я положу вас на стол, и вам не придется раздеваться полностью. Очень удобно и вам, и мне, а Резерфорд, к сожалению, еще не скоро придет в себя. Впрочем, тут есть кушетка, и вы сможете занять положение сверху. Возможно, вам известно что-то новенькое и интересненькое, тогда мы оба порадуемся.

И он действительно начал расстегивать штаны.

– Нет! Даже если вы окажетесь последним мужчиной на Земле, Доктор.

Томми отчаянно – отчаянно, отчаянно! – не желала даже случайно взглянуть на его червяка.

Доктор остановился, немного задетый.

– О, вы это наверняка преувеличиваете. Не такой уж я отталкивающий. Будьте хорошей девочкой, сядьте сюда и задерите юбки. Все закончится, вы даже не успеете сообразить. У меня назначена встреча через час или около того, так что я сразу вас покину.

От его скучной, унылой манеры говорить все казалось еще более омерзительным.

Доктор двинулся к ней. Томми инстинктивно отпрянула назад, споткнулась о Резерфорда, покачнулась и отлетела к стене.

– Отлично. Прекрасная идея. Вот тут прямо у стены и начнем.

Коленом в пах. Или каблуком под колено. Это были проверенные временем способы удержать мужчину на расстоянии.

Однако он опередил Томми, схватил за запястья одной рукой и прижал спиной к стене.

Она зарычала низко, как животное. Господи, как же она ненавидела, когда ее хватали за запястья!

Томми попыталась ударить Доктора коленом, но он это предвидел и навалился на нее всем телом, прижимаясь к ней своим мягким пузом, и она почувствовала, как его член ожил. Содержимое желудка подкатило к горлу.

Руки у него были влажнее и холоднее, чем обычно. И почему-то от этого Томми еще больше захотелось завопить. Визжать и визжать, не переставая, от этого очевидного факта, что он был не человек, а рыба.

Свободной рукой Доктор начал спокойно тащить вверх ее юбки. Если Томми попытается вывернуться из его захвата, он просто сломает ей запястья.

Ну ладно. Тогда остается только укусить его.

Почувствовав, как медаль отца жжет ей грудь за корсажем, Томми взмолилась, прося у нее смелости и защиты. Она резко повернула голову, приготовившись вцепиться зубами ему в руку.

Неожиданно глаза у Доктора выкатились из орбит. Он широко открыл рот. Отпустив Томми, потянулся руками к своему горлу, издавая утробные звуки, будто его тошнило.

И неожиданно резко взлетел в воздух.

Томми в ужасе смотрела, как болтаются у него ноги, как выгибается его тело. Ей это напомнило рыбу, попавшую на крючок.

Тогда она наконец вытерла слезы с глаз и подняла голову. И увидела, что это Джонатан Редмонд держит Доктора на вытянутой руке, пользуясь его воротником как удавкой.

Глаза Доктора опасно наливались кровью. Лицо быстро приобретало фиолетовый оттенок.

– Вам лучше отпустить его, – едва-едва выговорила Томми.

Джонатан послушался. Доктор рухнул на колени с мерзким стуком, задыхаясь, кашляя, пытаясь восстановить дыхание. Носком сапога Джонатан тронул его, внимательно разглядывая, как какой-то гриб неизвестного происхождения на лесной поляне.

Потом он посмотрел на Томми.

– Вы не пострадали? – Какое у него устрашающее выражение лица!

– …не пострадала? – тихо переспросила она. – Нет. Спасибо. Вы появились очень вовремя.

Теперь они вдвоем разглядывали Доктора на полу.

– Не могу решить, убить ли вас прямо сейчас, – задумчиво сказал Джонатан, – или на улице, для удовольствия.

С трудом Доктор проскрежетал в ответ:

– Вы больше… никогда… не увидите меня. Человек вашего положения не может быть убийцей. Вы уже убили бы меня, если бы хотели.

– При чем здесь мое положение? – удивился Джонатан. – Боюсь, у меня сегодня нет свободного времени, чтобы избавиться от тела. Все дело в этом. Томми, не могли бы вы передать мне саквояж Доктора?

Она передала. Джонатан порылся в нем и вытащил ножницы. Звякнул ими раз-другой, попробовал их концы пальцем.

По-настоящему забеспокоившись, Доктор попытался подняться.

– А теперь, ваша светлость, или как вас…

Джонатан поставил на него ногу в сапоге, и тому пришлось остаться на коленях.

– Покажите пальцем на любую вещь в комнате, доктор. На какую-нибудь деталь меблировки. На любую. Я жду.

Доктор не стал задавать вопросов. Он огляделся. Потом его трясущийся палец ткнул в сторону небольшого, обрамленного в рамку портрета Томми, на котором она была одета в зеленое платье и выглядела решительно. Портрет висел над кушеткой на узкой тесьме. До него было футов пятнадцать или около того.

Джонатан пристально посмотрел на него. Томми ни у кого еще не видела такого сосредоточенного взгляда. А потом сделал резкое движение кистью руки. Ножницы перелетели через комнату. Портрет свалился на пол.

Ножницы так и остались торчать в стене, слегка подрагивая. Тесьма оказалась срезанной.

Томми медленно повернулась к Джонатану и с благоговением посмотрела на него.

– Я заменю рамку, – рассеянно пообещал он.

У Доктора отвисла челюсть.

– Как видите, устроить убийство, о котором никто не узнает, – раз плюнуть, Доктор. Когда я метну в вас ножницы, они воткнутся прямо в артерию на вашей бледной цыплячьей шейке. Я никогда не промахиваюсь. Вам нужно еще одно подтверждение этого? Хотите, я начну с вашей головы, а потом плавно перейду вниз по телу и целиком пришпилю вас к стене всем, что найду здесь пригодным для метания?

Бледность Доктора приобрела зеленоватый оттенок.

– Дополнительного подтверждения не потребуется. Благодарю вас, – выдавил он.

– Встать! – приказал Джонатан.

Доктор повозился на полу, а потом с трудом поднялся. Его бил кашель, тяжелый до рвоты.

– Может, прежде чем отпустить, сломать ему какую-нибудь кость, Томми? Так, чтобы он больше не мог практиковать. Выбирайте любую, – предложил он, как предлагают, например, блюдо со сладостями.

С Доктора ручьями потек пот.

– Я ухожу! Я ухожу! Пожалуйста, просто… отпустите меня.

– Правда? Уже начали умолять? Я пока не уверен, что стоит отпускать вас. Обычно я мучаю свои жертвы до тех пор, пока они не наделают под себя. В особенности тех, кто нападает на женщин.

Доктора охватил ужас. Он крепко зажмурился и прохрипел что-то, похожее на молитву.

Джонатан вздохнул.

– Прекратите! Сначала извинитесь перед леди.

– Я прошу прощения, – заторопился тот. – Я жалею о том дне, когда мы встретились.

Томми показалось, что Джонатан разделяет это чувство.

– И чтобы духу вашего не было рядом с ней, иначе смерть покажется вам сладкой. – Джонатан вытащил пистолет, взвел курок и, приставив его к голове Доктора, схватил того за шиворот, а потом вывел его в коридор и довел до входной двери.

Томми стояла как в прострации.

Джонатан вернулся, сунул пистолет в карман плаща обыденным жестом, словно он проделывал это движение каждый день.

Он помолчал, разглядывая ее, как будто увидел впервые, и медленно покачал головой из стороны в сторону, озабоченно сжав губы.

Томми заговорила первой.

– Как вы нашли?…

– …ваш дом? Благодаря малине из марципана, – с отсутствующим видом ответил Джонатан. Он все еще был бледен от гнева.

Томми решила, что будет разумнее не спрашивать объяснений.

– Дверь была не заперта. Я сразу подумал: что-то неладно. А когда дошел до вашей двери, то услышал через нее ваш… обмен… репликами с доктором. – Он оглядел ее с головы до ног, чтобы удостовериться, что Томми не пострадала. – Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Да, спасибо, – тихо поблагодарила она. – Он не успел.

Томми увидела, как Джонатан стиснул зубы. Подойдя к стене, он выдернул из нее ножницы, задумчиво взвесив их на ладони.

– Давайте, объясните мне все. Сейчас же.

Спорить с ним не имело смысла.

Томми залепетала:

– Он – лекарь. Я привела его сюда, чтобы он взглянул на Салли. Он – хороший специалист, правда, немного таинственный… Он ведь на самом деле врач, – промямлила она. – Но почему-то решил потребовать совсем другого вида оплаты.

– Понятно, – ровно сказал Джонатан.

Томми покусала губу и глянула на дверь в комнату к Салли. Та так и стояла закрытой.

– Так что, черт подери, произошло прошлой ночью? Мы похитили ребенка? Предупреждаю, я не потерплю уверток.

Томми можно было не предупреждать. Перед Джонатаном Редмондом лучше не пользоваться увертками.

Она набрала в грудь воздуха и приготовилась рассказать о том, о чем не говорила ни единой душе на Земле.

– Ее еще малышкой по контракту продали из работного дома в рабство и сделали судомойкой. Ей дали шиллинг, чтобы она подписала бумаги, по которым лорд Фекиз фактически становился ее владельцем до исполнения ей двадцати одного года. Она дала согласие на это, когда ей было всего шесть лет, Джонатан. Вы могли бы принять такое решение в шесть лет? Эти дети – расходный материал.

– Значит, мы украли служанку лорда Фекиза?

Томми решительно замотала головой.

– Вы думаете, она дожила бы до двадцати одного года? Лорд Фекиз колотил ее. Нещадно. Не раз. Однажды за то, что она уронила ведро с углем и оно загрохотало, когда он лег спать. В другой раз она просто попалась ему под ноги в коридоре. Именно тогда он ударил и сбил ее с ног. Потребовалось наложить швы ей на рану на лбу. Плюс у нее оказалось… – окончание далось Томми с трудом, – вывихнуто плечо.

Джонатан откинул голову назад, словно пропустил удар. Молча. Прошло какое-то время, прежде чем он заговорил.

– Откуда вам это известно? – Его голос оставался ровным. Но звучал мягче.

– Этого я не могу сказать.

– Значит, были вовлечены другие близкие вам люди. – Она промолчала. – Вы уже делали это раньше.

Снова долгое, долгое молчание.

Неожиданно, не говоря ни слова, он осторожно взял Томми за руку и перевернул ладонью вверх.

Шрам от пулевого ранения. У Джонатана были острые глаза, и он прекрасно понял, что это такое. Вдобавок рукава ее дневного платья были достаточно коротки и ничего не скрывали.

Джонатан долго разглядывал шрам. Томми не отнимала руку.

Его лицо стало мрачным и задумчивым.

– О господи, – сказал он, словно размышляя вслух. – Я ведь знал, что вы – сплошная головная боль.

Осторожно он отпустил ее руку.

Редмонду стало не по себе. Запястье Томми было узким, он свободно мог обхватить его пальцами. Кожа – беззащитно шелковиста. И кто-то стрелял в нее!

Опять же создавалось впечатление, что у нее был талант нарываться на неприятности.

– А кто еще им поможет? – сказала она с болью. – Все началось совершенно случайно… Из-за случайно сказанного слова. Да, с помощью нескольких человек, но мне удалось помочь мальчишке, забрать его оттуда, где его чуть не убили, удалось найти ему новый дом далеко от Лондона. Там он научится торговле, и с ним хорошо обращаются.

От чудовищности услышанного Джонатан не мог говорить. Он провел рукой по волосам.

– Это безумие, Томми, – занервничал он. Уж ему-то прекрасно известно, насколько это было по-настоящему безумно и опасно.

Безумно, опасно и…

…возвышенно, благородно. И абсолютно неожиданно.

Ни в каких снах он не смог бы увидеть ее такой. Утонченно элегантная Томми де Баллестерос, одетая, как картинка, и с искрометным шармом оказалась кем-то вроде Робин Гуда. Кровожадной львицей!

И Джонатан на миг вспомнил прекрасную, хрупкую, отстраненно очаровательную Оливию Эверси с ее памфлетами против рабства и серьезностью. И решил, что в этом ею руководила страсть. Теперь стало немного понятно, почему Лайона тянуло к ней – ему тоже хотелось погреть руки на этом огне.

– Нет! Издеваться и использовать труд детей – вот что такое безумие. То, что люди позволяют себе такое, – это и есть безумие. Законы неадекватны, да и те, которые есть, не исполняются, и никакому политику в голову не придет как-то изменить их. Я – никто, да-да, это правда, но если я смогу помочь хотя бы одному ребенку… А вокруг их так много. Так много! Скажите мне… – заговорив страстным шепотом, Томми вздернула подбородок, – вы смогли бы ударить ее?

На пороге своей комнаты стояла Салли и терла глаза. Слава богу, она все проспала.

– Мистер Френд!

Девочка была просто счастлива оттого, что снова встретилась с тем, кого до этого видела всего один раз в жизни.

Джонатан взглянул на нее. Она была так… мала! Так доверчива! И была готова безоглядно поверить в лучшее в людях, несмотря на все, что выпало на ее долю. И в самом прозаическом найти повод для радости.

Его сердце вдруг словно оказалось зажатым в чьем-то ледяном кулаке. Ударить ее – по любой причине! – было просто немыслимым. И не только потому, что она – ребенок, но еще и потому, что она была служанкой. Человеком, который никогда не может защитить себя сам.

– Доброе утро, Салли, – вежливо и немного рассеянно поприветствовал он ее.

Девочка ответила ему застенчивой улыбкой.

– У вас есть шрамы?

Он заморгал глазами.

– У меня есть что?

– Покажете?

Ее черные вьющиеся волосы были в беспорядке. Огромные карие глаза сияли. Как можно в чем-то отказать таким глазам? Это было бы несправедливо.

Томми изо всех сил старалась скрыть улыбку.

– Пожалуйста, мистер Френд. Я сказала ей, что у всех храбрецов имеются шрамы. У нее самой наверняка появится один на лбу.

– О, у меня есть шрамы. Есть из чего выбрать, – увильнул от прямого ответа Джонатан.

– Покажите. Самый главный, – попросила Салли.

– Самый главный? – Джонатан вздохнул. – Ладно. – Он скинул сюртук, расстегнул манжеты и, закатав рукав, стал рядом с ней на колени.

У него на предплечье багровел след от удара кинжалом. Он получил его, когда недавно вмешался в драку, чтобы спасти жизнь одному человеку.

– Пока это еще не шрам, Салли. Но скоро он тут появится, и довольно большой. На джентльмена напали несколько разбойников возле… – Джонатан заменил «игорный дом» на слово «лавка», – и мне пришлось вмешаться, чтобы помочь ему. Меня слегка порезали кинжалом, но все хорошие люди оказались в безопасности.

Что подразумевало, что плохие люди не ушли от возмездия. Резерфорд, погруженный в глубокий сон на полу, всхрапнул и перевернулся набок.

– Он спит, – успокоил Джонатан девочку. И та приняла его объяснение как нечто само собой разумеющееся.

– Ох! – Салли с восхищением разглядывала шрам. Рассказ же о стычке явно не произвел на нее никакого впечатления. – Болит?

– Не очень. А вот этот синяк видишь? Я получил заодно и его, и он тоже скоро пропадет. – Джонатан дотронулся до начавшей рассасываться бледно-фиолетовой отметины под глазом. Той самой, что дала повод герцогу Грейфолку отнестись к нему, как к уличному хулигану.

Томми наблюдала за ними обоими. И когда Джонатан взглянул на нее, то увидел, с каким простодушным вниманием она разглядывает его, скрывая ликование.

– Значит, вы вмешались, мистер Редмонд, когда увидели, что люди творят что-то нехорошее?

– Разве я мог не вмешаться?

– Вы всегда так поступаете? И сегодня в моем случае поступили по привычке?

– Я бы не сказал, что у меня есть такая привычка… – Он замолчал.

И вспомнил про Клауса Либмана. Потом про уличного торговца и про мальчишку-вора. Вспомнил, как Томми подала ему свой носовой платок. А еще про таинственного джентльмена при входе в игорное заведение, которого Джонатан защитил от вооруженных кинжалами головорезов и который, пошатываясь, в бессознательном состоянии от ужаса, удалился в ночь, прижимая к кровоточившей ране носовой платок Джонатана и бормоча слова признательности.

А потом, конечно, про сегодняшний день, когда он уже был готов пойти на убийство ради женщины, которая сейчас стояла перед ним.

– Разумеется, не каждый удостаивается такой чести, мистер Редмонд. У вас просто не было выбора.

– У меня не было выбора, – повторил Джонатан с мрачной покорностью.

Томми особо это отметила.

Это было не одно и то же, однако Джонатан не собирался спорить с ней сейчас. Кроме того, она ловко воспользовалась этой чертой его характера, чтобы добиться от него помощи. Он даже испытал при этом какое-то извращенное удовольствие и уныло улыбнулся.

Джонатан вздохнул. То, чем она занималась, было настоящим безумием. Сплошным беззаконием, полным опасности. И одновременно великим и героическим делом.

Это пугало до чертиков.

И если честно, Джонатану уже было страшно.

Сохрани его, Боже, от женщин, полных разных сложностей!

Томми это не сойдет с рук просто так. Ее обязательно поймают. Это лишь вопрос времени.

В знак протеста все мускулы его тела напряглись. Нет! Нет! Нет! Он не собирался становиться ангелом-хранителем Томми де Баллестерос. Вот, например, леди Грейс Уэрдингтон. Ей никогда не потребуется защита от чокнутого доктора. На секунду Джонатан отвлекся, вспомнив ее безмятежную, предсказуемую, изысканную и белокурую красоту.

Ладно, он потребует, чтобы Томми рассказала ему все. И винить надо лишь самого себя.

Джонатан снова вздохнул.

– У вас найдется чай?

Пусть мало что можно решить за чашкой чая.

– Найдется, только не очень хороший, – предупредила Томми.

– Когда ваши инвестиции принесут прибыль, у вас будет прекрасный чай.

Лицо у нее осветилось.

– О, так ваш план сдвинулся с места?

– Я продал жемчуг «Эксалл-и-Морроу», только что встретился с Клаусом, а потом отправлюсь к мистеру Виндхэму, который сделает эскизы для печатной формы. Нам нужно в течение месяца и подготовить формы, и напечатать колоды. Предсказываю, что довольно скоро вы вернете свои вложения плюс еще кое-что.

Томми весело засмеялась и запрыгала на месте, и это безумно понравилось Джонатану, и не только потому, что она разделяла его радость от возможности заработать денег. Ее лицо озарялось светом, когда она искренне улыбалась. Ее улыбка сияла, как солнце в зените.

– А вот и чай! – Томми резко развернулась к полке с чашками и взяла одну из них.

И на секунду Джонатан забыл обо всем – наблюдать за ней оказалось настоящим наслаждением. Эта стройная спина, эти проворные движения белых рук, когда она выбирала блюдца. Томми двигалась с природной грацией и изяществом, словно танцуя под неслышную музыку. По контрасту ее густые волосы, экзотические глаза и темные брови свидетельствовали о внутренней силе и энергии. И ее внешность, и ее личность – удивительны. Какое-то время Джонатан просто восхищался ею, словно она была женщиной, которой он никогда до этого не видел. Теперь ему стало понятно, каким образом Томми покорила сердца стольких мужчин.

Но ни один из них по-настоящему не понимал ее.

Джонатан посмотрел на храпевшего на полу Резерфорда, оглядел комнату и усмехнулся, задав себе вопрос: завидует ли он всем тем молодым людям с их полным незнанием настоящей Томми де Баллестерос? В частности, той, настоящей Томми, у которой на белой тонкой руке виднелся шрам от пули.

Редмонд почувствовал, как все его мышцы напряглись, словно он приготовился защитить Томми от того, что уже случилось. Словно он мог прикрыть ее собой от того выстрела.

– Скажите мне, Томми, – медленно заговорил Джонатан, – от кого вы получили жемчуг?

Вопрос вырвался у него сам собой.

Она застыла. Потом обернулась, как будто против своей воли. Ее зеленые глаза пристально изучали Джонатана, определяя, достигло ли его терпение своего предела.

– От джентльмена. Больше я ничего не скажу.

Судя по всему Томми опять пришла к выводу, что безопаснее проявлять осторожность.

После недолгой игры в гляделки Джонатан молча уступил, дернув при этом плечом и усмехнувшись уголком рта. Он решил, что это, в конце концов, не имеет значения. И сказал себе, что ему все равно. У него ведь не имелось прав на нее, и он не испытывал никакого желания присоединяться к тупому стаду баранов, которые заключали между собой пари по каждому смехотворному поводу, касавшемуся Томми, и фиксировали их в книге пари клуба «Уайтс». Однако, если Джонатан станет ее другом, ему потребуется приложить много усилий, чтобы предвидеть все проблемы, которые могут обрушиться на него с разных сторон. Потому что Томми и проблемы шли рука об руку.

Кроме того, Редмонд был уверен: если ему потребуется что-то узнать у нее, он в конце концов обязательно получит ответ на свой вопрос.

– Ладно. – Джонатан подбородком указал на Салли и спросил вполголоса: – Как вы собираетесь поступить с ней? Для нее здесь совсем небезопасно, правда ведь? И для нее, и для вас.

Что-то промелькнуло в глазах Томми. По лицу пробежала тень. Вероятно, сомнение в своих возможностях защитить собственный дом, обеспечить безопасность Салли.

Томми быстро собралась.

– Для нее у меня пока нет места. Хотя обычно такое место есть. Просто все так неудачно сошлось во времени.

– Обычно у вас есть место?

Сколько детей она уже спасла? А потом Джонатан вдруг вспомнил легкие шажки у себя над головой в ту ночь, когда она показывала ему жемчуг.

– Там, на верхнем этаже, был ребенок с Резерфордом, когда я в первый раз очутился здесь?

Опять упорное молчание.

Это значит – да.

Другими словами, Томми занималась этим постоянно.

Томми поняла, о чем он думает. И опять заговорила шепотом страстным, настойчивым, ничуть не сомневаясь в своей правоте.

– Никому нет дела до этих детей! Когда они пропадают, никто не поднимает шум, никто не пишет гневных статей в газетах. У них нет семей. Они – собственность. Именно так к ним относятся работные дома и богачи вроде Фекиза.

Ее слова приводили в смятение, но в них заключалась правда. Джонатан просто никогда не задумывался об этом.

Он взглянул на Салли. Девочка подняла голову и просияла. И тут же потеряла всякий интерес к их взрослому непонятному разговору и продолжила медленно листать небольшую иллюстрированную книжку. Как он заметил, у нее была ямочка на щеке справа и что-то вроде прилипшей крошки на левой. Джонатан инстинктивно достал носовой платок и вытер ей щеку.

– Благодарю вас, мистер Френд. – Она лучезарно улыбнулась и вернулась к своей книжке.

Вот это да! На миг он был покорен против своей воли. Вежливое дитя, несмотря ни на что.

Джонатан снова посмотрел на Томми, и увидел, что та замерла, как сделавшая стойку охотничья собака, с выражением полного изумления на лице.

Он слегка нахмурился.

– Значит, вам срочно потребовались деньги… Вот для этой цели?

В ответ опять упорное молчание, которое Джонатан расценил как проявление осторожности.

– Зачем требуются деньги? Может, мне хочется немного больше, чем есть сейчас. – Она обвела рукой комнату.

– Но вы ведь живете здесь.

Молчание в ответ после неопределенного пожатия плечами было красноречивее слов.

– Ах, мисс де Баллестерос, я-то думал, вы купаетесь в деньгах.

– Ну конечно, – протянула Томми. – Прямо, как вы.

Джонатан не выдержал и усмехнулся. Томми ответила ему улыбкой. Покачав головой, он отвернулся и вздохнул.

Чертовка, а не женщина! И тем не менее она нравилась ему. Просто пока было не понятно, нужно ли ему, чтобы его мир стал настолько… интереснее… когда она войдет в него. В то же время ведь был его другом Аргоси. А этот при случае мог доставить такое количество хлопот!

Томми, уютно позвякивая, расставляла на столе чашки с блюдцами, а Джонатан снова повернулся к Салли, которая, не обращая ни на кого внимания и болтая ногами, занималась своей книжкой.

Ему стало интересно, умеет ли она читать или просто разглядывает картинки.

И когда Джонатан об этом подумал, на него вдруг снизошло.

Он еще может пожалеть десять раз о том, что скажет. Он просто еще больше увязнет в безумном донкихотстве Томми.

Но, по правде говоря, не сказать это было невозможно.

– Томми… Я насчет Салли… У меня есть одна идея…

Глава 13

Аргоси вошел в «Уайтс» с самодовольной и таинственной улыбкой на лице, целенаправленно проследовал через весь клуб, рассеянно кивнув друзьям, чем, несомненно, привлек их внимание.

Его целью явно была клубная книга для регистрации пари. При этом Аргоси сделал все, чтобы присутствовавшие следили за ним, не спуская глаз.

Затем он что-то написал в книге, довольно потер руки и развернулся к залу.

И обнаружил пятерых молодых людей, которые, вскочив со своих мест, уже столпились рядом, чтобы прочесть запись, которую он сделал.

«Ставлю сто фунтов на то, что Джонатан Редмонд женится на Даме пик до конца этого года».

Они перечитали условие пари еще раз.

– И что это, дьявол побери, означает? – осведомился Гарри Линли, чья сестра Марианна томилась по Аргоси.

– Ну… – Ему пришлось изобразить, с какой неохотой он отвечает на вопрос. – Ладно, скажу. Вам ведь известно, насколько Редмонд хорош в игре в мушку.

– В прошлом месяце он увел у меня семнадцать фунтов, – угрюмо пожаловался кто-то.

Аргоси кивнул.

– Вот-вот. А теперь он хочет, чтобы карты выбрали ему невесту.

Молчание.

– Он хочет что? – Это был общий вопрос, так как слова «невеста» и «карты» чрезвычайно редко одновременно оказывались рядом не только в их разговорах, но и в их мыслях.

– Ты хочешь сказать, что он собирается выиграть в карты невесту? Тогда я отправлюсь в самое гнусное игровое заведение, если там поставят невест на кон.

– А выбирать можно? – пробормотал один из них. – Я бы поторговался, если бы выиграл не ту, которую хотел.

Призывая всех к тишине, Аргоси поднял руку.

– Так и быть, расскажу. Но вы должны поклясться, что ни одна живая душа об этом не узнает. – Дополнительное условие было критически важно для того, чтобы слухи разлетелись немедленно. – Клаус Либман, этот печатник с Бонд-стрит, готовит сейчас совершенно особую колоду карт. Представьте, отпечатанную в цвете! Это какой-то новый, просто уникальный способ печати. На всех картах изображены самые красивые женщины Лондона. Только «бриллиантам чистой воды» – красавицам с безупречной родословной – позволено составить колоду.

– Представляю – колода карт, которая обессмертит самых красивых женщин этого сезона. Кому не захочется заиметь такую?

– Кому не захочется кинуть на стол леди Грейс Уэрдингтон?

Последовали сдавленные смешки и пофыркивание.

– Или поднять ставку на леди Маргарет Катберт.

– У меня поднялась ставка на нее, когда мы на днях танцевали вальс.

В ответ кто-то ахнул от ужаса, кто-то – от удовольствия.

– Джентльмены, речь все-таки идет о дамах! Поэтому воздержитесь от такого рода разговоров до тех пор, пока… Пока мы не примем по чуть-чуть.

– Или вот, например, Оливия Эверси…

На смельчака зашикали. Упомянутая леди, несомненно, была самой недоступной из всех. Никто не мог себе представить, как завоевать ее, не говоря уж о том, чтобы разыграть в карты.

– Редмонд сказал мне, что считает прекрасной идеей, чтобы раздача карт определила его выбор невесты. Я думаю, что он вытянет пиковую даму. Кем бы она ни оказалась. Вы тоже можете сделать свои ставки. Только, пожалуйста, будьте осмотрительны.

Все были приятно удивлены такой новостью.

– Редмонд действительно собирается сковать себя по рукам и ногам? – поинтересовался Линли.

– Ему всегда хочется щегольнуть чем-то необычным, – с завистью в голосе сказал кто-то.

– А где девушки будут позировать? – захотелось узнать кому-то еще.

– Художник будет делать наброски с дам у Клауса Либмана на Бонд-стрит. За Либманом останется последнее слово, кого отобрать для колоды.

– Но как они попадут к нему?

Аргоси сделал вид, что смотрит на свои часы.

– Из того, что я понял, молодой женщине, чтобы ее нарисовали, будет достаточно предъявить карточку из «Олмака». Мы ведь знаем, что это является главным свидетельством чистоты происхождения. По-моему, только одну он пригласит лично.

– Кого? – спросил хор голосов. Ведь эта женщина станет эталоном, на которую будут равняться все остальные.

Аргоси пожал плечами.

– Где я смогу получить такую колоду карт? – Линли уже не терпелось. – Вдруг я тоже выберу себе невесту таким способом.

– Можете сами заказать у Либмана, как мне кажется. И еще – делайте ваши ставки. Карты будут готовы к продаже в течение месяца. Но спрос ожидается бешеный, поэтому я сделаю заказ прямо сейчас, чтобы оказаться среди первых, кто оценит результат.

Он отступил и сделал жест рукой в сторону книги. И так как его идея показалась всем неотразимой, джентльмены выстроились в очередь, чтобы сделать ставки.

Получив больше, чем можно было рассчитывать, Аргоси широкими шагами вышел из клуба, довольно при этом насвистывая.

– Если хотите знать мое мнение и заранее извините меня, мистер Редмонд, такое можно было бы ожидать только от кого-нибудь из семейства Эверси, – после долгой паузы сказала ему грозная мисс Мариетта Эндикотт.

– Она – не мое незаконнорожденное дитя, мисс Эндикотт. Клянусь вам!

Джонатан в жизни представить себе не мог, что когда-нибудь заявит такое мисс Мариетте Эндикотт.

Исключительно благодаря имени Редмондов, а также тому, что мисс Эндикотт являлась ярой поклонницей меткости Джонатана в дартс, за которым она любила наблюдать в «Свинье и чертополохе» с кружкой эля, ему удалось добиться от нее немедленной аудиенции в середине учебного дня. Джонатан видел, как головки девочек поворачивались в его сторону, когда он шел длинным коридором к кабинету мисс Эндикотт. Вслед ему неслись смешки, шепотки и какие-то замечания.

Томми вместе с Салли ждали его в карете на другом берегу реки, через мост, чтобы никто не обратил внимания и не удивился тому, что экипаж с гербом Редмондов оказался в таком месте. Ни у кого из членов его семьи не имелось никаких неотложных дел в школе.

Мисс Эндикотт все еще сомневалась.

– Вам хоть что-нибудь известно о семье девочки, мистер Редмонд? Сколько ей лет на самом деле, что у нее за характер? Умеет она читать и писать?

Джонатан вспомнил, как они ехали сюда. Он вдруг узнал, что шестилетние дети постоянно находятся в движении, как будто они только-только узнали, что у них есть руки, ноги, пальцы на руках и ногах и язык и все нужно опробовать, как новую пару обуви. Разговор с Салли был примерно такой:

– Не болтай ногами.

Она прекращала болтать, с сияющим видом смотрела на него, словно болтала ногами специально, чтобы он ее остановил.

А потом запускала палец в нос.

– Не суй палец в нос, – приказывал Джонатан.

Салли вытягивала палец из ноздри и вытирала его о подол.

– Не вытирай палец…

Ему даже стало интересно, неужели всем детям требуется постоянно напоминать о том, что можно, а что нельзя. Это походило на то, как своенравных лошадей обучают ходить в узде.

А потом началась эта «Бе-бе, черная овечка». Салли умоляла его и глядела с такой надеждой… Но Джонатан был тверд как гранит. В конце концов ее немыслимо чистые глаза сделали свое дело. У него было впечатление, что он держит на мушке олененка – такие это были глаза…

И он запел: «Бе-бе, черная овечка». И пел потом целых два часа!

Джонатан откашлялся.

– Она – сирота. Я думаю, ей около семи. Ребенок доброжелательный и уравновешенный, с вполне приемлемыми манерами. Ей нравятся книжки с картинками. Еще любит петь. А еще… у нее ямочки на щеках.

Мисс Эндикотт подобрела, когда он описал Салли. На ее лице появилась тихая, немного удивленная и прекрасная улыбка. Но голубые, ничего не пропускающие, стальные глаза директрисы школы пристально смотрели на него, и ему невольно захотелось поежиться.

Джонатан почувствовал, что заливается краской. Потом сглотнул с трудом.

– Ее избавили от… дурного обращения.

– То есть? – Мисс Эндикотт была безжалостно педантична.

Он заколебался.

Мисс Эндикотт, словно подстегивая его, вскинула бровь.

– Девочку очень сильно избили, – наконец выговорил Редмонд.

Лицо директрисы застыло. Потом она резко кивнула головой, давая понять, что все поняла. Губы ее были поджаты, она о чем-то думала.

Ей очень хотелось расспросить его подробно, а Джонатан мог бы рассказать. Но она не могла не понимать, что его семья постоянно помогала держаться на плаву ее заведению.

– Мне надо посмотреть на нее.

– Это можно сделать в течение часа, если вы согласитесь.

– Я согласна.

– Я должен попросить вас сохранить в тайне мое участие в судьбе девочки.

– Мне трудно отказать в осмотрительности, мистер Редмонд.

Что заставило его сразу подумать о том, сколько еще интересных секретов хранится в ее голове. Опять же тот, кто содержит школу для детей аристократов, не может вести себя иначе.

– Полагаю, у нас найдется свободная комната для еще одной девочки. Хотелось бы знать, как вы собираетесь оплачивать ее пребывание здесь и стол?

– Неужели вы думаете, что моя семья не сумеет обеспечить стипендией девочку, скажем так, из особого источника?

– Стипендию назначаю я, мистер Редмонд, и мое решение не обсуждается. Если ваша протеже…

– Надеюсь, вы не станете поднимать этот вопрос в будущем, мисс Эндикотт. Мое участие должно остаться в тайне, даже для моей семьи. – «В особенности для моей семьи», – подумал он, и проницательная мисс Эндикотт правильно его поняла.

Последовала еще одна короткая пауза. И еще один обмен взглядами.

– Хорошо, мистер Редмонд. Если юная леди, о которой мы говорили, будет признана пригодной, ее примут к нам.

Правда, у Джонатана зародилось подозрение, что мисс Эндикотт уже признала ее пригодной.

Глава 14

После долгой беседы с мисс Мариеттой Эндикотт (Салли очень хотела узнать, известна ли директрисе песенка «Бе-бе, черная овечка», и к вящему ее удовольствию, песенка, как оказалось, была той хорошо знакома), девочку зачислили в ученицы.

Салли чмокнула их обоих – и Томми, и Джонатана – в щеку. При этом Томми заметила, как Джонатан покраснел.

Это же надо! Джонатан Редмонд – уж кто-кто! – и тот залился краской от поцелуя меленькой девчонки.

Они смотрели, как Салли вприпрыжку уходит вместе с мисс Эндикотт, радуясь ожидавшим ее знакомствам с юными леди и обещанным кексам к чаю.

Она даже не обернулась на прощание.

– Ну вот! С глаз долой – из сердца вон, – с шутливым беспокойством сказал Джонатан.

– У них такая гибкая психика, у этих малышек, – тихо заметила Томми. – Радуйтесь, мистер Френд.

Но она ничего не могла с собой поделать – стояла и смотрела, пока Салли находилась в поле зрения, чтобы до конца убедиться, что девочка теперь будет избавлена, по крайней мере от побоев. Это лишь одна девчушка, у которой теперь есть кров, которую согреют, накормят и защитят, и в один прекрасный день у нее появится собственная семья. Всего лишь один ребенок! Но и это хорошо.

Томми вздохнула, сообразив, что стояла почти не дыша. В известном смысле она жила не дыша эти несколько дней. Ею овладело чувство потери и одновременно ощущение триумфа.

Обернувшись, Томми увидела, что Джонатан рассматривает ее с выражением, которое она не смогла понять, – так быстро оно исчезло с его лица. Возможно, это был восторг. Или удивление. Или задумчивость. А может, обворожительная смесь из первого, второго и третьего.

– Пойдемте? – предложил он и развернулся на каблуках.

Томми последовала за ним в прохладу ясного дня. И полной грудью вдохнула свежесть деревенского воздуха, словно собираясь как можно больше набрать его в легкие, чтобы потом в Лондоне наслаждаться его чистотой.

– Надышитесь за нас двоих, – мягко посоветовал Джонатан.

Томми засмеялась.

– Я забыла, как люблю деревню.

– Я тоже, – просто сказал он.

Но в двух этих словах было море смыслов. Пеннироял-Грин был его домом, местом, где веками жили и умирали его предки. Редмонды и Эверси удобрили собой почву здесь и далеко вокруг.

Томми даже стало интересно, что это за чувство такое – причастность к чему-либо.

– Мистер Френд… Вы не могли бы исполнить для меня песенку «Бе-бе, черная овечка»?

Ледяное молчание в ответ.

– Мне показалось, мы условились никогда не вспоминать об этом.

Томми слегка подпрыгнула, рассмеявшись.

– О, если бы только наши великосветские друзья смогли услышать вас! У вас прекрасный голос.

– Тут я с вами соглашусь, – с готовностью ответил Джонатан. – Я доведу вас до кареты, Томми, и кучер отвезет вас в Лондон. Мне нужно задержаться здесь, чтобы увидеть сестру. В столицу я отправлюсь, скорее всего, завтра.

Она улыбнулась.

– Вы любите свою сестру.

– Моя сестра – сущее наказание. А сейчас она вдобавок еще и беременна.

– Другими словами, вы любите свою сестру.

Редмонд засмеялся.

Странно, но смеяться вместе с ним было похоже на ощущение от шампанского – хотелось еще и еще, и с каждым глотком голова кружилась сильнее и сильнее.

И оказалось интересно узнать, что Джонатан Редмонд – это человек, который по-настоящему отзывчив и заботлив. Который действует кулаками, только чтобы спасти кого-то. Который рискнул своей репутацией и именем семьи, отправившись к мисс Эндикотт договориться насчет Салли. И зашел настолько далеко ради Томми и маленькой девочки, которая ковыряла в носу, вытирала сопли рукавом, теребила его, смеялась над ним и заставила чуть ли не два часа петь ей «Бе-бе, черная овечка».

Томми откашлялась.

– Спасибо за то, что вы сделали для Салли, – сказала она тихо и немного чопорно, потому что признательность ее была велика и застенчива, а Томми не привыкла быть застенчивой.

Судя по всему, Джонатан это понял.

– Друзья приходят на помощь, если могут оказать ее, не так ли, мисс де Баллестерос? Теперь я буду ночами размышлять о том, чем вы сможете отплатить мне.

Джонатан искоса бросил на нее озорной взгляд.

Она усмехнулась.

– Из вас выйдет чудесный дядюшка. Вы очень по-доброму обращаетесь с детьми.

– Типун вам на язык, – сказал он, впрочем, без особой уверенности.

Рулада птичьей песенки нарушила молчание, соединившее их.

– Вы тоже добры к ним, Томми. По крайней мере, я так это воспринял.

Томми пожала плечами.

Джонатан поднял руку и отвел в сторону низко нависшую ветку.

– Почему это так важно для вас? Вам хочется завести себе семью? – немного рассеянно спросил он.

Как будто этот вопрос не имел огромной важности. Как будто ее ответ не сказал бы о ней все самое откровенное. Как будто на свете существовало что-то еще, чего бы Томми хотелось больше.

– Я люблю детей, – уклончиво ответила она, не желая откровенничать, чтобы ответами не вызывать новых вопросов и не показать свою уязвимость.

У Джонатана была возможность узнать ее тайны. В конце концов он, возможно, откроет одну из них.

Редмонд вопросительно смотрел на Томми, понимая, что это увертка. Но решил все оставить, как есть.

Потому что ему нравилось идти рядом с ней в этот солнечный холодный день по этой деревне, которую он любил так же, как свою семью. Он нашел бы дорогу назад к карете в безлунную ночь, лишь прислушиваясь к свисту ветра в ветвях знакомых деревьев, по особому журчанию реки, бегущей по ложу из камней, по тому, как повышается или понижается тропа под его ногами.

В присутствии Томми мир раздвигал свои границы, становился ярче и проще. Она была единственной знакомой Джонатану женщиной, за исключением, пожалуй, Вайолет, с кем он мог быть полностью самим собой. Ирония заключалась в том, что изначально она представлялась ему источником хаоса. Хотя в данный момент рядом с ним Томми была тиха и сосредоточенна.

Они ступили на мост, перекинутый через реку, и, пройдя несколько шагов, остановились на нем, чтобы заглянуть в воду.

– Мальчишкой я ловил тут рыбу. Мне редко удавалось поймать что-нибудь больше моей ладони. Отец нас всех сюда приводил – меня, Майлса и Лайона.

– Вы близки с отцом?

– Мой отец – тяжелый человек, – признался Джонатан. Ему не хотелось лгать.

Томми не стала настаивать на продолжении, потому что многое услышала в этих простых словах.

– А ваш брат Майлс?

– Лайон был старшим, но мы всегда обращались к Майлсу за советом. Он всегда оставался уравновешенным, несмотря на…

«О черт!»

Подскочив на месте, Джонатан обернулся и увидел, как Томми рвет шнуровку на платье. Потом она стянула платье через голову и осталась в одной нижней сорочке. Брыкнула ногами – раз! два! – ее туфли взлетели в воздух, как атласные ракеты.

И прежде чем он успел вытянуть руки, чтобы удержать ее или просто запротестовать, Томми вскочила на перила моста.

Проклятье! Джонатан схватился за перила.

В ту же секунду до него донесся всплеск воды.

Фонтан брызг взметнулся вверх, все в мире остановилось. Его сердце. Время. Его дыхание.

Томми появилась на поверхности, отфыркиваясь и молотя руками. Потом легла на воду. Сорочка плавала вокруг нее, как пена. Загребая воду сильными белыми руками, она решительно, если не грациозно, двинулась вперед.

Перед ней, – можно было дотянуться рукой, – плыл обрывок яркой ленты с кусочком металла, который неумолимо уносило ленивым потоком.

Джонатан уже тоже был в воде. Он не помнил, как тут очутился, как сбрасывал сапоги. Просто вдруг сообразил, что с головой ушел в ледяную зеленоватую воду.

Выскочив на поверхность, он быстро поплыл вслед за Томми. Редмонд был отличным пловцом, поэтому в два счета нагнал ее, подстегиваемый кипевшей в нем яростью.

– Дура ненормальная! Тебе самое место в Бедламе! Проклятая…

Подхватив Томми под мышки, он прижал ее к себе и потянул к берегу.

– Да как вы… Отпустите меня!.. Отпусти меня, мерзавец…

Джонатан не услышал конца фразы, потому что девушка крутилась и вырывалась, утаскивая их обоих под воду. Речная вода хлынула ему в нос, однако, отфыркиваясь, он пытался удержаться вместе с ней наплаву.

Томми молотила руками, при этом чуть не въехав ему в ухо.

Джонатан смачно выругался.

А она все норовила вцепиться зубами в его руку.

Улучив момент, Джонатан ухватил Томми поперек груди и потянул к берегу. Он был сильнее. И не важно, что девица вытворяла, у нее не было никакого шанса против него. Хотя она изо всех сил пиналась и билась у него в руках, Джонатан неуклюже вытащил ее на узкую отмель, как груз, оставшийся после кораблекрушения.

Томми резко выпрямилась.

Он задыхался, однако сумел выговорить:

– Только сделай хотя бы шаг к воде, и я сверну тебе шею, Томми. Клянусь Богом, я не шучу!

Руки ее были сжаты в кулаки. Костяшки побелели. Она попыталась встать на колени, но опять согнулась, кашляя и задыхаясь.

– О черт!.. Ты… Проклятье!..

Это было сказано с такой мукой в голосе, что Джонатан застыл.

– Томми!.. Что случилось?… – заикаясь, произнес он.

– Она сейчас утонет! Пожалуйста! Джонатан, о, пожалуйста, поймай ее…

И трясущейся рукой указала на проклятую красную ленту.

Джонатан бросился назад в воду. К счастью, эта штука – что бы это ни было – удалилась не так далеко. Ему, отличному пловцу, не составило большого труда не упускать ее из виду, как она станцевала па-де-де, чтобы разминуться с дрейфующей веткой, как пококетничала со стайкой проплывавших листьев, а потом закрутилась между двумя камнями. Тут-то он ее и поймал.

Высунувшись из воды, Джонатан высоко поднял ее в руке и помахал ею Томми, удивившись при этом, как далеко от него она оказалась. Он увидел, как девушка молитвенно сложила перед собой руки и, уткнувшись в них лбом, опустилась на колени. С такого расстояния вид у нее был изваянной из мрамора святой мученицы – белые руки, белая рубашка, коленопреклоненная поза. Только свободные от шпилек волосы темной волной падали вперед, скрывая лицо.

Оттолкнувшись ногами от камней, Джонатан начал обратный путь. И вот тут он руками и ногами ощутил, насколько велико расстояние до нее. Каждый последующий ярд становился длиннее и длиннее. Он уже несколько лет не плавал в реке и никогда до этого в брюках и сорочке. А до нее еще было плыть и плыть…

И все-таки Джонатан наконец выполз на берег. Легкие были готовы разорваться. Вода лила с сорочки и с его нанковых брюк. Вода струилась с волос.

Джонатан посмотрел на Томми.

Пока он плыл назад, в ней проснулся ее обычный практицизм, и она с завидным самообладанием начала приводить себя в порядок. Шпильки лежали перед ней маленькой блестящей кучкой. Томми стянула чулки, и теперь они, как только что пойманные рыбины, лежали рядом расправленные для просушки. Мокрая насквозь сорочка так и осталась на ней. Она прилипала к телу, и Джонатан мог видеть очертания ее бедер, стройных ног, рук.

В другой ситуации его бы это заинтриговало. Но сейчас ему очень хотелось стянуть с себя промокшую сорочку и запустить ею в Томми.

Вместо этого он просто рухнул на колени.

Томми с надеждой смотрела на Джонатана. А потом, судя по всему, встревоженная выражением его лица опустила глаза, чтобы увидеть его руки. В кулаке он зажимал кусочек металла с лентой.

Губы у нее посинели, а руки были осыпаны мурашками. Ей нужно срочно снять с себя все мокрое, но Редмонд не мог предложить ей этого. Вдобавок здесь не во что переодеться. Можно легко представить, что он услышит в ответ на такое предложение.

– Разотрите руки и плечи, Томми, вот так. – Коротко предложил он и показал, как нужно делать.

К черту приличия! Им дозволительно обсохнуть вдвоем, поэтому он расстегнул сорочку, негнущимися от усталости руками стащил ее с плеч и, повернувшись спиной к Томми, развесил на кустах, ничуть не сомневаясь при этом, что Томми таращится на него, но сама и не думает раздеваться. Ну и пусть смотрит. Джонатан знал, что отлично сложен.

Медаль оказалась за войну на Пиренеях[7]. В этом не было никаких сомнений. Золотая. Четыре коротких луча образовывали крест. Такие медали были редкостью. Ими награждали только тех, кто командовал не меньше чем батальоном.

Джонатан перевернул ее и прочел на обратной стороной:

«Томасу Кантору Мортиону

6-му герцогу Грейфолку».

Ничего не понятно!

Томми что, стащила ее у герцога?

Тишина, повисшая, пока она ждала его реакции, а Джонатан пытался понять, что происходит, была оглушающей. Как после удара по голове.

– Никогда не видел, чтобы женщина так быстро раздевалась, – рассеянно произнес он.

Томми избегала его взгляда.

– Если вы таким образом пытаетесь заставить меня спросить, сколько их раздевалось перед вами, то ведь вам известно, что я думаю насчет предсказуемости.

Все правильно, она так и должна была ответить ему. Но только сказано это было покорным тоном. И очень настороженно. Еще бы!

Джонатан вскипел от злости. Если бы сейчас она налепила на него свои чулки, они высохли бы за секунду.

– Пятьдесят шесть с половиной, – коротко сообщил он. Все так же немного рассеянно. Судя по всему, беззаботность у них двоих – явление чисто рефлекторное.

– Должно быть, половина – это я.

В другое время можно было бы сказать: «Почему бы нам не довести счет до круглых пятидесяти семи?» – и посмеяться вместе над их полной несовместимостью.

Но Редмонда трясло от гнева. И с каждым вдохом ярость только набирала силу. Он все никак не мог найти объяснение, каким образом военная медаль с именем герцога оказалась у нее, и почему это превращало Томми де Баллестерос в форменную крепость.

Она откашлялась, прочищая горло.

– Благодарю вас за то, что вернули мне мою собственность, – сказала девушка застенчиво и одновременно чопорно. Правда, застенчивость совсем не была свойственна ей. – Могу я ее забрать? Пожалуйста.

– Нет, – тут же возразил Джонатан.

Томми вскинула голову и посмотрела на него. Потом так же резко отвернулась и начала нервно разглаживать влажную сорочку на своих коленях.

Джонатан повернулся к ней и медленно заговорил:

– Если хотите получить ее, потрудитесь дать мне объяснения, Томми. И пожалуйста, будьте честны и искренни, иначе я кину ее назад в реку.

– Вы все еще злитесь, – уклончиво сказала она. – Это из-за… моего неожиданного прыжка с моста?

Джонатан свирепо и недоверчиво смерил ее взглядом.

– Я умею плавать. Меня этому научили много лет назад.

– Ну, тогда все в порядке, – примирительно проговорил Джонатан. – Тогда все просто отлично. Вы брали уроки плавания?

– Ну да, мне объясняли на словах…

– Какая прелесть! Полагаю, они просто забыли предупредить вас, что нельзя ни с того ни с сего бросаться в реку с моста высотой десять футов, да еще в одежде!

На последнем слове голос его сорвался на крик.

Птицы в тревоге вспорхнули над зарослями кустов.

«Одежде… Одежде… Одежде…»

Они загомонили, словно с удовольствием подхватив это слово, произнесенное со злобой и сарказмом.

Широко распахнув глаза, как олененок, Томми в тревоге смотрела на него. Джонатан не стал извиняться. Он сделал глубокий вдох, а потом медленно выдохнул. Прижал пальцы к вискам.

– Вы могли запутаться в своей рубашке, – устало объяснил он. – Или… разбиться насмерть о камни. Вы же не знали, глубоко ли здесь.

– У меня имелось кое-какое представление.

Джонатан повернулся к Томми и опять уставился на нее. На этот раз она отвернулась и снова принялась разглаживать свою рубашку.

– Видите ли, Джонатан… Вещь, которую вы держите в руках, очень важна для меня.

– Понятно, – неопределенно откликнулся он.

– А что сделали бы вы, если бы самая дорогая для вас вещь упала в реку?

Самая дорогая вещь для нее? Значит, все дело в неких чувствах. Деньги здесь ни при чем.

– Давайте порассуждаем. Если бы мне выпало быть женщиной – женщиной в здравом уме, если вы ничего не имеете против, – я повернулся бы к мужчине, который находился рядом, и попросил бы его помочь достать ее. А вот если бы я был чокнутой, своевольной, безответственной, неуправляемой, капризной дамочкой с куриными мозгами, я бы наверняка скинул с себя платье и сиганул с моста, ни о чем не предупредив своего спутника.

Лицо Томми покрылось пятнами от едва сдерживаемой злости.

– Как вы смеете, Джонатан! Это… Я… Я совсем не своевольная, и не капризная, и не безответственная. Могу поклясться. И никогда не была такой. Никогда!

Редмонду это показалось настолько бредовым, что он продолжил, не обращая внимания на ее слова:

– Почему вы просто не ткнули в эту штуку пальцем и не воскликнули: «О нет!» – когда она упала в воду. В ту же секунду я бы занялся ею, потому что вырос на этой реке. Либо поступил как-то умно и по-мужски, чтобы добраться до нее. Например, соорудил бы удочку из какой-нибудь палки и цепочки от часов.

Томми, не отрываясь, следила за его губами, как будто он говорил на каком-то незнакомом ей языке. Матерь Божья!

– Я… Я даже не подумала об этом. – Голос ее звучал устало. Она с удивлением разглядывала Джонатана. Потом выпрямилась, расправила плечи, словно поняв, что его раздраженное состояние тяжестью пригибает ее к земле. – Я просто… Это всего лишь… Всю жизнь, если мне нужно было что-нибудь сделать, Джонатан… я брала и делала это сама. Медаль уносило течением, времени на дискуссии не было, так что мне и в голову не пришло начать трепать языком. Понимаете, у меня нет в привычке… Вернее, рядом со мной никогда не было человека, который…

Она резко замолчала. Крепко сжала губы.

Теперь Джонатан смотрел на нее. Лицо ее порозовело, она слегка заикалась. Была напряжена, явно возмущена. Но уже не казалась несгибаемой и уверенной в себе, как будто он сумел выставить напоказ нечто такое, что ей хотелось скрыть.

О господи!

Мысленно, Джонатан закончил фразу вместо нее: «… никогда не было человека, который относился бы ко мне по-доброму».

А он еще орал на нее, словно такая мелочь была преступлением.

– Мне совершенно не хотелось огорчать вас, Джонатан, клянусь.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть ее раскрасневшегося лица. Редмонд чувствовал себя как… Как полное ничтожество!

– Я действительно не хотела огорчать вас, – повторила Томми. В голосе слышались умоляющие нотки. Она почувствовала, что Джонатан поддается, успокаивается, и решила воспользоваться этим. – Мне очень жаль, что так получилось. Вы мне верите? – Она вытянула руку, как будто решилась погладить его. Он бросил взгляд на ее руку, и Томми тут же отстранила руку.

Она не была его сестрой, как Вайолет, ради которой он без лишних слов пожертвовал бы собой. (Отлично зная Вайолет, он не мог быть уверенным до конца, что однажды дело до этого не дойдет.) Не один раз сестра, еще до замужества, грозила кинуться в колодец, понимая при этом, что кто-нибудь, – брат к примеру, – убережет ее от самой себя. Теперь эти заботы легли на плечи графа Ардмея. Теперь он стал единственным человеком на планете, кто в силах образумить ее.

Но откуда Джонатану было знать, чего ожидать от Томми? Он только начал узнавать ее и не был вполне уверен, что ему этого хочется. Однако все в нем восставало при мысли о том, что она бросится с моста вниз и никто не удержит ее от такого шага, схватив в переносном смысле, за локоть. Им овладела решимость.

Редмонд сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Начиная с этой минуты, всегда в течение трех секунд попытайтесь оценить, будет ли ваш следующий поступок представлять для вас опасность или нет. Если да, то мне хотелось бы, чтобы вы об этом поставили в известность меня. И если другого выхода не найдется, я все сделаю вместо вас. Можете мне довериться полностью. Мы договорились?

Джонатан ожидал бури эмоций.

Томми пристально смотрела на него. Выражение ее лица теперь было холодным и оценивающим.

– Хорошо, – наконец тихо согласилась она с таким видом, словно сделала ему одолжение. Странно, но Джонатан испытал такое облегчение, будто она действительно оказала ему услугу.

Однако сомнения остались. Последовало короткое молчание, и он быстро кивнул.

– А теперь скажите, откуда у вас эта военная медаль, Томми?

– Мать отдала ее мне незадолго до смерти. Она действительно была родом из Испании. Хоть и не была принцессой. Ей пришлось бежать оттуда во время войны.

– А у нее она откуда взялась?

– От моего… – Томми откашлялась и произнесла следующие слова, как какую-то банальность, на которую она не имела права: – От моего отца.

– Кто ваш отец? – Вопрос был задан быстро и отрывисто. Джонатану было не до политесов.

Томми медленно повернулась к нему и устало произнесла:

– Прочтите надпись на медали.

Глава 15

Томми выжидающе разглядывала его. А Джонатан разглядывал ее, искренне смущенный.

– Не будем ругаться, – наконец мягко сказал он.

Это заставило ее рассмеяться.

О господи! Джонатан чуть не зажмурился. У него возникло ощущение, что до этого момента он все время находился под водой. Ее смех был для него как первый порыв сквозняка, который вдруг прочистил ему мозги.

Теперь он понял: в ту секунду, когда голова Томми вдруг скрылась под речной водой, из мира ушли все цвета, все звуки, исчез сам свет.

Это был опыт переживания собственной смерти.

Редмонду не понравилось, что его справедливый гнев на нее на самом деле был вызван ощущением ужаса.

Джонатан должен был переварить эти два маленьких открытия, а Томми ждала, что он скажет.

– Мне не хотелось бы обидеть вас, однако… Герцог знает о том, что он ваш отец?

– Не надо быть излишне тактичным, Джонатан, хотя мне неизвестно, сумеете ли вы выдержать потрясение. Моя мать была его любовницей. Говорила, что он любил ее, но избавился от нее, как только женился на молодой особе, которая была страшно ревнива. Ей каким-то образом удалось узнать про мою мать. По словам матери, она рассказала герцогу о моем существовании и даже возила меня еще ребенком к нему. Он не хотел иметь с нами ничего общего. По крайней мере… Почему вы так странно смотрите на меня?

– У вас обоих имеется впадинка на подбородке. – Джонатан ткнул пальцем в свой собственный. – У вас и у герцога.

Он увидел, как Томми затаила дыхание. Казалось, эти слова пронзили ее насквозь. Рассеянно и немного удивленно она ощупала свой подбородок. И тут же резко убрала руку, словно вспомнив, что Джонатан наблюдает за ней.

– Это называется ямочка. А не впадинка, ради бога! Кое-кто из мужчин считает ее самой привлекательной моей чертой.

– Они, что… слепые? – Джонатан был полон сострадания.

Томми рассмеялась от души, в уголках глаз появились морщинки. Странно, но ему это понравилось – теперь ее глаза стали походить на звезды.

– А еще ваши глаза… – продолжил он с отсутствующим видом.

По правде говоря, лицо герцога было таким же суровым, резким и твердым, как у скульптур покойных нотаблей, установленных в Вестминстерском аббатстве. Как у отца Джонатана.

– У меня его глаза? – Голос Томми прозвучал как-то слишком обыденно. При этом пальцы, рассеянно разглаживавшие рубашку, замерли. В глазах зажегся жадный огонек.

«Ни у кого в мире нет таких глаз, как у тебя» – эта мысль молнией сверкнула у него в голове, уничтожая все на своем пути. На какой-то момент Джонатан потерял дар речи.

Должно быть, он тупо уставился на Томми, потому что она слегка нахмурилась.

– У него зеленые глаза, – уклончиво ответил он. – Что вам оставила мать?

– Мать умерла, когда мне исполнилось семь. Она рассказала обо всем и отдала мне медаль как раз перед смертью.

Всего семь лет! Это так мало!

– Семь лет! В этом возрасте я…

– …терроризировал своих братьев и сестру. Можно не сомневаться.

– Я был самым младшим. Так что терроризировали меня.

Но он отвлекся. Должно быть, Томми была независимой и властной девчушкой, этакой шаровой молнией. Смешливой, шустрой и с быстрым умом. Испытала ли она ужас от смерти матери? Переживала свое одиночество?

– А что стало с вами? У вас появилась другая семья?

– Меня отправили в Бетнал-Грин.

Томми просто сообщила сам факт. К такому повороту он не был готов. Ее слова оглушили его.

Работный дом! Ее отослали в работный дом! Такое часто случалось с сиротами. И это еще если им улыбнулась удача. Значит, вот откуда она знает об этих детях.

Томми сверкнула улыбкой, наслаждаясь его замешательством.

– Это совсем не Итон и не Оксфорд. Вы сейчас об этом подумали, мистер Редмонд?

– Полагаю, это не одно и то же, – вежливо ответил он.

– Но не смейте думать, что я была жалкой, Джонатан, – быстро предостерегла она его, поняв, о чем он подумал. – Я никогда не была жалкой. У меня там появилось огромное количество друзей и осталось до сих пор.

– Почитателей, вы имеете в виду.

В уголках ее губ появилась улыбка, потом губы растянулись, и теперь Томми улыбалась весело и широко.

– Готов спорить, вы были кошмарным ребенком, – мягко сказал он.

– Точно. Абсолютно невозможной, но зато крепкой, умненькой и упрямой.

– И высокомерной.

– И высокомерной, – согласилась она. – А еще нахальной. Вне всякого сомнения, уроки, которые мне преподнесла судьба, чтобы научить выживать, оказались много полезнее, чем те, которые получили большинство девочек моего возраста.

Джонатан поверил бы ей, его убедили бы бравада и бесцеремонная практичность, если бы не мука, которую он увидел в ее глазах и услышал в ее словах, когда клочок материи, значивший для нее все, уплывал прочь.

У Редмонда была большая семья, которая привязывала его к жизни. Это было мучительно, но одновременно он чувствовал себя абсолютно защищенным от внешнего мира. А у Томми жизненная опора была эфемерной – военная медаль. И судя по всему, отец ее тоже внушал ужас.

А насчет подобных отцов ему было кое-что известно.

– А медаль…

– Я сумела припрятать ее так, чтобы достать при первой возможности. Это было единственное доказательство того, что я та, за кого себя выдаю. Потому что он отдал ее матери в их лучшие времена и сказал, что это самая большая ценность, которой он обладает. Я хранила ее для него все это время. Мать наказала мне найти его, если возникнет необходимость, и показать ему медаль.

– И эта необходимость возникла.

Тут Томми снова начала непроизвольно разглаживать рубашку на коленях.

– Может быть.

Возникла пауза.

– Джонатан, можно мне вас спросить? Вы ведь с ним знакомы. Как он выглядит?

Джонатан замялся.

– Что вы хотите узнать о нем?

– Вы собираетесь меня щадить? – возмутилась Томми.

– Ладно, значит, буду прямым и резким. Он человек холодный, безжалостный, властный и богатый. У него напрочь отсутствует обаяние, по крайней мере, мне так показалось. Я ему не понравился. Ему очень нравится мой отец, который, кстати, чем-то его напоминает. Вы тоже весьма и весьма похожи на него.

– Он весьма красивый мужчина, – вдруг сказала Томми. – Во всяком случае те его места, которые я увидела.

– О да. Только из-за вашей красоты вас и терпят.

Она снова рассмеялась. А потом взялась за волосы, которые, просохнув на солнце, вновь стали виться и легко трепетать на ветру. Зажав в руке, Томми крутила и крутила их, пока на затылке не образовался тяжелый узел, который она закрепила и грациозно, и нетерпеливо, и таинственно, – так как это умеют делать женщины. Женщины даже не понимают, насколько часто они выдают свое «я» подобными жестами, какими могут быть трогательными, волнующими, вызывающими любовь и раздражение в эти мгновения. Такими приемами привлечь мужчину гораздо проще, чем пользуясь разного рода калькуляциями.

– Это ненадолго, – пробормотал Джонатан, имея в виду пучок.

Ему стало интересно, что он почувствует, когда дотронется до этих волос цвета красного дерева. Казалось, что они постоянно хранили в себе тепло, как тихо тлеющий огонь.

– Все ненадолго, – философски заметила Томми. Поправив пучок на затылке, она вытянула из него прядь, которую обернула вокруг уха, как рыболовный крючок, предназначенный для ловли мужских сердец.

И теперь, когда Джонатан восстановил самообладание, другие его эмоции резко заявили о себе. Томми подняла руки, чтобы поправить волосы, тогда он смог увидеть – и этого невозможно было не заметить! – острые темные соски, приподнявшие влажную ткань рубашки. Ощущение от увиденного было сродни опьянению от глотка виски, который сразу ударил в голову. Груди у нее были небольшими и топорщились вверх. Джонатан вдруг явственно представил себе, что будет, когда он возьмет ее сосок в рот. В паху немедленно отозвалось, он почувствовал, как возбуждение овладевает им. Узкие плечи ее были молочно-белыми и гладкими. А линии тела от плеч к тонкой талии и дальше, к бедрам и к обнаженным коленям и лодыжкам, вдруг показались ему невыразимо чувственными.

Судя по всему, Томми ощутила перемену атмосферы. Она посмотрела на Джонатана, вопросительно приподняв брови. А потом коротко усмехнулась.

Чертовка отлично понимала, что делает! Это позабавило Редмонда и произвело на него впечатление. Эффект от ее действий был несомненным.

Смущаясь, он откинул влажные волосы назад.

Томми оглядела полученный результат.

– Очаровательно, – заявила она, хотя совершенно очевидно подразумевала прямо противоположное.

Джонатан лишь усмехнулся в ответ и, лениво потянувшись, откинулся на локти. У него не было сомнений, что в этот момент Томми разглядывает его тело и не может оторвать взгляда. Но при этом будет пытаться делать вид, что ей это безразлично. Джонатан знал, что хорошо сложен. У него имелся свой повод для тщеславия.

И свои хитрости.

Томми последовала его примеру. Теперь они оба лежали на спине, раскинувшись на песке, подмяв под себя осоку и полевые цветы. Одежда на них сохла в солнечных лучах. Почти добравшееся до зенита солнце щедро заливало их своим теплом.

«Будет ли какой-нибудь вред от чуточки тщеславия?» – подумал Джонатан.

Они были полураздеты и одни. Солнечное тепло окутывало их, словно невесомое шелковое покрывало. Им было спокойно. Они чувствовали себя заговорщиками, понимая, что защищены от уловок и хитростей каждого, потому что, конечно, были намного умнее прочих и, главное, им ничего не хотелось друг от друга.

Томми вытянула ноги, и в этот момент Джонатан увидел полоску глянцевой розовой кожи у нее на лодыжке.

Шрам. Вероятно, от ожога.

Как много он о ней еще не знает! Из-за этих деталей, неизвестных ему, нужно было держаться от нее как можно дальше и уже давно. А он здесь, рядом с ней.

Джонатан хмуро посмотрел на небо. У Томми получилось бы стать маленькой соблазнительницей. И он ни на секунду не сомневался, что она сильный человек.

Это могло сослужить ей добрую службу и, наоборот, стать причиной поражения. Она смогла бы заставить есть из своих рук всех этих аристократических наследников. Но не встретила такого, кто был бы похож на герцога Грейфолка.

Перекатившись на живот, Редмонд оперся на локти и взглянул на Томми.

Она ответила ему вопросительным взглядом. От солнца глаза у нее были немного сонными.

– Теперь о герцоге Грейфолке, Томми…

– Да?

– Вряд ли он с восторгом воспримет неожиданное появление дочери, которое нарушит размеренное течение его жизни.

На взгляд Джонатана, это было бы проявлением осмотрительности.

– Вот вы бы отвергли собственную дочь?

Интересная мысль! Насчет того, чтобы заиметь дочь. Джонатан вспомнил о Салли. Она ведь тоже чья-то дочь. Что стало с ее родителями?

– Я – не герцог с состоянием. – Это было уловкой не отвечать на вопрос.

– Я разберусь с этим, как и со всем прочим, – самодовольно заявила Томми.

– Вот этого я и боюсь. Мне не кажется, что у вас это хорошо получается, Томми, потому что вы увертываетесь от событий либо отбиваетесь от них, как в теннисе.

Она тихо фыркнула.

– И откуда вы берете деньги? У вас ведь нет богатого любовника.

Впрочем, Джонатан не был полностью в этом уверен. Что-то подсказывало ему, что так и есть, однако он затаил дыхание в ожидании ответа.

Томми помолчала в нерешительности.

– Случайный выигрыш в карты. Случайный шиллинг-другой, полученный от графини. И это все, клянусь вам, как другу.

Джонатан тихо выдохнул.

– А что вы хотите? – с горячностью спросил он.

– То есть?

– К примеру, через пять лет. Что у вас будет за жизнь? Останетесь в той же квартирке в Ковент-Гардене? Будете точно так же уворачиваться от пуль и от похотливых докторов и выкрадывать детей? Выйдете замуж за какого-нибудь дурачка с титулом? Чего вы хотите добиться?

Она помолчала.

– Почему обязательно за дурачка?

– Они все такие, без вариантов.

– … Сказал человек, который себя таковым не считает.

– Еще не вечер, – коротко ответил Джонатан.

Томми лениво улыбнулась. А потом тяжело вздохнула.

– Ладно. Мне всегда хотелось…

– Да?

– Не будете смеяться?

– Обещаю.

Томми опять вздохнула.

– Когда я была совсем маленькой, меня везли по улице на телеге из работного дома. Не помню где. Просто мимо обычного дома. И там девочка сбегала по ступенькам как раз в объятия отца, а мать стояла в дверях и улыбалась. Там на окнах еще висели ящики с цветами и… И все. – Она немного смутилась.

Джонатан не смеялся. Он не мог пошевелиться. Томми только что описала то, как представляла себе счастье.

Ей хотелось иметь семью!

И тут она поправила прядь волос за ухом, и его глаза улучили момент, чтобы опять взглянуть на ее груди, видневшиеся под влажной тканью рубашки.

На мгновение Джонатан задохнулся.

Он ведь не каменный, ради всего святого! Ему страстно захотелось их потрогать. Однако Редмонд не шевельнулся.

– У меня было мало времени, чтобы вспомнить какую-нибудь другую свою мечту, – сказала Томми, словно защищаясь.

А Джонатан продолжал думать о сосках, которые обозначились под влажной рубашкой.

– Прекрасная мечта, – сказал он рассеянно и добавил: – Но я ничего не услышал о замужестве за обладателя титула.

Томми сжала губы. Помолчала.

– Просто потому… Ладно. Вы не расскажете о моем секрете в обществе?

– О каком именно? У вас их миллион.

– Вот о каком: я хочу… сама распоряжаться своей жизнью. Я не собираюсь выходить замуж.

– Ересь! О, представляете? У нас с вами общая мечта. Я тоже не хочу жениться по приказу.

Томми засмеялась.

– Почему ваш отец принял такое решение?

Джонатан отвернулся.

– Мой отец, – сухо сказал он, – мало думает обо мне. Ему кажется, что я пошел по наклонной и что женитьба меня исправит.

– Но это же неправда! – ужаснулась Томми, чем польстила ему.

– Я не совсем точно выразился. От меня ничего не ожидают толкового. Он от меня вообще ничего путного не ждет, не считая того, что я уже достиг. Меня сбросили со счетов до того, как я мог сделать хоть что-то, чтобы показать себя.

Томми хмуро выслушала его.

– Поверить не могу, что он не гордится вами.

Она говорила совершенно искренне. Джонатан в этом не сомневался.

Редмонд посмотрел на нее и ничего не сказал. В повисшем молчании ее необычная красота действовала на него успокаивающе, проникала до мозга костей, как солнечное тепло. Такого с ним еще никогда не случалось. Необычный разрез этих колдовских глаз, золотистая бледность щек, элегантные линии стройных рук и ног – вот отчего его дыхание неожиданно сбилось. Джонатан вдруг ощутил ее телесность, словно она стала частью его самого. Это было какое-то первобытное чувство. Захотелось вздохнуть полной грудью, утолить внезапно возникшую жажду. Он беспокойно задвигался. Они слишком долго находились здесь, были почти раздеты и слишком долго оставались в полном одиночестве.

– Томми… – тихо начал Редмонд. – То, что вам удалось выжить после того, как в вас стреляли, и столько всего пришлось пережить, совсем не означает, что вы…

Джонатан чуть не сказал «непобедимая», но сообразил, что это не важно. Именно этого ему не хотелось лишать Томми – веры в себя.

Кроме того, откуда ему могло быть известно, что она никакая не непобедимая в конце концов? Ему просто нужно надеяться на то, что в следующий раз, когда она решится на какое-нибудь опасное предприятие, он окажется рядом. Будь это похищение очередного ребенка в полночь или столкновение с герцогом.

Неожиданно губы у нее задергались, уголки приподнялись. Томми изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Что? – с досадой спросил Джонатан.

– Просто… Джонатан, у вас вид… Увидели бы вы выражение своего лица. Вы смотрели на меня так, словно боялись, что я вот-вот вспыхну.

Его взгляд потемнел, стал немигающим, как у охотника, который приготовился стрелять. Не такой, когда он всадил те ножницы в стену. Но очень похожий.

Тем не менее Джонатан не произнес ни слова.

Но Томми поняла, что что-то между ними происходит.

Тревожный звоночек прозвенел где-то в глубине души, напоминая ей о том, как совсем близко друг к другу они находятся сейчас, как неподвижны. «У него голубые глаза». Томми вдруг почему-то стало тревожно от этого. У Джонатана глаза не такие, как васильки, море или что-нибудь столь же обычное и безопасное. Они скорее были цвета… неба, каким оно бывает сразу после захода солнца. Голубые с оттенком лилового – таким, когда день окончательно сдается ночи.

Весьма изысканный оттенок.

Смешно, но для Томми изысканность никак не сочеталась с Джонатаном Редмондом.

А он продолжал молчать.

– Я не опасная и не хрупкая, как может показаться, Джонатан. – По какой-то причине это было сказано шепотом, словно они находились в церкви. Так тяжел был его взгляд.

Редмонд все медлил.

– Разве? – наконец выговорил он опустошенно и скептически.

А потом неуверенно и осторожно коснулся ее щеки.

Это было как прикосновение бабочки. Костяшками пальцев Джонатан нежно-нежно провел линию вдоль скулы вниз к упрямому подбородку, который так напоминал подбородок ее отца. Провел ласково и целенаправленно. Словно испытывая остроту лезвия.

Казалось, его пальцы нащупали слабое звено в цепи, которая сковывала душу Томми, и начали медленное опасное ее освобождение. Она почувствовала, как очажок жара затеплился где-то между ног и начал растекаться вверх по спине.

– Потому что я боюсь, – задумчиво пробормотал Джонатан, больше для себя, чем для нее так, словно пришел к какому-то неутешительному выводу. – Боюсь, что ты и то и другое, Томми.

Томми зарылась пальцами в землю, чтобы, вцепившись в нее, обрести твердую опору.

«Он собирается поцеловать меня», – вдруг дошло до нее. Томми была потрясена. Но в конце концов они оба раздеты, и, если две пары губ находятся так долго и так близко друг от друга, поцелуй неизбежен.

Ее не целовали… так давно!

И Джонатан сделал это. В первый раз его губы осторожно прильнули к ней абсолютно целомудренно. Томми уже была готова мысленно посмеяться, как его губы вернулись и завладели ее губами. Поцелуй получился неторопливым и легким как дыхание.

Он изучал ее.

Успокаивал…

К дьяволу! Теперь ей даже стало любопытно.

Пришлось напомнить себе, что любопытство такого рода погубило множество женщин.

Сначала Томми показалось, что он добивается легкой победы. Но поцелуй был таким изысканным! Изысканным, как цвет его глаз. Он уговаривал. Соблазнял. Джонатан с деликатностью и осторожностью, всего лишь коснувшись ее губ, открыл ей новый мир чувств. Как-то так получилось, что он губами отыскал нервные окончания и через них заставил пылать все ее тело. То, что могло встать, заняло вертикальную позицию. Дыбом поднялись волоски на затылке и на руках, вытянулись вверх соски.

Мир, который Томми знала прежде, растворился, превратился в новую реальность, состоявшую из жара, меда и атласа. Роскошная мужественность! Она наполнила ее жилы, как любовный напиток, заставляя забыть обо всем. Томми приоткрыла губы навстречу Редмонду, как цветок открывается солнцу. Почему бы и нет? Она была пьяна им. До дрожи.

Когда их языки встретились, Томми застонала от облегчения. И поняла, что этот стон, словно молния, пронзил его тело.

Джонатан напряженно затаил дыхание. Потом понял, что это его шанс, и немедленно воспользовался им. Его поцелуи стали требовательными, ищущими. Томми с жадностью отвечала на них. Редмонд приподнялся на руках, увлекая ее вверх за собой, потом опустился. Вниз и еще вниз, очень осторожно. Тут инстинкт самосохранения подсказал Томми упереться руками ему в грудь, что оказалось ошибкой. Это было то же самое, что дотронуться до горячей, покрытой атласом стены. Она почувствовала, как под его кожей пульсирует чистейшее наслаждение, опасное и непредсказуемое. Она слышала, как колотится его сердце. И восприняла как предательство то, что это мускулистое, роскошное, недвусмысленно мужское тело, этот поцелуй, похожий на зыбучие пески, были оружием, которое Джонатан тщательно скрывал от нее.

Другой женский инстинкт подсказал ей: «Дай ему все, что он хочет. Возьми то, что он сможет дать».

Теперь Редмонд целовал ее шею, и Томми прижалась к нему, поощряя и заставляя его опуститься ниже. Она знала, что Джонатан почувствует, как бьется ее пульс. Ниже, еще ниже, в выемку между грудей, и Томми мысленно взмолилась, чтобы он дотронулся до соска. И вместо того чтобы оттолкнуть его, она руками провела по ложбинке, разделявшей надвое его широкую мускулистую спину, провела рукой ниже пояса, погладила бедро.

Еще дюйм, и ее рука деликатно коснулась его плоти, которая внушительным бугром выпирала из брюк.

– Томми… – Джонатан произнес ее имя, тяжело задышав, как будто снова вынырнул на поверхность реки. И замер, отодвинувшись.

Какое-то время он потрясенно смотрел на нее. Потом упал рядом с ней, как бревно.

Теперь Томми слышала лишь прерывистое дыхание. Его и свое. Дуэт двух прерывистых дыханий.

«Это немного напоминает ситуацию после взрыва», – решила Томми. Все поражены донельзя и весьма смущены тем, что вопили и носились из стороны в сторону, а потом обрадовались, что уцелели.

Господи! Но Томми ведь действительно застонала.

Она чуть снова не застонала при воспоминании об этом. Ей стоило больших трудов не прикрыть рукой глаза от смущения.

Почему из всех людей именно Джонатан Редмонд?

И ему единственному хватило ума положить этому конец.

– Что ж… Я так понимаю, ты уже целовалась раньше. – Он пытался шутить. Но голос у него был странный – низкий и печальный. Словно он получил чем-то тяжелым по голове.

– Как и ты, полагаю. – Томми показалось, что ее голос звучал ничуть не лучше. Судя по всему, им обоим требовалось время, чтобы преодолеть зов плоти. Она чувствовала себя так, словно ее помотало в волнах из стороны в сторону, а потом грубо выбросило на берег.

Возникла пауза.

– По всей видимости, нет, – наконец загадочно изрек Редмонд. Как бы для себя. И по-прежнему ошеломленно.

Томми не стала спрашивать, что он имел в виду. Когда Джонатан не сказал ничего в дополнение, она искоса украдкой посмотрела на него.

Широко раскинувшись, он, словно подстреленный, лежал на спине, устремив взгляд в небо. Одна его рука покоилась на груди, словно именно в это место угодил выстрел. Томми видела, как рука поднимается и опускается, поднимается и опускается в такт дыханию, все еще прерывистому, но постепенно выравнивающемуся. Ей стало интересно, не пытается ли он таким способом заглушить скачущий стук своего сердца. Вот именно это Томми нужно было сделать самой, потому что ее пульс до сих пор стучал у нее в ушах. Надо же, все длилось не более двух секунд, а кровь кипела до сих пор!

Томми стала разглядывать профиль Редмонда, как будто не видела его раньше. И ведь действительно не видела. Густые ресницы отбрасывали легкую тень на щеку. В уголке глаза залегла небольшая морщинка, наверное, от многолетней привычки прищуриваться сидя в седле или от солнца. Впадину на щеке наполняла прозрачная тень. Томми это показалось восхитительно новым. Она вдруг поняла, что совсем не прочь вот так целый день наблюдать, как играют тени на его прекрасно вылепленном лице. Ей даже захотелось увидеть это лицо в полном свете.

Тут Томми сообразила, что лежит полуобнаженной, и вздрогнула.

– Моя одежда, – засуетилась она.

– Сейчас принесу. – Джонатан подскочил как на пружинах, вскарабкался вверх по берегу и исчез в кустах. Томми и глазом не успела моргнуть.

Похоже, он с радостью воспользовался представившейся возможностью. И оставил Томми наедине со своими мыслями. Такое вот грустное положение вещей!

Джонатан возник на мосту. Фигура совсем небольшого размера. Как их, однако, далеко занесло, и в прямом и переносном смысле.

На расстоянии наблюдать за ним было безопаснее, и Томми с жадностью принялась разглядывать его: высокий, хорошо сложенный, темноволосый мужчина, наклонился, чтобы собрать ее вещи. Ничего экстраординарного. И ничего опасного.

Она смотрела, как Джонатан осторожно и аккуратно складывает брошенную ею одежду, и это почему-то несказанно тронуло ее. Он подобрал туфли, сначала одну, потом, поискав, подобрал вторую в нескольких ярдах от первой, и Томми удивилась, какими маленькими и неуместными они показались ей в его больших руках. Внезапно у нее закружилась голова, когда она поняла, какой кошмар Джонатан должен был пережить, когда она скинула их и вскочила на парапет.

Его руки! Вот он гладит ее по подбородку. Томми замотала головой и, полная надежды, что искупит вину, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. С чего бы ей смущаться? Она целовалась с мужчинами и раньше, хотя не теряла голову, потому что была человеком рациональным прежде всего. Но она не каменная.

Никто из тех других мужчин не позволял себе такой отъявленной наглости – в поцелуе коснуться ее души.

Томми решила отвлечься от неприятных мыслей, занявшись делом. Проверила чулки. Высохли. Пальцами, как гребнем, пригладила волосы, которые уже вздыбились шапкой, искусно убрала их, заколов в пучок.

И тут вернулся Джонатан. Он, как какое-то большое животное, опять пробрался через кусты, соскользнул по откосу на отмель, цепляясь за ветки, чтобы не свалиться.

Заметив Томми, он остановился и стал внимательно рассматривать ее. Как будто он тоже увидел ее в первый раз. Как будто не мог решить для себя, она – охотник или жертва.

– Вот, бери. – Джонатан протянул ей сверток.

Томми непринужденно забрала свои вещи. Он удивленно приподнял брови.

Она осторожно встряхнула их, потом еще раз сильнее, на тот случай, если какие-нибудь насекомые заползли в одежду, пока та лежала в беспорядке на земле.

– Ты что, собираешься надеть их на… мокрое?

Джонатан спросил заботливо, но лицо его оставалось равнодушным, и конечно, эта пауза возникла специально и полна намеков.

Противный, мерзкий человек! Томми почувствовала, как от его слов снова разгорается жар в определенных частях ее тела.

– Я уже почти высохла, – многозначительно произнесла она. – Но все равно спасибо.

Постояв, Джонатан пожал плечами. Потом отвернулся, правда, не полностью, и излишняя вежливость позволила ему вновь увидеть соски у нее под рубашкой. Увидеть, но не дотронуться. К сожалению! Такая вот немного церемонная и вежливая уловка.

Томми накинула платье на голову и просунула руки в рукава. Нащупав за спиной шнуровку, она затянулась так крепко, насколько это возможно. Редмонд не предложил помочь.

Он уже оделся. Сорочка полностью застегнута и спрятана под сюртук. Сапоги, достигавшие колен, отражали ветки с листьями у него над головой. Высохшие волосы лежали волнами, что выглядело немного комично – то ли это меренги, то ли космы Вельзевула.

– Над чем ты смеешься? – недовольно поинтересовался он.

– Сделай так. – Томми пригладила свои волосы двумя руками.

Джонатан пригладил волосы.

– Спасибо, – пробормотал он. – Идиотская байроническая мода. Надо будет остричь их напрочь.

– Нет! – Восклицание вырвалось у Томми, прежде чем она успела себя остановить.

Джонатан медленно опустил руки и внимательно посмотрел на нее.

Она ответила прямым взглядом, поджав губы.

– Нравятся локоны, да, Томми? – спросил он после паузы. Спросил нейтральным тоном, но выжидающе и с присущей ему осторожностью.

«Он наверняка думает, что я теперь прилипну к нему и начну сходить по нему с ума». Как и остальные женщины в обществе.

«Ничего подобного!» Ей хотелось лишь поскорее убраться отсюда.

Однако Томми пока не пришла в себя. От поцелуя мозги застыли в ступоре и явно не скоро начнут работать.

– Вот что тебе нужно. – Джонатан кинул в нее туфлями.

Взвизгнув, Томми пригнулась и закрыла голову руками. Туфли приземлились прямо перед ней.

Мерзавец! Он тихо смеялся.

– Это тебе за то, что я чуть не лишился глаза, когда ты сбросила их, перед тем как… прыгнула с перил моста. – Джонатан удивленно повторил это для себя, словно только сейчас вспомнил, как они оказались здесь: – … Прыгнула с перил моста. Когда ты сорвала с себя одежду и кинулась в воду с моста. Ох, ради всего святого! – пробормотал он.

– Мы с этим покончили, – легкомысленно заявила Томми. – И если честно, око за око – это так по-детски.

– Если бы мне пришло в голову выбить тебе глаз вот этими туфлями, я бы сделал это, – лениво протянул он. – Уж поверь.

Она поверила.

Томми сунула ноги в туфли, оправила на себе платье, пригладила волосы и распрямила плечи.

– Ну как? – Опустив руки вдоль тела, спросила она.

Спокойствие, с которым Джонатан оглядывал ее, было явно напускным.

– Порядок, – мрачно сказал он.

«Мы забыли, как разговаривать друг с другом». – Эта мысль повергла Томми в панику.

– Тогда пойдем. В этих туфлях ты не поднимешься наверх. Придется мне взять тебя на буксир, как баржу. – Джонатан протянул ей руку.

Томми посмотрела на нее. Потом ее рука неуверенно двинулась к нему – как мышка, которая хочет вытащить кусочек сыра из мышеловки.

Томми подумала, что сейчас он засмеется либо начнет насмехаться. Ни того ни другого. Он просто ждал.

Как только их руки соприкоснулись, Джонатан крепко сжал свою. У Томми вдруг возникло впечатление, что они стали единым целым. В том, как он стиснул ее руку, было что-то бесповоротное. Как во время брачной клятвы.

Потом Джонатан кивнул и потянул ее за собой.

Томми пошла за ним, как ребенок. Очень странное ощущение! Она никак не могла понять, о чем Джонатан думал, пока карабкался на насыпь, при этом удерживая перед собой ветки кустов, чтобы те не хлестнули ее по лицу, и лишь указывая ей, куда лучше ступить. Ей стало интересно, почувствовал ли он, как у нее участился пульс. А еще было интересно, почему так хочется и вырвать у него свою руку, и идти за ним вот так хоть на край света одновременно.

Уже скоро они снова оказались на дороге, и Джонатан отпустил Томми, как выпускают на волю птицу, которую сам спас и выходил. При этом он избегал ее взгляда.

– Откуда у тебя шрам на запястье, Томми?

Она уставилась на него, от неожиданности полностью сбитая с толку.

Вопрос прозвучал обыденно. Джонатан напряженно смотрел в сторону не моргая.

– Несчастный случай в детстве, – неопределенно ответила Томми.

– Ага, – сказал он. – Еще один.

На какое-то время воцарилось молчание. Солнце начало спускаться, окрашивая края листьев в золото, устилая землю пятнами янтарного цвета. Все вокруг было слишком красивым и странным. Говорить не хотелось. Томми почувствовала усталость. Такую усталость, что даже не пожелала узнать, почему Джонатан так молчалив.

Медаль снова была у нее, крепко зажатой в кулаке.

– Насчет того, что случилось сегодня… – заговорила Томми, когда они уже приготовились разойтись.

– Это насчет прыжка с моста, открытий о твоем происхождении, о том, насколько ослепительно ты бледна на самом деле…

– Не говори глупостей.

– Ладно. Так что насчет сегодня?

– Это больше не повторится, конечно, – заявила Томми легкомысленно, но решительно, заглядывая ему в лицо в расчете на согласие.

Джонатан молчал. И, судя по всему, собирался молчать и дальше. Она мысленно выругалась. Из-за низкого света было невозможно понять выражение его лица.

– О, Томми! – наконец выговорил он. – Ты, оказывается, глупее, чем кажешься.

Томми отшатнулась. От негодования голос у нее сорвался на крик:

– Я?…

Джонатан нахмурился.

– Не визжи.

– Тогда не говори загадками! Тебе это не идет.

– Ну хорошо. Боюсь только, так оно и есть. Представь, Томми, если сможешь, фитиль пушки. А теперь, если кто-нибудь возьмет и подожжет его, что случится? Он загорится и будет понемногу гореть… – Джонатан подступил к ней так близко, что носками сапог дотронулся до носков ее туфель.

Она задохнулась. Но не сдвинулась с места, пусть его колени и касались ее.

– …гореть…

Его голос звучал все глуше.

– …гореть. И тут…

Он наклонился к ней и почти коснулся губами ее уха.

– Бум!

На самом деле это был скорее выдох, чем произнесенное слово. Однако Томми чуть не подпрыгнула.

Отступив назад, Джонатан посмотрел на нее. Томми увидела свое отражение в его огромных черных зрачках и представила, что у нее такие же огромные зрачки и что они отражают друг друга бесконечно, нескончаемо, ничего не отдавая в окружающий мир.

– Ну конечно, этого больше никогда не случится. – Джонатан неожиданно снова стал раздражающе прозаичен. Он сказал это с легкой насмешкой и с толикой гнева в голосе.

Томми тут же захотелось дать ему хорошего пинка.

Он не стал дожидаться ответа.

– Насладитесь возвращением в Лондон, мисс де Баллестерос.

Дотронувшись до шляпы, Джонатан пошел прочь, насвистывая мотивчик, который напоминал «Балладу о Колине Эверси».

Глава 16

Клаус мудрил со своим прессом, когда у двери в мастерскую зазвонил звонок. Он лениво поднял голову.

И тут же вскочил как ужаленный: в дверном проеме стоял ангел!

Клаус вытаращил глаза, молча наслаждаясь безупречной, невозмутимой английской красотой – золотыми волосами, огромными голубыми глазами, молочной белизны кожей. Теперь ему казалось, что мучения, связанные с его пребыванием в Лондоне в течение первых месяцев, того стоили. Джонатан Редмонд оказался гением.

Клаус поклонился низко и изящно, с особым чувством.

– Добрый день, мадам. Добро пожаловать в мое скромное заведение. Мне будет исключительно приятно быть вам полезным сегодня, если это только у меня получится.

– Я – леди Грейс Уэрдингтон, мистер Либман. И… я получила письмо.

Она действительно получила письмо от «Клаус Либман и Ко.», в котором значилось:

«Ваше имя было в частном порядке названо нам более чем одним джентльменом. Эти джентльмены утверждают, что Вы являетесь образцовой представительницей „Бриллиантов чистой воды“. Вы окажете нам огромную честь, если примете наше предложение позировать для очень ограниченного издания выполненных в изысканной манере игральных карт, которыми мы отдаем дань уважения прекрасным молодым леди Лондона. Мы с радостью готовы увидеть Вас в следующую среду в два пополудни в том случае, если Вы выразите желание быть увековеченной».

Леди Грейс помолчала, потом вспыхнула, теребя в руках свой ридикюль.

Но ее появление было смелым шагом, несмотря на смущение. Судя по всему никто ее не сопровождал, и она постоянно оглядывалась через плечо.

– Ах, леди Грейс. Не говорите ни слова. Любому человеку и так очевидно, почему вы здесь. Вы оказываете честь «Клаус Либман и Ко.», приняв наше скромное приглашение. Нашему искусному портретисту не потребуется много времени, чтобы передать чистоту вашей красоты, если в этом состоит ваше желание. Простого наброска будет вполне достаточно. Не угодно ли сесть возле окна, где освещение много выгоднее? А наш мистер Виндхэм сейчас подойдет. Могу ли я подать вам чашку чая?

– Чай – это чудесно, спасибо.

Леди Грейс устроилась в кресле у окна, застенчиво сложив руки на коленях. В это время Клаус нырнул в заднюю комнату, где движениями бровей и киванием подбородка сообщил о ее приходе Виндхэму, который согласился делать наброски портретов дам за процент с прибыли.

Тот выглянул в дверь, потом повернулся к Клаусу и изобразил на лице восхищение. Клаус усмехнулся.

Примерно полчаса спустя мимо проходила мисс Марианна Линли в компании своего брата мистера Гарри Линли. Их как раз на это время пригласил лорд Аргоси выпить по чашке чая в чайной лавке, которая располагалась дверь в дверь с мастерской Клауса.

Гарри резко остановился, увидев в витрине, как леди Грейс поднялась со стула, чтобы с восторгом оценить то, что ему показалось наброском портрета. Набросок сделал человек, обладающий глазами дикаря, волосами лисицы и одетый как художник – на нем была блуза, сплошь заляпанная пятнами красок.

– О, это, должно быть, та самая печатная мастерская, про которую говорил Аргоси. Помнишь, карточные колоды «Бриллиантов чистой воды»?

Марианна, маленькая брюнетка с бойкими черными глазами, немедленно встревожилась. Она считала себя таким бриллиантом. Конечно, у нее имелись основания для этого, так как определенное количество мужчин одаривали ее комплиментами в нынешнем сезоне.

– Что ты хочешь этим сказать? – требовательно обратилась она к брату. – Карты с бриллиантами чистой воды?

– Либман собирается напечатать колоды карт с лицами самых красивых девушек общества в различных образах. Скажем, леди Уэрд… э… или ты в виде дамы пик.

Она прищурилась.

Самые красивые девушки!

– А почему в кресле сидит леди Грейс Уэрдингтон?

– Не знаю. Может, ее пригласили? Говорят, Джонатан Редмонд до конца этого года выберет себе невесту из этой колоды. – Он хохотнул и покачал головой. – Ну, что ты хочешь – Редмонд!

Сестра ахнула.

– Он действительно собирается так поступить?

Марианна уверила себя, что влюблена в Джонатана Редмонда, и очень страдала, когда стало понятно, что он не влюблен в нее. Прежде всего она, конечно, влюбилась в идею Джонатана Редмонда, поскольку он был просто недосягаем и все его желали. Жадное томление и конкуренция заставляли ее страдать, а разве страдание не означает любовь?

Брат, который и не догадывался о ее переживаниях, пожал плечами.

– Кто же знает? Но ему чертовски везет в карты, может, повезет и на этот раз, как бы там ни… Ты куда? У нас ведь через несколько минут встреча с Аргоси.

Марианна толкнула дверь в мастерскую Клауса.

– Зайди за мной немного позже, Гарри. Я хочу, чтобы мой портрет тоже напечатали.

И леди Грейс Уэрдингтон и Марианна Линли сделали все, чтобы не встретиться глазами, когда одна выходила на улицу, а другая входила в мастерскую.

Приглашения продолжали сыпаться на городской дом Редмондов. Джонатан принимал их и с облегчением и удовольствием посвящал себя знакомому времяпрепровождению, когда можно было не переживать в известной степени из-за того, что его вдруг подстрелят, или арестуют, или утопят в реке. Разговоры были вполне предсказуемы, и он мог вести их сам, не обращая внимания на часто сменяемых белокурых собеседниц. И если честно, на той неделе времени, чтобы посетить салон, не находилось.

А вот по ночам все было по-другому.

– Mein Freund! У тебя вид, словно ты не спишь ночами, – воскликнул Клаус, когда они склонились над книгами.

Что соответствовало истине.

Одиночество в постели – вот что испытывал Редмонд. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникало лицо Томми в тот момент, когда он поцеловал ее. Нежное, потрясенное, беззащитное. Он снова ощущал под собой ее выгнувшееся тело, податливое, как пламя. И вспоминал, как ее руки гладили его по спине. И ее губы.

О, ее губы! Это чудо!

Целовать Томми было то же самое, что постепенно узнавать ее – раз за разом открывать для себя что-то новое. Джонатан даже не представлял, что поцелуй может быть сродни удару в голову. Самый лучший удар из всех ударов.

Он увидел звезды.

Такого с ним никогда не было. Словно подожгли солому, и пламя распространилось с гигантской скоростью. Желание, такое всепоглощающее и одновременно грубое, от которого сотрясло все его тело, ошеломило так, что он остановился. Что бы там ни говорили про Джонатана Редмонда, он был человеком здравомыслящим. Ему было много чего известно про самоконтроль. Он мог бы взять Томми прямо там, на берегу, быстро и жестко. Джонатан легко это себе представил.

Даже дыхание участилось.

Нет! Ему все-таки хватило ума остановиться. Это был не страх. Это был здравый смысл.

И все же… У Джонатана возникло ощущение, что тех прикосновений к ней ему не хватило.

Возможно, еще бы немножко, и тогда предел желания был бы достигнут.

Он подумал, что это похоже на мысленную беседу опиумного наркомана с самим собой после первой дозы.

– Я очень много думаю по ночам о нашем деле, Либман.

Которое процветало, как он и предсказывал. Первый спешный тираж напечатанных и распространенных карт с членами королевского двора разошелся в мгновение ока. Несмотря на их высокую цену (два фунта!), последовали еще заказы от нескольких лавок в пассаже «Берлингтон-Аркейд». «Олмак» заказал сотню колод, а клуб «Уайтс» – двадцать пять. Еще добрую сотню заказали по крайней мере пять различных игорных заведений. Клаус даже начал грезить наяву о том, чтобы установить второй печатный станок, в то время как Джонатан – о том, чтобы удвоить прибыль.

С таким уровнем продаж им потребуется всего несколько недель, чтобы окупить вложения Томми.

– А я каждый день пользуюсь плодами его, – мечтательно сказал Клаус.

Поток красивых юных леди, которые приходили сюда, посидеть в витрине, пока их нарисуют, не ослабевал.

Это была ярмарка тщеславия и конкурентных преимуществ, парад ледяных взглядов и холодных плеч, когда сливки женской части молодого лондонского общества прибывали в помещение «Клаус Либман и Ко.». Красавицы сидели в витрине и позировали Виндхэму, который быстро стал знаменитым. Пешеходы на Бонд-стрит замедляли шаги, чтобы полюбоваться на леди.

Не было ничего удивительного, что Аргоси тоже проявил интерес к коммерции. Наверняка, из-за женщин он стал завсегдатаем мастерской на Бонд-стрит.

Количество заказов росло. Сотнями. Двести штук за один только следующий день, после того как они развесили на улицах плакаты с рекламой «Клаус Либман и Ко.».

– Чьи лица мы отберем для последней колоды?

– Думаю, бросим жребий, – рассеянно ответил Джонатан.

Он пытался представить, в какую колоду можно поместить Томми. Если только в «Самые проблемные женщины Лондона». Мужчины повалят к ним толпами, чтобы купить карты и поблагодарить за предостережение. Такую колоду можно будет обновлять каждый год. Прямо как календари.

Джонатан мысленно усмехнулся. Какая отличная идея!

– Ты действительно собираешься выбрать себе невесту с помощью карт, Редмонд? – Либман горел желанием. Ему должны нравиться простые стечения обстоятельств.

Джонатан подумал о бале, на котором ему нужно было быть этим вечером, и обо всех женщинах, с которыми придется танцевать.

– Ну конечно, мой дорогой Клаус. Ты можешь придумать другой, лучший способ выбрать невесту?

Клаус – немец и безудержный оптимист – не понял тонкую иронию, заключенную в этих словах.

Раз, два, три… Раз, два, три…

Этот «Суссекский вальс» Джонатан мог танцевать хоть во сне. И был готов заснуть прямо сейчас, хотя прекрасная блондинка, которая опиралась на его руку и на чьей талии лежала его рука, судя по всему, даже не догадывалась об этом.

– Папа говорит, что охота – это прекрасное занятие. Куропатки летят прямо в руки.

– Просто стыд! Настоящий спорт – это когда животные, которых вы стараетесь подстрелить, изо всех сил стараются не дать вам этого сделать.

Леди Грейс пропустила иронию мимо ушей.

– А еще верховая езда. Мы живем совсем недалеко от самого очаровательного лесного массива, последнего оставшегося в Англии. Вы же знаете, что большинство их пошло под корень на строительство кораблей во время войны. Папа сделал на этом целое состояние.

Джонатан ничуть не сомневался насчет ее состояния. Отец леди Грейс мечтал о совместном деле с его отцом.

– Вам нравится ездить верхом, леди Грейс?

– О да! Гулять пешком тоже очень приятно.

– О, поддерживаю! Когда возникает необходимость перебраться из одного места в другое, я обычно стою перед выбором – ехать верхом или идти пешком.

Эта ирония, подумал он, со свистом пролетела над, без всякого сомнения, хорошенькой белокурой головкой его собеседницы.

Джонатан понравился самому себе, хотя повод был сомнительным.

– А еще там есть развалины, – с энтузиазмом заявила леди Грейс. – Весьма живописные.

– Не сомневаюсь. – Проклятые развалины стоят в Англии повсюду.

Ему стало интересно, неужели дети малые ощущают то же самое, когда их укачивают? Он никогда не думал, что вальс может нагнать на него сон. Еще не так давно этот танец был абсолютно скандальным. Мужчины и женщины не отрывались друг от друга, пока вальс длился. Похоть во весь рост! Чувственность безудержная!

Господи, как они все были не правы!

Хотя, как и во всем по жизни, важную роль играет партнерша.

– А еще готические руины, там можно устроить пикник, – продолжала болтать леди Грейс.

– Руины – это весело. – Ей же богу!

– Вы согласны, да? – Она улыбнулась. Зубки сверкнули как жемчуга. Верхняя губа у нее была немного длиннее нижней. Рот походил на бутон, подумал Джонатан и слегка удивился. Поэты не всегда приходят в восторг, когда описывают такого рода казусы.

У Томми губы были щедры, как… только что распустившаяся роза. Их казусом точно не назовешь.

– В хорошую погоду я часто занимаюсь там вышивкой.

Джонатан слегка нахмурился. Она часто занимается вышивкой где?

Ах да! В руинах.

– А что именно вы вышиваете? Скажите, что бабочек.

– Совершенно верно! – Леди Грейс заулыбалась. – И цветы, и пчелок над ними. Носовые платки и тому подобное.

Ему действительно нечего было сказать на это. Ну разве что: «Да, только вот чем, черт побери, вы занимаетесь целый день?»

Но Редмонд промолчал. Потому что это было не просто нечестно. Это было бы безумием. Если английский джентльмен правильно ведет свои дела, тогда женщинам, которые его окружают, не требуется делать ничего! Вышивание. Вязание. Воспитание детей с помощью батальона служанок. Ведение домашнего хозяйства. Льстивые улыбки мужу с другой стороны стола за завтраком.

Женщине совсем ни к чему выкрадывать подвергшуюся насилию сироту, чтобы быть интересной.

Джонатан совершенно точно почувствует себя несчастным, если Томми де Баллестерос лишит его удовольствия вести бессмысленные разговоры. Это ведь привилегия знати. Они так же удобны, как кровать с пуховой периной. Они неотъемлемы от Англии, как Юнион Джек. Они всегда были частью его жизни, как песчаные дюны Суссекса, и всегда будут.

И опять же ветераны войн, возвращаясь назад в страну, теряют смысл жизни, испытывают скуку в отсутствие шума и грохота, крови и страданий на поле боя. Вполне возможно, что Томми была его полем боя в переносном смысле.

Судя по всему, мыслями Джонатан привязался к ней, и поводок был короток. И теперь навсегда, чуть что, за поводок дернут, и он опять окажется на ее стороне.

Джонатан представил, что его рука сейчас лежит на ее талии. Это было бы как танцевать с колибри: движения легкие, гибкие, податливые. А рука в его руке чувствовала бы себя в полной безопасности, а губы его так близко, совсем близко к ее губам…

Томми наверняка нравится вести в танце.

Но Редмонд бы не позволил ей этого.

Джонатан мысленно улыбнулся.

Мускулы на животе напряглись. Он непроизвольно сжал руку леди Уэрдингтон.

Она пожала ее в ответ. А потом улыбнулась так страстно, что Джонатан был обязан ответить ей такой же влюбленной улыбкой.

– Что вы думаете о детских работных домах? – неожиданно спросил он.

Леди Грейс захлопала ресницами, как будто он щелкнул пальцами у нее перед носом. И тут же глаза у нее стали огромными, румянец окрасил щеки. Она не оказалась бы в большем замешательстве, если бы вдруг он громко испортил воздух.

Конечно, Джонатан не сделал бы этого, даже если бы захотел. Он мог бы сменить тему. Он мог бы управлять разговором так же уверенно, как вести в танце.

Но он ждал.

Леди Грейс прочистила горло.

– У нас есть несколько слуг-детей. Они делают много работы по дому. Взрослые слуги стоят дорого – еда, жилье и все остальное. А дети, что? Их по дешевке можно купить в работном доме.

По дешевке! Как будто речь идет о сыре или яйцах.

– Неужели? – тихо сказал он.

– Ну конечно. Ваш отец наверняка тоже нанимает детей.

– Нет. – Джонатан был категоричен. – Не нанимает. По крайней мере не самых маленьких. Мне кажется, нашей буфетной служанке больше двенадцати. Как вы думаете, совсем маленькие дети должны работать?

Он наблюдал, как леди Грейс героически обдумывает его вопрос, явно чтобы сделать ему приятное. В разговоре с ней Редмонд поднял такую тему, над которой юные леди обычно не задумываются. Слуги просто были. Поддерживали функционирование дома и жизнь, к которой привыкла леди. Она вспоминала о них лишь время от времени, как, например, вспоминала про свою печень или поджелудочную.

– Но ведь они не такие, как мы. Они слуги.

– Да, они не такие, как мы. За исключением того, что у них тоже два глаза, две руки и две ноги, одна голова и так далее.

Леди Грейс кивнула. Вид у нее был удовлетворенный, потому что ей показалось, что они пришли к согласию.

Джонатан подавил вздох.

Это была формальность. Он не был охоч до бессмысленного разговора, поэтому бросил все попытки поддерживать его. И мыслями снова вернулся к Томми де Баллестерос.

Леди Грейс с беспокойством восприняла его молчание. А он не сделал ничего, чтобы успокоить ее.

– Мистер Виндхэм сказал, что свет любит мою кожу, – выпалила она. При этом очаровательно покраснела. – Он рисовал меня для «Бриллиантов чистой воды», вы ведь знаете.

Джонатан встревожился. Художники, конечно, могут позволить себе говорить такие вещи.

– А кто не любит вашу кожу? – спросил он и послал ей самую очаровательную улыбку.

Весь бальный зал пришел в движение, когда Джонатан позволил себе такой необдуманный шаг. Веера заработали взволнованнее, брови дам изо всех сил сопротивлялись, чтобы не нахмуриться, но только потому, что это приводит к появлению ранних морщин.

До него слишком поздно дошло, что именно из-за подобных проступков можно заработать пощечину. На память пришла леди Филиппа Уинслоу.

Это был его промах.

Кожа у леди Грейс действительно была без изъяна. Все остальное, вероятно, тоже. Соразмеренные пропорции бюста подчеркивало платье модного фасона. Бюст смотрелся аппетитно, был молочно-белым и нежным. Однако Джонатан не мог себя заставить проявить достаточно интереса, чтобы взглянуть на вырез платья, хотя еще неделю или две назад мечтал бы об этом ночью и днем. Леди Грейс была потрясающе красивой девушкой, если не считать характерного для нее огромного, впрочем понятного, тщеславия, которое Редмонд и использовал, чтобы заманить ее позировать для карт.

И в самом деле! Он должен быть любезен с ней. Разве много усилий от него это требует? Джонатан был настолько хорошо воспитан, что мог бы стать никем, но остаться при этом любезным.

– Вы действительно собираетесь выбрать себе невесту с помощью карт, мистер Редмонд?

Смелый вопрос. Джонатану он нравился. И ни разу не наскучил.

– Где вы об этом услышали? – лениво спросил он.

– Все говорят.

Редмонд улыбнулся.

– Это все довольно произвольно, правда? И излишне самонадеянно. Если я выберу себе невесту таким способом, можно ли рассчитывать, что и она выберет меня?

Ему было интересно, что леди Грейс ответит на это.

– Вам же прекрасно известно, мистер Редмонд, что вы – главная добыча сезона.

И это сказала женщина, которая сама ею являлась.

А что он? Джонатан подумал, что каждый сезон нуждается в такой фигуре. И разве мало титулованных кандидатов было выставлено в этом сезоне? Хотя состояние Редмондов стоило многих титулов.

– Я слышал, моей рекомендацией является определенных размеров сумма, – скромно заметил он.

Джонатан должен был действовать осторожно. Меньше всего ему хотелось, чтобы леди Грейс пришла к выводу, что две главные добычи сезона – прекрасная пара.

Но, кроме того, ему хотелось продать как можно больше игральных карт.

– И опять вы можете представить что-нибудь более романтичное, чем позволить судьбе выбрать вам пару? А что такое выпадающая вам карта, если не судьба?

«Судьба» – единственное слово, которое услышала леди Грейс. Ее большие васильковые глаза приняли мечтательное выражение.

– Так вы верите в судьбу? – выдохнула она.

А он верил? Это слово моментально вызвало в памяти ту чертову цыганку Марту Херон, и все его существо встало на дыбы.

Джонатан уже открыл рот, чтобы ответить с вежливой насмешкой, но тут краем глаза заметил какое-то движение в дальнем конце бального зала. На самом деле то было неясное впечатление от блестящих волос, от текучей врожденной грации. Так, дикое животное, например лисица, скрывается в своем убежище.

– Да, – только и сказал Джонатан.

Без лишних слов, не дожидаясь последних аккордов вальса, он бросил удивленно открывшую рот леди Грейс и решительно зашагал через бальный зал. Вслед ему поворачивались головы, раскачивались плюмажи на тюрбанах.

Веселые люди тут же заполнили коридор, и Джонатан скоро скрылся из виду. Так быстро пропадает след на воде.

Глава 17

Томми пристроилась у стены рядом со статуей Дианы – древнеримской богини охоты. Глаза опущены, веер медленно колышется под подбородком. Она холодно и тихо ненавидела леди Грейс Уэрдингтон.

В ней многое вызывало ненависть – диадема, укрепленная в золотых волосах, будто она считала себя белокурой королевой, улыбка, которой она словно намекала на то, что все присутствующие в бальном зале являлись ее подданными, или шелковое, до боли стильное платье лилово-голубого цвета, такого же, как пара тех незабываемых глаз. Платье наверняка стоило целое состояние.

Но прежде всего Томми ненавидела леди Грейс за руку, которая лежала у нее на талии. Тем не менее Томми не могла отвести глаз от этой руки.

В глубине своего рационального сознания, которое еще не пришло в норму и не обрело полную силу после того опрометчивого поцелуя, она понимала, что все это – абсурд. Потому что Томми точно так же могла бы надеть диадему, если бы таковая у нее имелась, и точно так же улыбаться, и, безусловно, кто-нибудь назвал бы ее красавицей, и его не обвинили бы в лести. Если кто-то предпочитает блондинок, ну так и что?

Мужчина, вальсировавший с леди Грейс, – во второй раз за вечер! – судя по всему, относился как раз к таким ценителям.

Наверняка он дни и ночи проводил с блондинками. И если бы только в обществе, если бы только кружа вальсы и рилы! Но одно дело – догадываться. И совсем другое – быть тому свидетельницей.

Редмонд тоже улыбался. Почему видеть эту улыбку, предназначенную прекрасной белокурой женщине, было для Томми как острый нож, она не могла понять. Тем более что она испытала огромное облегчение от того, что он не появился в салоне на прошлой неделе. И Томми смогла позволить себе флиртовать то с одним, то с другим мужчиной. Она коллекционировала комплименты, одаривала шармом и поднимала настроение. Всем, кроме себя.

Это было мучительно. Но она не могла перестать смотреть на него украдкой. Скрываясь за статуей. И за париком графини Мирабо.

Сегодня графиня выглядела, как одна из придворных дам «короля-солнце» со своим высоким, напудренным париком, наклеенными мушками и длинными, как шлейфы, рукавами. Опираясь на трость двумя руками, она отыскала скамью у стены, достаточно длинную, чтобы разместить на ней свой расшитый бисером туалет, и принялась наблюдать за происходящим со слабой очаровательной улыбкой на губах, покачивая головой в такт музыке. Все, что требовалось ей на балах теперь, – это сидеть на бережку реки сплошного веселья и наблюдать, как та протекает мимо.

Она уговорила Томми отправиться вместе с ней просто в качестве провожатой. Теперь Томми жалела, что не подумала как следует заранее. Она так крепко стискивала веер, что у того ручка трещала. Томми вдруг испытала незнакомое ей доселе желание сбежать, как будто какой-то неведомый хищник загнал ее в угол. А еще ощутила себя невидимкой. Ирония заключалась в том, что обычно она держалась так, словно несла на голове воображаемую тиару, – именно ей были адресованы все улыбки, все внимание. Однако никто не ожидал появления Томасины де Баллестерос здесь, среди блестящих аристократов, среди женщин, которые могли украсить собой знаменитую колоду «Бриллиантов чистой воды» Джонатана Редмонда, и среди мужчин, которые посещали ее салон и лезли вон из кожи, чтобы добиться ее расположения. Она просто была не к месту. И ее платье, лучшее ее платье, казалось самым обыденным.

Томми смотрела, как Редмонд танцует с женщиной, на которой ему было предопределено жениться, и начала задыхаться.

«Чего ты хочешь добиться?» – спросил ее тогда Джонатан.

Она вдруг покраснела от стыда. Ему было прекрасно известно, что ее мир – это в прямом смысле слова полусвет, социальный промежуток между аристократией и низами, а на самом деле – вообще никакого места в жизни. Никакого места! Томми была чужой в этом бальном зале, чужой для любого социального слоя Лондона, за исключением, может быть, какого-нибудь работного дома, если посчитать его обитателей социальным слоем.

А вот Джонатан был на своем месте. Как, впрочем, и везде. Томми обрела уверенность в себе с огромным трудом – так тренировками набирают мускульную силу. А у него это было врожденным. Он обладал уверенностью по праву рождения. И теперь, наблюдая за ним, таким непринужденно очаровательным, стремительным, таким мужественным и самоуверенным, она испытала замешательство, поняла, что недостойна его, поняла абсурдность своего влечения к нему. Джонатан бросился за ней в реку, чтобы спасти, не раздумывая. Он нашел, куда пристроить девочку, пользуясь именем своей семьи. Он исключителен во всем!

А кто она такая? Томми гордилась тем, что выжила. Но ведь… и животные стремятся выжить. Она делала все, что требовалось для того, чтобы выжить, но и животные делают то же самое. Джонатан Редмонд с особой остротой напомнил Томми о том, что этого мало. О, как отчаянно ей вдруг захотелось принадлежать кому-то!

Так чего же ей нужно? Увы, сейчас она много лучше понимала, чего не хотела.

Она не хотела чего-то – или кого-то! – что просто не могла заполучить. Слишком многого Томми уже пришлось лишиться, слишком много боли довелось испытать, и немало сил она приложила, чтобы держать спину прямой, чтобы забыть обо всем.

И тех опасных поцелуев ей не нужно. По крайней мере с ним. Они лишили ее внутренней защиты, со всей очевидностью показали, что собой представляет ее жизнь, построенная на шатком основании, как дом, в котором она жила.

Томми поежилась, когда стайка молоденьких девушек, прелестных, одетых в белые муслиновые платья, подошла к графине и стала застенчиво рассматривать ее туалет. Потом заговорили с ней.

Если Томми не ошиблась, – ее французский был зачаточным, потому что мать начала учить ее языку лишь незадолго до смерти, – девочки сказали графине, что находят ее замысловатую прическу очаровательной.

Графиня захихикала.

И во время этого лепета на французском и хихиканья Томми, как взведенная пружина, наконец оторвалась от стены и осмотрелась в поисках выхода из зала.

И это не было спасением бегством. Томми просто показалось, что в движении она почувствует себя более комфортно.

Смешно, но девушка, которая с легкостью находила дорогу в лабиринте, который представлял собой Лондон в темное время суток, выходя из бального зала, заблудилась.

Что в полной мере свидетельствовало о том, насколько она была чужой в домах, подобных этому. Звук ее шагов эхом отражался от мраморных полов.

Томми остановилась, наткнувшись на длинный низкий стол, который загораживал проход к двум французским окнам. Стало ясно, что дальше пути нет.

В тишине она вдруг услышала шаги за спиной. Резко обернувшись, Томми инстинктивно приготовилась к нападению. И застыла на месте, потому что увидела его. Джонатан стоял от нее в каких-то десяти футах. Ее сердце затрепетало, как ягненок весеннего окота.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. А потом губы у него расползлись в удивительной улыбке.

И в эту минуту Томми стало легко, внутреннее напряжение исчезло, уверенность в себе снова расцвела пышным цветом и все сомнения развеялись оттого, что она заметила разницу в том, как Джонатан улыбался леди Грейс и ей.

Улыбка, предназначенная леди Грейс, была маской. А предназначенная ей – полна искренности и выдавала его с головой.

Три широких шага, и Джонатан оказался перед Томми, и так близко, что она могла дотронуться до него. Могла бы, если бы чуть-чуть к нему придвинулась.

– Так-так-так, – начал он тихо. – Это же мисс Томасина де Баллестерос! А я без пистолета.

Судя по всему, они не могли перестать посмеиваться друг над другом.

– Знаешь, Томми, моя последняя партнерша по танцам спросила, верю ли я в судьбу. Как ты думаешь, что я ей ответил?

– Ты предложил ей положиться на твои карты, и через месяц-другой она поймет, действительно ли она верит в судьбу.

– М-м-м. – На шпильку Джонатан ответил короткой улыбкой.

– Как ты нашел меня здесь? – Томми показала на пустой полутемный коридор.

– Я? Я увидел женщину с темно-красными волосами, уходившую чрезмерно быстро, и последовал за ней, как собака, которой ничего не остается делать, как мчаться за белкой. Слепой инстинкт.

Томми вдруг стало трудно дышать.

– Мои волосы не темно-красные, – только и смогла вымолвить она.

Редмонд усмехнулся.

– Почему ты здесь, Томми? Я сначала подумал, что злоупотребил проклятой ратафией и у меня начались галлюцинации.

– Графина Мирабо получила одно из редких приглашений и захотела пойти, а меня прихватила в качестве компаньонки. Но не очень-то она во мне нуждается. Со всем справляется сама.

– О! Где же она?

– Сидит в углу, возле стеночки. Если посмотришь туда, откуда пришел, и как следует вытянешь шею, то увидишь парик в виде башни. Сегодня вид у нее как Марии-Антуанетты. Я вышла на минутку, проветриться. Ей там хорошо, правда ведь? Несколько юных леди практикуются с ней во французском.

– Графиня кажется счастливой, – подтвердил Джонатан, хотя почти и не повернулся в ту сторону. У него было такое чувство, что стоит ему моргнуть, и Томми исчезнет.

Еще одна пауза.

«Бум!» – подумала Томми.

Ей показалось, что воздух между ними нагрелся. Она могла дотронуться до него кончиками пальцев, как до чего-то вещественного. Теплого бархата, например.

Хотя, должно быть, просто горели ее щеки.

«Еще немного – и расплавишься», – сказала себе Томми.

Она обмахнулась веером и задумчиво заметила:

– Джонатан Редмонд в своей естественной среде обитания. Мог бы твой брат Майлс описать это? Так же как он описывает туземцев?

– Я предложу ему твою идею.

– И таким вот образом ты проводишь свои вечера? На ярмарке наследниц.

– Или бегая от преследования наследниц. Это зависит от точки зрения. По крайней мере, моя мать счастлива.

Странно, он говорил вроде бы искренне.

Томми решила проявить сочувствие.

– Какая это, должно быть, жертва – танцевать с юной воспитанной леди Грейс Уэрдингтон… Дважды за один вечер.

Редмонд промолчал. Томми сообразила, что нечаянно выдала себя, и он понял, что она следила за ним.

И довольно долго.

– Это правда. – Джонатан шагнул к ней. Томми сделала шаг назад. – Не знаю, чем я заслужил такое наказание. Ее ясные голубые глаза портят все.

– А золотые локоны – настоящая помеха в поисках жениха. Ее мамаша, должно быть, в отчаянии, что не может подыскать ей подходящую пару.

Джонатан сделал еще шаг вперед, она снова отступила.

– Твое сострадание, Томми, настоящий бальзам на душу. Танцевать так близко от бюста, от которого веет холодом и чопорностью… Нет никакого другого способа описать это великолепие, кроме как нечто невыносимое. То был акт чистейшего милосердия, говорю же тебе.

Теперь им стало весело.

– Как ты, должно быть, настрадался! – с чувством сказала Томми. – Однако я уверена, что тебе уготовано место в раю. Ради ее губ, похожих на розовые бутоны, которые оскорбляют взор.

– Верно. Я предпочитаю целовать губы из лавы и шелка.

Последовала молчаливая пауза, короткая, взаимная и шокирующая, сродни удару по лицу. Томми отодвигалась от Джонатана до тех пор, пока не прижалась бедрами к столу. Ее рука поднялась и коснулась рта. Пальцы так и остались на нижней губе.

Джонатан следил за ней. Слегка нахмурившись, он глазами нашел ее взгляд.

Томми быстро отдернула пальцы и посмотрела в пол. В истории наверняка были моменты, когда кто-то испытывал еще бóльшую неловкость, но Томми не взялась бы спорить на эту тему.

Она вскинула глаза, чтобы доказать, что не из трусливой породы. Джонатан так и продолжал смотреть на нее. Ей даже показалось, что он ни разу не моргнул.

– Из лавы… и… шелка, Джонатан? – повторила Томми недоверчивым шепотом, скрывая радость и удивление. – Ты действительно сказал… «из лавы и…»

– Т-ш-ш. – Джонатан едва сдерживал смех. Томми словно пронзило сладкой мукой. – Я тоже потрясен. Это вырвалось… само собой. Т-ш-ш.

Они всегда чувствовали себя сообщниками в проявлении неуважения привычным нормам и правилам и получали от этого удовольствие. Теперь это чувство было пронизано чем-то острым и опасным. И пугающим.

Если только Томми не получит удовольствия и от этого ощущения.

Она уставилась в галстук Джонатана, чтобы не смотреть ему в глаза. В глаза, которые наблюдали за ней не мигая. Это сеяло в ней панику и одновременно возбуждало.

«Как стена, – подумала Томми. – Он напоминает мне покрытую атласом стену. И я помню, как билось его сердце рядом с моим и как потрясающе шелковиста его кожа. А за этими перламутровыми пуговицами скрывается мускулистая грудь, рельеф которой так и хочется отследить кончиком пальца, отследить путь, который ведет к блаженству».

Она лихорадочно заработала веером. Ей стало неловко от собственных мыслей. Оба не сказали ни слова.

«Шлеп, шлеп, шлеп», – захлопал веер в ее руке. Томми тут же прекратила обмахиваться, увидев, как Джонатан нахмурился.

Вот теперь наступил самый подходящий момент вернуться в бальный зал.

– Звучит так, словно это страшно неудобно – целовать губы… из лавы и шелка, правда ведь? – Вместо возвращения в зал Томми решилась нарушить молчание.

– О, это не только неудобно. Это еще и разрушительно. Боюсь, я не смогу потом снова стать самим собой.

Он, как всегда, не полез за словом в карман. Для нее это стало очередным ходом в их шахматной партии.

«Ваш ход, пожалуйста».

В его облике появилось что-то новое. Какая-то болезненная напряженность, предусмотрительность, выжидательность. А еще что-то новое в выражении лица. Томми назвала бы это осторожностью. Но Джонатан никогда не был осторожным. У него было лицо профессионального картежника, который сделал самую высокую ставку и не уверен, что выиграет.

– Мне это безразлично, – заявила Томми.

У него потемнело лицо. Как будто она ткнула его пальцем в солнечное сплетение.

Но даже если она сделала ему больно – что казалось просто невероятным! – Джонатан оправился с впечатляющей быстротой.

– О, Томми! Ты закопала свой талант. Тебе нужно было стать тореадором.

– Очень глупо! – возразила она и опять ощутила прилив радости от этого танца, который они так роскошно исполняли вдвоем и который делал цвета ярче, а шампанское – кипящим. Но он вызвал к жизни и тонкий бесполезный голосок, который без устали нашептывал у нее в голове: «Не кусай его, не кусай его, не кусай его!» – Быки бросаются даже на самую незначительную приманку. Прямо как мужчины. Примитивные, предсказуемые твари. Как и большинство из вас.

– Очень правильно! – сочувственно поддакнул Джонатан. – Такие же предсказуемые, как и большинство из вас.

Хм! Не этого Томми от него ожидала.

– Уверена, что не знаю…

– …что солгала, сказав, будто тебе это безразлично? Конечно, знаешь. Что пытаешься заставить меня поцеловать тебя? Мы оба это знаем. Ой, я краснею! Лучше сказать, побуждаешь меня поцеловать тебя.

Редмонд смеялся над ней. Потом шлепнул рукой по столу с одной стороны от нее и другой – с другой стороны.

Томми поняла, что попала в хорошо расставленную ловушку.

Так они стояли совершенно неподвижно, совсем близко, но не касаясь друг друга, достаточно долго. Теперь они дышали в унисон. Томми боялась пошевелиться, потому что тогда пришлось бы дотронуться до Джонатана, но в последние секунды она решила, что ей этого хочется даже больше, чем дышать. Сердце в груди стучало громко, как пара кастаньет. Его дыхание касалось ее подбородка. При желании она могла бы пересчитать все его реснички, одну за другой. «У него глаза голубые!»

Откуда-то издали, словно с расстояния в тысячу миль, долетали слабые звуки бала. А из глубин сознания доносился голос разума, который не уставал предостерегать ее.

– Я могу заставить тебя испытать… сильнейшее чувство, – наконец шепотом предложил Джонатан. Как нечто само собой разумеющееся. Словно они скучали вместе летним днем и не знали, чем себя занять.

– Сомневаюсь.

Он слабо улыбнулся, почти с жалостью. Потом выпустил Томми из заключения, взяв ее голову в свои руки. Большие, уверенные руки. Ее голова легко уместилась в них.

Приподняв одну бровь, Джонатан посмотрел на нее долгим взглядом, говорящим: «Смотри, как все просто!»

Затем приник к ее губам своими.

Никакой тонкости в обращении на этот раз. Только жадная, обоюдная конкуренция за наслаждение, за насыщение. Томми хотела знать – ей нужно было знать, – так ли это было хорошо, как осталось в памяти. Ее руки в перчатках зарылись ему в волосы. Она притянула Джонатана к себе, чтобы открыться навстречу ему, чтобы взять у него все, что можно. От его губ веяло жаром и ароматом коньяка. Их языки встретились, играя друг с другом. И точно так же с головокружительной скоростью вспыхнуло желание. Острое, как кинжал, желание!

С губ Томми сорвался странный звук – то ли смех, то ли стон, то ли вскрик отчаяния. «Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет! Не может быть так чудесно!»

– Почувствовала что-нибудь? – Редмонд остановился, чтобы, не отрываясь от ее губ, пробормотать свой вопрос.

– Хочешь произвести на меня впечатление? – буркнула она в ответ.

И услышала, как он коротко рассмеялся, уткнувшись в ее горло. Его губы уже спустились туда, к тому чувствительному местечку у нее под подбородком. А в это время его руки, изумительно смелые, слишком уверенные и быстрые, чтобы Томми успела им воспротивиться, соскользнули вниз, к ее грудям. Нащупав соски, торчавшие, как кончики писчих перьев, Джонатан принялся ласкать их подушечками больших пальцев через шелк платья. Волна жара затопила ее, колени подогнулись. Джонатан почувствовал, как она обмякла. Его колено оказалось у Томми между ног, руками он подхватил ее под ягодицы, чтобы поддержать, и неожиданно они прижались друг к другу бедрами.

– Я могу заставить тебя чувствовать. Я могу заставить тебя кричать. Я могу заставить тебя достичь вершин блаженства.

Его голос звучал хрипло, жадно. Как вызов и как просьба одновременно. Такой восхитительный и непристойный, не вызывающий доверия такой опасный. У Томми потемнело в глазах.

– Нет, не сможешь, – произнесла она отрывисто и хрипло. В голосе слышался и вызов, и предупреждение.

Теперь они не смеялись.

– Ты уже по ту сторону. – И, словно подтверждая свои слова, Джонатан еще сильнее прижал ее к себе, чтобы Томми ощутила, насколько он возбужден. У нее перехватило дыхание.

Ее колебание длилось недолго.

– Поторопись, – выдохнула она.

Они превратились в сообщников. Джонатан издал короткий смешок и задрал ей юбки.

– Смотри мне в лицо, не отводи глаз.

Томми сделала, как было сказано. Их взгляды встретились. Его рука проскользнула между ее бедер. Она увидела, как в глазах Джонатана промелькнула боль, а может, и удивление. Это выражение почти обезоружило ее. Он, не торопясь, наслаждался ею. И ничего не мог с собой поделать.

Томми ожидала, что движения его руки будут более требовательными. Но ей стало понятно, что Джонатан, касаясь ее, наслаждается атласной кожей, скрытой между бедрами. Его пальцы проникли глубже, туда, где она была скользкой и горячей.

– Ты вся… такая влажная…

Охрипший голос, тяжелое дыхание, словно опалявшее ей кожу, волна новых чувств чуть не заставили ее склониться.

Томми не могла говорить. Из-за своего прерывистого дыхания, она почти не слышала, что он говорил. Откинув голову назад, Томми перехватила свое отражение в серебряном канделябре – лицо раскрасневшееся, с полузакрытыми глазами, искаженное гримасой. Его пальцы действовали с завидной сноровкой. Джонатан знал, чего хочет, и знал, как этого добиться. Через несколько секунд Томми уже терлась бедрами о его руку, которая быстро описывала круговые движения, а напряжение нарастало, нарастало и нарастало, пока наслаждение с грохотом не промчалось сквозь нее, как стена огня. Джонатан прикрыл ей рот другой рукой.

Потому что Томми закричала, уткнувшись в рукав его роскошного черного сюртука. Она действительно достигла пика наслаждения. Звезды в ослепительном сиянии взорвались в глубине ее глаз. А тело продолжало содрогаться, хотя все уже было кончено.

Но Джонатан не торопился вынимать из нее руку. Он чувствовал, как пульсирует ее тело, как дрожит. Ему казалось, что это и его награда тоже.

Так длилось минуту или две.

Томми подняла на него взгляд. Глаза были затуманены. Джонатан тоже смотрел томно и жарко.

Оба дышали так… словно… словно проплыли милю в реке.

– Это у нас такое новое хобби? – прошептал Редмонд.

Томми обиженно засмеялась, а потом наклонилась, закрыла лицо руками и со стоном закачалась из стороны в сторону. Джонатан в это время поправил на ней платье и, осторожно достав носовой платок, вытерся.

Томми отняла руки от лица и, чуть ли не обвиняя, посмотрела на него.

Теперь она знала. Это не было так хорошо, как в прошлый раз. Это было так хорошо, как никогда в жизни не бывает! Это было лучше всего, что она раньше осмеливалась себе представить, но теперь представляла, что и лучше этого тоже может быть. Например, если бы им оказаться раздетыми, и чтобы он лег сверху и повторил попытку. По правде говоря, мысль показалась Томми исключительно неправильной, неожиданной, довольно пугающей, хотя она была не из тех, кого можно было легко запугать.

Джонатан правильно понял выражение ее лица.

– Мне это нравится не больше, чем тебе.

Он имел в виду этот новый опыт. Они вдвоем открыли что-то вроде эротического ящика Пандоры.

– Ты первый начал, – совсем по-детски сказала Томми.

Джонатан возмутился.

– Разве я первым скинул с себя одежду и сиганул в воду с моста?

– Я распалила в тебе твои мужские страсти? И ты не смог сдержаться, да?

Он задохнулся.

– Ты действительно считаешь, что можешь распалить любого мужчину?

В ответ Томми только усмехнулась, впрочем, смягчившись.

– Джонатан, я чувствую, что один из нас должен это сказать. Мы же друзья, ведь так?

Редмонд вдруг затих, словно собираясь с мыслями.

– Так мы – друзья? – повторила Томми более настойчиво, забеспокоившись.

– Да. Конечно. Мы – друзья. – Голос у него прозвучал неожиданно кротко.

Томми облегченно вздохнула.

– Понимаешь, мне друг нужнее, чем… Чем все остальное.

Джонатан понял ее моментально.

– Ты подразумеваешь, что друзья не кричат в сюртуки своих товарищей в судорогах удовольствия.

– Получается, что нет. Не кричат!

Теперь они смеялись друг над другом, и Томми по лицу Джонатана прочла, что это ему доставляет удовольствие. Ах, как он ей нравился! Какой веселой жизнь с ним может быть, каким головокружительным может стать все приземленное, каким безопасным покажется мир! И Томми не могла понять, почему ею вдруг овладело необычное ощущение, словно ее сердце разбито и неистово расцветает одновременно. Она знала это совершенно точно – так кто-то совершенно точно знает, что вечером солнце уйдет за горизонт. В подобные моменты казалось, что иметь сердце – огромное неудобство.

Джонатан прочистил горло.

– Хорошо, согласен. Мы – друзья, и будем вести себя, как друзья. Я буду причесывать тебе волосы, а ты – вместе со мной ходить по игорным заведениям, на скачки и к проституткам…

– Джонатан!

Он остановился.

Тут Томми поняла, что Джонатан остроумен. И что остроумие помогает ему справляться с жизненными невзгодами, помогает не утонуть в них. Должно быть, нелегко быть Редмондом.

И неожиданно она ощутила потребность защитить его. Человека, который добровольно бросился ей на помощь, когда никто из ее друзей пальцем о палец не ударил. Если бы ему знать, какой он замечательный! Как его отец может думать о нем по-другому?

– Для меня большая честь принять твою дружбу, Томми.

Редмонд сказал это просто, с очаровательной торжественностью, что заставило Томми вспомнить о его многовековой родословной. Несколько поколений потрудились над тем, чтобы на свет появился Редмонд.

– Взаимно, Джонатан.

Обменяться рукопожатием по этому поводу было бы абсурдом, и, кроме того, Томми не могла позволить себе дотронуться до него в такой момент.

Говорить больше было не о чем, а бальный зал был полон молодых женщин, для которых вечер будет безнадежно испорчен, если Джонатан Редмонд не вернется, чтобы пригласить их на танец.

– Ну что ж… Мне было очень приятно, Томми, – сказал он лишь с намеком на иронию.

– Правда? Спасибо. – Она не стала добавлять: «За судороги удовольствия», потому что это и так подразумевалось и не соответствовало настроению момента.

Редмонд просто кивнул, удивленно приподняв брови, и повернулся, чтобы уйти.

Томми на секунду овладела паника, когда она увидела его уходящим. Его спина, белый воротник и черные волосы над ним, эти широкие плечи, которые с легкостью могли подмять ее под себя, если бы он захотел, – все показалось ей мучительно важным. Томми понимала, что ей страшно. Несмотря на то, какие чувства Джонатан в ней вызывал, на возбуждение, которое пронизывало все ее тело, Томми знала, что в настоящей безопасности она будет лишь в том случае, если будет держать его на расстоянии. Пока.

Томми открыла рот, чтобы сказать: «Насладись этим вечером». Но вместо этого произнесла:

– Коньяк и атлас! – Вот что у нее вырвалось.

Она зажала рот, удивляясь себе самой.

Джонатан замедлил шаг. Потом остановился и медленно повернулся к ней лицом.

– Что ты только что?… – Смысл слов доходил до него постепенно. И так же постепенно светлело его лицо. Джонатан поднял руку и дотронулся до своих губ.

Огнем вспыхнули его глаза.

О, помоги ей, Господи! Джонатан понял, что она имела в виду. Коньяк и атлас – ощущение от поцелуя с ним.

– Это… Это просто вырвалось. – Голос Томми упал до шепота. Она помертвела.

Джонатан молчал и не двигался. Судя по выражению лица, он с трудом сдерживал эмоции. Неподвижный, как статуя. Только глаза сияли и так пронзительно, что у Томми перехватило дыхание. Изучая взглядом ее лицо, он, казалось, пытался найти в нем что-то важное. Бог знает, что ему удалось увидеть, помимо лихорадочного румянца.

Судя по всему, ничего, потому что его рот дернулся в разочарованной усмешке. Как будто Джонатан решил посмеяться над самим собой.

Он кивнул ей, повернулся и ушел. Отправился танцевать с женщинами, которые не приходились ему друзьями.

Глава 18

Утро следующего дня было серым, что полностью соответствовало настроению Джонатана.

Он вышел к завтраку раньше, чем рассчитывал, и даже три чашки крепчайшего кофе не сумели оживить свинец, который вместо крови тек по его жилам. Не помогло и то, что отец уже сидел на своем месте. Вид у того был более встревоженным, чем может себе позволить человек в его возрасте.

Тут Джонатан понял, почему кофе не оказал нужного эффекта. Он испытывал нечто, напоминающее похмелье – страдание от неутоленного желания.

«Друзья!» Какое-то бесполое слово. Огромная жалость. И огромное облегчение в своем роде. Но Джонатан сказал искренне – большая честь быть ее другом. Ведь он не только восхищался ею. Еще ему казалось, что он не достоин ее.

Раньше он никогда так не думал о женщине: как будто ему нужно было добиваться права ее заслужить.

Отец откашлялся.

– Я услышал кое-какие разговоры о колоде карт «Бриллианты чистой воды». Что это значит, сын?

Джонатан замер с вилкой на полпути ко рту. Но быстро собрался, нанизал на вилку кусок яичницы, прожевал его и отложил прибор.

Если отец узнал об их предприятии, значит, они мастерски проделали свою работу.

– А что ты слышал об этой колоде карт, отец?

– То, что ты собираешься выбрать себе невесту из этой колоды карт.

Теперь он пристально разглядывал Джонатана. Глаза его казались более черными, чем обычно.

Джонатан замялся.

– Ах да. Это слухи. Я знаю о них. – Пауза. – А как ты узнал? – спросил он осторожно.

– От твоей матери.

– От мамы? – Джонатан чуть не поперхнулся.

– А та – от виконта Уэрдингтона.

– Какого дьявола!..

– Который узнал их от своей жены.

Джонатан молча закончил фразу: «А та – от своей дочери».

– Виконт Уэрдингтон рассказал, что видел, как ты стрелой вылетел из бального зала. Даже бросил его дочь одну посреди танца.

О, ведь правда! Так он и поступил. Джонатан представил, как это выглядело со стороны, и закрыл глаза. На самом деле дурно отвергнуть девушку, единственный недостаток которой заключается только в том, что она не походит на Томми.

Но леди Грейс любит ходить пешком. Это ее любимое времяпрепровождение! Она сама сказала! Могла бы вернуться на место без провожатого. Джонатана так и подмывало сказать это.

– Я искренне сожалею. Это действительно дурно с моей стороны. Но мне потребовалось срочно выйти.

– Перебрал ратафии? – сухо осведомился отец.

– Один бокал ратафии – это много?

Отец усмехнулся. Он не уважал алкогольные напитки.

– Нет, но…

Отец предпочел не вдаваться в подробности того, что произошло после, вероятно, потому, что они сидели за завтраком.

– Кто такой Клаус Либман?

Итак, отец провел небольшое расследование.

– Очень толковый типограф, который разработал способ печатать цветные изображения большими тиражами.

– А какое отношение ты имеешь к этому делу?

– В компании «Клаус Либман и Ко.» я – «Ко.».

Джонатан с удовольствием увидел, как отец застыл.

– Ты, что… работаешь?

Он сказал это с таким выражением, с каким кто-то другой мог спросить: «Ты, что… прелюбодействуешь?»

– Господи, нет, конечно! Работает Либман. Я лишь выдвигаю идеи и оказываю нужную поддержку.

Только это мог позволить себе джентльмен.

Отец принял это к сведению. Прошла минута, которая потребовалась ему для того, чтобы намазать поджаренный хлеб маслом и мармеладом.

Джонатан отлично понимал, что отец умирает от любопытства, чтобы узнать, какая в их деле прибыль.

Долго Айзея не продержался.

– И каковы доходы? – Жадность огоньком промелькнула в его глазах.

Несмотря ни на что, Джонатану хотелось удовлетворить искренний интерес отца. Однако он сдержался.

– Средние.

На самом деле средние нужно умножить на семь.

Отец кивнул, криво усмехнувшись, словно именно этого он и ожидал.

– Вернемся к твоим «Бриллиантам чистой воды»… Это публичная и экстравагантная выходка ради дела, Джонатан?

– Я полагаю, это может доказать, что публичность полезна для дела. – Такое заявление было проявлением осторожности. – Как ты утверждал, у меня есть «определенные преимущества», которые говорят в мою пользу, а общество, как всегда, заинтересовано в потенциальных кандидатах на брак. Когда ты сказал о «дюжинах очаровательных девушек», выходящих в свет и пригодных на роль моей супруги, я подумал: «Он прав! Каждому нужна жена, красивая, с хорошей родословной и предпочтительно с титулом». Что – та девушка, что – эта, какая разница! А потом ты предположил, что я могу строить свое будущее в зависимости от того, как ляжет карта. И должен поблагодарить тебя. Это была по-настоящему роскошная идея.

Джонатан специально не моргая смотрел на отца. Потом сделал глоток кофе. Немного шумно. Потому что абсолютная тишина слегка действовала ему на нервы.

Айзея так и замер, намазывая масло на хлеб. Джонатан видел свое отражение на его ноже. С лицом невинным, как у младенца.

– Даже и не мечтал, что ты ко мне прислушаешься, – наконец выдавил Айзея Редмонд. Довольно кисло.

– О, насчет моих чудачеств не беспокойся, отец. В колоде представлены только женщины с безупречной родословной. К Михайлову дню мы напечатаем колоду с самыми знаменитыми английскими куртизанками восемнадцатого века. Я тогда еще не родился.

Последним высказыванием Джонатан заслужил, как ему показалось, строгий взгляд.

– Надеюсь, тебе хватит уважения к имени семьи, Джонатан, чтобы не печатать подобную колоду.

Всегда, всегда, всегда все во имя семьи!

– Это шутка, – коротко ответил он.

Его отец вообще смеется? Что-то Джонатан не мог такого припомнить. У него, а также у братьев и сестры было отличное чувство юмора. Вероятно, как форма защиты от Айзеи.

– Как продвигаются дела с Ланкастерской фабрикой? – спросил Джонатан, чтобы переменить тему разговора, который тяготил отца больше, чем его.

Отец вздохнул.

– Я пригласил герцога Грейфолка через две недели отужинать с нами в Суссексе. Тогда мы и обсудим его возможное участие в делах клуба «Меркурий». Стряпчий, который занимается продажей Ланкастерской фабрики, – какой-то мистер Ромьюлус Бин, эсквайр – ответил странно… противоречиво… на предложение, которое получил от нас. Он запросил сведения о том, как мы собираемся платить рабочим.

– Он что, владелец?

– Предыдущий владелец умер, не оставив ни наследников, ни завещания, и управление перешло к стряпчему. Он производит впечатление администратора неэффективного или подверженного собственным капризам. Я запросил у него полный список информации, которая ему необходима для того, чтобы начать процедуру оформления продажи, но он настаивает на том, что будет выдвигать нам требования одно за другим, поочередно. Мы, однако, полагаем, что он не сможет отвергнуть предложение, представленное самим клубом «Меркурий».

«Мы полагаем!»

Что, интересно, случится с Айзеей Редмондом, если мир вдруг поведет себя не так, как он полагает?

При удачном стечении обстоятельств ответ на этот вопрос Джонатан узнает уже скоро.

Сегодня графиня Мирабо была одета как египтянка. Вернее, ей представлялось, что египтянки одеваются вот так. Золотой браслет на руке, веки подведены углем.

Томми сама хотела наложить тени на глаза, чтобы замаскировать синяки от усталости, которые стали видны более отчетливо, дав повод кое-кому из слагателей виршей употребить определенные метафоры, чтобы польстить ей.

Веки у нее начали тяжелеть, когда Томми стоя продолжала выслушивать Аргоси, который описывал, какие драгоценности пойдут к ее глазам. Она слегка покачнулась, но заставила себя выпрямиться и встряхнуться. Аргоси в это время как раз говорил:

– Возможно, оливин в оправе из серебра…

– Лорд Аргоси?

– Да?

– Я живой человек. Поэтому можете говорить со мной, как с живым человеком.

Томми заявила это с настойчивостью, которая явно сбила его с толку.

Аргоси захлопал глазами.

– Ну, конечно, вы – живая, – успокаивающе сказал он.

Томми задержала дыхание. О, надежда не потеряна!

– К тому же вы… прекрасный человек!

Она резко развернулась и отошла от него. Аргоси глядел ей вслед так, словно его любимая кошка вдруг превратилась в рычащего тигра.

Томми тут же передумала и вернулась к нему.

– Вы могли бы ради меня нырнуть с моста в реку?

– Мог бы я?… – Аргоси опять захлопал глазами. – Может, я лучше вместо этого куплю вам мост?

Томми вздохнула. Потом ей стало жаль его.

– Это так – просто предположительно, лорд Аргоси. Мне совсем не хочется, чтобы вы из-за меня подвергали себя опасности.

Она бросила его в одиночестве, чтобы не видеть слабой улыбки и облегчения, которое промелькнуло в его глазах, и двинулась через толпу. Все эти мужчины делали вид, что совсем не домогаются ее внимания. И несмотря на то что обмен любезностями всегда пьянил ее, как шампанское, Томми потеряла к ним аппетит.

Никто из них не являлся Джонатаном, и это было их главным недостатком.

Ночью, когда Томми лежала в своей тихой постели, она вдруг осознала, что хочет его. Сильнее, чем дышать. Она лежала в темноте, напряженно вытянувшись, крепко зажмурив глаза, и вспоминала, как его руки ласкали ее. Потом попыталась повторить то же самое сама, чтобы получить облегчение и успокоиться, чтобы возбудить себя и выжечь желание.

Все было не то!

Томми захотелось на свежий воздух, которым еще не дышали эти испорченные аристократы и поэты.

Она вышла из комнаты за спиной у графини. Ее целью были открытые нараспашку окна в дальнем конце южной гостиной.

Тут неожиданно из-за угла появился лорд Прескотт.

Томми вздрогнула и схватилась за сердце.

– О господи! Лорд Прескотт, вы напугали меня до смерти.

– Мисс де Баллестерос, вы отказываетесь говорить со мной. Вы отказываетесь встречаться со мной глазами. Однако приняли мой подарок, что дало мне надежду. Я ни разу не видел, чтобы вы надели его. Могу ли я предположить, что вы настолько ошеломлены или, возможно, все еще обдумываете мое предложение? Я должен знать… – Он неуклюже протянул к ней руку и погладил Томми по руке. Это было единственное, что она могла позволить ему и при этом не вздрогнуть. – Я должен знать, что у вас на уме.

Она понимала, что в итоге терпение у Прескотта закончится. Паника затянула желудок в узел.

– Я на самом деле польщена вашим предложением, лорд Прескотт, и вашим немыслимо щедрым подарком, – вежливо начала Томми. – Какие ваши условия в дополнение к жемчугу?

– Единственное: как только наденете ожерелье, вы будете принадлежать мне и лишь мне.

О! Всего-то!

– Как вы проницательны! Должна поблагодарить вас за терпение. Я действительно немного ошеломлена и, знаете ли, смущена, начиная с того момента, как прибыли жемчуга. Приношу мои извинения, если оказалась недостаточно вежливой.

– Верьте мне, Томми, когда я говорю, что могу быть самым добрым и щедрым к вам. Лучшие модистки на выбор. Собственный выезд. Армия слуг.

Предложение в самом деле было роскошным. У Томми даже дух захватило при мысли, что этот человек подсчитал ее стоимость в фунтах.

Ее стоимость, когда она обнажена и покладиста.

Интересно, откуда ему знать, что под одеждой тело у нее не покрыто чирьями или коростой, что у нее не волосатые ноги и грудь? Он хотел ее прежде всего потому, что все остальные добивались того же. Томми кое-что понимала в том, как создавать спрос.

Но лорд был человеком, обладавшим несметным состоянием, и поэтому мог посчитать, что и у Томми есть своя цена. Как у всех прочих.

– Боюсь, из меня получится просто кошмарная любовница, лорд Прескотт, – заявила она напрямик в отчаянии.

Тот лишь усмехнулся.

– Сомневаюсь. Мне сказали, что у вашей матери был талант. А я прекрасный учитель.

Томми онемела. А затем вспыхнула. Краска залила грудь и плечи. От унижения ее взгляд стал колючим.

Вероятно, Прескотт воспринял ее реакцию как проявление стыдливости.

Никому и в голову не пришло предположить, что, например, мать леди Грейс Уэрдингтон обладает «талантом» ублажать мужчин. Или то, что ее дочь унаследовала этот дар. Какого дьявола! Однако же леди Уэрдингтон была неженкой, роскошной драгоценностью, товаром, разумеется, который вероятнее всего уйдет к тому, кто больше за нее даст и кто потом сделает все, чтобы она и впредь оставалась неженкой. Эта леди до конца своих дней будет жить в полной безопасности и окруженная уважением.

Эти мужчины рассматривают все и всех сквозь призму слоев общества и отношений. Никто из них не мог представить, что Томми – совсем другой человек, а не объект, который можно обожать, которого можно добиваться, из-за которого можно конкурировать. И уж точно не леди.

Если бы Джонатан был здесь… Томми вспомнила, как болтался Доктор в его руках. Что-нибудь в этом же роде случилось бы и с Прескоттом из-за его предположения. Из-за одного лишь предложения!

Вот только у Джонатана не было права на это.

У него не было права!

Томми вдруг разозлилась на него, как если бы он был тем самым, кто распространял инсинуации насчет ее «таланта», несмотря на то что ему по этой части было известно много больше, чем другим. Она разозлилась на него за то, что он целовал ее, за то, что заставил желать себя, за то, что заставил ее показать себя истинную, за то, что заставил ее чувствовать одиночество по ночам, и за то, что стал для нее постоянным напоминанием о том, чего она лишилась и что могла бы иметь. И за унылую бесцветность дней в его отсутствие. За то, что руки и ноги у нее сегодня налиты словно свинцом, потому что невозможно бороться с земным притяжением, когда его нет рядом. Да пусть он провалится!

Томми на миг закрыла глаза, вспомнив, как Джонатан уходил от нее.

Это она сама отослала его!

Ей стало интересно, вдруг Джонатан теперь не захочет иметь с ней дело после того, как они договорились быть всего лишь друзьями.

А еще она вспомнила, какими глазами он смотрел на нее. Эту настороженность, от которой перехватывало дыхание, эту неподвижность и молчаливую напряженность его взгляда. Он ждал. Он чего-то ждал. «Коньяк и атлас!»

С этим ничего невозможно было поделать. Хоть одному из них нужно было проявить разум.

Долго стоять с закрытыми глазами Томми позволить себе не могла. Рядом торчал Прескотт, мрачный, неуклюжий и похожий на марионетку, но вполне богатый, поэтому его костюм был отлично сшит и сидел на нем как влитой.

И словно во сне она услышала, как мягко заговорила с ним:

– Боюсь, моя цена намного выше, лорд Прескотт.

– Тогда еще жемчугов? Дом в Лондоне? Денежное содержание, о котором я говорил? Назовите вашу цену.

Томми помедлила и испытала странное чувство, будто сама выносит себе приговор.

– Я не продамся меньше, чем за титул.

Чтобы понять смысл сказанного ею, Прескотту потребовалось какое-то время. Затем выражение его лица неуловимо изменилось, голова слегка склонилась набок. Он внимательно разглядывал ее, оценивая, переоценивая.

– Никогда не думал, что вы играете в такие игры, Томми.

В его словах не было обвинения. Он сказал это задумчиво. Как будто неожиданно увидел ее в новом свете.

– Это не игра, – искренне ответила Томми. – А теперь вы позволите мне пройти?

Прескотт отступил в сторону, а она направилась к окну.

Во всем мире ей сегодня не хватит воздуха, чтобы освежить разум.

К вечеру заморосило.

Томми вставила ключ в замочную скважину, раздраженно повернула его и переступила порог своего дома, хлопнув дверью.

Все здание легко сотрясалось, как будто Резерфорд ходил наверху, чего быть не могло.

Томми так хотелось выпить чаю и развести огонь, что она едва не проглядела, как клочок бумаги вылетел из-под двери.

Подобрав его, Томми отнесла к себе. У нее не получилось быстро зажечь лампу, так как дрожали руки. Потом, когда в комнате стало светло, она рассмотрела бумажку.

На одной стороне ничего не было, кроме оставшейся половинки от рекламы «Клаус Либман и Ко.».

Шутка!

Томми перевернула бумажку, и вот оно! – короткое послание, нацарапанное углем.

Томми опустила его.

Руки опять задрожали – теперь уже совсем по другой причине. Закрыв глаза, Томми мысленно поблагодарила Бога.

А потом поднесла послание к губам и поцеловала.

Это послание дало ей повод написать свое собственное письмо.

В стопке приглашений Джонатану оказался запечатанный листок. Он заметил его. Молча оглядел. Взломал на нем печать и жадно проглотил текст.

Послание было коротким.

Джонатан опустил его, не в силах выговорить ни слова.

Дыхание перехватило.

Затем он поднял голову, огляделся и удивленно заморгал.

Разве это возможно? Солнце вдруг ослепительно засияло впервые на этой неделе. В чем причина того, что столовая окрасилась в яркие тона? И неужели… или это ему только кажется… он слышит пение? Ну конечно, это та самая песенка «Бе-бе, черная овечка», которая снова ожила у него в голове, как от приступа лихорадки.

И опять же вполне возможно, что это его сердце запело. У поэтов есть печальная манера приписывать сердцам вокальные способности. Джонатан был скептиком, но теперь уже не настолько скептичным, как прежде.

И дыхание… Дыхание стало приносить свежесть и доставлять удовольствие. Как будто он задышал впервые после долгого перерыва. Воздух пьянил!

«Я собираюсь предпринять кое-что опасное. Я обещалась предупредить Вас. Примете участие? Придете сегодня?

Ваш друг Т.»

– Чему ты улыбаешься, Джонатан?

Отец удивленно разглядывал сына.

Джонатан вздрогнул.

Он совсем забыл, что сидит с отцом за одним столом. Но даже тот факт, что они сидели вместе и дышали одним воздухом, не испортил ему настроения. Его отец, казалось, тоже выглядел намного свежее.

– Какой прекрасный день! – сказал наконец Джонатан.

Отец повернулся и, бросив взгляд на низкие облака за окном, слегка нахмурился.

Но когда повернулся назад к сыну, того уже след простыл.

Глава 19

Они не произнесли ни слова, когда Томми на стук открыла ему дверь. Молча шли по лестнице. Молчали, проходя коридором.

И в течение неправдоподобно долгой, наполненной пониманием паузы, когда Томми привела Джонатана к себе в комнату, где трещал огонь в камине, а в середине небольшого стола стоял чайник, они продолжали молчать.

В конце концов Джонатан тихо спросил:

– Скучала по мне, Томми?

Пауза.

– Разве мы не виделись совсем недавно? – Томми изо всех старалась говорить так, чтобы в голосе ее прозвучала скука.

Джонатан лишь слабо улыбнулся и произнес одними губами: «Лгунья».

Она засмеялась и резко отвернулась. Вид у нее был беспокойный. Два небольших пятна краснели на скулах.

– Ты хорошо выглядишь, – вежливо сказала Томми. Что было забавно, потому что она еще ни разу не взглянула на него.

– Ну естественно. Почему ты ничего не рассказываешь о своем опасном деле?

И пока Резерфорд ходил у них над головами, Джонатан выслушал объяснения Томми.

Это было, конечно, чистейшей воды безрассудство. Другого он и не ожидал. Сумасшествие, страшный риск, сплошная глупость и донкихотство.

Во время продолжительной паузы, усваивая сказанное, он исподтишка оглядывал ее, пытаясь найти новые следы от ран или какие-нибудь другие отметины, и с несказанным облегчением не обнаружил таковых, и первым его вопросом был:

– Мне надеть повязку на глаз?

– Повязку?

– Может, парик?

– В смысле, как у адвоката?

Джонатан вздохнул с досадой.

– О, ради бога! Я – вылитый мой отец. По крайней мере, сильно его напоминаю. А он человек известный. Если у надсмотрщика есть хоть капелька ума, он сложит одно с другим и поймет, кто я такой.

– Во-первых, у надсмотрщиков нет и капельки ума, в особенности у этого. И никто в мире не поверит ему, даже если он сложит одно с другим. Во-вторых, мы воспользуемся твоей репутацией. Твоим привычным для всех образом. У всего имеется свое предназначение, включая и твой образ, которым ты в последнее время несколько тяготишься. Думаешь, его возможно как-то замаскировать? – снисходительно поинтересовалась Томми. – Будешь переживать, если не получится?

Джонатан холодно смотрел на нее.

– Я вообще не собираюсь ничего делать, – наконец сказал он. Это прозвучало как угроза.

Томми весьма неубедительно изобразила раскаяние.

– Я думаю, все пройдет так быстро, – это необходимо сделать очень быстро! – что никакой маскировки не потребуется. Более того, я считаю, что лучше всего, если ты будешь выглядеть именно так, как сейчас.

– Это как? Как воплощенное желание?

Она коротко улыбнулась и покачала головой, но щеки у нее слегка порозовели.

– Как Джентльмен с большой буквы.

– А чем ты займешься, пока я буду осматривать фабрику от лица владельца?

Фабрику, по иронии судьбы, ту самую, которую так хотелось заполучить его отцу, и сильнее с каждым днем, только потому, что он пока не смог ею завладеть. Фабрику, которую желал и герцог Грейфолк.

– Буду отвлекать надсмотрщика.

– И как тебе это удастся?

– О, пожалуйста! – Томми только рассмеялась.

Да, у нее это получится. Джонатан позволит ей это сделать.

После двух часов езды в наемной карете, которой правил какой-то тип, – Томми поверила в то, что, получив деньги, он будет держать язык за зубами, – они увидели вдали светившееся в солнечных лучах огромных размеров здание из красного кирпича. Его пять этажей с узкими, равномерно расположенными прямоугольными окнами возвышались над акрами лугов и живописной лесистой местности. Вполне пристойное на вид сооружение, бесконечное количество труб коптили черным дымом голубое небо. Рядом мерцала на солнце река. Позади основного здания, в добрых ста футах, стоял дом, судя по всему, спальный корпус для детей. Всегда на запоре, как сказала Джонатану Томми. Всегда запертый и охраняемый. И окруженный стеной высотой раза в два выше Джонатана.

На такую стену не вскарабкается никакой ребенок, можно и не мечтать.

Это символизировало все, ради чего жил его отец, – прогресс, потенциальные возможности и прибыль.

Невероятную прибыль! И Джонатан почувствовал, как кровь лихорадочно заструилась по жилам. Закололо подушечки пальцев.

Он ясно представил себе, как это происходит: прибыль создавалась потом и кровью детей.

Разве можно позволять себе наживаться на детском труде?

Он повернулся к Томми, потому что кто еще мог его понять?

А отец знал об этом? А герцог? Им что, было все равно?

Мальчика звали Чарлз Уилкерсон. Чарли – для краткости. Ему было восемь или девять лет, а может, и меньше – никто точно не знал. Тщедушный, маленький парнишка, которого надсмотрщик бил нещадно и не один раз. Благодаря своим связям в работном доме Бетнал-Грин Томми узнала, что примерно год назад Чарли продали на фабрику, где он стал сборщиком мусора и вязальщиком. Это означало, что ему постоянно приходится шнырять между гигантскими, непрерывно движущимися станинами и маховиками, чтобы выметать из-под них клоки хлопка, которые могут забить станки, отчего те остановятся и нанесут тем самым ущерб коммерции, а еще бегать между станками и связывать порванные нити.

Сборщики мусора, объяснила Томми, часто бросаются на пол плашмя, пропуская над собой крутящиеся колеса, иначе можно лишиться головы. Вот почему на таких работах используются самые маленькие дети.

Бывало так, что у детей волосы затягивало в колеса. В результате с них срывало скальпы.

– Поэтому будь осмотрителен, когда окликнешь его. Он отвлечется, а это может его убить.

Джонатан склонял голову перед ее знаниями.

– Могу посоветовать тебе тоже быть осмотрительной, – сказал он, имея в виду надсмотрщика.

Томми это поняла и улыбнулась почти страстно. Ее делом было отвлечь надсмотрщика, настоящего мучителя по имени Тейттуэйт. Заговорить его, если не очаровать, а в это время Джонатан где-то на фабрике на полу разыщет Чарли и уведет его.

Что может пойти не так?

К счастью, у Джонатана имелся план. И даже два.

Первый был настоящим сумасшествием, но тем не менее вполне мог сработать. За идею нужно было поблагодарить Салли.

Второй план включал в себя использование пистолета, бегства и погони.

И Джонатан теперь уже не знал точно, поступает он как безумец ради Томми или ради себя, и есть ли тут какая-нибудь разница.

Единственное, что он знал, – ему было необходимо, чтобы она восхищалась им так же, как он восхищался ею. Джонатану хотелось выглядеть храбрецом в ее глазах.

– Добрый день, мистер Тейттуэйт. Я – лорд Ладлоу из Эдинбургского королевского медицинского колледжа, а это моя помощница мисс Эдвина Бернс. Надеюсь, вас предупредили о нашем визите.

Джонатан говорил, слегка улыбаясь, вежливо и высокомерно.

Мужчина уставился на Джонатана. Один глаз у него оказался заметно меньше другого, при этом оба глаза были безжизненны и тусклы, что свидетельствовало о настоящей жестокости. На бровях толщиной в палец в беспорядке завивались волоски, которые тянулись вверх, как усики у какого-нибудь насекомого. Грива каштановых волос на голове была на удивление аккуратно причесана, волок к волоску.

Джонатан сразу вспомнил детей, которые лишились скальпов.

Он увидел, что Томми тоже разглядывает прическу надсмотрщика.

– Знать не знаю никакого лорда Ладлоу, – заявил Тейттуэйт с грубостью, граничившей с наглостью. Его глаза неотрывно следили за Томми, как будто он хотел загипнотизировать ее. Томми ответила ему улыбкой, настолько же скромной, насколько опасным был вырез ее платья. Мужчина тоже улыбнулся. Чистый рефлекс! Все мужчины так делали, когда видели Томми.

Тейттуэйт заставил себя переключиться на Джонатана, который снова заговорил:

– Мистер Ромьюлус Бин, эсквайр – ваш нынешний работодатель и тот, кто платит вам зарплату, должен был проинформировать вас о нашем визите. Он – образец эффективного делового человека, поэтому я уверен, что он исполнил свой долг. Возможно, информация просто ускользнула от вас? – В словах Джонатана прозвучало неодобрение, выраженное аристократически отрывисто. – Мисс Бернс, возьмите это себе на заметку.

Услышав имя Ромьюлуса Бина, мужчина выпрямился. Потом откашлялся.

– В чем причина вашего визита, лорд Ладлоу? Вы собираетесь купить фабрику?

– Мисс Бернс, – твердо заявил Джонатан, – если вам нетрудно, покажите мистеру Тейттуэйту наши бумаги.

Томми достала пачку устрашающе хрустящих и официально выглядевших документов, украшенных блестящими печатями, с размашистыми, важными на вид подписями в нижней части каждого листа, и сунула в руки Тейттуэйту, который растерянно принял ее.

– В соответствии с приказом его величества, мы прибыли сюда по делу общественной важности. Наш визит имеет отношение к мальчику по имени Чарлз Уилкерсон, который работает здесь. В результате расследования мы обнаружили, что он является последним из выживших в шотландской деревушке, жители которой умерли от эпидемии чумы, известной так же как хризантиа пестис, или фиолетовый мор. Вам она может быть известна под более распространенным названием – «урчание в животе».

Глаза надсмотрщика широко раскрылись в тревоге.

– «Урчание в животе»? Но… Я-то думал, что это нервный спазм желудка!

Так оно и было.

– Возможно, в вашей части Англии данное слово и имеет такой смысл, – согласился Джонатан. – Дело не в названии, могу вас заверить, что ситуация серьезная. Не могли бы вы сказать, на каком этаже я смогу найти юного Чарлза? У меня есть инструкции вывезти его отсюда для помещения в карантин.

Тейттуэйт нахмурился.

– Вы отказываетесь исполнить приказ самого мистера Ромьюлуса Бина? – тихо осведомился Джонатан. Это была недвусмысленная угроза.

– Я… Я сам приведу вам Чарли.

– При всем уважении к вам, мистер Тейттуэйт, будет лучше, если вы останетесь здесь. Если вы еще до сих пор не подхватили эту заразу, то разумнее будет не подвергать себя риску, даже несмотря на то что вы уже контактировали с больным. Мисс Бернс останется с вами и задаст вопросы о ребенке, а я отправлюсь за ним. У меня сильный иммунитет, который выработался еще несколько лет назад, и я знаю, как транспортируют инфицированных.

– Э… Что станет с остальными детьми? – Теперь мистер Тейттуэйт был по-настоящему напуган. – Что будет со мной?

– Продолжайте заниматься тем же самым, сэр. Будьте настолько любезным, понаблюдайте за симптомами болезни у детей. Самый ранний – стремление к неповиновению. Он вызывается лихорадкой мозга.

– Тогда это точно Чарли! Сколько раз я ломал об него палку! Однажды отделал до бесчувствия.

Джонатан застыл. «С каким удовольствием я обломал бы палку о тебя и отделал бы до бесчувствия!»

Тейттуэйт, должно быть, почувствовал ход его мыслей, потому что непроизвольно сделал шаг назад. Руки, сжимавшие пачку подлинных на вид документов, задрожали.

– Проблема с телесным наказанием инфицированных детей, – задумчиво заговорил Джонатан, – заключается в том, что это может увеличить опасность передачи заболевания окружающим. Мы не рекомендуем бить инфицированного ребенка для того, чтобы призвать его к дисциплине, ну если только тот, кто наказывает, не захочет сам умереть от скорой смерти. Телесное наказание непокорного ребенка в данном случае грозит тем, что из скрытой формы болезнь перейдет в открытую. Другими словами, будете бить детей и тогда станете жертвой инфекции, а болезнь убивает взрослых быстрее, чем детей. Итак, на каком этаже я найду Чарлза?

На несколько секунд Тейттуэйт потерял дар речи.

– На третьем, – поколебавшись, выдавил он. Лицо у него стало серым. – Лестница вон там. Он – рыжий. И в веснушках.

Коротко кивнув, Джонатан повернулся к Томми.

– Мисс Бернс, не будете ли так любезны остаться здесь и заполнить ваш вопросник, пока я приведу объект?

– Да, конечно, милорд, – покорно согласилась Томми, опустив глаза.

Пятнадцать минут! На столько они договорились. Она отвлечет надсмотрщика на пятнадцать минут, потом вернется к карете.

Кровь запела в нем от ощущения триумфа. Джонатан направился к лестнице.

Грохот стоял кошмарный. Движение в цеху вызывало головокружение, гипнотизировало и подавляло. В воздухе висела пыль, остро пахло машинным маслом. Десятки, если не сотни детей, мужчин и женщин, словно пчелы, суетились возле установленных рядами огромных, работавших станков. Веретена крутились с такой скоростью, что превращались в расплывшиеся пятна. Валки то делали поступательное движение вперед, то откатывались назад. Весь цех словно бился в муках, отплясывая какой-то бесконечный рил. Таким вот способом хлопок превращался в пряжу, а пряжа – в текстиль, чтобы снабдить любого в Англии скатертями, простынями, нижним бельем.

Как Джонатан дошел до этого? Взрослый человек, который поет «Бе-бе, черная овечка», теперь собирается выкрасть ребенка из грохочущего цеха текстильной фабрики.

Джонатан затаил дыхание, когда мимо него стрелой пронесся мальчишка, который подскочил к бешено крутившемуся ткацкому станку и проворно связал концы порванной нити, рискуя быть затянутым между движущимися станинами. Завораживающе искусная работа!

У мальчишки волосы были ярко-рыжими.

Рабочие пока не заметили Джонатана. Отвлекаться от дела было опасно.

Но мальчик поднял голову, увидел его и кинулся к нему, лавируя между станками и рабочими, как колибри.

Остановившись перед Джонатаном, он подбоченился.

– Вы мистер Френд? Которого прислала Томми?

– Чарли! – заревел мужчина с дальнего конца цеха.

– Да, Чарли. Нужно уходить. Быстро! – Джонатан схватил его за руку и потащил его назад, откуда появился.

Они миновали полпролета лестницы, как услышали еще один, уже слабый, крик.

– Чарли!

– Сюда, приятель. – Чарли показал на длинный коридор, в конце которого виднелась узкая деревянная дверь. Та самая, которая должна была вывести их к реке.

Джонатан дернул за ручку. О черт! Проклятая дверь оказалась заперта!

– Отойди, Чарли.

Джонатан набрал в легкие воздуха, отвел ногу назад и вложил весь свой вес в пинок.

Дверь затрещала, подалась. Они оба отскочили в сторону. Джонатан снова навалился на нее. Дверь распахнулась.

Мальчишка довольно заулюлюкал.

– А теперь бежим!

Перед ними лежала поросшая травой и кустарником долина, широкая и необъятная, как сам Атлантический океан. Мальчик был быстр, но ноги коротки, поэтому ему приходилось делать четыре шага вместо одного шага Джонатана. Неожиданно Чарли резко остановился и выдернул свою руку.

Тут Джонатан увидел грубый блестящий шрам у него на кисти. На обоих запястьях. Примерно на том же самом месте, что и шрамы у Томми.

Ему стало не по себе от тяжелого подозрения.

– Мне нужно отлить. Прямо сейчас. – Чарли искоса посмотрел на Джонатана. Ростом он был футов четырех, вздорный и грубый, как боевой петушок.

О господи! Джонатан отвернулся.

– Ладно, давай. Видишь какой-нибудь приличный кустик? Нам нужно торопиться, Чарли.

Мальчишка указал на разросшийся куст боярышника недалеко от реки. Джонатан повернулся к нему спиной.

Чарли расстегнулся и нацелил струю на боярышник.

– Скажи, откуда у тебя эти шрамы на запястьях?

– Они заковывали меня. В кандалы на руках и на ногах.

Джонатану стало трудно дышать. Он попытался не выдать себя голосом.

– Они что, заковывают всех?

– Только тех, кто пытается сбежать, – небрежно ответил Чарли. – Я выскочил за ворота, как раз когда их открыли, чтобы впустить фермера с его телегой, и помчался по дороге изо всех сил. Но они меня поймали. Ноги слишком короткие. – Он с мрачной покорностью посмотрел вниз. – Ничего, когда вырасту, они будут такими же длинными, как у вас. Скоро я вырасту выше вас. Все! – наконец объявил он, обернулся и застегнул штаны.

– Отлично. Можешь бежать, Чарли? Или я понесу тебя?

– Ну вот еще! У меня есть ноги, – бросил он презрительно. – Я не ребенок, чокнутый вы тип. И пойду сам. И от вас воняет!

– Это от тебя воняет, – отрезал Джонатан.

Что ж, гордость распирала его. Это был рефлекс.

Чарли фыркнул.

– От вас воняет хуже.

Джонатан по опыту понимал, что такой спор может продолжаться целую вечность.

– С ума сошел, идти пешком, Чарли? Я посажу тебя к себе на спину. Поедешь на мне, как на коне.

Мальчишка посмотрел на него. Глаза большие и недоверчивые. Потом отвернулся и покачал головой.

– Ненормальный! – провозгласил он, разведя руки в стороны, словно перед невидимыми зрителями. Снова посмотрел на Джонатана искоса. – Вы ведь ленивый и неповоротливый. Надо же, как на коне! Взрослый человек поскачет, как конь? – Он фыркнул.

Джонатан пожал плечами.

Они помчались дальше. Чарли делал четыре шага, Джонатан – один. Теперь он считал. При этом не мог сказать, что звучало громче – стук его сердца или звуки шагов.

– А галопом сможете? – с любопытством спросил Чарли.

– Смогу.

– И можно вас пришпоривать? И понукать?

– Нет. Ни кричать, ни понукать нельзя. А попробуешь стукнуть меня пятками по бокам, тут же скину на землю.

Но ладони у него вспотели, когда Чарли вдруг уступил.

– Согласен. Давайте попробуем.

Джонатан присел на корточки.

– Обними меня несильно за шею. Я подхвачу тебя под колени. Быстро!

Странно, но мальчишка подчинился, наверное, потому, что был чересчур удивлен, чтобы сопротивляться.

И Джонатан бросился бежать с ребенком за спиной.

Чарли, естественно, тут же завопил.

– Я ведь предупреждал, чтобы ты не смел кричать!

О господи, он заговорил, как отец.

Джонатан продолжал нестись вперед, как беговой жеребец, подгоняемый шершнями, с вонючим, но счастливым и немного испуганным мальчишкой у себя за спиной. И скоро они увидели невдалеке карету и – о, слава Пресвятой Деве Марии! – Томми. Томми от волнения подпрыгивала на месте, словно подбадривая их.

Но когда она увидела Джонатана, то чуть не переломилась от смеха. Он был готов зарычать на нее, но вместо этого, стряхнул с себя мальчишку и засунул его в карету. Потом схватил Томми за талию и, не дожидаясь ее возражений, подсадил внутрь, а после запрыгнул в карету сам.

Редмонд грохнул кулаком в потолок. Кучер хлестнул лошадей и карета, выбравшись из своего укрытия за деревьями, покатилась по дороге.

И теперь Джонатан сам завопил от восторга.

Глава 20

– Томми! – Чарли упал в ее объятия. Она зарылась лицом в его грязные волосы.

В тот момент, когда Джонатан увидел выражение на их лицах, он понял, что готов ради нее стащить драгоценности самой Короны. И эта мысль повергла его в ужас.

Наконец Томми отпустила мальчишку. Тот, откинувшись на стеганую спинку сиденья, немедленно принялся болтать ногами и стукнул Джонатана по голени.

Джонатан строго посмотрел на мальчишку. Чарли только усмехнулся в ответ и, конечно, повторил то же самое снова.

– Еще раз дотронешься до меня, Чарли, я тебе наподдам, недолго думая.

Маленький негодник остановился на секунду, и, широко открыв глаза, зачарованно уставился на Джонатана.

– Я тебе наподдам, недолго думая, – насмешливо передразнил он.

Джонатан закрыл глаза и медленно, очень медленно устроил голову на спинке сиденья.

Третий раз!

– На твоем месте я бы не стала долго сидеть с закрытыми глазами. Лучше быть начеку, – сказала Томми.

Он открыл глаза и посмотрел на нее так бесстрастно, с таким самообладанием, что ей пришлось спрятать улыбку.

– До Лондона не так уж и далеко, – успокоила его Томми. – Я знаю песню, которая поможет нам скоротать время, – «Бе-бе, черная овечка»…

– Хочешь, чтобы я и тебе наподдал? – ровно спросил Джонатан.

Она сверкнула улыбкой.

Джонатан снова повернулся к мальчишке. Чарли так и смотрел на него, не мигая, не отрываясь, но теперь немного застенчиво.

– Можешь повторить?

– То, что я сказал? Нет, не хочется.

Чарли, шевеля губами, произнес фразу. Было очень смешно, как он старался изобразить четкие согласные и округлые гласные Джонатана. Английский, на котором говорил высший слой Британии, мог показаться мальчишке почти таким же непонятным, как норвежский или китайский.

Чарли попытался еще раз.

– Очень хорошо! – одобрил Джонатан.

Мальчик постарался не заерзать от удовольствия.

– Научишь меня говорить модно, как…

– Как джентльмен? Ты об этом?

– Ну да, – пожал плечами Чарли, словно подразумевая: «Можешь называть это как хочешь».

Однако мальчишка больше не пытался скрыть свой жадный интерес к Джонатану. Острым взглядом он оглядел его костюм, и не для того, чтобы прикинуть его стоимость, как это сделал бы воришка. Нет, в его взгляде было заметно проснувшееся почтение к герою и, без сомнения, попытка сравнения. С самим собой.

– Чтобы быть джентльменом, требуется много чего, господин Чарлз. – Редмонд бросил предостерегающий взгляд на Томми, чтобы та не принялась валять дурака, высказываясь по поводу того, что именно включает в себя это «много чего».

Перестав пинать Джонатана, мальчишка принялся отстукивать ритм пятками по сиденью. Каждый его стук напрямую отдавался в висках у Редмонда. Он поднял голову и пристально посмотрел на Чарли, призывая того к порядку.

Барабанная дробь немедленно прекратилась. Глаза у Чарли были широко открытые и непонимающие, а сам он застыл и смотрел на Джонатана, как зайчишка на лису.

– Благодарю вас, господин Чарлз, – строго проговорил Джонатан. – Это наш первый урок, и поэтому я должен вас предупредить, что джентльмены не барабанят пятками по сиденью. А еще джентльмены никогда не забывают поблагодарить, даже если нужно поблагодарить за прекращение пытки. Кстати, когда вы стучите пятками, это совершенно точно раздражает других пассажиров в карете.

Чарли наверняка не понял, что это означает на самом деле, но явно ухватил суть, потому что заразительно улыбнулся.

– Хорошо, приятель.

Джонатан вздохнул.

– Для тебя, Чарли, я – мистер Френд.

К счастью, Чарли буквально через несколько секунд задремал, закинув ноги на сиденье и упершись ими в стенку. Голова его покоилась на коленях у Томми.

Она осторожно укутала его шалью, продолжая удерживать одной рукой.

– Какой ужасный взгляд имеется в вашем арсенале, мистер Редмонд, – понизив голос, ехидно заметила Томми. – Теперь, наверное, у меня появится несколько седых волос.

Джонатан покачал головой.

– Они жутко утомляют. Все время так и тянет гаркнуть: «Нельзя!» – или: «Прекрати!», – или: «Тихо!», – или: «Замолчи!». Они абсолютные анархисты. У животных больше разума по сравнению с этими созданиями.

– С детьми?

– С кем же еще!

О, как бы сейчас Вайолет смеялась над ним!

Редмонд посмотрел на худую, со следами от кандалов ногу Чарли, торчавшую из-под шали, и ему стало не по себе. Да, он выкрал бы его опять!

Повисла тишина. Нервы постепенно успокаивались. Томми смотрела в окно, скорее всего, не видя ничего. Джонатан наслаждался тем, как теплое солнце мягко высвечивает ее лицо, точеную линию подбородка, высокие скулы.

Он все пытался решить, задать ли ей вопрос, который занимал его. Но выбора не было. Это мучило, как заноза. Ему нужно было получить ответ.

– У него такие же шрамы на лодыжках и запястьях, как у тебя.

Томми едва заметно выпрямилась.

– Правда? – рассеянно спросила она. А сама без явного интереса продолжила смотреть в окно.

Джонатан боялся задать свой вопрос. Но деваться было некуда.

– Тебя заковывали в кандалы на фабрике, Томми? Работный дом продал тебя на фабрику?

Она медленно повернулась к нему. Ее взгляд, словно успокаивая, задержался на нем. Томми ответила очень сдержанно и безо всякого выражения:

– Да.

Джонатан молчал. Он словно оглох и несколько мгновений слышал только пронзительный вой в ушах. Ему пришло в голову, что каждая клеточка его тела таким образом протестует против того, что маленькую рыжеволосую девчонку заковывали в кандалы.

Ее били?

Он почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Запястья и лодыжки у нее и теперь были тонкими и хрупкими. С глянцевыми шрамами, уже не так заметными сейчас. Но они останутся навсегда. Навсегда! Редмонд пытался не смотреть на них.

Он сделал глубокий вдох – все, на что он сейчас был способен.

– Почему тебе так важно это знать? – спросила Томми в ответ на его молчание. Голос у нее был спокоен.

– Потому что тебе не хотелось, чтобы я узнал об этом.

У него это вырвалось раньше, чем он понял, что хотел сказать на самом деле: «Потому что я хочу понять тебя».

Поздно! Он тонул, погружаясь все глубже и глубже. На него действовала какая-то особая сила притяжения. Чем больше он пытался сопротивляться, тем больше запутывался и тем меньше думал о своем затруднительном положении.

– Но не потому что я до сих пор страдаю от той травмы, или потому что мне стыдно, или потому что мне немыслимо трудно говорить об этом. Выражение твоего лица переменилось. В Итоне ведь не заковывают мальчиков, не так ли?

– Нет, – после паузы сказал он.

– Значит, тебе просто нужно во всем разобраться, я так понимаю.

Джонатан молчал. Довольно долго, чтобы Томми смогла ощутить слабый налет самодовольства в своем собственном тоне. Довольно долго, чтобы тишина превратилась в мягкий укор.

– Мне не хочется представлять тебя закованной в кандалы. Ни в коем случае! – наконец выговорил Джонатан едва слышно.

Руки у него были ледяные. Лицо окаменело. Ему показалось, что вся кровь отлила от него.

Они, не отрываясь, смотрели друг на друга, а за окном проплывали живописные сельские пейзажи. Их никто не преследовал: ни лающие собаки, ни крестьяне с вилами и факелами. Вообще никто. Как легко, оказывается, выкрасть ребенка.

Ребенка, который никому не нужен. Который, как одноразовая растопка для печи – сгорела, и до свидания.

Томми когда-то тоже была такой.

– Джонатан… – неожиданно тихо заговорила она. Наклонившись к нему, Томми мягко положила руку ему на колено. Она пыталась отвлечь его от картины, которую он сейчас себе вообразил. И она знала, как успокоить, как утешить, потому что сама вынесла немало.

Редмонд набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. И кивнул ей.

Томми мягко убрала руку.

На самом деле они сейчас должны были быть в объятиях друг друга, а его рука – залезть к ней под юбки.

Томми снова откинулась на спинку сиденья. Такого не должно быть. Они ведь друзья!

– Как же так получилось, что ты превратилась в… – Джонатан описал в воздухе руками что-то похожее на очертания ее фигуры.

– …в образец женственности? Что ж, меня заковали после первого побега. Им удалось поймать меня. Тогда мне было восемь лет. Но во второй раз меня не поймали. Я сумела сбежать.

– Как?

– В углу двора я нашла сухую ветку, более-менее толстую, спрятала ее в юбках, а потом старательно ее заострила. Постепенно, раз за разом, о спинку моей кровати. Они заковали меня, и все то время я была с ними приторна, как имбирный леденец. Я действительно поняла, в чем тогда заключалась моя ошибка. Это было очень полезно! Они были очарованы. И после того как свинья-мастер расковал меня и все трепал языком насчет того, что мне нужно исправиться, я просто выжидала удобный момент. Когда никто не увидит. Потом такой момент настал. Я воткнула в него свое оружие.

История ужаснула и покорила Джонатана.

– Убила?

– Да нет, – равнодушно откликнулась Томми. – Я ударила его в бедро, туда, куда смогла дотянуться. Но в ране осталась щепка, и он потом умер в мучениях от заражения крови. – Показалось, что лицо у нее немного прояснилось. – Он визжал, как маленькая девчонка, а я в это время, как паучок, кинулась выбираться из их заведения. Я помню руки, которые пытались схватить меня. Но они промахнулись. Местность мне уже была известна, и, несмотря на то что по моему следу пустили собак, время было упущено. Я ушла по воде. Они больше никогда меня не увидели. Трудно поверить, но я вернулась в Лондон. На это потребовалось всего пять часов ходьбы. Хорошо, что на дорогах стояли указатели. У меня имелись друзья, которые так или иначе заботились обо мне, и я знала, где их найти, – в том самом доме, в котором живу сейчас. Я росла дикой, жила впроголодь на то, что могла стащить или на милостыню.

– Но сейчас ты не производишь впечатления, что выросла на дне.

– Ну, конечно, не совсем на дне. Моя мать когда-то, по доброте душевной, сделала одолжение графине Мирабо, и та решила свой долг вернуть мне. Когда она узнала, где я обитаю, поймала меня и сделала все, чтобы я получила некоторое воспитание, которое пыталась дать мне мать. Она заставляла меня читать. Ей хотелось как-то устроить мою жизнь, я это знаю. Но думаю, у нее на уме было устроить мне ту же жизнь, какую вела моя мать.

Невысказанными остались слова: «Но я такой жизни не хотела». Он вспомнил ее рассказ о маленькой девочке с отцом на пороге дома.

– Значит, знаменитая Томми де Баллестерос на самом деле – беглянка, скрывающаяся от закона.

– Там они называли меня Томасина Белл. И да, наверное, так оно и есть. Донесешь на меня властям?

– Донесу, если станешь меня принуждать отправиться с тобой в очередную подобную поездку.

Томми засмеялась, понимая, что он шутит.

Джонатан помолчал.

– Ведь ничего не меняется, правда же? – вдруг задумалась она. – Если ты – владелец фабрики и у тебя достаточно денег, тогда за пригоршню мелочи ты сможешь купить детей из сиротского дома. Общество должно же хоть что-то сделать для них, так почему бы не найти им практическое применение? – В ее словах прозвучал ничем не прикрытый сарказм. – Мне пообещали тогда, что воспитают меня, как леди, и предложили подписать бумаги и вручили мне шиллинг, чтобы закрепить сделку. И эта так называемая сделка дала им права на меня до исполнения двадцати одного года. А мне было всего восемь, когда пришлось принимать такое решение.

Мысль об этом была непереносима.

– Это неправильно! – Для самого Джонатана собственный охрипший голос прозвучал неубедительно. Слова – какими-то пресными, бессмысленными. Но сказанного не воротишь. – Есть же законы…

– Однако их недостаточно, но и те, которые есть, не соблюдаются. Как бы ты поступил в такой ситуации, Джонатан? Разгромил бы фабрики?

– Вполне возможно.

Томми горько усмехнулась.

– В таком деле человек вроде герцога Грейфолка может оказать содействие, – сказала она. – Герцог в силах помочь принять нужные законы. Для этого у него есть власть, богатство и положение в обществе. Кто-то ведь должен положить этому конец. – Голос Томми прозвучал тихо, но страстно.

Джонатан обратил внимание, как она снова крепко зажала в кулаке медаль. Талисман на удачу?

Он подумал, что пора рассказать ей.

– Томми… Эту фабрику выставили на продажу, и герцог Грейфолк хочет ее купить. Мой отец, кстати, тоже. Но последнее слово, кто ее купит, остается за стряпчим, а у него судя по всему есть какие-то, известные ему одному, критерии. Поэтому мой отец сейчас пытается завлечь герцога в инвестиционную компанию клуба «Меркурий», я думаю для того, чтобы совместными капиталами и влиянием подчинить себе какого-то там стряпчего, – закончил Джонатан сухо.

Томми задумалась.

– Джонатан, мы с тобой за раз можем помочь только одному ребенку. Но кто-то вроде герцога… С такой властью, именем и деньгами… О, Джонатан! Только представь. Что, если… Если я расскажу ему, что случилось с моей матерью и со мной… Он обязательно прислушается! – Томми взглянула на медаль.

Господи, как ему не понравились эти слова: «Мы с тобой за раз можем помочь только одному ребенку»! Как Джонатана раздражает предел собственных возможностей, собственная молодость и несоответствие амбиций ресурсам. Он мог защитить Томми от Доктора или вытащить из реки. Однако у него не хватало сил изменить мир для нее, а люди вроде герцога и его отца… вполне смогли бы.

Но наверняка не захотели бы.

– Ты самая смелая из всех, кого я встречал, – признался Редмонд.

Томми удивленно округлила глаза и улыбнулась, легкий румянец выступил на щеках. Она отвернулась к окну, смутившись от того, что сама увидела себя в другом свете.

– И если ты собираешься поговорить с герцогом… Надеюсь, встреча с ним даст тебе все, что ты от нее ждешь.

– Я встречусь с ним завтра, – тихо сообщила она. Джонатан увидел, как побелели костяшки ее пальцев, стискивавших медаль.

Лежа головой на ее коленях, Чарли что-то пробормотал во сне, заворочался и громко пукнул.

Джонатан вздохнул.

– Тебе было обязательно спасать именно эту вонючку?

– Я не сомневаюсь, что ты всегда пахнешь крахмальным бельем, мылом и лосьоном после бритья.

Они резко замолчали, потому что обоих поразило это неожиданное перечисление всех его запахов.

– Ты забыла добавить: «Немыслимой мужской доблестью, свойственной только тебе».

Томми закатила глаза. Но Джонатан увидел, как краска залила ее ключицы.

Редмонд понимал, о чем она думает. Еще бы! Ведь Томми тоже понимала, о чем думает он, однако воспринимала его более чувственно. И по всей вероятности, ночами, в темноте, когда они лежали каждый в своей постели, Томми думала о том, как он пахнет, как мягко его волосы касаются ее ладоней, а также про коньяк и атлас – вкус его поцелуя. Джонатан знал, что снова восстановит ощущение ее кожи, шелковистой и нежной под его ладонями, ощущение того, как ее тело никло к нему, какая она была гибкая, и необузданная, и непосредственная, и ненасытная, когда он ласкал ее. Тех прикосновений к ней ему оказалось мало.

Неизвестно, о чем думала Томми по ночам, но его мысли были далеко за рамками приличия.

Повисшая тишина теперь воспринималась иначе. Они успокоились, расслабились. Джонатан понимал, что тайны ее шрамов, та часть ее жизни, которая не обсуждалась, создавала лишнюю напряженность между ними.

Остатки внутреннего напряжения были связаны с тем, откуда Томми узнала, как он пахнет, и со всеми вызываемыми запахами ассоциациями, о которых не говорят вслух. Они и не собирались говорить о них.

Потому что они – друзья.

– Джонатан, я понимаю, это для тебя внове и тебе трудно слышать. Но все случившееся со мной было так давно, что сейчас это воспринимается как сон. Потому что теперь я ничего не боюсь. И хотя возможностей у меня немного, я могу сделать все, что потребуется, для того чтобы получить желаемое.

Ее улыбка была безмятежной. Плечи расправлены.

Джонатан посмотрел на Томми и понял: она верит во все, что говорит. Действительно верит!

«О, Томми, ты боишься многого и даже не знаешь этого».

Томми была исключительно умной, искушенной, даже циничной. Иногда Джонатан даже испытывал перед ней трепет. Но в ней еще оставалось столько невинности! Он вспомнил, выражение глаз Томми, когда провел кончиками пальцев по ее подбородку, – этот огонь, желание, искреннее изумление и страх, потому что она была живым человеком и боялась влюбиться в страхе испытать боль. Выражение ее лица, когда она спросила его про своего отца – эту неуверенность, жадное стремление принадлежать кому-то. Томми была самой смелой из всех его знакомых. Но в этом мире существовали люди, – люди вроде герцога Грейфолка и отца Редмонда, – про которых ей ничего не было известно. Именно таких людей ей нужно бояться. Таких, кто обладает холодной разрушительной силой, как айсберги. Ничто из минувшего опыта не подготовило ее к встрече с подобными людьми.

– Тогда я надеюсь, ради нашего с тобой благополучия, что ты захочешь вызволять детей, а не завоевывать Британские острова, чтобы объявить себя диктатором.

Джонатан изо всех сил постарался сказать это осторожно, но получил в ответ подозрительный взгляд.

– Почему ты думаешь, что я не захочу это сделать?

Он фыркнул.

Но у него возникло жуткое подозрение, что если выбор ее будет таким, он ей поможет.

Глава 21

Джонатан заглянул в витрину мастерской Клауса Либмана, чтобы убедиться, что в кресле для позирующих не сидит какой-нибудь «бриллиант чистой воды».

А потом толкнул дверь, и колокольчик звякнул.

– Клаус, я привел тебе помощника.

Тот обернулся, увидев Чарли, просиял и что-то с энтузиазмом залопотал по-немецки. Широко открыв глаза, Чарли с восторгом смотрел на него. Единственное слово, которое Джонатан понял, было «Kinder» – «ребенок».

– Он не говорит на немецком, Клаус, – сухо заметил Джонатан. – Это английский ребенок. А зовут его Чарли.

– Прошу прощения! Рад знакомству с вами, Чарли. – Клаус поклонился.

– Можешь поклониться мистеру Либману.

Что мальчик и сделал, дерзко усмехнувшись. Джонатан обратил внимание, что Чарли практически все делал с ухмылкой.

– Умеешь обращаться с веником? – спросил его Джонатан.

– Умею ли я обращаться с веником! – фыркнул мальчишка, обращаясь к своим невидимым зрителям. – Я выметал мусор из-под движущихся колес, приятель.

– Чарли, джентльмен всегда отвечает на вопрос, который ему задан, – решительно остановил его Джонатан. – Сделаем еще одну попытку? Умеешь ли ты обращаться с веником?

– Да, я умею обращаться с веником, – ответил мальчик так же дерзко, но хоть теперь посмотрел им обоим в глаза.

– Благодарю. Отлично! Как думаешь, тебе будет достаточно чая, пышек и цесарки на обед?

Мальчик вдруг вздрогнул, как будто в него ткнули раскаленной кочергой. Глаза широко раскрылись и уставились в точку где-то между Клаусом и Джонатаном. А потом, к изумлению их обоих, лицо Чарли сморщилось и он горько расплакался.

Два приятеля обменялись смущенными взглядами, при этом Клаус неловко пожал плечами.

О черт! Жаль, что Томми не было рядом!

Джонатан опустился на корточки рядом с мальчишкой.

– Чарли, посмотри на меня. В чем дело? Что случилось? Можешь рассказать мне.

Тот поднял голову и посмотрел на Джонатана полными слез глазами.

– Не издевайтесь надо мной, – попросил он. – Я буду хорошим. Овсяной лепешки вполне достаточно. Можете не упоминать про остальное. Я останусь, буду работать и хорошо себя вести.

– Издеваться над тобой? – Джонатан был в замешательстве. – Чарли, ты о чем?

– Ведь никакого чая и никаких пышек не будет.

– Будет, – твердо заявил Джонатан. – Но почему ты так говоришь?

– Они точно так же обещали, перед тем как забрали нас на фабрику. Но там давали только овсяные лепешки. Никакого чая. Никакого масла. Вообще ничего больше. Не издевайтесь надо мной! Я буду есть одни овсяные лепешки.

О господи! Ложь – одна, другая… Нагромождения лжи использовались для того, чтобы заставить детей работать сверх сил.

Джонатан кивнул Клаусу. Тот его сразу понял, развернулся на каблуках и исчез в задней комнате, где у них хранились продукты.

А Джонатан повернулся к мальчишке и вновь испытал головокружение от осознания того, в какой опасности дети пребывают постоянно, насколько они беззащитны. А стремление опекать детей… Это дар свыше! И доверие со стороны детей – это благословение тем, на кого оно направлено.

Эксплуатировать детей – самое отвратительное преступление.

«Мы с тобой за раз можем помочь только одному ребенку». Редмонд возненавидел эти слова Томми.

Но она была права. И это было очень и очень мало.

– Чарли, послушай меня. Ты будешь работать и спать здесь, но у тебя будет своя собственная удобная постель. Будешь есть три раза в день, может, и больше. Будешь получать хлеб, и сыр, и чай, и пироги – и так все время. Надо будет слушаться Клауса, делать все, о чем он просит, и учиться вести себя, как джентльмен. Тебе больше не придется голодать. А еще научишься играть в крикет, – добавил Джонатан. Чарли был быстр, и разве это не чудесно – научить проворного, дерзкого мальчишку играть в крикет? – Ты мне веришь? Я не обманываю тебя.

Джонатан понадеялся, что это окажется правдой. В любом случае он никогда не врал по-крупному. О чем-то жизненно важном.

А еще он вдруг сообразил: все, что он сейчас сказал, было равносильно священной клятве. Нельзя было произнести такие слова перед лицом ребенка, а потом самоустраниться из его жизни.

Но это его не пугало.

Клаус появился с подносом в руках, на котором виднелся чай и хлеб с куском сыра.

– Мы сейчас поедим, Чарли, и познакомимся друг с другом. А потом я покажу тебе, как ты будешь мне помогать.

Джонатан вопросительно посмотрел на мальчишку. Тот кивнул. Открыл рот, чтобы сказать что-то, и рыгнул. И захихикал.

Джонатан вздохнул.

– Он твой, Клаус.

Странно, но теперь Томми волновалась гораздо сильнее, стоя перед передней дверью этого огромного особняка, чем в ту полночь, когда проскользнула через железные ворота и, пригнувшись, обогнула дом, чтобы подглядывать во французские окна с задней стороны.

Ее руки в перчатках заледенели. Она встряхнула их, чтобы приободрить себя. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула, потом еще раз. Расправила плечи.

Складывалось впечатление, что встреча с родным отцом в первый раз сродни какому-нибудь спортивному соревнованию.

Это если он еще захочет увидеться с ней!

Томми подумала, что по крайней мере ее имя, которое она назовет дворецкому, вызовет у герцога любопытство.

Словно во сне, она смотрела, как ее рука поднялась и взялась за дверной молоток. И, словно во сне, продолжала наблюдать, как стоит и ждет ответа на свой стук, вместо того чтобы развернуться и броситься вниз по ступенькам и бежать прочь отсюда.

Томми слегка вздрогнула, когда дверь широко распахнулась.

– Чем могу помочь, мисс?

Дворецкий оказался высоким, седым и бесстрастным человеком со спиной прямой, как корабельная мачта. По его первому короткому и профессиональному взгляду Томми стало понятно, что он не знает, к какой группе посетителей ее отнести. Она была хорошо, но не напоказ одета. Была молода, но выглядела совсем не так, как аристократки до мозга костей, к общению с которыми он привык.

Томми откашлялась.

– Могу ли я поговорить с его светлостью, герцогом Грейфолком?

Дворецкий глазом не моргнул.

– Позволено ли мне будет узнать, кто его спрашивает?

У нее не было карточки. Не одежда, а именно этот факт красноречивее всего объяснил дворецкому ее статус.

– Передайте ему, если вам не трудно, что его спрашивает мисс Томасина де Баллестерос. А мою мать звали Кэролайн де Баллестерос.

«Не могли бы вы подождать здесь?» – представила себе дальнейший вопрос дворецкого Томми.

Она стояла на ступеньках и все никак не могла решить, чего ей хочется больше: чтобы пригласили в дом или чтобы отправили восвояси.

Выбор сделали за нее.

– Не угодно ли пройти за мной, мисс де Баллестерос?

Томми вошла внутрь, дверь захлопнулась за ее спиной.

У нее было такое впечатление, что голова парила над телом, пока дворецкий вел ее, показывая дорогу через дом. Тут пахло богатством – свечным воском, льняным маслом, без ограничения сжигаемыми дровами в камине. Свет отражался в полировке мебели, которая выглядела так, словно на нее никто никогда не садился. В доме наверняка было не меньше дюжины гостиных, подобных этой.

Томми вытянула шею, разглядывая помещение, через которое они проходили. Комната была отделана с головокружительной роскошью, украшена серо-голубыми драпировками. Над камином из белого мрамора, который вздымался чуть ли не до потолка, висел портрет герцога. На нем герцог был изображен стройным, темноволосым. Наверное, в то время Кэролайн была его любовницей. На лице герцога застыло выражение гордого удовлетворения, красивая белокурая женщина положила руку ему на плечо, а двое маленьких светлоголовых детей – мальчик и девочка – жались к его коленям.

Она споткнулась. Потом выпрямилась, когда дворецкий обернулся и смерил ее взглядом, высоко вскинув бровь.

Сердце Томми замерло. Она не могла оторвать глаз от портрета.

Они поднялись по мраморной лестнице вверх, и дворецкий провел ее в комнату.

– Мисс Томасина де Баллестерос, ваша светлость, – объявил дворецкий и низко поклонился.

Герцог сидел за письменным столом, просторным, как палуба корабля. Томми смогла разглядеть в нем свое отражение, и то, что она увидела, заставило ее выпрямить спину. На какой-то миг она совсем забыла о вежливости.

Герцог поднялся, как ей показалось, лениво и лишь коротко кивнул. Скупой поклон, как будто в его распоряжении было не так много поклонов.

– Присаживайтесь, мисс… де Баллестерос.

В первый раз она услышала его голос. Его испанский – с этим текучим, раскатистым «р» – был безупречным. Он ведь служил в Испании. Ей стало интересно, говорил ли он по-испански с ее матерью, и при этой мысли сердце у нее дрогнуло.

«У моего отца голос командный, хриплый. Надышался порохом во время войны, ну, вы понимаете. Он получил медаль за беспорочную службу». – Так представлялся Томми ее рассказ друзьям и знакомым.

Мыслями она вернулась к портрету в гостиной.

Все это время у него была семья. Другая семья. У Томми есть брат и сестра.

Она, не отрываясь, смотрела на него. То, что он оказался реальным человеком, воспринималось как нечто невозможное. Теперь ей не нужно воображать его. У него действительно были зеленые глаза. Более светлые, не такие, как у нее, но тем не менее. Он был сильным, красивым мужчиной. Черты лица – подбородок, скулы, нос и губы – отличались резкостью и суровостью. Как будто жизнь стерла с них всю мягкость, которой он когда-то обладал.

И вне всякого сомнения, его голос был лишен индивидуальности, как ледяной ветер, от которого она старательно куталась.

Томми села, не торопясь, грациозно. Она была тщательно одета в платье с высоким вырезом, поверх которого накинула ротонду коричневого цвета, под цвет своих волос.

«Моя дочь – само очарование, – так в ее воображении он рассказывал о ней своим друзьям. – Ей очень идет коричневый цвет. У нее мои глаза, а нос – матери».

Герцог внимательно разглядывал ее с другой стороны до блеска отполированного стола, необъятного, как палуба корабля. Разглядывал ее, практически не двигаясь. «Не похоже, что он взволнован, – решила Томми. – Очень сдержанный человек, мой отец. Он владеет ситуацией и, кроме того…»

Вдруг Томми обратила внимание на его руки, зажатые в кулаки и лежавшие на столе. Костяшки пальцев были белыми.

Она медленно подняла глаза на его лицо, застывшее, мертвенное.

Герцог боялся ее!

– Кое-кто говорит, что у меня ваши глаза, – начала Томми.

Ей показалось, что после этих слов он затаил дыхание. И медленно краска гнева залила его лицо.

– Что вам нужно? – спросил он спокойно, ледяным тоном.

Томми еще крепче стиснула сомкнутые руки.

– Она назвала меня в вашу честь. Мое имя – Томасина, – легкая нотка отчаяния зазвучала в ее голосе.

– Что вы хотите?

– Я хотела увидеться с вами.

Повисло молчание. Томми почувствовала приступ дурноты. У него тоже была впадинка – ямочка! – на подбородке.

Маятник в часах, стоявших на полу за спиной герцога, качался со сводившим с ума постоянством. Что только подчеркивало возникшую тишину.

– Я уже слышал о вас, мисс де Баллестерос. И понял, что вы – куртизанка, в том или ином смысле.

На миг от шока сознание у Томми отключилось. На миг она перестала чувствовать свои руки и ноги. Краска бросилась в лицо.

– Боюсь, вас неправильно информировали.

– Неужели? Чем тогда зарабатываете себе на жизнь?

– Я – инвестор. – Спасибо тебе, Джонатан, за возможность сказать это.

Он улыбнулся высокомерно, неприятно.

– И что вы инвестируете? Средства, полученные от богатых доверчивых мужчин, которых вы шантажируете или заставляете каким-то другим путем отдать вам деньги?

Томми вздрогнула. Нападение – в этом заключалась его стратегия.

А ее стратегия – в очаровании. Было практически невозможно улыбкой встретить его улыбку. У Томми возникло впечатление, что лицо у нее покрылась ледяной коркой, словно она шла наперекор снежному шторму.

– Понимаю, что сильно удивлю вас, но клянусь, я здесь только для того, чтобы повидаться с вами. Я росла без отца, и вам, уверена, понятно мое любопытство… И мое желание познакомиться с вами…

«Чтобы узнать, твои ли у меня глаза и подбородок, и манера двигаться, и такая же плавность в речи, как у меня, или понять, есть во мне хоть что-то хорошее, что передалось от тебя».

Томми в жизни своей никогда не заикалась. Но герцог превратил ее в ребенка. Она не могла вспомнить, кем была до того, как вошла в его кабинет. Так велика была его сила.

– А я уверен, что не знаю, о чем вы говорите.

Это было последней каплей. Томми заговорила теперь, стиснув зубы.

– Ты бросил ее. Ты бросил нас. Она любила тебя и, пока была жива, учила меня никогда не думать о тебе плохо. Я обожала ее. Она тяжело заболела и умерла в нищете, оставив меня одну в возрасте семи лет.

С таким же успехом Томми могла кричать в снежную бурю. Ее слова уносил прочь ледяной ветер его титулованного равнодушия.

– Учила вас не думать обо мне плохо? Между мной и мисс Кэролайн де Баллестерос существовала деловая договоренность, которую я прекратил, когда перестал нуждаться в ее услугах. Чему она там вас якобы учила – не мое дело.

Услуги! Ее мать услуживала этому человеку, с его точки зрения. А она – плод услуг. Томми охватил гнев.

Он был непробиваем. Томми почувствовала себя безмерно уставшей, измотанной, как будто последние десять минут только и делала, что толкала и толкала то, что невозможно сдвинуть с места. Континент, например, или ледник. Герцог принадлежал к разряду людей, которые привыкли обстоятельства подгонять под себя. А обстоятельства лезли вон из кожи, конкурировали за честь ублажить его.

«Я видела, как ты вытаскивал свои портки из задницы, старая грязная сволочь!»

Они и дальше могли продолжать играть в гляделки.

– Я похожа на нее?

И тут она увидела: короткое воспоминание, которое отразилось в глубине его глаз. Легкая судорога. Чернота во взгляде. Память!

Но герцог не произнес ни слова.

– Я действительно похожа на нее? – На этот раз Томми спросила сквозь стиснутые зубы. Лучи на медали врезались ей в ладонь.

Еще одна презрительная улыбка появилась на его губах.

– Мисс де Баллестерос, если это ваше настоящее имя, или как вас там…

Томми резко выбросила руку вперед и раскрыла ладонь. Герцог едва заметно вздрогнул.

Она продолжала держать руку вытянутой. И гордилась тем, что рука не дрогнула.

Герцог осторожно наклонился вперед. Потом надел очки и внимательно вгляделся.

Томми увидела, как узнавание и удивление отразились на его лице. Но сколько самообладания было в этом человеке! Вернее, его эмоции теперь были не такими гибкими, и ему не оставалось ничего другого, кроме как снова спрятаться за холодностью.

Герцог медленно откинулся на спинку кресла.

– Где вы ее достали?

Вот и все, что он сказал, медленно и тяжело, и это прозвучало как угроза.

– От вас, по сути дела. Потому что вы подарили ее моей матери, не так ли? Ведь когда-то вы ее любили. Я права? А перед смертью она передала ее мне. И наказала прийти к вам, если только я когда-нибудь…

Томми резко замолчала. Гордость не позволила ей продолжить, потому что неожиданно она поняла, как герцог воспримет ее слова.

Циничная усмешка уже гуляла в его глазах.

– Мисс… как вас там? Я не склонен соглашаться на требования меркантильных проституток. Ясно, что вам нужны деньги. Я не дам вам ни гроша, потому что по собственному опыту знаю, что такие, как вы, никогда не удовлетворяются, когда получают плату хоть раз. Если вы предпримете что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее шантаж, уверяю вас, вы очень пожалеете. Да-да, очень! Я искренне надеюсь, ради вашего же блага, что вы больше не побеспокоите ни меня, ни мою семью. А теперь соизвольте вернуть мне мою вещь.

Каждое из этих слов было для Томми как пощечина. «Меркантильная!» «Проститутка!»

«Мою семью!» Гордость и радость обладания пропитывали два слова.

Она вдруг испытала ноющую боль. Как будто фабричный надсмотрщик воткнул в нее тот заостренный кол.

Последовало гнетущее молчание. Герцог был вполне доволен тем, как поставил ее на место. И совершенно не сомневался, что она вернет ему медаль.

– Это уже не ваша вещь. Вы сами ее отдали. Но всегда можете попытаться отобрать ее у меня.

Томми встала так резко, что герцог слегка отпрянул. Она посмотрела на него сверху вниз, оглядела стол, прикинула, насколько быстро герцог сможет сделать выпад, чтобы схватить ее.

И поняла, что ему это не под силу.

– Думаю, что нет. У вас это не получится. Я нахожу полным иронии тот факт, что герой, который своей смелостью подавлял врагов на войне и завоевал вот это, – Томми покачала медалью перед его лицом, – теперь так боится меня.

Вежливо присев, Томми только тогда повернулась к нему спиной и вышла из кабинета, потому что ей страшно не хотелось – не дай бог! – чтобы ее отец подумал, будто она невоспитанна, как какая-нибудь крестьянка.

Глава 22

Джонатан получил приглашение на ужин в дом лорда Чизлинга.

– Джонатан, ты хорошо себя чувствуешь, дорогой?

– Прекрасно, матушка. Спасибо, что поинтересовалась.

Отец поднял голову, убедился, что сын здоров, и снова опустил глаза.

Неожиданно Джонатан вспомнил, как отец брал своих мальчиков – его, Лайона и Майлса – на рыбалку. И сколько терпения проявлял, как радовался, сколько было в нем гордости, когда Джонатан подсек свою первую форель. А потом было обучение верховой езде. Обучение стрельбе.

Как Айзея превратился в того, кем стал сегодня?

Джонатан понимал, что многими лучшими своими качествами обязан отцу. Прямо или косвенно, но именно ему.

В отличие от Томми, у которой отца не было.

Как раз сейчас она, может, ударилась в теплые воспоминания с герцогом, сидя за столом в кругу его семьи.

Однако Джонатан сильно сомневался в этом. И начинал беспокоиться. Хотя не станет же она втыкать деревянный кол в герцога!

Джонатан постучал во входную дверь. Второй раз. Изо всей силы. Потом еще.

Наконец раздались шаги на лестнице.

– Ты не слышала моего стука?

– Извини, – сказала Томми с отсутствующим видом, после непонятной заминки, во время которой молча разглядывала его.

Опять возникла пауза. С ощущением пустоты и тяжести. Томми, казалось, превратилась в какой-то неодушевленный предмет – как стул или камень, лишенный способностей и сил говорить.

– Ты как?… Виделась с герцогом?

– Да. Я виделась с герцогом.

Все тот же отсутствующий вид. Она была тиха, двигалась осторожно, как будто опасаясь того, что если пойдет быстрее в определенном направлении, то обязательно наткнется на что-нибудь и поранится. А потом Томми улыбнулась. У Редмонда возникло ощущение, что ее губы не смогли преодолеть сопротивление ледяной маски, в которую превратилось ее лицо, и лишь обозначили кривую линию. Этакая пародия на улыбку.

Джонатан встревожился не на шутку. Было непонятно, о чем и как спрашивать. Весь ее вид говорил о том, что любые расспросы неуместны.

– Что случилось? – все-таки рискнул спросить он.

– Что случилось… – Томми скривила губы и, обняв себя за плечи, подняла глаза к потолку. – Ну, он был весьма предупредителен. Рассказал мне, как относится к меркантильным проституткам. Предположил, что мне от него нужны деньги. Сказал, что не даст ничего, потому что люди, подобные мне, никогда не бывают довольны тем, что получают, и выразил надежу, что я не побеспокою его или его… с-семью впредь. Манеры у него действительно безупречные, и он очень красивый мужчина.

Джонатан не издал ни звука.

Казалось, Томми потрясена до глубины души. Она улыбнулась. Улыбка получилась грустная.

– Я показала ему медаль. – Она разжала руку. Медаль лежала на ладони, как свидетель жизненного краха. В голосе Томми прозвучало легкое удивление на грани с веселостью. Насмешка над собой.

Томми подняла на него глаза. От ее горькой покорной полуулыбки Джонатан чуть не задохнулся.

В ней было ощущение поражения, и его это ужаснуло.

Редмонд все еще не мог найти в себе сил, чтобы вымолвить хоть слово.

– Я и в самом деле показала ему медаль, – повторила Томми, тихо и как-то недоверчиво. Потом коротко рассмеялась. Талисман ее детства! Чью силу отобрал человек, которому титул давал возможность лишать смысла и значения любую вещь или людей. Который по своей прихоти мог пользоваться вещами и людьми или отбрасывать их за ненадобностью. – Но я не отдала ему ее. – Она вздернула подбородок. – Видел бы ты его лицо в тот момент.

Джонатан еще никогда так не ненавидел себя за молчание.

И вдруг прямо у него на глазах маска на ее лице начала медленно разваливаться на куски. И Томми снова стала собой настоящей. Как расцветшая роза.

Она прижала кулак ко рту.

О Господи, Господи, Господи!

Джонатан предпочел бы, чтобы с него заживо сняли шкуру и замариновали в уксусе, чем смотреть на плачущую женщину.

Его охватила паника, желание сбежать, куда глаза глядят. Но женщины так часто плачут по непонятным причинам и в самое неподходящее время. А потом даже не могут объяснить, почему.

Томми быстро отвернулась. Ясно, что ничего объяснять она не собирается.

Все было как в тот раз, когда он прыгнул с моста в реку. Джонатан не помнил, как пересек комнату. Пришел в себя, только когда положил Томми руки на плечи и повернул ее к себе лицом. Она отказывалась поднять лицо, убрать руки от глаз. Не хотела, чтобы он увидел ее такой. Джонатан обнял ее, словно его объятия могли защитить ее, уберечь от невзгод.

Вцепившись в его сорочку, Томми плакала горько, безнадежно, стыдясь собственных слез, почти неслышно. Каждый ее всхлип отдавался в его сердце.

Она переживет и это. Джонатан ничуть в этом не сомневался. Ему не хотелось думать о том, как именно она будет залечивать эту рану. В любом случае Томми станет более защищенной от окружающего мира.

Редмонд непроизвольно приложился щекой к ее макушке. Густые волосы были такими шелковистыми, такими тонкими и теплыми! Шея казалась странно бледной и беззащитной. Это подтверждало, что Томасина де Баллестерос уязвима. Что ее легко сломать, как яичную скорлупу. Что она – человек.

Гнев на герцога, который испытал Джонатан, был сродни восторгу. Был почти праведным.

Вот так и рождались крестоносцы, подумал он. С такой же уверенностью, что вот это – правда, а это – неправда, что вот это – от Бога, а это – от дьявола, и с такой же жаждой мщения.

И когда Джонатан понял это, с удивлением и с какой-то отстраненной, фатальной веселостью до него дошло, что он влюблен.

Так значит, вот на что похоже это чувство, подумал он. Ужасное и великолепное в одно и то же время.

«Даже немного смешно, учитывая, что она не любит тебя».

Но это совсем не важно!

Редмонду никогда не приходило в голову, что он – существо хрупкое. До этого дня он думал, что в огне не горит, в воде не тонет. Теперь же ощутил, что уязвим так же, как Томми, и одновременно обладает огромным запасом сил, о каком раньше не мог даже мечтать. Он влюбился!

Дыхание у Томми выровнялось.

Джонатан обнимал ее, а она приникла к нему.

Это был лучший момент его жизни!

Потом Томми хлюпнула носом и подняла на него взгляд. Ее зеленые глаза сияли как изумруды, веки покраснели.

– Я никогда не плачу, – смущенно призналась она.

– Напомни мне принести в следующий раз словарь, чтобы ты уточнила значение слова «никогда».

Томми улыбнулась, еще раз хлюпнула и вздохнула.

– Теперь нужно привести себя в порядок.

Джонатан неохотно и в то же время с облегчением отстранил ее от себя и выудил из кармана носовой платок. На нем его сестрой Вайолет, которая педантично относилась к такого рода вещам, были искусно вышиты инициалы «ДГР». Он протянул платок Томми.

– Спасибо. – Она внимательно разглядела платок, оценила тонкость материи. Потом подняла на него глаза. – О, только взгляни на свою рубашку. На ней мокрые потеки. За несколько недель ты во второй раз вымокаешь из-за меня.

– Полагаю, это делает нас ровней.

Томми нахмурилась, озадаченная. Потом ее лицо озарилось, когда до нее дошел смысл его слов. Негодование и шок, а потом – благослови ее, Господи! – это ее всегдашнее выражение озорного веселья. Все закончилось тем, что Томми густо покраснела.

– Джонатан! Редмонд! – возмущенно посмотрела она на него. Потом отвернулась к окну, взволнованная.

Ему это очень понравилось.

– Что означает третья буква в инициалах?

– Горацио. Будешь смеяться надо мной?

– Ну конечно. – Томми, казалось, удивилась этому вопросу. Она промокнула глаза, высморкалась и протянула платок ему.

– Оставь себе. Я и без того мокрый.

Снова возникла пауза. На этот раз молчание неожиданно показалось им каким-то уютным.

– Извини, я вела себя, как девчонка, – нерешительно сказала Томми, комкая платок в руках.

– Это все из-за последних событий.

Томми опять улыбнулась. На этот раз одной из своих улыбок, которыми как на рыболовные крючки она ловила мужские сердца.

– Я не предложила тебе чаю.

– А я затаил обиду из-за этого, как только появился здесь. Я сам приготовлю.

– Ты умеешь?

Он закатил глаза.

– Неужели ты в самом деле считаешь, что я беспомощный?

Джонатан нашел жестянку с чаем, потом налил в чайник воды и поставил на огонь.

– Ты его напугала, понимаешь? Я о герцоге, – осторожно заговорил он. – У него жизнь очень упорядочена. Он принимает вещи такими, какими хочет, чтобы они были… Потому и набросился на тебя. Он просто был не готов к твоему появлению.

– Он жестокий! По-настоящему отвратительный! Он говорил омерзительные вещи.

– Может, и так. Но не забывай… У каждого из нас свой способ демонстрировать страх. Или способность приноровиться к переменам.

Джонатан вспомнил про своего отца.

По правде говоря, он был согласен с Томми в том, что герцог жесток и отвратителен. Но все равно ему почему-то не хотелось целиком и полностью лишать ее надежды.

В каком-то смысле это была и его надежда. Надежда на то, что рано или поздно отец вернется в жизнь Томми.

Только Джонатану не хотелось слышать ее рассуждений на эту тему. И он не сомневался, что она внимательно следит за каждым его движением.

Томми явно набиралась решимости что-то сказать. Он чувствовал это.

– Джонатан?

– М-м-м?

– Почему ты пришел сегодня? Была какая-то конкретная причина?

Он повернулся к ней. Видно было, что Томми уже пришла в себя.

Что случится, если откровенно сказать ей о своем чувстве? От одной мысли у Джонатана словно клещами перехватило горло. Томми наверняка напугается до смерти. Сумеет ли он выдержать ее жалость, а потом и потерю ее как друга?

Но если не говорить ни о чем, тогда можно остаться рядом с ней и сделать все, чтобы она была счастлива и в безопасности.

Джонатан Редмонд – мученик. Кто бы мог подумать!

А если она тоже любит его?

И кому теперь стало страшно?

– Я пришел, потому что подумал, что тебе будет интересно узнать, как дела у Чарли.

Какой-то неземной свет озарил ее лицо. Это было захватывающее зрелище.

И полное сладкой боли. Можно ли дотронуться до Томми, когда ее сердце разбито? «Узнаю ли я когда-нибудь, каково целовать возлюбленную? Наверняка, это станет огромным переживанием! Уж не говоря о том, чтобы прижаться обнаженным телом к той, кого любишь».

Редмонд мог бы заставить Томми захотеть его. У него на этот счет не было никаких сомнений.

А может… не будет большого вреда хоть вскользь напомнить ей об этом?

Судя по всему, Джонатан оставался мучеником самое короткое время в истории. Потому что у настоящих мучеников не может возникать таких намерений.

– Спасибо, Джонатан.

– Всегда пожалуйста, мое бремя.

Томми засмеялась и подала ему шляпу и плащ. Их руки соприкоснулись.

Джонатан мысленно приказывал: «Давай, действуй. Вдохни мой запах крахмала, мыла и лосьона после бритья. Захоти меня. Захоти меня!»

– Я уеду в Суссекс. Постарайся не зачахнуть.

В это минуту ему показалось, что тело его разрывают на части, и тем не менее он нахлобучил шляпу и ушел.

Глава 23

Картина была знакомой. Длинный стол, застеленный белоснежной скатертью. В центре стола – зажженные свечи, которые обмениваются светом с сияющими люстрами над головой. Лакеи и служанки неслышно движутся туда и сюда в бесконечном хороводе вокруг Ужина Самых Богатых.

Айзея, как обычно, восседает во главе стола, в окружении своей семьи.

Все тут, кроме Лайона, разумеется.

По правую руку от него – граф Ардмей. Герцог Грейфолк – по левую.

Джонатан жил в Суссексе уже две недели.

Он пытался – правда, безуспешно – не таращиться на герцога. Тяжелая, красивая голова мужчины поворачивалась то в одну, то в другую сторону, будто жалуя своим вниманием сидевших за ужином, как на скорую руку благословением.

– Я так понял, что вы стали партнером в собственном коммерческом предприятии, мистер Редмонд.

– Да, в типографской компании вместе с Клаусом Либманом. Вы, возможно, видели напечатанные нами колоды карт. Они очень… забавны.

Удивленный шепоток пронесся над столом. Герцог задумчиво разглядывал его.

– Правда? Полагаю, это отличная стезя для занятия молодых людей, которым нечего делать. Я вижу, синяк у вас прошел.

– Синяки всегда проходят, – весело откликнулся Джонатан. – Ваша светлость, можно поинтересоваться вашим мнением насчет дела? Известно, что на этой стезе у вас накопился успешный опыт нескольких десятилетий.

Герцог кивнул, рассчитывая на аудиторию.

– Мы наняли мальчишку для уборки мусора и в качестве посыльного. Скажите, ваша светлость… Как мне кажется, вас интересует Ланкастерская фабрика. Что вы думаете по поводу использования детского труда? Насколько мне известно, там работают дети. Совсем маленькие дети.

– Это очень эффективная система, и тут не поспоришь. Правда, довольно чувствительная, с моей точки зрения.

– Эффективная, ваша светлость?

Джонатан вдруг стиснул в руке нож. «Я зажал его изо всех сил, – рассказывал он Томми в воображаемом разговоре с ней. – А потом метнул нож прямо ему в горло. Ничего не мог с собой поделать».

Герцог кивнул.

– Скажите мне, юный мистер Редмонд. Вы что-нибудь знаете о том, как работает хлопчатобумажное производство?

– Весьма приблизительно, – солгал он.

– Содержать станки в чистоте и порядке могут только дети.

– Правда? Странно, я слышал, что некоторые фабрики нанимают только взрослых. Вам известно, ваша светлость, что детей, которых забирают из сиротских приютов, обманывают насчет будущих условий работы и жизни на фабриках? Им, шестилетним, обещают луну с неба, а потом они подписывают бумаги и становятся рабами до тех пор, пока им не исполнится двадцать один год.

– Они получают зарплату, мистер Редмонд.

– О да! Пока им платят. Хотя… – Джонатан наморщился, – этого заработка хватает лишь на дешевые сладости, как я понял.

– Джонатан, это какая-то грустная тема, дорогой, – попыталась осторожно вмешаться мать.

– Джонатан, дорогой, продолжай, – поддержала его Вайолет, которая следила за разговором, как зачарованная. Она, судя по всему, что-то почувствовала.

Отец тоже прислушивался к ним. Вид у него был встревоженный.

Джонатан обращался к гостю со всем возможным почтением.

– Ваша светлость, у вас ведь есть собственные дети, не так ли? Насколько мне стало известно, детей, которые работают на фабрике, часто бьют только за то, что они присели на миг, чтобы отдохнуть. Они находятся на ногах больше двенадцати часов в день. При этом их содержат практически впроголодь. Их заковывают в кандалы при малейшем неподчинении. Они остаются без волос, когда те попадают под движущиеся части станков. И не только волос. Они часто лишаются жизни!

– Джонатан… – опять предостерегла его мать.

Вайолет остановила ее, взмахнув рукой. Она жадно следила за братом, открыв рот.

А Джонатан старался, чтобы его голос звучал обыденно и бесстрастно.

Герцог прикрыл глаза. Джонатану было известен этот один из любимых способов защиты великих мира сего – показать, как им наскучил собеседник. Ничто не могло быстрее обезоружить плебея, чем этот прием.

– Если у вас получится стать деловым человеком, то в один прекрасный день вам придется столкнуться с необходимостью максимально увеличить прибыль и минимизировать расходы, мистер Редмонд. И тогда вы поймете, что глупые, никому не нужные дети-сироты являются самым выгодным источником рабочей силы. Большинство из них самого низкого происхождения, поэтому очень часто приходится прибегать к телесным наказаниям, чтобы поддерживать среди них необходимую дисциплину. Если их не занять чем-то полезным, то очень скоро они окажутся на улицах и в конечном счете в тюрьме. Их содержание там обойдется нам в изрядную сумму. Так что пусть они лучше вносят свой вклад в экономику. А то, что они погибают по причине собственной неосторожности, – ну что ж, такова жизнь! Их места займут другие.

Джонатан сделал вид, что размышляет над его словами.

– Вы, разумеется, правы. Но на фабриках работают не только сироты. Насколько я понял, довольно часто нежеланные и незаконные дети весьма богатых и влиятельных родителей оказываются в работных домах.

Неожиданно за столом повисла напряженная, угрожающая тишина. Герцог дал заманить себя в ловушку и только сейчас понял это.

Он медленно выпрямился на стуле и посмотрел на Джонатана пристальным, испытующим взглядом. Как будто увидел его в первый раз.

А тишина длилась. Никто не понимал, что нужно сказать и что именно произошло, кроме того, что сейчас случилось что-то очень важное. Джонатану показалось, что он увидел вспышку беспощадной свирепости в глазах герцога, но это могло быть всего лишь отражением колеблющегося пламени свечей в его зрачках.

Джонатан улыбнулся ему коротко и сдержанно. И окинул взглядом лицо герцога в поисках напряженно дергающегося мускула.

Наконец герцог ответил ему медленной и неприятной улыбкой, которая словно говорила: «Мне все равно, что ты говоришь. Ты не заденешь меня за живое, потому что тебе никогда не стать герцогом».

– Если это правда, то какое счастье, что существуют работные дома и фабрики, чтобы давать кров таким детям. Иначе их ждала бы более жестокая судьба на улицах или в руках закона.

Джонатан смотрел ему прямо в глаза, не моргая. Тот ответил ему таким же взглядом.

– Грязный мерзавец… – задумчиво сказал Джонатан.

За столом ахнули. Все головы, как в конюшне, вскинулись одновременно и повернулись в его сторону. Затем в сторону герцога.

Вайолет засветилась весельем. Такой он не видел ее уже несколько недель. Ей явно требовалось поучаствовать в споре, как тогда, когда она попросила его купить марципанов.

– …так, я думаю, мог бы сказать вам тот, кому совсем не все равно, что на фабриках существует детский труд. Учитывая, что грядут какие-то серьезные реформы в этой области, значит, есть люди, которых это касается. Я слышал кое-какие слухи на этот счет.

Джонатан сказал правду. Да и не хотел никого обманывать.

– Джонатан! – Голос отца был суровым. Голос человека, который сейчас с удовольствием отхлестал бы тростью своего младшего сына. – Детский труд – всеобщая практика.

Теперь герцог не спускал глаз с Джонатана. Пламя свечей плясало у него в зрачках. Эффект оказался удивительно к месту. Джонатан мысленно пожелал ему сгореть в аду.

– Прямо так бы и сказал? – ледяным тоном поинтересовался герцог. И почти благосклонно.

Но Джонатану была известна такая тактика. «Спасибо, папа!» – мысленно поблагодарил он отца.

– Но, вне всякого сомнения, мистер Бин продаст фабрику именно вам, – миролюбиво сказал он. – Однажды все-таки станет понятно, что означают эти его загадочные требования.

«Я его уничтожу, Томми, – поклялся себе Джонатан. – Пусть даже это будет стоить мне жизни».

– Разумеется. Почему нет? – лениво протянул герцог. – Не представляю, что он может получить предложение лучше, чем от клуба «Меркурий», тем более что мое имя еще не упоминалось. Мне кажется, он недостаточно профессионален и пока просто как следует не оценил то, что мы ему предложили. Ваш отец и я…

– Мама? – голос у Вайолет был каким-то странным. Задыхающимся и тихим.

Однако сидевшие за столом услышали ее, как люди слышат чужой, предупреждающий об опасности звук посреди шумной толпы.

Все повернулись к ней.

В лице ни кровинки. В широко открытых глазах застыл шок.

– Что-то… Что-то не так… Наверное, нужно…

Откинув голову назад, Вайолет бесформенной массой сползла со стула.

Граф подхватил ее, чтобы она не ударилась об пол, и поднял на руки. Ее белая шея выгнулась назад, лежа на его мускулистой руке.

Граф повернул к ним взволнованное лицо.

– Отправьте за доктором.

Послали за доктором.

Через пять часов – за викарием.

А мрачного и молчаливого герцога Грейфолка отправили назад в Лондон.

Граф Ардмей остался в гостиной, отвернувшись лицом к стене и опершись на нее рукой, словно таким образом хотел остановить вторжение смерти.

Джонатан устроился на кушетке, положив ноги на стул и уставившись глазами на то место, где еще вчера сидела Вайолет и вязала что-то голубенькое. Закурил.

Через несколько часов он услышал, как сестра закричала. Крик был каким-то потусторонним, кошмарным – так люди не кричат. Ему захотелось упасть на колени и молиться или разрыдаться, как ребенку.

Наверху дверь закрыли, и теперь вообще ничего не стало слышно.

Ребенок родился раньше срока и не совсем здоровым. Но повитухи были немногословны, а правда была, судя по всему, намного тяжелее.

Это стало ясно, когда послали за викарием. Прибыл высокий белокурый священник. Он не остановился в гостиной, а сразу отправился наверх.

Странно! Джонатан никогда бы не подумал, что Вайолет религиозна, хотя все они регулярно посещали церковь. Ей так хочется, чтобы викарий держал ее за руку, когда она умирает?

Возле него уселся Майлс. Джонатан посмотрел на Айзею – тот сидел непривычно ссутулившись в кресле напротив них. Джонатану не терпелось спросить старшего брата, о чем он думает. Майлс, к которому все обращались за поддержкой. Майлс, который женился по любви, и чья жена Цинтия была лучшей подругой Вайолет. Но ее не пускали на порог дома, потому что она нарушила матримониальные планы отца в отношении старшего сына.

Редмонд был готов биться об заклад, что Майлс сейчас думает о том же самом.

И еще. Если Вайолет умрет, простит ли себя Лайон за то, что его здесь нет? Простит ли его когда-нибудь Джонатан?

Лицо Айзеи приобрело землистый оттенок от гаснущего огня в камине, до которого никому не было дела. Единственное, что сейчас не поддавалось его контролю, – наследник графа мог убить его дочь.

«Он любит нас», – вдруг подумал Джонатан. Должен любить! Почему это стало для него неким открытием, он не мог понять. Разумеется, отец знал, что такое любовь. Отец сам когда-то был влюблен. Любил ли он сейчас мать, это было тайна, известная только родителям. А может, только Айзее.

А может ли так случиться, что лишь со смертью детей Айзея поймет: единственно важным в жизни есть любовь?

И тут Джонатан вспомнил, что нагадала та ужасная девчонка-цыганка.

«Она разобьет не одно сердце».

Он поерзал на кушетке и закрыл глаза.

У него все похолодело внутри. О господи! Сколько сердец будет разбито, если Вайолет умрет?

«Только не Вайолет, – с жаром подумал он. – Лучше я, чем она! Не надо, Вайолет, пожалуйста!»

Какая польза от этих чертовых предсказаний? Он вдруг обозлился на цыганку. Ее предсказания лишь сеют хаос. Какой прок знать о чем-то заранее?

Джонатан чувствовал, что курить больше не может. Но зажег новую сигару.

Без слов передал еще одну Майлсу. Брат молча взял ее. А потом протянул ящичек с сигарами отцу, и тот выбрал сигару себе.

Они сидели молча и курили.

Граф продолжал смотреть в стену. Может, он молится, подумал Джонатан. А возможно, вспоминает каждую минуту, проведенную вместе с Вайолет, перебирая воспоминания одно за другим, как четки.

В этой обстановке усталости и отчаяния лишь одно имя Томми стало для Редмонда лучом света. «Томми», мысленно обратился он к ней, чтобы пробудить все, что есть хорошего и реального. Томми! Имя, которое приходит на ум в самые тяжелые моменты и которое означает Любовь. «Вот откуда тебе это известно». Возможно, для этого и существуют тяжелые моменты в жизни.

Викарий спустился к ним, и сердце у Джонатана гулко забилось.

Все встали. Все до единого. Граф развернулся к ним лицом. Джонатан до конца своих дней не забудет, какое выражение было написано у него на лице.

С появлением Адама Силвейна в гостиной что-то вдруг изменилось. Викарий принес с собой умиротворенность, и Джонатан почувствовал, как отступают страх, гнев и усталость, как будто само присутствие этого человека в комнате сгладило все шероховатости и усмирило тревоги. Что это, результат вознесенных молитв или каждодневной терпеливой заботы о ближних?

– С матерью и ребенком все в порядке, – сразу же объявил преподобный Силвейн. – У вас дочь, лорд Ардмей. Роды прошли трудно, ваша жена была на волосок от смерти. Теперь ей нужно оставаться в постели какое-то время. Поздравьте ее, милорд…

Но граф уже мчался вверх по лестнице.

Адам Силвейн посмотрел ему вслед с доброй улыбкой.

Трое Редмондов облегченно выдохнули. Отец неуклюже присел и спрятал лицо в ладонях.

Викарий тоже выглядел усталым, заметил Джонатан. И тут до него дошло, что все, чем занимается викарий, который отпевает умерших, крестит новорожденных, венчает молодоженов, а также исповедует и заботится о ближних, Томми поддержала бы полностью. Сделать доброе дело, может, совсем малое и незначительное, одному прихожанину и за один раз!

Джонатану захотелось стать человеком, которым Томми могла бы восхищаться. Так же как он восхищался ею. Ему захотелось, чтобы она считала его смелым. Ему захотелось стать лучше из-за нее и ради нее.

Благодаря ей он уже стал лучше. Томми окончательно изменила его.

Только благодаря ей Редмонд понял ценность того, что происходило с ним в определенные моменты. Когда помогал устраивать жизнь мальчишки. Или когда обнимал ее, рыдавшую у него на груди.

«Тебе нужно заботиться о ком-то», – сказала тогда Вайолет, а Джонатан возмутился.

И вот сейчас с обескураживающей отчетливостью ему стало ясно, что имела в виду Вайолет. У доброты существует несколько уровней. Томми открыла ему глубины его собственного сердца. И если бы не Томми, могло бы получиться так, что его сердце на всю жизнь осталось бы глухо и бесчувственно к тому, что происходит вокруг.

– Спасибо, что пришли, – поблагодарил Джонатан преподобного Силвейна. Потому что кто-то ведь должен был сделать это.

– Если с пользой, то я рад, – просто сказал священник.

– Выпьете? – спросил Джонатан.

Его преподобие окинул Джонатана взглядом, в котором читалась привычная осторожность. «Не принимай еды и питья из сомнительных рук», – словно говорили его глаза.

Джонатану было все равно. Адам Силвейн мог бы быть кузеном Эверси, но он среди ночи вскочил с постели и пришел сюда, чтобы помолиться о его сестре. Помогло это или нет, не важно, но Джонатан не мог не предложить такому человеку выпивку.

И более того, он только что мысленно женился на самой неподходящей женщине, разбивая мечты легиона женщин в Пеннироял-Грин и во всем Суссексе. И теперь стало понятно, как много мужества от него это потребует.

Джонатан видел, как Адам колебался.

– Спасибо. Бренди, если таковой имеется.

– У нас все имеется.

Адам Силвейн усмехнулся.

– Полагаю, после сегодняшней ночи вам всем потребуется всего понемногу. Примите мои поздравления.

Глава 24

Томми оставалась тихим островком в шумном море салона. Низкие мужские голоса говорили то громче, то тише, подчиняясь общему ритму, то смеялись, то спорили. Она переходила от одной группки людей к другой без всякого намерения, просто по привычке, ловя обрывки фраз и разговоров, как листья на ветру. Ее улыбки и короткие комментарии были чисто рефлекторными. Она даже не обиралась принимать участия в разговорах и обращать на кого-нибудь особое внимание.

Память возвращала ей отдельные воспоминания опять и опять. Вот лицо Джонатана, когда он прощается с ней перед отъездом в Суссекс. Он смотрит так, словно старается запомнить ее, и чтобы она запомнила его. Как будто это их последняя встреча. Его руки, обнимавшие ее, когда она рыдала у него на груди, – ласковые и сильные. Неожиданное его прикосновение щекой к ее макушке. Момент, когда он достал носовой платок и снял крошку с уголка рта Салли. Его инстинктивное стремление защитить. Томми перебирала эти картины в памяти, как драгоценности в шкатулке, наслаждаясь игрой граней и света.

Потому что ничего другого от него не осталось. Она не видела Джонатана уже несколько недель. Он был готов съесть ее глазами, а потом бросил ее, судя по всему, окончательно.

– Мисс де Баллестерос!

Рядом резко возник голос Аргоси. Томми поняла, что он уже не один раз повторил ее имя.

Немного удивившись, Томми повернулась к нему, вопросительно вскинула брови. Она слышала, как Аргоси рассказывал о какой-то своей немыслимо удачной биржевой сделке, а потом обратился к ней с комплиментом по поводу… Томми даже не запомнила, по какому именно.

– Его здесь нет, – тихо сказал Аргоси.

У нее все похолодело внутри. Томми уставилась на него, слишком потрясенная, чтобы заговорить.

– Простите меня, лорд Аргоси, но я не совсем понимаю… – Голос ее дрожал. Она заметила это и чуть было не разозлилась.

– Редмонд в Суссексе. По крайней мере, если он вернулся в Лондон, я его еще не видел.

Томми нервно засмеялась.

– Все-таки мне пока не понятно…

– Вы продолжаете внимательно смотреть на место рядом со мной, словно пытаясь увидеть там кого-то еще. Но не нашли того, кого искали, и ваше лицо потухло.

Она онемела. Представить только, Аргоси в первый раз за все это время увидел в ней человеческое существо! И если это оказалось возможным, значит, она выставила свои чувства напоказ. Это недопустимо. Этого не должно повториться!

Возникшее молчание было красноречивым. Однако Томми не смогла придумать сразу, что сказать.

Аргоси пришел ей на помощь, криво усмехнувшись.

– Редмонд еще не самый плохой вариант.

Томми поняла, что в силах вполне достоверно изобразить невинную улыбку.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, лорд Аргоси.

– Нет, не ошибаюсь, – мягко возразил он.

Томми все еще пребывала в легком ступоре, для того чтобы найти правильный ответ. Их молчание было намного честнее тех многочисленных и пустопорожних разговоров, которые они вели не раз. И пока Аргоси внимательно смотрел на нее, Томми разглядывала носки своих туфель. Потом подняла глаза к его начищенным до блеска пуговицам и увидела в них свое отражение. Томми оглядела салон, не видя никого, как будто это была морская даль.

– Вам известно, что мою первую любовь у меня отбил старший брат Джонатана – Майлс? – наконец спросил Аргоси. Совершенно обыденным тоном. Без какого-либо намека на мелодраму.

Томми вскинула глаза на Аргоси, который наблюдал за ней не без сочувствия. Что-то еще было в его взгляде – что-то вроде усмешки.

– Я совершенно точно не ваша любовь, мистер Аргоси, – вежливо заметила Томми.

Он помолчал. Вероятно, придумывал, что ответить. Такой роскошный красавец по любым меркам, а когда станет старше, будет еще красивее, и при этом совершенно не волновал ее.

– Конечно, – признал Аргоси в конце концов. – Но иногда очень хочется испытать страсть без сопутствующей ей боли, а вы, мисс де Баллестерос, действуете опьяняюще, как, к примеру, шампанское.

Ах, вот это слово – «боль». Томми сразу выхватила его из предложения. Оно пугало ее. Оно было неотделимо от того, что Аргоси называл страстью. Только что он сказал ей странный комплимент, а на самом деле правду. Томми представлялась ему чем-то вроде приятного отвлечения, какого-то обезболивающего, способом забыть. Такой она казалась многим присутствовавшим здесь, но эти мужчины ошибочно принимали свое отношение к ней за желание. Как и Прескотт, кстати.

Почему-то замечание Аргоси ее не обидело. Правду Томми любила больше своих иллюзий.

Ей стало интересно, понимает ли Аргоси, что страсть и любовь – это вещи разные. Любовь, как она подозревала, – это ласковые руки, которые обнимают тебя, пока ты, уткнувшись в рубашку мужчины, рыдаешь над своей потерей или от унижения. Любовь – это еще и мужчина, который бросается в реку ради того, чтобы выловить из воды обрывок материи с медалью на нем, чтобы ты по-прежнему ощущала свою связь с семьей, пусть воображаемой.

При этой мысли Томми вдруг почувствовала, что ее грудь словно наполнилась светом. Ей захотелось закрыть глаза и остаться наедине с этой новой открытой ею правдой.

Понял ли это Джонатан, подумала она.

Но даже если понял, что это меняет?

Хотя, может, Джонатан и исчез по этой причине.

Томми собралась.

– Приятно сознавать, лорд Аргоси, что с моей помощью вы оттачиваете свое искусство флирта, перед тем как наступит день и настоящая любовь найдет вас.

Томми совсем не была уверена, что он обратил внимание на смысл, который она вложила в слова. Аргоси криво усмехнулся, как будто сомневался, что такой день настанет.

– Невзирая ни на что, я полагаю, наши отношения не изменятся, мисс де Баллестерос.

– Абсолютно. Благодарю вас, мистер Аргоси. Кстати, вы ошиблись относительно… мистера Редмонда.

Эту нужно было особо подчеркнуть, несмотря на то что оба понимали – она лжет. Как бы то ни было, Томми не хотела или не могла признать это вслух.

– Да, согласен. И я совершенно точно знаю, что вы его не интересуете вообще.

Томми постаралась не улыбнуться ему в ответ. Но ей это не удалось.

Снова возникла пауза.

– Вам, наверное, будет приятно узнать, что ваши комплименты самые изысканные? – искренне сказала она.

Аргоси улыбнулся. Видно было, как он смягчился.

– Должен поблагодарить вас за вдохновение говорить их.

Томми покрутила в руке пустой бокал и посмотрела в сторону.

– Знает ли мистер Редмонд, какого прекрасного друга он нашел в вашем лице?

– Знает. Даже если все, на что я способен, это лишь терпимо относиться к его безудержной жажде зарабатывать деньги. Мне это желание хорошо понятно.

– Насколько мне известно, у него есть…

В комнату вошел высокий неуклюжий мужчина. Томми подобралась. Прескотт и не глянул в ее сторону. Пока не глянул. Возможно, просто не заметил ее. Томми смотрела, как он общается с другими гостями, как подчеркнуто мило ведет себя с графиней.

Надо было немедленно уходить.

– Лорд Аргоси, вы извините меня?

И следующую четверть часа Томми, подобно военной медали ее отца, уплывавшей тогда по реке, плавно перемещалась от одной беседы с гостями к другой, все дальше и дальше удаляясь от Прескотта. Но спиной ощущала его присутствие, как приближение шторма. Не то чтобы он был нацелен устроить полный разгром. Просто было очевидно, что лорда Прескотта переполняло нечто, может, какой-то умысел, который полностью изменит ее настроение.

Томми понадеялась, что он больше не будет оценивать ее возможное искусство любовницы.

Женщина не может выпить столько шампанского и не пойти в туалет. Если она отправится туда, Прескотт перехватит ее. Прошло какое-то время, прежде чем Томми поняла, что дальше тянуть невозможно.

И весьма предсказуемо, когда, покончив со своими делами, она появилась на пороге туалетной комнаты, лорд Прескотт вышел из темного угла промежуточного помещения, которое отделяло туалет от большой гостиной, где общались гости графини.

– Мисс де Баллестерос, можно вас на пару слов?

Она резко остановилась в добрых пяти футах от него, чтобы он до нее не дотянулся.

– Лорд Прескотт, не могли бы вы по крайней мере не набрасываться на меня в такую минуту?

– У меня и в мыслях не было напугать вас. Надеюсь, вы простите меня. Так трудно улучить момент, чтобы поговорить с вами наедине.

«Но ведь улучил! Значит, мой план сработал».

– Буду краток, – сказал он. – Я тщательно обдумал все, что вы сказали мне несколько дней назад, мисс де Баллестерос. Так как у меня свое собственное состояние, я не обязан подчиняться требованиям моей семьи и могу жениться на ком захочу.

«Подчиняться требованиям семьи». Слова, которые лучше всего описывали ситуацию Джонатана Редмонда. Для аристократа это очень необычно – не быть обязанным подчиняться требованиям семьи.

А потом слово «жениться» вдруг погребальным колоколом прозвучало у нее в голове. Томми буквально парализовало при мысли о том, что сейчас может произойти.

– И если мое имя – это то, что потребуется мне для того, чтобы насладиться вашим телом, мисс де Баллестерос, я с радостью предлагаю вам выйти за меня замуж.

В ушах зажужжало: «замуж», «замуж», «замуж»…

Слова эхом дробились в голове. «Сейчас я упаду в обморок», – подумала Томми. Конечно, это было невозможно. Такого у нее еще в жизни не бывало, чтобы падать в обморок от предложения руки, сделанного виконтом, в сущности незнакомым ей человеком.

Он подошел ближе.

Томми содрогнулась.

Мысли, как рой пчел, жужжали в ушах. Она станет леди Прескотт. Леди! В ее распоряжении будет куча денег, своя карета, слуги, роскошные туалеты, содержание. Она станет частью семейного древа титулованного древнего рода. Наверняка, напишут ее портрет, который будет висеть над камином в лондонском доме или в одном из загородных поместий. У Прескотта на портрете будет самодовольный вид, он положит ей руку на плечо, к коленям будут прижиматься их неуклюжие дети. Ей, может, удастся заставить его воспользоваться своим политическим влиянием, чтобы навсегда запретить детский труд.

Больше не будет убого жилища в ходящем ходуном доме. Больше не надо будет жить, считая каждый пенни.

Больше никакой свободы и никакого воодушевления, никакой страсти и никакой любви!

Единственной платой за уют и безопасность будет лишь необходимость ложиться в постель с этим мужчиной, подчиняться его прикосновениям, самой дотрагиваться до него – и так до скончания жизни.

Родить ему наследников.

Выйти замуж за этого незнакомца, с которым Томми главным образом оценивала неожиданные поступки короля и шутила над ними. Она едва знала его. А он ее вообще не знал.

Как со стороны, Томми слышала свое взволнованное, прерывистое дыхание.

Лишь один человек мог предложить ей утешение и безопасность в своих объятиях. И предложить навсегда.

Если бы Прескотт попросил бы ее месяц назад… Если бы он попросил об этом за день до ее полуночной встречи с Джонатаном Редмондом под окнами герцога Грейфолка…

Ах, теперь она была совсем другим человеком! Один поцелуй изменил все.

Почему Прескотт посчитал, что она того стоит? Томми очень хотелось спросить. Что такого было в ней? Она знала, что красива, но опять же в обществе полно красивых женщин, и все они, как ей показалось, танцевали с Джонатаном на том балу. Все это были ее фантазии, как сказал Аргоси? Или желание победить, которое, судя по всему, свойственно всем богатым людям?

Вот если бы ее вложения в дело Джонатана и Клауса уже окупились!

– Лорд Прескотт… – Голос Томми задрожал. Она откашлялась. – Вы оказали мне честь своим предложением. И я по-настоящему польщена и поражена. Мне очень хочется, чтобы вы дали мне возможность еще немного подумать.

Прескотт задохнулся от неожиданности. Его голова слегка откинулась в изумлении. Он молча рассматривал ее. Очевидно, Томми опять повела себя непредсказуемо.

– Хорошо. Но запомните, во второй раз я ни о чем не попрошу, мисс де Баллестерос. Я знаю, и мне не нужно лишний раз объяснять, что предложить вам мое имя и титул действительно большая для вас честь. Я ожидаю вашего ответа в течение месяца. Этого времени вполне достаточно, чтобы… взвесить другие предложения, сделанные вам.

Томми уставилась на него. Что ж, она недооценила лорда Прескотта. Точнее сказать, совсем его не оценила. Этот человек был уверен, что получит то, что хочет. Потому что так было всегда. И он очень недоволен, что его заставляют ждать решения, которое можно было принять прямо сейчас.

Все люди, обладающие властью, похожи друг на друга, подумала Томми. Всегда они почему-то изумляются, когда им не удается сразу купить кого-то.

Она вздернула подбородок.

– Благодарю вас, лорд Прескотт. Очень обнадеживает узнать, что ваша страсть не ограничена сроками.

– Она ограничена ровно настолько, насколько женщина способна вызывать страсть. Вам лучше чем кому бы то ни было известно, что, распустившись как цветок, женщина не может цвести вечно. Как и сохранить способность вынашивать детей.

Угрожающе! Но как романтично!

– Благодарю за напоминание. От меня это ускользнуло. На время. – Он кивнул, коротко улыбнулся, оценив ее шпильку. – Удачного вам дня, лорд Прескотт. Пожалуй, я удалюсь, чтобы сохранить способность цвести.

Прескотт поклонился и направился из комнаты, вероятно, чтобы забрать у лакея шляпу и плащ.

Забившись в угол, Томми дождалась, когда он уйдет. Она не могла вернуться в салон в таком состоянии. Закрыв глаза, досчитала до ста, специально, чтобы в этот момент не думать ни о чем и ни о ком.

И тоже тихо ушла, не попрощавшись, и через лабиринт улиц отправилась домой, убедившись при этом, что никто не последовал за ней и что никто не найдет ее и не узнает, какая она на самом деле.

Глава 25

– Спасибо за марципановую малину. – Это были первые слова Вайолет, которые услышал Джонатан, когда ему наконец позволили увидеться с ней наедине.

Он помолчал, потом шепотом спросил:

– Ты бредишь?

Сестра слабо улыбнулась. Его красавица-сестра выглядела так, словно река протащила ее вдоль по каменному дну. Лицо влажное, бледное, усталое, с запавшими глазницами. Но глаза сияли. Сияли внутренним светом. Она словно смеялась какой-то шутке. Это если представить, что перед ним прежняя, беззаботная Вайолет. А она только-только прошла через то, что чуть не убило ее.

– Ты действительно нормально себя чувствуешь, Ви?

– Да, отлично. Вернее, все будет прекрасно, если я спокойно полежу в постели несколько дней, а люди будут трястись надо мной. Но хватит обо мне.

«Хватит обо мне». Таких слов Джонатан еще никогда от нее не слышал.

Он был уже готов спросить Вайолет, чувствует ли она, став матерью, какую-нибудь разницу с собой прежней, но вряд ли сейчас сестра стала бы отвечать на такой вопрос.

Виновник всего, новорожденная, лежала завернутая во все белое и тихонько квохтала, суча кулачками размером с крошечный чайный кекс. На вид она была податлива и нежна, как бланманже, с маленьким носиком и маленьким ротиком. Взгляд голубых глаз был жутко серьезным. Черные волосики пушком покрывали макушку.

Джонатан посмотрел на нее.

– Я твой дядя Джонатан.

Девчушка махнула кулачком, будто маракасом, а потом хмуро, как священник, глянула на него.

Джонатан осторожно коснулся пальцем ее размахивающего кулачка, и она ухватилась за него, как за стебель цветка.

– Как вы ее назвали? – тихо спросил он.

– Руби. Руби Александра.

– Мне нравится, – не повышая голоса, одобрил Джонатан, а в это время Руби, привыкая к своим рукам, попыталась крепко сжать его палец.

– О! – умилился он.

– Не думай, что у нее к тебе какое-то особое отношение, – успокоила его Вайолет. – Она за всех так хватается.

Джонатан улыбнулся. Руби так и продолжала держать его за палец. Ах, какая шелковистая у нее была кожа! Как опасно и в то же время удивительно быть ребенком! Он подумал, что теперь Вайолет и граф, как лев и львица, станут на защиту своего детеныша. Ребенок будет в безопасности и горячо любим. «Она будет разбивать сердца».

– Что там за разговоры велись о детях и фабрике вчера, Джонатан? Мне показалось, что ты бредил. Ты говорил с такой… страстью. Словно переживал из-за чего-то.

Как будто он никогда раньше не страдал! Тон у Вайолет был невыносимо веселый.

Джонатан не стал отвечать. Он не мог ей ответить. Ему хотелось наблюдать за Руби и наслаждаться. Вернее, наблюдать за тем, как она проявляет свое любознательность.

– Я стану твоим любимым дядюшкой, – серьезно пообещал он.

В ответ Вайолет понимающе улыбнулась.

– Это же женщина, – объявила она. Вдруг у нее возникла мысль: – Господи, это ведь не Оливия Эверси, правда же? Но ее же видели гуляющей с Ланздауном.

Джонатан лишь фыркнул. И проигнорировал вопрос. Он скорее понимал Оливию Эверси. И почти желал ей всего наилучшего. Джонатан мысленно обратился к брату: «Лайон, где бы ты ни был. Твоя женщина выходит на прогулку с Ланздауном».

Однако он не был таким, как его брат, и слава богу!

– Ви?

– М-м-м?…

– Я рад, что ты не умерла.

– Я тебя тоже люблю, Джонатан, – сказала она.

– Пообещай, что останешься жива, пока я съезжу в Лондон. Мне там нужно срочно кое-что сделать.

– Ну конечно, – зевнула Вайолет.

Он ей поверил.

Джонатан легонько коснулся носика Руби, который походил на кнопку. И как можно было его не коснуться? Потом чмокнул Вайолет в щеку и ушел.

Бух, бух, бух…

Томми поморщилась, услышав, как Резерфорд меряет свою комнату шагами. В Лондоне в последнее время стало намного шумнее, чем прежде. Но, возможно, это потому, что нервы у нее были напряжены до предела после того, как Прескотт сделал ей предложение, а в голове творился сплошной кавардак. Томми попыталась почитать кошмарный роман, который ей подсунула графиня, но отказалась от этой затеи и стала наблюдать за качающимся маятником на часах из позолоченной бронзы. Вдруг ее успокоят эти равномерные движения?

Бесполезно! Томми уже почти жалела, что узнала, как хорошо находиться в объятиях Джонатана, потому что теперь могла желать только этого. Только его объятия могли дать ей успокоение.

Раздался стук в дверь. Очень настойчивый.

Томми чуть не подпрыгнула.

Опять! И еще!

Томми вскочила с кушетки и, поправив юбки, кинулась в коридор, потом спустилась вниз и прильнула к глазку в двери.

Ошибки быть не могло. Томми узнала высокую фигуру за дверью, хотя ей виден был лишь промежуток от второй пуговицы сюртука до галстука. Примерилась посмотреть через глазок так и этак, а потом распахнула дверь.

Оба замерли в молчании, приходя в себя от пьянившего прилива чувств.

Увидев ее, Джонатан сначала поразился, потом обрадовался, а затем успокоился. Как будто в какой-то момент он уверился, что Томми – плод его воображения.

В лице его была странная бледность. Он заметно нервничал. Постояв, стащил шляпу с головы.

– Можно войти? – вежливо спросил Джонатан, когда уже начало казаться, что никто из них не заговорит первым.

Томми отступила на шаг.

– Я… Да, конечно. У тебя такой вид, словно тебе требуется выпить крепкого чая. Или виски.

– Чай лучше всего. – Голос у него был усталым. Как будто он не спал несколько суток.

Томми повела его к себе в комнату. Джонатан молча шел за ней.

У нее на языке вертелся вопрос: «Где ты был, когда виконт делал мне предложение и предупреждал насчет увядания моего цветка?»

Но промолчала. Она предпочла, чтобы вместо нее говорила напряженная тишина.

Побрит Джонатан был небрежно, под глазами залегли тени, как будто последнее время он страдал от бессонницы. Однако он смотрел на Томми с нескрываемым жаром.

Словно она была мишенью, а Джонатан – стрелком.

Ей стало трудно дышать.

Наконец она обрела голос.

– Я… Я приготовлю чай.

– Томми, подожди.

Томми остановилась.

Но Джонатан не сказал больше ни слова. И продолжал стоять неподвижно, оглядывая комнату, как будто никогда раньше тут не был. Он так и не сел.

– Джонатан, что-нибудь случилось?

– Случилось? Во-первых, ты должна меня поздравить. У меня объявилась новая племянница. Вообще-то она моя первая племянница. Ее назвали Руби.

На Томми нахлынула радость. Она знала, как Джонатан любит свою сестру, и ребенок – это настоящий подарок.

– Поздравляю! О господи, она ведь родилась раньше срока, да? Красивая девочка?

– Она похожа на червячка, только с темными волосенками на голове. Маленький пищащий червячок, который размахивает кулачками. Каждый – как кекс к чаю. Вернее, они похожи на лепешечки. А нос – на пуговку. – Джонатан показал на свой нос.

Томми уже хорошо знала его.

– Так она же красавица, другими словами.

Уголок его рта дрогнул.

– У нее прелестные глазки. Голубые. Думаю, что она вырастет в красавицу. Ее родителей нельзя назвать невзрачными.

– Голубой – это прекрасный цвет для глаз, – тихо заметила она.

Джонатан удивленно заморгал. А потом медленно улыбнулся, и от этой улыбки у Томми задрожали колени.

– Я знаю, – сказал он.

Томми засмеялась, неожиданно беззаботно. Ощущение счастья быть рядом с ним стало острым, почти как боль.

Опять возникла пауза, во время которой Джонатан продолжал напряженно смотреть на нее.

– А как себя чувствует мать? – поинтересовалась она.

Джонатан молчал. И молчал так долго, что Томми начала беспокоиться.

– Они позвали викария.

О нет! Господи, нет! Только не его сестра. Только не Вайолет!

Томми почувствовала, как пол ушел из-под ног, ощутила настоящий ужас оттого, что такое случилось с тем, кого любил Джонатан.

Теперь она поняла, почему он не захотел произнести этого вслух. Это сделало бы все случившееся еще более реальным.

Подчиняясь непроизвольному порыву, Томми шагнула к нему.

– А он – Эверси. В смысле – викарий. Вернее, их кузен. Вот насколько они были уверены, что она умрет. Это было жутко, Томми. Правда, жутко.

Голос у Джонатана стал хриплым.

Сердце Томми упало.

– О, Джонатан. И она…

– Она выжила, – торопливо закончил он, решительно и твердо. Как будто чем решительнее и тверже он скажет об этом, тем быстрее все станет реальным. – На самом деле у нее все в порядке. Думаю, пройдет совсем немного времени, и она опять начнет донимать меня.

Томми с облегчением вздохнула.

– Ну слава богу!

– Да. Он явно имеет к этому прямое отношение.

У нее словно груз упал с плеч. Томми абсолютно не сомневалась, что смерть сестры для Джонатана оказалась бы сильнейшим ударом. И совершенно не понимала, как сама перенесла бы его боль.

И как так получилось, что за несколько недель его счастье стало неотделимой частью ее существа?

Опять повисло молчание.

– Ты должен присесть, Джонатан, – мягко предложила Томми. – Вид у тебя…

– Помятый? – Он слабо улыбнулся. – О да. Тяжелейшая работа – сидеть в компании мужчин с совершенно белыми лицами, ничего не делать, а только торговаться с Господом Богом, пока твоя сестра умирает в родах. Я в жизни не испытывал такого бессилия. – Последовал горький вздох.

– Никогда так не думай! – Она едва сдерживалась. – Если бы ты знал… Насколько важно, что ты есть. Насколько ты добр. Насколько нужен. Людям, которые любят тебя.

«Мне! Мне! Мне!» – Это Томми произнесла мысленно, но Джонатан словно услышал ее.

Они опять замолчали. И молчали долго, задумчиво разглядывая друг друга.

– Я не мог представить себе жизни без нее. Это просто невозможно, – как-то отрешенно сказал Джонатан.

По его тону Томми вдруг поняла, что может отнести его слова на свой счет.

Сердце подскочило.

– И все, о чем я мог думать, Томми, было… Существуют дети, которые никому не нужны, которых используют, как горючее для растопки. Словно они – расходный материал. И когда ты придумала, как вернуть их в мир… И Салли с ее ямочками, и Чарли – такого быстрого, и…

Джонатан остановился. Сделал резкий вдох и выдохнул, пытаясь сдержать эмоции.

– Да, – тихо согласилась Томми. – Всем им нужна забота.

– Жизнь так коротка, Томми. Коротка и полна опасностей. И немного похожа на тебя.

Она нервно рассмеялась.

– Томми… – Джонатан вздохнул. – Все, достаточно! Есть кое-что, о чем я пришел сказать тебе.

Бух, бух, бух… Сердце Томми могло бы посоревноваться с гулкими шагами Резерфорда.

Казалось, Джонатан подыскивает нужные слова, а может, набирается смелости.

Она ждала. Стоя на краю неизвестности.

А молчание длилось.

Джонатан опять сделал вдох полной грудью и выдохнул, чтобы совладать с нервами.

– Я каждую ночь мечтал о том, чтобы дотронуться до тебя, с тех самых пор, когда сделал это впервые.

– Джонатан… – Томми затрепетала.

– И представлял, что я почувствую, когда твои светло-вишневые волосы коснутся моей обнаженной кожи. – Джонатан сделал два шага к ней.

– Они не светло-вишневые.

– Тогда медно-красные, – нетерпеливо поправился Джонатан. – И я думаю… Я надеюсь… – Он помолчал. – Я надеюсь, что ты чувствуешь то же самое.

В словах Джонатана было столько недосказанного, но Томми не винила его в этом. «Любовь» – слово огромное и внушающее страх.

– Нет.

Он замер.

– Нет, – продолжила она тихо. – Я вообще не думала о том, как это будет – лежать под тобой обнаженной, обхватив тебя ногами. И не собиралась терять ни минуты на сон, а только удивляться тому, что ты лежишь рядом со мной и твоя обнаженная кожа касается моей.

Закрыв глаза, Джонатан откинул голову назад и вздохнул с видимым облегчением. Его плечи поднялись, потом опустились. Он опять посмотрел на нее. У Томми снова задрожали колени.

– Томми… – Его голос был тих. – Скажи мне тогда… Для чего мы, черт подери, живем, если не для этого? – То ли от усталости, то ли от едва сдерживаемых эмоций, голос него дрогнул.

Это походило на то, как в детстве она ходила по перилам. «Не смотри на землю, Томми! Не смотри на свои ноги. И не удивляйся тому, что тебе удается так рискованно балансировать. Просто сделай это!»

Джонатан ничего не предложил ей, только себя. Ни будущего, ни вечности.

А Томми никогда не выбирала легких путей. Тяга к защищенности не соответствовала ее натуре. И если любовь была настолько опасна, что каждый из них не осмелился в ней признаться, значит, пусть так и будет.

Томми придвинулась к нему и, запрокинув голову, взглянула на эту головокружительную высоту, на этот прекрасный вид – на его лицо.

Джонатан приложил руки к ее щекам.

– Вот о чем мы с тобой думали, – прошептал он.

И нашел губами ее губы.

Они слились в поцелуе. Томми почувствовала, что слабеет, что сдается. Медленно, постепенно, потом все происходящее стало напоминать лавину. Она была на грани отчаяния.

Прервав поцелуй, Томми уткнулась лицом ему в грудь, покачала головой из стороны в сторону.

– Джонатан… – Голосе ее дрожал. Она все еще пыталась предостеречь его.

Но Джонатан уже занялся шнуровкой на ее платье, и она не остановила его.

Его тихий голос звучал у нее над ухом, как заклинание, и так близко, что ей казалось, будто это голос ее сердца. Разве она могла ослушаться его?

– Только попробуй, скажи, что не думала обо мне каждую ночь. О том, чтобы попробовать меня на вкус. Дотронуться до меня. Вдохнуть мой запах. Попробуй, скажи, что тебя не преследовали мысли обо мне.

– Преследовали мысли? Ни на единый миг, – пробормотала Томми и расстегнула первую пуговицу у него на рубашке. – Ни о твоей улыбке. Ни о том, как ты смеешься. И даже не о том, как брюки обтягивают твои бедра.

В ответ Джонатан коротко улыбнулся.

– Я всегда знал, что ты лгунья, – прошептал он. Со шнуровкой было покончено, платье сползло вниз. Джонатан провел губами по обнаженным плечам, и у Томми мгновенно побежали мурашки по спине.

Она расстегнула ему вторую пуговицу. Потом скользнула руками к нему под рубашку, и – о! – вот он, чудный миг, когда она коснулась его. Погладила по груди, наслаждаясь силой напряженных мускулов, жесткостью вьющихся волос и исходящим от него жаром. Томми прислонилась к нему ухом и услышала, как бьется его сердце. Потом ее руки по ложбинке между мускулами спустились вниз к застежке на брюках. Томми с удовольствием ощутила, как Джонатан подобрал живот, как затаил дыхание, как напряглись его руки, обнимавшие ее, как они переместились вверх по ее спине и легли ей на затылок, оставляя за собой жаркий след. Она лизнула его сосок.

Томми посчитала, что должна сделать мужчине что-то приятное в обмен на удовольствие. Но только тому мужчине, которому хотела сделать приятное сама.

– Я собираюсь взять тебя всеми мыслимыми способами, – тихо пообещал Джонатан, стаскивая вниз лиф ее платья.

– Потрясающе! – пробормотала Томми, вытаскивая рубашку из его брюк.

– Ты лежишь на спине, лежишь лицом вниз, потом беру тебя сбоку, сидя, стоя. Ты на мне. Я на тебе.

– Блестящий план! – Она сдернула рубашку с его плеч. О, эти плечи! Их замечательная ширина, их лепная мускулатура! Томми не смогла удержаться и лизнула одно.

– Спереди. Сзади. На кровати, на столе, на кушетке.

Джонатан остановился, через голову стянул с нее платье, бросил его на пол.

– А потом? – шепотом спросила Томми.

– А потом мы повторим это еще раз и еще, и еще.

Какая-то бесконечная история!

И теперь, когда они остались полностью обнаженными, у Джонатана, как ей показалось, случился мгновенный ступор. Словно он не мог понять, с чего ему начать, потому что перед ним предстал бесконечный выбор возможностей, как выбор блюд на пиру.

Тогда Томми сама обняла его, прижалась к нему всем телом и почувствовала, как тяжело он задышал от блаженства – обнаженным прикоснуться к ее обнаженной коже. Томми оставила легкий поцелуй в середине его груди, а потом поцеловала чуть ниже, а потом ее поцелуи последовали вслед за руками, которыми она погладила его по животу, затем, дразня, спустилась еще ниже – к бедрам. Положив руку на его возбужденное естество, Томми поласкала его и зажала в кулаке.

У Джонатана перехватило дыхание. Откинув голову, он застонал. Его руки гладили ее по спине.

– Не останавливайся, – шепотом попросил он.

Томми и не собиралась.

И повторила это снова. И опять он застонал, откинув голову. Подхватил ее под ягодицы, прижал к себе и впился в ее губы поцелуем. О, это было наслаждение!

– Я забыл про один способ, – пробормотал Джонатан, не отрываясь от ее губ.

– Какой именно?

– Быстрый.

Самая лучшая его идея!

Он приподнял ее, Томми обхватила ногами его за талию, а руками обняла за шею. Джонатан донес Томми до кровати и уложил на нее.

Наклонившись над Томми, в течение нескольких секунд восхищенным взглядом Редмонд разглядывал ее. В его потемневших глазах промелькнуло удивление. Это длилось довольно долго, настолько, что Томми вспыхнула. Казалось, ему хотелось запомнить этот момент навсегда.

Подняв руки, Томми потянула Джонатана на себя.

О, немыслимое волшебство его прикосновений! Изумительная привилегия всем своим телом чувствовать близость его тела. Наконец Томми стало понятно истинное предназначение кожи, кончиков пальцев и губ. Ей хотелось насладиться вкусом каждого дюйма тела Джонатана, каждой впадинкой, каждым изгибом, но этим можно будет заняться позже. Время есть! А сейчас они лежали, завернувшись друг в друга, уже не понимая, чьи руки где находятся. Его прелестно чудовищная, возбужденная плоть упиралась ей в живот. Они целовали друг друга и позволяли рукам жадно ощупывать свои тела, делая для себя новые открытия, и каждое прикосновение, каждая ласка, каждый поцелуй, каждый вздох воспламенял и возбуждал их. Руки Джонатана лежали на грудях Томми, поглаживая соски, и тут она вдруг задохнулась, выгнулась всем телом, словно умоляя его поласкать их. Он соскользнул вниз, взял один сосок в рот и нежно куснул.

Томми подалась навстречу ему, раздвинула бедра, и он направил свое естество туда, где она была влажная, горячая и набухшая от желания.

– О господи! Джонатан, сейчас, сейчас, сейчас!

Он навис над ней, а Томми обхватила его ногами. Ей не хотелось смаковать сам момент, когда он вошел в нее. Ей не хотелось никакого изящества, никакой изысканности. Ей хотелось того, что хотелось ему. Она выгнулась под ним, когда он заработал бедрами, ногами прижимая его к себе ближе и ближе, чтобы он вошел в нее как можно глубже. Она наслаждалась тем, как потемнел его взгляд, как пламя вспыхнуло в нем. Наслаждалась тем, как Джонатан потом закрыл глаза от почти невыносимого наслаждения.

«Джонатан… Пожалуйста… Быстрее…»

Томми не стала умолять ни о чем. Его белые бедра колотились о нее, подводя их к моменту разрушительного освобождения. И этот момент наступил. Раз за разом, содрогаясь в конвульсиях страсти, Джонатан хрипло выкрикивал ее имя, уткнувшись ей в горло.

Потом они лежали, молча, без сил, опустошенные. Вытащив заколки, Джонатан распустил Томми волосы и разложил их на подушке.

– Красно-коричневые, – буркнул он себе под нос.

– Нет, – опять возразила Томми.

Джонатан полусонно пропустил ее волосы сквозь пальцы.

– Еще никто не целовал меня, как ты, – заметила она.

– Их было много? – спросил Джонатан без интереса. Она поняла, что это ему безразлично.

– Нет, – призналась Томми.

– Это единственный способ целовать тебя, который я знаю. Вроде как у меня просто не было другого выбора.

– Ты о чем?

Он откинул голову назад и задумался.

– Как там у Шекспира… Насчет женщины и бесчисленного множества вариантов или что-то в этом роде?

Томми рассмеялась.

– Каков знаток Шекспира! Мальчик из Оксфорда, ты обхаживаешь плохую девчонку.

– Но ты – это ты. Целоваться с тобой – это как владеть целым миром.

Она поняла, что Джонатан имел в виду. То, что он смог это сказать, тронуло ее до глубины души.

– А ты многих целовал?

– Ни одна из них не стоила тебя.

Ее как громом поразило. Томми закрылась волосами, чтобы он не увидел ее реакцию.

Джонатан отвел их в сторону. И какое-то время задумчиво разглядывал ее.

Томми тоже смотрела на него. Он нахмурился, как будто решал, спросить ее о чем-то важном. Она затаила дыхание.

– Давай возьму тебя сзади? – предложил Джонатан.

– Ты собираешься заниматься любовью или играть в бильярд?

Джонатан расхохотался. Господи, как ей нравился его смех!

Бух, бух, бух. Наверху Резерфорд продолжал мерить комнату шагами.

«Ну что ж, – подумала Томми, – наконец-то я тоже добавила свою долю в шумы этого дома».

Глава 26

После двух полных неги часов, проведенных с Джонатаном в постели, Томми открыла для себя много нового. Например, то, что у него изумительно сильные бедра. Вот она, восхитительная польза от езды верхом!

Когда Томми просунула руку между ними, Джонатан доверчиво раздвинул их шире, чтобы она могла оценить его напряженные мускулы.

– У тебя потрясающе развитые ноги, – пробормотала Томми, ощупывая его.

– Это да. Только осторожнее. Если я слишком резко сдвину их, то могу нечаянно сломать тебе кисть руки, как тростинку.

Она улыбнулась. Потом наклонилась, чтобы поцеловать гладкую поверхность изнутри бедер, на которой волосы вытерлись от постоянной верховой езды. И заметила, как его плоть дернулась и приподнялась.

– Бедра – это, конечно, хорошо, но мне кажется, ты собиралась перебраться немного выше. – Его голос звучал отрешенно. Это было очень эротично. Потому что означало, что он начинает терять голову от желания. – Может, тебе нужна карта местности?

– Терпение! – Томми склонилась над ним, и, уступая его прихоти, медленно взяла головку мужского естества в рот. Затем обвела языком вокруг нее, плотнее сжала губы и, вдобавок, зажала плоть в кулаке.

Джонатан застонал.

– О боже! Какой я счастливчик.

Его руки зарылись в ее волосы, а она продолжала сосать, то медленно, то убыстряясь. И вот Джонатан уже выгнулся дугой, дыхание его стало хриплым.

– Не желаете ли сесть на меня верхом? – церемонно спросил Джонатан.

– Какие обворожительные манеры, – промурлыкала Томми. – Ну разумеется.

Томми приподнялась над ним, а потом опустилась прямо на его член, и… О! Она чуть не задохнулась и глухо простонала от удовольствия. У нее возникло ощущение, что он был везде. Она чувствовала его каждой частичкой своего тела – от макушки до кончиков пальцев. Откинув голову, Томми закрыла глаза. О!

Большие руки Джонатана поддерживали ее за спину. Они начали неторопливо, с закрытыми глазами. Бросая вызов друг другу, останавливаясь, чтобы подразнить другого, потом снова начинали двигаться. Он позволил ей задать ритм. Медленное движение и остановка. Вверх, пауза, вниз. Пытка чувственностью. Жилы у него на шее натянулись, голова запрокинулась, грудь вздымалась. Джонатан застонал, когда Томми опять стала подниматься над ним. Его лицо вспотело, глаза почернели. Ей понравилось, как пот ручейками начал стекать ему на ключицы.

– Пожалуйста, Томми. Имей жалость. Мне нужно… Пожалуйста… О!

Джонатан резко приподнялся, и Томми проявила милосердие. Сплетясь в объятии, они неистово прижимались друг к другу. Ее соски терлись о его грудь, лишь добавляя ощущений, ногти вонзились ему в плечи, заставляя его двигаться жестче, входить в нее глубже и глубже, пока Джонатан не прохрипел ее имя.

– Томми! – Дрожь сотрясала его.

Беззвучный крик так и не вырвался из ее горла – Томми почувствовала, как разваливается на части.

Четыре часа спустя Джонатан тоже открыл для себя много нового.

К примеру:

– У тебя ягодицы, как персик. – Он легонько ущипнул Томми. Потом начал целовать ее спину, начав сверху.

Томми лежала на животе, пресыщенная, уткнувшись лицом в локоть. Джонатан лизнул ее копчик. В ответ Томми пошевелилась, потом, перекатившись на спину, тихо вздохнула. Джонатан просунул пальцы между ее бедер, ласково, осторожно, поиграл завитками волос, и она, вздохнув еще раз, раздвинула ноги шире.

Теперь Джонатан угождал ей. Его пальцы начали ласкать ее там, где она была влажной, скользкой, гладкой, как атлас. Пальцы погружались в нее, выходили наружу.

Томми тихо застонала и подняла ноги, согнув их в коленях.

– Нравится? – напряженно спросил он.

– Только не останавливайся. – В ее голосе послышалась мольба, если только она вообще могла кого-нибудь умолять.

– Встань на колени и локти, – мягко приказал Джонатан.

Она сделала, как было сказано. Джонатан лег на спину, просунул голову между ее ног и, взяв ее за ягодицы, притянул к своему рту. А затем проник языком в ее лоно.

Томми испытала потрясение. Восхитительное потрясение! Она со свистом втянула в себя воздух, когда язык Джонатана стал ласкать ее чувствительный узелок. Не в силах сдержаться, она застонала.

– О боже! О, пожалуйста… Джонатан!

– Еще? – спросил он.

Томми была готова разрыдаться.

Джонатан повторил. На этот раз он описывал языком круги вокруг узелка, потом втянул его в себя и легонько пососал. Страсть, словно вино, ударила ей в голову. Томми зашатало, и Джонатан быстро подхватил ее.

Он был рад доставить ей удовольствие. Его язык, шелковый, ловкий и настойчивый, довел ее до безумия от наслаждения, о котором она не могла и мечтать. В ушах у Томми, как шум океана, отдавалось ее прерывистое дыхание, раздавались какие-то животные звуки, полные удовольствия, которыми она подбадривала Джонатана. Ей и в голову не могло прийти, что она способна ощущать подобное. А он продолжал ласкать ее все более и более настойчиво, и вот оно! Словно стена пламени упала на нее!

Пока Томми, пронзительно вскрикивая, приходила в себя, Джонатан выскользнул из-под нее и, схватив ее за бедра, направил в нее свое естество. Вышел из нее и снова резко вошел. Потом, притянув бедрами к себе, продолжал брать ее, проникая в нее все глубже и глубже. Их тела жестко бились друг о друга. Томми вцепилась в стеганое одеяло и снова с изумлением ощутила, как ее разрывает на части от наслаждения. Она слышала хриплое дыхание Джонатана и его стон, когда он, еще отчаяннее заработав бедрами, вдруг резко остановился. Раздался крик упоения. А после и для Томми наступил момент немыслимого, почти непереносимого наслаждения.

О! Бесконечного, бесконечного наслаждения! Ей всегда, всегда будет мало Джонатана.

Он рухнул рядом, схватив в охапку Томми, пресыщенную, податливую и безвольную. Их тела блестели от пота. Двигаться не хотелось.

– Надо быть осторожнее со всеми этими переворотами вверх тормашками, – пробормотал он. – Это только ради тебя.

Томми не терпелось узнать, что он имел в виду.

На седьмой час оба заснули. Томми почти целиком навалилась на Джонатана, а он обнимал ее.

Джонатан похрапывал во сне.

Она проснулась первой, положила голову ему на грудь и вслушалась. В тихий храп. В бурчание в его животе. В ровные удары его сердца.

Это благословение свыше. «Я такая счастливая!»

Любить его – это привилегия. Томми действительно любит его.

А он – ее. Томми в этом не сомневалась.

У нее еще будет время подумать, чем это может обернуться. А сейчас рядом с ней лежит единственный мужчина, у которого ровно стучит сердце, равномерно вздымается и опадает грудь во сне.

Глава 27

Две недели Джонатан не появлялся в доме своих родителей на Сент-Джеймс-сквер. Он не ходил в клуб «Уайтс». Не посещал оперу. Его не видели ни на балах, ни в театрах. Он пропустил несколько ужинов, на которые был приглашен.

И, уж конечно, не наведывался в салон.

Джонатан никому не сказал, где ночует. Совсем не от большого желания все сохранить в тайне. Он настолько был увлечен Томми и ощущением собственного счастья, что просто забыл о том, что кому-нибудь есть до него дело.

Он выходил на улицу, только чтобы купить еды. А потом возвращался в гнездышко в шатком доме на Ковент-Гардене, где они с Томми рассказывали разные истории о себе, занимались любовью, отсыпались, потом снова занимались любовью.

Джонатан думал о том, что когда-то считал себя счастливым. Сейчас все было по-другому: его жизнь превратилась в хаос, который не поддавался никакому контролю. Сплошное безрассудство и полная несостоятельность. Мечта, для которой он не видел способа воплотиться в жизнь. Но Джонатану хотелось отдаться чувству, не думать ни о чем, и он желал, чтобы такое состояние длилось как можно дольше.

В конце второй недели Джонатан появился в мастерской Клауса Либмана на Бонд-стрит.

Клаус и Аргоси склонились над конторкой, разглядывая сделанный Виндхэмом набросок портрета известной красавицы мисс Элизабет Фрэнсис. Как-то раз на балу Джонатан танцевал с ней. На стук двери Клаус и Аргоси обернулись и уставились на Редмонда, раскрыв рты.

– Кто поставил на то, что Джонатан Редмонд жив, в книге пари «Уайтса»? – сухо поинтересовался Аргоси.

– На меня заключают пари? – Ощущение счастья все еще защищало Джонатана от забот реальной жизни.

– За последнюю неделю твое имя встречалось в книге пари чаще, чем чье-либо другое. Кто-то заключил пари, что ты исчез вместе со своим братом Лайоном Редмондом. Очень долго спорили насчет того, виноваты ли в этом Эверси.

О господи! Джонатан представил, о чем подумает отец, узнав об этом. Мало того, что совершенно напрасно приплели сюда Лайона, так еще потребовалось и вспомнить про старинную вражду с Эверси!

Джонатан знал, что ему не следует выходить в свет из дома сомнительных жильцов.

– Есть еще одно пари, Джонатан, – осторожно сказал Аргоси. Это была его обычная манера. – Отойдем в сторону на минутку.

Аргоси завел друга в заднюю комнату. Выражение лица у него было зловещим.

– Что такое? – забеспокоился Джонатан.

– Я все знаю, Редмонд.

– Что ты знаешь? Помимо результатов скачек и того, где купить перчатки за сто фунтов.

– Я знаю, что все это время ты провел с Томми де Баллестерос.

Джонатан почувствовал, как у него кровь отхлынула от лица.

– Почему ты так решил?

Аргоси удивился.

– Посмотрел бы ты на себя со стороны, Редмонд. Не беспокойся, мне не нужно никаких признаний. Я читаю письмена на стене. В тебе нет ничего скрытого, по крайней мере для меня. И никакая другая женщина не заинтересована настолько во вложении денег.

– Ты удивишься, узнав, сколько из них заинтересовано в этом. – Джонатан осторожно, украдкой оценивал друга, пытаясь найти свидетельства того, что тот почувствовал себя преданным. Однако Аргоси держался вполне дружелюбно для человека, у которого разбито сердце, тем более что совсем недавно он пережил разрыв с Цинтией Брайтли.

– Кто еще знает?

– Не думаю, что кто-то еще знает. За исключением меня, конечно, теперь, когда ты фактически признался в этом. Но… вот, что я хотел тебе сказать. В книге зарегистрированы пари на вас обоих. На тебя и Томми.

– Господи! Какие пари? И кто их заключал?

– Проблема в том, что вы вдвоем довольно неожиданно исчезли с лондонской сцены в один и тот же момент. Это обстоятельство отметили в «Уайтс», и Гарри Линли… Он, конечно, перебрал ровно на пинту больше. Ну так вот, он решил, что это и есть ответ на вопрос, куда вы оба запропастились, и заключил пари с Эдмундом Рокборном. Как Линли собирается выиграть спор – вне моего понимания.

Джонатан быстро пришел в себя.

– Ты видел моего отца в «Уайтс»?

Короткая заминка.

– Да. Вернее, его видели в «Уайтс». Он что-то увлеченно обсуждал с герцогом Грейфолком.

Джонатан вздохнул, стянул шляпу и привалился спиной к стене.

– Черт! – пробормотал он. – Черт, черт, черт!

Впрочем, это совсем не означало, что Айзея заглянул в книгу для регистрации пари. Или услышал разговоры и принял их близко к сердцу. Но у отца имелись свои способы докапываться до того, что ему хотелось выведать.

Проклятье!

– Ну и на что это похоже? – словно случайно осведомился Аргоси.

Джонатан угрожающе взглянул на него.

– Что на что похоже? – нелюбезно ответил он, прекрасно понимая, о чем спрашивал друг.

Аргоси недоверчиво смотрел на него, приподняв бровь.

– Ужасно. – И Джонатан медленно улыбнулся.

– О да. Я не сомневался, что все это ужасно. Съешь кусок сыра?

Джонатан рассмеялся. Потом вздохнул.

– Нет, я лучше просмотрю бухгалтерские книги. Что у нас тут с новыми заказами?

– Как собираешься поступить, Редмонд?

– Понятия не имею. Я еще никогда не влюблялся.

– Влюблялся? – Аргоси в шоке поперхнулся этим словом. – Хочешь сказать, это то же самое, что я испытывал к Цинтии?

Джонатан потерял терпение.

– При всем моем уважении к тебе, Аргоси, то не было любовью. Поверь мне, ты сразу поймешь разницу, как только это с тобой случится.

В этот день в салоне не устраивали прием, о чем Томми совершенно забыла, так как не появлялась там уже в течение двух недель. Но из-за того, что Джонатан отправился на Бонд-стрит к Клаусу Либману, а графиня Мирабо прислала ей записку с просьбой навестить ее утром, Томми с готовностью воспользовалась приглашением.

В доме графини было тихо. И никаких гостей. Позже Томми подумала, что во всем этом ощущалось нечто зловещее. Тишина в доме немного напоминала ситуацию, когда птицы замолкают перед приближающимся штормом.

Томми улыбнулась и подставила графине щеку для поцелуя. Сегодня графиня была одета в высшей степени модно – в платье сливового шелка. Голову венчал тюрбан, украшенный перьями.

– Он попросил, чтобы я представила его тебе, дорогая, – прошептала ей на ухо графиня. – У него вид богатого и важного человека, поэтому я подумала, что в твоих интересах произвести на него впечатление.

Графиня Мирабо была страшно довольна собой. Высоко подняв брови, она выплыла из комнаты.

Томми замерла. Ее охватила дрожь.

Из кресла поднялся пожилой мужчина, очень красивый, один из тех, при взгляде на которых на миг замирает сердце.

В нем было нечто неуловимое… Высокий рост, манера держать себя, линия плеч, осанка – все вызывало трепет. Это было как мимолетное видение Джонатана через тридцать лет. Похож на него и не похож одновременно.

Мужчина поклонился.

– Мисс де Баллестерос, полагаю?

– Полагаю, мистер Айзея Редмонд?

Если он удивился, то не показал виду. «У него зеленые глаза».

– Я боялся, что мне не удастся перекинуться с вами парой слов. Не угодно ли присесть? Это не займет много времени.

Томми осторожно прошла по комнате, не сводя с него глаз, как будто перед ней оказался волк. Ей было кое-что известно об отце Джонатана: несгибаемый, властный человек; созидатель и разрушитель.

Томми опустилась на краешек стула напротив, сложила руки на коленях и внимательно посмотрела на него. «Дыши, Томми!»

– Насколько я понял, вас мой сын взял в любовницы.

Он словно метнул в нее гарпун.

Несколько секунд Томми не могла дышать. От него это, конечно, не укрылось. Теперь поздно было бросаться на защиту Джонатана или отрицать очевидное.

– Боюсь, вы ошибаетесь насчет природы нашего общения, мистер Редмонд. – Она гордилась твердостью своего голоса.

– О! Весьма сомнительно.

Айзея был человеком слишком искушенным и читал Томми, как книгу.

– Мне интересно, какие дела вы ведете? – вежливо спросила она, почти равнодушно. Она гордилась своим холодным тоном, хотя руки у нее уже стали липкими.

Он помолчал. То ли от неожиданности, то ли действительно собирался с мыслями.

– У вас есть семья, мисс де Баллестерос? Мать, отец, братья с сестрами? Те, кого вы любите и кто любит вас?

А теперь он повернул гарпун в ране. Должно быть, он каким-то образом узнал, что у Томми никого нет. Поговорил с герцогом?

Дыхание у нее участилось. Томми почувствовала, как краска заливает щеки.

Он был доволен тем, что ее молчание стало ответом на его вопрос.

– Потому что, если бы у вас все это имелось, вы наверняка поняли бы, как много значит семья для Джонатана и как много он значит для семьи. И если он женится на неподобающей леди, все, чем он дорожит, будет для него под запретом, – его дом, семья, прошлое, наследство. И не только это, но и обычные возможности продвижения по карьерной лестнице, и связи, которыми пользуются молодые люди его положения и имеющие такие же средства. Все будет под запретом, если он женится на девушке из другого слоя общества. Он будет несчастен. Вероятно, сначала он этого даже и не почувствует, но в итоге все так и будет. Уверяю вас! Такие люди, как Джонатан, не могут просто так бросить все, чем дорожат.

Ногти Томми все сильнее впивались ей в ладонь, как напоминание о том, что нужно держать себя в руках. Она с изумлением смотрела на Айзею.

– Вы, оказывается, совершенно не знаете собственного сына, – медленно выговорила Томми, специально подчеркнув, что удивлена. – Вы очень недооцениваете его. Однажды вам придется об этом пожалеть.

Ей даже стало интересно: неужели все люди с зелеными глазами – мерзавцы?

Что-то в ее поведении – может, холодная манера держать себя, может, абсолютная уверенность, – заставили его замолчать. Айзея с любопытством разглядывал Томми какое-то время. Джонатан был прав. Этот человек такой же, как ее отец. Он был из типа людей, полагающих, что подобные Томми даже не заслуживают внимания.

– О, я сомневаюсь и на этот счет, – наконец заявил он весьма спокойно. – Именно поэтому я пришел сюда, чтобы поговорить с вами. Если вы неравнодушны к моему сыну, откажитесь встречаться с ним. Пусть у него будет будущее, которое ему предназначено. Его будущее светло, и у него есть шанс стать счастливым. Если вы желаете ему счастья, вы, конечно, отпустите его. Потому что если сын и дальше будет продолжать общение с вами – назовем это так, – он отрежет себя от сестры, брата, матери, лишится наследства и прав родства. Это не обсуждается, мисс де Баллестерос. Гарантирую, с ним это случится. И поверьте, у меня имеется достаточно сил, чтобы все так и произошло.

Теперь Томми начала задыхаться. О, как она ненавидела таких типов! Тех, что заработали кучу денег для того, чтобы запугивать ими людей, чтобы заставить мир жить по правилам, придуманным ими!

Как в поговорке, она была тем самым гвоздем, который торчал из доски, а Айзея решил, что может ударом молотка загнать ее по шляпку, на старое место.

– Вы точно таким же образом запугали своего другого сына, мистер Редмонд? Ну-ка, скажите, придет он к вам сегодня на ужин? Может, вы увидитесь с ним завтра или послезавтра, а может, через два дня? Или он действительно окончательно исчез?

Томми наблюдала, как злость постепенно охватывает Айзею Редмонда. Зрелище приводило ее в восторг. Его ярость была продуктом холодным и горьким. Он не терял выдержки, сохранял лицо. Только его мускулы напряглись, челюсти сжались, глаза из зеленых превратились в угольно-серые.

И в этот момент ей понравилось ощутить в себе способность заставлять кого-нибудь вот так разозлиться. Потому что единственный способ разозлить Айзею – узнать его слабые места.

– Вы не увидите ни пенни из фамильных денег Джонатана, мисс де Баллестерос. И я совершенно ни о чем не беспокоюсь. Женщины, подобные вам, всегда твердо стоят на земле. Мне просто нужно воззвать к чувству, – что бы это ни было! – которое вы испытываете к моему сыну. С вами у него нет будущего, и вы должны оставить его, чтобы не причинить ему боли. А мне больше всего не хотелось бы видеть, как он страдает.

«Да, верю, побуждения у тебя исключительно альтруистические», – подумала Томми.

Она вздернула подбородок. «Перед этим человеком я не заплачу, даже от злости».

– Вы совершенно правы. Не беспокойтесь на мой счет, мистер Редмонд. И разве не большая удача для вас, что Джонатан уже скоро выберет себе невесту из карточной колоды? Там будут представлены только достойные молодые леди из лучших семей. Одна краше другой, как на подбор. И счастье его будет обеспечено, как вы и рассчитываете. Конечно, он никогда не испытает боли, раз уж вы будете удовлетворены. Так что можете спать спокойно. Я никогда не позировала для карт.

Улыбка Айзеи получилась какой-то неопределенной.

– Я рад, что мы поняли друг друга, мисс де Баллестерос.

Он снова поднялся и с любопытством посмотрел на нее. Словно хотел запомнить.

Потом отдал поклон и удалился, не сказав ни слова.

Вернувшись под вечер, Джонатан взлетел по лестнице, торопливо заскочил в комнату, отбросил шляпу в сторону и распустил галстук.

– Ты будешь сверху! – весело объявил он и набросился на Томми.

Она засмеялась против воли, а Джонатан обнял ее, а потом подхватил под ягодицы. Она обвила его талию ногами, ее руки обнимали его за шею. Джонатан так и донес Томми до кушетки, где лег на спину, усадив ее на себя.

– Поцелуй меня, – шепотом приказал он, когда Томми расстегивала пуговицы у него на брюках.

Она подчинилась. Джонатан завернул вверх юбки и через чулки погладил ее бедра изнутри. Его дыхание было горячим и пряным. Он действовал на нее, как опиум. В нем появилась какая-то дикая страстность, какая-то новая настойчивость.

Поддразнивая Джонатана, она поерзала на нем, чтобы он ощутил, какая она влажная и горячая. Он закрыл глаза, жилы на шее напряглись.

– Подразни меня, – прошептал он.

Так Томми и сделала. Она впустила его в себя, а потом медленно, очень медленно приподнялась и так же медленно опустилась, потом еще и еще. Наконец Джонатан издал долгий стон. На лбу выступили капельки пота. Томми сама уже сдерживалась с трудом. Сейчас она была тореадором, безрассудно игравшим с острым наслаждением, терзавшим ее изнутри. Она играла в тореадора с Джонатаном.

Наклонившись к нему, Томми сунула кончик языка ему в ухо, провела им по ушной раковине. Его стон превратился в короткий смешок с ноткой отчаяния.

– Достаточно мучений или нет? – тихо спросила она.

Джонатан схватил Томми за бедра и насадил на себя. Они задвигались одновременно, жестко и неистово, бесстыдно и жадно, действуя сообща ради немыслимого наслаждения, которое ждало их уже через несколько секунд.

Их неистовые крики слились в один.

– Бум! – шепотом сказал потом Джонатан. Его голова оказалась у нее под подбородком.

Томми чувствовала, как поднимается и опадает его грудь. Ритм их дыхания совпадал.

Она, как гребенкой, провела пальцами по его волосам. Таким мягким, как у ребенка. Шелковистая чернота!

И чуть не разревелась.

Потом выскользнула из его объятий, оправила на себе платье и села рядом, сложив руки на коленях и старательно избегая его взгляда.

Джонатан разглядывал ее глазами, полусонными после занятия любовью, и словно недоумевал, как она еще может двигаться после столь страстного соития.

Томми глубоко вздохнула, набираясь мужества. А потом повернулась к нему.

– Джонатан, мне нужно кое-что сказать тебе.

Она встретилась с ним глазами. Теперь он смотрел на нее с беспокойством, изучая.

Томми храбро встретила его испытующий взгляд.

Вдруг Джонатан прищурился.

– Мой отец! – сказал он, как выплюнул. – Мой отец говорил с тобой.

Томми была потрясена.

– Как ты уз…? Нет!

– Не ври мне, Томми. Я знаю, что это правда. Именно это он должен был сделать. И я узнаю по виду любого, кто пообщался с Айзеей Редмондом. Что он тебе сказал? Пытался предостеречь насчет меня?

В этот момент он уже застегивал брюки. Движения были быстрыми, резкими, полными ярости.

– Джонатан, – мягко начала Томми. – Не важно, что ты думаешь о нем. Он прав. Потом ты возненавидишь меня. Потому что тебя отрежут от всего, что ты любишь, если останешься со мной. И от общества, ты ведь понимаешь. Ты лишишься всех возможностей.

– Я люблю тебя.

О, слова! Прекрасные слова!

Томми закрыла глаза.

– А ты любишь меня, Томми. Я знаю. Скажи это.

– Что это даст, Джонатан?

– Скажи!

– Джонатан…

– Не делай этого, Томми! Не сейчас!

– А когда? За день до твоей женитьбы на леди Богатенькой Пенелопе? Нет, будет лучше, если мы покончим со всем сейчас.

– Потому что ты боишься.

Она недоверчиво посмотрела на него. И неожиданно разозлилась.

– Ты черт знает как прав – я боюсь! Боюсь того, что у меня в жизни не будет ничего постоянного, что я смогла бы назвать своим, того, что повторю жизнь своей матери, что стану свидетельницей, как ты женишься на другой, а потом буду думать, что она по ночам лежит рядом с тобой в постели. Да, я боюсь! Боюсь, что ты возненавидишь меня, потому что из-за связи со мной лишишься всего самого для тебя дорогого. Выход, который я вижу, принесет мне много страданий, но я выбираю его. И лучше сейчас, чем потом. Сейчас, когда моя гордость не пострадала, а впереди множество возможностей.

Джонатан напряженно молчал.

– Какие еще возможности? – Голос его звенел как струна.

Томми набрала в грудь воздуха, уже понимая, как он отреагирует на ее слова.

– Лорд Прескотт сделал мне предложение.

Джонатана словно ударили. Он побледнел. Потом замотал головой.

– Прескотт? Но…

– Потому что он хочет меня, Джонатан. Так же как ты. И судя по всему, это будет цена, которую он готов – и способен – заплатить.

Она физически ощутила, как эта новость потрясла его.

– Прескотт! Так это от него ты получила жемчуг.

Томми не стала отрицать.

– А что дала ему взамен?

– Это низко, Джонатан, – отрезала она. – Я ничего не дала ему, и ты это знаешь. Но он этого хочет, вот что важно.

– Так чего он хочет?

– Подумай сам. Если любишь меня, ты согласишься, чтобы я все время жила, как живу сейчас, в этом домишке, или в безопасности, комфорте и спокойствии, как твоя сестра или, скажем, леди Грейс Уэрдингтон? Почему я не могу иметь того же самого?

– Ты же не хочешь за него.

– Конечно, нет, дурак!

И это поразило их обоих.

Сейчас Томми была готова разрыдаться от злости, тщеты и страха.

– Вот она, у тебя в руках, еще одна моя возможность. Если только ты не рассчитываешь на то, что завтра мы заработаем состояние. Но у нас ведь нет состояния, не так ли, Джонатан?

– Это так, – согласился он. – Но у нас оно будет. Не делай этого, Томми. Не сейчас. Ты не должна делать это сейчас.

– Он дал мне срок до конца месяца, чтобы принять решение.

Джонатан закрыл глаза.

– Матерь Божья!

А потом выругался сквозь зубы.

Томми вздрогнула.

– Джонатан, подумай. Ты хочешь жить в полной изоляции от всего, что любишь? Ты хочешь жить вот так до скончания века? Хочешь?

Томми не могла этого вынести. А Джонатан в это время, кипя от злобы, одевался, просовывал руки в рукава рубашки, затягивал галстук на шее с таким видом, словно хотел удавить им отца.

Потом остановился и посмотрел на Томми, пригвоздив ее взглядом к месту.

– Отец не возьмет надо мной верх, Томми. Победа будет за мной, – наконец тихо сказал он. Это прозвучало, как клятва на крови. – У меня будет все, что я захочу. У тебя – тоже. Ты должна решить, веришь мне или нет. И любишь ли меня больше, чем боишься будущего.

Они стояли и смотрели друг на друга в тяжелом, полном гнева молчании.

Страх! Томми ненавидела, когда ее обвиняли в трусости. Но она была не готова принять такое решение сейчас, когда боязнь боли потерять Джонатана заглушала все. Вот чего она не могла вынести.

– Тебе лучше уйти, – мягко сказала Томми. – Мне нужно, чтобы ты ушел.

Джонатан крепко зажмурился. А когда открыл глаза, у него было такое выражение, что Томми чуть не сказала: «Беру свои слова назад. Не уходи. Не уходи! Никогда не оставляй меня».

Джонатан не двигался. Он был напряжен, как крепко сжатый кулак.

Вместо этого Томми усмехнулась.

– Ищешь что-нибудь, чтобы швырнуть об стенку?

Он ничего не нашел, что бы швырнуть. Зато нашел, что можно было пнуть ногой.

Дверь оглушительно грохнула. На выходе.

Глава 28

Как ни в чем ни бывало Джонатан вернулся в городской особняк Редмондов на Сент-Джеймс-сквер, словно и не уходил оттуда. И теперь с вежливым и беззаботным видом сидел за завтраком.

Отец не задал ему ни единого вопроса. Когда он пару раз внимательно посмотрел на сына в поисках признаков непокорства или переживаний из-за разбитого сердца, Джонатан просто ответил ему доброй улыбкой.

«Ты меня не победишь. Это я тебя одолею!»

Единственно эта мысль владела им, когда он передавал отцу джем, когда брился по утрам, когда его голова касалась подушки вечером. Эта мысль носилась в воздухе, которым он дышал.

Поведение Джонатана было настолько правильным, что Айзея решил снова отправиться в Суссекс, чтобы проверить, как там идут дела.

Джонатан зачастил на Бонд-стрит, проверяя, как растет число заказов, понаблюдав за изготовлением печатных пластин, работая с бухгалтерскими книгами. В контору начали обращаться мужчины и женщины, которые стали заказывать колоды карт со своими изображениями. Так как выполнение таких заказов требовало изготовления уникальной типографской пластины, а печатать приходилось один-единственный экземпляр, Клаус с удовольствием поднял расценки. Ах, как еще много можно было извлечь денег, циркулирующих по жилам тщеславия, пронизывающим Лондон!

Джонатан тоже заказал для себя особую колоду.

– Мне она нужна срочно, Виндхэм. К тому дню, когда будут готовы «Бриллианты чистой воды».

Потом объявился какой-то ученый, который решил опубликовать книгу по анатомии с цветными иллюстрациями, и Клаус был вне себя от радости перед открывшимися возможностями. Вскоре после этого один издатель предложил немцу выпустить в цвете и ограниченным тиражом знаменитые «Записки о Южных морях» Майлса Редмонда. Клаус установил два дополнительных типографских пресса и нанял помощника – молодого человека по имени Уильям из работного дома Бетнал-Грин. Но Чарли, умный и быстро набиравшийся опыта, уже скоро и сам сможет заниматься серьезной работой, а не просто мыть, чистить, и бегать на посылках.

Каждый шаг Джонатана, каждый миг бодрствования приближал его к заветной цели.

И когда ему выплатили окончательный расчет за доставку шелка кораблями – а прибыль примерно в три раза превысила первоначальные вложения – Джонатан Редмонд понял, что теперь стал богатым человеком, официально, вне зависимости от капитала семьи. Умеренно богатым.

Но, конечно, не настолько, как Айзея Редмонд!

Пока еще.

Он тут же выплатил Томми ее деньги. Она не стала богачкой, но теперь у нее появился выбор. Именно этого ей хотелось больше всего.

И Джонатан испытал немыслимое удовлетворение от того, что именно он стал тем человеком, который обеспечил ей комфорт и защищенность. Если ей теперь больше не захочется жить в доме из хвороста, значит, не будет. Если ей не захочется выходить замуж за обладателя титула, значит, не выйдет.

Если вообще не захочет выходить замуж – ее дело.

Джонатан положил причитающиеся ей деньги на ее счет и письменно уведомил об этом.

И добавил:

«Вы хотели иметь выбор. Теперь такая возможность у вас есть.

P. S. Ничего не предпринимайте в спешке. Дж.»

Совсем даже не любовная записка. Но Джонатан не собирался ни о чем умолять. Если она доверяет ему, тогда не совершит никакой глупости, как, например, покинуть Лондон или выйти замуж за виконта.

А потом он отправился поговорить со стряпчим.

«Ромьюлус Бин, эсквайр».

Бумажка с этим именем болталась на ветру. Контора стряпчего располагалась в довольно неожиданном для человека, который стал причиной бессонных ночей обуреваемых жадностью Айзеи Редмонда и герцога Грейфолка, месте.

Джонатан резко выдохнул, потом поднялся по лестнице и открыл дверь.

Он очутился в крошечном кабинете, элегантно, но экономно обставленном и очень опрятном. Мистер Ромьюлус Бин сидел за письменным столом. Он был под стать своему кабинету – такой же чистенький и компактный. Очки грозили сползти с носа. А остатки его волос прилипли к черепу, как жертвы кораблекрушения цепляются за плот.

Джонатан поклонился.

– Прошу простить меня за вторжение, мистер Бин, но я рассчитываю, что у вас найдется минутка для разговора со мной.

Тот поправил очки на носу и уставился на Джонатана. Он явно оценил его одежду, великосветский акцент и манеры.

– Меня зовут Джонатан Редмонд.

Тут легкая тень иронии набежала на его лицо.

– Вы состоите в родстве с… мистером Айзеей Редмондом?

Он сказал это осторожно. Без всякого намека на любопытство. С чувством, которое Джонатану напомнило его собственное отношение к отцу.

– Да, но он не знает, что я здесь. Я здесь исключительно по собственной воле.

– Ах, вот оно что. Прошу, присаживайтесь, мистер Редмонд. Так в чем причина вашего визита?

Джонатан устроился в кресле напротив.

– Я понял, что вы являетесь стряпчим, который отвечает за продажу Ланкастерской хлопчатобумажной фабрики.

– Совершенно верно.

– Я хочу ее приобрести.

Мистер Бин онемел, как будто гром грянул у него над головой. А потом начал медленно крутить стакан с водой, стоявший на столе перед ним. Влево – вправо. Туда – сюда.

– У меня есть несколько покупателей, интересующихся этой недвижимостью, мистер Редмонд. Могли бы вы изложить мне главные идеи вашего предложения? Может, расскажете о планах на эту собственность?

Во время долгой молчаливой паузы, мистер Бин, судя по всему, решил держаться с Джонатаном любезно и не спорить. Он ни на минуту не поверил в то, что у Джонатана имеется достаточный капитал.

– Я предлагаю часть суммы оплатить наличностью, другую часть – моей долей в типографском деле, а на остаток выдам векселя. Я также представлю отчет о моих доходах и точный обсчет будущих прибылей.

Короткая пауза.

– Векселя. – Мистер Бин произнес это слово деликатно. Как будто он никогда не имел дел с людьми, которые настолько вульгарны, что расплачиваются векселями. У него был вид человека, которого так и тянет взглянуть на часы, чтобы выпроводить Джонатана, но врожденная вежливость не позволяла ему этого сделать.

– А что касается моих планов, то я покончу с детским трудом на фабрике и начну серьезные преобразования. Для начала я постараюсь сделать так, чтобы дети, работающие там, получили какую-нибудь профессию, обеспечу их жильем, а потом вместо них найму взрослых рабочих, которые смогут сами решать, подходит им эта работа или нет.

Мистер Бин молча откинулся на спинку кресла. Задумался.

– И девочки? – отрывисто спросил он.

– Разумеется.

Мистер Бин наклонился вперед. Пожевал губы. Рассеянно возобновил свои манипуляции со стаканом воды. Это все больше и больше нервировало Джонатана.

Стакан все качался-качался из стороны в сторону, а в итоге опрокинулся и выплеснул всю воду на поверхность стола.

Джонатан отшатнулся.

Мистер Бин вскочил.

– О, простите ради бога, мистер Редмонд! Это просто…

– Не волнуйтесь. Это же обычная вода.

Джонатан вытащил из кармана носовой платок и протянул его Бину, который, покраснев как рак, принялся промокать и вытирать воду со стола.

Закончив, он сложил носовой платок вчетверо.

– Извините за потоп. – Он опять поправил очки на носу и погладил большим пальцем уголок платка.

Вдруг движения его стали медленными, а лицо приобрело какое-то странное выражение.

– Могли бы вы кое-что сделать для меня, мистер Редмонд?

«Все, что угодно! Я поцелую тебя взасос, если ты продашь мне фабрику!»

– Что именно?

– Вы могли бы произнести… – Он откашлялся и выкрикнул: – «Отстаньте от него, вонючие ублюдки!» И как можно злее.

Джонатан захлопал глазами.

– Простите?… Ну, если вы настаиваете: «Отстаньте от него…».

И замолчал на полуслове.

Потому что понял, что это значит.

– Это вы! – оба закричали одновременно. И радостно.

– Это вы спасли меня от тех головорезов! – Мистер Бин был вне себя.

– Так это вы были тем парнем рядом с «Вепрем и медведем», на кого напали те… вонючие ублюдки!

– Да, от них несло.

– Кошмарно!

– Вы тогда отдали мне свой платок. Я весь его залил кровью.

Джонатан молча и торжественно закатал рукав сюртука.

– А я получил вот такую милую рану от кинжала. Она весьма впечатляет дам.

Бин с благоговением оглядел шрам, потом опять опустился в кресло и удивленно покачал головой.

– Как все странно, мистер Редмонд. Мне очень не хотелось отдавать фабрику в руки некоторых покупателей как раз из тех соображений, о которых… вы упомянули. Фабрика – это мое моральное бремя. У меня вызывает отвращение использование детского труда. С детьми будут обходиться более гуманно лишь в одном случае – когда энергичные и влиятельные люди выступят за ужесточение законов. Мне страшно интересно… – Он наклонился вперед, – что вы скажете насчет того, чтобы баллотироваться в парламент, мистер Редмонд? Я уверен, что ваша кандидатура получит сильную поддержку. Мне кажется, в вас есть дерзость и отвага, необходимые для настоящего политика. Спасая мне жизнь, вы проявили характер, разве я не прав? Имя Редмондов также склонит людей в вашу пользу. А еще в вас чувствуется присутствие какой-то особой силы.

«Присутствие какой-то особой силы»? На самом деле?

Теперь Джонатан откинулся в кресле и внимательно посмотрел на мистера Бина.

– Мне уже говорили, что во мне есть что-то такое, что говорит в мою пользу.

Он закрыл глаза. Перед его мысленным взором идея засверкала, как золотая гинея, которая, покачиваясь, уходила в глубину источника.

– Я думаю, мистер Бин, что сейчас вы сказали что-то очень важное для меня.

– Вот и чудесно! Я буду с нетерпением ждать следующих выборов, чтобы оказать вам полную поддержку, мистер Редмонд.

Джонатан усмехнулся.

Какое-то время они просидели в благожелательной тишине, не переставая удивляться друг другу.

– Что ж. – Мистер Бин побарабанил пальцами по столу. – Какой счастливый случай! Вы не представляете, как я рад возможности отблагодарить моего спасителя.

Джонатан откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову.

– Скажите мне, мистер Бин, насколько далеко простирается ваша благодарность?

Глава 29

Ночь накануне выхода в продажу карточных колод с «Бриллиантами чистой воды» выдалась беспокойной для многих представителей высшего общества.

Все юные леди, которые позировали Виндхэму, лежали в своих постелях, напряженно уставившись в потолок, и мысленно молились о том, чтобы выбрали именно их, а не леди Грейс Уэрдингтон.

А леди Грейс Уэрдингтон всю ночь не сомкнула глаз, пытаясь решить, сколько колод ей нужно купить, чтобы быть уверенной в своей собственной популярности. Обхватив себя руками, она с удовольствием представляла, что теперь ее лицо будет повсюду – в «Олмаке», в лучших домах Англии.

Но вот дюжины молодых людей беспокоились о ставках, которые они записали в книгу пари «Уайтса» по поводу того, кто из юных дам окажется в колоде и кого из них выберет Редмонд.

Задолго до рассвета, еще в темноте Чарли, Клаус и новый помощник в типографии Уильям начали нагружать повозку. Развезти карты по лавкам, расположенным по всему Лондону, и прежде всего в пассаж «Берлингтон-Аркейд», нужно было до открытия.

И все они и каждый в отдельности сгорали от любопытства – действительно ли Джонатан Редмонд выберет себе невесту из колоды карт?

Под крышей дома сомнительных личностей у Томми де Баллестерос тоже выдалась бессонная ночь, и не только потому, что Резерфорд был у себя. Он принимал в гостях даму, судя по всему, таких же внушительных размеров. Наверху постоянно что-то падало, рушилось, стучало. Ритмично стучало. Томми изо всех сил старалась не представлять себе, что там происходит, а потом почувствовала зависть, ощутила собственное одиночество, гложущую грусть и страх.

Ведь она знала, что сегодня карточные колоды «Бриллиантов чистой воды» появятся в продаже. Настал тот день, когда, по слухам, Джонатан Редмонд выберет себе невесту из колоды карт.

Если Томми перевернется на бок и вдохнет воздух, то сможет ощутить его легкий запах, исходивший от подушки. Или ей это кажется? Мысль заставила ее вскочить и сесть на краешке постели. Томми сидела и с восхищением разглядывала полосы лунного света, растекшиеся по полу. Она опустила ноги в лунный свет, как в водный поток, приносящий успокоение.

Спокойствие ей требовалось больше всего. Сегодня у нее тоже ответственный день.

Сегодня она примет решение – Джонатан или Прескотт?

Джонатан не сообщил семье заранее, что прибудет в Пеннироял-Грин. Просто вскочил на коня и поскакал в сторону дома, получая удовольствие от свежего воздуха, от возможности время от времени переходить на галоп, обдумывая планы на будущее.

В Редмонд-Хаузе он спешился, бросил повод конюху, а сам по ступеням поднялся в дом, где передал плащ и шляпу уже поджидавшему его лакею.

Джонатан замешкался лишь перед зеркалом, приглаживая волосы, потом, отряхнув пыль с сапог, взбежал по мраморной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и отправился в отцовскую библиотеку.

Отец, как всегда, с удобством устроился в своем коричнево-кремовом убежище, склонившись над огромным полированным столом, сплошь заваленным документами. Джонатан обратил внимание на поредевшие волосы на седой макушке отца. Сердце сжалось на миг. Айзея Редмонд только казался неподвластным времени. Как и все, он в конце концов износится, согнется, превратится в прах.

Такое открытие лишь укрепило решимость Джонатана.

Несколько секунд он постоял на пороге, наблюдая за отцом в потоках света от огромного окна. Айзея казался беззащитным. Он был погружен в себя, немного хмурился. Наверное, все еще удивлялся, почему Ромьюлус Бин отказывается продать ему фабрику, но беспокойства по этому поводу не испытывал. Он найдет способ получить, то, что хочет, как это бывало всегда.

Джонатан постучал уже в открытую дверь, и отец поднял голову.

В его глазах промелькнуло удивление. Потом нечто похожее на беспокойство.

– Ну, чем я могу тебе помочь, Джонатан? Ты приехал сообщить, что вытянул себе невесту из карточной колоды и что мне пора возгордиться тобой?

– Сегодня как раз тот самый, означенный день, – холодно подтвердил Джонатан, совершенно не удивившись, что отцу все известно. – Мне кажется, что тебе лучше возгордиться собой. Потому что ты подсказал мне эту идею.

Джонатан сунул руку в карман и достал колоду карт. Показал ее отцу.

Этого Айзея не ожидал. И смотрел на сына в замешательстве.

– Джонатан… Я честно…

Без приглашения Джонатан широким шагом пересек комнату и придвинул стул к столу. Отец быстро собрал разложенные документы, словно боялся, что карты могут запачкать их, но Джонатан все-таки успел заметить заголовок поверх одного листа «Предложения клуба „Меркурий“ по приобретению Ланкастерской хлопчатобумажной фабрики».

По гладкой поверхности стола он пустил карточную колоду в сторону отца.

– Начинай, отец. Открой первую карту. Потому что на ней может оказаться моя невеста.

Айзея медленно повернул голову, устроив настоящий спектакль из того, чтобы просто взглянуть на часы у себя за спиной, тяжело, страдальчески вздохнул, поиграл бровями, а потом снял верхнюю карту и перевернул ее.

На стол легла дама червей.

Оба молчали.

– Роскошная цветная печать. Как тебе кажется? – вкрадчиво спросил Джонатан, когда понял, что отец первым не заговорит.

– Вполне, – с отсутствующим видом подтвердил Айзея. Его взгляд был прикован к изображению на карте.

По лицу отца, Джонатан понял, что вот-вот разразится буря. Его руки задрожали. Он крепко стиснул зубы.

Потом медленно поднял глаза на Джонатана.

– Что ты хочешь этим сказать, дьявол побери? – Каждое слово было полно холодной ярости.

– Ее зовут Томасина де Баллестерос. Но тебе ее имя уже известно, потому что ты беседовал с ней. А тут, внизу… – Джонатан постучал по карте, – оно напечатано мелким шрифтом. Я собираюсь жениться на ней. И ты полюбишь ее. Потому что я ее люблю.

Губы отца тряслись от гнева. После несколько попыток он все-таки сумел проскрипеть:

– Да как ты смеешь?

Джонатан поднял руку.

– Повторяю. Ты полюбишь ее. И будешь принимать в этом доме. И позволишь Цинтии Брайтли приезжать сюда. Ты полюбишь ее, потому что я ее люблю, Майлс ее любит, и Вайолет тоже. Отец, ты сам провоцируешь беспорядки и рознь в нашей семье. Ты думаешь лишь о своем собственном счастье, а не о том, как сделать счастливыми своих детей. В этом причина всех проблем. Ведь важнее всего в жизни – любить своих близких. И в глубине души, я верю, ты это понимаешь.

У отца отвисла челюсть.

Он тут же захлопнул рот, а потом прошипел:

– Как ты смеешь так говорить со мной? – В детстве, когда отец переходил на такой тон, Джонатана охватывал ужас. – Если ты женишься на этой девчонке, то больше не получишь ни пенни…

– А что касается моего содержания, – мягко продолжил Джонатан, словно не заметив слов отца, – то все, что мне было выплачено за последние два года, ты найдешь на своем счете. В течение года я удвоил свое состояние. В следующем году рассчитываю утроить его. Если тебе хочется узнать, каким образом мне это удастся, то скажу: теперь я владею Ланкастерской мануфактурой. Мы со стряпчим мистером Ромьюлусом Бином вчера сели и все оформили официально. Мы также обсуждаем с ним возможность продажи части собственности фабрики в Нортгэмптоне. Я больше не попрошу у тебя ни пенни. Но буду счастлив обсудить с тобой возможности сотрудничать, потому что сейчас я основываю свою собственную инвестиционную группу. Один из первых проектов будет связан с поиском финансирования для следующей экспедиции Майлса.

– Ты… шутишь, – только и смог произнести отец в ответ.

Джонатан вздохнул.

– Задай вопрос мистеру Бину, у меня есть документ… – Он вытащил бумагу из внутреннего кармана и придвинул к отцу, – здесь, с собой.

Айзея взял документ и просмотрел его.

Потом поднял голову и взглянул на сына. Выражение его лица было непроницаемо.

Джонатан положил ладонь на бумагу и подвинул ее к себе.

– У меня она будет в полной сохранности, правда же? И знаешь почему он продал фабрику именно мне? Это чистой воды везение. Я защитил его от бандитов в уличной драке. Прямо возле игорного заведения. Разумеется, деньги у меня были от предыдущих сделок, иначе мистер Бин и разговаривать со мной бы не стал. Я в течение двух лет вкладывал средства в перевозки шелка кораблями и в другие подобные операции. Ну я тебе рассказывал.

Отец осторожно опустился в кресло, как будто внезапно ощутил собственную хрупкость и побоялся развалиться на куски. Он смотрел на сына так, словно видит его впервые.

– И еще одна новость, которая может обрадовать тебя: отец Томасины действительно герцог.

Что-то все-таки коротко отразилось в лице Айзеи. То ли надежда, то ли изумление. Хотя, зная отца и его жадное стремление обладать титулом, которым король всю жизнь дразнил Редмондов и Эверси и который так и остался недостижим, это могла быть всего лишь рефлекторная реакция на слово «герцог».

– Но не стоит никому об этом говорить. Она же внебрачная!

Джонатан наслаждался собой.

– И еще. Я, наверное, должен признаться тебе, что у нас с ней уже есть дети. Добрая сотня или около того. Если так можно выразиться.

Отец медленно прикрыл глаза. Губы у него шевелились, как будто он читал молитву.

– И последнее, отец. Ты можешь, если захочешь, оказать мне поддержку, потому что я буду избираться в парламент, чтобы покончить с практикой детского труда. Я намерен выиграть выборы. Мне кажется, когда ты придешь в себя и как следует все обдумаешь, то будешь мной гордиться. Яблоко от яблони не далеко падает, как говорится. И разумеется, ты все это можешь обратить в свою выгоду.

Зеленые глаза Айзеи резко распахнулись. Ладони легли на стол, словно землю тряхнуло, а он попытался удержать ее на месте.

Джонатан поднялся.

– Ах да! Ты уже, наверное, понял. Это – карточная колода «Бриллиантов чистой воды». Специальный выпуск. Единственная колода, из которой я рассчитывал тянуть карты.

Он подмигнул отцу, сунул даму червей в карман. Потом отодвинул стул и вышел из комнаты.

Молниеносно, мощно и точно в цель. Как на состязаниях в дартс.

Но изначально Джонатан всему этому научился у отца.

Какое-то время Айзея сидел и ошеломленно смотрел на закрывшуюся за сыном дверь.

Потом перевел дух и положил карточную колоду перед собой. С ужасом заметил, что руки у него трясутся.

Он открыл верхнюю карту.

Дама бубен.

Айзея вгляделся – у этой монархини были зеленые глаза, тонкие черные брови вразлет и медно-красные волосы. Она горделиво и таинственно улыбалась.

Незабываемое лицо!

Он осторожно и медленно перевернул следующую карту.

Валет пик.

Айзея держал карту в дрожавших руках и внимательно рассматривал ее. Валет был одет в панталоны, но – каков скандал! – было ясно, что это женщина. Пучок медно-рыжих волос заколот на затылке, профиль изящный, глаза миндалевидные, зеленые, с немыслимо длинными ресницами.

Он открыл еще одну карту.

Потом еще.

И еще.

Все до единой карты с персонажами во всех мастях изображали Томасину де Баллестерос.

Глава 30

Потом в газетах это назовут «Паникой в пассаже „Берлингтон-Аркейд“». Последствия ее ощущались и на следующий день, когда уборщики выметали из торговых рядов обрывки лент, вуалей, судя по всему ободранных со шляпок, а также куски рукавов, перчатки и даже туфли. Одна юная леди подвернула лодыжку. Сообщалось, что несколько дам упали в обморок, хотя это казалось явным преувеличением.

Но все знали, что произошло на самом деле – беспокойно колыхавшаяся толпа, состоявшая в основном из роскошно одетых представительниц высшего общества, заполнила лавки пассажа. Дамы вознамерились купить колоды карт с «Бриллиантами чистой воды», которые, как они утверждали, были заказаны ими заранее. К их удивлению, в продаже оказалось два абсолютно разных вида колод.

Колоды с «Бриллиантами» тут же вскрыли, просмотрели. И сразу крики радости сменили проклятия. Послышались возмущенные возгласы, приглушенные рыдания. Деньги стали переходить из рук в руки от тех, кто проиграл пари, тем, кто выиграл.

В один кошмарный момент небезызвестная леди Грейс Уэрдингтон, не найдя себя в колоде, громко выкрикнула, как утверждали, нечто совершенно невоспроизводимое в приличном обществе. Согласно слухам, первым было слово, начинавшееся на букву «б», подчеркнутое использованием восклицательной интонации, а потом последовало еще несколько, из которых самым приличным было слово «дьявол».

Но потом она все-таки обнаружила карту со своим изображением и успокоилась.

– А Редмонд? Где Редмонд? – раздались голоса. Нескольким молодым людям, заключившим пари, надо было решить спор.

Продавец призвал к тишине.

– Насколько мне известно, мистер Редмонд официально сделает свой выбор на закрытой церемонии, которая состоится в его доме в Суссексе. Но вы можете ознакомиться с его выбором по этой колоде, напечатанной очень ограниченным тиражом.

Продавцы достали из-под прилавков упаковки с другими карточными колодами, которые тоже моментально разошлись.

Повисла тишина, пока колоды вскрывали и просматривали.

Потом толпа глухо заворчала.

Затем кто-то зашикал, призывая успокоиться. Всем все стало понятно.

– Но она даже не блондинка! – простонала леди Грейс Уэрдингтон.

По крайней мере, так утверждали.

И тут она стала жертвой чрезмерного нервного напряжения. Леди Грейс самым очаровательным образом упала в обморок, и двум представителям золотой молодежи пришлось унести ее. Они потеряли деньги, проиграв пари, но были вознаграждены тем, что смогли полюбоваться лодыжками юной леди.

Томми, должно быть, задремала, потому что проснулась, вздрогнув, когда услышала стук в дверь.

Стучали уже долго. Кто-то очень хотел достучаться.

Сердце ее забилось, как птичка, рвущаяся из клетки.

Она выбралась из постели, сунула руки в рукава накидки и босиком направилась вниз по лестнице, потом по коридору. И резко остановилась.

Письмо – на этот раз написанное на целом листе бумаги, аккуратно сложенное и запечатанное красной восковой печатью – было подсунуто под входную дверь.

Томми поднялась на цыпочки и заглянула в глазок. Ни души. Она приоткрыла дверь на пару дюймов и выглянула на улицу.

Только унылая полутьма дурно пахнувшего лондонского переулка. Даже кошки и крысы не пробегали мимо.

Томми закрыла дверь, заложила ее на запор, а потом привалилась к ней спиной. Осторожно взяла письмо. Большим пальцем провела по печати. На ней был выдавлен какой-то узор, вероятно, оставленный печаткой. Здесь было темно, читать невозможно.

Сердце у нее билось громко, заглушая шаги. Томми поднялась по скрипучей лестнице, миновала коридор и вернулась в свою комнату. Присела на корточки возле камина, чтобы рассмотреть письмо.

На красном воске был отпечатан вензель: «ДГР».

Она погладила воск дрожащими пальцами, словно дотрагиваясь до сердца Джонатана.

Жаль, что придется сломать воск, чтобы узнать, что внутри.

Томми просунула палец под печать, чтобы не повредить ее, и сумела развернуть лист целиком.

Текст внутри отсутствовал. Никакого предисловия. Это был просто какой-то пронумерованный список, написанный от руки черными чернилами почерком крупным и решительным, каким был сам ДГР.

«1. Отсчитай двадцать шагов, поверни налево возле дома с красной дверью.

2. Пройди прямо сорок шагов и поверни направо.

3. Поднимись по лестнице на второй этаж, покрутись три раза вокруг себя, коснись носа и отмерь еще двадцать шагов вперед».

И дальше все в таком же духе.

Томми вдруг расхохоталась, запрыгала на месте. Ее сердце пело. Вот изверг! О чем это он?

Она заглянула в самый конец.

«22. Когда дойдешь до кареты, сядь в нее и оставайся на месте, пока она не остановится. Внутри найдешь корзину для пикника, содержимое поможет тебе скоротать время.

Разверни подарок, он тоже не даст тебе скучать».

Джонатан как-то сказал, что еще ни разу не видел женщину, которая так быстро раздевается. Это было тогда, на реке, когда она прыгнула с моста. Теперь он сказал бы, что никогда не видел женщину, которая так быстро одевается. Но Томми при этом одевалась очень тщательно. Она не видела его три недели. Вечность, можно сказать. Поэтому хотела произвести впечатление.

Заперев на замок входную дверь, Томми храбро отправилась в путешествие, которое очень напоминало то, которое она предприняла с Джонатаном в полночь, во время их второй встречи. По узким улочкам, по переулкам, поднимаясь и спускаясь по лестницам, повторяя уже когда-то пройденный маршрут.

И на всем пути она улыбалась, как полоумная.

– Привет, Томми! – окликнул ее Джаспер, когда она проулком проходила мимо. Он так и стоял, привалившись к стене.

– Привет, Джаспер!

Она шла и удивлялась, как Джонатан легко нашел ее, когда он так срочно ей понадобился. Ему что лабиринт, что – нет. Он так же легко узнал ее секреты. Но все из-за того, что Джонатан был рожден, чтобы узнать их. Он принадлежал ей, а она – ему. Это как один ключ для разных замков.

Наконец на Друри-лейн Томми увидела поджидавшую ее новенькую, без единого пятнышка карету, запряженную четверкой роскошных лошадей одинаковой серой масти.

Кучер в роскошной ливрее стоял, прислонясь к карете и сложив руки на груди.

Он помог Томми залезть в карету.

– Нам ехать несколько часов, мадам. Устраивайтесь удобнее.

Это было нетрудно, потому что сидеть на таких сиденьях было мягко, как на облаке. Томми с комфортом расположилась и вздохнула. На противоположном сиденье стояла корзинка, про которую говорилось в письме. Она заглянула в нее и обнаружила там чайные кексы, хлеб, сыр и фляжку с чаем. Ах, вот и он! Сверточек, перевязанный лентой.

Дрожащими пальцами Томми развязала ее.

В свертке был ключ.

Мгновение она рассматривала его, потом зажала в руке, как когда-то зажимала отцовскую медаль.

После часа пути Томми начала узнавать местность. Недалеко отсюда ее когда-то держали взаперти. Поэтому она не очень удивилась, когда в отдалении появилось низкое из красного кирпича здание Ланкастерской фабрики. Сердце взволнованно забилось.

Над закрытой на ночь фабрикой стояла тишина. В сумеречном небе тянулись полосы розовых и голубых облаков.

Кучер помог Томми выйти и кивнул в сторону здания – остаток пути она должна была пройти одна.

Было так тихо, что Томми слышала, как за фабрикой в реке плещется вода. Слышала, как ветер шумит в листве деревьев. Слышала, как эхом отдаются ее шаги по дорожке.

К двери была приколота записка:

«Открой ключом».

Дрожащими руками Томми вставила ключ в скважину. Ей было и смешно, и тревожно. Она осторожно надавила на дверь, и та бесшумно распахнулась. Томми услышала запах машинной смазки.

Внутри стояла гулкая тишина. Она всмотрелась в полутемное пространство. Ни единой живой души. Огромные станки походили на стаю спящих животных. Всех детей на ночь увели в спальный корпус. Последние проблески сумеречного света с трудом пробивались сквозь прямоугольные окна.

На полу цепочкой выстроились фонари, которые указывали направление к конторе надсмотрщиков.

В отдалении что-то скрипнуло. Томми отступила и увидела под ногами еще один листок бумаги. Наклонилась и прочла.

«Пройди двадцать шагов влево и открой дверь. Следуй по фонарям».

Идя словно по подвешенной на высоте проволоке, Томми отсчитала двадцать шагов. Она шла, как в тумане. У нее кружилась голова, ее трясло. Она была полна надежд и страха. «Не смотри под ноги, Томми!» – предостерегла она себя. Чтобы достичь чего-то невозможного, надо относиться к этому невозможному, как к самому возможному на свете.

Через двадцать шагов она оказалась у дверей в контору надсмотрщиков.

Затаив дыхание, Томми взялась за ручку и открыла дверь. В освещенной двумя лампами комнате стоял полумрак, веяло теплом.

За столом сидел Джонатан, взгромоздив на тот длинные ноги. Руки он сцепил за головой. Расслабленно и очень по-хозяйски.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Невозможно было произнести хотя бы слово, пока не опала первая волна радости и желания, которая накрыла обоих с головой. И вот они снова смогли свободно дышать и постепенно пришли в себя.

Джонатан заговорил первым.

– Ты управилась довольно быстро. Торопилась увидеть меня, Томми?

Звук его голоса, тихого и протяжного, словно укутал ее в шелковую шаль.

Но Томми услышала в нем и легкую дрожь. И напряженные руки не просто так были сцеплены за головой.

Ей стало понятно: Джонатан не был уверен, что она придет.

– Неужели это ты? – с деланной скукой спросила Томми.

Он не улыбнулся. Изысканным движением опустив ноги, встал и медленно приблизился к ней, как будто тоже балансировал на натянутой проволоке.

Джонатан остановился перед ней.

– Вот что мне нужно тебе сказать, Томми. – Его голос был так же тих. Каким несказанным удовольствием было для нее слышать этот голос! – Ты хотела, чтобы у тебя был выбор. Я предлагаю тебе два варианта.

Джонатан сунул руку во внутренний карман сюртука и вытащил сложенный лист бумаги. Тот слегка дрожал в его руке. Джонатан набрал воздуха в грудь, а потом резко выдохнул. И протянул лист Томми.

– Это акт владения фабрикой. Он выписан на твое имя. В двух словах – теперь она принадлежит тебе, если ты не откажешься.

Томми побледнела от неожиданности. Несколько мгновений она не могла пошевелиться.

Потом все-таки взяла документ трясущимися руками. Чувства переполняли ее, строчки плясали перед глазами.

Наконец она смогла вчитаться в текст. В полумраке. Джонатан стоял рядом совершенно неподвижно.

И Томми поняла, что он сказал правду.

Она подняла на него глаза.

– Но… Как?…

– Я купил ее. И причина, по которой я смог это сделать, косвенно связана с тобой. У меня с собой есть другой акт на владение, – я уговорил стряпчего выписать два одинаковых. В нем говорится, что фабрика принадлежит мне. Так что все зависит от твоего выбора. Во-первых, я хочу, чтобы ты знала, Томми… Вчера я выбрал себе невесту из карточной колоды.

Томми отшатнулась. У нее похолодели руки. Ей показалось, что заледенело все внутри. Она оглянулась через плечо, чтобы бежать отсюда. Но выхода не было.

Это что, жестокая шутка?

Ее охватила паника. Она начала задыхаться.

– Не хочешь взглянуть, кого я вытянул? – Выражение лица Джонатана ни о чем ей не говорило.

Томми смотрела на него во все глаза. Лед сменился лихорадочным жаром. Щеки запылали. Ладно! Нет ничего такого, чего бы она ни вынесла. Томми выпрямила спину, вздернула подбородок и протянула вперед руку.

Джонатан сунул руку в правый карман и достал карту. Томми стояла, едва дыша.

Он положил карту ей на ладонь.

– Взгляни, Томми, – приказал Джонатан, когда уже стало казаться, что она никогда не посмотрит на нее.

Томми посмотрела.

А потом всмотрелась внимательнее.

Это была дама червей. Облаченная в зеленое платье, зеленоглазая, с подбородком с ямочкой и изящными бровями вразлет.

Но наибольшее внимание привлекали ее волосы.

– Медные, – шепнул Джонатан.

Томми ничего не видела от слез.

– Медные! – с удивлением повторила она. – Да!

– Огненно-медные. – Он торжествовал.

Томми неуверенно улыбнулась.

– Да! – согласилась она шепотом. – Но… как?

Судя по всему, она была в силах произносить только эти слова.

– Я заказал отдельную колоду. Виндхэм уже писал твой портрет. Вот с него он и сделал все эскизы. Я заставил работать его день и ночь, и так несколько дней подряд, чтобы быть уверенным, что никого другого в колоде не окажется. Это не единственный экземпляр. Ты можешь сама купить колоду с Томасиной де Баллестерос в «Берлингтон-Аркейд».

Томми наконец пришла в себя и принужденно засмеялась.

– Надеюсь, прибыль мы получим немереную.

Джонатан отметил для себя это «мы» и настороженно замер.

Так мог среагировать лишь человек, живущий надеждой, но не смеющий думать, что она осуществится.

Томми больше не могла откладывать разговор с ним. Она должна сказать ему то, ради чего приехала сюда.

– Джонатан… – Томми замялась. – Мне тоже нужно кое-что сказать тебе.

Еще несколько мучительных мгновений он переживет. Мерзавец! Потому что заслужил!

И она почти пожалела Джонатана, когда увидела, сколько муки отразилось на его вдруг посеревшем лице. «Он любит меня! Он любит меня! Он любит меня!» Пришедшая в голову мысль была для Томми и похвалой, и торжеством.

Однако небольшое представление не помешает им обоим. Она быстро забыла о своих мучениях.

– Хорошо. Говори, что хотела сказать, – отрывисто приказал Джонатан. Лицо оставалось таким же напряженным, бледным, глаза прищуренными. Как у человека, у которого извлекали пулю из тела.

– Закрой глаза и вытяни руку.

Он колебался дольше, чем она. Потом для храбрости набрал воздуха в грудь и протянул руку.

Медленно, с величайшей торжественностью Томми опустила жемчужную нитку ему на ладонь.

Джонатан растерянно заморгал. Взглянув на жемчуг, он сдвинул брови.

– Я не… Почему?

– Когда ты положил деньги на мой счет, я выкупила ожерелье у «Эксалл-и-Морроу». Я собираюсь завтра вернуть его Прескотту.

На него вдруг снизошло прозрение. Джонатан просиял.

– Ты поверила мне, – медленно проговорил он. – Ты доверилась мне!

– Конечно, как же иначе. Я ведь люблю тебя больше жизни.

Томми видела, что эти ее слова вошли в него, как стрела амура. Он зажмурился, словно пытаясь противостоять обуревавшим его чувствам. Губы шевелились, беззвучно произнося что-то похожее на «Аллилуйя!».

Джонатан тут же открыл глаза, словно ему было трудно долго не видеть ее после такого признания.

– Повтори!

– Я люблю тебя, – произнесла Томми еще раз эти полные магической силы слова. Она уже давно перестала мечтать о том, что сможет сказать их кому-нибудь.

И что они сотворили с Джонатаном Редмондом! Какая мощь оказалась в ее распоряжении!

Он пришел в себя и улыбнулся медленно, удовлетворенно.

– Конечно, ты меня любишь. Как могло быть иначе?

Джонатан неожиданно схватил ее в охапку и принялся неистово целовать.

– Выйдешь за меня? – захотелось ему узнать немедленно. Он задал вопрос шепотом, а потом сунул ей в ухо язык.

От неожиданности Томми ахнула, потом повернула голову и прижалась губами к его горлу. Как быстро пульсировала жилка у него на шее! Это для нее. «Он любит меня!»

– Я выйду за тебя. – Томми дышала с трудом, ртом ловила воздух.

Потому что его руки спустились ниже и легли ей на грудь, и она почувствовала, как страсть неистовство овладевает ею.

Джонатан опять накинулся на нее с поцелуями, а в это время его руки занялись шнуровкой на ее платье.

– Вот и прекрасно. Потому что я так тебя люблю, Томми, что без тебя погибну.

– Твой отец не умрет, если мы поженимся?

Он расхохотался.

– Ты говоришь так, будто надеешься на это. Но не бойся. Отец тоже полюбит тебя.

– Разве это возможно? – В это время Томми принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Возможно. Я ему сказал, чтобы он тебя полюбил. И он полюбит. Ради меня, ради тебя, моя любовь, моя дорогая Томми, и ради наших детей, и ради детей наших детей, которые в один прекрасный день не только завладеют Англией… Мы еще будем править ею. Начнем с этой фабрики. Фабрика – наша! Начнем с закона о детском труде. Давай расскажу, как.

Джонатан поднял Томми и усадил на стол, задрал ей юбки, не прекращая целовать ее. Теперь она дотянулась до пуговиц у него на брюках и возмутительно быстро расстегнула их.

– Дети наших детей? – шепотом спросила она.

– Наши красивые, чудесные, бесстрашные, драчливые, безудержные дети с волосами цвета огненной меди. У нас будет по крайней мере десятеро. Мне это известно из достоверного источника.

В известном смысле, у них уже сейчас было несколько сотен детей, как он и сказал своему отцу. На фабриках по всей Англии, ожидавших помощи от них.

Представить только! Та девчонка-цыганка оказалась права!

– Десять? Тогда лучше начать прямо сейчас. – Томми, как всегда, была практична.

И тут – исключительно ради будущего Англии, конечно – они и начали.

И не останавливались несколько часов!

Примечания

1

Carpe diem (лат.) – лови момент (Гораций, Ода XI, кн. II). – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Таттерсоллз» (Tattersall’s) – аукцион чистокровных лошадей в Лондоне.

3

Si (ит.) – да.

4

Необходимое, обязательное (фр.).

5

Friend – друг (англ.).

6

Мой друг (нем.).

7

Война на Пиренейском полуострове 1807–1814 гг., в которой Англия в союзе с Испанией и Португалией воевала против Наполеона.

Content

Джулия Энн Лонг
Однажды в полночь
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания