Юрий Дружников

Пушкин. Изнанка роковой интриги

Какого роста был Пушкин, или Александр Сергеевич почти по Фрейду

Назойливая опечатка

Никто специально о росте «центрального», по выражению Ивана Тургенева, русского поэта еще не писал. «Пушкин был невысок», «Поэт был маленького роста», – встречаем то и дело в мемуарах его современников. Есть сравнения: «Перед конторкою, – увидел Пушкина первый раз Ксенофонт Полевой, – стоял человек, немного превышающий эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывавшими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волосов»[1]. А какого именно роста он был? До нас дошли два указания современников, сделанные походя.

Первое оставил его младший брат Лев Сергеевич: «Пушкин был собою дурен, но лицо его было выразительно и одушевленно; ростом он был мал (в нем было с небольшим пять вершков), но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно»[2]. Получается, рост Пушкина… 22 сантиметра с небольшим. Что-то тут, в издании «Пушкин в воспоминаниях современников» 1998 года, не так, хотя оно и называется дополненным. В предыдущих изданиях (1985 и 1974 годов) – та же ошибка. Двигаемся «в глубь веков». Есть она в томе «Пушкин в воспоминаниях современников» (1950), в 1936 году была издана книга «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» С.Я. Гессена, который сделал «ряд исправлений и дополнений» по архивной копии. Но ошибка осталась. Есть она у В.В. Вересаева в книге «Пушкин в жизни» (1936) и у М.А. Цявловского в «Книге воспоминаний о Пушкине» (1931). Академик Леонид Майков нашел в бумагах Павла Анненкова текст этих воспоминаний и напечатал в своей книге «Пушкин», вышедшей сто лет назад[3]. И тут «пять вершков», а Лев Пушкин, безусловно, имел в виду «2 аршина 5 вершков».

Свои воспоминания брат поэта «набросал» (выражение Майкова) лично, а опубликовал их Михаил Погодин в журнале «Москвитянин» в 1853 году. В той публикации не только «два аршина» пропущены, но и сам Лев Сергеевич назван Шушкиным. Анненков, писавший первую биографию поэта, ошибся, сказав, что Лев написал свои заметки в начале пятидесятых. Еще в 1846 году в Одессу, где тогда в таможне служил младший Пушкин, приезжал Погодин, и они встречались. В дневнике Погодин записал: «Надо непременно бы собрать теперь все подробности, скажу, кстати, о жизни, образе мыслей и действий нашего славного Пушкина, пока живы столько современников, которые его помнят хорошо…»[4]. Именно Погодин просил брата поэта «повспоминать», и тот написал как бог на душу положил.

Левушка, или Леон, как звали его отец с матерью, он же Лайен, учился в нескольких заведениях, ни одного не окончил. В департамент духовных дел, где он протирал штаны, протолкнул его Александр Тургенев. То чиновник, то военный, то бездельник и всегда большой любитель застолья, ветреник Левушка получал от поэта множество наставлений и, сопровождаемый понуканиями, занимался его делами: устройством рукописей, которые терял, получением гонораров с непременным их пропитием. В армии Лев участвовал в подавлении чеченцев: Лев обыкновенно заглядывает по палаткам, и, где едят или пьют, он там, везде садится, ест и пьет, как вспоминал в «Записках декабриста» Николай Лорер. Лев Сергеевич рекламировал стихи и подвиги брата, но и не раз подводил его. Ростом был ниже, чем старший брат.

В официальном культе великого поэта, распространяющемся и на родственников, Лев Пушкин восхваляется как обладавший безукоризненным вкусом в поэзии. У знавших же его лично (сошлюсь на Якова Полонского) были серьезные подозрения, что младший брат сам сочинял порностишки, которые выдавал за стихи поэта. Вересаев называет Льва ярким представителем «тунеядного, бездельного барства и того мотыльково-легкого отношения к жизни, которое отличало всех близких родственников Пушкина»[5]. Незадолго до известной дуэли, когда поэт, будучи сам в долгах, не мог оплачивать загулы младшего брата, отношения их вообще прервались: «Я полностью порвал со своей семьей, – жаловался Лев в письме к приятелю. – Отец мой оставляет меня подыхать с голоду, а моему брату на… на меня»[6].

В воспоминаниях Льва Сергеевича ошибок немало. Первым на них обратил внимание В. Гаевский. В «Отечественных записках» (1853, т. 89) он иронизировал, что Лев пустил утку, будто Пушкин восьми лет от роду сочинил пьесу. Путаница с датами в мемуарах брата тоже имеет место, например, Лев Пушкин говорит, что стихи «Наполеон на Эльбе» написаны в 1813 году, а событие произошло в 1815-м. Грустно, конечно, что Пушкин-младший, отозвавшись на просьбу Погодина, пожелал скорее отделаться и набросал текст, немало в нем напутав. Часть авторизованной копии записки жива в архиве[7]. Д. Благой, кстати, в книге «Пушкин в воспоминаниях современников» (Москва, 1950) пишет, что мемуары Льва Пушкина впервые опубликованы в «Отечественных записках», но это ошибка.

Двухтомник «Пушкин в воспоминаниях современников» 1998 года его создатели называют «наиболее полным из ныне существующих мемуарных сборников». Казалось бы, после десяти лет свободы печати в России пора из уважения к читателю восстановить изъятые места. Но жива цензура Пушкинского Дома, все еще стоящего на страже идеального Пушкина. К примеру, одноклассник Пушкина Модест Корф вспоминает слова царя Николая о встрече с Пушкиным: Пушкина «привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни». В 1974 году сотрудники Пушкинского Дома вырезали слова «от известной болезни». В издании 1985 года воспоминания Корфа вырезали целиком. В 98-м Корфа реабилитировали, но слова «от известной болезни» опять кастрированы. В текстах, которые давно стали классикой, то тут, то там опять мелькают отточия. По части халтуры возможности свободы печати использованы в полной мере. Обозначены цифры сносок, но самих сносок в некоторых местах нет. В оглавлении указаны статьи, которые вообще отсутствуют. Составители издания рассматривают материалы о Пушкине своих коллег как колхозное достояние, «наше – значит мое». Вместо старых пушкинистов, подлинных авторов примечаний, слегка теперь перекроенных, нынешние сотрудники Пушкинского Дома вписывают себя. В новом издании добавили маленькую хитрость, которой не было в предыдущих: после своих имен комментаторы поставили «и др.».

Бесспорную описку в указании роста поэта никто из сотен пушкинистов за полтораста лет не исправил, хотя все тексты о Пушкине просвечивают множество контролирующих глаз. Впрочем, составитель книги «Друзья Пушкина» В.В. Кунин, публикуя воспоминания, просто вымарал у Льва Сергеевича рост Пушкина, чтобы великий русский поэт не был маленького роста[8]. Но хватит о назойливой ошибке: нужно просто вставить «два аршина» во всех следующих публикациях. Сосредоточимся на втором после Льва человеке, отметившем рост Пушкина.

Парад в честь оккупации Варшавы

Шесть лет Григорий Чернецов писал картину по личному указанию царя Николая Павловича. Заказ требовал изобразить торжественный парад по случаю взятия Варшавы, иными словами, увековечить в живописи радость подавления польского восстания. Царь велел разместить на полотне, причем на переднем плане, всех крупных деятелей Российской империи, чтобы своим присутствием они, как говорится, «единодушно одобряли».

Выполняя волю монарха, Чернецов нарисовал Гнедича, Жуковского, Крылова и Пушкина. Были и немногочисленные противники подавления польского восстания, пытавшиеся остаться незамаранными. Пушкин уже подмочил свою репутацию, опубликовав подобострастную инвективу «Клеветникам России», и на картине место ему определили в восторженной толпе. Петр Вяземский, заметим, работавший одно время в Варшаве, осуждал и власти, и друга Пушкина за его постыдные националистические стихи. Чести быть увековеченным на этом параде Вяземский, отдадим ему должное, сумел избежать. Брат Лев, хотя и отличился в Польше в оккупационных войсках, на картину не попал из-за своей незначительности.

Григорий Чернецов был моложе Пушкина на три года и пережил его на 28 лет. Знал Пушкин и младшего его брата, Никанора Чернецова, тоже академика живописи, который подарил поэту кавказский пейзаж. Он висел в квартире на Мойке, а сейчас в музее Пушкина в Москве. С Григорием поэт сдружился, что подтверждает записка, посланная Чернецову со слугой: «Ты хотел видеть тифлисского живописца. Уговорись с ним, когда бы нам вместе к нему приехать, – да можешь ли ты обедать завтра у меня? А.П.».

Пушкину вообще нравилось, когда его рисуют, и он охотно за это платил. Данное полотно финансировалось из госказны. Рисовал Чернецов Пушкина в доме графа Павла Кутайсова на Большой Миллионной. О встречах поэта с гофмейстером двора и сенатором Кутайсовым ничего не известно, но данный факт свидетельствует, что отношения имели место. Возможно, именно через Кутайсова поэт получил дозволение Его Величества стать изображенным, хотя неизвестно, был ли поэт на живом параде. Реализм всегда нуждается в корректировке начальством.

На рисунке, сделанном остро очиненным карандашом, стоящий поэт запечатлен во весь рост рядом с контуром Жуковского. По проведенной осевой линии рисовальщик прикидывал их рост. Пушкин приподнят над опорной линией и более тщательно прорисован. Он во фраке, рука в кармане. Под рисунком Чернецов поставил номер и приписал: «1. Александр Сергеевич Пушкин. Рисовано с натуры 1832-го года. Апреля 15-го. Ростом 2 арш. 5 верш. с половиной»[9]. Пушкин изображен на одном каблуке, второй не дорисован. На голове цилиндр, который рост поэта, конечно же, увеличивает.

Рост Пушкина был важен, поскольку Чернецову предстояло собрать разных государственных лиц на одном полотне. Каждый из 223 участников фиксировался с натуры. Сперва рисунок послужил Чернецову для группового портрета четырех писателей. Художник ухитрился решить трудную задачу: согласовать маленький рост Пушкина с его центральным значением. Пушкин поставлен сзади, но благодаря ракурсу сверху – кажется выше Крылова и Жуковского, а рослый Гнедич отодвинут вбок и смотрит на Пушкина с пиететом. Ту же композицию Чернецов разместил на заказанном царем эпохальном полотне. Оно закончено в год смерти Пушкина, и он себя на параде не увидел. Сейчас эта картина во Всероссийском музее поэта в Санкт-Петербурге. Государственная мифология выполнена в лучших традициях аллилуйного реализма. В советское время кому-то понадобилось переименовать картину «Парад на Царицыном лугу», сделав «Парад на Марсовом поле», что звучит вроде фразы: «Наполеон вошел в Москву по проспекту Маршала Гречко». После этот же конвейерный Пушкин был скопирован братьями Черенцовыми на картину «Пушкин в Бахчисарайском дворце».

Рост Пушкина, записанный Чернецовым, считается более точным, чем записанный братом, и узаконен пушкинистикой: на него идут ссылки. Есть работы, в которых говорится даже, что рисунок Чернецова – единственное документальное свидетельство о росте Пушкина. На всесоюзном юбилейном торжестве в Большом театре по случаю 150-летия Пушкина академик Игорь Грабарь, опираясь на чернецовскую запись, официально объявил этот рост Пушкина: 166,5 сантиметра[10]. О том, что, кроме чернецовского, других свидетельств нет и что рост 166,5 точен, заявляют авторы академической «Летописи жизни Пушкина», изданной в 1999 году[11].

Однако Чернецов, а следовательно, и Грабарь, и все остальные – ошибаются. Кроме Льва Пушкина и Чернецова существует третий свидетель роста поэта.

Главный свидетель

Как ни странно, именно этот свидетель указал рост поэта точнее других, ибо им оказался не кто иной, как сам Александр Сергеевич, на что до сих пор не обратили внимания биографы.

Сохранившийся в архиве документ относится к 29 ноября 1825 года и требует небольшого пояснения.

Через две недели на Сенатскую площадь Петербурга выйдут восставшие полки, о чем Пушкину, пребывающему в ссылке, неведомо. Сидеть в Михайловской дыре до смерти надоело. Едва услышав, что какой-то солдат, приехавший из столицы, рассказывал о смерти Александра I, Пушкин для проверки слуха посылает в Новоржев кучера Петра. Тот вернулся, подтвердив слух: присягу принял новый царь Константин. Надежды рухнули – надежды возникли. Царь умер – да здравствует царь! Первая мысль Пушкина – о том, что проблемы его решатся сами собой.

За несколько часов до того, как Пушкин узнал о смерти царя, он писал А. Бестужеву: «…Надоела мне печать… поэмы мои скоро выйдут. И они мне надоели…». Теперь происходившее вселяло сдержанный оптимизм. Неслучайно Анненков назвал часть жизни поэта Александровским периодом: со смертью Александра I закончилась историческая эпоха. Коронация преемника обещала амнистию. Опасные планы побега за границу отложены, желание узника – немедленно ехать в Петербург. Иван Новиков полагает, что Пушкин рассчитывал на обещание лицейского приятеля и дипломата Горчакова раздобыть ему загранпаспорт. «Так все пути к отступлению были отрезаны, – пишет Новиков. – Он (Пушкин. – Ю.Д.) волновался не только близким свиданием с Керн. Он вспоминал и Горчакова: мог бы не говорить, но если сказал, так и сделает. Но он ясно представил, что покидает Россию, – как будто привычная мысль, и все же холодок пробежал по спине»[12].

Пушкин решает отправиться в Петербург не по основной дороге, а по окольной, переодевшись в мужицкий наряд и назвавшись Алексеем Хохловым, крепостным своей соседки Осиповой. Архип уложил в дорожный чемодан одежду барина. Но где взять документ для проезда через многочисленные заставы? И поэт сочинил такой документ сам, то есть, говоря современным языком, изготовил фальшивый паспорт. В нем-то и имеется единственное во всей тысячетомной пушкинистике указание на действительный рост поэта. Назваться он мог любым именем, изменил свой возраст, прибавив три года: поистрепавшись от жизненных невзгод, он стал выглядеть значительно старше своих лет. А вот рост изменить не мог. Рост был для полиции первой приметой в установлении личности.

Билетъ

Сей дань села Тригорскаго людямъ: Алексею Хохлову росту 2 арш. 4 вер., волосы темно-русыя, глаза голубыя, бороду бреетъ, летъ 29, да Архипу Курочкину росту 2 ар. 3 1/2 в., волосы светло-русыя, брови густыя, глазом кривъ, рябъ, летъ 45, в удостоверение, что они точно посланы отъ меня в С.Петербургъ по собственнымь моимъ надобностямъ, и потому прошу господъ командующих на заставах чинить им свободный пропускъ. Сего 1825 года, Ноября 29 дня, село Тригорское, что в Опоческом уезде.

Статская советница Прасковья Осипова.

Текст липового билета создан самим Пушкиным, который искусно подделал писарский почерк, что доказано текстологом Львом Модзалевским[13]. Подпись Осиповой также подделана Пушкиным, для этого он иначе заточил перо; наконец, поставлена его собственная, а не Осиповой печать. Цявловский считал, «что даже ей, обычно посвящаемой поэтом в его дела, Пушкин не решился доверить свой план»[14]. Между тем, сочинив сию бумагу, поэт отправился в Тригорское. Может, наоборот, собирался уговорить соседку написать ему такой документ по образцу или просто хотел предупредить об отъезде? Ведь он назвал себя ее дворовым.

Выехав, Пушкин продолжал думать об опасности предпринятого вояжа. И чем больше думал, тем рискованнее казался результат. Судя по воспоминаниям Соболевского, Пушкин собирался приехать и спрятаться на квартире Рылеева, который светской жизни не вел, и оказался бы в доме одного из основных заговорщиков: Рылеева позднее повесили.

А завтра же до короля дойдет,

Что Дон Гуан из ссылки самовольно

В Мадрит явился, – что тогда, скажите,

Он с вами сделает?

Похоже, написаны эти строки не о Дон Гуане, о самом себе, только чуть позже. В Пскове сразу хватятся. В Петербурге полиция, армия, все приведены в готовность, дабы не возникло беспорядков. Списки подозрительных вынуты, галочки поставлены, за кем особо следить. Пушкина любая сволочь узнает. Донесут мгновенно. Да, есть приятели, они могут помочь, но власть должна определиться, чтобы знать, кого просить о помиловании. Без этого только напустишь на себя гнев сильных мира сего. Нет, лучше сидеть и не рыпаться, теперь уж, даст бог, осталось недолго. В таком ключе думал Пушкин, не ведая, что в Петербурге не знают, какому царю присягать, Николаю или Константину, междуцарствие.

В Пушкине, как заметил Юлий Айхенвальд, всегда был «голос осторожности»[15]. Говорили, что поэт вернулся, так как дорогу перебежал заяц, навстречу шел священник, а это дурные приметы. Но Пушкин вернулся, по мнению Анненкова, не из-за плохих примет, хотя в них верил, а по осмотрительности, логическому рассуждению и удивительной способности предвидеть опасности – дару, который не раз его выручал. Отъехав немного, поэт велел поворачивать назад. Возврат в Михайловское спас его: до восстания декабристов остались считаные часы. Посадили бы в Петропавловскую крепость, подвергли изнурительным допросам, и неизвестно, чем бы все кончилось.

Пушкин тихо вернулся и между 4 и 6 декабря 1825 года написал письмо Плетневу, надеясь на хлопоты лояльных друзей: «Если брать, так брать – не то, что и совести марать – ради Бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге; черт ли в них? а просить или о въезде в столицу, или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои, – хочется с вами еще перед смертию поврать; но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать?»

Кстати говоря, рябой и кривой Архип Курочкин, упомянутый Пушкиным-Хохловым в фальшивой подорожной (ростом на полвершка меньше поэта), заслуживает внимания. Он, хоть это к нашей теме и не относится, вошел благодаря указанным обстоятельствам в историю литературы. С ним пушкинисты сыграли забавную шутку – его… клонировали: из одного Курочкина состряпали двух.

Модзалевский называет его просто «Архип (крепостной Пушкиных)». «О спутнике Пушкина, Архипе Курочкине, – писал Цявловский, – мы не имеем никаких сведений. Можно только отметить, что эту фамилию носит в «Капитанской дочке» казак, паривший Пугачева, и в «Барышне-крестьянке» – Акулина Петровна»[16]. На самом деле сведения о Курочкине существовали, и Цявловский позже сам отметил свою ошибку[17].

К характеристике, данной Пушкиным в билете, можно прибавить, что Курочкин назывался еще Архипом Кирилловым (по отцу). В росписи церкви погоста Вороничи читаем: «…Значатся в числе 240 дворов… помещицы Надежды Осиповой жены Пушкиной, сельца Михайловского дворовые люди… Архип Кириллов 43 лет, жена его Аграфена 43 лет…»[18]. У Архипа был сын Александр, которого посадили, и он находился под следствием. О том, что по окончании следствия его могут выпустить, разузнал и писал старосте Михайловского Петру Павлову муж сестры поэта Николай Павлищев. Отец Сергей Львович наказывал дочери следить за Архипом, «чтоб он заботился о дорожке и цветах»[19].

Когда за Пушкиным прибыли жандармы везти его в Моcкву на прием к царю, Архипа послали в Тригорское за пистолетами, которые барин решил взять с собой[20]. Из Петербурга Пушкин писал своей соседке Осиповой, назвав Архипа в числе «наших людей в Михайловском» и подозревая, что этот дворовый притырил ящик с его вещами. Павлищев докладывал из Михайловского, что староста с Архипом поймали порубщика в лесу, а затем – что он (Павлищев) сделал садовника Архипа заведующим частью хозяйства. На нем – «птицы, пчелы, счет и приплод скота, масло, шерсть, лен, пряжа, огороды, сад, дом и надзор за дворнею»[21].

По всему видно, был Архип мужиком сообразительным, коль выбился в начальники.

В известном справочнике Л.А. Черейского «Пушкин и его окружение» значатся два Архипа, и оба по фамилии Курочкины: один крепостной Осиповой в Тригорском, другой – крепостной Пушкиных в Михайловском[22]. Архип № 1, если верить справочнику, рождения около 1800 года, записан Пушкиным в билет; Архип же № 2 – садовник в Михайловском, без года рождения.

Изготовление дубликата Архипа – ошибка. Единственный Архип, крепостной матери Пушкина, родился примерно в 1780—82 году. Может быть, это раздвоение объясняется известной тенденцией советской пушкинистики окружить Пушкина как можно большим количеством простых людей из народа? У Архипа был брат Павел, но и он тут ни при чем. Что касается Хохлова – то это сам Пушкин, сомнений не было никогда. Он прибавил себе три года, поскольку выглядел старше, чем был на самом деле, а рост прибавить при всем желании никак не мог. Цявловский опубликовал в «Литературной газете» 6 июня 1934 года заметку под названием «Пушкин – Хохлов», но, не обратив внимания, что точный рост свой указал Пушкин, ссылается на рост, записанный Чернецовым.

Итак, свой точный рост указал сам Александр Сергеевич: два аршина четыре вершка – реальный рост, без каблуков. Он не мог быть в цилиндре и туфлях на каблуках, в каких являлся в свете, то есть проводя время с братом и, тем более, когда позировал художнику у графа Кутайсова. Может, он надел валенки или лапти, надо же выглядеть настоящим крестьянином!

Особенности русской арифметики

Современному читателю рост два аршина четыре вершка ничего не говорит, и я решил перевести его в метрическую систему. Не тут-то было! Уникальность России в том, что даже простые меры длины в ней уникальны и, как говорится, без пол-литры не разберешься. Придется ради простого дела пуститься в глубины проблемы.

Персидское слово «арш» стало в татарском «аршин» и пришло в русский язык в XVI веке, а до того на Руси мерили локтем. В аршине четыре пяди (или четверти), как уточняет Владимир Даль, одна треть сажени. Великая вещь русский авось! В обиходе аршин – это длина всей руки от плеча или… вольный шаг человека. При таких-то измерениях пословицы гласят: «Аршин не солжет» и «Мера делу вера». Уж больше подходят «Семь аршин говядины да три фунта лент» – поговорка о бессмыслице – и «Побоев на аршине не смеряешь». Петр Первый установил, что в аршине 28 английских дюймов, но шведский профессор упрекнул его в неточности.

Вершок, в отличие от аршина, слово русское, появилось оно в виде добавления к слову «аршин». У Даля «вершок» найти трудно, в статье «Верх» это «верх перста», пальца. Смысл – в излишке чего-либо: скажем, «насыпать зерно верхом», не скупиться (поэтому вершок «с небольшим» в мемуарах Льва Пушкина – нелепица). «Два верха» означало «два вершка» – уже щедрость. Путаница в том, что в русском локте было 10 и две трети вершка, а в татарском аршине 15 или 16 вершков. Даль говорит, что в аршине 16 вершков.

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона имеются таблицы перевода русских мер в иностранные метрические[23]. Согласно таблицам, 1 русский аршин равен 711,19 миллиметра, а 1 вершок – 44,449 миллиметра. Таблицам более ста лет. Предполагая по наивности, что научный прогресс способствует более точным знаниям, обращаюсь в современные энциклопедии. В третьем издании БСЭ (1970) и в Советском энциклопедическом словаре (1990) «аршин» из татарского превращен в тюркский и размеры неточно округлены: аршин – 71,12 сантиметра, а вершок (говорится, что он был равен длине фаланги указательного пальца) – 4,45 сантиметра.

Таким образом, пришлось считать по таблицам прошлого века, которые точнее советских. Рост Пушкина, что указан его братом Львом, 164,5 сантиметра «с небольшим», а записанный Чернецовым – 166,7. Рост, который указал для полиции сам Александр Сергеевич, 160 сантиметров. На деле Пушкин был ниже, чем указал Лев, на 4,5 сантиметра и ниже по сравнению с чернецовской меркой на 6,7 сантиметра. Хочется сделать нашего Пушкина повыше; не потому ли пушкинистика игнорирует Хохлова?

Читатель вправе поморщиться и сказать: «Ну, ладно! Великий Пушкин был длиной тела 160 сантиметров. Какое, черт побери, отношение имеет это к стихам, прозе да и вообще ко всему, связанному с поэтом? Что нам за дело до его роста?»

Хочется сразу ответить: никакого! Рост у поэта был маленький, но не карликовый, особенно если учесть, что люди тогда были пониже ростом. Однако по сложившейся за два века традиции в Пушкине нам важно абсолютно все, включая рецепт на лекарство, которым он лечил гонорею. И его рост требовал уточнения, чтобы занять свое маленькое место в биографии большого поэта.

Тут можно бы остановиться, а все ж добавлю: Пушкин почему-то сказал, что маленький рост – «самый глупый». Над этими двумя словами я задумался и потому морочу вам голову.

«Самый глупый рост»?

На что обращаете вы внимание прежде всего, встречая незнакомого человека? Вероятно, сперва на то, что сразу бросится в глаза (беру наугад): корона на голове, борода до пояса, сигара во рту, яркий бант на шее, голубой цвет волос, чрезмерное декольте, костыли. Рост отметите сперва, если только перед вами коротышка или великан. Пушкин воспринимал людей иначе. Для него, с его необычайным даром метких характеристик, рост любого человека был первой и, значит, главнейшей приметой. Именно рост в описании героя для инженера человеческих душ Пушкина – прежде всего! И еще: внимание поэта занимал в основном рост мужчин. Рост женщин он указывал реже, но обязательно отмечал, если женщина высокого роста. Типажи его легко сортируются на три группы: среднего роста, высокого и маленького.

Герои среднего (он иногда писал середнего) роста. В «Записках бригадира Моро-де-Бразе», когда тот встречает нового человека, Пушкин замечает: «Он был среднего роста, сложен удивительно стройно…». «История Пугачева» – о Пугачеве: «Незнакомец был росту среднего, широкоплеч и худощав», а несколькими страницами позже, видимо, забыв, что про рост уже сказано, повторяет: «Он был сорока лет от роду, росту среднего, смугл и худощав…». В «Капитанской дочке», писавшейся одновременно с исследованием о Пугачеве, повторяется уже знакомое: «Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч».

Вот Белкин, под именем которого сперва скрылся Пушкин, публикуя сборник повестей: «Иван Петрович был росту среднего…». Исправник составляет приметы Дубровского: «От роду 23 года, роста середнего…». В «Борисе Годунове»: «А росту он (Гришка. – Ю.Д.) среднего, лоб имеет плешивый…». И даже пародийное обобщение всех жителей: «Обитатели Горюхина большей частию росту середнего…».

У высоких людей Пушкин отмечает рост обязательно. О генерале: «Я увидел мужчину росту высокого…». «Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту…»; наперсник Пугачева – «был высокого росту…». Художник в «Египетских ночах»: «Он был высокого росту…». О Кирджали: «Он был высокого росту…». В «Дубровском» – об отце: «Вошел, насилу передвигая ноги, старик высокого роста…». О «Железной маске»: «Некто, высокого росту…». В «Арапе Петра Великого», о царе: «В углу человек высокого росту…»; сам арап, предок, которым поэт гордился: «Красивый молодой человек высокого росту» (что, кажется, неправда).

Рост длинного мужчины иногда подчеркивается Пушкиным с несколько ироническим сравнением: «Был он ростом как цесарский рекрут». Или: «Князь, мужчина лет сорока пяти, ростом выше Преображенского флигельмана». Этого князя Казбека в «Путешествии в Арзрум» Пушкин чуть ниже называет «великаном»: «Великан тянул из него (бурдюка. – Ю.Д.) чихирь и сделал мне несколько вопросов, на которые отвечал я с почтением, подобаемым его званию и росту». Вот мысль Пушкина: высокий рост уважителен. В последние годы жизни поэт стал почтительно относиться к высоченной фигуре Петра I. А если речь идет о длинной женщине, то, по Пушкину, высота ей в плюс, часть красоты. Пример из «Домика в Коломне»:

За нею следом, робко выступая,

Короткой юбочкой принарядясь,

Высокая, собою недурная,

Шла девушка…

Коль скоро зашла речь о великане, то тут понятие роста расширяется. Не просто длина тела – тридцать три богатыря, «все красавцы удалые, великаны молодые», но и величие ума: Гете назван Пушкиным «великаном романтической поэзии», Вольтер – «великан сей эпохи».

Теперь о пушкинских типах маленького роста. Слово «маленький» поэт употребил 109 раз, но лишь несколько раз – говоря о росте. Подчас он предпочитал писать более мягко: «малого» роста или «небольшого». Отмечу, кстати, что применительно к росту Пушкин избегал слов: «короткий», «коротенький», «коротышка», «махонький», «мелкорослый», – предпочитая (например, о Швабрине): «Вошел молодой офицер невысокого роста…». А главное, маленький рост людей у Пушкина часто компенсируется их отвагой, силой, лихостью или, иногда, страданием. В Одессе в мае или июне 1824 года Пушкин, разъяренный стремлением графа Воронцова избавиться от беспокойного служащего, сочиняет на него эпиграмму:

Певец-Давид был ростом мал,

Но повалил же Голиафа,

Который был и генерал,

И, положусь, не проще графа.

Смысл прозрачен: опальному поэту кажется, что он одолеет высокого генерал-губернатора, у которого он, маленький, служит мелким чиновником.

Давид Будри, который учил Пушкина в лицее французской словесности, был родным братом Марата. Помнил это Пушкин всю жизнь и записал в конце своих дней: «Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост». Гришка Отрепьев в «Борисе Годунове» – «ростом он мал», но оказывается проворнее разыскавших его в корчме приставов: маленький Гришка вынимает кинжал, все перед ним расступаются, и он бросается в окно. Отец Нащокина, пишет Пушкин, «принадлежит к замечательнейшим лицам Екатерининского века. Он был малого роста, сильного сложения, горд и вспыльчив до крайности». А арапка Мария, его камердинерша, «была высокого роста и зла до крайности». Маленький человек – обезображенный пытками башкирец в «Капитанской дочке», у которого отрезаны нос, уши и язык, страдает. Тут Пушкин сперва обращает наше внимание на уродство башкирца и затем сообщает: «Он был малого росту, тощ и сгорблен».

И еще один пример. Пушкин сватался к Анне Олениной, но она ему отказала. В отместку в «Евгении Онегине» появились следующие строки:

Annette Olenine тут была,

Уж так жеманна, так мала!..

Так бестолкова, так писклива,

Что вся была в отца и мать…

Эти строки остались в черновике, что, конечно, разумно.

Но оторвемся от литературных опытов. Кажется, что горлану-главарю à 1а Маяковский, то есть вовлеченному в большую политику писателю, рост важнее, чем прочим смертным. Какое значение имел рост для самого Пушкина? Можно ли говорить применительно к нему о чувстве неполноценности?

Комплекс маленького роста

Мне скажут: российские психоаналитики не в силах охватить личность такого объема. Фрейдистам на Западе легче, поскольку с Пушкиным лично они не связаны, но я и не фрейдист вовсе. Ссылаться на его самооценку («я неумен и некрасив»), то есть серьезно анализировать то, что сказано с юмором, тоже неправомочно. Впервые встречавшие его удивлялись: «С любопытством смотрел я на эту небольшую худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой…», – это свидетельство Ивана Лажечникова[24].

Его любили друзья, публика аплодировала, когда он входил в театральную залу. Какой там комплекс роста или комплекс неполноценности у Пушкина, значительнейшего человека своего времени, рано достигшего славы, кумира общества? Но, видимо, были какие-то ощущения, чинившие ему неудобства.

Может, вспомнить о его самолюбии и гордости, которые, бесспорно, имели место? А это – классические признаки компенсации чувства неполноценности. У человека маленького роста такое чувство может проявляться в стремлении восполнить малый рост большей физической силой и отвагой. Пушкин с юношества любил драться, носил с собой тяжелую железную палку, ездил верхом, в Кишиневе и Михайловском до бесконечности палил из пистолета, охотно участвовал в дуэлях. Комплекс проявлялся в мелочах: скандальность поведения, чтобы обратить на себя внимание (в театре Пушкин показывает портрет террориста); подчеркивание своего африканского прошлого (все белые, а я черный); подчеркивание шестисотлетних корней своего дворянства (за что Пушкина стыдили друзья); даже мелкое оригинальничанье (отращивание длинных ногтей, бакенбардов).

Зачем вообще хотеть быть высокого роста? Поразмыслив, приходишь к выводу: рост мужчине нужен, только чтобы нравиться женщинам. Мне возразят: это сомнительно, ведь Чехов, например, обладал ростом 186 сантиметров, а Пушкин ростом не вышел; при этом оба пользовались большим успехом у женщин. И все же, не знаю почему (может, стереотип мышления?), если мужчина ниже женщины, это выглядит смешно.

В танце, как, впрочем, и в быту, логично, чтобы женщина опиралась на плечо, которое выше, а не ниже ее собственного, – иначе получается, что мужчина опирается на нее. При женщинах маленький рост отодвигает мужчину в сравнении с соперниками в сторону, принуждает думать, как преодолеть этот недостаток. В женском обществе один маленький мужчина то и дело приподнимается на цыпочки, как бы порхая, другой похваляется большими деньгами, третий гордится славой и властью, которые компенсируют недостаток в росте, четвертый заказывает себе туфли на каблучищах, напоминающих котурны.

Мужские каблуки заслуживают отдельного исследования. Каблуки были не только возможностью для Пушкина казаться выше. Мужчины того времени носили каблуки черные и красные. Красные свидетельствовали о принадлежности к элите, их полагалось носить лицам высших чинов государства, поэтому о красных каблуках Пушкин мог мечтать, но, увы, положение сочинителя и камер-юнкера права носить красные каблуки не давало. С каблуками женщины дело проще: ясно, что они не просто удлиняют ноги, они делают женщину равной в росте мужчине, а высокую женщину делают выше мужчины, и некоторым мужчинам это симпатично. Кроме того, движения женщины на высоких каблуках становятся более сексуальными.

Брат Лев вспоминал: «Женщинам Пушкин нравился; он бывал с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем. Когда он кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив». Но донжуанский список Пушкина, вписанный в альбом сестер Ушаковых, есть отражение (никуда от этого не деться) комплекса неполноценности. В общем виде поведение Дон Жуана описано Отто Ранком и, конечно, Зигмундом Фрейдом[25]. На более поверхностном уровне обращает на себя внимание агрессивное (особенно по сегодняшним американским нормам) сексуальное поведение поэта, постоянно сопровождавшееся хвастовством своими похождениями устно и в письмах приятелям, даже перед женщинами. Теория такого поведения довольно хорошо изучена на Западе[26].

Пушкин от маленького своего роста, возможно, не страдал, когда решил жениться и невеста оказалась значительно выше его ростом. Добавим: не страдал до того момента, когда царь обратил внимание на его жену, и до появления в его доме Дантеса. А затем начал комплексовать. На балах, как свидетельствуют современники, старался быть от жены подальше. «Пушкин не любил стоять рядом с своею женой, – свидетельствуют Петр и Вера Вяземские, – и шутя говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом»[27]. Современник поэта Вильгельм Ленц находит сравнение: «Входит дама, стройная как пальма… Такого роста, такой осанки я никогда не видывал»[28]. Какого, кстати, роста была Наталья Николаевна?

Мы полагали, что разница была не очень велика, пока не побывали в Словакии, в имении Густава Фризенгофа, мужа Александры Гончаровой – старшей сестры Натальи и одной из последних возлюбленных Пушкина. По данным музея в Бродзянах, где имеется зарубка роста жены поэта на дверном проеме, росту в ней 175,5 сантиметра, и она была на 15,5 сантиметра выше Пушкина. А на каблуках – выше на голову. Понятно, почему ее вдохновляли мужчины высокого роста. Сначала император Николай, высоченная фигура которого высилась в толпе, и Пушкин мог лишь, стиснув зубы, наблюдать, как его жена танцует с царем и как тот за ней ухаживает. А Дантес, которого она полюбила и которого поэт возненавидел? Тоже был здоровенный красавец. Рост и физическая красота оказались для жены поэта привлекательнее ума и таланта.

Маленький рост Пушкина усугублялся ненаходчивостью в разговоре с мужчинами, как отмечают современники, тем, что французы называют esprit de l’escalier — «остроумие на лестнице», а наши соотечественники – соображением: хорошая мысля приходит опосля. В текстах он был блестящ, но это случалось потом, наедине с бумагой. Письма его (к счастью для нас) были лучше, чем его беседы, но письма же и погубили его. Возможно, устные угрозы соблазнителю жены растаяли бы в воздухе, и дело не кончилось бы так плачевно. Ярость и месть искали выхода. Маленький некрасивый гений писал оскорбительные послания высокому красавцу офицеру, который одержал над ним победу в борьбе за женщину, злобными письмами втянул в конфликт Геккерена – и выхода для Дантеса не осталось.

Не приводят ли нас размышления о росте Пушкина к некоему парадоксу? Разумеется, главной компенсацией любых его комплексов были поэзия и проза. Собою дурен и ростом мал (известное нам свидетельство брата), Пушкин все-таки не сумел одолеть силой ума свой небольшой физический рост. И – не стал ли рост одной из причин его смерти, по сей день неучтенных? Зато как творец он не только преодолел себя, свою эпоху, но сделался такого огромного роста, что нам не дотянуться, чтобы положить руку ему на плечо.

1999

Няня в венчике из роз

Няню поэта мы знаем с детства, будто не только поэта, но и нас самих она выходила. Ей принадлежит почетное место в любой биографии поэта.

Стоит ли приниматься за такую банальную тему?

Что нового удастся сказать?

В очередной раз перебирая материалы, накопленные за долгие годы в толстой папке с ее именем, мы решили попытаться взглянуть на няню, так сказать, как на историко-литературное явление, может быть, как на одну из нерешенных загадок биографии Пушкина.

Исходные материалы о няне скудны, но, судя по всему, извлечено максимум возможного и интерпретировано по-разному, иногда не в лад с историческими фактами, – на то были свои причины. По неписаному закону пушкинистики окружение великого поэта сортировали, делили на друзей и врагов с последующей гипертрофией их достоинств или недостатков. Няня чистку выдерживала с честью и не раз.

Няня. Но какая?

Прежде всего само ставшее традиционным термином выражение «няня Пушкина», принятое в пушкинистике, требует уточнения.

При жизни ее звали Арина. Под старость некоторые именовали ее Родионовна, как делается иногда в деревнях. Сам Пушкин ни единого раза не назвал ее по имени, а в письмах писал «няня» (один раз даже с заглавной буквы). В научной российской и западной литературе она именуется чаще как Арина Родионовна, без фамилии, либо, реже, под фамилией Яковлева[29].

Арина – ее домашнее имя, а подлинными были два: Ирина и, в других документах, Иринья. Ее фамилия, судя по податным спискам, Родионова. Под этой фамилией она была похоронена. В одной из поздних публикаций говорится: «Появление в современной литературе о няне А.С. Пушкина фамилии Яковлева, будто бы ей принадлежавшей, ничем не обосновано. Как крепостная крестьянка няня фамилии не имела. В документах (ревизские сказки, исповедальные росписи, метрические церковные книги) она названа по отцу – Родионовой, а в быту – Родионовной. Никто из современников поэта Яковлевой ее не называл»[30].

Это вопрос спорный, считают, однако, другие, ибо детей называют по отцу, а фамилия ее отца – Яковлев. Мейлах называет ее Арина Матвеева (по мужу)[31]. Так или иначе, крепостные у Пушкина и Гоголя называются Савельич, Селифан, Петрушка, а величание по имени и отчеству Арина Родионовна и без фамилии, широко принятое в литературе, сразу выводит няню на определенный уровень. Ведь начиная с фольклорных имен (скажем, Микула Селянинович) так принято именовать в печати только героев, царей, великих князей (например, Николай Павлович, Константин Павлович) да общеизвестных лиц (Александр Сергеевич, Иосиф Виссарионович).

Согласно метрической книге Воскресенской Суйдинской церкви, няня родилась 10 апреля 1758 года в Суйде (теперь село Воскресенское), а точнее – в полуверсте от Суйды, в деревне Лампово. Это так называемая Ижорская земля в Петербургской губернии, на территории Ингерманландии, принадлежавшей когда-то Великому Новгороду, потом Швеции и отвоеванной Петром Великим. На малонаселенной этой местности насаждалось православие, лютеранство, затем снова православие. Мать ее, Лукерья Кириллова, и отец, Родион Яковлев, имели семерых детей, причем двух – с одинаковым именем Евдокия. Ребенком Арина числилась крепостной графа Ф.А. Апраксина. Суйду и прилегающие деревни с людьми купил у графа Апраксина прадед поэта Абрам Ганнибал. Арина (Ирина, Иринья) Родионова-Яковлева-Матвеева прожила долгую по тем временам, за 70-й рубеж, жизнь.

В 1781 году Арина вышла замуж, и ей разрешили переехать к мужу в село Кобрино, что неподалеку от нынешней Гатчины. Через год после рождения Пушкина бабка его Мария Ганнибал продала Кобрино с людьми и купила Захарово под Москвой. Арину с семьей и домом, в котором они жили, бабушка исключила из запродажной. Ситуация не такая ясная, как о ней пишут. Одно время принято было считать, что Арине с семьей: мужем Федором Матвеевым, умершим в 1801 или 1802 году от пьянства, и четырьмя детьми, – Мария Ганнибал то ли подарила, то ли хотела подарить вольную.

Арина от вольной отказалась. Это утверждает в своих воспоминаниях сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева. Няня осталась дворовой. Кстати, толковый словарь объясняет слово «дворовый» как «крепостной», а именно «взятый на барский, господский двор (о крепостных крестьянах, оторванных от земли для обслуживания помещика, его дома)»[32]. Дочь Арины Родионовны Марья вышла замуж за крепостного и, таким образом, осталась крепостной. Арина сказала: «Я сама была крестьянка, на что вольная?!»[33].

Биограф няни А.И. Ульянский утверждает, что дети вольной не получили[34]. Всю жизнь Арина считала себя рабой своих господ; «верной рабой» называет няню в «Дубровском» сам Пушкин, хотя это, конечно, литературный образ. «Отпустить на волю семью няни, – полагает Грановская, – Мария Алексеевна, видимо, собиралась… но не отпустила»[35]. Если это так, то отказ няни от вольной теряет смысл. В Михайловском, судя по спискам, Арина и дети ее снова проходят крепостными. «Арина Родионовна родилась и умерла крепостной»[36]. ««Трижды» крепостная, – ретроспективно замечает Н.С. Брагинская, – Апраксина, Ганнибала, Пушкиных»[37]. И Пушкина, заметим мы, ситуация вполне устраивала. Никогда, ни одним словом он не затронул этой темы применительно к няне, хотя рабство в общем виде возмущало его гражданские чувства не раз.

Важно, что сама Арина Родионовна и дети ее оказались на некоем особом положении. Арина то оставалась прислуживать у Пушкиных, то возвращалась в деревню, и мы не знаем точно куда. По надобности ее привозили прислуживать в барском доме, но и возвращали обратно, по-видимому, в Михайловское. Она некто вроде ключницы: стережет усадьбу, выполняет поручения господ, ей доверяют, убедившись в ее честности, кое-какие денежные дела. Она house keeper (домоправительница), по определению В.В.Набокова, старавшегося объяснить западному читателю ее роль[38]. В 1792 году Арина была взята Марией Ганнибал в дом опекуна ее дочери, то есть матери Пушкина, кормилицей сына этого опекуна. Дядя поэта А.Ю. Пушкин пишет про этого сына, что «Ганнибалова дала ему в кормилицы из Кобрина вышеописанную Арину Родионовну». Она «оставлена была у него в няньках до 1797 года»[39].

Как соотносится рождение собственных детей няни с рождением детей Пушкиных? Вопрос не праздный, ибо кто выкормил поэта грудью? Когда Пушкин родился, Арине был 41 год, через два года она овдовела и больше не рожала. Детям Арины Родионовны от Федора Матвеева в год рождения Пушкина было: Егору 17 лет, Надежде – 11, Марии (оставившей нечто вроде примитивных воспоминаний) – 10 лет. Последний сын Арины, Стефан, родился, скорее всего, в конце 1797 года, тогда же (20 декабря 1797 г.) родилась старшая сестра Пушкина Ольга, и из деревни в дом Пушкиных взяли Арину, потому что у нее было молоко. Пушкин родился через полтора года, когда она уже выкормила или кончала кормить его сестру. Скорее всего, у Арины молока уже не было, и ее отправили в деревню. Грудью тогда кормили долго. Дочь Арины Марья вспоминала: «Только выкормила Ольгу Сергеевну, а потом к Александру Сергеевичу была взята в няни»[40]. Свидетельство неточное. Для Александра Сергеевича привезли другую кормилицу.

Выражение «няня Пушкина» вбирает в себя как минимум двух женщин. По свидетельству сестры, Ольги Павлищевой, у поэта было две няни, обе Яковлевы. Скорее всего, и первая нянька была взята из деревни, принадлежавшей Марии Ганнибал. Несколько фамилий на всю деревню были, да и сейчас еще остаются нормой.

Первой нянькой поэта была Ульяна (Улиана) Яковлевна или Яковлева (рождения, возможно, 1767 или 1768 года, может быть, вдова, год смерти неизвестен)[41]. Она кормила его грудью от рождения, или, как сообщает советский источник, чтобы избежать вопроса кормления грудью, Ульяна «первые два года играла большую роль»[42]. Через год и десять месяцев после Пушкина родился его брат Николай (шесть лет спустя умерший), а еще через четыре года брат Лев. Ольга пишет, что «родился Лев Сергеевич, и Арине Родионовне поручено было ходить за ним: так она сделалась общею нянею»[43]. Однако Ульяна оставалась с Пушкиным до 1811 года.

После Ольги Арина вынянчила Александра и Льва, но кормилицей была только для Ольги. Набоков вообще называет Арину Родионовну «более точно, старая няня его сестры», а потом «бывшая няня его сестры»[44]. Не одна она, конечно, была няней. Прислуги в доме Пушкиных было много, кормилиц без труда находили в деревне и отсылали обратно, но этой няне доверяли больше других. Мать Пушкина, когда нуждалась в ней, разрешала ей спать не в людской, а в господском доме. Позже прислуживать господам взяли и дочь няни Надежду.

Детям Арины разрешили поселиться в сельце Захарове. В 1811 году Захарово продали. В семье Пушкиных родились и умерли младенцами Софья, Павел, Михаил и Платон. Неизвестно, нянчила ли Арина кого-либо из этих детей[45]. Родители, когда Пушкин попал в лицей, уехали из Москвы в Варшаву, где Сергей Львович получил должность. Арину отправили в Михайловское.

В замыслах автобиографии Пушкина имеется строка: «Первые впечатления. Юсупов сад, землетрясение, няня». Замысел остался нереализованным, и можно спорить, какую няню поэт имел в виду описать во время землетрясения 1802 года. Посмотрим формальное употребление им слова «няня». Согласно «Указателю поэзии Пушкина» Томаса Шоу, слово «няня» в разных падежах поэт употребил в стихах 23 раза, из них в «Онегине» 17 раз, остается 6[46]. В «Словаре языка Пушкина», включающем письма и черновики, слово «няня» отмечено 36 раз; из них в «Онегине» 19 и еще 17 слов за всю жизнь поэта.

Значение Арины Родионовны в истории русской литературы базируется на нескольких тезисах, и основной из них – сентиментальный: поэт любил няню и ввел ее в свои произведения. Действительно ли она играла важную роль в его жизни?

В услуженье барину

Прикинем время их общения. Первое лето в своей жизни Пушкин провел в Михайловском, куда его привезли вскоре после рождения; лишь осенью родители уехали в Петербург. Когда она начала его нянчить, неясно, но «на седьмом году», пишет Бартенев, «няню и бабушку сменили гувернеры и учители»[47]. Вряд ли они виделись, когда Арину в ноябре 1817 года привезли в город нянчить последнего родившегося у Пушкиных ребенка – Платона. С ним отправились в Михайловское, где он вскоре умер. В 17-м и 19-м годах летом Пушкин приезжал в Михайловское отдыхать, и в эти посещения она его видела, «если она была там в это время», – Набоков подчеркивает если[48]. Привязанность к ней, или, как пишут, его любовь к няне, а значит, и роль ее в его жизни относятся к Михайловской ссылке, которая продолжается два года. Он жил в большом, господском доме, а няня во флигеле, где была баня, или в девичьей. После ссылки, через два месяца, поэт снова съездил ненадолго в деревню, а в 1827 году еще раз.

Любовь его к няне подтверждается рядом источников. Сестра Ольга уточняет: он любил ее с детства, а оценил в Михайловском. Потрясающая точность пушкинских характеристик людей (Арине Родионовне 68 лет) не оставляет никаких сомнений, что это было так:

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя…

Два стихотворения начинаются со слова «Подруга»: «Подруга думы праздной», обращенное к чернильнице, и это, обращенное к няне, – неоконченный отрывок. Стихотворение брошено на полуслове; Пушкин не публиковал его, печатается оно с обрезанием последней строки «То чудится тебе…».

Как заметил Котляревский, «Пушкин подкрашивал воспоминания»[49]. Перечитаем михайловскую переписку поэта, множество раз цитированную в подтверждение дружбы с Ариной Родионовной. Упоминания няни сперва перетекают у Пушкина из жизни в письма, затем в творчество, и биографу трудно разделить жизненные факты и литературные преувеличения. «Знаешь ли мои занятия? – делится он с братом (ноябрь 1824 г.). – До обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки няни и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания».

Тридцать лет спустя Анненков напишет: «Арина Родионовна была посредницей, как известно, в его сношениях с русским сказочным миром, руководительницей его в узнании поверий, обычаев и самых приемов народа…». И еще: «Александр Сергеевич отзывался о няне, как о последнем своем наставнике, и говорил, что этому учителю он обязан исправлением недостатков своего первоначального французского воспитания»[50]. Основополагающее заявление Анненкова. Но сам Пушкин, в отличие от его биографа, нигде не называет няню ни посредницей, ни руководительницей, ни последним наставником, ни учителем. Кстати, слов «проклятое французское воспитание» у Пушкина тоже нет, у него «недостатки проклятого своего воспитания». Из этого заявления поэта следует, что Арина Родионовна, будучи его няней, как и родители, в детстве воспитывала его не слишком хорошо. Пушкин противоречит пушкинистам, утверждающим огромную положительную роль Арины Родионовны в формировании ребенка-поэта.

В письме Дмитрию Шварцу, чиновнику канцелярии в Одессе, Пушкин пишет (декабрь 1824 г.): «…Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны; вы, кажется, раз ее видели, она единственная моя подруга – и с нею только мне не скучно». В письме приятелю Вяземскому (январь 1825 г.) – об этом же: «…Валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни». И в «Евгении Онегине»:

Но я плоды моих мечтаний

И гармонических затей

Читаю только старой няне,

Подруге юности моей.

Все эти отзывы о няне – после скандала с отцом, когда родители уехали и Александр Сергеевич остался один. «Читаю только старой няне», – потому только ей, что еще не наладилось постоянное общение с обитателями Тригорского. Блистательны с детства лежащие в памяти строки из хрестоматийного стихотворения «Зимний вечер». Однако настроение поэта в бурю, которая мглою небо кроет, и даже текст письма, написанного морозной зимой, в начале михайловской ссылки, будучи без меры обобщенными, искажают реальный образ жизни поэта в деревне, сужают его досуг до постоянного проведения времени только с няней. Как бы ни было ему с ней легко и комфортно, она скрашивала его вынужденное одиночество.

Важное письмо к Николаю Раевскому-сыну. «Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, которую я посещал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки няни и моей трагедии; последняя подвигается вперед, и я доволен ею». Выходит, по письму, что ему приходилось коротать время с Ариной Родионовной покамест, за отсутствием Осиповой и ее компании.

Печален я: со мною друга нет,

С кем долгую запил бы я разлуку…

Я пью один…

Друга нет, пью один. И через несколько строк повторяет: «Я пью один…». Это обращено к лицеистам после года пребывания в Михайловском. О няне больше не пишется. Алексей Вульф вспоминает, что стол Пушкина был завален сочинениями Монтескье и других авторов. Есть много свидетельств очевидцев, что поэт целыми днями и, конечно, вечерами, а то и ночами пропадал в Тригорском. Поставьте себя на место двадцатипятилетнего любвеобильного молодого человека: стали бы вы слушать долго, да еще ежедневно, нянины сказки, когда в трех верстах дом полон жизнерадостного женского смеха и флирта?

«Каждый день, часу в третьем пополудни, Пушкин являлся к нам из своего Михайловского», – пишет Мария, дочь Прасковьи Осиповой[51]. Пушкин ездил в Тригорское к Осиповым-Вульфам верхом, иногда на телеге, иногда ходил пешком. Там было общество, там он крутил романы со всеми по очереди начиная с хозяйки имения. Выполняя разные поручения барина, няня ходила в Тригорское. «Бывала она у нас в Тригорском часто и впоследствии у нас же составляла те письма, которые она посылала своему питомцу»[52]. А в Михайловском поэт больше времени проводит один, стреляя в погреб из пистолета да, как он сам признается, пугая уток на озере чтением своих стихов.

В михайловской ссылке няня – его помощница в практических делах, в быту. Ее доброта и забота о нем и приезжающих делают ее незаменимой. Пушкин однажды даже цитирует ее в письме Вяземскому: «Экой ты неуимчивый, как говорит моя Няня». Тогда же, в декабре 24-го года, он пишет сестре Ольге, без которой скучает, что «няня исполнила твою комиссию, ездила в Святые горы и отправила панихиду или что было нужно». В августе 25-го к письму на французском сестре Пушкин приписал по-русски: «Няня заочно у Вас, Ольга Сергеевна, ручки цалует – голубушки моей». Пушкин был плохим помещиком, его обманывали приказчики, хозяйство влачило жалкое существование. Няня вникала в хозяйственные дела, сообщая барину о том, что творилось в деревне.

Любовь Пушкина к Михайловскому остывает. 1 декабря 1826 года он писал приятелю Зубкову, что выехал «из моей проклятой деревушки». А после ссылки он, вольный, иногда прячется в деревне от «пошлости и глупости» Москвы и Петербурга «почти как арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным, отвечал: «Я предпочитаю молочный суп»» (письмо к Осиповой, летом 1827 года). Пушкин сообщает Вяземскому: «Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни – ей-богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70 лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при царе Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом». Скорее всего, в конце письма шутливое преувеличение о паломничестве священников к няне. Интересно также описание компании, которая встречала поэта: дворня, хамы и няня, которая уморительна.

«В числе писем к Пушкину почти от всех знаменитостей русского общества находятся записки от старой няни, которые он берег наравне с первыми». Таков гимн Арине Родионовне Анненкова. Блистательный эвфемизм нашел он: «Мысль и самая форма мысли, видимо, принадлежат Арине Родионовне, хотя она и позаимствовала руку (выделено нами. – Ю.Д.) для их изложения»[53]. Две такие записки существуют. По-видимому, однако, Арина Родионовна «составляла», как выразилась Мария Осипова, то есть просила написать, первое письмо не в Тригорском, а нашла владевшего грамотой мужика. Письмо няня передала с садовником Архипом, которому было поручено привезти книги Пушкина из Михайловского в Петербург (1827). Оба письма приводятся с сохранением стиля оригиналов.

«Генварь – 30 дня. Милостивой Государь Александра, сергеевичь и мею честь поздравить васъ съ прошедшимъ, новымъ годомъ изъ новымъ, сщастиемъ, ижелаю я тебе любезнному моему благодетелю здравия и благополучия; ая васъ уведоммляю что я была въпетербурге: иобъвасъ нихто – неможить знать где вы находитесь йтвоие родители, о васъ Соболезнуютъ что вы кънимъ неприедите; а Ольга сергевнна къвамъ писали примне соднною дамою вамъ извеснна А Мы батюшка отвасъ ожидали, писма Когда вы прикажите, привозить Книги нонесмоглй дождатца: то йвозномерилисъ повашему старому приказу отъ править: то я йпосылаю, большихъ ймалыхъ, Книгь сщетомъ – 134 книгй архипу даю денегъ – сш 85 руб. (зачеркнуто. – Ю.Д.) 90 рублей: присемъ Любезнной другъ яцалую ваши ручьки съ позволений вашего съто разъ ижелаю вамъ то чего ивы желаете йприбуду къ вамъ съискреннымъ почтениемъ Аринна Родивоновнна».

Второе письмо написала для няни приятельница поэта в Тригорском Анна Николаевна Вульф, которая скучала без озорника и дамского угодника Пушкина не меньше Арины Родионовны. «Александръ Сергеевичъ, я получила Ваше письмо и деньги, которые Вы мне прислали. За все Ваши милости я Вамъ всемъ сердцемъ благодарна – Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только, когда засну, то забуду Васъ и Ваши милости ко мне. Ваша любезная сестрица тоже меня не забываетъ. Ваше обещание к намъ побывать летомъ очень меня радуетъ. Приезжай, мой ангелъ, к намъ в Михайловское, всехъ лошадей на дорогу выставлю. Наши Петербур. летомъ не будутъ, они /все/ едутъ непременно в Ревель. Я Васъ буду ожидать и молить Бога, чтобъ он далъ намъ свидиться. Праск. Алек. приехала из Петерб. – барышни Вамъ кланяются и благодарятъ, что Вы их не позабываете, но говорятъ, что Вы ихъ рано поминаете, потому что они слава Богу живы и здоровы. Прощайте, мой батюшка, Александръ Сергеевичъ. За Ваше здоровье я просвиру вынула и молебенъ отслужила, поживи, дружочикъ, хорошенько, самому слюбится. Я слава Богу здорова, цалую Ваши ручки и остаюсь Васъ многолюбящая няня Ваша Арина Родивоновна. Тригорское. Марта 6». Во втором письме, как видим, Арина смотрится совсем иначе благодаря интеллигентности ее ghost writer. Она его на «вы», иногда на «ты». Он ее, разумеется, на «ты», как положено. Тон обоих писем сходный: ее ласка, любовь и забота о барине. По меньшей мере на одно ее письмо Пушкин ответил.

Последний раз он видел Арину в Михайловском 14 сентября 1827 года, за девять месяцев до ее смерти. Нет сведений, что он с ней повидался в Петербурге. Сбоку черновика стихотворения «Волненьем жизни утомленный» под датой 25 июня (1828 года) находим: «Фанни Няня + Elisa e Claudio ня». Фанни – это, по мнению М.А. Цявловского, проститутка, которую он, возможно, в этот день посетил, Elisa – название оперы в Петербургском Большом театре, на которой он побывал, а в середине крестик. Предполагается, что Пушкин узнал о смерти няни, которая незадолго до этого была взята из Михайловского в Петербург в услужение вышедшей замуж Ольге Сергеевне и, согласно одной из версий, простудилась по дороге. На похороны Пушкин не поехал, как, впрочем, и его сестра. Похоронил ее муж Ольги Николай Павлищев, оставив могилу безымянной. Принято считать, что «Няня +» означает у Пушкина в рукописи ее кончину[54]. Получается, что между проституткой и театром ему взгрустнулось о няниной смерти.

Дата, однако, остается неясной. Более ста лет неизвестно было, на каком кладбище Арина похоронена. Ульянский в своей книге «Няня Пушкина» доказал, что она умерла 31 июля 1828 года, о чем есть запись в церкви Иконы Владимирской Божьей Матери: «Арина Родионова, 5 кл. чиновника Пушкина служащая женщина. Болезни: старость». Грановская считает, что смерть наступила 29 июля, так как хоронили и отпевали тогда на третий день. Но как совместить это с 25 июня, отмеченным Пушкиным крестиком? Даже если предположить, что следует читать не «июнь», а «июль», все равно летом не могли хоронить через шесть дней. Попытки объяснить дату «25 июня» ни к чему не привели. Может, Пушкин отметил крестиком необратимую болезнь ее, о которой он услышал, например инсульт, и понял, что она не поднимется? Он несомненно и искренне любил няню, но местом этой любви было Михайловское; в Петербурге она была ему не нужна.

Могила ее сразу затерялась. По литературе гуляли несколько версий: что ее могила в Святогорском монастыре, вблизи могилы поэта, что Арина похоронена на ее родине в Суйде, а также на Большеохтинском кладбище в Петербурге, где одно время даже была установлена плита с надписью вместо имени «Няня Пушкина». Только в конце тридцатых годов нашего века нашли регистрацию ее похорон на Смоленском кладбище в Петербурге.

Прототип и друзья поэта

Няня стала литературной моделью и обретает вторую жизнь в воображении и текстах Пушкина. Помимо прочего это хороший стиль того времени и пушкинского круга – человеческое отношение к простому люду, по любимому слову поэта, к черни. Принято писать, что няня является прототипом ряда его героинь. Это Филипьевна, няня Татьяны Лариной, которую в черновиках он называет кроме того Фадеевной и Филатьевной. Затем – мамка Ксения в «Борисе Годунове» и – няня Дубровского Орина Егоровна (Пахомовна), которая даже писала письмо, похожее на те, что диктовала Арина[55]. Тот же тип в княгининой мамке («Русалка») и, пожалуй, в карлице Ласточке («Арап Петра Великого»). Везде второстепенные, похожие друг на друга персонажи.

Еще Набоков искал корни прототипов няни у Пушкина. «Старушка-няня, рассказывающая сказки, – конечно же, древняя тематическая модель. В «Тоске» (1809) у Марии Эджуорт она – ирландка, и ее сказки – об ирландской Черной Бороде и привидении короля О’Донахью»[56]. Факты жизни самой Арины Родионовны как прототипа героини почти не использовались Пушкиным. Например, няня вышла замуж двадцати двух лет, а Филипьевна в «Онегине» тринадцати, и ее история интереснее. Значит, Пушкин использовал информацию, полученную вне общения с няней. Обращаем на это внимание, ибо литературные персонажи поэта стали впоследствии обогащать легендарный образ Арины Родионовны.

Неоконченный черновик широко известного стихотворения «Подруга дней моих суровых…» не имел названия. Заглавие «Няне», поставленное при первой публикации Анненковым, указывалось сначала в скобках, а затем скобки стали отбрасываться, как, впрочем, и половина недописанной строки: «То чудится тебе…». Впервые Анненков опубликовал это в 1855 году, сразу связав художественный образ напрямую с Ариной.

Реальная жизнь, трагедия существования рабы Арины Родионовны, хотя она, возможно, была своей жизнью вполне довольна, почти не нашла отражения у Пушкина. Это была серьезная, не романтическая тема, потому что и «молодость, и любовь были взяты у нее чужими людьми, без спроса у ней»[57]. У Пушкина «и типы, и картины из жизни простонародья почти что отсутствуют», – пишет Котляревский. И дальше: «Единственный вырисованный портрет из этой коллекции набросков был портрет подруги его заточения – няни его Татьяны. Добрая подружка бедной его юности, эта «дряхлая голубка» – промелькнула в его стихах как какое-то видение из, в сущности, чужого ему мира»[58]. Она осталась в его произведениях романтизированным счастливым персонажем без личной жизни и вне социального контекста, столь важного для русской литературы.

Отношение к няне Пушкина нескольких его друзей также связано с михайловским одиночеством поэта. Друзья знали о ней в основном из его стихов, подражали ему, их забота о ней преувеличивается. Дельвиг писал отбывшему из Михайловского Пушкину: «Душа моя, меня пугает положение твоей няни. Как она перенесла совсем неожиданную разлуку с тобою». Невозможно не отметить потерю чувства меры: все-таки служанка – не мать, не жена, не возлюбленная. Пущин, однако, в досаде вспоминает, что во время его визита в Михайловское Арина раньше времени закрыла задвижки в печах и оба приятеля чуть не угорели. Естественно, поэту, вернувшемуся в Москву, не до няни. Он в состоянии эйфории: встреча с царем, столичный загул, новые жизненные планы. В 1827 году П.А. Осипова, послав Пушкину письмо, вложила в него стихи, которые Языков прислал Вульфу. Они посвящены няне:

Васильевна, мой свет, забуду ль я тебя?

В те дни, как, сельскую свободу возлюбя,

Я покидал для ней и славу и науки,

И немцев, и сей град профессоров и скуки —

Ты, благодатная хозяйка сени той,

Где Пушкин, не сражен суровою судьбой,

Презрев людей, молву, их ласки, их измены,

Священнодействовал при алтаре Камены —

Всегда приветами сердечной доброты

Встречала ты меня, мне здравствовала ты…

Понятно, что любовь Языкова к няне есть производное от его дружбы с Пушкиным, не будь она няней Пушкина, не было бы и стихов о ее добродетелях. Он назвал ее Васильевной, а она Родионовна. Языкову подсказали, и строку он исправил: «Свет Родионовна, забуду ли тебя?» Стихи опубликовал Дельвиг в своих «Северных цветах» на 1828 год. Но имя было не столь важно: она – «няня вообще», романтизированная героиня из народа. Прочитать стихи она не могла и, скорее всего, понятия не имела о том, что о ней пишут.

Вяземский говорит Пушкину 26 июля 1828 года: «Ольге Сергеевне мое дружеское пожатие, а Родионовне мой поклон в пояс». Поклон этот Пушкин, по-видимому, не смог передать, с няней не виделся, через пять дней она умерла. Друзья Пушкина переписывались по поводу ее смерти, например Орест Сомов писал Николаю Языкову о покойной. Между тем родные Пушкина, которым она служила верой и правдой всю жизнь, были сдержаннее в выражении чувств или благодарностей своей служанке.

Анна Керн, которая по известным причинам бывала в Михайловском в 25-м году, оставила в своих воспоминаниях о Пушкине следующую строку: «Я думаю, он никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры»[59]. Керн писала это спустя более чем четверть века, и, говоря, что Пушкин никого не любил, она приравнивала свою мимолетную с ним связь к его серьезным увлечениям, включая жену. Нам же представляется, что Пушкин всех, кого любил, любил истинно.

«Обобщенная няня»

Один из законов идеализации, как известно, – очистка образа от мешающей информации, его обобщение, упрощение и затем романтизация. Поэтому из двух нянь была оставлена одна, а разные литературные персонажи (типичные для семьи того времени) обрели одного прототипа. «Тип собирательной моей няни», – говорит Набоков. А в другом месте: «Обобщенная няня»[60]. Всей дворни, обслуживающей молодого барина в Михайловском, было, включая «вдову Ирину Родионовну», как она значится в списках крепостных, 29 человек. И все «народное», что Пушкин вбирал в себя в ссылке (если он хоть как-то общался с простым народом), стало приписываться «собирательной» Арине Родионовне.

В биографиях Пушкина няня затмевает собой еще одного слугу, преданного Пушкину не менее, а может, и более няни, – мужа ее дочери Никиту Козлова, который сперва был ламповщиком у отца поэта. Козлову не повезло. Первым на это обратил внимание Вересаев: «Как странно! Человек, видимо, горячо был предан Пушкину, любил его, заботился, может быть, не меньше няни Арины Родионовны, сопутствовал ему в течение всей его самостоятельной жизни, а нигде не поминается: ни в письмах Пушкина, ни в письмах его близких. Ни слова о нем – ни хорошего, ни плохого»[61]. Никита выручал Пушкина в весьма серьезных и рискованных ситуациях, он спасал его от обыска, он на руках принес раненого поэта в дом, он вместе с Александром Тургеневым опустил гроб с телом Пушкина в могилу.

Дай, Никита, мне одеться:

В митрополии звонят…

Если не считать этих двух случайных строк, верный Козлов проходит в сочинениях поэта неприметным.

Надежда Пушкина в письме к Керн сообщала: «Александр изредка пишет два-три слова своей сестре, он сейчас в Михайловском, подле своей «доброй нянюшки», как вы мило ее называете»[62]. Есть свидетельство, что он звал няню мамой, а она ему говорила: «Батюшка, ты за что меня все мамой зовешь, какая я тебе мать?»[63]. Но дело в том, что мать он звал на французский манер maman, а «мама», «мамка» или «мамушка», как он звал няню, – вполне принятое, по Далю, выражение «кормилица, женщина, кормящая грудью не свое дитя; старшая няня, род надзирательницы при малых детях». Позже тенденция биографов Пушкина подменить мать няней стала более категорической: «Вспомним Арину Родионовну – няню, бывшую для Пушкина ближе матери»[64].

Идеализацию всегда сопровождает плохая альтернатива. Если кого-то идеализируют, то кого-то другого нужно предавать анафеме. Это особенно отчетливо проявлялось в советской традиции. Классовый подход: аристократка-мать и представитель народа – няня. В процессе идеализации няня становится все лучше, а мать все хуже, няня упоминается все чаще, а мать все реже. Няня стала в литературе сублимированной матерью поэта.

Сохранилось ничтожное количество писем Пушкина к членам семьи, да он их почти и не писал. Отцу – три письма, отцу и матери – одно, отцу, матери и сестре – одно, сестре – пять писем, в основном записки. И – персонально матери – ни одного письма. Однако, когда мать умерла, Пушкин поехал хоронить ее и купил себе место рядом с ней. А поскольку мать соотносится с родиной, которую надо любить, то в официальной пушкинистике няня из народа наделяется функциями родительницы, становится суррогатом матери для поэта. Впрочем, это можно найти и у самого Пушкина: по воле автора, Татьяна вспоминает не могилу матери, а могилу няни, – факт, на который обратила внимание Анна Ахматова.

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей.

Следующей тенденцией пушкинистики была ликвидация роли аристократок-бабушек поэта, включение черт бабушек в образ няни. Заметим, что речь всегда идет об одной бабушке – Марии Ганнибал, а между тем Пушкину было два с половиной года, когда умерла другая его бабушка, мать отца, Ольга Васильевна Чичерина. Ее сестра Варвара любила Пушкина и дала ему целых сто рублей на орехи, когда мальчик отправился поступать в лицей. О бабушках в биографиях поэта почти не говорится. Бабушка Мария Алексеевна не раз служила материалом для укрупнения модели идеальной няни. Например, стихотворение «Сон» (отрывок, начинающийся словами «Пускай поэт с кадильницей наемной»), по-видимому, часть несостоявшейся поэмы, начатой в 1816 году, содержит известные строки:

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И шепотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы…

От ужаса не шелохнусь, бывало,

Едва дыша, прижмусь под одеяло,

Не чувствуя ни ног, ни головы.

Под образом простой ночник из глины

Чуть освещал глубокие морщины,

Драгой антик, прабабушки чепец

И длинный рот, где зуба два стучалo, —

Все в душу страх невольный поселяло.

Традиционно, начиная от Бартенева, считалось, что этот отрывок описывает няню. Трактовка Б.В. Томашевского в академическом десятитомнике Пушкина: «Здесь Пушкин описывает или свою бабушку М.А. Ганнибал, или няню Арину Родионовну»[65]. Однако строка «Драгой антик, прабабушки чепец» дает возможность уточнить: в стихотворении Пушкин соединяет их обеих вместе (одна – мамушка, на другой – драгоценности).

Постепенно осуществляется еще одно обобщение: оказывается, Музой поэта и была не кто-нибудь, а его няня. Так, еще М.В. Шевляков писал: «Пушкин олицетворял себе музу в облике своей доброй няни»[66]. Утверждение это опирается на следующие строки поэта:

Наперсница волшебной старины,

Друг вымыслов игривых и печальных,

Тебя я знал во дни моей весны,

Во дни утех и снов первоначальных;

Я ждал тебя. В вечерней тишине

Являлась ты веселою старушкой

И надо мной сидела в шушуне

В больших очках и с резвою гремушкой.

Ты, детскую качая колыбель,

Мой юный слyx напевами пленила

И меж пелен оставила свирель,

Которую сама заворожила.

Стихотворение, о котором много написано, традиционно относят к 1822 году (Кишинев). Долгое время его также считали посвященным Арине Родионовне – «веселой старушке», сидевшей перед поэтом в шушуне. Однако конец стихотворения подчас опускался при цитировании:

Покров, клубясь волною непослушной,

Чуть осенял твой стан полувоздушный;

Вся в локонах, обвитая венком,

Прелестницы глава благоухала;

Грудь белая под желтым жемчугом

Румянилась и тихо трепетала…

Полувоздушный стан, локоны, благоухание (то есть дорогие французские духи или лосьоны – нефранцузских тогда не было), декольте (мальчик запомнил на годы, как смотрел на полуоткрытую грудь), наконец, очки и жемчуг, грудь украшающий, – могла ли то быть крепостная служанка? Это Мария Алексеевна Ганнибал, аристократка-бабушка, сыгравшая в воспитании и образовании маленького внука Александра огромную роль. Она была в разводе (тогда говорили «в разъезде») с мужем Осипом Ганнибалом, и, естественно, интересы жизни ее сосредоточились на любимых внуках.

Нянины сказки и сказки о няне

Пушкин любил няню, а пушкинистика полюбила няню еще больше Пушкина. Прославление «народной няни» не есть заслуга одной советской пушкинской школы. Пушкин создал романтический, поэтический миф, замысел поэта продолжили его друзья. Вслед за ними возвеличивать няню стали первые пушкинисты, высказывая мысли, созвучные официальной национальной идеологии. По Бартеневу, «Арина Родионовна мастерски рассказывала сказки, сыпала пословицами, поговорками, знала народные поверия и бесспорно имела большое влияние на своего питомца, не истребленное потом ни иностранцами-гувернерами, ни воспитанием в Царскосельском лицее»[67]. Вдумайтесь: иностранцы и лицей пытались истребить в Пушкине все наше, русское, хорошее, а няня его спасла.

Однако, если говорить серьезно, невозможно выяснить, каков реальный вклад няни в воспитание поэта. Современники отмечают, что она была словоохотлива, болтлива. Анненков писал: «Соединение добродушия и ворчливости, нежного расположения к молодежи с притворной строгостью оставили в Пушкине неизгладимое воспоминание. Он любил ее родственною, неизменною любовью и в годы возмужалости и славы беседовал с нею по целым часам». Здравый смысл в оценке Арины Родионовны Анненковым теряется в гиперболах типа: «Весь сказочный русский мир ей был известен как нельзя короче, и передавала она его чрезвычайно оригинально»[68].

Известно, что с ее слов Пушкин записал семь сказок, десять песен и несколько народных выражений, хотя слышал от нее, конечно, больше. Однако неясно, записывал ли Пушкин сюжеты песен о Стеньке Разине со слов няни или брал их из сборника Чулкова, который читал. На это обратил внимание Лотман[69]. Спор, откуда Пушкин заимствовал сюжеты некоторых сказок: у Арины Родионовны или у братьев Гримм, – продолжается. Но политическая победа при советской власти определенно оказалась не на стороне братьев Гримм.

Тот же Анненков ввел в традицию внеисторические преувеличения вроде: «Знаменитая Арина Родионовна». Он пошел еще дальше: «Родионовна принадлежала к типичнейшим и благороднейшим лицам русского мира». И, оказывается, Пушкин «посвящал почтенную старушку во все тайны своего гения». Заслуга гения определена так: он поэт, «прославивший ее имя на Руси»[70].

Славянофилы «поднимали» Арину Родионовну, которая помогала им приближать поэта к своему лагерю. Иван Аксаков говорил в 1880 году на Пушкинском празднике: «Так вот кто первая вдохновительница, первая Муза этого великого художника и первого истинно русского поэта, это простая русская деревенская баба… Точно припав к груди матери-земли, жадно в ее рассказах пил он чистую струю народной речи и духа». Это сказано, когда Фрейд еще не опубликовал ни строки. В любви к дряхлой голубке олицетворились ростки народничества, вина и беда русской интеллигенции.

После октябрьского переворота миф о няне был использован для политической коррекции образа Пушкина как народного поэта. В 1924 году идиллическую книжку для массового читателя опубликовал пушкинист старой школы Н. Лернер. «Для Пушкина, – писал он, – няня была не только нежной пестуньей и преданным другом; в ней он нашел истинно народный образ и исчерпал его в своем творчестве»[71]. Неопровержимо, что из всех лиц холопского звания няня была поэту наиболее близка. Мифологии же свойственно неумеренное расширение сферы влияния. «Значение Арины Родионовны для Пушкина исключительно велико и общеизвестно, но полностью еще не охвачено, неподытожено…», – писал в академической монографии «Няня Пушкина» Ульянский. Он назвал ее «достойной представительницей нашего народа», – типичная формулировка советского времени. Б. Мейлах писал о Михайловском: «Здесь происходит тесное знакомство и сближение поэта с народом»[72]. Пушкин один раз надел крестьянскую рубаху и поехал на ярмарку, как писал еще Семевский[73]. Факт этот представляется теперь в качестве постоянного метода сближения поэта с народом. Тот же Мейлах далее заменяет «знакомство и сближение» на «непосредственное общение», заодно расширяя и территорию: мы узнаем, что у поэта, сидевшего в ссылке в Михайловском, «происходило непосредственное общение с крестьянами Псковщины»[74].

С годами в советской пушкинистике роль няни возрастает. Арина Родионовна поселяется во всех биографиях Пушкина, получает прописку во всех учебниках по русской литературе – с начальной школы до высшей. Няня становится одним из опорных пунктов идеологической корректировки самого Пушкина. В передовой «Правды» 1937 года следом за постулатом о друзьях Пушкина декабристах, что делало его самого революционным поэтом, няня из народа противопоставляется аристократическим родителям и, таким образом, сближает нашего поэта с народом. Оказывается, благодаря няне Пушкин делается близким и понятным нам, простым советским людям[75]. Через год после столетия со дня смерти Пушкина торжественно праздновались еще два юбилея: 180 лет со дня рождения Арины Родионовны и 110 лет со дня ее смерти.

Няня – пример для других, она «замечательный образец душевной красоты, мудрости и духовных свойств нашего народа». Наконец, теперь она сама стала гением: Арина Родионовна – «добрый гений поэта». Когда Сталина назвали «вдохновителем советского народа», няня стала «вдохновителем и источником некоторых творческих замыслов поэта»[76]. Зимой 1950 года прижатый к стене Андрей Платонов сочиняет пьесу «Ученик Лицея». В ней няня «вяжет спицами, словно бы дремля, а на самом деле бодрствуя и понимая все, что совершается вокруг, вблизи и вдали». С барином Сергеем Львовичем, с Чаадаевым, с Жуковским, с Кюхельбекером няня разговаривает на «ты», а они с ней на «вы». Она то и дело указывает им всем, как они должны себя вести, ибо она – «Богу подсказчица» и «старшая муза России», и заявляет: «Я сама к царю пойду». Весь текст пьесы читается как пародия, которая, однако, всерьез комментируется В.А. Чалмаевым, объединившим в одну группу патриотов Пугачева, декабристов, Кутузова и Арину Родионовну[77]. В советской официальной мифологии Арина Родионовна прославлялась в одной шеренге с другими народными героями, вроде Алексея Стаханова, Джамбула Джабаева, Паши Ангелиной и т. п. Ансамбль песни и пляски Советской армии пел могучими голосами, устрашающими врагов: «Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна?»

Миф то топчется на месте, повторяя сказанное Анненковым, то набирает обороты, приобретая пародийные краски. В десятках исследований происходит обожествление этой женщины. Ведь вполне серьезно говорится, что «под влиянием няни он уже в детстве полюбил русский язык и русский народ»[78]. «Няня, скучая о «любезном друге», как она называла Пушкина, часто ездила на ближайшую почтовую станцию в надежде услышать о нем от проезжих из Петербурга»[79].

Чувство меры терялось: «Через нее идут первоначальное знакомство поэта с народом, народным творчеством и освоение русского народного языка»[80]. И даже: «Если Пушкин, как решился он сказать однажды, подрастал в детстве, «не зная горестей и бед», то этим он обязан своей няне Арине…». В культе она обретает идеальные черты героини: «Няня была для поэта олицетворением народной души, «представителем» народа, как сказали бы теперь»[81]. Она выступает как наставник, носитель высшей мудрости, учитель поэта, его гуру.

Растет литературный талант няни. Она – «талантливая сказочница, впитавшая в себя всю премудрость народной поэзии». Пушкин пишет, а растет слава няни: «Со второй половины 1820-х годов имя и самой Арины Родионовны становится известным… Но широкую популярность имя ее приобретает после того, как выходит в свет в 1827 году третья глава «Евгения Онегина»»[82]. Сие особенно интересно читать, поскольку Пушкин, как известно, вскоре начнет терять популярность, а вот, оказывается, популярной вместо него становится няня.

Эта, так сказать, синтезированная народная мудрость вводится в литературоведение не случайно. Пушкинистика становится родом агиографии, каковой она пребывает и сегодня. Темы «Пушкин и народ», «Пушкин и Родина», его патриотизм объявляются фундаментальными в литературоведении, а няня – основополагающим элементом построения таких моделей[83]. И тут имя Родионовна оказывается весьма кстати.

Разумеется, этимология с этим ничего общего не имеет, ибо «Родион» происходит предположительно от греч. rodon – «роза». Но подсознательно сходное звучание одного слова накладывалось на другое: Родионовна – род – народ – родина. «Образно выражаясь, земля кормит крестьянина, будто мать кормит младенца. Земля в какой-то степени контролирует своих обитателей, почти как мать свое дитя»[84]. В этом построении именно няня есть правильная фигура, необходимая для формирования русского национального поэта № 1. Без нее он не полон.

Рассуждения о народности творчества стали неотъемлемой частью науки о Пушкине. Пригодились и некоторые соображения славянофилов. В советское понимание народности вкладывалось: 1) происхождение писателя, 2) фольклорные основы его творчества и 3) выражение им интересов народных мас. С первым у Пушкина было плохо – аристократ; второе, как ни подтасовывай, далеко не укладывалось в фольклор (скажем, «Пиковую даму» из русского фольклора не произведешь), а третье было выдумкой, словесной мишурой, нужной идеологам. Тогда же появилась писательская шутка: изнародование литературы.

Арина Родионовна, если на то пошло, помогла Пушкину спастись в революцию, защитила своим простым крестьянским происхождением его, дворянина, классового врага. Она же помогала поэту соответствовать всем трем пунктам: его происхождение корректировалось близостью к простому народу, она повела его творчество в правильном направлении, дав ему фольклор, то есть народную основу. Наконец, назвав няню близкой ему по духу, делали вывод: он выражал ее интересы, которые символизировали интересы всего русского народа. Посланец народа, няня становится символом всей России, великим сыном которой является поэт № 1.

Независимые голоса некоторых западных пушкинистов давно звучали скептически. Набоков писал: «Она грандиозная фаворитка народолюбцев-пушкинистов. Воздействие ее сказок на Пушкина преувеличивается с невероятным энтузиазмом. Сомнительно, что Пушкин когда-либо читал ей «Евгения Онегина», как утверждают некоторые комментаторы и иллюстраторы»[85]. «Советские критики, которым должно преувеличивать обязательные симпатии Пушкина к «широким массам», – пишут Ричарде и Кокрелл, – естественно, придали особую важность Арине Родионовне и ее роли в становлении поэта, иногда до такой степени, что она выглядит держащей на своих хилых плечах чуть ли не весь пушкинский патриотизм»[86]. Еще жестче роль няни сформулировал Джон Бейли: «Представитель народа, канонизированный в житии святого Пушкина»[87].

Читая советские работы, думаешь, что подобный подход нельзя назвать иначе, как оглуплением Пушкина и сущности литературного процесса вообще. Один из самых умных людей в истории России, который с детства начал постигать сокровища мировой литературы, который учился в лучшем учебном заведении империи и всю жизнь близко общался с выдающимися писателями, философами, политиками, – этот гениальный интеллигент знакомился с языком, фольклором и даже со всем народом посредством старушки, которая не могла запомнить двух букв, чтобы написать слово «няня».

Известно, что у Пушкина «био» автора и лирическое «я» героев часто близки, почти слиты. Но это все же не одно и то же. Литературный миф об идеальной няне, как и во многих других случаях (жена поэта – Мадонна Наталья Николаевна, благородные бандиты Пугачев и Дубровский, Петр Великий – кумир на бронзовом коне), зачал он. За ним продолжили дело первые пушкинисты. Романтизированная няня первого поэта России вошла в литературу. Затем литературная героиня вернулась обратно в жизнь, постепенно потеснила в биографии поэта других нянь, бабушку, мать поэта, всех его крепостных и, в конечном счете, представляет теперь в пушкинистике едва ли не весь русский народ.

Как Пушкин, по Аполлону Григорьеву, «это наше все», так няня в биографиях поэта стала для Пушкина все, заменила ему семью, а периодами друзей и общество. Зимой, сообщает пушкинист, няня заменяла даже печку: «В Михайловском доме морозным зимним вечером… его согревает лишь любовь няни»[88]. Хотя советской власти уже нет, правильная с точки зрения официальной мифологии няня заполняет не только массовую литературу о Пушкине, но и, за редким исключением, исследования. Круг замкнулся: литературный образ стал биографическим, великая няня – важной частью мифологизации великого народного поэта – национальной святыни.

В доказательство влияния, роли, важности няни приводится позднее стихотворение «Вновь я посетил» (1835):

Вот опальный домик,

Где жил я с бедной нянею моей.

Уже старушки нет – уж за стеною

Не слышу я шагов ее тяжелых,

Ни кропотливого ее дозора.

За этими строками следует продолжение, которое служит наиболее важным аргументом защитников няни:

Не буду вечером под шумом бури

Внимать ее рассказам, затверженным

Сыздетства мной – но все приятным сердцу,

Как песни давние или страницы

Любимой старой книги, в коих знаем,

Какое слово где стоит. Бывало,

Ее простые речи и советы,

И полные любови укоризны

Усталое мне сердце ободряли

Отрадой тихой…

«Какие еще нужны доказательства и характеристика той роли, которую сыграла неграмотная Арина Родионовна в жизни великого поэта? – эмоционально вопрошает литературовед. – И не дал ли сам Пушкин ответ тем мемуаристам, которые говорили о «преувеличениях»?»[89]. Пушкин действительно дал ответ пушкинистам: он сам вычеркнул эти строки.

Поэтические свидетельства используются в качестве документальных, а в них няня – образ. Он-то и выполняет историческую роль, которую сыграла неграмотная Арина Родионовна. Проще говоря, няня рассказывала Пушкину сказки, а его биографы стали сочинять сказки о няне. И чем больше восхваляли няню, тем явственней становилось то, чего авторы вовсе не хотели делать: оглуплялся Пушкин, художественный уровень произведений которого якобы оценивался доброй, но безграмотной прислугой. К тому же становилось ясно, что остальное «широкое народное окружение» поэта не играло роли, коль скоро только одна няня оказалась гениальной. Народ безмолвствовал.

Наглядная мифология

17 февраля 1918 года разоряют и сжигают Тригорское; 19 февраля грабят и затем поджигают Михайловское, или, как написано в советском путеводителе, «после Великой Октябрьской социалистической революции в пушкинские места пришел настоящий, заботливый хозяин – народ»[90]. «Издалека увидела, – пишет свидетельница, – как двое мужиков и баба вывозят кирпич и железо с обуглившихся развалин дома-музея… Нашла в снегу осколки бюста, куски разбитой топорами мраморной доски от старого бильярда. Взяла на память страдальческий висок разбитой вдребезги его посмертной маски»[91].

Флигель, где жила Арина Родионовна, был якобы реставрирован в 1920 году красноармейцами, во что верится с трудом. «Я вызвал начальника саперной роты Турчанинова, – вспоминает начальник штаба отдельной башкирской бригады Красной армии, – и дал приказ: саперной роте выступить в Михайловское и восстановить домик няни»[92]. Начальник штаба вспомнил это в тридцатые годы, когда разгромленное крестьянами по известным причинам стали восстанавливать.

В 1949 году дом опять был «возрожден из пепла». Дизайн помещений, в которых предположительно жила Арина Родионовна, планировался и осуществлялся лучшими архитекторами и декораторами Советского Союза. Флигель был переименован в «Домик няни». На том месте, где когда-то стояла «ветхая лачужка», создана творческая мастерская Великой Хранительницы русского народного духа, фольклора, языка, музы поэта и создательницы его гения. В перестроенном под музей барском доме девичью переименовали в «Комнату няни».

На стенах, как говорится в путеводителе, – «литературная экспозиция, рассказывающая о дружбе Арины Родионовны с Пушкиным». Заметим: порядок имен изменился, и теперь няня стала дружить с поэтом.

Избу Арины Родионовны в Кобрине, как утверждали некоторые источники, нашли подлинную, старый сруб, бревна XVIII века. Говорилось, что тут жили дальние потомки няни, и не говорилось, что они бросили дом, сумев перебраться в Ленинград. В доме поселилась сельская учительница-энтузиастка, спасшая его от разорения. На доме установили доску: «Здесь жила няня Пушкина Арина Родионовна».

В 1974 году, к 175-летию со дня рождения Пушкина, открыли этнографический музей, представляющий в общем виде убранство бедной крестьянской семьи. На стенах появились «изображения» няни, сделанные художниками. В магнитофонной записи зазвучал голос сказочницы, который «мог напоминать» голос няни. Разумеется, вся обстановка «подлинного дома няни» – чистая декорация: что и как могло и должно было бы быть, эдакий, мы бы сказали, музей наглядной мифологии. Случайно услышали, как дети, войдя в музей, спросили пожилую экскурсоводшу: «Это вы – Арина Родионовна?»

В последнее время и подлинность самой избы няни ставится под сомнение. Часть этой показухи – «Изба-читальня имени Арины Родионовны». Интересная мысль: читальня имени того, кто ничего не читал, потому что читать не умел. Были предложения поставить няне памятник, и он был сотворен в Кобрине и даже в Пскове, где Арина Родионовна, кажется, вовсе не была. В соседнем с Кобрином музее, дворянской усадьбе Суйда, вотчине Ганнибалов, на мемориальной доске няня по велению идеологического начальства причислена к родным Пушкина – отцу, матери и сестре.

Понятно, что серьезным изъяном, снижающим роль незаменимой наставницы Пушкина, оставалась иконография, точнее отсутствие таковой. Портрета няни при жизни сделано не было, но хотелось, чтобы портрет был. Попытки утверждать, что то или иное изображение женщины есть няня, имели место. В музее Пушкина в Петербурге портрет неизвестной женщины неизвестного художника со значительной степенью вероятности выдается за портрет Арины Родионовны. Горельеф женщины из моржовой кости (который кто-то подарил Горькому, а последний отдал его в музей) был сделан местным резчиком вроде бы через двенадцать лет после ее смерти и тоже вряд ли имеет отношение к реальной няне.

Описаний внешности, если не считать осиповского «старушка чрезвычайно почтенная – лицом полная, вся седая», нет. Если няня была так близка Пушкину, то почему он не изобразил ее профиль, – он, который рисовал в рукописях даже и не очень близких людей? Существует женский профиль, набросанный Пушкиным и многократно обсуждавшийся. Рисунок находится в рукописи рядом со стихотворением «Предчувствие» и наброском «Волненьем жизни утомленный». Может быть, говорится об этом изображении, «Пушкин в рисунках оплакивал няню»[93]. А может быть, и нет, добавим мы.

Миф требовал пищи. В газетах, а затем во «Временнике пушкинской комиссии» появились статьи, в которых высказывалось предположение, что рисунки Пушкина – старой и молодой женщины – рядом со строками первой песни «Полтавы» изображают Арину Родионовну в двух возрастах. Более того, пишет Грановская: «На первом портрете она нарисована, вероятно, такой, какой поэт видел ее в последний раз на смертном одре – перед нами лицо старушки с уже застывшими чертами, с опущенными веками. Рядом же дан портрет юной Арины Родионовны, он более четок: выражение лица молодой женщины бойкое и задорное»[94].

Н.В. Измайлов возражал Грановской: «Не является ли рисунок, изображающий девушку в кокошнике, портретом дочери Кочубея (еще не появившейся в рукописи поэмы), которой приданы некоторые черты сходства с Марией Раевской (Волконской)?»[95]. Однако спустя полтора десятка лет Грановская публикует книгу, в которой ее предположения подаются как достоверные факты: «Поэт увековечил ее молодой образ… Как бы убрав морщины с няниного лица, Пушкин представил ее себе такой, какой Арина Родионовна была в девичестве»[96]. Иллюстрации к биографии и произведениям Пушкина, изображающие дряхлую голубку похожей на королеву, имеются в изобилии, но они – только фантазии художников, не более того. Няня стала одной из главных героинь «Евгения Онегина», настолько часто встречаются ее изображения среди иллюстраций к различным изданиям романа. Позже появились полотна маслом, барельефы и скульптуры няни, но мы совсем не знаем, как выглядела реальная женщина, прислуживавшая поэту.

Помехи в идеализации

Начиная с тридцатых годов нашего века централизованно замалчивались иные взгляды на Арину Родионовну, а ведь критические голоса раздавались и на заре пушкинистики. Лев Павлищев, племянник Пушкина, в своих «Воспоминаниях», какими бы путаными их ни считали, одним из первых заявил, что биографы и друзья поэта непомерно раздули роль неграмотной крестьянки Арины Родионовны в формировании детских впечатлений Пушкина.

Некоторые из биографов поэта, кто неумеренно восхвалял ее, по прошествии времени начинали перечить самим себе. Тот же Анненков после дифирамбов вдруг одергивает себя, комментируя рассказы няни: «Они поражают вообще хитростью и запутанностью содержания, которые иногда трудно и разобрать». Или: «Выходит так, как будто добрая и ограниченная старушка Арина Родионовна играла нечто вроде роли бессознательного мистического деятеля в жизни своего питомца». И дальше: «Не ее слабая и немощная рука указала поэту ту дорогу, на которой он очутился»[97]. В.Н.Майков писал: «Будем же беспристрастны и не станем преувеличивать влияния Арины Родионовны на Пушкина…»[98]. Вересаев, любящий подробности, хотя и назвал ее вслед за Анненковым «знаменитой», но в книге «Спутники Пушкина» бегло рассказывает о няне, цитируя строки Пушкина и Языкова.

Вряд ли няня понимала, что именно пишет барин и какое значение эти тексты имеют. А доказательства роли ее переходят в неумеренные обобщения и потому подчас выглядят пародийно. Ульянский пишет: «Пушкин часто читал ей свои произведения и интересовался ее суждением. К сожалению, до нас не дошли ее отзывы о произведениях поэта»[99]. Впрочем, эта мысль просто заимствована у Анненкова: «К несчастью, мы ничего не знаем, что думала няня о стихотворных забавах своего питомца»[100]. Тогда в чем же ее гениальность? Впрочем, добавим мы, умение слушать – тоже талант, свойственный, правда, в еще большей степени, чем людям, собакам и кошкам.

В критический момент жизни Пушкина, когда жандармский офицер увозил его в Псков, няня, по рассказам, плакала, а барин ее утешал. Утром Яковлева явилась к Осиповой нечесаная и плакала навзрыд. «Что ж, взял этот офицер какие-нибудь бумаги с собой? – спрашивали мы няню. – Нет, родные, никаких бумаг не взял и ничего в доме не ворошил; после только я сама кое-что поуничтожила… – Что такое? – Да сыр этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать любил, а я так терпеть его не могу, и дух-то от него, от сыра-то этого немецкого, такой скверный…». Цитата-то известная, но свидетельствует об уровне понимания Ариной Родионовной того, что происходило с поэтом.

Лицеист Пушкин помянул в шутливых стихах женщину, которую иногда в литературе называют Ариной Родионовной:

Оставя книг ученье,

В досужный мне часок

У добренькой старушки

Душистый пью чаек.

Разумеется, это не она, ибо дальше говорится, что он целует у нее ручку, а она читает газеты, выуживая оттуда сплетни. А главное, вовсе не чаек любила пить няня. Многие знакомые Пушкина, вспоминая ее, подчеркивают страсть Арины Родионовны к выпивке. Воспоминания Пущина: «Незаметно полетела в потолок и вторая пробка; попотчевали искрометным няню…»[101]. «Послание к няне» Языкова посвящено загулу:

Ты набирала нам затейливый обед!

Сама и водку нам, и брашно подавала,

И соты, и плоды, и вина уставляла

На милой тесноте старинного стола!

Стихи Языкова «На смерть няни А.С.Пушкина» – тоже не печаль об ушедшем человеке, а воспоминание о трех гуляющих приятелях (Вульфе, Пушкине и себе):

Стол украшен

Богатством вин и сельских брашен,

И ты, пришедшая к столу!

Мы пировали. Не дичилась

Ты нашей доли – и порой

К весне своей переносилась

Разгоряченною мечтой;

Любилa слушать наши хоры,

Живые звуки чуждых стран,

Речей напоры и отпоры

И звон стаканов об стакан.

Уж гасит ночь свои светила,

Зарей алеет небосклон;

Я помню, что-то нам про сон

Давным-давно ты говорила.

Напрасно! Взял свое токай,

Шумней удалая пирушка.

Садись-ка, добрая старушка,

И с нами бражничать давай!

(1830)

Добрая старушка только что умерла, а поэт приглашает ее в собутыльники. К концу Языков отмечает, что няня «как вино, красноречива». Вдохновленный ее горячительными наливками, Языков написал о няне Пушкина больше строк, чем сам Пушкин. «Это была старушка чрезвычайно почтенная, – придется повторить цитату из воспоминаний Марии Осиповой, – лицом полная, вся седая, страстно любившая своего питомца…». Следующая далее часть фразы в ряде изданий вырезана: «…Но с одним грешком – любила выпить»[102]. Советский биограф няни объясняет ее склонность к алкоголизму в марксистско-ленинском духе: «Этот грех являлся отзвуком исконной черты всего села Суйды и тяжелых условий рабской жизни»[103].

Проблему эту мы обсуждали с коллегой-фрейдистом, и его взгляд, возможно, тоже уместно привести. Согласно психоаналитической концепции, oral gratification – оральное наслаждение – идет у поэта не от матери, а от мамушки, которая, за отсутствием настоящей кормилицы, остается для него во взрослые годы синтезированным образом в лице Арины Родионовны. Разница в том, что мастерица делать настойки потчует его теперь не молоком и не чайком, а самогоном. Почти классический вариант эдипова комплекса, в котором, однако, мать подменена мамкой, а сын получает наслаждение не прямо, а косвенно, соответственно платя за это любовью не матери, а няне.

Во время андроповско-горбачевской кампании борьбы с алкоголизмом вырубались не только виноградники в стране. Поступило указание пересмотреть классиков в учебниках для средней школы и вуза с точки зрения борьбы с алкоголизмом. Вслед за виноградниками стали вырубать и строки стихов. Из Министерства просвещения пришла инструкция редакторам учебников «Родная речь» и хрестоматий. У Пушкина было изъято:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей[104].

Но произошел сбой: Всесоюзное радио часто повторяло популярный классический романс на эти слова в исполнении известных певцов, и дети в школе на переменах распевали именно эти четыре строчки. Вскоре романс перестали передавать по радио.

Другой аспект деятельности Арины Родионовны также замалчивается, хотя он был важен для Пушкина. Когда поэт подсчитал, что Наталья Гончарова его сто тринадцатая любовь, крепостные девушки и прочие случайные связи в список вошли не все. Разумеется, не следует смотреть на это современными глазами. Например, приятель Пушкина Вульф практически открыто держал гарем, а Соболевский хвастался, что у него было 500 женщин.

Пущин, посетивший михайловского отшельника 11 января 1825 года, вспоминает: «Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая однако Пушкину моих заключений… Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понятно без всяких слов… Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках»[105].

«Не спится, няня, здесь так душно», – жаловался молодой барин, и няня, накинув платок, бежала в деревню, чтобы привести ему крепостную помоложе да покрасивше. Девушек этих, когда они беременели, спроваживали подальше, а сам поэт просто объяснил: «У меня детей нет, а все выблядки»[106]. В феврале 1825 года Пушкин выгнал экономку Розу Григорьевну. В письме он сообщает: «А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть!» П.Е. Щеголев предположил, что причина конфликта с экономкой была в том, что Пушкин вступил в связь с крепостной Ольгой Калашниковой и няня ему в этом помогала. Щеголев восклицает: «Ох, эта Арина Родионовна! Сквозь обволакивающий ее образ идеалистический туман видятся иные черты. Верноподданная не за страх, а за совесть своим господам, крепостная раба, мирволящая, потакающая барским прихотям, в закон себе поставившая их удовлетворение! Ни в чем не могла она отказать своему неуимчивому питомцу».

Комплекс Дон Жуана, эротомания обычно объясняется фрейдистами тем, что Дон Жуан недополучил заботы и ласки от матери и ищет женщину, которая могла бы мать заменить. Интерес Пушкина с молодости к женщинам намного старше себя (Карамзина, Голицына, Осипова, Собаньская, Хитрово и др.) при таком взгляде соотносится с его сыновней любовью к Арине Родионовне. А она опосредствованно выполняет прихоти своего барина, отбирая и поставляя ему девушек, когда поэту не спится.

Будем справедливы: некоторые пушкинисты даже в трудные советские годы придерживались умеренности. «Слушал сказки у Арины Родионовны и записывал их, записывал песни и сказки у других певцов и сказителей», – лишь раз, мельком, упоминает няню выдающийся фольклорист М.К. Азадовский, исследуя фольклорные интересы Пушкина[107]. Иные оговаривались, что фольклорные материалы поэт собирал «конечно, со слов не одной только Арины Родионовны»[108].

В комментарии к вышедшему в постсоветской России изданию лицейских стихотворений Пушкина – так называемому пробному первому тому будущего собрания сочинений – появилось чуть больше о французском образовании поэта и о том, что «могло стать для мальчика источником интереса к русской литературной речи и – в какой-то степени – к фольклорной традиции: бабушка М.А.Ганнибал и опоэтизированная впоследствии Пушкиным няня Арина Родионовна»[109]. Теперь, как видите: могло стать источником интереса к русской речи, в какой-то степени — не к фольклору, а неопределенно – к фольклорной традиции. Опоэтизированная Пушкиным няня (если мы не выдаем желаемое за действительное) кажется звучащей чуть иронично. На первое место выпущена интеллигентная бабушка Мария Ганнибал, – намеки на перестройку в Институте русской литературы.

Сегодня миф об Арине Родионовне все еще существенен для многих, он – часть воспитания человека в российской культуре и в определенном духе. Не разрушать, а понять его было нашей задачей. И все же возникает простой, как глоток воды, вопрос, который автор обращает к самому себе, но он может вызвать негодование поклонников няни: нужно ли тратить быстротечное время, чтобы столь подробно ее рассматривать? Мне кажется, если няня не играла такой важной роли в жизни поэта, писать о ней в его биографиях лучше короче и в скромных тонах.

1995.

Сто тринадцатая любовь поэта

Мещанская трагедия обретала величие мифа.

Марина Цветаева[110]

Число писательских жен значительно превышает число писателей – феномен, который требует особых размышлений. При этом ни одной из них в нашем отечестве, да, пожалуй, и во всей мировой литературе не придавалось такого значения и не создавалось такой популярности, как Наталье Николаевне Гончаровой-Пушкиной-Ланской.

Ни жены царей, ни жены советских вождей не были столь популярны. Пушкиной посвящена обширная литература и иконография. Единственная из жен писателей, она удостоилась чести попасть на почтовую марку. И – ни о какой другой жене не высказано столько противоречивых суждений.

«Natalie (qui par parenthèse est топ cent-treizième amour)», – «Натали (это, замечу в скобках, моя сто тринадцатая любовь)», – написал Пушкин по-французски жене друга Вере Вяземской о своей невесте и тем озадачил несколько поколений пушкинистов и читателей, по сей день разделенных на два враждебных лагеря: первородных оптимистов и мрачных скептиков. Последние обвиняют первых в идеализации жизни поэта и превращении его самого и его жены в иконы. Первородные оптимисты обвиняют мрачных скептиков в неуважении святынь русской культуры и оскорблении чести великого поэта и его жены. Автор заметок, предлагаемых вашему вниманию, стоит над схваткой. Перед вами третья точка зрения: не идеализировать и не разоблачать, а взглянуть на события начала XIX века глазами жителя третьего тысячелетия.

Как известно, весной или осенью 1829 года Пушкин занялся любовной бухгалтерией. Сперва играючи вписывает в альбом Ушаковым так называемый Донжуанский список из шестнадцати женщин, заканчивающийся Натальей, а затем продолжает его, занеся еще двадцать одну возлюбленную; итого в двух списках оказывается тридцать семь имен.

«Донжуанским» этот перечень впервые назвал сын Елизаветы Ушаковой Павел Киселев[111]. М.Л. Гофман считал первый список платоническим, второй – телесным[112]. По мнению П.К. Губера, во втором «упомянуты героини более легких и поверхностных увлечений»[113].

Разумеется, составление списка в присутствии двух славных созданий, одну из которых. Екатерину, он примеривал в качестве невесты, было некоей разновидностью флирта. «Считать, что П в такой форме изливал перед барышнями тайны своей души (которые у него, как у всякого человека, конечно, были), – убедительно полагал Ю.М. Лотман, – значит слишком невысоко ставить его культуру чувства»[114]. Возможно, учет, проведенный Пушкиным, хотя и в шутку, облегчал его метания в поисках невесты.

Пересчитывая своих возлюбленных не в гостях, а дома – на пальцах, на счетах или на бумаге, Пушкин увеличил их число более чем втрое, и у нас нет оснований ему не доверять. В письме от 28 апреля 1830 года он и сообщил в письме Вере Вяземской, что Натали его сто тринадцатая любовь. В Донжуанском списке есть Вера, и, скорее всего, это именно Вера Вяземская. Но она была женой одного из ближайших друзей, и эту старую одесскую историю лучше было бы не упоминать.

Своими похождениями Пушкин любил хвастаться перед женщинами. А вообще-то и перед приятелями тоже. Но в список он не включил многие имена. Может, те, что забыл? Или те, что легко разгадывались? Или имена, которые были «в действии» в тот момент? Если так, то почему записал Гончарову?

Сто тринадцать – не так уж много при пушкинском образе жизни. Конечно, у пушкинистов было бы значительно больше работы, оставь Пушкин полный список, а не треть его. Если разделить число 113 на семнадцать лет – от первой влюбленности четырнадцатилетнего подростка в крепостную актрису Наталью в 1813 году до Натальи Гончаровой, то окажется, что в среднем у Пушкина было шесть с половиной женщин в год – неправдоподобно мало в его случае. Думается, реальная цифра значительно выше, особенно если сравнить с одним из ближайших друзей Пушкина Соболевским, который утверждал, что имел 500. При этом вне учета остаются легкодоступные женщины, которым вообще нет числа.

По словам Нащокина, Пушкин имел чувственное влечение даже к императрице[115]. Впрочем, и сам поэт в другой записи еще более расширяет любовное пространство: «Более или менее я был влюблен во всех хорошеньких женщин, которых знал». Слова Пушкина уточнил М.Л. Гофман: «Как поэт он считал долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался»[116]. Работа невозвращенца Гофмана «Пушкин Дон Жуан», изданная в 1937 году в Париже, противопоставлялась ханжеским советским юбилейным книгам. В Москве того времени Пушкина делали образцовым семьянином, а в Париже – Дон Жуаном.

Согласно пушкинской амурной доктрине, в жизни нет ничего важнее любви. Целеустремленность, энергия и щедрость поэта в сексуальной области были эквивалентны его гению. Возможно, то была часть или другая сторона этой гениальности. «Из страстей Пушкина, – писал Кениг, – первая – его чувственная и ревнивая любовь»[117].

Трудно найти другого писателя, у которого Женщина играла бы такую важную повседневную, или, лучше сказать, абсолютную роль – днем и ночью, в безделье и за рабочим столом. Его героини целомудренно-скромны: Татьяна Ларина и Маша Миронова, – а сам он всю жизнь любил распутных, легко доступных, до женитьбы и после, хотя для брака подыскивал нечто близкое своему литературному идеалу.

Его теоретическая концепция Женщины как хранительницы домашнего очага весьма консервативна и при этом еще идеализирована. Любовь для поэта не просто выше всех других страстей, она священна. По меньшей мере, до ее окончания. Стало быть, священна и Женщина, так как только она сосредоточивает в себе эту любовь и при благоприятных обстоятельствах награждает ею мужчину. Она чище, бескорыстнее в любви, нежели мужчина. Она может изменить путь жизни мужчины, пока он влюблен. В каждой женщине, даже вполне ординарной, Пушкин, если он увлечен, находит небесные черты, святость, божественность.

Многим из женщин, в разное время принадлежавшим поэту, повезло: они заняли почетные места в истории русской литературы, хотя большинство из них ничем, кроме любовного контакта с Пушкиным, такой чести не заслужило. С юных лет сопутствует ему длинная вереница молоденьких Лаур, ветреных Лаис, которых он любит за «открытые желания», младых монашек Цитеры. Он любил парижскую проститутку Олю Массон, прибывшую на заработки в Петербург, Дориду, в объятьях которой он «негу пил душой», Фанни, ласки которой обещает вспоминать «у двери гроба», но которую забывает на следующий день. За ними следует Наташа, с которой он проводил время на травке, проститутка Наденька, полька Анжелика, продавщица билетов в бродячем зоосаду.

Другая его страсть: женщины, которые на пятнадцать-двадцать лет старше него. Последние – особый список, включающий Голицыну, Карамзину, Осипову, Хитрово, ту же Собаньскую. Страсть поэта к женщинам в возрасте – особая тема, скажем только, что их опыт, мудрость, вкусы, чувствительность повлияли на его мироощущение. Затем возникают несколько невест, не ставших его женами. Многие из возлюбленных так или иначе делили с поэтом радости и несчастья судьбы до конца его дней. Некоторые входили во второй или третий любовный круг уже и с женатым поэтом.

Немало остается загадочного, несмотря на полуторастолетние тщательные попытки исследовать каждый любовный порыв поэта. Тем более важен совершенно бесспорный факт, противоречащий тезису, с которого мы начали разговор: в отличие от многих других русских писателей жена у широкомасштабного многолюба Пушкина была одна.

Поляризация мнений

Миф о Пушкине как официальном государственном поэте № 1 принижает реальное значение крупнейшего русского поэта. Это особая тема, которая только начинает разрабатываться, сперва, в основном, на Западе, а следом и российскими пушкинистами. «Литературная газета» – и это можно читать с иронией – назвала Пушкина «Генсеком русской литературы»[118]. Сосредоточимся здесь на части этого мифа, на «подмифе» о жене государственного поэта. Поэт стал иконой, и создан официальный портрет его жены. Поэт превращен в идола, и Н.Н. Пушкина тоже. Жена, а затем вдова поэта остается первой леди российской словесности, да что там, женой № 1 всей русской цивилизации.

Пушкин был жив, когда появились первые критические отзывы о его жене; критика усилилась после его смерти. Новый всплеск негативизма был в 1878 году, когда наследница передала Ивану Тургеневу письма Пушкина. Первые десятилетия нашего века дали много материала для спокойного, взвешенного анализа Натальи Николаевны. Затем, с конца тридцатых годов, начинается политизация, или, точнее, сталинизация пушкинистики. Ревизии подверглась в позднее советское время и литература о Пушкиной, причем спорное, не укладывающееся в официальную концепцию, не переиздавалось, исчезло из музейных экспозиций, лицемерный пуританизм наложил на исследования свой отпечаток.

На оценке г-жи Пушкиной отразилось вульгарное однопартийное мышление, причем большие заслуги нескольких предыдущих поколений пушкинистов игнорировались. В книге, ей посвященной, читаем, что, оказывается, все было проще, чем мы думали: «При свете марксистского понимания социально-политических отношений вполне ясно, что, не будь эпизода с ухаживанием Дантеса за Натальей Николаевной, драма все равно должна была бы разразиться с минуты на минуту, так как налицо были все социальные предпосылки ее»[119].

Политизация биографии пушкинской жены стала явной в сороковые годы, когда в пушкинистике начала использоваться терминология и методы НКВД. «Агентура правительства проникала всюду, – писал В.В. Ермилов, – она проникла в семью Гончаровых. Используя светское легкомыслие Натальи Николаевны, придворная камарилья сделала из жены поэта свое орудие… Создав таким образом почву для своих дальнейших действий, придворная камарилья подослала к Наталье Николаевне своего агента, космополитического проходимца без роду и племени, француза по происхождению, ставшего голландцем по подданству…»[120].

Советская мифология достигла максимума в последние два десятилетия перед коллапсом системы. Сегодня, несмотря на крушение официальных догматов, мифологические тенденции остаются, а сторонники разных точек зрения пребывают в перманентной борьбе. Разные Натальи Николаевны сосуществуют в пушкинистике, но не ясна реальная, историческая. Сблизить позиции весьма сложно, настолько они разошлись. Налицо избыток фактов и недостаток научного, независимого от внешних причин, их осмысления.

Парадоксы сватовства

Вяземский долго не верит слухам о сватовстве Пушкина и возмущенно пишет жене: «Ты меня мистифицируешь заодно с Пушкиным, рассказывая о порывах законной любви его. Неужели он в самом деле замышляет жениться, но в таком случае как же может он дурачиться? Можно поддразнивать женщину, за которою волочишься, прикидываясь в любви к другой, а на досаде ее основать надежды победы, но как же думать, что невеста пойдет, что мать отдаст дочь свою замуж ветренику или фату, который утешается в горе?»[121].

Ахматова пересказывает эти слова Вяземского проще: «Как можно, любя одну женщину, свататься к другой?» И прибавляет: «Княгиня Вера, вероятно, должна была понять, кого подразумевает ее муж под первой женщиной. Но мы очень далеки от этого понимания»[122]. Вряд ли, однако, эта первая женщина какая-либо иная, нежели Каролина Собаньская, и почему Ахматова ее не вычислила – загадка.

Пушкин мечется по ярмарке невест в Петербурге и Москве, особенно часто общается с сестрами Ушаковыми. В этом доме, литературном и музыкальном, в котором он бывает в 1830 году по три раза на день, поэт – предмет поклонения. Он веселится, сочиняет экспромты и влюблен в старшую дочь Екатерину, которая отвечает ему взаимностью. При этом известный публичный дом Софьи Астафьевны Пушкин посещает и после лицея, и во время сватовства, и после женитьбы.

Наталья Гончарова мгновенно остановила на себе внимание Пушкина, показавшись ему абсолютным совершенством. Поэт забыл, как еще недавно писал о своей однофамилице Софье Пушкиной, на которой решил вдруг жениться: «Прекраснее быть невозможно».

Девочка Гончарова блистала на своих первых балах. Бутон только-только начал превращаться в цветок. Вересаев говорит, что «она Пушкина еще не читала», но у нас слишком мало свидетельств, что она и потом что-либо читала. Знаем мы, что один раз она написала брату, как из «Иностранного обозрения» узнала про недостатки строения головы. Как полагает Вересаев, она вообще «всю жизнь была к поэзии совершенно равнодушна. И какое могло быть духовное общение между Пушкиным и малообразованной шестнадцатилетней девочкой, обученной только танцам и уменью болтать по-французски?»[123]. Средний уровень барышень круга, в котором общался поэт, в обеих столицах был значительно выше.

Сватовство поэта к Наталье Гончаровой идет на фоне бурных отношений с Каролиной Собаньской. Пушкин называл ее демоном, но, кажется, никого он так страстно не любил, как ее. Кое-кто из пушкинских приятелей знал, что она писала тайные доносы. Например, Филипп Вигель говорил, что под ее щеголеватыми формами скрывались мерзости. Пушкин же не ведал о ее тайной жизни и писал, что его душа – боязливая рабыня ее души.

4 марта 1830 года поэт неожиданно расстается с Собаньской в Петербурге и едет в Москву. 6 апреля он просит руки Гончаровой. Жест психологически понятный: от отчаяния в любви – женитьба на альтернативном варианте, своего рода месть любовнице, которая не захотела продолжения отношений или отношений более серьезных.

В день помолвки Пушкина с Натальей Николаевной в «Литературной газете» опубликовано его стихотворение «Что в имени тебе моем?», обращенное к Собаньской. Если бы невеста и ее круг прочитали стихи и знали, кому они адресованы, помолвка не состоялась бы. Через два месяца после помолвки Пушкин, оставив невесту, снова мчит в Петербург якобы по делам, а в действительности – к Собаньской.

Весь процесс перехода поэта в женатое состояние достаточно хорошо известен по многим источникам. Перечитывать эти тексты сегодня и грустно, и смешно. Видно, как для Пушкина тяжело и нелепо преодоление материала: равнодушие невесты, неприязнь матери, внутреннее противление собственных родных, друзей и самого себя, наконец, ирония его бывших и нынешних подруг. Вопреки логике и рассудку, жизненному опыту и советам близких умнейший человек России рвался заполучить в жены красивую куклу.

Как все-таки выглядела последняя невеста, ставшая женой Пушкина? Лишь один портрет, сделанный Александром Брюлловым, братом знаменитого живописца, относится ко времени их брака. Первый дагерротип и фотографии сделаны уже после смерти Пушкина, во втором браке, когда ей под сорок.

Проницательный человек Долли Фикельмон отмечает в дневнике, что «невозможно быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность, а между тем у нее немного ума и даже, кажется, мало воображения»[124]. И там же горькие слова о Пушкине: «Что до него, то он перестает быть поэтом в ее присутствии». Ревность? Может быть. Но столетие спустя Сергей Булгаков комментирует: «Красота была только красивостью, формой без содержания, обманным осиянием»[125].

И все же выражение «гений чистой красоты», которое поэт заимствовал, как известно, у Жуковского и подарил другой женщине, возможно, больше подошло бы к жене. Впрочем, Пушкин говорил Павлу Вяземскому, что и знаменитая «Мадонна» посвящена была сперва другой женщине.

Немного стихов написал он для жены. Будь Гончарова чуть старше, держали бы ее дома чуть менее строго, дав возможность Пушкину пообщаться с ней накоротке, – возможно, она наскучила б ему быстрее многих предыдущих его женщин. Неведение присовокупляло к красоте ореол загадочности. Опытный Пушкин купился и вел себя как подросток, влюбившийся в первый раз. Неужели же он просто притворялся, что так наивен?

За три года до этого, порываясь жениться, он весьма трезво оценивал себя и свою другую, несостоявшуюся невесту как нечто несовместимое. «Жизнь моя, доселе такая кочевая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья, – писал он по-французски, едва выбравшись из перевернутых саней, помятый, лежа на чужой кровати и тяжело дыша, приятелю В.П.Зубкову 1 декабря 1826 года. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?» Тогда речь шла о Софье Пушкиной.

Так или иначе, но сто двенадцать уроков, преподанных ему другими женщинами, не помогли. Похоже, он добивался этой девушки потому, что поначалу она оказалась неприступной.

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний.

А ему даже не удавалось остаться с невестой один на один, чтобы ошеломить ее этим своим могучим и неотразимым оружием. Запретный плод казался на расстоянии во сто крат слаще. Но как только он получил согласие, мы видим, как он начинает пятиться назад, мечась между данным словом и сомнениями в разумности всего предприятия в целом. Он пришел в восторг от божественной красоты, а женился на серой провинциалке. Он назвал ее мадонной, а хотел заполучить друга, жену и хозяйку. Но, как говорится в старом анекдоте, многоженство запрещено.

Порой он уповал на обстоятельства, которые могли бы расстроить свадьбу, и рвался за границу. Впрочем, его опять не пустили. Как все глупо: русская литература, да что там, вся культурная история России оказалась заложницей вздорной и недалекой женщины, которая, сказав «да», стала тещей великого поэта. Но из песни слова не выкинешь.

Через полтора года, добившись согласия своей будущей тещи, он отчетливо сознавал, что невеста его не любит: «…Я могу надеяться со временем привязать ее к себе, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться». Он сознавал, что она ему не пара, все, чем он живет, не представляет для нее интереса.

Больше того, его собственная влюбленность в нее остыла, может быть, прошла: «Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого, – пишет он Кривцову 10 февраля 1831 года. – …Я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня, они входят в мои домашние расчеты». Его поступки легко теперь считать глупыми, но трезвость ума в понимании предстоящего шага его не покидает.

Цветаева с пристрастностью, будто Пушкин мог принадлежать ей самой, заявила, что имя Наталья Гончарова – «злосчастное созвучие»[126]. Но при этом полагала, что Наталья в происшедшем не виновата. Пушкин хотел жениться и, опытный человек, знал, на что идет: на вечное равнодушие, безучастность, недалекость и эгоизм. «Он хотел нуль, ибо сам был все»[127]. Сказано красиво, но вряд ли «он хотел нуль»; поначалу, ослепленный влюбленностью, помноженной на давнее желание во что бы то ни стало жениться, он не знал, что она до такой степени «нуль».

«Нуль» – несправедливое, обидное, но с Цветаевой нельзя не согласиться, что Гончарова тоже потерпела поражение, а вовсе не выиграла после атаки Пушкина. Жизнь ее показала, что другим мужчинам она вполне подходила, соответствовала и была с ними счастливее, чем со своим первым мужем.

С его мистическим предчувствием дурного Пушкин, однако, добровольно сам себя загнал в угол. А добившись победы, стал думать, как избежать свадьбы. Ему нужна была поддержка друзей – «и теперь не совсем щастливому». «Судя по его физиономии, можно подумать, что он досадует на то, что ему не отказали, как он предполагал», – пишет Озерова, встретившая Пушкина с Натальей Николаевной на представлении в Благородном собрании[128].

В стихотворении «Поедем, я готов» он называет ее «надменной», «гордой» и «в гневе». Но можно ли было на надменной жениться? Пушкина спросили, сообщает Александр Булгаков брату: «…Говорят, что вы женитесь?» – «Конечно, – ответил тот. – И не думайте, что это будет последняя глупость, которую я совершу в своей жизни»[129]. Да и сам поэт в письме к Плетневу, кажется, уже жалеет, что дал слово: «Черт догадал меня бредить о щастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью».

Друг поэта Соболевский вспомнил, что из дома своей невесты на Большой Никитской Пушкин глядел на гробовую лавку, а потом написал «Гробовщика»[130]. Поэт рвется жениться, а хорошо ему, когда он один, без невесты: «Ты не можешь себе представить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать», – пишет он Плетневу из Болдина.

«Пушкин женится на Гончаровой, между нами сказать, на бездушной красавице, и мне сдается, что он бы с удовольствием заключил отступной трактат»[131]. Это сообщает приятель поэта Сергей Киселев под текстом письма Пушкина их общему знакомому Алексееву, так что почти наверняка Пушкин этот текст совместного дружеского письма перед отправкой прочитал и, как видим, ничего не возразил. В Болдине у Пушкина, пока он не может попасть к невесте, между прочим, протекает новый роман, разумеется, не серьезный и потому не в счет, с Февронией Виляновой, дочерью зажиточного крестьянина.

Бартенев записал рассказ Нащокина: «…Он хотел было совсем оставить женитьбу и ехать в Польшу единственно потому, что свадьба, по денежным обстоятельствам, не могла скоро состояться. Нащокин имел с ним горячий разговор по этому случаю в доме кн. Вяземского». Думается, слово «единственно» тут не надо понимать слишком буквально: причин было больше и ситуация запутанней.

«Намереваясь отправиться в Польшу, – записывает Бартенев, – Пушкин все напевал другу Нащокину: «Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи»»[132]. «В городе опять начали поговаривать, что Пушкина свадьба расходится, – пишет Александр Булгаков брату. – Нечего ждать хорошего, кажется; я думаю, что не для нее одной, но и для него лучше было бы, кабы свадьба разошлась»[133]. Впрочем, Л. Гроссман считал, что нежелание Пушкина жениться преувеличивалось, хотя доказательств не привел.

По требованию тещи Пушкин вынужден спрашивать перед свадьбой о своей благонадежности того, кто тайно за ним следил. Можно представить ухмылку Бенкендорфа, когда он выдал такую «справку», дабы поэт предъявил теще. «К тебе собираюсь, – сообщает Пушкин Вяземскому. – Но по службе должен провести сегодняшний и завтрашний день в Москве у невесты». «По службе должен» – шутка, конечно, а все же в ней проглядывает тяготящая его обязанность.

Ему уже ясно, что с женитьбой счастья не прибавится. Еще недавно он писал своей соседке Осиповой: «В вопросе счастья я атеист; я не верю в него…». Или: «Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его?» Но вот, женившись, через три месяца он докладывает Плетневу иначе: «Я женат и счастлив… Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

Если это действительно так, то, похоже, он был счастлив за себя и за нее. И любил один за двоих. Он с самого начала это понимал, ведь еще раньше писал будущей теще: «…Если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца». И – сочиняя ее любовь к себе, Пушкин вносил роковой, безальтернативный момент: «Мой ангел, ваша любовь – единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься…».

Накануне помолвки в письме к будущей теще он ясновидчески упомянул о возможности блестящего вдовства для Натальи Николаевны. И тогда же описал на трех страницах всю историю своего несчастного брака («Участь моя решена. Я женюсь…»). «Женитьба была несчастье его, и все близкие друзья его сожалели, что он женился», – рассказывал Николай Смирнов[134].

Перед свадьбой, вспоминал поэт Языков, «у Пушкина был девишник, так сказать, или, лучше сказать, пьянство прощальное с холостой жизнью». Пушкин читал стихи о расставании с молодостью и покаянии в грехах. Эти стихи в попойке потерялись.

Первый эксперимент в брачном бюро

В наши рассуждения о невесте Пушкина необходимо ввести оговорку. Хотим мы того или нет, мы оцениваем Наталью Николаевну с позиций людей конца двадцатого века, навешивая на нее, Пушкина и их окружение наши представления, нравы, мораль. Другие поколения будут, возможно, смотреть иначе.

В поисках независимого суждения мы решили помочь Пушкину в выборе невесты, или, другими словами, проверить правильность его выбора современным способом, для чего был установлен контакт в Сан-Франциско с брачным бюро, одним из солидных, имеющим опыт успешной работы в течение семнадцати лет.

Работа этого брачного бюро, за исключением ввода данных, полностью запрограммирована, субъективный фактор сведен к минимуму, что и определило наш выбор именно этого учреждения. Не станем утомлять перечислением обширной базы данных, которые требуются для брачного бюро. Некоторые из них были для компьютера важными: например, рост (Наталья Гончарова и Софья Пушкина были значительно выше Александра Сергеевича), внешние данные, темперамент, etc.

Оговоримся также, что, как и читатель, мы прекрасно представляем себе всю условность данного эксперимента. В качестве примера приводим часть введенных данных. Для устранения возможных ошибок четные числа в брачном бюро отведены женщинам, нечетные мужчинам.

Поиск для регистрационного номера 0809457

Фамилия: Пушкин

Имя: Александр

Возраст: 31 год

Национальность: русский

Расовое происхождение: смесь белого и африканца

Внешность (определение по «фотографии» – на вкус и опыт сотрудницы брачного бюро. А – красив, В – некрасив, С – обычный): В – некрасив.

Образование: Царскосельский лицей

Профессия: автор, поэт

Должность (вместо предложенного «чиновник 10-го класса, отстранен от службы» пришлось вписать понятное компьютеру): клерк, переводчик, в данное время безработный

Материальные возможности (достаток – недостаток): недостаток денег

Хобби: игра в карты, бильярд, рисование, путешествия, прогулки, баня, стрельба из пистолета

Как известно, в течение четырех лет Пушкин остановил внимание на четырех кандидатурах в невесты: Софье Пушкиной, Анне Олениной, Екатерине Ушаковой и Наталье Гончаровой. Возраст каждой из них указан на дату сватовства.

Кандидатура 0809460

Фамилия: Пушкина

Имя: Софья

Возраст: 20 лет

Национальность: русская

Расовое происхождение: белая

Внешность: А (красива)

Образование: домашнее

Профессия: нет

Должность: не служит

Материальные возможности: достаток

Хобби: рукоделие, вышивка

Кандидатура 0809458

Фамилия: Оленина

Имя: Анна

Возраст: 20 лет

Национальность: русская

Расовое происхождение: белая

Внешность: А (красива)

Образование: домашнее, гуманитарные науки, в т. ч. языки

Профессия: нет

Должность: фрейлина (для компьютера – служащая аппарата первой леди)

Материальные возможности: достаток

Хобби: чтение французских романов, поэзия, театр, общение

Кандидатура 0809462

Фамилия: Ушакова

Имя: Екатерина

Возраст: 17 лет

Национальность: русская

Расовое происхождение: белая

Внешность: А (красива)

Образование: домашнее, гуманитарное

Профессия: нет

Должность: не служит

Материальные возможности: достаток

Хобби: театр, чтение, литературные занятия, поэзия, рисование, переписка и общение с друзьями

Кандидатура 0809456

Фамилия: Гончарова

Имя: Наталья

Возраст: 17 лет

Национальность: русская

Расовое происхождение: белая

Внешность: А (красива)

Образование: домашнее (французский язык, танцы)

Профессия: нет

Должность: не служит

Материальные возможности: недостаток денег

Хобби: верховая езда, вышивка крестиком

Компьютер прервал анализ данных и потребовал уточнения, не является ли Софья Пушкина родственницей, чтобы предупредить возможность кровосмесительства. Она не являлась, и это было введено в программу.

Опустим методику подбора пар, подготовки и обработки информации для компьютера, так как это уведет нас в сторону. Сообщим лишь итоговый ответ, выданный компьютером: наиболее приемлемой программа посчитала для Пушкина Екатерину Ушакову. Резервный вариант: Анна Оленина. Неподходящими кандидатурами компьютер назвал номер 0809460, то есть Софью Пушкину, а также номер 0809456, то есть Наталью Гончарову.

Интересно, что компьютерный выбор жены для Пушкина оказался сходным с мнением о Екатерине Ушаковой В.В. Вересаева, который писал: «…Хочется как можно больше знать об этой девушке, не только любившей Пушкина, но и умевшей его ценить. Не перейди ей дорогу пустенькая красавица Гончарова, втянувшая Пушкина в придворный плен, исковеркавшая всю его жизнь и подведшая под пистолет Дантеса, – подругою жизни Пушкина, возможно, оказалась бы Ушакова, и она сберегла бы нам Пушкина еще на многие годы»[135].

Впрочем, компьютер получил возможность еще больше уточнить свое заключение, но об этом несколько дальше.

«Брак холостит душу»

Так писал поэт за пять лет до женитьбы по поводу свадьбы Боратынского. Позже Пушкин написал Кривцову: «Ты без ноги, а я женат!» Но поэт видел свадьбу и в еще более мрачных тонах: «Несчастья жизни семейственной есть отличительная черта в нравах русского народа… Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный».

Русский издатель и литературовед Петр Перцов назвал женитьбу Пушкина типичным браком старика с молодой, но это не так. Брак с такой разницей в возрасте был типичным и нормальным. Пушкину 31 год, Наталье почти 19. Дело в другом.

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,

И оживляешься потом все боле, боле —

И делишь, наконец, мой пламень поневоле!

В сочинениях это стихотворение публикуется по традиции под 1830 годом. Но дату в рукописи поставил Соболевский, видимо, по памяти, а Бартенев приписал: «19 Генваря». Однако под стихотворением, не публиковавшимся при жизни и найденным после смерти Натальи Николаевны вторым мужем Петром Ланским в ее бумагах, стоит 1831 год, а в некоторых списках даже 1832-й.

Вересаев без доказательств считал временем создания стихотворения начало брачных отношений Пушкиных, и нам кажется это логичным; даты Соболевского и Бартенева предположительны. В десятитомнике (1977) стихотворение помещено в раздел «1827–1836», т. е. без даты. Если только оно действительно относится к Наталье Николаевне, то, судя по содержанию, оно написано в 1831 году, не ранее 18 февраля, то есть после, а не до первых брачных ночей.

Вначале эта холодность жены его восхищает. Надолго ли? И что может быть в браке печальнее постели поневоле? Сегодня это называется sexual harassment. Сексуальная жизнь «не внемля ничему» – таково первое поэтическое свидетельство мужа. По-видимому, и потом в сексуальном плане их темпераменты оставались разными, что отнюдь не привязывало Пушкина к жене.

Брак радикально изменил статус юной г-жи Гончаровой. А жизненный стиль поэта? Пушкин внушал себе, что начинает новую, с другим укладом, жизнь, но продолжал ту же. Жену он оставил утром первого дня одну в снятом для них доме на Арбате, чтобы провести день с друзьями.

Но и она поразила друзей поэта. Кольваль Френкленд, англичанин, познакомившийся незадолго до этого с Пушкиным, вспоминает, как был приглашен к нему на обед. В гостях были также Киреевский и Вяземский. Френкленд отмечает: «Прекрасная новобрачная не появилась»[136]. Кажется, ситуацию лучше всех понял тогда Вяземский: «Ему здесь нельзя будет за всеми тянуться, а я уверен, что в любви его к жене будет много тщеславия. Женившись, ехать бы ему в чужие края, разумеется, с женою, и я уверен, что в таком случае разрешили бы ему границу»[137].

Редко цитируется детальная запись старого приятеля Туманского, посетившего квартиру Пушкина вскоре после женитьбы: «Не воображайте, однако же, что это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина – беленькая, чистенькая девочка с правильными черными и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна: а все-таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у нее нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду, что у нее нет ни опрятности, ни порядка, о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды»[138].

Представим себе шестилетнюю семейную жизнь Пушкиных в виде кривой, подъем которой означает счастье, или, лучше сказать, благополучие. Зная факты, обнаружим, что этот подъем после бракосочетания непродолжителен, он то и дело омрачается материальными и психологическими проблемами. Затем на некоторое время ситуация стабилизируется. Появляются дети.

Протоиерей С. Булгаков ссылался на мнение Достоевского, что в жене Пушкина соблазнительное смешение мадонны и Венеры. Она мадонна-фрейлина, мадонна-хозяйка, мадонна, рожавшая одного за другим детей[139]. Поэт хочет сбросить с себя цепи, которые, погорячившись, надел. Он укрывается в дионисизме, по выражению о. Булгакова, в духовном обывательстве. Жизнь его раздваивается.

Пушкин любил детей, но нет доказательств, что играл, гулял или занимался с ними. На то были слуги. Нащокин вспоминает, что Пушкин «плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых». И действительно стал бегать. Весной 1835-го, когда Наталья Николаевна была на сносях, поэт без очевидной нужды уехал в деревню и вернулся, когда жена уже родила. Через год, когда жена донашивала следующего ребенка, Пушкин жил у Нащокина в Москве и, вернувшись, на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь. После бала у Натальи Николаевны выкидыш, и Пушкин записывает в дневник: «Доплясалась».

Поэт, хотя и своеобразно, но исполняет семейный долг. Он все еще, судя по его письмам, любит жену. В ее письмах к брату, дошедших до нас, практичность, провинциальная пошловатость, бесконечные просьбы прислать еще денег. Его письма – свидетельства того, как поэт приноравливается к уровню и вкусам жены.

Пытался ли он поднять ее, заинтересовать, сделать образованнее, ближе к себе по духу? Убедился, что это невозможно, или спервоначала отделил свою деловую и духовную жизнь от семейной и жил этой жизнью с другими, не очень допуская жену в свое святая святых? Ведь если в его письмах к ней идет речь о литературе, то только с точки зрения извлечения доходов. А если о жизни, то единственно о тривиальных сплетнях, кокетстве, ревности.

Ревность оказалась едва ли не самым сильным чувством в спектре Натальи Николаевны, и, нам кажется, она в том не виновата. Она ревновала Пушкина к друзьям, ко всем его старым подругам. И, конечно, к новым. Относительно последних у нее были основания. Увидев симпатичную женщину, поэт загорался мгновенно, и брак ему в этом не мешал. «Жена Пушкина часто и преискренно страдает мучениями ревности, – свидетельствует Софья Карамзина, дочь историографа, – потому что посредственная красота и посредственный ум других женщин не перестают кружить поэтическую голову ее мужа». Впрочем, сам он уже не считает других женщин посредственными.

Вслед за поэтом можно продолжить Донжуанский список его возлюбленных, появляющихся параллельно Наталье Николаевне. № 114 – графиня Надежда Соллогуб, № 115 – Александра Смирнова, № 116 – графиня Дарья Фикельмон, № 117 – белокурая красавица Амалия Крюднер, за которой Пушкин энергично ухаживал при жене на балу у Фикельмонов. Наталья, заметив это, уехала, а дома влепила мужу пощечину. Поэт со смехом сообщал Вяземскому, что «у его мадонны рука тяжеленька».

Пушкина была прекрасна, но отнюдь не вне конкуренции, как гласит миф. Или – к этому времени перестала быть прекраснее всех в глазах поэта, поскольку появилась серьезная соперница – прелестная баронесса Амалия Крюднер. Тютчев посвятил ей «Я помню время золотое». Кстати, ею был занят Николай I в 1838 году, а затем уступил баронессу Бенкендорфу.

За Крюднер в перечне поэта следует № 118 – графиня Елена Завадовская, о которой персидский принц Хозрев-Мирза сказал, что каждая ресница этой красавицы ударяет в сердце.

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сиянье исчезает.

Долго считали, что стихотворение Пушкина «Красавица» посвящено Наталье Николаевне, но оказалось, что оно вписано самим поэтом в альбом графине Елене Завадовской. Таким образом, через год после женитьбы па сравнению с № 118 – Завадовской – его собственная Мадонна № 113 отходит в тень, в «красавиц наших бледный круг». А в Петербурге уже слухи об ухаживаниях его за Эмилией Мусиной-Пушкиной – это будет наш условный № 119. Новые его женщины оказывались лучше хотя бы тем, что были новыми.

Через два с половиной года после женитьбы в «Медном всаднике» и «Пиковой даме», которые пишутся в Болдине в октябре и начале ноября 1833 года, появляется трагическая тема разъединения мужчины и женщины потусторонними силами – не свежая в литературе, но свежая для творчества Пушкина. Сама по себе вариация эта тщательно исследована в Америке Р.Г. Шульцем. Мы, со своей стороны, отметим бросившуюся нам в глаза подсознательную связь этой литературной темы с семейной проблемой Пушкина. В семье возникает трещина.

Конец 33-го года в судьбе поэта переломный. «При скудности духовной природы главное содержание внутренней жизни Натальи Николаевны давал светско-любовный романтизм, – пишет П.Е. Щеголев. – Красивейшая женщина, она делала мужа объектом светского вращения, которое он любил и сам, но тут не мог собой управлять. Всеобщее ухаживание за красоткой сделало его подозрительным, ревнивцем, Отелло… Пушкин беспрестанно упрекает и предостерегает жену от кокетничанья, а она все время делится с ним своими успехами в этом ремесле и беспрестанно подозревает Пушкина в изменах и ревнует его»[140].

Многие относились к жене его отнюдь не как к Мадонне: то было обычное волокитство. В письме Пушкин стращает жену: «Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя». Слова о разводе сказаны в шутку, но серьезна суть: в 1834-м кривая их отношений продолжает ползти вниз. Поэту становится скучно, он тяготится бременем семьи. В середине пути этого шестилетнего брачного союза зреет первый кризис.

«Я буду думать «мы»», – полагал он раньше. Теперь ему ясно, что это не осуществилось. Он остался одиноким, жена не стала частью этого «мы». Четыре года назад в женихах он писал в уже цитированном нами письме к Плетневу: «Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь, а невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает». Наяву происходило как раз обратное. С женой писать оказалось трудно, притом он постоянно пребывал связанным по рукам и ногам непомерными расходами: «Дай, сделаю деньги, не для себя, для тебя». И при этом азартно играет и много проигрывает. Не усугубилось ли его пристрастие к игре от разочарования в семейной жизни?

Наталья Николаевна продолжает существовать сама по себе, в другом измерении. Но теперь у него к ней возникает недоверие. От кого-то (мы не знаем, от кого) Пушкин слышит что-то такое (не знаем, что), и это дает мужу основание полагать: жена его болтает лишнее. «Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не даешь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело… но если ты виновата, так это мне было бы больно… Никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни. Я пишу тебе не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет».

Коли «быть не может», то чего же поэту жену стращать, что происходит утечка конфиденциальной информации? Я.Л. Левкович, комментируя эту мысль Пушкина, считает, что «он не исключает возможности читательского интереса (именно читательского, а не бытового) к своим письмам»[141]. Но почему бы, спросим мы, и не бытового? И не полицейского? И не личного интереса Бенкендорфа, и особенно царя, тем более что он в письмах упоминается?

Потом недоверие становится еще круче, ультимативнее, почти как решение отстранить жену из числа близких друзей: «Новостей нет, да хоть бы были, так не сказал бы». Мог употребить «не написал бы», имея в виду перлюстрацию почты, а тут «не сказал бы». Трещина между супругами расширяется, а разговоры его жены с непоименованными ее знакомыми все чаще оказываются в интересах его литературных и политических врагов. Он понимает, что другие лица на его жену влияют больше, чем он.

Даже в мелочах Наталья Николаевна поступает наперекор ему, как ей хочется. Он просит ее не ездить в Калугу, не посещать какого-то бала, она это игнорирует. Она описывает своих ухажеров, дразня его и обижая: «Женка, женка! если в эдакой безделице ты меня не слушаешь, так как мне не думать…».

Поэт искал покоя, опоры, а главное, счастья в женитьбе: «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив», – пишет он. И, похоже, старается уверить в этом больше самого себя. Его тяготит служба, в которую он впрягся из-за бесконечных семейных долгов. «Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно поступать, как им угодно… Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни».

От того, что он обращается к ней в письмах «милый мой ангел», «душа моя», «душка моя», «милый друг» и «царица моя», называет «умненькая и миленькая», ничего не меняется. Его попытки приблизить ее («а душу твою люблю еще более твоего лица»), объяснить ей ее роль как жены писателя безуспешны. Впрочем, в 1834-м обращения к ней в письмах все чаще звучат иначе: «Что, женка!», «Ну, женка!», «Нашла за что браниться!», «Ты, женка моя пребезалаберная», «камер-пажиха», «Все вы, дамы, на один покрой», «Стыдно, женка», «Какая ты дура, мой ангел!».

Струна семейных отношений натягивается все более, кривая ползет вниз. Она занята своим успехом. Он больше не может жить так, как жил. Семья и творчество, а точнее жена и творчество, оказываются несовместимы.

В литературе идеализируется Пушкин как семьянин, и это создает иллюзию легкости жизни Натальи Николаевны с ним. Он любил ее, о чем то и дело говорят его письма. Сперва честолюбию льстило всеобщее внимание к его жене, которое делало его более известным не самого по себе, но как средоточие сплетен и пересудов. А в нем при этом превалировал эгоизм мужчины, живущего своим профессиональным делом и имеющего стойкие привычки и свойства характера, которые он в женитьбе не утратил.

После требующего уединения труда он искал развлечений: то были обильное общение с друзьями, игра в карты и, конечно, женщины. «Пушкин только с зарею возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории… и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения», – пишет дочь Натальи Николаевны от второго брака, видимо, со слов матери[142].

Жена терпела, но мы не знаем, что происходило в ее душе. Возможно, обида накапливалась, нежелание мужа считать важным то, что было интересно ей, отражалось на ее поступках, на ее отношении к нему. Неудовлетворенность не находила выхода. Обделенная его вниманием, она искала сочувствия у других.

В 1835 году все явственнее видятся Пушкину перемены в семейной жизни. Он проходится по старому Донжуанскому списку. Он заезжает в Тригорское и Голубово «для сбора некоторых недоимок», то есть для того, чтобы заняться любовью со своими старыми подругами.

Через пару месяцев после прошения об отставке с мыслью о переезде в деревню следует его нежнейшее письмо к падчерице Осиповой Александре Беклешовой, роман с которой был закручен десять лет назад. Она в его Донжуанском списке значится под номером 20. «Приезжайте, – умоляет он, – ради Бога… У меня для Вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться». Она уже замужем, но… Бурсов первый предположил: «…Размышляя о побеге «в обитель дальную трудов и чистых нег», не думал ли он, что и подруга у него будет другая?»[143]. В январе 1837-го он встречался с Беклешовой опять.

Возникает роман № 120 с сестрой жены – Александриной, с которой поэт сошелся, когда жена была в очередной раз на сносях. Вересаев пишет: «Можно считать установленным, что в последние годы Пушкин находился с Александриной в тайной связи»[144]. «Александр представил меня своим женам, – писала Ольга, сестра Пушкина, – теперь у него их целых три»[145]. Согласно легенде, потерянный Александриной крестик камердинер нашел в кровати Пушкина, когда стелил постель. Но факт, что у поэта была духовная близость с сестрой жены больше, чем с женой. Умирая, Пушкин отдал Вере Вяземской цепочку с нательным крестом, прося передать ее Александрине, и та вспыхнула, цепочку получив. Все это стало отвергаться целомудренной советской пушкинистикой, что мало способствовало полнокровному изучению жизни поэта.

В мае 1836 года Пушкин пишет жене из Москвы, что хочет там остаться месяцев на шесть, понимая, что она к нему ехать не захочет. Поразительно, что письмо от 18 мая начинается так: «Жена, мой ангел, хоть и спасибо за твое милое письмо, а все-таки я с тобою побранюсь: зачем тебе было писать? Это мое последнее письмо, более не получишь».

Конечно, имеется в виду, что письмо последнее в связи с отъездом из Москвы. А все ж оторопь берет от совпадения с тем, что вышло в действительности: хотя Пушкин жил еще восемь месяцев, это и впрямь его последнее письмо к жене. Надвигался второй кризис, за которым последовала дуэль.

Взаимное несчастье

Соболевский за границей удивлен, что Пушкин стал писать «бесцветно и приторно. Да что с ним, с нашим Пушкиным, сделалось? Отчего он так ослабел? От жены ли или от какого-нибудь другого, все исключающего, все вытесняющего большого труда?»[146].

Карл Брюллов, с которым Пушкин очень сдружился в конце жизни, увидел «картину натянутого семейного счастья». Брюллов не утерпел и спросил: «На кой черт ты женился?». Пушкин ответил: «Я хотел ехать за границу – меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, – и женился». Об этом рассказе Брюллова вспоминает его ученик М.И. Железнов[147]. Отметим здесь противоречие в объяснениях поэта: ведь раньше он говорил, что хотел ехать за границу, так как не получил согласия на брак.

Русский философ, живущий на Западе, видит мадам Пушкину так: «…Ажурная красавица с осиной талией, легкая и воздушная только во флирте и танце, но каменно-тяжелая как жизненная спутница»[148]. «Он любил жену, – считала подруга юности Натальи Гончаровой княгиня Долгорукова, – и находил в ней свое счастье; но все-таки она была не по нем», и Пушкин «был несчастный человек»[149].

Наталья Николаевна не терпела ближайшего друга мужа – Соболевского и не скрывала этого, как делала бы умная жена. Карамзина замечает: «Больно сказать, но это правда: великому и доброму Пушкину следовало иметь жену, способную лучше понять его и более подходящую к его уровню»[150].

Александра Смирнова жалела, что Натали так необразованна. Пушкин просит жену привезти ему из его библиотеки эссе Монтеня и объясняет: «4 синих книги на длинных моих полках. Отыщи». То, что она не знала расположения книг на его полках или не читала Монтеня, вовсе не так уж важно. Печальнее то, что ее поступки без него и даже с ним были подчас наперекор ему: общалась с теми, с кем не надо, принимала того, кого он не хотел видеть у себя в доме, выводя мужа из себя, и пр.

Интересы мужа так и не стали ее интересами. Воспоминания донесли до нас ее восклицание: «Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Боратынский спросил, может ли он прочесть новые стихи Пушкину, не оторвет ли ее от дел. «Читайте, пожалуйста! – сказала она. – Я не слушаю».

Зато Пушкин состоял при ее интересах. Вереницей текли портнихи, модные магазины, званые обеды, увеселительные прогулки, празднества, балы, с которых она (или они вместе) возвращались в четыре-пять утра. Домом и детьми заниматься было некогда. В первом браке она родила четверых детей. В молодости, то есть при Пушкине, она была так вовлечена в светскую жизнь, что физически не могла быть заботливой матерью и хорошей хозяйкой.

Она вынуждена была перепоручать заботы о муже и детях прислуге, кормилицам, сестрам. На сей счет количество свидетельских показаний значительно. Как все светские дамы, она вставала поздно. Обед подавали в восемь вечера, после чего следовал долгий ритуал одевания, наведения марафета и очередной выезд.

Жена, по правилам тогдашнего этикета, не должна была появляться на балах одна. Плетнев пишет Жуковскому: «Вы теперь вправе презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену свою по балам, не столько для ее потехи, сколько для собственной»[151]. Конец цитаты не убеждает, что это было так.

По другим воспоминаниям, поэт стоял у стены или сидел в уголке, вяло глядя на веселящихся, изредка разговаривал, ел мороженое, дремал. Дома он был одинок и неухожен, ходил на прогулку один, часто обедал не дома, хотя обед готовился всегда. Даже летом Наталья Николаевна противилась поездке в Болдино, Михайловское или в Полотняный Завод, – только на дачу под Петербург, где был бомонд.

Светская жизнь требовала денег на элегантные наряды, выезд, хорошую квартиру, многочисленную прислугу, дачу в модном месте. «Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писания. Кружусь в свете, жена моя в большой моде, – все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения…».

Он берет взаймы у друзей и знакомых, обращается к кредиторам, закладывает вещи, в том числе вещи друзей (Соболевского, Александры Гончаровой), а долги растут: 60 тысяч рублей за первые четыре года совместной жизни, еще 60 тысяч долга за последующие два. Наталья выпрашивала дополнительные деньги у брата, ни в чем себе не отказывая.

Наталья Николаевна принадлежала к сливкам русского общества, в круг этот ее ввели Пушкин и Николай I. Если бы не поэт и царь, ее не знал бы даже узкий круг специалистов по тому периоду. Чтобы лучше понять, какой была жена поэта, обратим внимание на следующее.

Она прожила на свете более полувека, из них шесть лет с Пушкиным и двадцать шесть лет после него, Она жила в то время, когда культура письма процветала, когда не было дворянской семьи, в которой девушки не держали бы альбома со стихами и рисунками. О г-же Пушкиной сказано и написано много. Друзья и знакомые, враги и чужие люди оставили свои впечатления в воспоминаниях, дневниках, письмах, пополняя наши представления о Пушкине и о ней.

А что оставила жена поэта о других, даже о близких ему и ей людях? Что она сказала о Карамзиной, Фикельмон, Вере Вяземской, наконец, о себе и Пушкине? О нем – ничтожное, налет ревности, жалобы на скудность семейного бюджета. Пушкин писал о своей невесте: она «бестемпераментна». Созрев, став женой писателя, кому из подруг, из великого множества его друзей и знакомых, хотя бы одному написала она за всю их совместную жизнь?

Никто не сохранил, не припомнил ни строки, ни мысли ее. В письмах Натальи Николаевны, дошедших до нас, написанных после смерти Пушкина, мало интересного. Она видит внешнюю сторону вещей и примитивно описывает, что делала, кого посетила, кто красив и кто нет: «Сегодня его жена не показалась мне некрасивой, даже совсем наоборот, – пишет она о семье Плетнева, – а дочь его, напротив, порядочная дурнушка»[152]. В письмах о гостях и приемах она подсчитывает, сколько раз за вечер ей отпустили комплименты.

Поначалу Пушкин пел Наталье Николаевне те же вдохновенные песни, что и другим своим возлюбленным (иных он женщинам и не пел), но поэзия пролетала мимо нее. Зато ее воодушевляли пошлости, сказанные случайными волокитами. Гончарова не проникла в его душу, а он не стал частью ее души. Даже случайная знакомая цыганка Таня оказалась сердечнее. Он так ничего и не сделал, дабы хоть как-то привить эту чужеродную ему ветку к дереву своей жизни, своему духу, хоть и был вдвое старше и обладал немалым жизненным опытом.

Жена осталась для него священна, и ее можно было лишь менторски журить и окончательно простить перед смертью, сказав, что она невинна, что ее оболгали. Удивительное предвидение: любимую свою Татьяну Ларину он сперва назвал Натальей – за десять лет до женитьбы – и вычеркнул это имя как не подходящее к образу его любимой героини.

Вдова поэта осознала, кто такой Пушкин, после его смерти, сохранила и передала дочери (графине Меренберг) письма поэта. Загадочна судьба писем жены к нему. Письма эти были переданы внуком Пушкина в Румянцевский музей. В 1920 году они были подготовлены к печати – целых три печатных листа – и вдруг пропали: никаких следов их не обнаружено. В шестидесятых годах появилась статья С. Энгель «Где письма Натальи Николаевны Пушкиной?». Полемика на эту тему кончилась ничем, и остается весьма слабая надежда, что письма найдутся[153].

Маловероятно все же, что письма эти откроют нам что-либо новое. Судя по ответам мужа, ее письма раздражали его, вызывали на возражения, на втолковывание ей элементарных правил поведения замужней женщины, которые она не понимала или игнорировала. Впрочем, прочти мы послания Натальи Николаевны к мужу, может, получили бы какие-то дополнительные штрихи, объясняющие, как она отдалялась от него, как шла к неизбежной развязке кривая их семейных отношений и его творческая жизнь.

Быть женой великого человека – тяжелая ноша, она не каждому под силу. Наталья не стала ни хозяйкой, будучи занятой балами, ни музой, так как была равнодушна к творчеству мужа. И красота ее стала для него источником рабства. Он влюбился в физические достоинства, а душевных просто не знал, будучи уверенным, что его души хватит на двоих.

Она тоже страдала в этом браке – от интеллектуальной пропасти, разделявшей ее и поэта, от его загулов, от того, что он не хотел понять ее. Отсутствие жалоб, тихая настойчивость в осуществлении своих интересов, отличных от его забот, личная жизнь вопреки его жизни и, наконец, терпение – вот ее подвиг. Когда Наталья развилась и полюбила, стало ясно, что ее кумир – не Пушкин.

Дантес как ее идеал и проблема развода

В преддуэльной истории Пушкина обратимся лишь к тем аспектам, которым, как нам кажется, уделялось недостаточно внимания. Ставший, возможно, ради разнообразия, карьеры или богатства любовником гомосексуалиста Геккерена, который его усыновил, Дантес любви к нему не испытывал.

Летом 1834-го Пушкин познакомился с Дантесом в ресторане, когда жил в Петербурге без жены. Они быстро стали приятелями. Остроумный, находчивый, любитель женщин и гульбы, как и сам Пушкин, Дантес ему понравился и стал вхож к нему в дом. Дантес был хорошо принят Натальей Николаевной и ее сестрами.

Хрестоматийная ситуация с Дантесом остается непроясненной, как нам кажется, по причине игнорирования важнейшей детали конфликта. Ухаживания, тайные и явные, за прекрасным полом были непременным, важным и вполне принятым элементом светской жизни: женщина страдала от неполноценности, если по ее части не было сексуальных притязаний. Как писал Гоголь, «каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека».

Семейные люди в этих играх не составляли исключения. Удачливые бабники и соблазнительницы были истинными героями общества, об их похождениях ходили легенды, неудачливые стремились им подражать. Пушкины, и муж, и жена, вели себя как все. Поэт в письмах журил жену, остерегая от чрезмерного кокетства: «Ты радуешься, что за тобою, как за сучкою, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебя…». При этом для себя ограничений не делал, как и все его друзья. Вяземский, например, как вспоминает Нащокин, тоже волочился за женой Пушкина, «впрочем, волочился просто из привычки светского человека отдавать долг красавице»[154].

Дантес посчитал ее глупышкой и ухаживал за женой поэта весьма бесцеремонно, пока не влюбился всерьез. Они переписывались, и, как Дантес признал на суде, его письма «своими выражениями могли возбудить щекотливость Пушкина как мужа». На балах они вместе танцевали, то и дело оставались вдвоем. Скоро весь Петербург об этом треугольнике заговорил.

Француз так взволновал Наталью Николаевну, как ни один мужчина до этого. «Он ее смутил», – заметил сам Пушкин, а затем понял, что страсть Дантеса нешуточна. Душевное равновесие жены поэта рухнуло, холодность сменилась жаром. Дантес оказался именно тем человеком, который был создан для нее: ровесник, красавец, понятный и близкий по вкусам, складу характера, интересам. «Мне с ним весело. Он мне просто нравится», – сказала она Вере Вяземской. А что значит, когда женщина говорит «просто нравится»?

С ним весело, а не с мужем! Он стал для нее интереснее, чем Пушкин. Она потеряла контроль над ситуацией. Встречи шли почти открыто, и любовь была взаимной[155]. «Жена Пушкина, безвинная вполне, имела неосторожность обо всем сообщать мужу и только бесила его», – рассказывала Бартеневу Александра Васильчикова[156]. Масла в огонь подлила Александрина. Сблизившись с Пушкиным, она, естественно, оказалась в конфликте с сестрой и, что по-человечески весьма понятно, привлекая Пушкина к себе, вольно или невольно разжигала страсти по поводу связи Натальи с Дантесом.

Жена поэта добровольно отправляется на свидание с любовником в чужую квартиру. Бесплодно обсуждать, что в действительности в спальне произошло, – это осталось тайной двоих. Доверять истории, рассказанной самой Натальей Николаевной, как делают ее апологеты, согласитесь, просто смешно. Но что бы там, внутри, ни случилось – акт в постели или эмоциональный диалог, – еще не настал для Пушкина крах семейной жизни.

Позволим себе теперь высказать давно вынашиваемую точку зрения на суть этого скандала, суть, которая раньше оставалась вне внимания аналитиков. Не ухаживания за женой взорвали Пушкина, а тот факт, что намерения Дантеса из флирта перерастали в серьезные. Теперь Дантес любил Пушкину. А поскольку она отвечала взаимностью, ее муж мешал им обоим. С точки зрения двух влюбленных, лишним был Пушкин. Трудно поверить, но факт: поэт письменно жалуется Бенкендорфу.

Наступает момент, который представляется болевой точкой в этом браке. На данный поворот отношений обратил внимание еще Павел Вяземский: гнев поэта вышел из берегов не из-за волокитства Дантеса за его женой, а из-за попыток барона уговорить Наталью Николаевну Пушкину вообще оставить мужа, то есть, уточним мы, стать Натальей Николаевной Дантес-Геккерен[157].

Светский флирт кончился. Она не шла к разрыву, но ее к этому, несомненно, вели. Дантес предложил замужней мадам Пушкиной выйти замуж за него. Мы знаем, что такая перестановка фигур на жизненной доске случается.

Геккерен-старший, умоляя Пушкину сжалиться над его сыном, изложил ей проект бегства за границу под его дипломатическим покровительством. Причем говорил он с ней па эту тему не раз. Игнорируя Пушкина, его жене предлагали последовать за бароном Дантесом, которого она полюбила и в этом ему призналась. Перед ней открывалась реальная возможность отправиться с любимым человеком в Париж или в имение его родителей Зульце в Эльзасе и там оформить новый брак.

Итак, над Пушкиным нависла угроза развода, которым он сам раньше грозил жене в шутку. Развода и выезда жены за границу. С детьми или без детей, мы не знаем, но вопрос не мог не возникнуть у тех двоих, кто предлагал ей сделать это, и у нее самой. Если с детьми, то для невыездного Пушкина это означало, что он не увидит своих детей никогда. Разводы тогда были нечасты, но прецеденты в петербургском свете имели место, Пушкины, и он, и она, об этом знали.

Еще не так давно описывал поэт предложение Онегина Татьяне. Ноту иронии по отношению к старику-генералу уловил постановщик оперы «Евгений Онегин», которую мы слушали в Пражской опере. Генерал выезжает на сцену в инвалидном кресле, крутя колеса руками. Но если отбросить модернизированный подход, все равно Пушкин как в воду глядел, поставив своего любимого героя в положение Дантеса. То есть Онегин хочет, чтобы Татьяна ушла от нелюбимого мужа к нему.

И вот над самим Пушкиным навис статус не просто обманутого, но брошенного мужа. Наталья Николаевна, к счастью или несчастью для Пушкина, на развод с ним не пошла, но тем не менее ситуация уже зашла слишком далеко.

Летом 1836-го влюбленная в Дантеса другая сестра Натальи, Екатерина, потворствовала свиданиям Натальи Николаевны с Дантесом, чтобы почаще видеть его. Ситуация еще более запутывается, ибо Дантес, по некоторым сведениям, встречается с Екатериной Николаевной, чтобы чаще видеть Пушкину. В результате Екатерина Гончарова выходит замуж. Состоявшийся, как принято считать, для улаживания конфликта брак Дантеса с Екатериной тоже не решил проблемы.

«Но вряд ли Н.Н. Пушкина была в силах что-то изменить в эти дни. Более «осторожное» поведение с ее стороны могло лишь отсрочить развязку», – считает С.Л. Абрамович[158]. Трудно согласиться с этим утверждением. Разве не важно было отсрочить смерть поэта не то что на месяцы или недели, но хотя бы на дни? Даже если бы был ничтожный шанс изменить ход событий, разве жена не обязана была его испробовать? Она не понимала или не хотела менять ход событий – и в этом ее несомненная трагедия.

Наталья Николаевна действительно не знала (вряд ли делала вид, что не знала) ни о подметном письме, ни тем более о предстоящей дуэли, что только подтверждает, как далека она была от него и от его друзей. Иначе бы вмешалась, отговорила, подняла шум, легла бы поперек дороги мужа. Обратилась бы к императору, и послали бы жандармов, спасла бы и мужа, и поклонника. Какая страшная ирония судьбы: ее не было дома, когда он собирался на Черную речку, проскочила мимо него в экипаже, по близорукости не заметив его, когда он ехал на смерть.

Пушкин умирал, а она требовала внимания к себе своим странным поведением, истериками, которые устраивала в соседней комнате. Находясь в неведении о предстоящей дуэли, она также пребывала в неведении о реальном его состоянии после ранения. Александр Тургенев с изумлением отмечал (в дневнике): «У него предсмертная икота, а жена его находит, что ему лучше, чем вчера!» У похолодевшего тела, на людях, она просила прощения, клялась, что оставалась ему верна, ругала себя за то, что позволяла Дантесу ухаживать за собой.

Щеголев и Вересаев, собрав огромный материал, прямо обвиняют в смерти Пушкина его жену, и их аргументы очень весомы. Осуждение не входит в задачу историка, но, мягко говоря, Наталья Николаевна неадекватно воспринимала всю ситуацию.

Абсурдно размышлять, как сложилась бы жизнь Пушкина, не встреть он Наталью Николаевну или встреть ее раньше или позже. Столь же неясно, насколько бы продлилась его жизнь, если б дуэли с Дантесом удалось избежать. Дело в том, что не смерть искала его, а он в последние годы настойчиво искал смерти, мог закончить жизнь и без помощи Дантеса. Прав о. Сергей Булгаков: не ничтожный Дантес или коварный Геккерен повинны в гибели Пушкина, а тот путь, на который он вступил, женившись. Катастрофа разразилась в доме Пушкина задолго до роковой дуэли. Если б он жаждал крови врагов… А ведь он хотел крови друзей. Он мог с таким же успехом погибнуть раньше, когда в поисках смерти вызывал на дуэль своего приятеля Соллогуба, а также Репнина и Хлюстина.

Я зрел врага в бесстрастном судии,

Изменника – в товарище, пожавшем

Мне руку на пиру, – всяк предо мной

Казался мне изменник или враг.

Эти поразительные своей мизантропией слова остались в черновиках мирного и просветленного стихотворения «Вновь я посетил», по сути, рядом со знаменитым обращением: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» Не стала ли смерть Пушкина платой за то, что он женился, не добившись взаимной любви?

Наталья плюс Николай

Друг поэта Нащокин вспоминал, что царь ухаживал за Натальей Николаевной «как офицеришка». Но все это было значительно серьезнее, чем предполагал поэт. Рука не поднимается написать, что даже друг Жуковский выполнял роль сводника. Вот записка Жуковского Наталье: «Я, кажется, ясно написал ему (Пушкину. – Ю.Д.) о нынешнем бале, почему он не зван и почему Вам непременно (Жуковский подчеркивает. – Ю.Д.) надобно поехать… Вам надо быть непременно»[159]. «Непременно», да еще повторенное дважды, потому что царь, очевидно, поручил воспитателю наследника Жуковскому обеспечить присутствие Натальи Николаевны, а Пушкин мешал бы, он «не зван».

Николай Павлович садился на ужинах рядом с ней. В сущности, ради приближения Натальи Николаевны и лучшей возможности ухаживать за ней царь сделал Пушкина камер-юнкером, что открывало поэту с супругой путь на интимные царские вечера в Аничковом дворце. В письмах Пушкина жене находим недовольные намеки на царские маневры: «Не кокетничай с царем».

На деле альянс «Наталья плюс Николай» был гораздо проще, чем теперь кажется. Ситуацию объясняет французский литератор А. Галле де Кюльтур, который жил в России и служил секретарем богатого вельможи. «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестия. – «Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?» – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. – «Никогда!» – ответила она с выражением крайнего изумления. – Как это возможно?» – «Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам». – «Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом»»[160]. Свидетельство любопытное, даже если краски в нем сгущены.

Пушкин был, возможно, единственным исключением. Наталья Николаевна, флиртуя с царем, пыталась держать дистанцию. Впрочем, Николай не спешил. А поспешил бы, что поэт смог сделать? В качестве литературного упражнения можно предложить студентам сочинение на тему: «Александр Сергеевич вызывает на дуэль Николая Павловича». Михаил Лунин вызывал на дуэль великого князя Константина, но это все же не царь. В жизни Пушкину осталось бы закрыть на происходящее глаза или стреляться с самим собой. Скажем здесь то, о чем думалось давно: может быть, и надо рассматривать дуэль Пушкина как эквивалент самоубийства?

Николай, занятый другими женщинами, прекрасно понимал, что птичка далеко из клетки не улетит. Есть и еще одно доказательство отсутствия этой связи при жизни Пушкина: вряд ли Наталья уступила бы Дантесу и тайно встретилась с ним, если бы она в тот момент уже была любовницей императора.

Император покрыл огромные долги Пушкина и обеспечил материально вдову и детей после смерти поэта. Когда через два года она вернулась в Петербург, Николай Павлович заехал к Наталье Николаевне в гости проведать детей. Представляется маловероятным, что у нее началась любовная связь с царем тогда же.

Однако спустя некоторое время после возвращения молодой вдовы в Петербург вдруг ее триумф, так сказать, санкционируется сверху, и немедленно меняется отрицательное отношение света к ней. Накануне Рождества вдова Пушкина и Его Величество вместе покупали в магазине игрушки детям. Прежняя светская жизнь, полная соблазнов, веселья, флирта и побед, завертела ее. Придворный живописец, посланный царем, пишет ее портрет в библейском костюме. Вот это, скорей всего, и было началом ее близости с Его Величеством.

М.Л. Гофман, например, считал, что роман этих двух людей – сплетня. А дочь Натальи Николаевны Александра Арапова полагала своим отцом Николая I. Это считают ее собственным домыслом, но в принципе сегодня такая гипотеза может быть проверена путем генетического исследования.

Мифологическая концепция, выстроенная в ряде трудов, которые назовем чуть позже, как бы накладывает второй брак Натальи на более важный для пушкинистики первый. В этих работах тень Пушкина находится с Натальей Николаевной во втором браке постоянно, она советуется с поэтом, бережет его рукописи, издает сочинения, то и дело повторяет наизусть его старые письма к ней, а дети читают только сказки Пушкина. Генерал Петр Ланской в этой модели есть некое приложение к своей жене и ее умершему мужу, она для нас остается и во втором замужестве вдовой великого поэта. Однако в основе нового брака вдовы Пушкина лежит интрига, понимание которой проливает свет на роман Николая I и Натальи Пушкиной.

Плетнев полушутя спросил вернувшуюся из деревни молодую вдову, скоро ли она выйдет замуж, – ведь Пушкин велел ей сделать это через два года. Ответ был, что она, во-первых, не пойдет замуж, во-вторых, ее никто не возьмет. Плетнев дал Наталье Николаевне совет отвечать что-либо одно, лучше второе, чтобы в случае отступления сказать, что уж так судьба захотела.

Несмотря на многочисленных поклонников, вдова оставалась незамужней два года пребывания в деревне и, после возвращения в Петербург, еще пять лет. В 1844 году ровеснику Пушкина, кавалергарду, генерал-майору Петру Ланскому предстояло назначение командиром полка в глухую провинцию, как вдруг его назначили командиром лейб-гвардии Конного полка, шефом которого был император лично.

Ланской сделал Пушкиной предложение, и она его сразу приняла. Им была выделена роскошная казенная квартира. Николай Павлович хотел быть посаженым отцом на их свадьбе, но Наталья Николаевна настояла, чтобы свадьба прошла скромно, не привлекая внимания. Царь прислал в подарок новобрачной драгоценное ожерелье и сообщил, что первого ребенка будет крестить сам. Для крестин император прибыл к ним в Стрельну. Он то и дело расточал щедрые милости Ланскому и его жене.

В свете такие отношения понимались мгновенно. Общественное мнение, как уже говорилось, настроенное против Пушкиной, при таких обстоятельствах изменилось.

Те, кто осуждали Наталью Николаевну, стали искать ее дружбы. Пушкина-Ланская готовила вечеринку для полковых офицеров. Когда генерал Ланской докладывал царю о делах, тот спросил: «Я слышал, что у тебя собираются танцевать? Надеюсь, ты своего шефа не обойдешь приглашением?» На балу император прошел в детскую, взял на колени девочку, целовал и ласкал. Когда царю готовили альбом в связи с юбилеем полка, Николай распорядился, чтобы на первом месте, рядом с командиром поместили портрет его жены. Комментируя историю с альбомом, Вересаев ставит два восклицательных знака и спрашивает: «При чем тут жена?»[161].

Но еще более важная деталь вскрылась после смерти Николая. Камердинер открыл внутреннюю крышку его золотых часов и увидел там миниатюрный портрет Натальи Николаевны. «Чтобы не было неловкости в семье», камердинер забрал эти часы. Даже если это легенда, то нет ничего невероятного в том, что брак с Ланским покрывал интимные отношения одинокой красавицы-вдовы с императором, а возможно, и их ребенка.

Второй ее брак был благополучным и, кажется, счастливым. В отличие от жизни со своим первым, невыездным мужем Ланская стала бывать за границей, лечилась в Ницце. Выгоды женитьбы продолжали сказываться на ее втором муже: вскоре Ланского произвели в генерал-адъютанты, после назначили начальником первой кавалерийской дивизии, затем петербургским генерал-губернатором и председателем комиссии для разбора и суда по всем политическим делам.

А впервые, согласно версии дочери Натальи Николаевны, Ланской видел ее, когда в 1836 году Идалия Полетика поручила ему прогуливаться по улице перед квартирой, в которой она организовала тайное свидание Дантеса с женой Пушкина. Тогдашний любовник Полетики, Ланской следил, чтобы Дантесу не помешали. Дантес умолял Наталью Николаевну отдаться ему, вынимал пистолет и говорил, что хочет застрелиться. Со слов самой Пушкиной, в комнату вошла девочка, дочь хозяйки, и Наталья Николаевна якобы кинулась к ней. Вот комментарий Вересаева об этом эпизоде в жизни Ланского: «Уж конечно, он понимал, что подобного рода тайные свидания устраиваются не для платонических бесед на возвышенные темы, и о даме, соглашающейся на такие встречи, должен был получить совершенно определенное представление»[162].

Согласно другому аргументу, выдвинутому советской пушкинистикой, Ланской не мог наблюдать за свиданием Пушкиной с Дантесом, поскольку в тот момент его не было в Петербурге[163]. Из мемуаров следует, что Ланской был человеком доброй души и суровым командиром. Покладистый муж, вполне светский и к тому же хороший семьянин, он был безмятежной альтернативой Пушкину.

Второй эксперимент в брачном бюро

Второй эксперимент мы провели в том же брачном бюро Сан-Франциско. Это был поиск наиболее приемлемой брачной пары для Натальи Николаевны по состоянию на год 1836-й, то есть год конфликта и потенциального развода Пушкиных. Мы заполнили анкеты на одну женщину и трех мужчин.

Четыре основных мужчины были в жизни Н.Н.Гончаровой: Пушкин, Дантес, Романов и Ланской. В компьютер брачного бюро мы ввели трех из них, поскольку Ланской появился в жизни Натальи Николаевны через семь лет после смерти Пушкина. Речь, таким образом, идет о любовном четырехугольнике. Оговоримся, что смешно и думать о разводе царя и браке с Натальей Пушкиной, однако и устранить Николая Павловича искусственно из сложившейся ситуации невозможно, а наш конкурс, как уже говорилось, весьма условен.

Ряд данных здесь опущен, например рост Николая I и Дантеса, – оба были значительно выше Пушкина. Экономя место, не сообщаем обо всех возникавших заминках. Так, для Николая в графе «Место жительства или жилищные условия» мы указали «Зимний дворец». Компьютер потребовал разъяснения значения «Зимний дворец», а после задал вопрос: где номер 0809461 (Николай) живет летом?

Поиск для регистрационного номера 0809456

Фамилия: Гончарова

Имя: Наталья

Возраст: 24 года

Национальность: русская

Расовое происхождение: белая

Внешность: А (красива)

Образование: домашнее (французский язык, танцы)

Профессия: домохозяйка, мать четверых детей

Должность: не служит

Материальные возможности: недостаток денег

Хобби: моды, танцы, немного верховая езда

Кандидатура 0809457

Фамилия: Пушкин

Имя: Александр

Возраст: 37

Национальность: русский

Расовое происхождение: смесь белого и африканца

Внешность: В (некрасив)

Образование: Царскосельский лицей

Профессия: поэт, редактор журнала

Должность: камер-юнкер (вынужденное пояснение для компьютера – получает research grant, то есть субсидию от правительства как историк России)

Материальные возможности: недостаток средств

Хобби: игра в карты, бильярд, рисование, путешествия, прогулки, баня, стрельба из пистолета

Кандидатура 0809459

Фамилия: Дантес-Геккерен

Имя: Жорж (Георг) Шарль (Карл)

Возраст: 24 года

Национальность: француз

Расовое происхождение: белый

Внешность: А (красив)

Образование: Парижское военное училище

Профессия: военный

Должность: поручик кавалергардского полка (офицер)

Материальные возможности: достаток

Хобби: светская жизнь, танцы

Кандидатура 0809461

Фамилия: Романов

Имя: Николай

Возраст: 40 лет

Национальность: русский

Расовое происхождение: белый

Внешность: С (обычный)

Образование: домашнее, со специально отобранными русскими и иностранными преподавателями

Профессия: военный, высший офицер, политический деятель

Должность: император (для компьютера – глава государства)

Материальные возможности: богат

Хобби: верховая езда, танцы, литературная критика

Наиболее приемлемым партнером для номера 0809456, то есть Натальи Гончаровой, компьютер назвал номер 0809459 – барона Дантеса. Резервным кандидатом для Гончаровой был номер 0809461 – Николай. Что касается номера 0809457 (Пушкина), то для данной женщины (Гончаровой) он был компьютером отвергнут как неприемлемый для нее кандидат вообще.

За дополнительную плату мы договорились с брачным бюро продолжить поиск для номера 0804957 – Пушкина. Гончарова и Софья Пушкина отпали раньше. К оставшимся Ушаковой и Олениной подключили картотеку брачного бюро.

Теперь, отодвинув номер 0809462 (то есть Екатерину Ушакову) и номер 0809458 (Анну Оленину), компьютер предложил Пушкину более подходящую, чем две предыдущих, невесту номер 0803172. Под этим номером, как выяснилось, была зарегистрирована аспирантка Кафедры славянских языков Калифорнийского университета Беркли. Оказалось, что аспирантка эта русского происхождения (еврейка из Одессы). Имя счастливицы брачное бюро сообщить отказалось.

Сотворение мифа

Борис Пастернак когда-то заметил, что с точки зрения здравого смысла, разумеется, лучше бы Пушкин женился на ком-нибудь из пушкинистов. Советский миф об образцовой жене государственного поэта, как уже говорилось, получил новое развитие в 70—80-е годы нашего века. Не истина занимает пушкиниста в то время, а нечто другое: «Правильное понимание того, что такое Наталья Николаевна, жена Пушкина, имеет принципиальное значение»[164]. Не будем обращать внимания, почему Наталья Пушкина в этой цитате «что», а не «кто». Вопрос по существу: что такое «правильное» понимание?

Сегодня жена Пушкина оказалась на первом месте среди его друзей. Для примера, в двухтомном издании «Друзья Пушкина» ей отведено 73 страницы, Вяземскому и Жуковскому – по 60, Дельвигу – 49, Александру Тургеневу и Соболевскому – по 43, остальным еще меньше[165]. По мнению И.М. Ободовской и М.А. Дементьева, нашедших в 70-х годах письма Пушкиной-Ланской к брату (несомненная их заслуга), эта корреспонденция дает нам представление о величии образа Натальи Николаевны. По нашему мнению, найденные письма подтверждают ее узкий кругозор, практицизм и бездуховность.

Лейтмотивом писем и стимулом для их написания были большей частью денежные нехватки. Только раз Наталья Николаевна касается творческой работы мужа: «…Вижу, как он печален, подавлен, не спит по ночам и, следовательно, в подобном состоянии не может работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободной». Причина, разумеется, механически пересказана ею со слов мужа, ежедневно повторяемых. Вот и все ее понимание целей творчества величайшего поэта России, с которым связала Наталью судьба: «Чтобы обеспечить нам средства».

Ободовская и Дементьев, огулом упрекая в предвзятости множество очевидцев, друзей и знакомых Пушкиных, пушкинистов от Анненкова и Бартенева до Щеголева и Вересаева, а также, походя, Цветаеву и Ахматову, цензурируют историю, отбрасывая все мнения, не подходящие под их иконографию. Если же упоминают таковые, то для того чтобы сообщить: это «клеветнические измышления, доминировавшие до сих пор в пушкиноведении»[166]. Проделав эту работу, авторы без стеснения приходят к выводу: «Необыкновенно душевно близки были Пушкин и его жена»[167].

Если согласиться, что Гончарова была значительной личностью и вне шести лет брака с Пушкиным, то тогда биография ее не заканчивалась бы со смертью поэта. Однако в упомянутой уже работе Ободовской и Дементьева «Н.Н. Пушкина» юности и семи годам первого брака героини посвящено 288 страниц, а двадцати шести годам последующей жизни, включая второй брак, который продолжался 19 лет, – 57 страниц, что фактически доказывает: как автономная личность Пушкина-Ланская неинтересна.

Некоторые стихотворения или части стихов, созданные для других женщин, Пушкин легко перепосвящал, например, сперва Олениной, а затем другой невесте – Ушаковой. Первая редакция «На холмах Грузии лежит ночная мгла» написана поэтом для своей старой любви Марии Раевской. Обосновывая эту «несомненную» переадресовку Пушкиным второй редакции стихотворения «к той, которая года два спустя станет его женой, матерью его детей», Д.Д. Благой элегантно писал: «Смена двух редакций – своеобразная эстафета сердца»[168].

Похоже, максимума мифология достигает в апокрифических исследованиях жены небезызвестного в прошлом главы Союза писателей СССР Георгия Маркова Агнии Кузнецовой «Под бурями судьбы жестокой», «А душу твою люблю» и «Долли», объединенных позже в монографию «Моя Мадонна», изданных массовыми тиражами на мелованной бумаге в шикарных переплетах.

В первой из этих работ Кузнецова подвязывает своих родственников к Гончаровой: оказывается, в Наталью был влюблен еще и крепостной предок Кузнецовой – Петр, и жена Пушкина только и делает, что с симпатией говорит об этом мужике, представителе простого народа, так сказать, более правильной альтернативе Дантеса.

Из мимоходом сказанных поэтом или его женой фраз под видом исторических находок выстраиваются сказки из жизни жены поэта и даже шире – деятельности всей семьи Гончаровых. Оказывается, например, что судьба Британской империи зависела целиком от бизнеса родственников Натальи Николаевны: «Весь английский флот ходил на гончаровых парусах»[169].

Подтасовка истории заключается в том, что для воссоздания положительной личности жены великого поэта в 1831–1837 годах используются в основном материалы 1844–1863 годов, связанные с ее вторым браком. На молодую Наталью механически переносятся опыт, знания, качества характера зрелой женщины, пережившей трагедию, находившейся во втором супружестве, матери, родившей семерых детей. То, что она поняла, как вела себя после, уже состарившись, постулируется как то, что она понимала и что делала до. Например, в 1854 году, когда она с мужем приехала в Вятку, они приняли деятельное участие в вызволении Салтыкова-Щедрина из ссылки. Трудно себе представить, что Наталья занялась бы подобным общественно значимым делом в молодости.

Объективным в оценке Натальи Николаевны стало принято считать не все свидетельства в совокупности, но прежде всего мнение Пушкина. А поскольку Пушкин канонизирован, то все, что он сказал и написал о своей жене, почитается исторически точным. Получается, что письма Пушкина – это и есть «истина о жене поэта», как полагает В.В. Кунин, а все остальное, как он выражается, «поклепы и благоглупости»[170]. Представим себе, что историки выстраивали бы биографии исторических личностей, ну, скажем, Петра Великого, Сталина, Гитлера или их жен, опираясь исключительно на их собственные высказывания.

Хотелось бы подчеркнуть нашу точку зрения: не кто иной, как сам Пушкин, идеализировал Наталью Николаевну (что свойственно всем влюбленным), и, стало быть, именно он породил и, как мы теперь говорим, пустил в оборот миф о Таше, так он звал ее:

…Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Без осознания блистательного мифотворчества Пушкина не может быть объективного отношения к его оценкам жены, а значит, и ее объективной оценки. Мифология была частью ухаживания, помогала добиваться побед. Применительно к себе Пушкин редко дает повод для мифа, он реалистичен. А женщин, и жену в том числе, при всех изменениях в их жизни продолжал мифологизировать до конца.

Впрочем, нам кажется, что мифология Пушкина, принятая некоторыми пушкинистами всерьез, была ироничной. Поэт пишет: «Женщина, говорит Гальяни, est un animal naturellement faible et malade (есть животное, по природе слабое и болезненное). Какие же вы помощницы или работницы? Вы работаете только ножками на балах и помогаете мужьям мотать». Речь о деньгах. «Вы» следует читать «ты», то есть относящееся лично к его супруге, потому что Пушкин не был такого мнения о других женщинах. В письмах он говорит с женой, как объясняются с упрямыми детьми.

Соревновательный элемент в описание ее внешнего облика тоже заложил сам Пушкин, назвав ее «первой европейской красавицей», будто она участвовала в европейском конкурсе красоты[171]. Началом был приоритет г-жи Пушкиной в красоте на общеевропейском уровне. Полтора столетия спустя этот соревновательный элемент используется для славословия ее достижений в разных областях.

Она и сестры в детстве катались верхом. В одном из писем мужу она сообщает, что катались на лошадях и все на них смотрели в восхищении. В советской мифологии восьмидесятых годов это выглядит так: «Все они с юности были отличными наездницами» и «теперь в Петербурге лучше всех»[172].

В письме от конца сентября 1832 года Пушкин писал жене: «Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься». Мы не знаем, хорошо ли знал шахматы сам поэт, герои же его не были мастерами спорта:

Они над шахматной доской,

На стол облокотясь, порой

Сидят, задумавшись глубоко,

И Ленский пешкою ладью

Берет в рассеянье свою.

Барон Борис Вревский писал Алексею Вульфу в 1835 году: «В Тригорском и Голубеве мы играем в шахматы, а так как я играю очень плохо, он (Пушкин. – Ю.Д.) мне дает вперед офицера». Значит, Пушкин был лучшим шахматистом, чем Вревский. Однако Алексей Вульф обыгрывал поэта. «Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, – пишет Пушкин, – он мне сказал при том: Cholera morbus подошла к нашим границам и через 5 лет будет у нас».

Наталья Николаевна осваивала ходы шахматных фигур с сестрами, за что Пушкин ее похвалил, как хвалят подростка. А в восьмидесятые годы нашего века читаем: «Советы Пушкина жене овладеть игрой в шахматы упали на благодатную почву: по свидетельству современника, Наталья Николаевна стала лучшей шахматисткой Петербурга»[173]. Затем она выходит на мировой шахматный уровень, играя «с иностранцем, о котором шла слава как о большом мастере, и обыграла его». Имени иностранного чемпиона, как и имени современника, не сообщается[174].

Еще больших успехов достигает она теперь в литературе и журналистике, хотя при жизни ее об этом ничего не было известно. Однажды, явствует из письма к ней Пушкина, она сочинила стихи, которые послала мужу. Он ответил просто «стихов твоих не читаю», просил, чтобы она писала ему «прозой». Она заказала для мужа бумагу у брата. Он дал ей поручение передать рукописи, но она спутала Кольцова и Гоголя. Он дал ей переписать французский текст записок Екатерины II. Она переписала девять страниц, но сделала так много ошибок, что Пушкин от ее услуг отказался[175]. Ее письменный русский, судя по дошедшему до нас письму, был еще хуже. Вот, кажется, и все, что мы знаем о ее вкладе в отечественную словесность.

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала,

И выражалася с трудом

На языке своем родном.

Хотя это написано еще до знакомства с Натальей Николаевной, но, думается, именно о таких барышнях, как она.

В мифологии же она не только поэтесса, но становится журналисткой, редактором, правой рукой мужа-издателя. Когда Пушкин начал издавать журнал, пишет Н.А. Раевский, «она фактически исполняла обязанности секретаря редакции «Современника»»[176]. Тут типичная советская структура («секретарь редакции», то есть опытный журналист-организатор, ведающий всей подготовкой издания журнала) применена пушкинистом к журналу, редактируемому Пушкиным.

В мифологии обнаруживаем ее «немалые способности к математике». И – что Наталья Николаевна могла бы стать (в сослагательном наклонении, то есть – если бы преподавала) «хорошим педагогом» и, разумеется, что она была идеальной матерью.

Наконец, на основе звания «Первой европейской красавицы», данного ей Пушкиным, бесконечные повторения в пушкинских исследованиях о ее сказочной красоте превращаются из сочинения в сочинение в мысли о ее святости, ее неземной сущности: она «божественная», и даже – «вокруг нее светлое сияние»[177]. В преддверии двухсотлетия со дня рождения поэта икона его жены в массовых изданиях приобрела законченный вид.

Скептические голоса по поводу лакировки образа этой женщины периодически раздавались, но они заглушались хором официальных хранителей образа поэта. Так, отмечалось чрезмерное возвышение личности жены поэта, говорилось, что изучение ее мало дает для нашего понимания Пушкина. Б.И. Бурсов писал: «…В последние годы у нас делают из Натальи Николаевны чуть ли не ангела-хранителя Пушкина». И предлагает новый подход к Наталье Пушкиной: «…У нас нет оснований (главное – надобности) ни превозносить, ни, так сказать, разносить ее. Не она должна занимать нас, не ее вообще человеческие качества, а то, как преломляется их, Пушкина и его жены, совместная жизнь в поэзии и судьбе поэта»[178].

Такая постановка вопроса была необходима на предыдущих ступенях пушкинистики. Но в том-то и дело, что жена поэта уже заняла полки рядом с ним; большая литература о ней существует – и превозносящая, и, более скромная, разносящая. К тому же проблема не только в Наталье Николаевне. № 113, жена поэта, не заменила собой всех женщин, которые создавали тонус жизни Пушкина.

Отличие ее не в том даже, что она рожала его детей, ведь у него было неизвестное количество детей от других женщин, детей, которых сам он называл выблядками. Роль женщин, создававших накал страсти поэта, отливавшийся в великие строки, импульс, который каждая из них в свой черед давала поэту, как уже говорилось, невозможно переоценить, – всех их вместе и каждой в отдельности.

Отсюда следует, что Пушкин без любимых им женщин, в том числе, конечно же, и без жены, неполон для изучения. Она должна занимать нас больше других, поскольку именно она стала иконой, символом, параллельным с ним мифом. Пушкин дал ей номер 113, а российское литературоведение исправило поэта, сделав ее номером первым. Роль других женщин искусственно приуменьшается, чтобы рельефнее выглядела жена. Вот уже и памятник с фонтаном ей сооружен на Никитской площади.

В жизни народной, однако, молодежный ритуал клясться в вечной любви и верности в день свадьбы существует не на могиле Натальи Николаевны, а в Путне, на могиле мимолетной подруги Пушкина и многих его знакомых Анны Керн. Там мы были свидетелями пародийного обряда не раз[179]. Надгробный камень Натальи Николаевны – с фамилией Ланская, что логично. А у Анны Петровны начертано не Маркова-Виноградская по ее второму браку, а Керн, и выбиты на мраморной доске известные стихи Пушкина.

В учебниках, хрестоматийной и массовой литературе, да и в части пушкинистики продолжает разрабатываться миф об идеальном Пушкине – счастливом семьянине. И миф о его жене – верной соратнице, заботливой матери и хранительнице домашнего очага первого поэта России, его соавторе и даже поэтессе, – ведь она один раз что-то черканула в рифму в несохранившемся письме. И миф о невиновности жены в смерти Пушкина. И миф о платонических отношениях между Натальей Николаевной и Николаем Павловичем. Чуть более сдержанной, но, к сожалению, далекой от объективной и потому мифологической по существу остается оценка жены поэта в сборнике «Легенды и мифы о Пушкине», выпушенном сотрудниками Пушкинского Дома без цензуры и идеологического пресса[180].

По-человечески любопытным представляется также следующее. Всю жизнь вольно или невольно наблюдая за многочисленными русскими писательскими женами, мы постепенно пришли к выводу, что они делятся (хотя, конечно, такое деление условно) на три категории.

Первая категория: жена-вдохновительница. Такая супруга – единомышленница, соавтор, первый читатель, советчик, стенографистка, машинистка, редактор, корректор, менеджер, литературный агент, etc. Примеры: Софья Толстая, Анна Достоевская, Надежда Мандельштам, Вера Набокова, Мария Синявская, другая Наталья – Солженицына… Если присовокупить ныне здравствующих писателей, набирается не так уж мало подобных жен.

Вторая категория: нейтральная жена. Не мешает, но и не помогает, не препятствует, но и мало или из вежливости интересуется, мирится с писательством, как с инвалидностью. По-видимому, самая распространенная категория.

Третья категория: жена мешающая, отвлекающая от литературы, тянущая вниз, требующая заняться чем-то более практичным, дающим больше денег. В конце, если нельзя продать, выбрасывающая на помойку архив мужа и быстро выходящая замуж за положительного военного или чиновника. Нам кажется, такая крайность – довольно редкое явление.

Разумеется, могут быть и промежуточные варианты, – жизнь богаче любой схемы. И все ж оценки жены поэта, сделанные всеми, кто когда-либо писал о ней, тоже укладываются в эти категории. Ну, а что думает читатель, освободившийся от хрестоматийных догм? Куда записать Наталью Николаевну Пушкину?

1994.

Изнанка роковой интриги

Трудный для Пушкина 1830-й год. Не только литературное, политическое, но и душевное перепутье. «Несмотря на четыре года ровного поведения, я не приобрел доверия власти», – жалуется он по-французски Александру Бенкендорфу. Спастись в женитьбе, на которую он вроде бы настроился, тоже не получается. Он ждет измены от всех своих невест. Несмотря на приложенные усилия, от Натальи Николаевны, а точнее от матери ее, ответа не получено. «Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?» – это из письма приятелю. Неопределенность состояния поэта усугубляется «гербовыми заботами» – так он называл то ли денежные проблемы, то ли попытки получить заграничный паспорт.

Утешение в том, что другие женщины помогают ему забыть житейские невзгоды. Тянется, никак не закончится долгая связь с Елизаветой Хитрово, дочерью полководца Кутузова, которая на шесть лет старше, но он всегда любил опытных женщин старше себя. Полная молодящаяся вдова с невзрачным лицом, но с красивыми плечами, которые она поэтому оголяет и тем вызывает насмешки, заслужив прозвище «Лизы голенькой». Не менее двадцати пяти писем написал ей Пушкин со всеми интонациями – от восхищения до раздражения. Хитрово предана ему до самозабвения, обожает его, горит языческой любовью. Она пишет ему, что готова пойти за него на край света, а он теперь стал вежлив, ироничен, бросает в огонь ее ежедневные письма, не читая. Она его приглашает, ждет, он не является. Он пытается перевести секс в вялотекущую дружбу, а она стремится удержать его возле себя. Ничто Хитрово не останавливает, и связь с ней, несмотря на потенциальную невесту и всех прочих, с которыми он «в отношениях», тлеет.

А назревает новая любовная игра с ее дочерью Долли Фикельмон, женой австрийского посла. Пушкин уже пишет Долли обольстительные письма, теперь ее называя «самой блестящей из наших светских дам». Ездит также к цыганке Тане, гадающей ему на картах, и рыдает ей в подол. Наконец, открытым текстом он пишет Хитрово, тем весьма ее обижая, про еще одну таинственную даму: «Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем».

Кто это – и остроумная, и страстная? Какая женщина не возгордилась бы от таких эпитетов?

Полвека спустя в журнале «Русский архив» появилась статья Петра Каратыгина. Автор писал: «Не пришло еще время, но история укажет на ту гнусную личность, которая под личиною дружбы с Пушкиным и Дельвигом, действительно, по профессии, по любви к искусству, по призванию занималась доносами и изветами на обоих поэтов. Доныне имя этого лица почему-то нельзя произнести во всеуслышание, но повторяем, оно будет произнесено и тогда… даже имя Булгарина покажется синонимом благородства, чести и прямодушия»[181].

Интересно, что и в начале XX века, когда стало легче получить доступ в архивы, имя сего тайного агента не всплыло. В. Богучарский констатировал: «Названо ли наконец уже имя, о котором говорит Каратыгин, сказать с уверенностью мы, к сожалению, не можем»[182]. Секрет потихоньку всплывал, хотя, нам кажется, имя с самого начала угадывалось прозрачно. Думается, Каролину Собаньскую вначале не поставили в литературоведческий контекст действительно по неведению, а потом – по инерции мышления. Первым определил, к кому обращены некоторые черновики писем поэта, Александр де Рибас. В. Базилевич и Н. Лернер опубликовали первые догадки о ней. Супруги Цявловские начали преодолевать барьер, однако и спустя сто лет Цявловский писал: «Любовь между Пушкиным и Собаньской – факт, еще не известный в литературе…»[183].

Но после того как факт был введен в научный оборот, Собаньскую обычно старались обойти стороной: личина этой женщины снижала величие национального поэта. Никак она не укладывалась в благостные списки так называемых «адресатов лирики Пушкина». А ведь была таковой, никуда не деться!

Вообще-то, нельзя не заметить, что роль разных женщин, близость их к поэту на протяжении его жизни определялась, естественно, самим Пушкиным. Однако после его смерти право это аннексировали исследователи. С тех пор они решают, с кем поэту можно было спать и с кем нельзя. «Сакрализация той или иной современницы Пушкина – явление, становящееся для его поэтики обычным», – писал тихий и почти не печатавшийся в советское время пушкинист Владимир Турбин. После его смерти в 1993 году вышла книга, из которой взята цитата[184].

Скажем, Анна Керн при том, что роман с ней был случаен и короток (одно «чудное мгновенье» и одно стихотворение об этом мгновенье), возведена на пьедестал едва ли не центральной любовницы добрачной его жизни. К могиле Керн в Путне мы наблюдали ритуальную очередь новобрачных из Твери, чтобы поклясться в вечной верности. А Каролина Собаньская – устранена, будучи отрицательным персонажем, не вписывающимся в отфильтрованную биографию нашего классика. Полагалось игнорировать, что Пушкин в период влюбленности в Наталью Гончарову, да и потом, страстно желал другую женщину. Не Пушкин, но Мопассан декларировал: «Мы, мужчины, истинные поклонники красоты, обожаем женщину и, временно избирая одну из них, отдаем дань всему прекрасному полу»[185]. Однако Пушкин вполне мог под этим подписаться.

Жизнь Собаньской, ее отношения с Пушкиным и его приятелями – достойная тема для романистов. Первую маленькую повесть на эту тему написала Н. Резникова «Пушкин и Собаньская» (Харбин, 1935–1937), наивно беллетризировав вышедшие тогда и уже упомянутые нами краткие заметки Цявловского в книге «Рукою Пушкина». Но и в серьезной пушкинистике роль отношений поэта с Собаньской все еще остается не проясненной.

30 января или июня (juin или janvier – слово в тексте не разобрать, а письмо сохранилось только в черновике) 1829 года Пушкин в послании к Николаю Раевскому вдруг принимается описывать свою героиню из «Бориса Годунова», законченного еще три года назад: «…Конечно, это была странная красавица. У нее была только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти, опьяненная избыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то отвратительное ложе жида, то палатку казака, и всегда готовая отдаться каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор… и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование».

Трудно не догадаться, кого поэт имеет в виду. Возможно, поэтому данное письмо отсутствует в десятитомном полном собрании сочинений. Далее у Пушкина идут поистине ясновидящие слова: «Я уделил ей только одну сцену, но я еще вернусь к ней, если Бог продлит мою жизнь. Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила кузина г-жи Любомирской»[186]. Вскоре Пушкин действительно вернулся к ней, – конечно, не к своей героине Марине Мнишек, а к ее прототипу – Каролине Собаньской. И не в тексте, а в реальной жизни. Кстати, в числе знатных предков Каролины действительно был род Мнишеков.

Недоставало ни огня, ни страсти в юной красотке Наталье Гончаровой, и Пушкин искал такие качества на стороне. Впрочем, наивно отводить Собаньской пассивную роль. Она сама выбирала мужчин. Один аспект романа Пушкина с нею нас особо интересует: эта женщина необыкновенного очарования и ума, с огненным взглядом и ростом выше поэта, таинственно появляется в его жизни дважды, и оба раза роман разгорается, когда поэт собирается за границу.

Познакомились они мимоходом в Киеве в 1821 году, но чувство воспламенилось в Одессе, куда поэт ездил из Кишинева. «Недаром отпрашивался Пушкин у добродушного Инзова и в Одессу так часто. Там были у него любовные связи, не уступавшие кишиневским, но никогда не заслонявшие их», – пишет Павел Анненков[187]. Цявловский предполагал, что магнитом этих поездок была Собаньская. И когда Пушкин совсем перебрался в Одессу, встречи с ней продолжились.

Идут переговоры с контрабандистами, чтобы бежать (на эзоповском языке поэта – «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть Константинополь», – оцените в письме гениальное слово «тихонько»). В какой-то момент Пушкин почти готов перейти в католичество, лишь бы видеться с Каролиной в костеле. Любовь развивается бурно, со взлетами и падениями, но, по-видимому, не очень для него успешно. Собаньская отстраняет его так же внезапно, как сходится с ним, и поэт, как известно, находит утешение, в частности, в адюльтерах с Амалией Ризнич и с графиней Воронцовой.

Каролина являлась в обществе, так сказать, постоянной любовницей или гражданской женой (пусть адвокаты попробуют зачеркнуть неточное) графа Ивана Витта, начальника Южных военных поселений, который по должности занимался также сбором политического компромата. Она сочиняла за умного, но необразованного Витта на добротном французском самые изощренные донесения в Петербург. Витт и она устанавливали слежку за Пушкиным в Михайловском.

Второй акт пушкинского романа начался после возвращения из ссылки, когда за поэтом был установлен надзор. Каролина Собаньская сама стала одним из платных осведомителей Третьего отделения Его Величества Канцелярии. Агентом настолько завуалированным, что даже император Николай Павлович считал ее неблагонадежной. А она выполняла задания, занимаясь политической провокацией. Лично ей и на политику, и на цензуру было глубоко плевать – Каролина была мастерицей плести интриги. В ее доме познакомились и сошлись Пушкин с Мицкевичем.

Интересно, что Пушкин, большой любитель делиться своими похождениями, держал имя ее в тайне. Может быть, она ему это внушила? Не упомянута она в его Донжуанском списке, который составлялся в альбоме сестер Ушаковых осенью 1829 года. Пушкин имел склонность оскорблять возлюбленных, когда с ними расставался. Прекрасный пол в Тригорском он, кажется, перелюбил весь, а потом писал в «Евгении Онегине»:

Но ты – губерния Псковская,

Теплица юных дней моих,

Что может быть, страна глухая,

Несносней барышень твоих?

И отчитывал их за нечищеные зубы, непристойность, жеманство и пр., правда, вычеркнув эти строки в основном тексте романа. Ничего подобного не сказано поэтом о Собаньской нигде. Она – женщина с ближнего запада, осталась для него (впрочем, не для него одного) даже не жрицей, но подлинной богиней любви, существом мистическим, завораживающим, роковым, волшебной посланницей небес.

Биографические сведения о Каролине-Розалии-Текле Собаньской скудны. Полька знатного рода, она получила блестящее образование в Вене. Почти девочкой, рано созрев, Каролина вышла замуж за помещика Иеронима Собаньского, старше ее на 33 года, родила от него дочь, после чего невероятно похорошела, а вскоре оставила мужа. Они находились, как тогда говорили, «в разъезде». Углубляясь в ее жизнеописание, поражаешься тесноте мира.

Отец Каролины, Адам-Лаврентий Ржевуский, консерватор и, что называется, ретроград, служил одно время предводителем дворянства Киевской губернии. Он написал политический трактат «Мысли о форме республиканского правления» (Варшава, 1790), в котором доказывал вред реформ и конституции. Его взгляды были оценены российским правительством: после разделов Польши он переселился в Петербург, присягнул на верность царю и империи, сделался сенатором и крупным масонским деятелем. Адам с женой Юстиной произвели на свет трех сыновей и четырех дочерей.

Брат Собаньской Генрих Ржевуский, нашумевший когда-то польский романист, был на восемь лет старше Адама Мицкевича, с которым пребывал в дружбе, несмотря на разницу в положении: Ржевуский – богатый аристократ, а Мицкевич – скромный учитель. В 1825 году приятели вместе ездили в Крым, где Генрих познакомил друга-поэта со своей сестрой. Влюбившись, Мицкевич посвятил Каролине, «ветреной красавице с жемчужными зубками меж кораллов», уйму стихов. «Крымские сонеты» Мицкевича – результат того пребывания на юге. Мицкевич ревновал Каролину, как мальчик, а когда она с легкостью изменила ему, проклял. Но после, в Москве, она пожелала (точнее сказать, ей понадобилось), и встречи продолжились до тех пор, пока Мицкевичу не разрешили уехать за границу. Утешением для польского поэта могли стать другие Каролины, на которых ему везло: на протяжении своей жизни он любил трех Каролин.

Как и его отец, Генрих Ржевуский слыл консерватором, но, великолепно зная дворянский быт, писал остроумные модные рассказы из жизни шляхты. Его описания шумных пиров и развлечений одно время заняли центральную площадку в польской литературе и вызвали бурю негодования его прототипов. Польский историк Анджей Слиш, автор монографии «Генрих Ржевуский: жизнь и взгляды», считает, что баллада Мицкевича «Czaty» (буквально «Слежка» или «Караул», а Пушкин в свободном переводе назвал «Воевода») написана по сюжету, подаренному Мицкевичу Ржевуским[188].

В середине века аристократ Генрих Ржевуский получил должность чиновника по особым поручениям при наместнике Царства Польского князе Иване Паскевиче, что несомненно дало писателю доступ к не разглашавшимся в обществе конфликтам, но такого политического предательства польская интеллигенция своему писателю не простила. Между тем, он сделался редактором газеты Dziennik Warszawski («Варшавский дневник»). Поклонник всего французского, Ржевуский начал делать газету на западный манер, однако издание по сути своей было верноподданническим по отношению к царскому престолу, и читатели Королевства Польского вскоре объявили «Варшавскому дневнику» бойкот. В сознании поляков Ржевуский посейчас остается одиозной фигурой, изменником, который, как и его отец, верно служил русскому царю.

Сестра Каролины Собаньской Ева Ганская написала романтическое письмо Оноре Бальзаку. Роман в письмах и дневниках с редкими встречами продолжался восемнадцать лет. После смерти мужа, который был старше ее на двадцать лет, и мучительных отношений с Бальзаком Ева стала его женой. Это произошло за пять месяцев до смерти автора «Человеческой комедии». Чтобы поддержать уходящие силы мужа, она варила ему самый крепкий в мире кофе, но и кофе не помог. Об отношениях Бальзака с Евой и Ржевускими в парижском музее и библиотеке Бальзака (дом 47 на улице Ренуар) мне удалось собрать кое-какие любопытные материалы, однако они увели бы нас в сторону.

Другая сестра Каролины Собаньской, Паулина, вышла замуж за бывшего богача Ивана Ризнича, ранее женатого на Амалии – знаменитой одесской приятельнице Пушкина. Бывшего – потому что Ризнич укреплял российскую экономику, вывозя русский хлеб в Европу, а по совместительству директорствовал в любимом Пушкиным Одесском оперном театре но после, когда Амалия в Италии умерла, Ризнич обанкротился и с новой женой Паулиной переехал в Киев, где получил должность директора банка.

Рассказ о семье Ржевуских будет неполным, если не вспомнить тетку Каролины Розалию. Бальзак называл ее «страшной тетушкой» не случайно. Она жила в Вене, но бывала в Петербурге и одно время пребывала в дружбе с Александром I, который любил разговаривать с нею на мистические темы. Позже Розалию Ржевускую ценил Николай Павлович. Сохранились легенды, что она была примечательной фигурой при дворе Габсбургов. Ходили слухи, что она оказывала важные политические услуги русскому правительству. Анджей Слиш считает, что она была тем, кого сегодня называют «агент влияния»[189].

Теперь вернемся к нашей героине.

Каролина Собаньская проводила жизнь в бурных, беспорядочных связях, то и дело бросая вызов общественной морали. Ее боялись жены, ей отказывали во многих светских домах, а она вела себя независимо и гордо, как королева. В промежутке между двумя романами с Пушкиным у нее были связи со многими заметными в свете фигурами. Вяземский писал жене, что Собаньская «слишком величава», но и сам был влюблен. Да что там говорить, все пересекавшиеся с ней мужчины, видя, как она идет по улице, сидит, молится, шутит или играет на фортепьяно, теряли голову. Цявловский считал, что в образе замужней Татьяны Лариной, в которую в восьмой главе влюбляется, долго ее не видев, Онегин, тоже воплотились черты Собаньской. Добавим: и отразились чувства к ней автора «Евгения Онегина» – смотрите письмо Евгения Татьяне[190]. Глава писалась Пушкиным как раз в период их третьего сближения, после возвращения поэта из Арзрума.

В письмах Пушкин называет ее Элеонорой, героиней Бенжамена Констана, неизбежно ставя себя на место Адольфа – романтика, оказавшегося жертвой не принявшего его общества. Дело в том, что еще в Одессе они вместе читали французские романы, и в частности «Адольфа». Кстати, теперь друг поэта Вяземский работал над переводом этого романа на русский.

В начале 1830 года, когда Пушкину – 30, Собаньской уже 36. Он все еще, как и раньше, упоенно влюбляется в женщин старше себя, хотя потенциальным невестам его теперь семнадцать, в крайнем случае не больше двадцати. Гончарова, по его признанию, «113-я любовь». Но только магнетизм Собаньской он назвал «могуществом». «Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего».

Только у нее он вымаливает дружбу и близость, «как если бы нищий попросил хлеба». Он готов кинуться к ее ногам, что означает просить руки: «Рано или поздно мне придется все бросить и кинуться к вашим ногам». Может, это просто любовная патетика, дань минуте? Нет, не для красного словца и не во флирте сие сказано. Никого в жизни Пушкин так не любил. Он действительно потерял голову.

Поэзия, объясняет он Каролине, оказалась «заблуждением или безрассудством». А мы-то думали, что главное – его стихи… На что не пойдешь ради любимой женщины! «Я ужасаюсь, как мало он пишет», – сетует Сергей Соболевский, напрасно ожидающий Пушкина в Париже[191]. Не до поэзии, он обо всем позабыл и страстно втолковывает Собаньской своими письмами, словно пытаясь загипнотизировать ее: «…Я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами». Она обладает способностью, данной далеко не каждой женщине, разжигать в мужчине страсть, доводя его до самоистязания, до потери собственного достоинства, оставаясь холодной и расчетливой. Она слушает его, фильтруя сказанное. Главное для Третьего отделения и лично для генерала Бенкендорфа: она, как никто, умеет добиться полного доверия своих любовников, развязывает языки.

Начальство желает знать, что задумал теперь Пушкин. Неужели, встречаясь с Каролиной более месяца, он даже не упомянул о том, как собирается в чужие края, не рассказал, зачем и кто его там ждет? А ждет его за ломберным столом миллионер Иван Яковлев, который таинственным способом готов помочь Пушкину выехать в Париж. Не может того быть, чтобы она у него не выведала! Ведь он перед ней исповедовался, и не раз. Он ей доверяет. Флирт (перечитайте его письма к ней) давно превратился в душевный стриптиз, любовная игра – в болезнь. Отмечаю по календарю.

5 января 1830 года – вечер и половину ночи он провел у нее, вставил в ее альбом листок со стихами, которые могли бы растопить сердце любой женщины мира, но, конечно, не ее. По просьбе Каролины расписался на обороте листа: Alexandre Pouchkine. Когда он ушел, Собаньская на листке приписала по-французски: «Пушкин, которого я просила написать свое имя на листе моего альбома». И поставила дату.

6 января – проснувшись, сочинял прошение Бенкендорфу выпустить его в Париж, Рим или хотя бы в Китай.

7 января – переписывал прошение Бенкендорфу набело и отправил его, суеверно боясь думать о разрешении, дабы не сглазить.

И еще деталь, делающая наше предположение о ее всеведении реальным. Когда Пушкину отказывают в поездке за границу, он готов рвануться куда угодно, лишь бы забыться, лишь бы двигаться. Теперь, после быстрого получения от Бенкендорфа отказа ехать в чужие края, Пушкин посылает Собаньской записку: «Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Ореанде». Не очень понятно. Да ведь там, в Крыму, у Витта с ней имение. Скорей всего, был какой-то ночной разговор о юге. И еще у него – ностальгия по юности, намек на начало их отношений в Одессе, откуда Каролина ездила в Крым. После царского отказа поехать за границу, полученного Пушкиным через десять дней, только и оставалось, что мчаться на юг империи, так сказать, «по стопам Онегина».

Как сочетались у Собаньской личные чувства (если таковые имели место) со служебным долгом? Что превалировало, или, другими словами, добровольно она завязала роман с поэтом или то было спервоначалу должностное поручение начальства агенту? Ведь практический аспект ее связей состоял в том, что в ту домагнитофонную эпоху Собаньская великолепно помогала Бенкендорфу держать всеслышащее ухо возле ни о чем не подозревающих Вяземского, Дельвига, Мицкевича, Пушкина и многих других не только в обществе, но и в постели. Впрочем, когда в данном случае можно употребить слово «постель» применительно к Александру Сергеевичу? «Постель» появилась для того, чтобы удержать его от желания ехать или – позже, в виде компенсации ему, когда был получен отказ?

Он не догадывался о двойной сущности этой женщины, а услышал бы – скорее всего не поверил. И все же: что, когда и как в те дни сообщала о своем любовнике Собаньская, сей падший ангел, генералу Бенкендорфу и фактическому начальнику сыска Максиму фон Фоку? Конечно, не только о его сборах в Париж, но обо всех контактах, разговорах, творческих планах и намерениях. Деталей мы по понятным причинам никогда не узнаем, и остается заглянуть в глубь знакомых текстов.

Сто лет в стихотворении «Что в имени тебе моем?», множество раз комментированном, не указывался адресат, хотя Пушкин сам в рукописи назвал его «Соб-ой» и поставил дату: 1830. Дело в том, что в оглавлении сборника, опубликованного в 1832 году уже женатым поэтом, он назвал стихи просто «В альбом» и схитрил: сдвинул дату на год назад – до серьезных намерений по части Натальи Николаевны. Лишь в 1934 году, в Киевском архиве нашли личный альбом Собаньской с этим стихотворением, вписанным туда рукой Пушкина. Причем не только с датой, но и посвящением ей. В альбом оно вклеено, – значит, скорее всего, Пушкин принес его Собаньской заранее написанным.

Предложим теперь, в свете сказанного, новую трактовку стихотворения «Что в имени тебе моем?». Никогда Пушкин не унижался до такой степени, низводя себя в раба, ради достижения любви. Но очевидный основной смысл стихотворения, на который пока не обращают внимания биографы, – вовсе не разлука с любимой женщиной, а – прощание перед дальней дорогой. Именно последнему прости перед прощанием с родиной подчинены все остальные интонации. Имя поэта, говорит он своей возлюбленной, здесь, в России,

…умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный.

«Дальный берег» – несомненная аналогия заграницы, синоним любимого Пушкиным выражения «чужие краи», – не стал бы он говорить о вечной памяти перед поездкой в Михайловское или в Москву. К тому же он заявляет, что его надгробная надпись будет «на непонятном языке», а в России на памятниках пишут, как известно, на понятном. Возможно – чувствует и предсказывает он – нежных воспоминаний у этой женщины о его имени вообще не останется. И заклинает:

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я.

Если поэт остается в той же стране, имя его не умирает, пока он живой, – ведь он рядом, он доступен. А тут, изящно говорится в стихотворении, он живой, он есть, но – стал недосягаем, он где-то, он «в мире». Окончание стихотворения «Что в имени тебе моем?» логически завершает его начало: пускай поэт вне досягаемости, но он остался в памяти возлюбленной, а она, соответственно, живет не только там, вдали, но и в его сердце. Написаны стихи, повторим это, накануне подачи прошения Бенкендорфу для отбытия в Европу.

В черновике письма к ней Пушкин пишет по-французски, что боится после смерти не встретить ее «в толпе в беспредельной вечности».

К Каролине Собаньской обращены несколько его стихотворений, в том числе, очевидно,

Я вас любил, любовь еще, быть может,

В моей душе угасла не совсем…

Написано оно в конце 1829 года. Даже в специальной литературе, не говоря уж о массовой, подчас скрывался адресат этого стихотворения, хотя он известен. В самом деле, не обязательно устанавливать прямую связь между строками, написанными сочинителем, и его поступками, тем более что это же стихотворение Пушкин немного позднее вписал в альбом Анне Олениной. Парадоксальный факт биографии великого русского поэта в том, что в процессе сватания его к идеальной «мадонне» Наталье Гончаровой роковая страсть была, увы, не к невесте.

С одной стороны, как это ни звучит наивно, жаль, что одно из лучших в мире стихотворений о любви обращено не к будущей жене, а к леди-вамп, «черной душе», которую Пушкин называл демоном, к стукачке, которая стала одной из самых мерзких окололитературных особ XIX столетия. Обидно, что с ней, великой прохиндейкой, а вовсе не с невестой у нашего Пушкина было все, как он выразился, самое судорожное и мучительное в любовном опьянении и все самое ошеломляющее в нем. А с другой стороны – приходим к мысли, что материалом для создания высокой литературы может быть кто угодно и что угодно; гению виднее, как ему жить, чтобы достичь идеала.

А пока что очередной разрыв отношений между Пушкиным и Собаньской произошел так же скоротечно, как возник. Приятелю Павлу Нащокину Пушкин сказал, что видит стихотворение; в нем отразится непонятное желание человека, который стоит на высоте и хочет броситься вниз. 4 марта 1830 года Пушкин выехал из Петербурга в Москву. По дороге он три дня приходил в себя у старой своей подруги Прасковьи Осиповой в Малинниках и крутил шашни в тамошнем девичнике.

В Москве, едва Пушкин там объявился, средь шумного бала, случайно (случайно ли?) он снова встретился с Натальей Гончаровой – семнадцатилетней красавицей, которую двенадцать месяцев назад увидел на балу у танцмейстера Иогеля. Опустошенный, усталый, ищущий спасения от безысходной страсти к Собаньской, запертый в России, он потянулся к нераспустившемуся бутону. Так сказать, по контрасту.

С одобрения Николая Павловича 6 мая 1830 года в Москве состоялась помолвка Пушкина. Но намерение его сыграть свадьбу до 1 июля не осуществилось, свадьба отодвинулась на неопределенный срок. Нужны были деньги. Отец выделил женящемуся старшему сыну часть имущества в сельце Кистеневе, в Болдинской вотчине: 200 душ мужеского пола с семьями, с причитающейся на эти души землей, лесом, дворами и всем прочим – на общую цену 80 тысяч рублей. При этом отец предусмотрительно оговорил в бумагах, что доход его сын получать с этого имущества может полностью, а продать не имеет права. Решение родителя было весьма разумное. В середине мая Пушкин проиграл в карты профессиональному игроку 24 800 рублей, целое состояние, и стал просить денег в долг, готовый продать все, что попадет под руку.

Два месяца спустя Пушкин, оставив желанную невесту, двинулся в Петербург и там провел месяц. Чем он там был занят? Это еще одна неразгаданная страница его биографии. Николай Языков сообщил в письме родным: «Пушкин ускакал в Питер печатать «Годунова»»[192]. Но, передав рукопись Петру Плетневу, Пушкин в печатании книги, конечно же, не участвовал, разве что прочитал за несколько часов корректуру. Деду невесты он написал, что едет на несколько дней, так как не получил денег и нужных бумаг, приятелю – что «все эти дни я вел себя как юнец, т. е. спал целыми днями»[193].

Конечно, не изданием и бумагами занимаются по ночам. Так и написано в записке по-французски к Вере Вяземской: «Признаюсь к стыду моему, что я веселюсь в Петербурге и не знаю, как и когда я вернусь». С Верой, да и с некоторыми другими близкими ему женщинами он обожал делиться любовными похождениями. «Нам неизвестно, – считал Цявловский, – была ли летом 1830 года Собаньская в Петербурге и общался ли с нею Пушкин в это время. Но эта возможность представляется нам очень вероятной»[194].

Через полтора года русские войска под командованием фельдмаршала Паскевича подавили в крови восстание в Польше, и патрона Собаньской генерала Ивана Витта назначили военным губернатором Варшавы. Каролина отправилась за ним туда, но и после стольких лет периодической совместной жизни с Виттом выйти за него замуж не могла, поскольку графиня Витт была еще жива, но Собаньская с Виттом венчались тайно. У нее было много работы в польской столице. Не исключено, что Пушкин, будучи уже женатым, рвался в Варшаву, чтобы опять встретиться с ней. Но это только предположение.

Ее преданность российскому сыску в Варшаве не будет вознаграждена: несмотря на все старания Собаньской, отношения ее с Третьим отделением теперь не складываются. Она использует родственные связи, чтобы предавать поляков, а ее подозревают в связях с польской революционной оппозицией, хотя она встречается с ее деятелями по заданию. По поручению Витта с целью шпионить она едет в Дрезден, в центр польской эмиграции. Там она выясняет планы польских революционеров, бежавших из России. А в Петербург Николаю Павловичу докладывают, что она сама неблагонадежна, и царь требует от Витта, чтобы тот перестал «себя дурачить этой бабой», а ее выслать[195].

Собаньская пишет жалобное письмо Бенкендорфу, умоляя его разобраться в этом недоразумении, ведь она преданно и самозабвенно служила всю жизнь, помогая российской тайной полиции, не щадила себя, чтобы достать нужную информацию, а ее со скандалом отлучили от дел. Ответили ли ей – неизвестно. Была ли то неразбериха и дезинформация, или дело в том, что царь почему-то недолюбливал ее? А может, просто кошка постарела и разучилась ловить мышей? Причины изгнания Каролины не удается изучить глубоко: большая часть документов по понятным причинам отсутствует. Среди польских историков, с которыми мы говорили, бытует мнение, что слухи о доносительской деятельности Собаньской сильно преувеличены. Ее собственные признания, однако, такое мнение опровергают.

Расстался Витт с Собаньской в 1836 году, и она поехала в Крым. Вскоре, оглянувшись вокруг, она от отчаяния женит на себе виттовского адъютанта драгунского капитана Степана Чирковича[196]. Тот долго не может получить должность, а когда добивается наконец в Одессе чина, вскоре умирает. Одинокая Каролина Чиркович опускает черную вуаль и, в отличие от Пушкина, отбывает в Париж. Похоже, на прошлом поставлен крест.

В 1850 году умрет муж ее сестры Оноре Бальзак, и две сестры-вдовы будут проводить время вместе. Шестидесяти лет Собаньская выйдет замуж еще раз – за поэта Жюля Лакруа, а когда тот ослепнет, десять лет будет вынуждена ухаживать за ним. Эта великая женщина переживет почти всех своих любовников и закончит земной путь в другую эпоху, в 1885 году, когда ей исполнится 91 год.

Поразительно, что портреты графини Каролины Собаньской – а они, по-видимому, существовали – считаются исчезнувшими. Это можно понять: поместья в России, замки польских магнатов разворовывались, горели в огне войн и революций. В специальной литературе имеется ссылка на фотографию с портрета Собаньской, сделанного А.В. Ваньковичем. «К сожалению, – пишет Р. Жуйкова, – местонахождения портрета и фотографии с портрета не известны»[197]. Полтора десятка разных женских профилей, нарисованных Пушкиным на полях рукописей, называют в разных источниках профилями Собаньской. Впрочем, другие авторы соотносят эти же рисунки с иными разными подругами Пушкина. Между прочим, портрет ее сестры Евы (Эвелины), который мы видели в парижском музее, даже отдаленно ничем не сходен с рисунками поэта.

Поиски изображения пани Каролины привели нас в Варшаву. Случайная удача и помощь польской коллеги Алиции Володзько: в Архиве фотодокументов Варшавского музея литературы имени Адама Мицкевича нашлась фотография с роскошного портрета немолодой женщины в роскошной раме. В музее нет сведений ни об оригинале, с которого сделано фото, ни о художнике, но имеется запись, что это Каролина Собаньская. На портрете ей лет сорок. Посадка головы, прямые нос и лоб, волосы удивительно похожи на рисунки, сделанные Пушкиным. Не эта ли исчезнувшая фотография упоминается в работах советских пушкинистов? Не этот ли портрет был сделан польским художником Валентием Ваньковичем (не А.В. Ваньковичем, как указано в книге Р. Жуйковой). Ванькович жил в Петербурге с 1824 по 1830 год, но, судя по возрасту Собаньской, портрет ее сделан был позже, в Варшаве. Впрочем, не позднее 1842 года, когда Ванькович умер.

Ответ на вопрос Пушкина «Что в имени тебе моем?» Собаньская оставила потомкам. В дневниках, которые, как оказалось после ее смерти, она вела всю жизнь то на польском, то на французском и которые хранятся в архивном фонде Жюля Лакруа в парижской библиотеке De l’Arsenal много имен, но нет даже упоминания о Пушкине. Устно Собаньская, говорят, вспоминала: «Он был в меня влюблен», но не придавала никакого значения ни его чувствам, ни его стихам. То была ее служба.

Если уж ставить в России в честь доносительства памятник как символ всеведения государства, то лучше бы, разумеется, соорудить монумент не несчастному дебильному мальчику Павлику Морозову, а заслуженному и несправедливо обиженному тайному осведомителю российской сыскной службы графине Каролине Адамовне Собаньской.

2000

Развод Татьяны, в девичестве Лариной

Чем кончился «Онегин»?

Тем, что Пушкин женился.

А. Ахматова

Принципиальный протест читателя предсказуем, ибо пойдет разговор о том, чего в романе «Евгений Онегин», как известно, нет. Поэтому в качестве компромисса уточним заголовок: размышление о том, почему в романе Пушкина нет развода и мог ли он быть. Импульс заняться этим вопросом подал нам сам Пушкин. Эпиграфом к восьмой главе романа он взял две строки из цикла Байрона «Стихотворения о разводе» (Poems of Separations):

Fare thee well, and if for ever

Still for ever fare thee well.

(«Прощай, и если навсегда,

то навсегда прощай».)

Спор о том, на что намекает эпиграф, идет много лет, и были разные суждения. Подчеркнем лишь сам факт: описывая последнее объяснение Онегина и Татьяны, Пушкин держал в уме «Стихотворения о разводе».

Драма непонимания или пародия?

Еще Достоевский заметил, читая лекцию о Пушкине в 1880 году, что «вопрос, почему Татьяна не пошла с Онегиным, имеет у нас, по крайней мере в литературе нашей, своего рода историю, весьма характерную…»[198]. Последующее столетие значительно увеличило объем сочинений на эту тему.

Два подхода к «Евгению Онегину» как к роману о любви уже отмечались и, на наш взгляд, звучат как банальный анекдот о пессимисте и оптимисте: это роман о несостоявшемся счастье или роман о состоявшейся любви[199]. Тема построения и разрушения семьи в романе все время на плаву. Этим заняты главные герои. Проблемы в браке Пушкин отмечает у родителей Татьяны, у Ольги после смерти Ленского, уходящей из сюжета с уланом. У родителей Онегина были свои трудности: отец «давал три бала ежегодно и промотался наконец», но почему-то отсутствует мать. Зарецкий – «отец семейства холостой». Жалобы на семейную жизнь видим даже у няни с Ваней.

Брачные отношения почти не занимали молодого Пушкина: свободная любовь была важнее. По первоначальному замыслу, он формировал роман «вроде Дон-Жуана» (письмо Вяземскому от 4 ноября 1823 г.), и русский Дон-Онегин, согласно своей литературной генетике, просто обязан был волочиться, подобно самому Пушкину, за каждой встречной юбкой. Даже геттингенский романтик…

Ленский, не имев конечно

Охоты узы брака несть,

С Онегиным желал сердечно

Знакомство покороче свесть.

Тут слово «конечно», написанное в Одессе в 1823 году, вполне соответствует состоянию Пушкина того времени и отражает отношение к женитьбе не Ленского, но самого поэта. Этого нет, но спросим себя: что было бы, ответь Онегин Татьяне сразу взаимностью в начале романа? Скорее всего, ранний брак его с Татьяной продолжался бы недолго, – герой сам ей об этом сказал. Они б разошлись по причине неусидчивости и скуки Евгения, и Татьяна вернулась бы к родителям, – куда ж еще деваться? Важнее то, что в конце романа срабатывает некая наследственная коллизия, упоминаемая Пушкиным в начале: мать Татьяны, наслышанная от княжны Алины о романтических адюльтерах,

…вздыхала о другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт,

Игрок и гвардии сержант.

И мать, выйдя замуж помимо своей воли,

Рвалась и плакала сначала,

С супругом чуть не развелась;

Потом хозяйством занялась,

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

Последняя мысль в главе второй «Онегина» заимствована Пушкиным из романа Шатобриана «Рене» и будет – вторично, как бы замыкая круг в главе восьмой – завершением жизни Татьяны Лариной. Однако Онегин – не ленивый домосед типа Дмитрия Ларина. Пушкин неоднократно подчеркивал «антисемейность» Онегина[200]. Молодой холостяк не дождется смерти дяди, чтобы получить наследство и начать его проматывать. Он спервоначалу весьма циничен по части супружества, которое «было б мукой». Серьезность любви другого человека вообще мало заботит сего эгоцентрика. Если бы не лень, он не остановился бы перед тем, чтобы скуки ради отбить Ольгу у Ленского, а впрочем, мимоходом начал это делать. Его альтернатива браку – стереотипный круг: влюбленность – достижение цели – охлаждение – смена объекта, и все – «без цели, без трудов».

Онегин, по выражению Достоевского, являет собой тип «несчастного скитальца в родной земле». Достоевскому возражали, что он, призывая к нравственному усовершенствованию, избежал политических причин существования подобного типажа на Руси. Споря с Достоевским, Глеб Успенский оценивал Алеко и Онегина как скитальцев, оторванных от народа, беспочвенных, чуждых своей стране[201].

Достойна уважения энергия пушкинистов, доказывавших, что Онегин формировал светлые идеалы борцов за правое дело: «Формула деревенской жизни Онегина – «вольность и покой замена счастью». Содержание этой формулы (в высшем, духовном ее проявлении) – выработка, уточнение передового общественного мировоззрения…»[202]. Но ведь следом Онегин называет свободу «постылой» и говорит: «Я так ошибся». Ошибся в чем, съязвим мы: в том, что не женился на Татьяне или… что не вырабатывал передового мировоззрения?

Набоков отмечает двойственность характера Пушкина, отраженную в двух персонажах: Онегине и Ленском. Но и объединяют Пушкина оба они, раздвоение сливается, как лед и пламень[203]. Добролюбов в известной статье «Что такое обломовщина» обратил внимание на перемену в Онегине. Убив Ленского, он убил в себе романтика, близкого Ленскому, то есть расстался с остатками романтизма, энтузиазмом, собственной юностью. Когда в конце Онегин снова встречает Татьяну, дело не только в том, что она в другом статусе и недостижима, дело еще и в том, что сам он другой. Того Онегина, которого она любила в юности, больше нет.

Сделаем еще шаг: молодой Пушкин также недостижим в конце романа: и он в другом статусе. Достоевский относит Алеко к первому периоду, а Онегина – начало к первому, а конец ко второму периоду Пушкина. Отсюда восьмую главу «Онегина» можно считать написанной другим или, точнее, изменившимся Пушкиным. Теперь брак для обоих – героя и его создателя – есть способ перейти в другой жизненный круг.

Не раз отмечалось, что перемещение Татьяны от неудачной любви к браку по расчету может рассматриваться как центральная линия романа. При дефиците женихов в деревне по сути подходящий ей Ленский выбирает (в нарушение традиционного старшинства) ее более жизнерадостную младшую сестру. Онегин тоже флиртует с Ольгой. Тот, кого Татьяна полюбила, становится убийцей сестриного жениха. Во сне медведь помогает Татьяне перебраться через ручей, чтобы соединиться с Онегиным. Онегин провозглашает монстрам: «Мое!» В психоанализе сна Татьяны средний род, употребленный Пушкиным вместо логического «моя», объясняется просто как «тело»[204]. Во сне Татьяны Евгений кладет ее на скамью, сейчас свершится это, но в неподходящий момент являются незваные Ленский и Ольга.

Потебня рассматривает роковую линию Татьяны с точки зрения традиционной свадебной символики. Татьяна бесспорно ищет возможности соединиться с Онегиным. Незамерзающий ручей есть комплекс препятствующих обстоятельств. И, согласно русской обрядной традиции, еще до сочиненного Пушкиным окончания можно было предсказать нелюбимого суженого, уготованного Татьяне, то есть генерала[205]. Турбин замечает, что выход замуж обеих сестер именно за военных тоже предсказан в романе:

Служанки со всего двора

Про барышень своих гадали

И им сулили каждый год

Мужьев военных и поход.

«И вышло все так, как и было предсказано Акулькой какой-нибудь: и Татьяна, и Ольга обрели военных «мужьев» – безымянного улана и безымянного генерала»[206].

Неубедительность образа Татьяны, по мнению Глеба Успенского, в том, что она «предает себя на съедение старцу-генералу», хотя любит скитальца. Успенский обвинил Достоевского, превозносившего подвиг Татьяны, в «проповеди тупого, подневольного, грубого жертвоприношения». Боратынский писал Пушкину о романе, что «старая и новая Россия проходят перед глазами»[207].

Парадокс видится в том, что Татьяна, наверное, – представитель новой России, а ее поведение – в русле России старой. Писарев вообще саркастически снимает Татьяну с пьедестала положительной героини и идеала за то, что: 1) она полюбила Онегина, еще даже не поговорив с ним; 2) она вышла замуж по расчету и 3) любя человека, который любит ее, отвергла его. Как замечает пушкинист Даглас Клейтон, «функция Писарева – образовать русскую читающую публику, поднять ее сознательность»[208].

Отчего Татьяна отказала Онегину? Вопрос наивный, но ответы на него весьма серьезные, и они помогают проанализировать потенциальные возможности ее развода.

По Белинскому, который одним из первых построил идеологический взгляд на роман и его окончание, «досада и суетность имели свою долю в страсти Онегина». Критик, менявший свои взгляды на Пушкина не раз, отмечает у Татьяны «страх за свою добродетель», «трепет за свое доброе имя в большом свете»[209]. «…Именно отдана, а не отдалась! – пишет Белинский. – Вечная верность – кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовью, в высшей степени безнравственны». Татьяна создана природой для любви, «но общество пересоздало ее».

То ли дело пушкинская же Мария Кочубей – ее Белинский ценит выше Лариной. Ох уж это общество! Почему на Татьяну оно повлияло, а на Марию нет? «Что перед нею эта перепрославленная и столько восхищавшая всех и теперь еще многих восхищающая Татьяна – это смешение деревенской мечтательности с городским благоразумием». В письме В.П. Боткину Белинский опять пишет: «С тех пор, как она (Татьяна. – Ю.Д.) хочет век быть верною своему генералу – ее прекрасный образ затемняется». А в другой раз: «ум ее спал», «не было тех регулярных занятий и развлечений, свойственных образованной жизни», она – «создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время не развитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования», «бедная девушка не знала, что делала» и пр. Словом, Татьяна – «нравственный эмбрион».

Достоевский строит собственную идеологическую модель: эта героиня – символ добродетельной России, тип «красоты русской, вышедшей прямо из духа русского, обретавшейся в народной правде». Татьяна отказывает Онегину, типу, «в родную почву и в родные силы ее (России. – Ю.Д.) не верующего, Россию и себя самого (то есть общество, свой же интеллигентный слой, возникший над родной почвой нашей) в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и искренно страдающего».

Другими словами, по Достоевскому, у Онегина нет счастья ни в себе, ни в народе, ни в Христе, а у Татьяны есть. Татьяна твердо стоит на своей почве, а Евгений – духовный нищий. Чувствуете? Слегка осовременив, Онегин – чужой, враг народа, и патриотка Татьяна любить его не должна. «Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина…». Только после политического приговора Достоевский обращается к сути отказа генеральши: «А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого?» Аполлону Григорьеву также видится, что Пушкин как «поэт высоконравственный создает идеальный лик Татьяны», которая живет «храня на дне души, как заветный клад, нравственные понятия предков». Татьяна близка к «почвенной нравственности», а Онегин оторвался от почвы[210]. Эта нота в советское время разрастается до мажорного аккорда: «Образ Татьяны – воплощение народной стихии»[211].

Тынянов обращает внимание на простонародное имя Татьяна и ее идеалистический мир (Кларисса, Юлия, Дельфина). Ей бы и влюбиться в Ленского, замечает Тынянов, но тогда – рушится весь роман. Д. Благой не сомневается что у Онегина «искренняя страсть», но заявляет, что Татьяна, отказывая Евгению, «в основном, в сути дела, права»[212]. Эти рассуждения «права – не права» являют собой советский подход. Гуковский и Макогоненко, наоборот, считают, что Татьяна не права. Она не разглядела любви Онегина, обнаружила непонимание того, кого любила[213]. Татьяна права, возвращается к Белинскому Уманская, так как в основе предложения Онегина лежит «мелкое чувство светского самолюбия и тщеславия»[214]. И совсем без чувства меры о некоей высшей правоте этой героини рассуждает Турбин: «Татьяна – учредительница, основоположница какой-то новой морали, невидимое окружающим, то есть ими не узнанное чудо»[215].

Разброс точек зрения поистине широчайший – от трагедии до пародии. Так, Набоков видел в финале «Евгения Онегина» драму непонимания. Шкловский, напротив, считал, что Пушкин просто пародировал Татьяну, что поэт шутил[216]. «Ирония хорошо прослеживается на всех уровнях романа», – продолжает эту мысль современный исследователь Гуменная, считая, что, когда анализируется Татьяна, об иронии забывают. Ее вечная любовь и отказ Онегину таят иронию Пушкина. Поэт пародирует светские любовные отношения, стиль жизни Татьяны описан с издевкой. В романе нет ее идеализации, каковая имеется в пушкинистике[217].

Иной взгляд у Клейтона. «Сентиментальная схема, которую Достоевский навешивает на роман, достигает своего апогея в его интерпретации отторжения Татьяной Онегина». По мнению Клейтона, Достоевский, сентиментализируя героиню Пушкина и превращая ее в идеал, просто освобождает семейные отношения Татьяны с мужем от какого бы то ни было сексуального контекста.

А ведь это не Достоевский, но сам Пушкин – такой вечно сексуально озабоченный, виртуозно устраняет тему секса во всех отношениях своих героев, не предвидя, что сегодня внесексуальные отношения Онегина и Татьяны японскому пушкинисту К. Касаме покажутся подозрительными. «Думается, двух героев, Онегина и Ленского, связывают не просто дружеские отношения, – пишет Касама. – В особенности это касается Онегина… И здесь нельзя не почувствовать психологическую драму ненормальной гомосексуальной любви и ненависти… Пушкин, вероятно, намекает на гомосексуальные наклонности Онегина и говорит, что Татьяна все поняла»[218]. Вот, оказывается, почему Татьяна отказала Онегину: он был в сексуальной связи с Ленским! А пушкинистика ломает голову сто пятьдесят лет…

Задолго до Флобера, провозгласившего: «Эмма – это я», Кюхельбекер написал, что «Пушкин похож на Татьяну»[219]. Отказ Татьяны, по Андрею Синявскому, имеет быть оттого, что пушкинская Муза прочно ассоциируется с хорошенькой барышней, такой, какие всегда возбуждали поэта. «Незадачливая партнерша Онегина», «хладнокровная жена генерала», Татьяна Ларина и являлась лучшей Музой Пушкина. Отсюда Синявский делает вывод: «Я даже думаю, что она для того и не связалась с Онегиным и соблюла верность нелюбимому мужу, чтобы у нее оставалось больше свободного времени перечитывать Пушкина и томиться по нем. Пушкин ее, так сказать, сохранял для себя». Пушкин для себя оставил «девственной ее, избранницу, что, как монахиня, отдана ни тому, ни другому, а только третьему, только Пушкину»[220].

Пушкинское «я» имеется во всех героях романа. Лев Сергеевич Пушкин вспоминает о брате: «Он любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки». Эпиграф из друга Вяземского «И жить торопится / И чувствовать спешит» говорит о Пушкине не меньше, чем о его герое: «В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь». Голоса современников, «что набросал я свой портрет», – волновали автора, и он, разумеется, отмежевывался. Но прозрачность литературного флера легко угадывалась. «А что человеку (между нами будь сказано), – замечает Карамзин, – занимательнее самого себя?»[221].

Антитатьяна

Болдинской осенью 1830 года одновременно завершались два процесса: холостая жизнь поэта и многолетняя работа над «Онегиным». То и другое заканчивал уже другой Пушкин – начала тридцатых годов. Вот уже полгода, с апреля, он в новом статусе, жених. Вынужденное сидение в Болдине, в карантине, позволяет ему пересмотреть свои взгляды, страсти, желания. Бесшабашному гуляке предстоит превратиться в оседлого мужа-домоседа, помещика, чиновника.

Удивительное предвидение: любимую свою Татьяну Ларину он сперва назвал Натальей – за десять лет до женитьбы и вычеркнул это имя как не подходящее к образу любимой героини. Теперь имя пришло к нему, так сказать, в живом виде.

Создавая роман всю основную часть зрелой жизни, Пушкин лепил в нем свой земной идеал женщины, которая постепенно превратилась в идеальную модель его собственной будущей жены. Собственной, а не Онегина.

В год женитьбы Пушкина в «Московском калейдоскопе» появилась статья М. Макарова «Тверской бульвар», а в ней стихотворение о гуляющих по бульвару:

Здесь и романтик полупьяный;

И классицизма вождь седой,

Певцом ругавшийся Татьяны;

И сам певец с своей женой.

Кто б ни был тот обруганный Пушкиным классицист, поэт тут вместе с двумя подругами: Татьяной и женой. Брак Пушкина нужен русской литературе, – вот как это тогда мыслилось и что писал приятель поэта Я.И. Сабуров: «…Здесь не опомнятся от женитьбы Пушкина; склонится ли он под супружеское ярмо, которое – не что иное, как pool pure (ставка в игре), и часто не слишком верная. Как справится он с тем, чтобы нарушить привычный ритм своей жизни? Впрочем, мы ничего не теряем. Во всяком случае, на худой конец, больше будет прекрасных строф; итог писателя – это его книга, а как он к ней приходит – его дело. Пусть брак, семья станут лишним томом в его библиотеке материалов – я согласен: она будет лишь богаче и плодотворнее»[222]. Если бы это было так!

За два года до помолвки, в 1828-м, окончив шестую главу «Евгения Онегина», Пушкин написал: «Конец первой части». Полного сюжетного скелета все еще не было, текла «даль свободного романа», неясная самому автору. Однако вполне можно предположить, что он намеревался постепенно создать вторую часть, соразмерную первой, то есть еще пять-шесть глав для симметрии. Через три месяца после начала восьмой главы холостой поэт становится женихом. Большая часть этой главы пишется Пушкиным в течение полугода, когда он размышляет о семейной жизни и готовится к свадьбе.

Естественно предположить, что к этому событию поэт хочет завершить свое главное произведение. Окончание романа спрессовывается. Две главы изымаются. Хочется скорее свести концы, и самый легкий выход – глава «Большой свет», встреча двух героев. 19 декабря 1830 года Вяземский записывает в дневнике, что Пушкин привел в порядок главы восьмую и девятую, «ею и кончает»[223]. «Пушкин заторопился «окончить» роман, оставив его неоконченным», – отмечает исследователь[224]. Развязка оказалась «нетрадиционной для жанра романа»[225]. ««Евгений Онегин» оборван как бы на полуслове – конца нет»[226].

Не найти другого писателя в русской литературе, у которого бы персональное и литературное так сближалось, как это происходит у Пушкина. В «Онегине» личное и романное соединились в одном дыхании творца, как еще никогда не было. Современные попытки объяснить единство звучат так: «Единство романа «Евгений Онегин» – это единство автора; это, можно сказать, роман автора, уже внутри которого заключен роман героев, Онегина и Татьяны»[227]. Полемика с этим взглядом: «Вернее будет сказать обратное, что роман автора входит внутрь романа героев»[228]. Думается, все-таки, что перестановка слов ничего по сути не меняет.

В творчестве – такое единство автора и материала, присутствие автора во всех его персонажах и, так сказать, «Татьяна – это я». А в жизни – Наталья Николаевна оказалась полной противоположностью Татьяне. Почему же из всех ста тринадцати женщин, которых он любил, выбрал он Антитатьяну?

О, люди! все похожи вы

На прародительницу Эву:

Что вам дано, то не влечет;

Вас непрестанно змий зовет

К себе, к таинственному древу:

Запретный плод вам подавай,

А без того вам рай не рай.

И сам не оказался исключением: захотел запретный плод. Впрочем, даже соединение Ольги не с Онегиным, которому она, очевидно, подходит больше, а с Ленским отражает жизненное противоречие Пушкина. Обе линии «Онегин – Татьяна» и «Ленский – Ольга» предвосхищают жизненную коллизию их создателя. Парадокс этой коллизии в том, что поэт дружил с умными женщинами, описывал скромных, а любил легкомысленных; перемена азимута произошла с его решением жениться, причем из более подходящих невест ни одна ему не приглянулась.

Ахматова назвала Пушкина моралистом, который жаждал высшей и единственной правды. Можно добавить: в каждый данный момент. За пять лет до работы над восьмой главой в «Графе Нулине» поэт рассмотрел измену жены мужу весьма игриво. Хозяйка вовсю кокетничает с гостем, и, хотя дает пощечину графу, пробравшемуся к ней в спальню, все остальное свидетельствует о весьма вольных нравах и мужа, и особенно жены при наличии намека на молодого холостого соседа.

«В начале, – считает Мирский, – Татьяна близко привязана к прогрессивному дворянству, бардом которого был Пушкин тех лет… Татьяна восьмой главы, с одной стороны, апофеоз знатной леди, высшее выражение аристократизма, к которому Пушкин сам примкнул, а с другой – нравственный пример образцовой жены для Натальи Николаевны (выделено нами. – Ю.Д.), которая, будучи отдана Пушкину, относилась к нему без особой симпатии, как Татьяна к генералу, но ее будущее поведение в замужестве было основным элементом пушкинского вхождения в «высшие круги»»[229].

Этот перелом во взглядах Пушкина замечает Клейтон: «Сие наверняка суеверная перестраховка со стороны поэта, который раньше стремился наставлять рога, а не читать моральные нотации своим невестам». Сентенции в текстах Пушкина иногда, как известно, отличались от его повседневной практики. Содержание восьмой главы «Онегина» сам поэт сформулировал и однажды проверил в лабораторных условиях за пять лет до этого:

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты…

И явилась генеральша Керн, не сказав, однако, что будет навек верна нелюбимому генералу, которому отдана. Напротив, все произошло легко и просто, а Пушкин потом назвал ее дурой и хвастался приятелю, что он ее, если перевести с необщеупотребимого на более уместный, заполучил. В стихах «К Родзянке», тогда же написанных для приятеля, измена мужьям с юмором провозглашается как нечто обязательное в семейной жизни:

Благопристойные мужья

Для умных жен необходимы:

При них домашние друзья

Иль чуть заметны, иль незримы.

Поверьте, милые мои:

Одно другому помогает,

И солнце брака затмевает

Звезду стыдливую любви.

Весело давать советы другим, однако не до юмора, когда это происходит с тобой. Пушкин погиб, так как сам он таким благопристойным мужем быть не пожелал.

По мнению Цявловского, поздний и печальный финал Онегина с Татьяной отражает связь Пушкина с Каролиной Собаньской летом 1830 года, параллельную его сватовству. По письму, написанному им к деду невесты, он уехал от нее из Москвы, «чтоб привести дела в порядок», по письму к Вере Вяземской – «Признаюсь к стыду моему, что я веселюсь в Петербурге и не знаю, как и когда я вернусь». Его страстные стихи и письма не производят впечатления на Собаньскую, внезапная влюбленность, замечает Цявловский, «запоздала на несколько лет». И еще: «Для письма Онегина к Татьяне поэт в большей мере черпает мысли, обороты и жизненную силу из своих писем к Собаньской»[230].

Существовало и другое толкование. 25 января 1828 года Ольга Сергеевна Пушкина венчалась ночью, тайно от родителей. Поэт поддержал сестру, но мать так и не простила дочери этого шага. «Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь… этого не сделает». Так, по воспоминаниям Л.Н. Павлищева, Пушкин сказал сестре[231].

В последней главе ощущается насилие автора над материалом. Важнейшая часть романа превратилась в эпилог, и автору пришлось кратко распорядиться с героями. Сочиняя Татьяну, Пушкин делал ее почитательницей и последовательницей Дельфины, героини одноименного романа мадам де Сталь. Дельфина бунтовала во имя свободы чувства, протестовала против установленных норм поведения по воле г-жи де Сталь. Результатом этой стализации Татьяны и было ее чересчур открытое объяснение Онегину в любви.

Поведение Татьяны в конце романа прямо противоположно. Пушкин сам согласился с замечанием Павла Катенина, что переход от Татьяны – уездной барышни к знатной даме слишком неожидан и необъясним. Получается, что Пушкин навязал своей героине свободную манеру общения с мужчинами, которую осуществляла мадам де Сталь, а потом сам отобрал эту манеру, поскольку решил, что Татьяна должна стать носительницей конформной морали.

Развязка романа привела в удивление современников. Она вызывала бы и наше удивление, но мы к ней приучены с детства как к данности. Придуманное Пушкиным стало для нас как бы историческим.

Тень генерала и его идеальная жена

По неясной причине, не исключая возможность торопливости, мы почти не видим очень важного героя романа, у которого даже нет в романе имени. Он остался непрорисованным. Почему «какой-то важный генерал», когда он муж главной героини и старинный приятель главного героя? Потеряла имя и Татьяна: она больше не Ларина, и народ наш не знает фамилии своей любимой героини, вышедшей замуж. Фактически она теперь для нас какая-то важная генеральша.

Между тем, подразумевается, что безымянный генерал – значительная личность. Он вполне конкурентоспособен, если не более интересен, чем Онегин. И Татьяна, по-видимому, счастлива с ним. К мужу Татьяна относится с большим уважением, чем к своей первой пассии. Во всяком случае, вряд ли она посмела бы отчитывать его, как она позволила себе это делать с Онегиным. В то же время тень генерала в каком-то смысле пародирует командора из «Каменного гостя». Живой памятник, герой войны, отводит руки потенциального любовника от своей жены, руководит ее поступками.

«Этому-то старику-генералу», – небрежно бросил фразу вслед за Пушкиным Достоевский. Неясность образа князя породила толкования, далекие от замыслов Пушкина. Нехватку сюжетного материала у Пушкина почувствовал либреттист оперы Модест Чайковский. Тут появилось имя Гремин – имя гремит, с доминирующими нотами ре и ми, мог быть и До-ре-мин. В первоначальном варианте либретто третье действие начинается так: «Появление генерала. Он влюбляется в Татьяну. Она ему рассказывает свою историю и соглашается выйти за него замуж»[232]. Чайковский тоже не почувствовал любви Татьяны. Романтика уложена в сундук:

…для бедной Тани

Все были жребии равны…

И она вроде бы холодно предпочитает жить без любви. Подправляя Пушкина, Чайковский в финале сперва заставил Татьяну падать на грудь Онегину, а в это время входил седой генерал.

Ноту иронии по отношению к старому генералу добавил постановщик «Евгения Онегина» в Пражской опере, – мы слушали ее в 1995 году. Генерал выезжает на сцену в инвалидном кресле, крутя колеса руками. Но если отбросить модернизированный подход, все равно генерал остается тенью, и симпатии читателя к нему не возникает, скорее наоборот. Между тем, Лернер справедливо замечает, что после Наполеоновских войн генералами становились рано[233]. Друг Пушкина Николай Раевский – младший, к примеру, получил генеральское звание в 29 лет, Михаил Орлов – в 26. Муж Татьяны вспоминает с Онегиным «проказы, шутки прежних лет» – значит, они сверстники, а Онегину в это время 28. Стало быть, князь молод, да и любит Татьяну не меньше, чем Онегин, не ведая, что с ее стороны один расчет.

Фрагментарность сюжета вот уже полтора столетия как бы призывает к домысливанию окончания романа. Дискуссии о законченности «Онегина» не закончены, и, пожалуй, наиболее полный взгляд предлагает Тынянов: его идея состоит в том, что конец мог бы быть любым[234].

Недописанная глава «Путешествие Онегина» осталась половинчатой, ибо автор не решил, где и как все-таки его герой путешествовал. Заграницу поэту увидеть так и не довелось; описывать красоты Европы без личного впечатления – получилось бы нечто вторичное. В результате, как доказал еще Набоков, Онегин беспросветно долго едет из своего имения в срединной России на юг, в Одессу, которую Пушкин знал. Онегин попал к Татьяне, как Чацкий, с корабля на бал, но не было ни корабля, ни дальнего путешествия. И именно это, возможно, привело Пушкина в Болдине к мысли выкинуть главу «Путешествие Онегина» вообще, чтобы быстрее закончить роман. Осталось завязать последний узел.

Завершая многолетний труд перед свадьбой (будет ли время продолжать?), поэт в который раз примеривает разные варианты брачных отношений героев, как часто у него, вольно или невольно соотнося их с личной ситуацией. Биографические параллели усматриваются во многих плоскостях. Опыт Онегина в «науке страсти нежной» не помогает ему в отношениях с Татьяной, как отмечал пушкинист[235]. А разве не такая же проблема была у живого поэта? Онегин в Татьяну «как дитя, влюблен» тогда же и так же, как Пушкин в Наталью. Неужто опытный ловелас Пушкин не может вскружить голову девочке? Но таково реальное состояние поглупевшего перед последней невестой поэта, который чувствовал себя мальчиком-неумейкой. Последовательность его (и Пушкина) душевных состояний: влюбленность – кажущаяся неприступность («запретный плод») – растерянность – неуверенность в себе – смена привычного флирта на серьезность намерений.

Тертый калач, Пушкин не может не понимать, что его реальная избранница далека, если не противоположна выработанным им параметрам. Но он влюблен и закрывает глаза, он старается убедить самого себя и всех на свете, что это не имеет значения, что противоречия между созданной моделью и реальной кандидатурой вовсе нет.

Мужья для самого поэта никогда не были помехой, и ханжой он не был. В романе появившийся у Татьяны супруг также не является препятствием Онегину. Но в этот момент прочность брака, супружеская верность жениху Пушкину представляется едва ли не важнее любви, чего он, пожалуй, ни за что не высказал бы всерьез ни раньше, ни некоторое время спустя после свадьбы.

Вообще-то едва Пушкин выдал Татьяну замуж, практически перед автором остается не любое окончание, а только два пути решения сюжета: Татьяна уходит от генерала к Онегину (победа любви над долгом и общественным мнением) или – Татьяна говорит «нет» (победа морали над чувством, незыблемость и торжество брака, крепость семейных уз). Правда, есть еще запасная, третья развязка через смерть, но об этом чуть позже. Пока же уточним опять, что это не для Пушкина, а для нас видятся две развязки сюжета «Евгения Онегина».

Для жениха-автора, ищущего семейного пристанища и только что вырвавшего у будущей тещи согласие невесты на брак, уход любимой героини от мужа к любовнику вряд ли уместен: «Была бы верная супруга и добродетельная мать», – вот что ему и всем нам в подобной ситуации надо. По меньшей мере странным выглядело бы наставлять сейчас главную героиню стать неверной супругу. Восторгаться неверностью мужу и счастьем развода накануне собственной женитьбы и в начале семейной жизни, согласитесь, нелогично. Неприемлемость развода в конце «Евгения Онегина» определялась не столько правдоподобностью сюжета, сколько настроем Пушкина в его конкретных обстоятельствах; альтернатива ему лично была в то время ни к чему. Вот почему посягатель на прочность брака Онегин наказывается. Пушкин теперь почти издевается над своим добрым приятелем: «Онегин сохнет…» и т. д.

Пушкин делится секретом: «Вообрази, какую шутку выкинула со мной Татьяна: замуж вышла». Толстой пересказывает: «Моя Татьяна поразила меня, – говорил Пушкин, – она отказала Онегину. Я этого совсем не ожидал…»[236]. Разумеется, тут игра, но важна степень произвола писателя. Он сгибает характер Татьяны; не она с ним, а он, автор, с ней выкинул шутку: Татьяна подавляет в себе любовь к Онегину.

Конечно, писать должно, как поэт сам заявил, «по законам, им (художником. – Ю.Д.) самим над собою признанным». Но, добавим, и нам, читателям, не запрещено иметь свои законы восприятия. Резкий финальный отказ говорит о Татьяне не меньше, чем все долгое описание ее жизни. Мережковский, например, весьма жестко определяет ее чувство: да, Татьяна любит Онегина, но эта любовь стерильна, она по сути мертва[237]. Если так, то ее решение вполне прагматично.

А нынче! – что к моим ногам

Вас привело? какая малость!

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

Итак, любовь – некая малость, не нужная ни сердцу и ни уму. Татьяна стыдит Онегина, иронизирует, издевается над ним. Сергей Булгаков вспоминает: «Мне рассказывал Л.Н. Толстой (в одну из немногих наших встреч) со слов какой-то современницы Пушкина, как он хвалился своей Татьяной, что она хорошо отделала Онегина. В этом рассказе одного великого мастера о другом обнаруживается вся непосредственность творческого гения»[238].

Переводя это на современный лексикон, Клейтон пишет: «Татьяна – инструмент для его (Онегина. – Ю.Д.) наказания». И еще: «Психологический уровень увязан с глубокой структурой сюжета, в котором она – инструмент судьбы». Добавим от себя, продолжая эту мысль в феминистском ключе: Татьяна наказывает Евгения за то, что не женился на ней вовремя. Она рассчитывается с Онегиным от имени многих женщин, которых он оставил. Сюда включен и расчет от имени сестры Ольги за убийство Ленского, если хотите, месть. Мстительная Татьяна – это вовсе не такая уж идеальная женщина, как писано в хрестоматиях.

Но если «нет» Татьяны твердое, как камень, то ее мораль под вопросом. Прикидываться, что любишь, и жить с нелюбимым, обожая старую пассию, или не прикидываться, но тем не менее жить с одним, а любить другого, – что в одном случае, что в другом – какой тут ореол святости? То и другое часто встречается в жизни, но глубоко безнравственно. В таком контексте своеобразно смотрится идеал, провозглашенный Достоевским. Звучит он и в формуле Аполлона Григорьева: пушкинская Татьяна «является нашей русскою мерою чувств…»[239].

Некоторые более современные «патриотические» прочтения главной героини Пушкина еще более идеалистичны: Татьяна – миф, в котором чувство меры в оценке ее вообще исчезает: «Татьяна – учредительница, основоположница какой-то новой морали, невидимое окружающим, то есть ими не узнанное чудо», – пишет В.Турбин. И чуть ниже: «Пользуясь выражением, которое ныне стало расхожим, Татьяна – обыкновенное чудо»[240].

Но позвольте, тот простой факт, что Татьяна нисколько не сопротивлялась, когда ее везли на ярмарку невест, спокойно приняла брак по расчету, при этом все еще любя другого (смотри конец седьмой главы), – факт этот никак не говорит в ее пользу. Она отказывает Онегину вовсе не потому, что верна мужу, а потому что по натуре расчетлива.

Скептические голоса в оценке Татьяны в российско-советской литературе традиционно отсутствовали, да и в западной малочисленны. Исключение – В. Шкловский, который задумывался над вопросом, не пародия ли это в духе Лоренса Стерна. Действительно Пушкин рыдал или он шутил[241]? Вслед за Набоковым Майкл Катс называет традиционный подход «стандартным советским комментарием к роману, твердящим основную тему». Никакой особой русской святости, считает он, в Татьяне нет: модель ее дидактического поведения взята в западной литературе, а именно в романах Ричардсона[242]. Ирреальность Татьяны отмечал Хаев: «Татьяна предстает в финале романа как носительница высшей нравственности, свойственной идиллическому человеку»[243]. Американская славистка Керол Эмерсон замечает, что ее статья «вызвана удивлением и даже раздражением, которое во мне вызывает культ пушкинской Татьяны»[244]. К концу романа, в сущности, звучат феминистское сознание победы на мужчиной, торжество от того, что он больше не нужен. Она получает удовольствие от отказа. Татьянино «нет», считает известный американский фрейдист, есть мазохизм[245].

Почему же весьма средняя, плохо воспитанная девушка стала на полтора столетия моделью положительной героини для поколений русских девочек? Мифологическая идеальная жена, олицетворяющая половину населения России, заполнила соответствующую нишу в идеологической доктрине. Но поскольку реальные российские женщины и раньше, и сегодня значительно умнее и обаятельнее Татьяны, умеют более изощренно понравиться мужчине и при этом самостоятельны, то следует признать, что этого искусства они достигли вопреки вдалбливавшейся им с детства модели.

Развод как шаг к счастью

Проблема треугольника решается без затей в написанном одновременно с окончанием «Евгения Онегина» стихотворении, оставшемся при жизни Пушкина неопубликованным. В нем красавица-испанка, а перед ней двое влюбленных рыцарей. Оба предлагают ей демократическим путем, без конфликта, выбрать любимого:

«Кто, реши, любим тобою?» —

Оба деве говорят

И с надеждой молодою

В очи прямо ей глядят.

Подтекст восьмой главы романа, в отличие от этих стихов, представляется весьма значительным. Между простодушной и от этого чрезмерно искренней провинциальной девицей, объяснившейся Онегину в любви, и весьма прагматичной княгиней, блистающей в свете («я богата и знатна»), описанной в восьмой главе, пролегла солидная дистанция. Какие варианты Татьяна, женщина зрелая и поумневшая, терзаясь перед решающим диалогом с Онегиным, тайно проигрывала вечером, а может, и бессонной ночью, лежа в постели рядом с постылым мужем? Очевидно, вариантов для выбора перед ней немного, но они есть.

Татьяна взволнована. Еще бы: наконец-то реально достижима ее связь с любимым. Победа ее любви. Онегин у ее ног, завтра может стать ее любовником. Пришло реальное счастье, которому не удавалось осуществиться даже во сне. Для Пушкина-автора тоже это было бы важно: не скучные нотации в браке, над которым он всегда насмехался, а именно измена, тайная любовная афера делают произведение европейским, интересным читателю. «Евгений Онегин» остался, однако, даже не платоническим, но по-детски целомудренным романом.

Через тридцать пять лет Всеволод Крестовский в «Петербургских трущобах» драматизировал онегинский сюжет, сделав (если сохранить имена) Онегина – женатым на женщине, которую он не любит, а Татьяну – беременной от Онегина. Все конфликты у Крестовского теряют романтический налет; сексуальность, напрочь отсутствующая у Пушкина в романе (в отличие от его жизненной практики), занимает большое место.

Толстой говорил, что замысел «Анны Карениной» возник «благодаря божественному Пушкину»[246]. Подлинный источник «Анны Карениной» усматривал и Достоевский: «Мы, конечно, могли бы указать Европе прямо на источник, то есть на самого Пушкина…». Задавшись, по-видимому, естественным вопросом: а если бы Татьяна отдалась Онегину? – романист сосредоточивается именно на измене и разводе, там, где Пушкин остановился. Вдохновившись несколькими строфами восьмой главы, Толстой отвечает на этот вопрос на 375 страницах. Пушкин, так сказать, соавторствовал в работе Толстого, который реконструировал окончание «Евгения Онегина», превращая романтическую Татьяну в реалистическую Анну.

Генерал превращен в крупного чиновника и детально прописан, Вронский, как и Онегин, живет по золотым правилам. «Правила эти, – слегка иронизирует Толстой, – несомненно определяли, что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, – что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, что обманывать нельзя никого, но мужа можно, – что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову». Читая этот катехизис светского мужчины, мы обнаруживаем, что не только Онегин, но и Пушкин в своей практической жизни, в отношениях с женщинами вполне следовал всем этим правилам, как, впрочем, и Толстой, пока ему не пристало время каяться, – за примерами ходить недалеко.

Иной стала Татьяна, превратившись в Анну, хотя в первоначальных редакциях Толстой так и звал героиню – Татьяной. Дочь Пушкина Мария становится прототипом Карениной (кажется, только по внешности). Татьяна, писал Белинский, «отстала», подпала «под разряд идеальных дев» и не «дошла» до современных идей, – потому-то и была у нее «боязнь общественного мнения». Толстой не соглашался с Белинским, который считал, что Онегина занимала «поэзия страсти», а «поэзия брака не только не интересовала его, но была для него противна». Толстой возражал, что дело в другом: в таинственном союзе любви, верности и долга, но построил сюжет, учтя именно эту позицию Белинского, как раз тогда тщательно его перечитав. Начав писать, Толстой называл роман, как и Пушкин, «свободным». Заканчивая работу, Толстой назвал роман «невольным». Моралист в нем подал голос, и этот моралист больше симпатизировал Татьяне, поэтому ее (то есть теперь Анну) надо было наказать, то есть убить.

Каренина идет дальше Лариной в осознании самой себя, говорит то, что не сказала Татьяна: «Какая же раба может быть до такой степени рабой, как я, в моем положении». Немало найдется женщин в любую эпоху, которые мечтали бы о таком рабстве: сверхблагополучная жизнь в роскоши, крепкая семья да еще и, для развлечения или компенсации, любовь на стороне. А Каренина страдает. В хрестоматийной советской литературе утверждалось оправдание, дескать, Анна изменяет мужу, так как он олицетворяет чиновничье-бюрократическую царскую империю. Но никогда не говорилось, что генерал, муж Татьяны, олицетворяет то же самое. Моральные ценности? «Все ложь, все обман, все зло», – говорит Анна. Что же – зло? Да только то, что предпочла Татьяна: нелюбимый муж. Обманутый Каренин интеллигентно предостерегает от «пучины», а Анна и Вронский едут гулять в Италию. Гипотетически в «Евгении Онегине», если муж не согласился бы отпустить Татьяну с миром, она с Евгением вполне могла бы бежать и отправиться за границу. Кстати, такой конец истории двух влюбленных Пушкин прочитал в «Бале» Боратынского и, может, не захотел повторять.

Анна отделена от Татьяны почти полувеком развития темы и в русской жизни, и в литературе. Это была уже иная Россия, более открытое общество: менее прочные домостроевские устои, но – те же семейные драмы. «Каренин – человек старой формации. Для него семья – это «нерасторжимая крепость», замкнутый мир со своими неизменными началами», – объясняет нам современный литературовед[247]. А разве эта характеристика по сути своей не подходит к Пушкину, собирающемуся с духом перед собственной свадьбой и наставляющему невесту и нас на путь истинный «через Татьяну»? Как говорил герой Достоевского в «Бесах», я не вас, я себя хочу убедить.

«В Анне Карениной, – сказал Толстой, – я люблю мысль семейную…»[248]. Но в состоянии самого Толстого, писавшего это, зарождалось нечто более сложное, некий протест: «Со мной случилось то, что жизнь нашего круга – богатых, ученых – не только опротивела мне, но и потеряла всякий смысл». А в «Исповеди» еще больше уточняет: «Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни». Так сближается самочувствие автора и его героини. Произошло то, что мы назвали бы у Толстого, как раньше у Пушкина, навязыванием героине своего состояния. Только теперь в противоположном направлении.

Левин, счастливый семьянин, спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться. Пытается застрелиться Вронский. Анна бросается под поезд. Не многовато ли самоубийств для одного романа? Пошловатый перебор, объяснимый, конечно же, состоянием самого Толстого. Слава Богу, он решил «самоубить» своих героев, а не себя. Псевдоволю героев автор «Анны Карениной» объяснял точно как Пушкин: Толстой уже закончил главу, в которой Вронский объясняется с Карениным, стал править текст и – «совершенно для меня неожиданно (sic! – Ю.Д.), но несомненно (sic!) Вронский стал стреляться». И оказалось, «для дальнейшего это было органически необходимо».

Подобное заявление вовсе не уникально и имеет место в творчестве любого большого писателя: свое субъективное состояние автор навешивает читателю в виде лапши на уши, как некую социальную необходимость. «Постепенно, незаметно возвратилась ко мне эта сила жизни», – отчитывается Толстой в «Исповеди». Стало быть, если б заканчивал «Каренину» на год или два позже и состояние духа улучшилось, может, убавил бы число попыток самоубийства в романе? Не случайно Афанасий Фет, иронизируя над банальностью темы, предлагал дать роману другое, более нравоучительное название: «Каренина, или Похождения заблудшей овечки».

Теперь пора вернуться к несуществующему в «Онегине» разводу. Лежа с постылым мужем в ночной тиши, Татьяна, который раз в жизни, напряженно обдумывает варианты отношений с Онегиным, а значит, и переженитьбу. И следовательно, глянув на спящего генерала, развод с ним. Проблема развода в обществе того времени решалась тяжело. В христианской ортодоксии брак освящен церковью, он есть таинство, ибо союз заключен на небесах. Он вечен, нерасторжим, непостижим, «тайна сия велика есть». Брак как бы принимает форму религиозных отношений между мужем и женой. Развод есть ересь, а ересь наказуема Богом или от его имени.

В практической жизни, окружавшей его, поэт сталкивался с распадом браков то и дело с юных лет. Бабка поэта Мария Ганнибал была в разъезде с дедом; дядя Василий Пушкин со своей любовницей вез мальчика в лицей; пушкинская ранняя возлюбленная княгиня Евдокия Голицына была в разъезде с мужем; дед Натальи Николаевны был двоеженцем; мать стремилась отдать отца в психушку, а сама сожительствовала со слугами, etc.

Церковный брак расторгнуть было крайне трудно. В начале XIX века на то необходимо было получить разрешение консистории, которое утверждалось архиереем епархии, а с 1806 года – одобрением Синода. Уважительными причинами для признания необходимости развода являлись безвестное отсутствие мужа или жены, монашество, ссылка или покушение на жизнь супруга, прелюбодеяние, доказанное собственным признанием или же свидетелями, а также двоеженство, двоемужество или болезнь, препятствующая брачной жизни[249].

В этом перечне нет ничего подходящего для Татьяны. На практике, правда, дело можно было разрешить также за большие взятки. Известен случай проигрыша жены в карты, в который вмешался царь и лично разрешил развод, но то была скандальная история. Практически реальным и удобным был разъезд, а длительная жизнь в разъезде могла стать основанием для развода.

Либо – муж, может думать Татьяна, оказывается благороден и отпускает меня с миром. Будем пребывать в разъезде. И Татьяна с Онегиным живут без оформления брака со всеми сложностями светской жизни, из этого проистекающими. Либо – конфликт и следующая за ним тяжкая юридическая процедура развода à 1а Каренин. Пушкин-романтик создал «Татьяны милый Идеал» – основу для мифологической русской героини. В рамках идеального романа прозаический развод с адвокатами, свидетелями и судом был бы нарушением гармонии. Развод находился за границами романа, оказался бы грубым реализмом, и Пушкин с его абсолютным вкусом это почувствовал.

Наконец – и, как нам представляется, сие тоже вполне могла обдумывать Татьяна накануне решительного объяснения с Онегиным – дуэль любовника с ее генералом. Вторая дуэль в романе не кажется такой уж невероятной. Герой Пушкина – не просто лишний человек из вереницы ему подобных, но он оказывается дважды третьим лишним. Фантастическая способность предвидения у Пушкина-человека: он дважды поставил своего любимого героя в положение Дантеса. То есть Онегин, как позже Дантес, хочет, чтобы Татьяна Дмитриевна, как позже влюбленная в Дантеса Наталья Николаевна, ушла от нелюбимого мужа и сошлась с ним. Адюльтер и опять дуэль кажутся вполне в русле идеи «Евгения Онегина».

Новый поединок вытекает из характера Евгения. И было бы вполне логично, если б он опять выступил в роли терминатора, на этот раз генерала, своего более успешного соперника. Несмотря на закольцованность романа, Пушкин не повел героев на вторую дуэль – возможно, полагая, что это повторение будет выглядеть фарсом. Однако предположим, что такая дуэль Евгения с мужем Татьяны имела место. Читателям предлагается психологический тест с несколькими неизвестными. Модель для сравнения – Наталья Николаевна выходит замуж за Дантеса. Состоялась бы счастливая жизнь Татьяны с дважды убийцей? Или на этот раз опытный вояка-генерал уложил бы поклонника своей жены? Дописывание окончаний за классиков (то, что называется remake) – модное хобби для любителей словесности, а такой сюжет, кажется, еще не возникал в многочисленных литературных мистификациях «Евгения Онегина».

Достоевский в подобном размышлении был весьма категоричен: «Если бы Татьяна даже стала свободною, если б умер ее старый муж и она овдовела, то и тогда бы она не пошла за Онегиным». Тут уж не автор, а вовсе сторонний писатель навязывает свою волю героям чужого произведения! «Предположим, Онегин женился на Татьяне, – спорит с классиком Клейтон, – был бы брак счастливым или распался от других симпатий и ревности? Потенциально такие варианты развития сюжета «Онегина» вполне прослеживаются». Жаль, что мы не можем проверить все эти рассуждения: Онегин этот брак Татьяне не предлагал. И не звал он ее отправиться с ним за границу (любимая мечта самого поэта).

Да, браки совершаются на небесах. Но судьбу Татьяны решил единолично Пушкин. Скажем теперь то, о чем нам думалось издавна, все годы пребывания в черных списках на родине и в эмиграции. В подтексте неколебимой верности Татьяны как национальной героини просматривается и еще один нерасторжимый брак. Пушкин говорил Брюллову, что сам он женился потому, что его не пустили за границу. Развод индивида с Россией веками был строго наказуем. Отделения поэта от родины не произошло, причем против его воли. Перед женитьбой он опять несколько раз просился в Европу, но ему было отказано. Он оказался навечно привязан к отечеству, и ему оставалось до конца дней пребывать на должности верноподданного. Отсюда соединение ненависти к отечеству с любовью к нему в единое целое, явление, добавим, столь характерное для постылых браков между мужчиной и женщиной.

«Да, жить у нас на родине трудно, плохо, – говорит предположительный российский гражданин, – но развода индивида с Россией быть не должно. Я обожаю с юности Италию или Францию – все равно надо терпеть. Я России отдан, я буду ей навек верен». Не может того быть, кажется нам, чтобы Пушкин с его ясновидением не усматривал столь прозрачную аналогию. В этом плане можно сказать, что в «Евгении Онегине» подсознательно отражена линия жизни Пушкина: гедонизм, соединенный с целеустремленностью к свободе, любовь к России и невозможность развода с отечеством.

Побег из семьи на волю

Итак, развязка романа отражала взгляды поэта в момент окончания «Евгения Онегина». Пушкин твердо решил жениться, и понятно, что семья в его иерархии нравственных ценностей стала важнее, выше адюльтера. Умный и опытный человек, он сомневался в ответной любви Натальи Николаевны и, вступая в брак с неписаной красавицей, стремился упредить ее поведение заклинанием «Я буду век ему верна». Роман проигрывал от такого дидактического окончания, но Пушкину это виделось важным для предстоящей семейной жизни.

К своему роману поэт вернулся в октябре 1831 года, спустя год после завершения романа. В восьмую главу добавляется важная вставка, необходимая для закольцовывания, – письмо Онегина Татьяне. А спустя два года в Болдине, в октябре 33-го, появляется черновая онегинская строфа, обращенная к Плетневу, с мыслью:

Давно забытого героя,

Когда-то бывшего в чести,

Опять на сцену привести.

Дальше полутора десятка черновых строк дело не пошло. Казалось, блеснувшая идея писать продолжение «Евгения Онегина» благополучно забыта.

Пушкин часто и верно предчувствовал, но не всегда поступал в лад с предчувствием. В русском языке налицо два слова для бракосочетания, обращенных к противоположному полу: женитьба и замужество, но одно существительное развод; в английском наоборот: одно слово брак (marriage), но два для развода: separation (слово, на которое обратил внимание Пушкин, читая Байрона) и divorce. Если люди расходятся сами, точнее было бы по-русски просто сказать расход, но такого значения этого слова нет. Слово развод происходит от слова вести, то есть присутствует кто-то третий: человек, начальник, церковь, государство или же – Бог, дьявол, неведомая сила, которые разводят двоих. В самом деле, если браки совершаются на небесах, то разводы – где же? Может, в аду?

Два с половиной года минуло с женитьбы поэта, и вот в творчестве поэта появляется трагическая тема отторжения мужчины и женщины потусторонними силами. Сначала она звучит в «Пиковой даме», год спустя та же сила разъединения звучит и в «Медном всаднике». Тема была новая для Пушкина, но отнюдь не новая в мировой литературе. Мы, со своей стороны, обратили внимание на подсознательную связь мыслей о мистическом разобщении мужчины и женщины в произведениях Пушкина этого периода с растущим напряжением отношений в его собственной семье.

Проблема эта по традиции игнорировалась официальной пушкинистикой. Тлея понемногу, кризис в семье Пушкиных постепенно доходит до предразводного состояния. Раньше мы наблюдали побег холостяка-поэта, решившего поставить точку после № 113 в своем Донжуанском списке, – в семью; теперь, четыре года спустя, – из семьи на волю. В 1835 году долги Пушкина достигли 60 тысяч рублей. Под залог сданы шали, жемчуга, серебро. Половину мая поэт, оставив семью, проводит в Тригорском и возвращается, когда Наталья Николаевна уже родила сына Григория. Две недели спустя Пушкин испрашивает у царя через Бенкендорфа разрешения уехать в деревню на три или четыре года. Поэту отказано, но обещана помощь деньгами (10 тысяч рублей) и отпуск на шесть месяцев.

В тот год по мотивам романа Джона Беньяна The Pilgrim’s Progress создается поистине исповедальное стихотворение «Странник», не опубликованное при жизни, – о метаниях человека в семье и стремлении вырваться из нее. В сущности, Беньян – лишь отправная точка, а мысли Пушкина, и форма, и осуществление – свои, близкие ему, выстраданные: одиночество и непонимание.

Уныние мое всем было непонятно.

И у героя назревает план побега из семьи.

Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?

Судя по обилию черновиков, нюансы состояния давались автору огромным трудом, он тщательно избегает прямо сказать о своем состоянии, но имеющийся текст все же достаточно открыт и биографичен.

Побег мой произвел в семье моей тревогу,

И дети и жена кричали мне с порогу,

Чтоб воротился я скорее. Крики их

На площадь привлекли приятелей моих;

Один бранил меня, другой моей супруге

Советы подавал, иной жалел о друге,

Кто поносил меня, кто на смех подымал,

Кто силой воротить соседям предлагал,

Иные уж за мной гнались…

Было бы ошибкой прямолинейно увязывать творческую фантазию и хронологию жизни художника, но и игнорировать этот источник для понимания происходившего глупо. Две буквы, проставленные Пушкиным под этим стихотворением, не позволяют прочесть дату: 26 ию835 – июня или июля? Мы склоняемся «к июлю», когда Пушкин, будучи в долгах, опять стремится уехать из дому. Если так, то получается, что в тот же день, 26 июля, он пишет нижайшую просьбу выдать ему из казны 30 тысяч рублей. Спустя двадцать дней Николай I приказывает деньги выдать. 7 сентября Пушкин снова оставляет жену и детей и уезжает в Михайловское и Тригорское почти на два месяца.

Через три дня – 10 или 11 сентября – он уже в Михайловском и Тригорском. А между 11 и 18 сентября отправляет письмо в Псков Алине – Александре Беклешовой (Осиповой). Роман с ней был еще в михайловской ссылке:

Я вас люблю – хоть и бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей…

Стихи остались неопубликованными. Однако Алина вписана двадцатой в Донжуанский список. Теперь ей 27 лет, и она два года как жена капитан-лейтенанта полиции. Судя по письму Пушкина, все это не имеет для него значения: «Приезжайте, ради Бога… У меня для Вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться».

Первым ситуацию прокомментировал Бурсов: «Он (Пушкин) противопоставляет этому образу жизни жизнь, основанную на совершенно иных духовных установках, противоречивших его натуре, как и всему тому, что уже случилось с ним. Наталья Николаевна, как он в том несомненно был убежден, не была подругой, способной пойти вместе с ним на намечаемый им подвиг… Ему нужна была подруга, которая шла бы с ним рука об руку в его творческих делах»[250].

Пушкинская модель семейной идиллии в силу известных читателю причин дала трещину. Следующий за Онегиным Печорин, на создателя которого бесспорно повлияла смерть Пушкина из-за жены, уже будет произведен в фанатики безбрачия: «Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту… но свободы своей не продам». В упорстве своем Печорин все же растерян: «Отчего я так дорожу ею? что мне в ней… куда я себя готовлю? чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего… Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она предсказала мне смерть от злой жены (выделено Лермонтовым. – Ю.Д.); это меня тогда глубоко поразило: в душе моей родилось непреодолимое отвращение к женитьбе»[251].

Особо примечательно в этой связи, что мысль о недоразвязанном окончании «Евгения Онегина» не просто осталась в сознании Пушкина, но что поэт возвращается к ней именно тогда, когда аналогичная проблема возникла в его собственной жизни. В середине сентября 1835 года поэт вдруг пишет подряд три стихотворения, продолжая диалог с друзьями, и в частности с Плетневым, на эту тему.

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман /наш/ продолжать

/И строгой/ век, расчета век железный

Рассказами пустыми угощать…

Ты говоришь: пока Онегин жив,

Дотоль роман не кончен – нет причины

Его прервать… к тому же план счастлив —

…………………..кончины…

Плетнев действительно не раз предлагал роман продолжить, считая его прерванным. Да и сам Пушкин называет «Евгения Онегина» оставленным. Он вроде бы согласен с Плетневым хотя бы уж тем, что продолжает писать на эту тему: «роман не кончен», «нет причины его прервать…». Нам представляется, что раньше была личная причина прервать роман, а теперь, может быть по ассоциации, возникло желание начать думать снова. «К тому же план счастлив», – пишет Пушкин. Может, у него возник какой-то новый, счастливый план? Счастливый для кого: для Онегина, Татьяны или – для автора? Какой именно – мы этого никогда не узнаем.

Два из трех неоконченных стихотворений на эту тему, обращенные к Плетневу, датируются в академическом собрании сочинений первой половиной сентября 1835 года, а третье датировано Пушкиным 16 сентября. Похоже, все они написаны в Михайловском, куда поэт приехал из Петербурга не раньше 10 сентября. Стало быть, и первые два наброска сделаны не раньше, чем 10, и не позже 16 сентября 1835 года. В те же дни идет письмо Алине Беклешовой с призывом продолжить любовную связь десятилетней давности, то есть разрушить формулу 1830 года:

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

Имелась, так сказать, техническая трудность перед Пушкиным, если бы он решил продолжить «Евгения Онегина». Как строить дальше сюжет, если Татьяна уже сказала в восьмой главе «нет»? Нам видится, будто Пушкин оставил такую возможность. Татьяна провозгласила открыто, что: а) любит Онегина; и – б) в то же время остается верной мужу.

Нюанс этот весьма важен. Одно дело, если б только нам, читателям, автор потихоньку пояснил от себя, что она, оказывается, все еще любит его. Но нет! Приняв решение отказать, Татьяна сама объявляет Онегину о наличии любви к нему. Для чего, спрашивается? В нашем мужском понимании – чтобы он продолжал добиваться ее еще более настойчиво и ей пришлось бы сдаться, свалив грех измены мужу на непобедимого возлюбленного. «Нет», сказанное Татьяной под прессингом Евгения и, добавим, при участии автора, постепенно превратилось бы в «может быть», а «может быть» – в «да». Как в ветхом анекдоте: если девушка говорит «нет», то это значит «может быть».

Пушкин возвращается к вроде бы исчерпанной теме. Похоже, он ищет тональность. В третьем наброске вариация повторяется:

Вы за «Онегина» советуете, други,

Опять приняться мне в осенние досуги.

Вы говорите мне: он жив и не женат.

Итак, еще роман не кончен – это клад…

Пожалуй – я бы рад —

Наконец, в четвертом черновике на ту же тему, писанном 16 сентября 1835 года, мы воочию видим возврат к знакомой онегинской музыке стиха, в сущности, доказательство движения мысли поэта в сторону продолжения романа или, может быть даже, непосредственно само продолжение, которое мы бы назвали частью вступления к новой главе:

Вы мне советуете, други,

Рассказ забытый продолжать.

Вы говорите справедливо,

Что странно, даже неучтиво

Роман не конча прерывать,

Отдав уже его в печать,

Что должно своего героя

Как бы то ни было женить,

По крайней мере уморить…

Почему Пушкин остановился, не доведя дело до развода? Ответа на сей вопрос нет. В советской пушкинистике в лоб по-стариковски это объяснялось тем, что поэта отвлекла «тема классовой борьбы» (Бродский)[252]. А может, Пушкин, исходя из собственного опыта, решил, что его любимому герою лучше не обременять себя семьей?

Но… терпение нашего читателя иссякло. Он требует прекратить поиски прямых аналогий меж биографией и творчеством поэта. Мы послушно остановимся, заметив, однако, что размышлять невероятно интересно. Представим на мгновение, что Пушкин прожил дольше и решился продолжить «Евгения Онегина» («из лабиринта вывесть вон», как сказал он сам). Тогда роман получил бы другое окончание. И, возможно, Льву Николаевичу не удалось бы создать «Анну Каренину»: она была б уже написана его дальним родственником Александром Сергеевичем, причем в стихах.

1996

«С Пушкиным на дружеской ноге»

Читая, то и дело натыкаешься: «дружба двух писателей», «история дружбы», «литературная дружба», «дружеские связи», «дружеская близость»… Словосочетания эти взяты для примера из наиболее объемистой (350 страниц) монографии Г. Макогоненко «Гоголь и Пушкин» об отношениях двух крупнейших русских писателей[253]. Важность дружбы между Пушкиным и Гоголем для утвержденного иерархического порядка в русской классической литературе, для лестницы преемственности так называемых прогрессивных традиций реализма не вызывает сомнений. «Гоголь – наследник Пушкина», называется исследование Д. Благого[254].

В дополнение к дружбе канонизированный подход к теме формулировался так: Пушкин и Гоголь выступали «соратниками в основных вопросах литературно-общественной борьбы 1830-х годов»[255]. Об учебниках для вузов и средних школ, литературе для массового читателя и говорить не приходится. Как заметил американский славист, «гоголеведение в Советском Союзе можно сравнить с положением генетики, когда она контролировалась Лысенко»[256].

Гоголь должен был быть другом Пушкина и соратником в борьбе. Но соответствует ли такой, ставший в последние десятилетия хрестоматийным, взгляд реальным связям между двумя классиками?

Тщательное изучение большой литературы на эту тему, накопившейся за полтора столетия и насчитывающей несколько десятков серьезных работ, обнаруживает непредвзятому взгляду целый спектр оценок – до вражды между двумя писателями. Действительные же их отношения предстают перед нами неясными, неразгаданными и, уж во всяком случае, не такими примитивными, как доказывалось в идеологизированном советском литературоведении. Истина все еще покрыта тайной, для существования которой наличествовали свои причины.

Разные взгляды на эту проблему имели место всегда. «По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину», – писал еще Бартенев[257]. «Долгое время изучение отношений Гоголя с Пушкиным не было критическим, – считал В. Гиппиус. – Версия о близкой дружбе двух великих писателей не пересматривалась, не уточнялась»[258]. Отношение западных славистов к этой дружбе можно назвать сдержанным, скептическим, а иногда, как мы увидим дальше, ироническим. «А реальной близости между Пушкиным или Жуковским и Гоголем никогда не было», – отмечает Д. Мирский[259].

И крайнее неприятие Гоголя вообще, а не только дружбы с ним Пушкина, можно найти у части литературоведов в эмиграции. «Не успел Пушкин умереть, как Россия изменила ему и последовала за Гоголем, – писал А. Позов. – Это был рецидив русской не-культуры, «непросвещение»»[260]. В. Ильин говорил, что свет России отражается в Пушкине, а мрак концентрируется в Гоголе[261].

У истоков мифа об этой дружбе стоял Белинский, строивший схему развития литературы и поместивший Гоголя сперва «вместе с Пушкиным во главе русской литературы»[262]. Затем Белинский посчитал прозу Пушкина слабой, а творчество Пушкина закончившимся в начале тридцатых годов и создал альтернативу в качестве Гоголя. Пушкин еще здравствовал, а Белинский уже заявил, что «в настоящее время он (Гоголь. – Ю.Д.) является главою литературы, главою поэтов; он становится на место, оставленное Пушкиным». И еще – «…мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт социальный, следовательно, более поэт в духе времени…»[263].

Педалирование полезности сделалось важным для марксистской критики: Гоголь «разоблачал», как бы усиливая более нейтральную позицию Пушкина.

Чернышевский преувеличивал политическое значение Гоголя как критика самодержавия. Для него сатирик Гоголь был важнее лирика Пушкина[264]. Повторяя и еще упрощая его, Ленин писал, что новая литература «пропитана сплошь… идеями Белинского и Гоголя»[265]. В советском литературоведении шло укрупнение роли Гоголя как основоположника натуральной школы; дружба его с Пушкиным, сделанным полудекабристом, становилась важным фактором подгонки русской политической истории под большевиков.

Смену оценок удобно проследить на примере уже цитированного нами Гиппиуса. «Личная близость Гоголя к Пушкину в гоголевской литературе заподозрена, и прежняя идеализация их личных отношений – поколеблена», – это слова Гиппиуса, сказанные в начале двадцатых годов[266]. Став заместителем главного редактора полного академического собрания сочинений Гоголя, Гиппиус перестает колебать идеализированные другими отношения двух классиков. Оказывается, «в позднейших рассказах Гоголя о своей литературной близости к Пушкину (о личной близости он никогда не говорил) – нет никаких оснований видеть неискренность». В комментарии к полному собранию сочинений Гоголя (том вышел в 1940 году) Гиппиус теряет чувство меры: «Пушкин – литературный советчик уже завоевавшего себе литературное имя Гоголя»[267]. Как видим, Пушкину дозволено состоять консультантом при известном писателе Гоголе.

Причины, по которым Гиппиус пошел на компромисс, понятны. Постепенно советское гоголеведение, растолкав сторонние точки зрения, расположилось на ложе официального мифа: Пушкин – основоположник современной литературы, Гоголь – лидер критического реализма и друг величайшего поэта, «непосредственный продолжатель и наследник Пушкина»[268]. Томашевский отмечал: «…Почти все основные вещи Гоголя были написаны в период его общения с Пушкиным и под непосредственным руководством Пушкина»[269].

Макогоненко еще углубляет эти отношения, помещая обоих писателей в одну упряжку: «Связь двух писателей, как известно, носила двоякий характер – дружеский и творческий»[270]. Пушкину присваиваются должности «литературного наставника, советчика, воспитателя молодого Гоголя» и, наконец, «собрата по перу»[271]. Даже критик И. Золотусский, относящийся сдержанно к этому братству, пишет: «И вместе с тем нет в России людей, более близких в то время, чем Пушкин и Гоголь»[272].

Попытки сказать критическое слово об этой дружбе Д. Благой назвал «крохоборческой возней»[273]. Рискнем не согласиться. Рассмотрим отношения двух наших любимых с детства писателей с нескольких точек зрения: 1) как представлял эту дружбу Гоголь; 2) как представлял эту дружбу Пушкин; 3) какой видели ее их современники; 4) как толковались их отношения историками литературы; наконец, 5) какой видится она нам сегодня. Части эти, однако же, настолько смешаны, что разделить их не всегда представляется возможным.

Начнем с основополагающей длинной цитаты, извинившись, что приводим ее полностью. «Тотчас по приезде в Петербург, – записывает Анненков со слов самого Николая Васильевича, – Гоголь, движимый потребностью видеть поэта, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал там рюмку ликера… Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: «Дома ли хозяин?», услыхал ответ слуги: «Почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» – «Как же, работал, – отвечал слуга. – В картишки играл»».

Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный его гимназическому идеализму. Он не представлял себе Пушкина до тех пор иначе, как окруженного постоянно «облаком вдохновения»[274]. Удар этот и впоследствии не изменил Гоголя. Став великим реалистом в прозе, он остался таким же бесцеремонным в контактах с Пушкиным и идеалистом в том, что он о поэте писал.

В 1832 году Гоголь закончил статью «Несколько слов о Пушкине» (опубликована в «Арабесках» в 1834-м). Именно здесь имеется известное гоголевское высказывание: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». Что значит – в конечном развитии? На чем базируется эта оценка и почему развитие закончится? Рассуждения эти представляют собой замечательный образец утопического мышления.

В статье Гоголя нет анализа произведений Пушкина или его мастерства. Она полна неумеренных восхвалений живого поэта. Одно слово повторяется много раз – «ослепительный»: мелкие сочинения Пушкина «ослепительны», картины, им нарисованные, «ослепительны», плечи, им изображенные, «ослепительны», наконец, «все исполнено внутреннего блеска». Пушкину противопоставляются все другие поэты, коих Гоголь называет «досужими марателями». Как сдержанно замечает А. Дубовиков, «Гоголь выразил восторженное преклонение перед Пушкиным»[275]. Называя вещи своим именем, мы видим просто-напросто бесстыдный подхалимаж.

Самое интересное – вывод, который делает Гоголь, и этот вывод не оставляет сомнения, что статья писалась для одного читателя, а именно – для Пушкина. Воздав многократно повторяемую хвалу гению всех времен, отчитав его хулителей и заявив, что только избранные могут оценить величие этого поэта, Гоголь заключает: «Чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и, наконец, так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей». Вот где суть: во что бы то ни стало протиснуться в этот узкий круг, чтобы в числе истинных ценителей великий учитель заметил его, Гоголя.

Лесть – лучший способ вскружить голову не только женщине. Прочитав публикацию Жуковского, Гоголь пишет ему в сентябре 1831 года: начало сказки «чуть не свело меня с ума». В этом же письме он называет Пушкина «ангел святой», а себя «верным богомольцем» обоих поэтов. Если существует понятие «восточная лесть», то льстит Гоголь безо всякого смущения именно в восточном стиле.

Пушкин и Гоголь впервые увиделись в 1831-м и расстались в 1836-м. После 1834-го Пушкин на письма Гоголя не отвечал. Согласно противоречивым воспоминаниям, Гоголь, чтобы выйти на Пушкина, знакомится с добряком Дельвигом, принеся в «Литературную газету» хвалебный отзыв на Пушкина. Через Дельвига он представлен Жуковскому, а Жуковским – издателю Петру Плетневу. Плетнев находит нуждающемуся в деньгах Гоголю частные уроки и – посылает Пушкину первую гоголевскую прозу.

Издав книжку «Вечера на хуторе близ Диканьки», к которой Плетнев сам, кстати, придумал название, и начав продавать ее, он хотел подвести нового автора, как Плетнев выразился, под благословение Пушкина. Пушкин узнал о существовании Гоголя из письма Плетнева от 22 февраля 1831 года. Плетнев (скорее всего, по просьбе самого Гоголя) переправил Пушкину книжку укрывшегося под псевдонимом начинающего автора, не преминув сообщить настоящее имя.

Пушкин отвечает Плетневу только после второго напоминания, спустя почти два месяца и весьма равнодушно. Между критикой Деларю и просьбой снять для него дачу подешевле Пушкин замечает: «О Гоголе не скажу тебе ничего, потому что доселе его не читал за недосугом». Пушкин только что женился в Москве и занят поисками в Царском Селе летней дачи, в которой ему, при его стесненных средствах, предстояло разместить молодую жену, себя и человек шесть или семь прислуги.

Гоголь, так настойчиво искавший встречи с Пушкиным, увидел его 20 мая 1831 года в Петербурге на вечере, который устроил Плетнев. За пару дней до этого Пушкин с женой приехал из Москвы в Петербург и остановился, как всегда, в Демутовом трактире, а затем перебрался на дачу.

Можно ли переоценить важность для Гоголя этого знакомства и причины, по которой Гоголь его добивался? Честолюбие Гоголя – тема особая; без честолюбия, кажется, вообще невозможно быть писателем. Но у Гоголя были, кроме того, как отмечал Анненков, «врожденная скрытность, ловко рассчитанная хитрость и замечательное по его возрасту употребление чужой воли в свою пользу»[276]. Для начинающего поэта-романтика из провинции важно было слово Мэтра, а главное – протекция. Гоголь изо всех сил старался приблизиться к Пушкину в жизни, чтобы оказаться вблизи него в литературе, – весьма распространенная модель поведения. Посмотрим, что представляли собой оба писателя к началу периода так называемой дружбы.

Пушкину 32. Он крупнейший поэт России, признанный гений. Каждый его шаг, слово, жест становятся известными, записываются в дневниках, пересказываются в письмах современниками. Круг его друзей давно сложился, они его ровесники или старше. Они все живые классики, аристократы, элита, имеют контакты с царской семьей. К тому же Пушкин занят обустройством своей семейной жизни.

Гоголю 22. Это вчерашний школьник. Едва окончив гимназию в глубокой провинции, приехал в столицу и горит замыслами доказать маменьке и родственникам, что они посылают ему деньги не зря. Он беден, ищет заработки. Он начинающий литератор, печатается под псевдонимами П. Глечик, Г. Янов, пасечник Рудый Панько, Оооо (скорее всего, выписав четыре «о» из своего имени и двойной фамилии Николай Гоголь-Яновский), а также вообще без подписи. Словом, у него еще нет имени, но он, как замечает Анненков, ищет «земной славы всеми силами своей души»[277].

Гоголь, в котором поначалу трудно было отличить талант от графомании, перепробовав разные профессии, пробивался в литературу и чувствовал себе цену. Он искал расположения своего кумира. Именно это было важно для Гоголя, который, по выражению А. Синявского, пушкинскую «благословляющую руку сам же на себя возлагал… Нужно было с Пушкиным быть на дружеской ноге, чтобы от него, от величайшего из поэтов России, вести свой счет, свою генеалогию – прозы»[278].

М. Цявловский в «Путеводителе по Пушкину» отмечает: «Между июля 17 и августа 15. Встречи П. с Гоголем и Жуковским» (1831 год)[279]. Это, как принято считать, период возникновения дружеских отношений. И даже, по Шенроку, биографу Гоголя, «Пушкин делает его своим фаворитом»[280]. В достоверности подобных утверждений надо разобраться.

Сначала Пушкин в Москве, Гоголь в Петербурге. Затем Пушкин в Царском Селе на даче, Гоголь в Павловске, в каморке, по соседству с прислугой. Для заработка он устроился репетитором к дебильному сыну А.И. Васильчиковой. Пушкин с красавицей-женой гуляет в парке, беседуя с императрицей. Гоголь ходит из Павловска в Царское Село пешком – это свыше часу ходьбы через лес – и так же возвращается назад. При этом, как пишет А. Пыпин, «высокое понятие Гоголя о своем предназначении уже теперь впадало в крайнее самомнение»[281], Благодаря невероятным стараниям Гоголь видится с Пушкиным.

Ходячая цитата: «С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну, что, брат Пушкин?»». Это Хлестаков, но автобиографично. Гоголь в письме Жуковскому от 22 февраля 1847 года сам назвал себя Хлестаковым. Кстати, одну деталь отметил А. Долинин: «Хлопанье по плечу Пушкина вставлено в текст комедии уже после смерти Пушкина»[282]. Гоголь вполне отдавал себе отчет в своей хлестаковщине. «Я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей, моей собственной дрянью», – это он сам позже исповедовался.

Он пишет матери: «Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское Село, так: Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. А вас прошу отдать Н.В. Гоголю». В следующем письме Гоголь напоминает: «Помните ли вы адрес? на имя Пушкина, в Царское Село».

Для родственников Гоголя в провинции это сенсация. Задуман трюк с почтой лихо. Но назвать подобную проделку бестактностью – значит сказать весьма мягко. Пушкин возмутился. Гоголю пришлось изворачиваться, извиняться, лгать. «Приношу повинную голову… Здесь я узнал большую глупость моего корреспондента (хотя придумал этот ход конем сам. – Ю.Д.)… Может быть, и ругнете меня лихим словом, но где гнев, там и милость».

Пушкин часто посвящал стихотворения друзьям и даже случайным знакомым, однако ни единой стихотворной строки его, упоминающей Гоголя, не имеется. Обычно утверждается, что существует девять писем Гоголя к Пушкину и четыре – Пушкина к Гоголю. Письма Пушкина к друзьям – он любил и умел их писать – содержательные, богатые мыслями.

В первом письме (25 августа 1831), состоявшем из пятнадцати строк, Пушкин ответил на два длинных письма Гоголя. Гоголь ехал в Петербург, и Пушкин поручил ему передать издателю Плетневу письмо и рукопись «Повестей Белкина». Взять сверток Гоголь по рассеянности позабыл, извинялся в письме и просил передать сверток с Васильчиковой, что и было сделано. Сообщив о выполнении поручения, Гоголь подробно рассказывает о восторге, с которым в типографии читали его собственную книгу наборщики, что, заметим, мало похоже на правду. Гоголь, «скорей всего, это приукрасил», считает В. Набоков[283]. Затем Гоголь ругает врагов Пушкина, доказывая, что он, единомышленник, всецело разделяет его взгляды, что враги Пушкина – его враги, что он свой, или, как он сам себя подписывает в письмах Пушкину, «вечно ваш Гоголь».

Пушкин, отвечая, обращается к Гоголю «любезный Николай Васильевич» и на «вы». Известно, что у Пушкина большой набор приветствий к друзьям («милый мой», «друг мой», «бесценный друг» и т. п.). Обращение к молодому человеку старшего «любезный Николай Васильевич» подчеркивает дистанцию. Пушкин благодарит за письмо и доставку посылки. Он иронически относится к гоголевскому «проекту ученой критики» («Вы слишком ленивы, чтобы привести его в действие») и поздравляет «с фырканьем наборщиков». Пушкин поправляет Гоголя, что его жену зовут не Надежда Николаевна, а Наталья Николаевна. Последнее говорит больше о степени близости двух писателей, чем все уверения Гоголя и гоголеведов.

В письме в «Литературные приложения к «Русскому инвалиду»» Пушкин отмечает веселость, поэзию, чувствительность «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и желает автору дальнейших успехов. Прозу Гоголя поэт сразу оценил высоко, но дружбы от этого не возникло. Значительная часть краткой заметки посвящена той же байке о смехе наборщиков, рассказанной ему Гоголем. Письмо Пушкина было опубликовано не отдельно, а включено издателем в рецензию другого автора – Л. Якубовича.

2 ноября 1831 года Гоголь пишет своему однокласснику А.С. Данилевскому письмо, фрагмент которого является главным доказательством дружбы с Пушкиным: «Все лето я прожил в Павловске и Царском Селе… Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я». Заявление Гоголя «почти каждый вечер» выдается многими исследователями за истину. Если так, Гоголь и Пушкин виделись в этот период множество раз, Гоголь мог узнать о Пушкине массу подробностей, но никаких фактических деталей, кроме общеизвестных, нет в его текстах.

Гоголь говорит неправду, что живет в Царском Селе: он только в Павловске. И «все лето» – гипербола. Он называет повесть Пушкина «Кухарка», то есть «Домик в Коломне», упоминает сказку Пушкина, и странно, что не упоминает более значительных произведений, о которых тогда много говорили Жуковский с Пушкиным. О Жуковском, которого давно знала вся читающая Россия не меньше Пушкина, Гоголь делает в письме нелепое открытие: «Кажется, появился новый обширный поэт…».

Участники тех встреч много написали потом друг о друге, но никто из них не помянул Гоголя. Общение на равных почти каждый вечер больших поэтов с недавним гимназистом из провинции – результат гоголевской фантазии. И для чего Гоголю писать Пушкину письма, если он видится с ним «почти каждый вечер»? Если бы Гоголь знал чуть больше о Пушкине в то лето, лучше бы ему было соврать, что видятся они в Павловске, куда Пушкин часто ходил один пешком к родителям, жившим там на даче, о чем сообщала мать поэта в письме к дочери Ольге в Петербург. Нет доказательств, что Гоголь видел Пушкина в то лето больше одного-двух раз.

Утверждение Гоголя свидетельствует о его настойчивом желании быть в кругу литературных знаменитостей. Этот факт приобретает вдвойне любопытный характер, если с доверием отнестись к публикации Ф. Булгарина, что Гоголь с 1829 года тайно сотрудничал с Третьим отделением[284]. Однако факт остается недоказанным. Лемке предпринял попытку найти материалы в архиве Третьего отделения, но они были уничтожены[285]. Но совершенно точно, что Гоголь получал там деньги. В нужде он пребывал почти всегда, а кроме того, его больное честолюбие могло удовлетворяться той тайной властью над людьми, которой обладает информант.

Следующий раз Гоголь пишет Пушкину спустя два с половиной года – в декабре 1833 года, а потом в 1834-м (то есть переписки как таковой нет). Зато в письмах Гоголя разным знакомым то и дело мелькают имена Пушкина, Жуковского, Крылова. Так, 23 августа 1834 года Гоголь пишет этнографу М.А. Максимовичу: «Наши все почти разъехались: Пушкин в деревне, Вяземский уехал за границу для поправления здоровья своей дочери». «Наши»… Во многих письмах друг Пушкин упоминается кстати и некстати, вроде: «Пушкин уже почти кончил Историю Пугачева». То есть как бы Пушкин постоянно делится с Гоголем своими творческими планами. Но информация обычно такая, которую знают все.

Ответ Пушкина Гоголю следует около 7 апреля 1834: «Вы правы – я постараюсь. До свидания». Записка из шести слов. Гоголь просил Пушкина замолвить о нем словцо министру просвещения Сергею Уварову, чтобы получить должность в открывающемся Киевском университете, а Пушкин этого не сделал. Между прочим, к записке Пушкина Гоголь отнесся безо всякого душевного трепета, ибо прямо на ней, перпендикулярно, написал письмо М. Максимовичу. А может, и это трюк, чтобы поразить Максимовича?

В третьем ответе Пушкина, примерно месяц спустя, 13 мая, четыре строки – опять по поводу протекции, которой домогался Гоголь под предлогом, что тяжелая болезнь требует его скорейшего отъезда из Петербурга. Гоголь снова просил подтолкнуть дело. Пушкин отвечает: «Я совершенно с вами согласен. Пойду сегодня же назидать Уварова и кстати о смерти «Телеграфа» поговорю и о Вашей. От сего незаметным и искусным образом перейду к бессмертию, его ожидающему. Авось уладим». На письмо Гоголя Пушкин ответил тут же, с посыльным. Поэт явно спешил, ибо получается, что он поговорит с Уваровым о смерти Гоголя. Насчет службы для него Пушкин с министром просвещения так и не разговаривал. Во всяком случае, Гоголь должности не получил.

Наконец, последняя, четвертая записка (три с половиной строки, октябрь, 1834 г.) – ответ на принесенную Гоголем повесть «Невский проспект», в которой цензура выбрасывала сцену, где поручика Пирогова секли немцы-ремесленники. «Прочел с большим удовольствием, – пишет Пушкин, – кажется, все может быть пропущено. Секуцию жаль выпустить: она, мне кажется, необходима для полного эффекта вечерней мазурки. Авось Бог вынесет». Гоголь спросил – Пушкин ответил, не вдаваясь в детали, шаблонными словами. После 1834-го Пушкин на письма Гоголя не отвечал.

Итак, фактически Пушкин написал Гоголю не четыре письма, как утверждается, а четыре записки. Сжигая перед смертью свой архив, Гоголь отложил и оставил эти записки Пушкина. У Гоголя к Пушкину не девять писем, а четыре. Остальные пять – тоже записки в несколько строк с просьбами и жалобами.

С конца июня по 30 октября 1832 года Гоголь уезжал, и видеться они не могли. 28 февраля 1833-го Гоголь пишет Данилевскому, что Пушкина «нигде не встретишь, как только на балах». И опять лжет: на те балы Гоголя никто не приглашал. В 1833-м возник замысел В.Ф. Одоевского и Гоголя издать совместно с Пушкиным альманах «Тройчатка», подробности которого не известны, но известно, что ничего сделано не было.

«С зимы 1833—34 гг. отношения П. с Г. становятся особенно близкими», – полагает Ю. Оксман[286]. Утверждение строится в основном на том, что 2 декабря 1833-го Гоголь читал Пушкину «Повесть о том, как поссорились…» и Пушкин записал в дневнике, назвав Ивана Никифоровича Иваном Тимофеевичем: «Очень оригинально и очень смешно». Гоголь пробился к Пушкину, но близких отношений нет.

В 1834-м и 1835-м Гоголь при посредничестве Плетнева читал лекции по всеобщей истории; на одной из них присутствовали Жуковский и Пушкин. Последний вежливо и одобрительно отозвался о лекции[287]. Но вот как вспоминает эти лекции Иван Тургенев: «Во-первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две; во-вторых… он не говорил, а шептал что-то весьма несвязное… и все время ужасно конфузился. Мы все были убеждены (и едва ли мы ошибались), что он ничего не смыслит в истории»[288]. С мая по сентябрь 1835-го Гоголя снова не было. Еще один эпизод, о котором сообщает Цявловский: 4 апреля 1836 года «Чтение Гоголем на «субботе» Жуковского рассказа «Нос», вероятно, в присутствии Пушкина»[289]. У Жуковского на посиделках Гоголь действительно бывал и читал написанное.

Известно, что Пушкин хвалил отдельные произведения Гоголя, но личные их отношения не складывались, из одного не вытекало другое. Попросту Пушкин вовсе не стремится видеться с Гоголем. Тот периодически просит прочитать и поправить его тексты, похлопотать за него, замолвить слово. В записке от конца декабря – начала января 1835-го Гоголь пишет: «Жаль, однако ж, что мне не удалось видеться с вами». А 7 октября – «Решаюсь писать к вам сам; просил прежде Наталью Николаевну, но до сих пор не получил известия». Гоголь заходит к Пушкину, того нет, просит передать. Мэтр не реагирует, жена даже не считает нужным передать мужу. Равнодушие Пушкина и отстранение его налицо.

Широко известно утверждение, что в 1835 году Гоголь, по выражению Анненкова, «взял у Пушкина сюжет «Мертвых душ»»[290]. Существует много источников, касающихся подарка. В одних оговорено, что это предположение. Другие, признавая факт, считают, что «конкретные обстоятельства этой «передачи» в литературе не выяснены до конца»[291]. Третьи, в том числе Ю. Лотман, утверждают категорически и теми же словами: «Сюжет «Мертвых душ» был дан Гоголю Пушкиным»[292]. Но первоисточник информации – снова сам Гоголь. А раз так, особенно важно установить, когда он стал это утверждать.

Пушкину Гоголь сообщил, что «начал писать «Мертвых душ»». Странно, однако: нет ни намека на подарок в виде сюжета, ни мерси. В 1836 году в письме к Жуковскому из-за границы, подробно описывая замысел «Мертвых душ», Гоголь также ни словом не обмолвился о подарке Пушкина. Говорить об этом Гоголь начал только в марте 1837-го, узнав о смерти Пушкина. Стало быть, последний не мог уже ни подтвердить, ни опровергнуть.

Сначала в письме Плетневу из Рима Гоголь пишет о своих отношениях с Пушкиным туманно: «Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою… Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание…». Означает ли «внушенный им», что Пушкин: а) рассказал Гоголю сюжет «Мертвых душ» и б) подарил, то есть разрешил им воспользоваться?

Через десять лет после смерти Пушкина, в «Авторской исповеди», та же тема развивается в большую новеллу, полную восхваления самого себя. Гоголь пространно описывает, как восхищался Пушкин его способностями и творчеством, призывал равняться на Сервантеса и – как отдал ему, Гоголю, «свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы». Далее Гоголь, сжато передавая фабулу уже написанной им книги, рассказывает, как Пушкин обсуждал с ним тему и объяснял, чем хорош этот сюжет именно для него, Гоголя. Пушкин якобы сказал, что этот сюжет «он бы не отдал другому никому». Вот какое свое превосходство над другими писателями хочет продемонстрировать Гоголь, хитро вкладывая эту мысль в уста поэта.

В 1835-м Гоголь написал Пушкину: «Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь». Теперь, спустя 12 лет, эта мысль перекочевала в уста Пушкина. Оказывается, Пушкин ему советовал «изъездить вместе с героем всю Россию». Про впечатления Пушкина от чтения «Мертвых душ» («Боже, как грустна наша Россия!» – воскликнул якобы Пушкин) мы также знаем только от Гоголя. Набоков по этому поводу резонно замечает: «Тоже, кажется, придумано Гоголем»[293].

Бросается в глаза противоречие: если Пушкин сам подарил Гоголю сюжет и объяснил, что можно через него показать всю Россию, то почему Пушкин так удивился, когда Гоголь читал ему первые главы «Мертвых душ», и даже в восхищении от собственного сюжета воскликнул: «Боже!»? Кстати, это эмоциональное «Боже!» постоянно встречается в текстах Гоголя. И неужто Пушкин от Гоголя узнал, что Россия грустна?

В мемуарах Анненкова утверждается, что Гоголь самовольно воспользовался рассказанным ему Пушкиным замыслом: «Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль «Ревизора» и «Мертвых душ», но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. Однако ж в кругу своих домашних Пушкин говорил смеясь: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обдирает меня так, что и кричать нельзя»». Последнее Анненков написал, возможно, со слов Натальи Николаевны[294]. Обратите внимание, что о подарке ни у Пушкина, ни у Анненкова нет и речи: «взял», «ободрал». Нечистоплотность Гоголя в заимствовании сюжета, по мнению племянника Пушкина Л. Павлищева, явилась причиной охлаждения к нему Пушкина. Мнению этому нет, однако, подтверждений.

Еще более туманна история сюжета «Ревизора». Гоголь принес Пушкину комедию «Женитьба» читать «для замечаний», а тот ее, по-видимому, даже не пролистал. «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русский чисто анекдот», – просит Гоголь. 7 октября 1835 года он написал Пушкину письмо с просьбой вернуть ему комедию. Желание Гоголя получить, говоря современным языком, «заказ» (а значит, и благословение) от самого Пушкина понятно. В конце октября, согласно легенде, Пушкин дал Гоголю сюжет «Ревизора». Подарок такой возможен, но, к сожалению, основной свидетель события – опять-таки один Гоголь.

По одной из версий, источником сюжета «Ревизора» явились байки о бессарабских похождениях дипломата и литератора Павла Свиньина, вроде бы пересказанные Пушкиным Гоголю[295]. В подтверждение другой версии о подарке Пушкина ссылаются на незаконченный отрывок Пушкина «В начале 1812 года…». Там говорится о группе молодых офицеров, расквартированной в уездном городе. Офицеры проводили время с женщинами на вечеринках и, в частности, посещали дом городничего, который был взяточником и у которого были жена и дочь. Сюжета с ревизором нет. К тому же, отрывок Пушкин опубликовал в 1831 году – Гоголь его просто прочитал. Все это говорит не о подарке, а о простом влиянии, или, говоря строже, заимствовании.

Другим аргументом считается пушкинский черновик из трех строк: «Криспин приезжает в губернию на ярмонку – его принимают за… Губернатор честный дурак… – Губернаторша с ним кокетничает – Криспин сватается за дочь». Дата написания неизвестна. Криспин во французских и итальянских комедиях – постоянно встречающийся плут-слуга. «Принимают за» – типичное qui pro quo, на котором строится комедия во все времена. Опираясь на эти три строки, доказывают, что Пушкин подарил Гоголю сюжет «Ревизора»[296].

Более очевидно, что уже существовала известная комедия украинского писателя Григория Квитки «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе», где обыграна точно такая же история. И – за год до «Ревизора» в журнале «Библиотека для чтения» (а Гоголь ее внимательно читал) появилась повесть Александра Вельтмана «Провинциальные актеры», где тоже обыгрывался знакомый сюжет. В наше время в Америке за такое заимствование сюжета Гоголь давал бы показания в суде, и даже живой свидетель Пушкин ему б не помог, если подарил ему не свой сюжет.

В связи со слабостью доказательств Гиппиус предлагал компромиссное объяснение: «уступка» Пушкиным Гоголю сюжета «Мертвых душ», а также начало работы Гоголя над «Ревизором» произошли «в результате рассказанных Пушкиным анекдотов»[297]. Макогоненко спасает легенду следующим толкованием: «Гоголь попросил у Пушкина сюжет, а Пушкин дал ему мысль!»[298]. Еще более расширяет возможность заимствования вне Пушкина Золотусский: сюжет «носился в воздухе, он уже был почти фольклорным»[299]. С этим трудно не согласиться.

Пушкин писал про раннюю комедию Гоголя «Владимир 3-й степени» Одоевскому: «В ней есть закорючка», – что, видимо, можно истолковать как похвалу. Устраивая новую комедию в театр, Гоголь нигде в письмах не отмечает, что Пушкин подарил ему сюжет, хотя это могло помочь успеху пьесы, а ведь Гоголь навязчиво использовал имя Пушкина. Пушкин поминает «Ревизора» в письме к жене, но и там нет ни намека на его собственный вклад. Панаев позже писал, что Пушкин во время чтения комедии у Жуковского «катался от смеха», но эта типичная гоголевская гипербола перекочевала в воспоминания Панаева из воспоминаний Гоголя[300]. Таким образом, легенда о подарке Пушкиным двух сюжетов сочинена самим Гоголем.

Поздний Пушкин относился к Гоголю более критически. Говоря о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» в «Современнике» за 1836 год, он отмечал живую манеру письма Гоголя и – «неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов». «Невинные, на взгляд, вкусовые различия, – отмечает А. Синявский, – имели далеко идущие последствия и свидетельствовали в конечном счете о пропасти, отделявшей Гоголя от Пушкина»[301].

Пушкин предложил Гоголю заняться критикой, отметив в своем дневнике: «Гоголь по моему совету начал историю русской критики». Основанием послужили, по-видимому, язвительные замечания Гоголя по поводу врагов Пушкина и лесть в адрес поэта. По мнению А. Жолковского, Гоголь «рабски приспосабливался к вкусам вышестоящих лиц (в том числе Пушкина)»[302].

Перечитаем статью Гоголя «Борис Годунов, поэма Пушкина», которую молодой автор писал, ища сближения: «Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт!.. Великий! Над сим вечным творением твоим клянусь!» Это больше похоже на заклинание. В сервильной статье говорится о чем угодно, только не о самой драме, написанной Пушкиным. В письме Гоголь называет Пушкина и Жуковского «великими зодчими», воздвигающими «огромное здание чисто русской поэзии». «Великие зодчие» сегодня звучат особенно смешно, но и тогда это была бесстыдная лесть.

Гоголь-критик оказался многословен, лишен дара анализа произведения и, как оказалось, не способен ориентироваться в литературно-общественной жизни. Уже высказывалась точка зрения, что совет Пушкина Гоголю заняться критикой свидетельствует о незнании Пушкиным своего обожателя[303].

Для выпуска журнала «Современник» Пушкину нужен был редактор. Найти такого непросто, а молодой Гоголь, если вспомнить его беспомощный опыт в качестве лектора, отважно брался за любое дело. Компетентность Гоголя в редакторской работе была равна нулю, – этому Пушкин почему-то не придал значения. Ю. Оксман пишет, что в «Современнике» Гоголь вел «всю редакционно-техническую работу»[304]. Редактирование первого номера журнала «Современник» за 1836 год доказало, что он не только не способен, но и опасен.

Получив возможность решать в журнале, что публиковать, Гоголь, вместо поиска разных авторов, поставил в первый номер свои «Коляску», «Утро делового человека» (которые Пушкин одобрил), восемь собственных рецензий на самые разные книги и еще заметку, – одиннадцать материалов. Скандал разгорелся из-за его же статьи (без подписи) «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году».

Гоголь описывал все, что печаталось в обеих столицах, в негативных, а иногда и просто в бранных выражениях: «Бесцветность была выражением большей части повременных изданий», «скудость и постный вид наших журналов», «ничего свежего», «отсутствие вкуса», «невежество», «мертвящая холодность». Гоголь разносит в пух и прах все журналы, издателей, редакторов, авторов скопом и поименно.

Как статья, в которой досталось сразу всем, могла появиться, остается загадкой. Общественный скандал поставил под угрозу существование едва народившегося «Современника». Издатель, то есть сам Пушкин, ищет путь смягчить реакцию возмущенной журнальной публики. Для этого он вынужден пуститься на хитрость.

Он сочиняет «Письмо к издателю» за подписью А.Б. («Современник», № 3), в котором резко критикует заносчивые суждения Гоголя. Возможно, А.Б. – просто первые буквы алфавита. Опубликованная статья, пишет Пушкин, «не соответствует тому, чего ожидали мы». Гоголь обвиняется в том, что хвалит одних за то же самое, за что негодует на других, то есть в беспринципности и даже иногда в отсутствии чувства юмора, за который Пушкин хвалил его.

Гоголь написал, по словам А.Б., то есть самого Пушкина, «немного сбивчивую статью». Вымышленный автор статьи А.Б. призывает издателя «перед стадом своих подписчиков» принести «искреннее покаяние в слабостях, нераздельных с природою человека вообще и журналиста в особенности». Статья заканчивается в язвительном тоне надеждой, что критик избегнет в своей критике недостатков, так строго и так справедливо осужденных в его собственной статье.

Затем следует комментарий «От редакции», в котором Пушкин оправдывается: «Обстоятельства не позволили издателю лично заняться печатанием первых двух нумеров своего журнала; вкрались некоторые ошибки…». Пушкин вынужден публично отмежеваться от лихого критика, обещать не критиковать книги, которые Гоголь отметил звездочками для аналогичного растерзания в следующей статье.

Во втором номере «Современника» помещена рецензия Петра Вяземского на комедию Гоголя «Ревизор». В третьем номере – опубликован «Нос» Гоголя. Пушкин сделал к заглавию этой повести сноску в четыре строки об удовольствии, которое доставила издателю рукопись, почему он и решил поделиться удовольствием с читателем. Ни одной критической статьи или заметки Гоголя, начиная со второго номера, больше не появилось. Деятельность Гоголя в качестве редактора, обозревателя и литературного критика была издателем прекращена. Оксман пишет, Гоголь был «больно задет»[305]. На этом закончились их реальные отношения.

6 июня 1836 года Гоголь выехал за границу. Набоков замечает: «Говорилось, что накануне его отъезда Пушкин, которого он больше не видел, посетил его и провел всю ночь, просматривая его рукописи и читая начало «Мертвых душ»… Картина приятная, пожалуй, слишком приятная, чтобы быть реальной»[306]. Добавим: разумеется, опять байка, подкинутая публике Гоголем.

Из-за границы Гоголь не написал Пушкину ни строки, а Жуковскому пожаловался: «Даже с Пушкиным я не мог проститься; впрочем, он в этом виноват». Отсюда следует, что Гоголь, может быть, предпринял попытку увидеться, но Пушкин от встречи отказался. А ведь он любил прощаться и провожать уезжавших за границу.

Когда Пушкин уже не мог написать опровержение, собственная роль в пушкинском «Современнике» стала видеться Гоголю совсем в ином свете. Оказывается, не Пушкин предоставил Гоголю возможность напечататься в своем журнале, а он, Гоголь, «умолил» Пушкина издавать «Современник». Больше того, как стало казаться теперь Гоголю, он был более даровитым журналистом, чем Пушкин: «В статьях моих он находил много того, что может сообщить журнальную живость изданию, какой он в себе не признавал». И – ни слова про конфликт. В «Выбранных местах из переписки с друзьями» весьма произвольно используется имя Пушкина, и взгляды его искажаются для подкрепления собственного авторитета автора. Практически Гоголь задвинул Пушкина в историю литературы, чтобы освободить место на пьедестале для себя.

Гоголь был не только талантливый прозаик, но и блистательный фантазер. Вяземский писал Александру Тургеневу: «Гоголь от избытка веселости часто завирается…»[307]. В письмах он сообщает, что пишет «Историю Малороссии» в шести томах, всеобщую историю и географию «Земля и люди» в трех или двух томах, «Историю средних веков» в восьми томах, то есть всего шестнадцать или семнадцать томов. А писал он в это время «Тараса Бульбу». «Гоголь врал себе так же, как другим. Лживость была способом его жизни, сутью его гения», – пишет Хелен Мачник[308].

Фантазия Гоголя распространялась не только на сюжеты, но и на даты. Так, Н. Тихонравов установил, что Гоголь произвольно менял годы написания своих статей в сборнике «Арабески», чтобы представить их как давно написанные и тем избежать упреков критики. Гоголь создал легенду о стихотворении «С Гомером долго ты беседовал один», уверяя, что Пушкин посвятил его не Гнедичу, а Николаю Первому.

Гоголь выдавал желаемое за достигнутое, собственную выдумку за реально существующее. Мечтатель и фантазер, он придумывал человеческие отношения не только в прозе, но и в жизни. Он рассказывал о своих интимных связях с женщинами, с которыми у него ничего не было. Так же он постоянно надувал фантазией и свою дружбу с Пушкиным.

Одно обстоятельство начисто игнорировалось в российских исследованиях на обсуждаемую нами тему. Может быть, его имел в виду Вересаев, когда писал: «Пушкин держался по отношению к Гоголю отдаленно»[309]. Между тем, проблема эта весьма тщательно изучена на Западе. Гоголь с юности одевался, изобретая странные наряды. Носил длинные волосы, взбивал кок, подчеркивал талию и подкладывал искусственные плечи. «Пушкин: легкомысленный, офранцуженный картежник, – жестко пишет славист Джон Бейли. – Гоголь: извращенец, гомосексуалист, поистине хам»[310].

О гомосексуальных склонностях Гоголя, а также о его биографии и творчестве имеются серьезные работы фрейдистов[311].

Отметим лишь, что Пушкин иронически, а то и неприязненно или издевательски относился к гомосексуалистам (например, известно его отношение к Филиппу Вигелю, не говоря уж о бароне Геккерене). Не проявлялось ли такое же отношение к Гоголю? Наивно сводить всю сложность человеческих отношений к одной причине, но было бы ошибкой ее игнорировать.

Русское слово дружба не адекватно сути английского friendship или французского amitié. Большая дистанция лежит между значениями друг и приятель. Приятель ближе по смыслу слову знакомый, а знакомых той или иной степени приближенности у Пушкина зарегистрировано 2700. Дружба для Пушкина – это многолетние отношения глубокой духовной близости, взаимной открытости, доверия, понимания, сопереживания, бескорыстия.

У Пушкина с Гоголем были, говоря современным языком, деловые контакты, которые изо всех сил стимулировал Гоголь. В жизни Гоголя Пушкин сыграл решающую роль. Для Пушкина Гоголь был в числе многих молодых литераторов. Долгие годы существовало предположение, что именно Гоголя имел в виду Пушкин, назвав неизвестного автора «одним из моих приятелей, великим меланхоликом, имеющим иногда свои светлые минуты веселости». Сомнения существовали и раньше у Гиппиуса, но недавно В.Э. Вацуро весьма убедительно доказал, что к Гоголю это никак не относится[312]. Однако становившийся с годами все более мрачным Пушкин в качестве развлечения и отвлечения принимал юмор и странности Гоголя и как автора, и как личности. В написанном Гоголем видел он шутку, в которой «много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального».

В сороковых годах Плетнев, который свел Гоголя с Пушкиным, возмущенно писал Гоголю: «Но что такое ты? Как человек существо скрытное, эгоистическое, надменное и всем жертвующее для славы. Как друг что ты такое? И могут ли быть у тебя друзья?»[313]. Судьба распорядилась двумя классиками по-своему, сделав их дальними родственниками. Спустя почти полвека внучка поэта Мария Пушкина вышла замуж за поручика гусарского полка Николая Быкова, внучатого племянника Гоголя[314]. Но к литературе этот курьез отношения не имеет.

Выше сказано, что у истоков мифа о дружбе двух писателей стоял Белинский, а теперь уточним, что самим первоисточником был, конечно же, Гоголь собственной персоной. Жизнь Пушкина, основные события в ней, были неизвестны Гоголю. «Гоголь пишет о Пушкине как не принято писать о реальных, живущих ныне или живших некогда лицах», – замечает Б. Бурсов. Сказанное Гоголем о Пушкине, по словам Бурсова, «характерно именно для легенды, а не для литературно-критической характеристики»[315].

В приступе мечтательности Гоголь сам оговаривается в письме к Жуковскому, что дружба с Пушкиным приснилась ему во сне: «О Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение!» Часто встречающиеся в исследованиях многозначительные фразы типа: «Гоголь знакомил Пушкина со своими литературными планами, читал ему сам новые произведения или присылал на предварительный просмотр в рукописи»[316], – обобщают то, что имело место лишь два-три раза, создавая ложную картину перманентных личных и творческих отношений.

Гоголь сам распространял среди окружающих легенды о желаемой им дружбе. Так, воспоминания близкого Гоголю Данилевского донесли до нас рассказ Якима, слуги Гоголя. «Они (т. е. Пушкин. – Ю.Д.) так любили барина. Бывало, снег, дождь, слякоть, а они в своей шинельке бегут сюда (получается, и Пушкин, и Акакий Акакиевич демократически бегали в одинаковых шинельках. – Ю.Д.). По целым ночам у барина просиживали, слушая, как наш-то читал им свои сочинения, либо читал ему свои стихи». По словам Якима, Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, горя нетерпением узнать, что тот написал нового. Он с любовью следил за развитием Гоголя и все твердил ему ««пишите, пишите», а от его повестей хохотал, и уходил от Гоголя всегда веселый и в духе»[317].

Неграмотный этот слуга, того не ведая, заложил фундамент советского подхода к Гоголю. Яким, по-видимому, был больше, чем камердинер. Гоголь, осердясь, грозил побить его, но Яким, что невероятно, грубил хозяину, а Гоголь нежно заботился о нем и даже обеспечил его будущность[318].

Каждый писатель сочиняет себе биографию, делая ее более интересной, конфликтной, яркой, вшитой в литературу. Лев Толстой в статье «О Шекспире и о драме» заметил, что Шекспира сделал великим Гете, и вообще писатели по корыстным соображениям делают великими других писателей – и становятся им на плечи. Все же большинство писателей делает это на основе реалий.

Уникальность описываемой ситуации в том, что великий прозаик Гоголь сам, с начала литературной карьеры до ее конца, творил фундаментальное свое произведение – миф о дружбе с великим поэтом России. Миф он поставил во главу своей биографии. Это поистине блистательное сочинение Гоголя стало важной ступенью литературной истории, но так и не стало исторической реальностью.

Возникает любопытный вопрос: как сложилась бы литературная судьба Гоголя, если б с самого начала он не поставил своей задачей заполучить благословение Пушкина, а просто писал и пробивался в литературу без покровителя?

На вопрос этот мы никогда не получим ответа. Можно лишь предположить, что в такой нетерпимой к отклонениям стране, как Россия, Гоголь с его несомненной гениальностью, но при странном поведении, провинциальности, мнительности и своеобразной грамотности, в которой его то и дело упрекала критика, долго оставался бы в безвестности. Возможно, он не поспел бы за другими писателями, оказавшись во втором или третьем ряду.

Вот почему мы настоятельно рекомендуем молодым писателям сперва найти достойного мэтра, распространить жизнеспособный миф о близкой дружбе с ним и начинать публиковаться под реальное или выдуманное благословение великого учителя. Не забыть бы только заранее выяснить, как зовут его жену.

1991

«Исчезли юные забавы», или Страсти вокруг одного стихотворения

1936 году «Литературная газета» (№ 7) опубликовала письмо двух шахтеров председателю Совнаркома В.М. Молотову. Уже вовсю раскручивался маховик всесоюзного праздника – столетия со дня смерти Пушкина. Кажется, еще никогда в годовщину смерти не готовились гулять с таким энтузиазмом. Газеты писали о возросшей культуре пролетариата, который борется «за Пушкина», о проникновении в пушкинистику троцкистов, о контроле пролетарских масс над пушкинистами. В духе времени рабочие доносили Молотову, что в стихотворении «К Чаадаеву», опубликованном в новом издании сочинений Пушкина, ими, шахтерами, обнаружены искажения. Оказывается, вместо «Заря пленительного счастья» в новом издании поэта было написано «Звезда пленительного счастья», а вместо «тихой славой» в тексте значилось «гордой славой».

Каждый, мало-мальски знакомый с отечественной системой, понимает, как появляются в прессе подобные письма трудящихся. В той напряженной ситуации редакторы нового пушкинского издания спасали себя и решили, что «звезда» надежнее «зари», а «громкая слава» Пушкина лучше «тихой». После публикации письма пушкинисты гордо рапортовали Совнаркому и в газету: оба внесенных изменения основаны «на более достоверных, чем в предыдущих изданиях, текстах». От имени советских пушкинистов Борис Мейлах благодарил шахтеров за помощь литературоведам[319]. Вернулись к «тихой славе» (простите за невольный каламбур) тихо, ведь это значило смягчить революционный пафос Пушкина.

Стихотворение, о котором речь, – едва ли не самое известное в русской литературе. Во все издания Пушкина входит, переведено на десятки языков. Вот оно в позднем виде – двадцать одна строка – дабы не тянуться к полке за томиком.

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Скандал с публикацией

Проблема узкому кругу специалистов ведома. Имеется ряд списков стихотворений, составленных самим Пушкиным для себя, но ни в одном нет «К Чаадаеву». Версия, одобренная многими пушкинистами, можно сказать, канонизированная, печатается по так называемой копии А.В. Шереметева. А всего, с крупными и мелкими разночтениями, имеется около семидесяти вариантов этого стихотворения – было над чем поработать текстологам. Трудность в том, что Пушкин рукописи не оставил, но даже пушкинский автограф, буде он найден, авторства окончательно не докажет: Пушкин мог переписать для себя понравившееся ему стихотворение. Другое дело черновик с его поправками, но шансы, что такой отыщется, ничтожны. А еще более важно и имеются свидетельства, что сам поэт от авторства отказывался, и не раз. Может, не Пушкин сочинил известное стихотворение Пушкина? А кто же тогда?

Вопрос об авторстве по отношению к тому или иному его произведению – не новый. Первый издатель сочинений Пушкина Павел Анненков включил в собрание все, что сумел собрать, без критического анализа текстов и без доказательств. В более поздних изданиях появилась рубрика «Стихотворения, приписываемые Пушкину». Популярность строк ничего не доказывает.

Полтораста лет в школьные хрестоматии включаются стихи «Вишня», которые мы знаем наизусть с детства:

Румяной зарею

Покрылся восток,

В селе за рекою

Потух огонек.

И т. д.

В большом академическом собрании сочинений говорится, что Пушкин написал их предположительно в 1815 году, и авторство его под сомнение даже не ставится, а в десятитомнике сообщается, что это чьи-то стихи, «дополненные» Л. Модзалевским. В российском самиздате за два столетия погуляло немало стихов, которые не принадлежали Пушкину, но приписывались ему. И его стихи в сборниках XIX века можно найти под именами других поэтов. Некоторые сочинители сознательно подписывали свои вирши его именем. Охотники сочинить чего-либо «под Пушкина» находятся по сей день. Только в упомянутом выше десятитомнике таких якобы пушкинских стихотворений двадцать шесть. Большое академическое собрание сочинений предлагает список произведений, «ошибочно приписывавшихся Пушкину в наиболее авторитетных изданиях», и в нем 174 названия. Иногда такие стихи выделяются в рубрику «Приписывается Пушкину» без слова «ошибочно». Свою историю имеет каждое. Кстати, Анненков напечатал в первом собрании сочинений Пушкина стихи «О, ты, которая из детства…», автором коих был князь Вяземский.

Если собрать все горячие споры по поводу стихотворения «К Чаадаеву», окажется, что за полтора столетия накопился том полемических статей. Была у нас мысль в силу важности темы издать такую книгу, включив в нее всех спорщиков. Жаль, что идея не осуществилась. Строки эти, хотя и не напечатанные, многим были знакомы еще при жизни Пушкина, а власти интересовались ими всегда. «К Чаадаеву», как нам кажется, есть отражение всей кухни, в которой умнейшего поэта России готовили для нужд властей предержащих. Гением выгодно манипулировать: большой писатель – в какой-то мере энциклопедист, и элементы интереса к чему угодно можно найти если не в изданном, то в рукописях или пометках на книгах домашней библиотеки. А если не находится – интерпретировать имеющееся.

Правители, партии, социальные движения всегда стремились, а сегодня удесятеряют усилия, чтобы сделать Пушкина единомышленником, использовать авторитет писателя в своих политических, культурных, религиозных целях, опереться на его плечо. Понятно, что до Октября 1917 года значение этого стихотворения замалчивалось, а после, наоборот, взяли его на вооружение. До недавнего времени «К Чаадаеву» являлось одной из основных опорных точек советской концепции о Пушкине, провозвестнике того, что произошло сто лет спустя, то есть Октябрьской революции. На Всесоюзном радио были два списка: запрещенные к исполнению стихи Пушкина и – обязательные, среди которых на первом месте стояло «Любви, надежды, тихой славы…». Поскольку теперь Пушкина энергично приспосабливают к новому времени, не исключено: трактовка сего стиха вот-вот будет в пушкинистике меняться опять.

Как же обстоит дело с авторством стихотворения «К Чаадаеву»? Обратимся к истокам. В списках, скопированных неизвестными лицами, имеется не менее десяти разных его названий: «Послание ***», «Послание к Чаадаеву», «Чедаеву», «Послание к Дельвигу», «К Дельвигу», «К N…», «К N.N.», название по первой строке «Любви, надежды, тихой славы» и просто без названия. Фамилия Чаадаева писалась в разных вариантах, Пушкин писал «Чедаев». Знакомый нам заголовок «К Чаадаеву» надписал после смерти поэта Анненков. В первой публикации стихотворения, состоявшейся, подчеркнем, при жизни Пушкина (Петербург, 1827, без названия) было только четыре строки. Михаил Александрович Бестужев-Рюмин, известный тогда журналист, издатель и, добавим, известный выпивоха, напечатал их в своем альманахе «Сириус»:

Нетерпеливою душой

Я жду, с томленьем упованья,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Под стихотворением он обратился к читателю: «Не думай, чтоб я сделался и стихотворцем, если в сих прекрасных стихах П. заменен мною роковой заветный стих собственным, незначащим. Это только для рифмы». Никто не отреагировал на публикацию, включая Пушкина, но нам ясно, что не случайно издатель написал: «роковой заветный стих». В то время в руках Бестужева-Рюмина находился весь текст, который он «смягчил»: сразу после событий декабря 1825 года нечего было и думать опубликовать стихи полностью. Он заменил строчку «Минуты вольности святой» на «Подруги, сердцу дорогой», но цензура, видимо, и такое не пропустила. Вот почему в комментарии Бестужева-Рюмина осталась фраза о замене рокового стиха. Вернулся издатель к этому намерению два годя спустя.

В его же «Северной звезде» (1829) под названием «К N.N.» опубликованы семь стихотворений с благодарностью некоему An за доставку стихов в редакцию. По-видимому, An означает Апопуте. Но придумано, согласитесь, хитро: по-русски это может означать также сокращенную подпись Пушкина, – ведь публика знала, что он много печатался под инициалами А.П. В этой второй публикации было четырнадцать строк: «Под гнетом власти роковой», «Отчизны внемлем призыванье», а также последние пять строк, начинающиеся с «Товарищ, верь…», отсутствуют.

Возможно, именно из-за странной подписи An, намекающей на точное авторство, публикация вызвала резкую реакцию Пушкина. Сохранился пушкинский черновик письма в неведомую нам редакцию: «Неуважение к литературной собственности сделалось так у нас обыкновенно… В числе пьес, доставленных г-ном An., некоторые принадлежат мне в самом деле; другие мне вовсе неизвестны». Конкретно про строки, нас интересующие, ничего не сказано. Был ли послан протест, мы не знаем, однако точно, что в печати он появился через полвека. К анализу возмущенного письма поэта мы еще вернемся, а пока отметим нравы российской журналистики пушкинского времени. По поводу пиратских способов издания писалось в газете «Молва» (может, то был ее редактор Николай Надеждин?): «Без позволения сочинителей, не зная не только грамматики – грамоты… у нас всякий уродует, перепечатывая произведения лучших наших писателей, и даже приписывает им то, чего они никогда не писывали»[320].

Пират-публикатор Бестужев-Рюмин не угомонился и, возможно, задетый протестом Пушкина, публикует фельетон, в котором высмеивает традицию дружеских стихов, писавшихся в кругу Пушкина, называя этот круг «Обществом друзей взаимного восхваления»: «Почетные члены сего блистательного общества пишут беспрестанно друг к другу послания, в которых истощаются во взаимных похвалах»[321]. Пушкин не спускал обид и сочиняет сатирические сценки под названием «Альманашник». В них Бестужев-Рюмин изображен под именем графомана Бесстыдина. «Альманашник» при жизни Пушкина тоже опубликован не был, однако приятель Пушкина Орест Сомов в «Северных цветах» высказался: «Подписанные An /стихи/ (которых подлинный сочинитель вовсе не назначал в «Северную звезду»)… здесь загромождены вялыми произведениями самого издателя…»[322]. Именно тогда появился термин, вполне актуальный и сегодня: парнасская макулатура.

Рылеев или все-таки Пушкин?

Написал Пушкин приписываемое ему стихотворение или нет, на этот счет сомнения существовали всегда. Приятельница поэта Александра Смирнова-Россет в своей автобиографии, ссылаясь на его друга дипломата Николая Киселева, рассказывает, как Пушкин прочитал три последние строчки стихотворения, начиная с «Россия вспрянет ото сна», заявив: «И эти стихи не мои». После чего добавил: «Сумасшедшие, разве такая махина, как Россия, может жить без самодержавия?» В комментарии поясняется: «Естественно, что Пушкин не хотел раскрывать свое авторство…»[323]. Причина толкуется как необходимая конспирация поэта-борца, чуть ли не террориста.

Впервые опасное слово «самовластья» в 20-й строке появилось в печати только в 1901 году в книге К.С. Кузьминского «Пушкин, его публицистическая и журнальная деятельность» и прошло незамеченным, ибо запретность тематики отпала. После 1917 года комментарии становятся агрессивными. Выражение «обломки самовластья» однозначно толкуется с тех пор как разрушение, свержение власти царя, революция. Юлий Оксман полагал, что в послании «К Чаадаеву» содержится даже намек на вынашиваемые Пушкиным планы личного участия в убийстве Александра I. А ведь в стихотворении «Деревня» Пушкин писал иное: «Рабство, падшее по манию царя», и это стихотворение одобрил сам Александр I.

Декабристы на допросах охотно называли данные стихи пушкинскими, но сие также недостаточное доказательство. Даже умнейшие из декабристов (Н. Тургенев, М. Орлов, Н. Муравьев, М. Лунин) рассматривали литературу в качестве средства пропаганды своих идей, и Пушкин-горлан был им нужен. Однако мог ли он вписать себя в список лидеров бунта («напишут наши имена»), о подготовке которого на самом деле и не знал?

В копиях стихов, переписанных разными лицами, данное стихотворение можно найти под именами других авторов: Антона Дельвига и Кондратия Рылеева. Тяжелый стих, поэтическая манера и темы барона Дельвига, который вообще отрицательно относился к политике, а если и говорил о ней, то за бутылкой шампанского, – все это делает его авторство столь сомнительным, что от этой мысли приходится отказаться.

Рылеев, имя которого также имеется в списках под этими стихами, действительно был одним из пяти руководителей неудавшейся попытки переворота 1825 года, приговоренных к смертной казни. Строки звучат: «Товарищ, верь…». Но существуют и другие начала: «Бестужев, верь…» и «Чедаев, верь…». Если считать вероятным авторство Рылеева, то логично предположить, что он обращался в стихе к своему соратнику Михаилу Павловичу Бестужеву-Рюмину, который действительно был одним из лидеров, позже повешенных вместе с Рылеевым. Кстати, Рылеев писал и другие послания к Бестужеву.

Разница между Пушкиным и Рылеевым огромна. Пушкин многоплановый, его друзья в это время —

…рыцари лихие

Любви, свободы и вина.

А Рылееву не до любви и не до вина:

Любовь никак нейдет на ум:

Увы! Моя отчизна страждет.

Душа в волненьи тяжких дум

Теперь одной свободы жаждет[324].

Косвенные стилистические особенности поэзии Рылеева также можно обнаружить в стихотворении. Это его часто употребляемые слова: отчизна, роковая власть, гнет, честь (как долг сознательного гражданина перед народом). Есть в стихотворении «К Чаадаеву» строка, которая целиком наличествует в поэме Рылеева «Войнаровский» (1825): «Под гнетом власти роковой». Кем из них она заимствована? Такие случаи и у Пушкина по рассеянности гения имели место, например, «Мой дядя самых честных правил» – вариация крыловского «Осел был самых честных правил», а «Гений чистой красоты» – изобретение Жуковского.

Первым пушкинистом, который поставил вопрос о данном авторстве научно, был Модест Гофман. Он сделал сообщение в Пушкинском обществе в 1916 году, был редактором полного собрания сочинений Пушкина в 1917-м. События тех лет: мировая война и русская революция – отодвинули продолжение дискуссии. Гофман написал книгу: «Первая глава науки о Пушкине» (Петроград, 1922). В августе 1924 года в Коктебеле, в Крыму, сообщение, сделанное еще раз Гофманом, обсудили два поэта (оба авторитетные литературные критики): Максимилиан Волошин и Валерий Брюсов. Оба согласились с Гофманом, что Пушкин послания «К Чаадаеву» не сочинял.

Полемика не закончилась, но политическая ситуация резко изменилась. Гофман поехал за границу. Его выпустили, чтобы договориться о возвращении в Советскую Россию части рукописей Пушкина, вывезенных в Париж. Гофман решил не возвращаться, сделавшись эмигрантом. Новая его книга «Пушкин. Психология творчества (Вторая глава науки о Пушкине)», в которую автор собрал свои статьи из журнала La monde slave, вышла в Париже (1928).

Следом за последней статьей Гофмана «Пушкин и Рылеев» в московском сборнике «Недра» (1925) жирным шрифтом напечатано примечание: «Сборник со статьей М. Гофмана, к сожалению, был уже отпечатан, когда редакции стало известно, что статьи, подписанные М. Гофманом, тоже о Пушкине, появились в белогвардейских изданиях. Факт сотрудничества в эмигрантской прессе, хотя бы даже и по академическим вопросам, закрывает отныне Гофману доступ на страницы советской печати»[325].

Гайки затягивались. Все, что за границей, стало «белогвардейским», но определенный процент неразберихи оставался, ибо статья Гофмана была все-таки напечатана; лишь на будущее он был лишен слова. Точку в дискуссии ставил советский пушкинист Леонид Гроссман. В статье «Пушкин или Рылеев?» Гроссман доказывал, что стихотворение принадлежит Пушкину. Аргументы следующие, и они выглядят так весомо, что трудно не согласиться, несмотря на несколько раздражающую чрезмерную политичность некоторых из них.

Пушкин, будучи распространителем антиправительственных стихов, «будил революционный пыл целого поколения». Чаадаев был не менее активной персоной, чем Рылеев и Бестужев. Отдельные слова, такие как «отчизна», «честь» и особенно «томление», у Пушкина встречаются также часто. Стихотворение было опубликовано Герценом и Огаревым в лондонской «Полярной звезде» за 1856 год с именем Пушкина. Гофман приводил в доказательство поправку Огарева. В газете «Свобода» (№ 2 от 28 сентября 1872), которую издавал в Сан-Франциско Агапий Гончаренко, бывший наборщик журнала «Колокол», перебравшийся из Лондона в Калифорнию, было напечатано письмо Огарева. В нем Огарев изменил свое мнение и теперь заявлял, что стихи «К Чаадаеву» принадлежат Рылееву, Гроссман не согласился и весомо доказывал, что авторитет «Полярной звезды» сильнее.

Через два года в Ленинграде и Москве начались аресты среди пушкинистов: посажен директор Пушкинского Дома академик Сергей Платонов, затем сослан академик Тарле, отправлены в лагеря около двадцати пушкинистов. Полемика прекратилась, и стихотворение «К Чаадаеву» в сочинениях Пушкина одно время печаталось с примечанием: «Как доказал Л. Гроссман». Ценность аргументации снижалась лишь тем, что полемика была запрещена. В период борьбы с космополитизмом примечание исчезло.

Между тем, в 1937 году живущий в Париже Гофман возвращается к этому стихотворению, но, конечно, во французской прессе. «Иностранцу трудно понять, что такое для нас Пушкин», – писал он и утверждал еще более уверенно: «Заключительные стихи этого стихотворения (выхваченные при этом из контекста) неосновательно сближаются с политическим стихотворением, приписываемым Пушкину, а в действительности принадлежащим Рылееву, которое оканчивается обращением: «Бестужев, верь, взойдет она…»»[326]. Но новых аргументов не приводит.

Почти параллельно и, как нам кажется, более весомо доказывал принадлежность Пушкину этого стиха Борис Томашевский. Да и принятый сегодня текст стихотворения «К Чаадаеву» идет от составленного им и изданного в Петрограде в 1925 году сборника политических стихотворений Пушкина. Логика Томашевского такова.

Среди семи опубликованных в «Северной звезде» 1829 года за подписью An стихов было пять текстов Пушкина о любви (имеются их автографы), одно стихотворение Петра Вяземского и, наконец, упомянутое обрезанное стихотворение, которое позже назовут «К Чаадаеву». Пушкин тогда заявил в письме протеста: «Другие мне вовсе неизвестны» – во множественном числе. Если бы ему не принадлежало одно лишь стихотворение Вяземского из опубликованных семи, он бы сказал «другое». А он сказал «другие», выходит, оба? Далее возмущенный Пушкин писал: «Г-н An. собрал давно писанные и мною к печати не предназначенные стихотворения и снисходительно заменил своими стихами те, кои не могли быть пропущены цензурою». Борис Томашевский делал решительный вывод: «Эти слова могут относиться лишь к одному стиху: в послании «К Чаадаеву» стих «Минуты вольности святой» заменен другим: «Подруги, сердцу дорогой»… Таким образом, в этих словах Пушкина мы находим прямое признание, что послание Чаадаеву писано им»[327]. Согласитесь: если это и признание Пушкина, то вовсе не прямое, но аргумент пушкиниста изящный и убедительный.

Давайте обратим внимание на другую часть письма поэта: «Однако, как в мои лета и в моем положении неприятно отвечать за свои (в черновике у Пушкина тут вычеркнуто важное слово «уничтоженные». – Ю.Д.) прежние и за чужие произведения, то честь имею объявить г-ну An., что при первом таковом же случае принужден буду прибегнуть к покровительству закона». Принадлежат Пушкину стихи «Любви, надежды, тихой славы…» или нет – он равно возмущен самой публикацией. И грозится судить того, кто его уничтоженные стихи выдает за действенные.

Вдумаемся в слово «уничтоженные». Именно это еще одно краткое доказательство, на которое никто из полемистов до сих пор не обратил внимания. И оно кажется решающим. Пушкин зачеркнул слово «уничтоженные», чтобы не высвечиваться, – ведь сразу ясно, о чем речь. Чего вдруг поэт уничтожает стихи? Значит, в них было либо что-то опасное, либо мысли, от которых он хотел отказаться.

В коллективных примечаниях сотрудников Пушкинского Дома к сборнику «Пушкин в воспоминаниях современников» (1974) говорится: «Принадлежность этого стихотворения, широко известного в списках, Пушкину в настоящее время является установленной». При переиздании этого показалось недостаточно, и добавлено: «Твердо установлена»[328]. Если бы пушкинисты успокоились, доказав это, говорить нам сейчас было бы не о чем. Но это был этап большой кампании, цель которой – заставить поэта идти в ногу с новым временем и нести красное знамя.

Главное партийное стихотворение

Ситуацию в какой-то степени помогает понять большая статья наркома просвещения Анатолия Луначарского, открывающая первый том советского полного собрания сочинений Пушкина (1930), где Луначарский объясняет политику партии по отношению к поэту: Пушкин после революции был некоторое время под подозрением, но теперь мы его проверили, и он может строить светлое будущее вместе с нами. Однако «пушкиноведение… надлежит еще переоценить со специальной точки зрения литературоведения марксистского». «Каждое зерно, имеющееся в пушкинской сокровищнице, даст социалистическую розу»[329]. «К Чаадаеву» и было одним из таких зерен, которые надо было по команде наркома превратить в красные розы.

На первых порах, как ни удивительно, и среди марксистов-ленинцев были пушкинисты, говорившие об этом стихотворении как «о некоторых отдельных мелких явлениях пушкинской поэзии… о показательности для общественной психологии того времени сравнения ожиданья вольности с ожиданием любовницы»[330]. Это сравнение, конечно, было непростительной ошибкой Пушкина.

Однако на это закрыли глаза, и комментарии «К Чаадаеву» стали писаться шершавым языком плаката. В десятитомном собрании сочинений (1977) Пушкин, по тому же Томашевскому, превращен в агитатора, горлана, главаря: «Это одно из наиболее популярных политических стихотворений Пушкина, сыгравших большую агитационную роль в кругу декабристов»[331]. Странным образом эту фразу слово в слово находим у других пушкинистов, например ЯЛ. Левкович[332]. Плагиат? Скорее, утвержденная формула, которую авторы механически переписывали друг у друга, чтобы не уклониться, не дай бог, от генеральной линии. Стихотворение называется «программным», иллюстрирует взгляды Пушкина как выразителя идей первого, по Ленину, этапа русского освободительного движения. «Заключительные стихи, – писал Томашевский, – призывали к подвигу, который каждый осмыслял как революцию».

Думается, между прочим, что одним из самых привлекательных слов для нового режима в этом стихотворении оказалось обращение «товарищ». Хотя слово «товарищ» Пушкин употребил в других стихотворениях семь раз, но – никогда в качестве обращения, а только: «Двадцать раненых товарищей», «Мой грустный товарищ, махая крылом, / Кровавую пищу клюет под окном» и др. Символично, что в большинстве немецких, французских и английских переводов этого стихотворения слово «товарищ» заменено на «друг».

Возводилось здание партийной пушкинистики. Об успехах этого строительства говорил Н. Бельчиков, незадолго до этого вступивший в партию и сделанный членом-корреспондентом Академии наук в 1948 году: «В наши дни пушкиноведы, устанавливая идейно-художественную преемственность Пушкина с XVIII веком, сумели наметить и обосновать дальнейший путь развития передовой русской культуры от Пушкина и Гоголя к Белинскому, а затем к Некрасову и Чернышевскому, Горькому и Маяковскому и дальше к творческому восприятию пушкинского начала в советской культуре последних лет»[333].

Разумеется, представлять всю советскую пушкинистику только как жертву указаний сверху ошибочно. Но и игнорировать факты – значило бы оправдывать ту ее часть, которая подлаживалась, подсказывала, выступала от имени власти, наделяла ее формулировками, даже старалась использовать репрессивный аппарат, чтобы устранять более талантливых конкурентов. Зная интеллектуальный уровень вождей, можно предположить, что без помощи пушкинистов Пушкин бы советской власти в таких масштабах не понадобился.

Еще Анненков первым отметил, что движение декабристов и Пушкин не имели прямой связи, хотя Пушкин и был западником, как некоторые из декабристов. Пушкин, пояснял Анненков, стремился везде быть первым, и среди вольнодумцев тоже, отсюда его кажущаяся близость к офицерам-заговорщикам.

Анненков считал, что движение декабристов было искусственным в России, что идеи, владевшие их умами, не приживались на русской почве. После Октябрьской революции взгляды Анненкова именовались ложными, ему приписывали желание исказить биографию Пушкина и стремление угодить цензуре. Сегодня, после краха кровавых идей революции, мысли Анненкова смотрятся более прозорливыми, чем наскоки его критиков. Как тут не вспомнить слова вполне левого Белинского о Пушкине: на основании «какого-нибудь десятка ходивших по рукам его стихотворений, исполненных громких и смелых, но тем не менее неосновательных и поверхностных фраз, думали видеть в нем поэтического трибуна… Над рукописными своими стишками он потом смеялся»[334].

Скептические современники, мемуары которых до последнего времени отвергались, не воспринимали серьезно декабристов. «Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собой согласных, – писал поэт, критик и переводчик М. Дмитриев, – не было определенной цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь, сами не зная, зачем и что делать. Это была ребячья вспышка людей взрослых, дерзкая шалость людей умных, но недозрелых!»[335].

Когда при новой власти Пушкин еще считался помещиком, то есть «нечистым» (в отличие от позднего советского догмата в этой области), Дмитрий Благой в соответствии с тогдашними установками с высоты собственной пролетарской революционности скептически рассматривал пушкинский декабризм. Пушкин писал об Онегине:

Проснулся раз он патриотом

Дождливой скучною порой.

Благой тогда посмеивался, что точно так же Евгений мог от скуки проснуться и декабристом. Да и причины декабристского движения Благой объяснял тогда вовсе не положением народа, а лишь ущемлением прав старинного дворянства. И даже: «Выступление декабристов Пушкин почитал безумием»[336]. Дворянина Пушкина тогда пропесочивали за недостаточную революционность. Через полтора десятилетия, проникнувшись установками сверху, Благой стал писать прямо противоположное – о Пушкине-декабристе: из лицея Пушкин вышел «либералистом», и это означало, что он созрел для вступления в тайное общество[337].

Академик Милица Нечкина в научном труде «Формирование политического мировоззрения молодого Пушкина» записывает в декабристы аж пятнадцатилетнего подростка. Как известно, первая организация декабристов «Священная артель» появилась в 1814 году. Нечкина пишет: «Мы не имеем прямых данных о посещении «Священной артели» Пушкиным… бывал… не бывал… Если бы пришлось выбирать между двумя гипотезами, я, не колеблясь, выбрала бы вторую, как наиболее правдоподобную». Изящное политическое кокетство, не так ли? Ведь на самом-то деле гипотезы отсутствуют – одна чистая выдумка. В противоречие с известными фактами Нечкина утверждала, что Иван Пущин сообщил другу в Михайловском о существовании тайного общества, а также что Пушкин знал о планах открытого выступления декабристов. Это уже чистой воды вранье. Поразительно, однако, что Нечкина публично обвинила Томашевского и других пушкинистов в умалении политического значения стихов Пушкина[338]. Такое обвинение было равносильно доносу.

Вершиной этой мистификации стали послевоенные пушкинские торжества. Президент Академии наук Сергей Вавилов на шумной тусовке по поводу стопятидесятилетия со дня рождения Пушкина в 1949 году между славословиями великому вождю всех народов выделил именно стихи «К Чаадаеву» и сформулировал установку: «Эти строки характеризуют главную линию творчества Пушкина до конца его жизни»[339]. Тогда выяснили, что Пушкин был единомышленником Сталина: «Пушкин не переоценивал исторического значения крестьянского восстания, которое, как указал И.В. Сталин, без поддержки революционного пролетариата не приводит к победе»[340].

В действительности, от Пушкина – «выразителя идей декабристов», как его называют, и «декабриста без декабря» (игра слов Н. Эйдельмана) – даже близкие лицейские друзья скрывали свою принадлежность к тайному обществу. Боялись его чересчур общительного характера, импульсивности, но и сам поэт не стремился в деятели общества. Сергей Соболевский, его друг, вспоминает, что примерно в то же время Пушкин был принят в масоны, но самоотстранился, сказав, что опасно примыкать к каким-либо тайным обществам[341].

В отличие от тогдашнего кумира Байрона, который действовал, сражался, помогал греческим повстанцам, выполнял задания английского правительства, Пушкин был от дел в стороне. С точки зрения властей, когда те разобрались с реальными виновниками, у Пушкина возникла чисто русская вина, носящая уголовный характер: приятельские отношения с заговорщиками. К счастью, он не пострадал.

«И я бы мог…», – цитируется во множестве изданий начатая Пушкиным в черновике фраза, написанная подле рисунка с виселицей, на которой изображены пять казненных декабристов, – весомое доказательство близости позиций. Но цитируется не полностью. «И я бы мог, как шут, висеть» есть первая строка ненаписанного стихотворения, которое Пушкин начал сочинять, но которое не состоялось. На листе рукописи строка помещена вверху и посередине страницы, как стихи. Ритм – любимый Пушкиным четырехстопный онегинский ямб. Пропустив несколько строк, поэт опять написал: «И я бы мог», заготовив начало следующей строфы. По-видимому, стихи о том, что могло бы случиться, прискачи он из Михайловской ссылки в Петербург, как задумывал, для чего подделал подорожную, да из-за суеверия вернулся.

Почему же Пушкин остановился и начал рисовать виселицу, а не продолжать стихотворение «И я бы мог, как шут, висеть»? Возможно, почувствовал, что сравнение пяти повешенных декабристов с шутами не очень этично, и потому зачеркнул «шут вис». Чтобы не снижать словом «шут» значимости декабризма Пушкина, Мейлах просто убрал у Пушкина слова «как шут», оставив «И я бы мог висеть», и вынес это в свой заголовок[342]. Пушкин, сформировавшись, говорил: «Не приведи, Господи, увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». На обломках самовластья и имен не останется. Было от каких строк отказываться…

Споры о дате

Обсуждая меняющиеся взгляды Пушкина, мы не коснулись важного вопроса: а когда, собственно, стихотворение «К Чаадаеву» было написано? В специальной статье о стихотворении «К Чаадаеву», вошедшей в сборник Томашевского «Пушкин», рассматривался год написания и говорилось: дата «по существу, не известна»[343]. Происхождение даты таково. Ее поставил Анненков. 1818-й – это через год после окончания поэтом лицея, когда его приняли на службу переводчиком в Архив Министерства иностранных дел. В полном собрании сочинений 1930 года Цявловский пометил год 1818-й под стихом «предположительно». Дата устанавливалась, так сказать, резонным большинством голосов переписчиков. Из 36 известных копий стихотворения на восьми имелся год 1818-й. В большом академическом собрании сочинений 1937 года Цявловский отмечает уже без сомнения: «Датируется 1818 годом».

Полемика о дате вновь разгорелась после выступления В.В. Пугачева в период застоя, в конце шестидесятых годов. Над Пушкиным снова сгустились тучи: из него делали подручного партии «Союз благоденствия». Пугачев писал, что «важнейшие политические стихотворения поэта написаны по заданию декабристов», «для пафоса создания таких произведений нужна была уверенность, что это нужно для тайного общества». И дальше целая книга столь же категорически: «Без тайной организации Пушкин не мог пропагандировать декабристские идеи»[344].

Итак, Пушкин получает от декабристов приказ заняться пропагандой. Ну, а коль скоро активничать декабристы начали позже, то следует, согласно Пугачеву, сдвинуть и дату написания стихотворения. Оцените перенос агитпроповских формулировок из советского времени в начало прошлого века: «Пушкин, вслед за декабристами, переходит от умеренно-либеральных взглядов к революционным… Именно в начале 1820 г. Чаадаев понадобился «Союзу благоденствия» как крупный теоретик. Началась борьба за него. Пушкинское послание – один из эпизодов этой борьбы». Дальше еще круче: «И хотя с Пушкиным, не членом тайного общества, не могли говорить откровенно о делах «Союза благоденствия», его включили все же в борьбу за Чаадаева». Последние строки стихотворения «К Чаадаеву» Пугачев толковал прямо: «Споры с Чаадаевым подняты здесь на принципиальную высоту – о роли революционного насилия»[345].

Полемизируя с ним, И.Г. Скаковский резонно умерял пыл революционера Пугачева: «Каким образом это произойдет: путем ли постепенного преобразования государственного механизма, в результате революционного взрыва или волею самого монарха – об этом в стихотворении не говорится»[346]. Скаковский ссылался также на список из архива Чаадаева в рукописном отделе Российской государственной библиотеки. Эта копия послания на две строки длиннее. Перед «Товарищ, верь…» имеется вставка из двух строк:

Питай, мой друг, священный жар, —

И искра делает пожар![347]

Ссылаясь на чаадаевскую копию (переписана она не чаадаевской рукой), Скаковский писал: «Возможно, эти строки находились в одной из ранних редакций стихотворения»[348]. Добавка двух строк пока не состоялась. Важнее другое. Скаковский полагал, что уж Чаадаеву-то было ведомо, когда его друг посвятил ему стихотворение, ибо дата на нем не поправлена – 1818-й.

Перебирая доказательства «против» и «за», мы сознательно опустили еще одно. Тот факт, что стихотворение «К Чаадаеву» написал все-таки Пушкин сам, он сам же подтверждает в другом стихотворении. С грустной иронией он говорит о своем прошедшем юношеском экстазе:

Чедаев, помнишь ли былое?

Давно ль с восторгом молодым

Я мыслил имя роковое

Предать развалинам иным?

Но в сердце, бурями смиренном,

Теперь и лень и тишина,

И, в умиленье вдохновенном,

На камне, дружбой освященном,

Пишу я наши имена.

Не правда ли, похоже на обсуждаемые строки? Когда в сердце поэта наступила «лень и тишина»? Черновик относится к 1824 году. Но сам же Пушкин, публикуя эти строки, разумеется, без имени Чаадаева в «Северной пчеле» в 1825 году, поставил дату «1820 год», представляя дело так, будто он написал их в Крыму, сразу после высылки. Случайно ли? Хоть автор один и тот же, мысль, цель жизни, высказанная в нем, – прямо противоположные. Не хотел ли поэт подчеркнуть, что взгляды его переменились задолго до попытки переворота? В черновике стихотворения поэт еще четче говорит о своих старых взглядах: «Вольности младенец». И это тоже многое объясняет: в 20-м он уже не хотел оставаться борцом с самовластьем и выглядеть политическим младенцем, и стало быть, стихотворение «К Чаадаеву» не могло быть написано в 1820 году.

В долгу перед Чаадаевым

Личность Петра Чаадаева требует в данной нише более серьезных размышлений. «Не изучено в этом плане и общение Пушкина-лицеиста с самым близким из его друзей – П.Я.Чаадаевым», – отмечал Мейлах треть века назад, и это остается в силе сегодня[349]. В начале стихотворения говорится о том, что обман любви недолго тешил автора и его друга. Тема – чистая дань традиции: ведь Пушкин, как известно, был ненасытен в любовных похождениях, особенно в ту пору, а к девственнику Чаадаеву такая формулировка вообще никак не относилась.

Жизнь Чаадаева, в отличие от более чем открытой для публики пушкинской, остается полной тайн. Степан Жихарев, литератор и приятель обоих писателей, вспоминал, что Чаадаев, по-видимому, никогда не знал женщин, хотя был дружен со многими. Неужели «любви обман» никогда его не тешил? Однажды Жихарев прямо его спросил, и тот таинственно ответил: «Узнаешь после смерти». Но и теперь мы ничего об этом не знаем. И дружбе самолюбивый Чаадаев, в отличие от Пушкина, был не столь предан, как принято считать.

Полны проблем, например, отношения Чаадаева с Александром Тургеневым. Двадцатипятилетнее их знакомство, сходные карьеры и отказ от них, общность идей и – неприязнь друг к другу. При этом именно Тургенев сохранил для потомков в своем архиве «Апологию сумасшедшего». Тургенев косвенно участвует в подтверждении авторства Пушкина, записав, что Чаадаев хвастался стихами Пушкина, адресованными ему. Но и это доказательство лишь вспомогательное.

Чаадаев в 1818 году еще ни строки не написал, а поэта просто не допустили в круг тех, кто собирался ломать самодержавие. С какой стати потомки напишут имена Чаадаева и Пушкина, которые ничем себя по части конспирации не проявили? Комментируя эту мысль пушкинского современника, Юрий Лотман писал: «Странность этих стихов для нас скрадывается тем, что в них мы видим обращение ко всей свободолюбивой молодежи, а Пушкина воспринимаем в лучах его последующей славы»[350]. Нам же кажется, что «странность» стихов не скрадывается, остается.

Из этого же разряда «странностей» предлагаемое Томашевским и многими другими исследователями «единомыслие» Пушкина с Чаадаевым. Чаадаев, безусловно, оказал огромное влияние на молодого поэта. Однако единомыслия у Пушкина ни с кем не было, в этом его величие. И не надо принижать Пушкина, путая единство мировоззрений с дружескими симпатиями. Именно взаимообогашение разными взглядами было важно в этой дружбе, а вовсе не единство. Иронический аспект влияния Чаадаева на Пушкина в том, что поэт в ссылке еще обдумывал идеи, которые они обсуждали, а Чаадаев, продав библиотеку, купил зонтик и, отбыв за границу (чем спас себя от суда и наказания по делу декабристов), быстро становится скептиком, лишним человеком, Чацким. Другими словами, товарищ уже не верит, что в России взойдет какая-то звезда.

В конце жизни Пушкин повел себя по отношению к Чаадаеву странно, прямо противоположно мысли, изложенной в стихах, то есть отказался вписать имя друга в литературу. Пушкин обещал напечатать два философических письма в своем «Современнике» (остальных он не читал, хотя они были закончены его другом еще в 1830-м) и – ни ответа ни привета. Чаадаев в письмах спрашивает, где его рукопись, а Пушкин не публикует ее и не возвращает (знакомая всем, печатающимся в России, ситуация). Позже он изложил свои разногласия на бумаге, но письма, видимо, не отправил, по крайней мере Чаадаев его не получил. Между тем в год смерти Пушкина Чаадаев писал о великой роли гения поэта в движении России по пути цивилизации.

Как отмечал Жихарев, Чаадаев «был самый крепкий, самый глубокий и самый разнообразный мыслитель, когда-либо произведенный русской землей»[351]. Но он по сей день остается обиженным историей. Листочки со своими текстами он до конца дней прятал между страниц в книгах своей библиотеки, жандармы их не заметили, и они сохранились. В советское время тексты были подготовлены к печати Д.С. Шаховским, но его посадили. Спустя сто лет после смерти философа сотрудники Пушкинского Дома продолжали прятать рукописи Чаадаева от читателей. Впрочем, над этим уже иронизировал Солженицын в книге «Бодался теленок с дубом». Значение Чаадаева все еще обосновывается не трудами великого философа, а, в первую очередь, тем, что Пушкин посвятил ему четыре стихотворения. Он остается в тени Пушкина, как многие другие большие писатели того бриллиантового поколения.

Стихотворение «К Чаадаеву» продолжает загадывать загадки и в наше время. Вдобавок к известным спискам неожиданно отыскалась еще одна копия. Л. Шур нашел тетрадку приятеля Пушкина князя Ивана Гагарина, хранящуюся в Славянской библиотеке в Париже. Бумага, на которой переписаны стихи, изготовлена в 1829 году, стало быть, копия сделана не раньше. Копировал писарь, а сверху кто-то поправлял карандашом ошибки. Но самое интересное – название, которого раньше не было: не «К Чаадаеву», а – «К Тургеневу». Шур убедительно доказывает, что имелся в виду, конечно, Николай Тургенев, под влиянием которого написаны стихи «Деревня», «Вольность». Именно Николай Иванович предлагал Пушкину авторство в задуманном журнале «Россиянин XIX века»[352]. Влияние Николая Тургенева на Пушкина несомненно. Но найденная копия не поколебала уверенности в том, что адресат стихотворения – Чаадаев.

Нравственный аспект под сомнением

Хотя отечественному литературоведению доказать авторство Пушкина, как нам кажется, удалось, точку в истории этих стихов ставить рано. По сей день обходится важный вопрос: Пушкин не хотел признаться (ибо было опасно) или – предпочтя забыть горячность юности, открыто негодовал против публикации? Последнее является правом писателя, игнорировать которое мы не должны. Дело ведь не в том, что стихи его, а в том, что мысли в этих стихах оказались не его. И именно это игнорируется несколькими поколениями пушкинистов. Литературоведение оказалось в который раз изнасилованным идеологией. Ей, а не Пушкину или читателям нужно было «К Чаадаеву». В этом смысле пушкинисты оказались хуже пирата Бестужева-Рюмина, ибо бессчетное число раз в миллионах копий переиздают уничтоженное автором стихотворение.

Но вовсе не ради того, чтобы обвинить участников сомнительного процесса, пишутся эти строки, а чтобы понять, как это делалось, подумать, как быть сегодня. Сам по себе отказ поэта от стихов не мешает установлению авторства. Ведь от «Гавриилиады», например, Пушкин тоже сперва отказывался. Иное дело последующие публикации против воли автора, раздувание пожара там, где тлела искра, да и та погасла. Мне скажут: но ведь это сегодняшний подход. И тогда я возражу словами Петра Вяземского: «На политическом поприще, если оно открылось бы перед ним, он без сомнения, был бы либеральным консерватором, а не разрушающим либералом»[353].

Нравственный аспект этого занятия остается под особым сомнением. Вправе ли мы строить концепцию о политических взглядах крупнейшего русского поэта на основе стихотворения, которое он не хотел видеть опубликованным и считал уничтоженным? Не кажется ли вам, что Пушкин знал лучше его биографов, какие стихи он не хотел считать своими? Согласитесь: поставить крест на ошибочном тексте не только святое право, но нравственный долг писателя, желающего остаться честным перед собой и читателем, современным ему и будущим.

Примерно за год до женитьбы Пушкин повстречался со старым приятелем и коллегой-писателем Авраамом Норовым и принялся обнимать его. Туманский, который при сем присутствовал, сказал: «Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе он при мне сжег твою рукописную поэму. Оказывается, Туманский дал Норову почитать известные непристойные строки Пушкина, а Норов, прочитав, тут же бросил рукопись в горящий камин. «Нет, – сказал Пушкин, – я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеевич не противник мне, а друг, вот ты, восхищавшийся такою гадостью, как моя неизданная поэма, настоящий мой враг»[354]. Выходит, упомянутые выше пушкинисты – тоже враги Пушкина.

Больше того, игнорирование запрета, по Пушкину, – не просто неуважение к автору, но нарушение закона об авторском праве. Один пример для сравнения: нам представляется таким же неправомочным актом включение в полное собрание сочинений Гоголя изъятой из книжных лавок и сожженной им самим пошлой юношеской поэмы «Ганс Кюхельгартен»[355]. Представим себе, что не «Мертвые души», не «Ревизор», а именно «Ганс Кюхельгартен», вопреки желанию автора, переиздается миллионными тиражами, комментируется, именуется программным произведением русского романтизма… Словом, Гоголь прославляется за то, что он сам сжег, но проворные биографы ухитрилась вынести на всеобщее обозрение.

Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь, но и мы, пережившие ужасы тоталитарных режимов двадцатого века, иезуитскую цензуру и партийных узкодумов-редакторов, не воробьи, чтобы бесконечно повторять вылетевшее у поэта слово и строить на этом хрупком камне концепцию его мировоззрения. А как быть с советскими писателями, которые хотят раскаяться или просто отказаться от некоторых своих слов, а то и от целых книг, рожденных наивностью, страхом, карьерными соображениями или под принуждением? Что же, и им откажем? Уверен: пока писатель жив, он вправе быть полным хозяином своих рукописей, поправлять их, запрещать печатать, вовсе отказываться от них или сжигать. А когда умер, обязанность общества – уважать и эти права автора. Биографы обязаны быть адвокатами автора, литературное мародерство должно быть так же осуждаемо, как нарушение авторского права.

Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман, те желания сгорели. 1 декабря 1823 года Пушкин писал Александру Тургеневу из Одессы, что «это мой последний либеральный бред, я закаялся». Автор говорит про либеральный бред, а из него с параноидальным упрямством делают революционера-подпольщика. Мальчишество путают с мудростью зрелого интеллигента. В тот же год друг Пушкина Евгений Боратынский написал элегию «Признание»:

Мы долго шли дорогою одною;

Путь новый я избрал, путь новый избери;

Печаль бесплодную рассудком усмири

И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Не властны мы в самих себе

И в молодые наши леты

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Для сравнения поразительный факт: Белинский, вся активная творческая жизнь которого прошла после 14 декабря 1825 года и которого поместили в прямые наследники декабристов в качестве так называемого «революционного демократа» (удалось же загнуть такой оксюморончик!), никогда, ни разу даже не упомянул декабризма – ни в связи с писателями, которых рассматривал, ни в историческом аспекте. Может, остерегался? Но ведь это он написал открытое письмо Гоголю. В чем же дело? А в том, что отношение Белинского к декабристам было откровенно враждебным.

Зрелый Пушкин практически поменял азимут и стал сторонником монархии в ее западноевропейском смысле, то есть конституционной. «Молодой человек! – обращается он к нам в «Капитанской дочке». – Если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений». Не грозит ли Пушкин пушкинистам из своего прекрасного далека прибегнуть к покровительству закона?

Сегодня мы можем сказать: «К Чаадаеву» – не главное произведение Пушкина, не самое лучшее и не самое сильное. На декабристов надо взглянуть свежим взором: они были детьми своего времени и к тому же в большинстве офицерами. О демократии в западном понимании, о Соединенных Штатах России в кружках декабристов говорились слова, далекие от реальности. Зато они требовали от царей возвращения к конституции 1613 года, когда Романовы, присягая на царство, обещали править при согласии двух палат: Земского собора и Боярской думы, которые были упразднены, и вспоминать о них запрещалось.

Не углубляясь в анализ исторической ситуации, припомним, что именно декабристы стоят у истоков государственного терроризма. Идеи их были очередной русской утопией, навязать ее народу они собирались силой оружия. Декабристы предлагали убить царя Александра за намерение дать свободу Польше. Заговорщики всерьез обсуждали планы убийства и всех отпрысков Романовых, включая женщин и детей, – большевик Ленин ничего оригинального в этом смысле не придумал. Зачистка коснулась бы всех крупных чиновников.

Полковник Павел Пестель предлагал в «Русской правде» весьма жесткую систему госбезопасности будущего государства – «временную», а что такое временное насилие, мы знаем. Ради пользы своего дела Пестель крал деньги из казны, чтобы платить солдатам за повиновение. Рылеев и его единомышленники мечтали о виселицах для царской семьи. Преданного присяге командира Черниговского полка Густава Гебеля заговорщики во главе с Сергеем Муравьемым-Апостолом избили до полусмерти, а потом кололи его штыками. Солдаты с атаманом превратились в разбойников и мародеров, поняв волю по-своему, грабили, пьянствовали, насиловали женщин и девочек.

Свобода пахла кастовостью, значительной части офицерства был свойствен шовинизм. Пленительное счастье, будучи, не дай бог, осуществленным, привело б в тюрьму инакомыслящих, а власть готова была обернуться военной диктатурой декабристов, которая оказалась бы пострашнее самодержавия. Пушкину досталась бы роль певца новых властителей, эдакого горлана-главаря Маяковского. Ирония истории со стихотворением «К Чаадаеву» в том, что, согласно анекдоту позднего советского времени, в кабинете шефа КГБ Андропова висел плакат: «Души прекрасные порывы!», а во время перестройки стали популярными следующие строки:

Товарищ, верь, пройдет она,

Так называемая гласность,

И вот тогда Госбезопасность

Запишет наши имена.

События 14 декабря 1825 года принесли беду российскому крестьянству, ибо опасность кровавого насилия отодвинула отмену крепостного права, уже подступавшую. России повезло, что Николай I оказался смелым и энергичным (сравните с Николаем II, в такой же критический момент отрекшимся от престола и пустившим события на самотек). Большая историческая удача, что Николай Павлович остался у власти, не допустив к ней «временного диктатора» Пестеля.

А вообще, нами давно высказывалась крамольная с точки зрения традиционной российской историографии мысль: победи Наполеон Россию – это было бы благом. Он открыл бы не окно в Европу, а всю русскую границу, сразу отменил непродуктивное и взрывоопасное крепостничество и дал бы интеллигенции прав и свобод больше, чем могли мечтать вернувшиеся из Парижа с победой самые либеральные из декабристов, – больше, чем хотелось Пушкину, включая свободу слова, отмену цензуры и беспрепятственный выезд в Европу. Положительным последствием этой колонизации была бы цивилизованная Россия в двадцатом веке. Для сравнения поезжайте сегодня в бывшие колонии Британской империи – Австралию и Канаду.

Пушкин достаточно точно определял линию своего поведения, диктуемую его призванием. Один из итогов его жизни – «Что в мой жестокий век восславил я свободу». При этом толковал слова итальянского поэта Витторио Альфьери в том смысле, что удел художника – предаваться размышлениям, но не делам. Удел писателя – писать, а не делать революцию, от политической деятельности бежать. Перо приравнивать к штыку даже на словах опасно. Место для имени писателя – на обложках книг, а не на обломках самовластья.

Таков один из мудрых уроков двадцатого столетья. Впрочем, Пушкину это стало ясно значительно раньше нас.

1999

Фига в кармане как условие выживания

Чтобы жить в России, скрывать свои мысли недостаточно – нужно уметь притворяться.

Маркиз Астольф де Кюстин

Соображение царя использовать способности Пушкина на ниве просвещения было высказано во время высочайшей аудиенции 8 сентября 1826 года в Чудовом дворце в Москве. Привезенный тогда жандармом из Михайловского, обалдевший от дорожной гонки поэт, при его почти фантастическом даре предвидения, по-видимому, не очень ясно сознавал, чего от него хотят. Перед аудиенцией он готовился к худшему, может быть, к Сибири, а, избежав этого худшего и оставшись один на один с Его Величеством, он впал в состояние некоей эйфории, которую, учитывая все обстоятельства ситуации, можно понять. То, что поэту предстояло сочинить, априори предназначалось не для печати, но для чтения одним читателем – царем. Напоминание Бенкендорфа, что Николай Павлович ждет сочинение «о воспитании юношества», Пушкин получил 30 сентября 1826 года. Бенкендорф был посредником, хотя и не механическим: он, можно сказать, дирижировал процессом. Впервые записку опубликовали через 46 лет (1872), а ее беловик обнаружен в шестидесятые годы нашего века[356].

Заметим: вечную тему «Состояние и пути улучшения образования» в советское время мог разрабатывать целый педагогический НИИ с несколькими лабораториями и написать полтора десятка кандидатских и три докторских диссертации, а также несколько научных отчетов по пятьсот страниц каждый. Пушкин думал один. Для него, говоря языком более поздним, это был соцзаказ. Он стремился как можно дольше оттянуть его выполнение: авось забудется. Через месяц, будучи в Михайловском, поэт начал сочинять записку «О народном воспитании». Процесс не пошел, вернее, шел туго: известно, что Пушкин всегда противился делать что-либо по принуждению, хотя сам говорил, что для писания презренной прозой вдохновения ему не надобно. Сознавал ли он до начала работы, чего от него ждут и что сочинение надо писать по принципу «Два пишем – три в уме»? Безусловно, ибо за год до этого в «Годунове» написал: «Давно царям подручниками служим». Еще через две недели, 15 ноября, поэт закончил перебеливание черновика.

Пушкин собирался вернуться в Москву, показать текст друзьям (в частности, Вяземскому), но при выезде из Пскова вывалился из ямской повозки и так ушибся, что проторчал весь декабрь в местной гостинице, играя в карты. Он получил сердитое напоминание Бенкендорфа и отправил текст, так ни с кем и не посоветовавшись. Препровождая записку царю, Бенкендорф докладывал: «Вследствие разговора, который у меня был по приказанию Вашего Величества с Пушкиным, он мне прислал свои заметки на общественное воспитание, которые при сем прилагаю. Заметки человека, возвращающегося к здравому смыслу»[357]. Тут сделана приписка, свидетельствующая, что Николай I не смотрел на данный труд дилетанта Пушкина как на нечто важное. Он написал по-французски очень небюрократическую, пожалуй, даже вальяжно-небрежную реплику: «Посмотрю, что это такое».

Записка, озаглавленная самим поэтом «О народном воспитании», представляет собой эклектический «взгляд и нечто», плохо вяжущиеся с широко образованным, умным и прогрессивно мыслящим поэтом. Да и не могло быть иначе, сколько бы ни писали пушкинисты о важности изложенных в ней соображений. Здесь чуть больше четырех страниц, черновики длиннее, но и там нет открытий. Не будучи специалистом и не занимаясь предварительно изучением вопроса, в записке Пушкин говорит вперемешку о нескольких предметах: просвещении, образовании, нравственности, воспитании, и не только об этом. Каким бы гением ни был ее автор, небольшой размер записки, затрагивающей и политику, и историю, и культуру, и личные стороны жизни самого поэта, сам по себе свидетельствует о поверхностном анализе серьезной государственной проблемы образования.

В записке нет ни цифр, ни истории, ни взвешенного анализа состояния образования в России и в мире. Когда Пушкин писал записку, школьных учащихся на всю империю было менее двадцати тысяч, практически страна была поголовно неграмотной. Еще Александр I издал в 1804 году устав, согласно которому вводилась единая и, главное, бессословная школа, подобно западной, но в 1826 году дело пошло к ее уничтожению (отменена два года спустя). Народный поэт не касается народного воспитания, он имеет в виду дворян, для которых существовало всего 62 гимназии (с четырехлетним обучением). Если отнестись к делу серьезно, сочинять записку следовало бы не подавшись в глухое Михайловское, а – прогуляться пешком в Императорскую библиотеку, к приятелю-библиографу (и по совместительству баснописцу) Ивану Крылову, который помог бы подобрать необходимую литературу, дабы сперва ознакомиться с предметом.

К тому же автор записки не имел интереса к теме. Пушкин сам признается в конце, что он бы «никогда не осмелился представить на рассмотрение правительства столь недостаточные замечания о предмете столь важном…». Читайте: если б не поручили. И это не просто скромность. Поэт просил государя-императора (нормальная стилистика того времени) дозволения «повергнуть пред ним мысли касательно предметов, более мне близких и знакомых», то есть, очевидно, поэзии и, допустим, журналистки[358].

Мы обнаружили минимум четыре точки зрения на взгляды Пушкина, нашедшие отражение в его записке. Согласно первой, конформизм записки ясен был еще М. Лемке, который писал: «Записка о народном воспитании, несомненно, только и может быть рассматриваема как компромисс с правительством Николая»[359]. Немного в другой плоскости ту же тему рассматривал М. Гершензон: «Это раздвоение души, мучительный раздор между мыслью и чувством, проходит отныне скорбной нотой через все творчество Пушкина»[360]. Вторая точка зрения – ранняя советская, вульгарно-социологическая – подчеркивает полный отказ поэта в записке от своих свободолюбивых взглядов, переход в стан реакционеров[361]. В третьей, послесталинской, отмечается ловкость тактики: уступки, продиктованные большой целью (так сказать, аналог ленинской изворотливости в борьбе с врагом). Поэт, согласно Д. Благому, – мастер камуфляжа: «Пушкин не мог не прибегнуть во многом к официальной фразеологии…»[362]. Он идет лишь на некоторые политические уступки. Четвертая, наиболее распространенная и de facto принятая по сей день официальной пушкинистикой, – полностью апологетическая оценка, миф о смелом Пушкине, который сильнее царя. Оправдывая все не свойственные поэту высказывания или опуская комментарии к нежелательным утверждениям, исследователи сосредоточиваются на ценности отдельных суждений, содержащихся в записке.

Смелость формулировок поэта отмечает А. Цейтлин: «Нужно было обладать большой трезвостью суждения для того, чтобы сказать в 1826 году, что «чины сделались страстию русского народа», что «в России все продажно», что окруженный «одними холопями» дворянский ребенок «видит одни гнусные примеры»»[363]. Цейтлин апологетически категоричен: он считал даже, что «ни в одном пункте своей записки Пушкин не соглашался с тем, что в его пору осуществлялось Николаем I»[364]. При работе над запиской для царя, как полагал И. Фейнберг, поэт вставил в нее смелые политические мысли из своих сожженных в опасении обыска автобиографических записок[365]. Но это ничем доказано быть не может. Б. Бурсов оправдывает компромиссы Пушкина, за которые его осуждали близкие друзья, наличием у друзей «слишком головных их представлений и об искусстве, и о России»[366]. Н. Эйдельман считал, что «сам поэт с его широчайшим взглядом на сцепление вещей и обстоятельств не видел тут никакого противоречия; что оба полюса – «сила вещей» правительства (т. е. необходимость писать, что надо. – Ю.Д.) и «дум высокое стремленье» осужденных – составляли сложнейшее диалектическое единство в системе его поэтического и нравственного мышления». Больше того, исследователю видится, что и в бюрократической записке, явно написанной, чтобы отвязаться от назойливого требования Бенкендорфа, Пушкин смотрит на события взглядом Шекспира, то есть исторически. Анализируя записку, Эйдельман делает даже вывод, что Пушкин «обороняясь, наступает» (!). И наконец, потрясающее заключительное ясновидение: «Пушкин пишет действительно то, что думает»[367]. Последнее невозможно ни опровергнуть, ни, тем более, принять серьезно.

Традиционный восхитительный подход ко всему, что писал и говорил Пушкин, с оправданием и даже захваливанием любых его мыслей и действий сегодня, по меньшей мере, с западной точки зрения, представляется не только недостаточным, но и неким анахронизмом, мешающим развитию пушкинистики. Сегодня мы можем позволить себе анализировать любые тексты в любом подходе, открыто и нелицеприятно. Рискнем предложить иной угол зрения на пушкинскую записку «О народном воспитании», взгляд, который, как представляется, не только объясняет, но и открывает возможность компромисса между указанными выше поляризованными подходами. Отправная точка размышлений – психологический феномен двоемыслия. Природа его в России глубока, отмечена таким зорким наблюдателем, как маркиз де Кюстин. Проявления двойного сознания традиционно были за пределами официального мифа о Пушкине.

Поскольку, строго говоря, мы можем анализировать лишь тексты и свидетелей высказываний поэта, а не его мысли, то используем более современный термин, введенный профессором кафедры английской литературы Университета Ратгерс, Нью-Джерси, Уильямом Лутцем. Лутц взял два известных слова из романа Джорджа Оруэлла «1984»: doublethink и пеwsреак – двоемыслие и новоречие (или новоречь). Рассуждая о том, что чистое новоречие пока не существует, а двоемыслие трудно или даже вовсе нельзя зафиксировать, Лутц взял первую половину первого слова и вторую половину второго слова и внедрил комбинацию doublespeak – двоеречие. Согласно издаваемому Лутцем (он главный редактор) научному журналу Quarterly Review of Doublespeak («Ежеквартальное обозрение двоеречия»), это слово есть «академический термин-гибрид для обозначения всех форм обманного языка»[368].

Лутц, получивший прозвище Профессор двоеречия, избрал своим лозунгом слова Бенджамина Франклина: «В этом мире нет ничего определенного, кроме смерти и налогов». Лутц анализирует крупных американских политиков, доказывая, что их речи насыщены двоеречием. Для лучшего освоения процессов он немного занялся также адвокатской практикой и разрабатывает хитроумные тесты для проверки читателей своего журнала на двоеречие. Появление термина doublespeak связано с политическими реалиями, а не с личной жизнью индивида. Однако в широком смысле термин универсален, и комплимент женщине тоже может быть doublespeak.

Итак, не отказываясь от исходного термина Оруэлла двоемыслие, расширим словарь применительно к Пушкину. В отличие от большинства его сочинений, записке уделялось меньше внимания не только потому, что это не художественное произведение и вполне может быть отнесено в раздел «Деловые бумаги». Как нам кажется, это связано прежде всего со стереотипностью представлений о Пушкине. Приходится идти на нарушение золотого правила о гармонической цельности пушкинской личности, в отличие от нас, грешных. Пугает, что вся эта терминология разрушает импозантный миф о всегда правильном государственном поэте.

А вот элементы амбивалентного поведения высшего начальства по отношению к Пушкину всегда отмечались. Пушкин едет «свободно», но – «под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта». Из Москвы в Петербург ему можно путешествовать по своей воле когда угодно, но – «чтобы предварительно испрашивали разрешения чрез письмо». Сцилла и Харибда обозначены и в указании Бенкендорфа сочинять записку: «Вам предоставляется совершенная и полная свобода», но – тема задана: «На опыте видели совершенно все пагубные последствия ложной системы воспитания» (то есть 14 декабря)[369]. И т. д. В «постоянную двойственность» Пушкин был поставлен с момента отъезда из Михайловского[370].

Традиционно трудным в записке «О народном воспитании» оставалось объяснение тезисов, которые Пушкиным не поддерживались, и понимание мотивов, по которым поэт это написал. Если текст противоречил, то без цитат говорилось, что имеются «сложности текста, некоторые места которого и сейчас непросто истолковать»[371]. Сосредоточим внимание именно на таких заявлениях Пушкина: непросто истолковать его суждения, поддерживающие, а то и обгоняющие теорию и практику правительства Николая I и Третьего отделения. Может быть, внешняя раздвоенность как бы настраивает мышление Пушкина на определенную волну?

Прежде всего, это касается оценки Пушкиным декабристов. «Недостаток просвещения и нравственности, – пишет он в сочинении «О народном воспитании», – вовлек молодых людей в преступные заблуждения». Чуть ниже деятельность своих друзей и знакомых, причастных к событиям 14 декабря, он называет «злонамеренными», а их усилия «ничтожными». Несколько раз в записке он возвращается к декабристам, чтобы сказать о них что-то плохое.

Ставшего невозвращенцем и жившего в Лондоне Николая Тургенева (брата своего друга и покровителя Александра Тургенева, к которому Пушкин всю жизнь относился с пиететом) он называет политическим фанатиком, а его коллег «буйными его сообщниками». Но отмечает, что Николай отличался среди них нравственностью и умеренностью. Критики государства, указывает Пушкин, препятствуют государству, «безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве». За год до этого Пушкин с интересом прочел рукопись «Горе от ума». На чьей стороне он выступает в записке? Положительные люди (то есть верноподданные, и он причисляет к ним себя) имеют целью «искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений».

Поэт говорит о том, что под влиянием либеральных идей мы увидели литературу, «превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные». Исходя из такого посыла, поэт автоматически относит к пасквилям и часть написанного им самим.

Странным здесь выглядит взгляд Пушкина на образование. Автор записки предлагает защитить новое поколение от влияния пагубных либеральных влияний. Больше того, оговорившись, что не следует бояться республиканских идей, он предлагает сообщать о них, чтобы они не изумили воспитанников при вступлении в свет и не имели для них прелести новизны.

По мнению Пушкина, «должно увлечь все юношество в общественные заведения, подчиненные надзору правительства; должно там его удерживать, дать ему время перекипеть…». Пушкин обращает внимание на преподавание языков и литературы. Он, всю жизнь изучавший языки, считает, что «языки слишком много занимают времени. К чему, например, шестилетнее изучение французского языка, когда навык света и без того слишком уже достаточен? К чему латинский и греческий?» И это пишет «француз» Пушкин. Он против того, чтобы дети вовлекались в литературу, творчество, общественную жизнь. «Во всех почти училищах, – пишет он, – дети занимаются литературою, составляют общества, даже печатают свои сочинения в светских журналах. Все это отвлекает от учения, приучает детей к мелочным успехам и ограничивает идеи, уже и без того слишком у нас ограниченные». Стало быть, сочинение стихов (чем занимались в лицее многие, включая самого Пушкина) «ограничивает идеи».

Преподавать историю, по мнению Пушкина, следует «по Карамзину», что безусловно положительно. История в первые годы учения «должна быть голым хронологическим рассказом происшествий». «Но в окончательном курсе преподавание истории (особенно Новейшей) должно будет совершенно измениться». Изучение России должно преимущественно занимать «умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою». Как говорится, сон в руку. Те, кто когда-нибудь учился в России, знают, что такое политизированная история, приспособленная к потребностям данного правительства.

Поднадзорный поэт – сам жертва слежки. Генерал Бенкендорф знал из доноса и открыто пишет, что знает: Пушкин его «отзыв» получил, но не ответил; «я должен, однако же, заключить, что оный к Вам дошел; ибо Вы сообщали о содержании оного некоторым особам»[372]. А в записке читаем предложения Пушкина по развитию доносительства: «…Должно увлечь все юношество в общественные заведения, подчиненные надзору правительства…». То, что поэт предлагает, есть тотальный контроль.

Перечитайте записку непредубежденными глазами: «Кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большего присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении. Для сего нужна полиция, составленная из лучших воспитанников; доносы других должны быть оставлены без исследования и даже подвергаться наказанию (то есть нужны профессиональные сексоты, а не случайные доброхоты! – Ю.Д.); чрез сию полицию должны будут доходить и жалобы до начальства. Должно обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками. За найденную похабную рукопись положить тягчайшее наказание; за возмутительную – исключение из училища, но без дальнейшего гонения по службе…». Это пишет поэт, только что выпутавшийся из следствия по делам декабристов. Как раз в это время Пушкин и Вяземский ходят в баню, чтобы поговорить, надеясь, что там не подслушивают (что, конечно же, недооценка изобретательности тайной полиции)[373]. А тут… Если бы мы не знали, что записка написана Пушкиным, можно было бы предположить, что автор данного пассажа – фон Фок или сам Бенкендорф.

В записке Пушкин не раз обращается к загранице. Он, пытавшийся много раз отправиться на Запад путешествовать в качестве дипломата, не раз задумывавший побеги, он, придумавший себе смертельную болезнь, чтобы отпустили лечиться, здесь выражает взгляды своих идеологических противников, которых презирает. Пушкин, так и не побывавший ни в Риме, ни в Париже, ни в Лондоне, ни «под небом Африки моей», хотя и пишет, что не следует запрещать обучение за границей, однако предлагает «опутать его одними невыгодами», – чтобы не уезжали. Он – сторонник замены большого окна в Европу маленьким, зарешетчатым и под строгим контролем власти. В записке Пушкин вспоминает про таможенные заставы, где «старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороною». А еще недавно всерьез размышлял, как такой проезд осуществить самому, чтобы из Михайловского удрать за границу. Сам не уехал, так предлагает зажать других? Своеобразное просвещение властей…

Парадоксы записки, нам кажется, можно истолковать, если понять психологическое состояние Пушкина в этот период, если принять тезис, что двоеречие – исходный принцип, который взят им на вооружение при создании записки, причем он писал не то, что думал, вполне сознательно. Именно сознательный переход с одного уровня мышления на другой, сравнение, понимание разницы уровней отличает интеллигентного, образованного человека от быдла без взглядов и осознания высказанного.

Попробуем теперь, отталкиваясь от русской психологической теории XIX века, объяснить феномен двоеречия, столь развитый в пушкинские времена. Сошлемся на одного из первых теоретиков личности профессора философии Московского университета Матвея Троицкого. Его трактовка представляется заслуживающей внимания, поскольку Троицкий опирался в теории на достижения западноевропейской психологии того времени, а в лаборатории – на поведенческий опыт людей своего времени.

Личность, по мнению Троицкого, связана с внутренней условностью, которая коррелируется внешней условностью, другими словами, психика общественно зависима. Отсюда вывод, что «последними условиями общественности служат психические влияния людей друг на друга»[374]. Личность отрицает эту внешнюю зависимость, нуждается в психической самостоятельности, в психической свободе. Выходит, общественность в качестве внешней психической зависимости людей отрицает некоторую долю их психической самостоятельности, связывает их, вносит в отношения необходимость, обязательность. «Общественность и личность людей, – писал М. Троицкий, анализируя социальное поведение жителей XIX века, – суть два вида их психического существования, прямо противоположные друг другу». Отсюда, добавим мы, разделение мысли на то, что я действительно думаю или говорю людям, которые являются моим вторым «я», то есть людям, которым я доверяю (психическая самостоятельность), и – что я вынужден говорить общественности (из соображений самоспасения, своей выгоды или внешних требований). Таково понимание двоемыслия и в то же время оправдание человека, использующего двоеречие.

Интересное объяснение этого феномена мы находим в трудах известного психолога переходного и советского времени А. Лазурского. Он видит в личности Пушкина «гармоническое слияние субъективного и объективного элементов», «необычную широту восприимчивости, многостороннюю отзывчивость и интерес его к самым различным сторонам его жизни; огромный диапазон переживаний от высочайших подъемов творчества до падений светской пустоты и мелкого тщеславия, разгульных кутежей и бретерства»[375]. Лазурский отмечает (и в этом нам видится происхождение пушкинского двоеречия), что «отношение поэта к жизни не носило характера определенно выработанного устойчивого воззрения; реакции его чувств и мыслей имели преимущественно интуитивный характер, определяясь во многом самодовлеющим настроением момента; в этом, вероятно, лежит источник его колебаний, кажущегося отсутствия определенных убеждений в сфере общественной, политической, религиозной и моральной, смены мотивов верноподданничества и революционного протеста, индивидуализма и альтруизма, атеизма и религиозности и т. д.»[376]. Позднее это стало называться ситуативным поведением.

Два типа поведения, «идеальное» и «реальное», регулируются в сознании каждого из нас, балансируя. Идеальным человек быть не может, он вступает в противоречие с реальностью. По-видимому, в сознании Пушкина, блестяще понимавшего ситуацию, в данном случае противоречия не было. Он вообще был искренен и чувствовал себя в своей тарелке в таком широком диапазоне, где другой почувствовал бы себя за пределами допустимого. К Пушкину больше, чем к кому бы то ни было, относится житейская мудрость, гласящая, что человек быть святым не может в принципе, ибо, не греша, мы не можем совершить ни одного поступка. А если так, кающийся грешник и есть идеал человека. Раздвоение («растроение», а то и многослойность) в определенных обстоятельствах – норма ситуативного поведения. Для Пушкина раздвоение диктовалось обстоятельствами, в которых приходилось найти оптимальный выход.

В отдельных случаях, нам кажется, можно пойти дальше двоеречеведа Лутца. Доказательство этого применительно к Пушкину сохранилось в мемуарах. Объясняя чуть позже приятелю А. Вульфу свое состояние, Пушкин сказал: «Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро. Однако я между прочим сказал, что должно подавить частное воспитание. Несмотря на то, мне вымыли голову»[377]. Заметим: написать то, чего от него хотели (то есть не то, что он хотел написать, а раздвоиться и написать, что требовали) Пушкину было бы легко. Здесь два крайних слоя: думал, когда писал записку, одно, написал другое, неадекватное тому, что думал. Но Пушкин усложнил свою задачу: кое-что из первого слоя выделил. Это же, третье, устно сказал приятелю, что поднимает его в глазах Вульфа (и в наших глазах). Налицо – троеречие (triplespeak).

Свойственно это именно русскому поэту или универсально? Ведь у Байрона тоже читаем:

Во мне всегда, насколько мог постичь я,

Две-три души живут в одном обличье[378].

Разница в том, что у Байрона это свидетельствовало о духовном богатстве и естественной противоречивости свободной человеческой натуры, а у русского поэта – раба на цепи – это страх сказать что думаешь, обязанность соглашаться с теми, от кого зависит жизнь[379]. В принципе, однако, надо говорить о мультиречии (multispeak; термин многоречие по понятным причинам не совсем подходит).

В психоанализе раздвоение Ego рассматривается как сознательное и подсознательное. Из этого проистекает, что мы имеем дело с multiple personality. Когда включается защитный механизм, то личность говорит не то, что думает. В психоанализе почти любая амбивалентность объясняется проблемой с матерью, однако рассуждения в этом направлении уведут нас в сторону. Оставим их психоаналитикам, а себе экзистенциальный аспект проблемы. Вне психоанализа, заметим: ум в том, чтобы уметь, когда надо, притворяться. Дурак обычно прям. Пушкин играл игру сознательно, используя двоеречие и мультиречие как практический инструмент, который можно менять в зависимости от обстоятельств.

Термины, конечно же, условны. Оруэлл, открыв для себя doublethink, не предполагал существования таких возможностей человека в живой тоталитарной стране. За полтораста лет до английского коммуниста-ревизиониста Пушкин оказался сложнее. Оруэлл явил блистательное сатирическое упрощение. В нашем романе «Ангелы на кончике иглы» проделан анализ речевого поведения советского главного редактора – сколько у него степеней правды[380]? Тут происходит фильтрация и сортировка по ячейкам, кому что можно сказать. Степеней саморазрешения в высказывании правды практически неограниченно много, начиная с того, что всю правду нельзя сказать никому («Мысль изреченная есть ложь»). Разные же количества ее получают жена, любовница, друзья – меньше дома, где стоит телефон, больше – на улице, где вокруг никого нет. Разные правды идут знакомым, сослуживцам, начальнику, более высокому начальнику, незнакомым, сексотам и т. д. Один и тот же факт, рассказанный жене, может интерпретироваться в разговоре с этими людьми с разными акцентами, а с сослуживцем, который подозревается в стукачестве, прямо в противоположном смысле.

Оруэлл, его роман и двоеречие были запретными темами в совке, но там же тщательно изучались в лабораториях спецслужб, в частности в засекреченной части Института психологии Академии наук, где проводились даже эксперименты над солдатами[381]. Но не Оруэлл, а Пушкин – наш «профессор двоеречия», предтеча советской интеллигенции. В записке «О народном воспитании» ему несложно было «разделяться». Поэт лениво, без трагедии, излагает мысли, которых не разделяет, но которые от него требуют. Впрочем, он и сам признается в двоемыслии, когда в письме от 7 марта 1826 года просит Жуковского помочь ему вернуться из ссылки: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости». Значит, по меньшей мере, то, что у него в мыслях, отличается от того, что готов высказать.

Думал ли он о наказании, если скажет больше, чем ждут? Похоже, опасался рассердить «высокое начальство», ибо строка неосуществленного стихотворения «И я бы мог, как шут, висеть…» в рукописи, в так называемой Третьей масонской тетради, находится рядом с черновиком записки «О народном воспитании». Эйдельман считал, что «окрик свыше (то есть строгое напоминание Бенкендорфа. – Ю.Д.) безусловно возмутил и пушкинское чувство собственного достоинства…»[382]. Возможно, это и так, но возмущению опять-таки нет подтверждений, это домысел. Зато есть подтверждение, как советские граждане выражались в поздние годы, «чувству глубокого удовлетворения», оформленному как единение с официальной платформой.

Из разных рассуждений привыкшего к цензуре Пушкина мы можем систематизировать контроль (цензуру) в четырех ипостасях, нечто вроде сказочного многоголового змея: 1) общая цензура – Министерства просвещения и внутренних дел; 2) духовная – Синод; 3) политическая – Бенкендорф и 4) царь лично – игра с освобождением поэта от цензуры. Пятой можем, конечно, добавить самоцензуру.

Поэт был великолепным самоцензором, сам писал об этом Вяземскому. Термин писать «спустя рукава» у Пушкин вовсе не означает «плохо» или «небрежно», но – свободно, без расчета на перлюстрацию. После 1826 года такой свободы он не чувствовал даже в заметках для себя. Осторожные высказывания о высшем начальстве в его дневниках и заметках свидетельствуют о постоянной самоцензуре. Ведь если читали его личные письма, то легко могли добраться и до дневника. Готовность сгибаться ради публикаций, ради читателя можно легко понять. В записке – иное дело: к печати она заведомо не предназначалась, но тут верховный цензор должен был проверить не столько произведение, сколько мысли и личность самого автора, стало быть, и самоцензуре тут следовало быть иной.

Похоже, Пушкин просто использовал официальные политические догмы, чтобы не вникать в тему, для него малоинтересную. Именно этим объясняется, в частности, факт, на который обратил внимание Д. Благой: «Мы имеем дело с документами, адресованными властям; этим объясняется… их официальная фразеология»[383]. Поэт не только цитирует высочайший манифест от 13 июля 1826 года, но подражает его стилю, старается сделать записку соответствующей содержанию манифеста.

Судя по всему, автор хотел выразить преданность властям, отделаться от неприятного поручения в расчете на то, что никто не будет принимать поверхностные предложения всерьез и записку положат под сукно. Он охотно штампует благонамеренные чувства, лишь бы его оставили в покое. Когда Пушкин писал «нет, весь я не умру» (это можно толковать как «я умру не весь» или «часть меня останется»), он, полагаем, не имел в виду ситуацию, при которой нами с таким усердием будет изучаться абсолютно все, им написанное. Не раз он сжигал написанное. Знал бы, сжег бы еще больше. Но записка эта все равно осталась бы в архиве Третьего отделения.

В черновике записки Пушкин было написал, что перемены к лучшему в России вообще не требуются «ни духом народа, ни общим мнением, еще существующим, ни самой силой вещей», но вычеркнул это, видимо, чувствуя перебор верноподданничества, сближавший письмо с пародией. Написав о надежде на милость к декабристам, то есть на помилование жертв, сам эту просьбу и вымарывает, чтобы не сердить Его Величество. В черновике имеется фраза: «С надеждою на милость монарха, не ограниченную никакими законами». Пушкин почувствовал, наверное, что его переделка стереотипной фразы: «Произвол власти (царя), не ограниченный никакими законами», – рассердит Николая. Вычищенная записка приобретает приемлемый для главного читателя вид. Державинская формула: «И истину царям с улыбкой говорить», – эффектна, но далеко не всегда соответствует реальности.

Данное ему домашнее задание поэт выполнил, и необходимо вернуться к главному читателю и, можно сказать, первому исследователю записки – Николаю Павловичу. Пушкин недооценил главу государства – многослойная его записка читалась царем сперва весьма внимательно. При чтении он поставил на полях карандашом сорок вопросительных знаков и один восклицательный, отметив ими двадцать восемь мест записки. В традиции официального российского пушкиноведения – толковать эти знаки вопроса как возмущение, раздражение, неприятие сказанного Пушкиным. Именно с такими акцентами наиболее подробно пометы царя комментируются в цитированных выше работах А. Цейтлина и Н. Эйдельмана. Нам же представляется, что вопросительные знаки означают именно то, что они означают, когда вы их ставите на полях читаемого: непонятки, удивление, сомнение в правильности высказывания, а возможно, и недоверие к прочитанному.

После аудиенции царь ожидал от Пушкина «искреннего и усердного соединения с правительством», но, читая записку и прекрасно зная из донесений тайной полиции «другого» Пушкина, уловил подвох, иными словами, уловил двоеречие. Отсюда недоверчивое (а может, и ироническое?) отношение Николая Павловича к положениям записки, возле которых он ставил вопросительные знаки. Любопытно, что вопросительные знаки поставлены царем и возле чересчур лояльных утверждений. Государь не хуже Пушкина знал собственную, то есть официальную точку зрения, изложенную публично не раз. Пушкин заполнил записку не своими мыслями, в лоб говорил охранительные идеи, а значит, пудрил императору мозги. Царь разглядел фигу в кармане у Пушкина.

Вряд ли пушкинская записка была важна Николаю: более глубокие суждения о воспитании представили Его Величеству в своих «докладных» поэт Николай Гнедич, граф Иван Витт («Записка о недостатках нынешнего воспитания российского дворянства»), Фаддей Булгарин («Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного»). Перечитайте булгаринский текст: он написан и смелее, и шире, и умнее, хотя и в том же охранительном ключе. Похоже, именно он говорит царям с улыбкой больше истины[384]. Вот почему, возможно, к концу чтения пушкинской записки царь потерял интерес и перестал делать пометки.

Официальная благодарность в письме Бенкендорфа за написание записки, при этом с выговором, была, кажется нам, результатом понимания двойной игры поэта. Не случайно единственное предложение автора записки было немедленно осуществлено: указание об усилении негласного надзора, к сожалению, за самим Пушкиным. Двойное поведение, выразившееся в данном случае в двоеречии поэта, и двоеречие правительства контаминировались между собой.

Неясен и непроверяем ответ на вопрос, искренне ли Пушкин поверил Николаю Павловичу. Но факт, что его радикальные взгляды (если юношескую пылкость можно считать взглядами) претерпели существенные изменения и пришло понимание, что цели, которые декабристы хотели осуществить насилием, можно достичь и превзойти реформенным путем. Этот другой Пушкин устал от заточения в одиночестве, куплен обещаниями, он пересмотрел террористические нотки юности, но в душе не отказался от старых человеческих, дружеских привязанностей, с экстремизмом связанных. Насколько искренен он был в стихах, обращенных к императору?

Последующее двоеречие в данном случае было данью благодарности Его Величеству за освобождение, за разрешение вкушать славу – ведь в театре публика смотрела не на сцену, а на освобожденного поэта.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

Друзья поэта застыдились, усмотрев не только подхалимаж, но и предательство взглядов, которые они разделяли. А никакого предательства не было. Пушкин соскользнул в этот момент в другой пласт мультиречия, и вовсе не собирался ограничивать себя только им.

Ранее не было замечено, что в стихотворении «Друзьям» льстец говорит:

…просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный.

Поэт с этим не согласен и осуждает льстеца. В записке же Пушкин пишет: «Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего отечества; воспитание, или, лучше сказать, отсутствие воспитания, есть корень всякого зла». В стихах Пушкин вкладывает в уста льстеца то, что еще недавно писал в записке от своего собственного имени! Как видим, Ego поэта легко перешло в Alter Ego (или наоборот). Пушкин восторгается Николаем Павловичем:

Во мне почтил он вдохновенье;

Освободил он мысль мою.

И я ль в сердечном умиленье

Ему хвалы не воспою?

И почти одновременно с восторгом в «Возражении на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине»» Пушкин, так сказать, сам себя отрицает: «Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно, не в силе произвесть истинное великое совершенство (без которого нет лирической поэзии)». Между тем такой же двойной была и оценка стихотворения «Друзьям» самим императором, который обнаружил это двуличие и оказался умнее поэта: «Его Величество совершенно доволен им (стихотворением. – Ю.Д.), но не желает, чтобы оно было напечатано», – написал Пушкину Бенкендорф[385]. Николай почувствовал, что подхалимаж, причем неискренний, будет работать против него. Это напоминает Сталина, который смотрел телевизор в день авиации. Конферансье Смирнов-Сокольский то и дело повторял фразы «Товарищ Сталин – создатель нашей авиации!», «Гениальный вождь – отец советских летчиков!» и пр. Сталин выключил телевизор, плюнул и сказал: «Нужны мнэ его камплымэнты!» Сокольскому запретили выступать.

Российское двоеречие нас, современных циников, восхищает по сей день. Кто был автором нижеследующего письма начальнику Третьего отделения жандармов А. Орлову, который стал наследником графа Бенкендорфа? «Слышу, что в книге Герцена мне приписываются мнения, которые никогда не были и никогда не будут моими мнениями. Хотя из слов Вашего Сиятельства и вижу, что в этой наглой клевете не видите особенной важности, однако не могу не опасаться, чтобы она не оставила в уме вашем некоторого впечатления… Каждый русский, каждый верноподданный Царя, в котором весь мир видит Богом признанного спасителя общественного порядка в Европе, должен гордиться быть орудием, хотя и ничтожным, его высокого священного призвания; как же остаться равнодушным, когда наглый беглец, гнусным образом искажая истину, приписывает нам свои чувства и кидает на имя наше собственный свой позор?..»[386].

Автор этого письма тот, кто «в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес» – Чаадаев. И это ровно пятьдесят процентов его двоеречия. Тут же, 26 июля 1851 года, Чаадаев пишет письмо «наглому беглецу» Герцену: «Слышу, что вы обо мне помните и меня любите. Спасибо вам. Часто думаю также о вас, душевно и умственно сожалея, что события мира разлучили нас с вами, может быть, навсегда… Как бы то ни было, я уверен, что вы не станете жить сложа руки и зажав рот, а это главное дело… Мне, вероятно, недолго остается быть земным свидетелем дел человеческих; но, веруя искренно в мир загробный, уверен, что мне и оттуда можно будет любить вас так же, как теперь люблю, и смотреть на вас с тою же любовью, с которой теперь смотрю. Простите»[387]. Не исключено, что сперва Чаадаев написал благодарное письмо Герцену, а потом самодонос в Третье отделение[388].

Нужен ли комментарий? В книге «О развитии революционных идей в России» Герцен посвятил Чаадаеву несколько теплых страниц, сказав о мудрости взглядов философа на Россию. Чаадаев в цитированном выше письме Третьему отделению добровольно предлагал «представить вам письменно это опровержение, а может быть, и опровержение всей книги». Михаил Жихарев, один из самых близких друзей Чаадаева, прочитав копию письма, воскликнул: «…Не могу постигнуть, для чего он сделал такую ненужную низость?» «Чаадаев взял письмо, бережно его сложил в маленький портфельчик, который всегда носил при себе, и, помолчав с полминуты, сказал: «Mоn cher, on tient à sa peau» («Надо, мой милый, беречь свою шкуру»)»[389]. Вот уж поистине загадочная русская душа! Нет, Пушкин не был одинок…

Как было сказано, записка не предназначалась для публикации, и это важно. Вряд ли Пушкин стал писать о поощрении доносительства для широкой публики – почитатели, не говоря уж о недругах, немедленно обвинили бы его в черт знает каких смертных грехах. В печати поэт более гибко и более широко пользовался слоями мультиречия.

Пушкин не раз обращался к опыту Радищева, точнее к его антиопыту, ибо сам Радищев пострадал за прямолинейность высказываний. Пушкин решил последовать за Карамзиным и идти другим путем, компромиссным, но дающим возможность выжить, сохраниться и, таким образом, хотя б частично высказаться, то есть состояться при жизни. Может, именно потому он и критикует взгляды Радищева, чтобы тверже чувствовать свою правоту? Какой путь лучше, радищевский или этот, нам, пережившим советский тоталитаризм, легко обсуждать, но вряд ли мы найдем однозначный ответ. Трудность раздвоения сознания на «хочу» и «надо», на убеждения и «чего изволите», а далее на части: одно думаю, другое говорю, третье пишу, – не следует преувеличивать. Процесс этот одинаково хорошо освоен, особенно в политической области, и в России, и на Западе. Можно с грустью утверждать, что интеллигенция умеет гибко скользить по шкале между ложью и искренностью и всегда готова к приходу нацистов или большевиков. Печальный парадокс в том, что свобода, когда нечего прятать между строк и играть в прятки с властями, делает мозг писателя менее изощренным. Эзопов язык становится мертвым… до следующих запретов. К радости Эзопа, мы оживаем под топором.

Двоемыслие, двоеречие, мультиречие — термины условные, формальные, примитивизированные. Понятно, что речь интеллигентного человека (в том числе Пушкина) бездонна. Одна и та же мысль подается по-разному в разных обстоятельствах и в разной упаковке (положительной, отчужденной, изощренной, упрощенной, смягченной, резкой, грубой, сомнительной, вообще отрицательной или даже нейтральной, близкой к истине). Остается невыясненным общий вопрос: разрушают ли эти компромиссы личность? Рискнем предположить, что ответ на поставленный выше вопрос, как это ни странно, будет отрицательным: ни двоемыслие, ни двоеречие, ни мультиречие цельности личности не вредят. Каким бы ни было давление извне, процесс определяется сознательным актом. Личность попадает в это состояние чаще всего не по своей воле, но, если обстоятельства меняются, мультиречием писатель переболевает, как корью или свинкой, хотя теоретически возможны после этих болезней осложнения. Больше того, представляется, что сложность задач подпитывала вдохновение Пушкина, рождая известный нам фейерверк мыслей.

1991

Пушкин, Сталин и другие поэты

Александр Сергеевич настолько популярен в России, что образованный человек знает поэта, его жену, друзей и врагов чуть ли не лучше, чем своих собственных жену, друзей и врагов, а возможно, и самого себя. Семейная трагедия классика давно стала нашей личной трагедией. Важность пушкинской фигуры для русской культуры привела к тому, что вот уже более полутора веков поэта используют в интересах не столько литературных, сколько политических. Пушкин давно на небе. А власти, партии, течения то и дело узурпируют право быть его толкователями на земле. Историческая трагедия Пушкина в том, что его превратили в идола, которому поклоняются, в икону, в монументы, в названия городов, улиц, библиотек, пароходов, причем реальный Пушкин плотно покрылся наслоениями грима. Другими словами, икона множество раз подменялась, сохраняя то же славное имя.

Разные роли пришлось играть Пушкину после смерти. Его объявляли то индивидуалистом, то коллективистом, то русским шеллингианцем, эпикурейцем или представителем школы натурфилософии, то истинным христианином или воинствующим атеистом, то масоном, то демократом, то монархистом. А еще – идеалистом, материалистом и даже историческим материалистом. Список (со ссылками на соответствующие труды) можно продолжить. По выражению Аполлона Григорьева, «Пушкин – это наше все». Или, как сказал о Пушкине Горький, «он у нас начало всех начал». Но один псалом дружно пелся властями всегда: Пушкин – олицетворение всемогущего русского духа, символ великой, единой и неделимой России, государственный поэт № 1.

Разумеется, такая фигура оказалась привлекательной для товарищей, пришедших к власти в 1917 году. Нигилистические призывы вроде «сбросим Пушкина с парохода современности» работали против самой новой власти, поэтому русских классиков стали сортировать по принципу полезности. Перед вербовкой на службу коммунизму дворянин Пушкин прошел чистку. Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский, богоискатель, марксист, бюрократ, дипломат и графоман, заявил, что «экзамен огненного порога, отделяющего буржуазный мир от первого периода мира социалистического, Пушкин безусловно выдержал и, по нашему мнению, выдержит до конца». И – «пока нам нужны помощники», – признался нарком, – Пушкину надлежит остаться «учителем пролетариев и крестьян»[390].

Еще Ленин, как известно, сконструировал модель русской революции в виде лестницы из трех ступеней: внизу толпились декабристы (которых, кстати, как теперь подсчитано, было 337 человек), а вверху, завершая прогресс человечества, – большевики, число которых во время революции было, конечно, больше числа декабристов, но, по понятным причинам, скрывалось, преувеличивалось, и точного мы до сих пор не знаем. После колебаний и чистки Пушкину был выдан мандат представителя того освободительного движения, которое неуклонно вело к светлому будущему, то есть к Советскому государству. В какой-то момент Пушкину повезло меньше, чем Белинскому, который попросту был приравнен к партаппарату. «В наше время Белинский был бы не последним членом Политбюро ЦК ВКП(б)», – заявил Луначарский[391]. Пушкин такой чести не удостоился.

Но биография и творчество Пушкина подгоняются под политическую доктрину. В Петербурге и Кишиневе молодой поэт был знаком с декабристами и написал несколько стихотворений о свободе. Он никогда не принимал участия в их деятельности, в зрелом возрасте взгляды его менялись, революцию он называл бунтом и относился к ней отрицательно. Этот Пушкин был сделан певцом и агитатором декабристского движения, провозглашен другом декабристов, затем декабристом, а в крайних исследованиях даже революционером. Интересно перечитать, например, труд известного литературоведа В. Кирпотина о связи понятий «Пушкин» и «коммунизм»; отдельные места этой работы легко перемещаются в жанр пародии[392]. Кирпотин был в те годы заведующим сектором художественной литературы ЦК и, таким образом, участвовал в оценке полезности авторов.

Известно, что официальное признание Маяковского связано с несколькими словами Сталина, процитированными в передовой «Правды»[393]. Слова о Маяковском были взяты из письма Сталина, ответившего на письмо Лили Брик о пользе Маяковского делу революции и советской власти. Между тем, передовая в газете посвящена постановлению ЦИК об образовании Пушкинского комитета. В ней говорится, что Пушкин – создатель русского литературного языка, а этот язык стал достоянием миллионов трудящихся, и через любовь к Пушкину будет правильно воспитываться советская молодежь. Далее там говорится: «Пушкина знает и любит наша передовая молодежь. От Пушкина ведут свою родословную лучшие наши поэты. А о значении лучшего поэта нашей советской эпохи, о значении Маяковского сказал недавно товарищ Сталин: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи»». И чуть ниже: «Постановление ЦИК СССР о Пушкинском комитете продолжает линию, указанную в словах товарища Сталина».

Тут все сикось-накось. Язык Пушкина стал достоянием миллионов трудящихся, а юбилей Пушкина вытекает из фразы Сталина, канонизировавшей Маяковского. Тем не менее Пушкиным, как видим, заинтересовался лучший друг писателей лично. К «историческому празднику советской культуры», то есть столетию со дня смерти поэта, с 1935 года готовилась вся страна. Пушкинская комиссия во главе с Ворошиловым и Горьким, думается, работала под личным руководством Сталина. Появились специальные работы о том, как правильно понимать и толковать поэта. «Пушкин искал то, что нашел коммунизм, – писал Кирпотин, – условия равновесия и гармонии личного начала и общественного». И дальше: «Просвещенная гуманность Пушкина вливается в социалистическую гуманность обновленного мира, как могучая река вливается в неиссякаемый океан»[394].

К 1937 году – столетию со дня пушкинской смерти, которому были целиком посвящены газеты в самый разгар массовых репрессий, когда громким чтением стихов Пушкина заглушали стоны миллионов, газеты связали поэта напрямую с Октябрьской революцией. «Пушкин целиком наш, советский, – писала «Правда», – ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в народе, и сама она есть осуществление лучших чаяний народных… В конечном счете творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан»[395]. Кто у кого заимствовал образы или, может быть, Кирпотин сам и сочинял оба произведения? Ответить не можем.

«Только в сталинскую эпоху, – писал критик, служивший в ЦК, А.М. Еголин, – небывалого подъема материального и культурного уровня советского общества возможно такое счастливое и глубокое радостное явление, как превращение юбилея поэта во всенародный праздник»[396]. Никогда еще смерть поэта не превращали во всенародное ликование. На улицах Москвы висели плакаты, на которых Пушкин с постамента приветствовал демонстрацию трудящихся. Ликующие граждане несли портреты Сталина, Ворошилова, Молотова и Ежова, а также транспаранты с требованиями уничтожить троцкистские банды.

Пушкин используется для русификации народов, населяющих многонациональную страну. «Пушкин пришел и к узбекам, и к таджикам… ко всем народностям, приобщенным революцией к культуре великого русского народа»[397]. Следующей ступенью канонизации Пушкина в советские святые стал 1941 год. Среди многочисленных мифов об этой войне, которые сегодня более открыто дискутируются и бывшими советскими историками, миф о Пушкине стоит особняком, и не все в нем ясно.

Обычно государственные мифы зарождаются исподволь, их признаки становятся отчетливо видны до официального провозглашения. Однако для сталинской установки насчет Пушкина (назовем условно так) можно точно указать не только год и место ее появления, но даже день и час: вечер 6 ноября 1941 года.

Речь идет, конечно же, о торжественном заседании и докладе Сталина под землей, в метро «Маяковская», в Москве. Кто предложил идею заседать между платформами, – ведь было понастроено немало бомбо– и газоубежищ? Произошло это в канун 24-й годовщины Октябрьской революции. Так ведь и осталась, между прочим, в истории эта несуразица: Октябрьская революция – в ноябре.

Вождь упомянул в докладе Пушкина один раз, но цитата определила основную задачу пушкиноведения, советской литературы и вообще всей культуры в СССР по меньшей мере на полтора десятилетия вперед. Интересно, кто сочинил для генсека манускрипт? Чтобы оценить цитату, придется проанализировать ее контекст в речи генсека. Прокручивая пленку, я слушаю его кавказский акцент, бульканье воды, когда он пьет, и мне чудится, что стакан в его руке дрожит: вождь изрядно нервничает.

В докладе Сталин размышляет о национализме. «Пока гитлеровцы занимались собиранием немецких земель… их можно было с известным основанием считать националистами». Чувствуете: национализм в довоенной Германии оценивается как нечто рациональное, ведь надо оправдать хорошие отношения с нацистами. Это понадобится вождю для оправдания национализма в России. Далее, обращению к патриотическому чувству советских людей в докладе предшествует нагнетание ненависти к лидерам Германии.

Сталин цитирует (все источники недоступны слушателям) Гитлера, Геринга, приказы немецкого командования, которые сводятся к одному: убивай русских. Солдату не нужны совесть, сердце, нервы. Уничтожь в себе жалость и сострадание. «Вот вам программа и указания лидеров гитлеровской партии и гитлеровского командования, программа и указания людей, потерявших человеческий облик и павших до уровня диких зверей».

Он любил повторять многократно одни и те же слова, как заклинания, выучившись этому, вероятно, у Троцкого. Каким образом он перейдет от потерявших человеческий облик к Пушкину? А очень просто: «И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова…». Отметим здесь подтекст, который пригодится нам позже: лидер великой нации также автоматически причисляется к великим. За этим следует вывод «истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей страны в качестве ее оккупантов»[398].

Прочитанный сегодня призыв Сталина представляется для фронтового времени обоснованным. Но мы знаем, что к началу войны Сталин и его окружение при вполне мирной ситуации уничтожили лучшую часть не только русской нации, но всех наций, населяющих Россию, в миллионах, до сих пор не подсчитанных, включая, похоже, находящегося в сталинском списке национальных героев Максима Горького.

Сталин обращается ко всем национальностям Советского Союза, но при этом говорит о величии только одной нации – русской. Сталинский нацизм был изощреннее гитлеровского. Военные ошибки Сталина приведут к гибели советского населения, десятикратной по сравнению с растратой человеческих ресурсов, совершенной во время войны рейхом[399]. А реальность состояла в том, что именно Сталин оказался во главе борьбы с фашизмом со стороны России, и в то время он отчаянно искал для себя опору внутри страны и за рубежом.

Может показаться, что список великих русских имен, упомянутых в речи 6 ноября, случаен, просто для примера. Но – все упомянутые в нем лица известны на Западе. Имена представителей культуры связаны со «святыми местами» в России: Михайловское Пушкина, Ясная Поляна Толстого, Смоленск Глинки, Клин Чайковского, чеховская Ялта и репинские Пенаты. Все эти места уже оккупированы или обречены на захват и разграбление врагом. Суриков – сибиряк, но он – живописец народных испытаний, патриот.

И все же странно, что тут без особой необходимости названы вместе враг Ленина, отступник и меньшевик Плеханов, и даже откровенный антисоветчик академик Павлов. По-видимому, и это не случайно: не до внутренних политических игр перед лицом врага, единение – вот что в данную минуту важнее всего. И это тогда было воспринято как либерализация, очеловечивание власти. Логично также, что больше всего (четверо) в списке – инженеров человеческих душ, писателей, вдохновителей народа на подвиги во имя отчизны.

Все названные имена были затем использованы в качестве символов нации, духовных святынь, которые нужно защитить от врага, спасти. При этом только Пушкин, поставленный после Ленина первым, превзошел всех остальных. Потомки Пушкина начинают получать специальные обеды, полагавшиеся номенклатуре.

В том же номере газеты «Известия», где напечатан доклад Сталина в метро, как тогда полагалось, опубликованы были стихи – на сей раз Максима Рыльского, иллюстрирующие положения доклада Сталина, В таких случаях приближенному к редакции «дежурному» поэту звонили в любое время суток, и через полчаса поэт диктовал по телефону или лично привозил в редакцию текст.

Где все растет неутолимо,

Где ум пылает, как костер,

Где с тенью Пушкина родимой

Вел Маяковский разговор,

Где каждый памятник бесценен,

Где каждый камень – славы след,

Где всем земным народам Ленин

Явил немеркнущий рассвет… (И т. д.)

Народов рать идет сражаться

За свет, за счастье, за Москву![400]

Так идеологический миф сразу обрел художественную, поэтическую форму.

Теперь, полвека спустя, остается вопрос: зачем великому вождю понадобилась, как выразился Рыльский, «тень» великого поэта? В кинохронике, отражавшей задачи дня, войска перед отправкой на фронт уже на следующий день зашагали мимо бронзовой статуи, стоящей в задумчивости на Пушкинской площади. Воинские почести отдавались поэту: чеканный шаг, равнение на монумент. Между фальшивыми сводками о потерях и оставленных городах зазвучали классические романсы о любви на слова Пушкина в исполнении лучших солистов Большого театра. Не себя, а Пушкина предложил спасать Сталин, и это был умный ход. Но причины вовлечения Пушкина в войну лежали, мне кажется, еще глубже.

Миф о Пушкине, как это видится сегодня, представляет собой часть другого, общего мифа, который я бы назвал супермифом. Супермиф уходит корнями в далекое русское прошлое: он – о превосходстве русских над другими нациями (старший брат) и вытекающей отсюда их мессианской роли в истории, супермиф о России как Третьем Риме (а четвертому не бывать). Именно сия мессианская идея, трансформировавшаяся в коммунистическую манию освобождения всего человечества так называемой первой страной победившего социализма, просуществовала до девяностых годов нашего столетия, и есть надежда, что настал ее коллапс.

В начале войны с Германией стало очевидно, что официальная идеология неэффективна. Опасность подгоняла быструю переоценку атрибутики. Еще недавно Москва по инерции придерживалась марксистской версии девятнадцатого века о пролетариате, у которого нет отечества, – то есть идеи братской солидарности трудящихся всего мира. Считалось, что эта идея служит нашему советскому Третьему Риму: «Интернационал» поют в Москве, а слышно и в Америке, и в Африке. Война показала, что в Африке, может, и слышно, но внутри страны эти слова действовали неэффективно. Братская солидарность немецких пролетариев оказалась фикцией. Они надевали каски и шли порабощать своих братьев по классу в других странах. Война вернула красную Россию к мифу великодержавному, великорусскому традиционному «Москва – Третий Рим». Неслучайно во время войны отменили государственный гимн «Интернационал» и разогнали Коминтерн.

Вспомним: положение отчаянное, столица эвакуирована, великая паника, власть висит на волоске. В катастрофической ситуации паникующие властители готовы зацепиться за что угодно и обращаются к национальным святыням, которые испокон веков считались в России истинными ценностями. Происходит реабилитация православной церкви. В области культуры – стремительный возврат к классике. Радио начинает передавать классическую музыку больше, чем советскую (исключение составляли разве что милитаристские марши и песни), лучшие мастера художественного слова читают военные страницы русских классиков.

Великий русский поэт стал демонстрировать то, что нужно было Сталину как воздух и что было реальностью: естественную любовь человека к своему отечеству в час, когда оно стоит накануне погибели, человеческую любовь к исторической родине, в отличие от любви к партии и социалистической стране Советов, которую раньше внушал агитпроп. Национализм, такой же, как в нацистской Германии, стал использоваться в качестве основного тезиса пропаганды у себя. Правда, национализм именовали патриотизмом, но суть (великий старший брат – русский народ) от этого не изменится.

Цитата из доклада Сталина стала включаться в предисловия ко всем изданиям Пушкина, в его биографии, в исследования пушкинистов. Труды последних (статьи, доклады, книги, особенно для массового читателя) в то время, когда культура была сведена к утилитарному минимуму, сделались, таким образом, полезными для победы и издавались большими тиражами. Известный пушкинист Борис Томашевский написал важную пропагандистскую брошюру «Пушкин и родина». Сотрудники Пушкинского Дома Академии наук направились на заводы и в воинские части с лекциями о любви Пушкина к отечеству.

Один старый литературовед рассказывал мне, что в своих лекциях на фронте он сосредоточивался на Дантесе. Убийца Пушкина вернулся в Париж, где его невзлюбили потому, что его французский был с легким немецким акцентом. Оказывается, Дантес был немецкого происхождения. Вот кто убил нашего Пушкина! Затем лектор добавлял, что убийца Пушкина стал во Франции шпионом. Открытия пушкинистики работали на пользу дела, еще бы: скрытый немец убил нашего лучшего поэта, удрал в Париж и там шпионил. Дантес, между прочим, доносил русскому правительству. Но эта деталь мешала воспитанию ненависти к врагу и в лекциях на фронте опускалась.

Пушкин-декабрист и революционер стал пока не нужен. Нынче он был назначен в баталисты, чтобы воспевать военные доблести русской армии. Советский пушкинист Б. Мейлах позднее отмечал то, что «старое пушкиноведение представляло совершенно неправильно»[401]. Важность победных маршей юноши Пушкина недооценивалась. Начало литературной деятельности поэта совпало с победой русской армии над Наполеоном. Теперь этот факт пригодился для создания образа певца, поющего славу русскому оружию, сильной и непобедимой России.

Писалось, что значение темы «Пушкин и 1812 год» выдвигается в литературоведении как одна из наиболее актуальных задач изучения Пушкина. Перелистайте исследования пушкинистов этого периода, и вы увидите, что, скажем, в лицейский период мальчик только и делал, что восхищался героизмом русских в войне с французами, а будучи взрослым – вдохновлял русскую армию на победы в войне с Турцией и воспевал подвиги Петра в войне со шведами.

Упор пропаганды делался на героизм русской нации. Вот типичная статья в газете «Известия» под названием «Мы – русские!». Автор ее Аркадий Первенцев, тогда военный корреспондент, а впоследствии лауреат Сталинской премии; его книги, как отмечала литературная энциклопедия, «несут отпечаток культа личности». С фронта Первенцев писал: «Сейчас, в годы суровых испытаний и всенародного подъема, мы с гордостью можем обратиться к нашим предкам… Благородные качества русского характера, руководящая роль русского народа… помогли объединению и сплочению всех народов нашего Советского государства… Мы должны помнить слова нашего вождя о врагах, о гитлеровцах…». И далее следует уже упомянутая цитата из доклада Сталина[402].

Вскоре та же газета публикует редакционную статью о Горьком под названием «Великий русский писатель» с употреблением военной терминологии для литературы: «Русский писатель – это совесть народа, передовой разведчик народа»[403].

Тень Пушкина ожила и принимала участие в войне. Его имя начертано на танках, кораблях, самолетах. На пушкинской конференции после войны сообщалось, что артиллеристы-балтийцы осенью 1941 года посылали врагу свои смертоносные снаряды под лозунгом «За Пушкина!»[404].

Известный писатель и пушкинист Иван Новиков, которому тогда было за 65, жил в эвакуации в Каменске-Уральском. В юбилейные даты Пушкина партийные органы организовали ряд платных вечеров, на которых Новиков читал главы из своих романов и лекции о Пушкине. Сбор – свыше 100 тысяч рублей – пошел на постройку самолета. В июле 1943 года в город пришла телеграмма: «На собранные вами средства построен боевой самолет-истребитель «Александр Пушкин», который 28 июня передан в Военно-воздушные силы Красной армии летчику капитану Горохову». Позже сообщалось: «В боях «Александр Пушкин» сбил девять фашистских самолетов». После войны стареющий писатель сочинил стихотворение под названием «Самолет «Александр Пушкин»». Заканчивается оно стилистически не очень удачно, но гордо:

Так, русские, мы и наш русский поэт,

Чьей музы не гаснет пленительный свет,

Победный предчувствуя вольный полет,

Совместно сковали ему самолет[405].

Получается, что поэт ковал себе самолет вместе с нами. Но Пушкин действительно воевал. Учителя должны были на уроках увязывать его патриотизм с героизмом солдат на фронте. На выставках демонстрировались томики Пушкина, простреленные пулями. Очерки военных корреспондентов рассказывали о солдатах, умиравших с его стихами на устах.

Само собой, пушкинские даты (дни рождения и смерти) использовались для организации митингов, на которых говорилось о мести врагу, посмевшему посягнуть на наши святыни. Во многих газетах рассказывалось о бойцах Калининского фронта, которые, рискуя жизнью, зимой совершили рейд в село Михайловское в глубоком немецком тылу, чтобы привести в порядок могилу поэта. Торжественно, с салютами, праздновалось освобождение святых пушкинских мест.

Пресса сообщала о зверствах и разрушениях в этих районах. Была создана специальная правительственная комиссия во главе с писателем Алексеем Толстым. Члены комиссии на месте зафиксировали уничтожение культурных ценностей, и газеты наполнились призывами отомстить фашистам за надругательство над великим нашим поэтом. На деле эти места оказались разрушенными во второй раз: первый раз все разворовали, разорили и пускали красных петухов отечественные трудовые массы под руководством красных комиссаров во время революции и гражданской войны.

Теперь все объекты, где жил или бывал Пушкин, превращаются в национальные святыни. В Михайловском, родовом имении Пушкиных, возле разрушенной могилы поэта в Святогорском монастыре были наклеены надписи: «Великому Пушкину – от танкистов энской бригады». «Пушкину – от сталинских соколов», «Пушкин, ты в составе нашей роты дойдешь до Берлина» и пр.

Материалы о Пушкине в центральных газетах публикуются на видных местах, но теперь, в связи с успехами на фронте, рядом со славословиями товарищу Сталину, а также со списками награждений работников НКВД за освоение Дальнего Востока (читай: за строительство новых лагерей – в особенности для немецких и своих военнопленных – и организацию труда в них). Там, в лагерях, тоже чтут Пушкина, и КВЧ (культурно-воспитательные части зон) организуют митинги, на которых в первом ряду сидит руководство лагерей, и зеки читают со сцены стихи великого поэта-патриота.

В газетах пишут об успехах в восстановлении города Пушкина (бывшего Царского Села). «Памятник Пушкину – на прежнем месте» – гордо сообщает заголовок. Когда Красная армия отступала, скульптуру Пушкина «советские патриоты сняли и закопали глубоко в землю». В январе 1944 года солдаты ворвались в город и обнаружили только расколотый постамент. Монумент был выкопан и поставлен на прежнее место[406]. Гитлеровцы во время отступления разрушили город, а в нем лицей и дачу, где поэт жил с молодой женой. Теперь от имени Пушкина власти требуют возмещения ущерба: «Загублены величайшие ценности. Германии придется оплатить счет сполна»[407]. Начинается ответный грабеж Германии.

Советские войска освобождают Восточную Европу, заодно, естественно, ее оккупируя. В пушкинистике возникает новая тема. Научные сотрудники Института русской литературы Академии наук проводят беседы и лекции о Пушкине в частях Красной армии и на кораблях Краснознаменного Балтийского флота. Митинги, посвященные 145-летию со дня рождения Пушкина, состоялись в Ленинграде и в городе Пушкине. Срочно восстановили Дом культуры, который заполнили жители, офицеры Красной армии и пр. Литературовед В.А. Мануйлов рассказал (теперь именно это важнее всего) о мировом значении Пушкина. Газеты педалируют новую актуальную задачу. Вера Инбер, известная тогда поэтесса, закончила свою речь стихами:

Мы слово «Пушкин» говорим

И видим пред собой поэта,

Который родиной любим,

Как солнце, как источник света.

Мы слово «Пушкин» говорим

И видим город пред собою;

Он снова наш, опять над ним

Сияет небо голубое.

Мы слово «Пушкин» говорим,

Поэт ли, город – мы не знаем.

Душой мы с первым и вторым,

Мы их в одно соединяем.

И город наш, и человек —

Они для нас равны по силе,

Победой слитые навек

В едином образе России[408].

Разумеется, это, так сказать, дежурная лирика, написанная к событию. Но Вера Инбер политически точно соединяет в своем стихотворении три фактора: великого Пушкина, предстоящую великую победу и великую страну – Россию. Инбер была племянницей Льва Троцкого и всю жизнь боялась последствий этого родства, что наложило отпечаток на пафос ее поэзии.

Война двигается еще дальше на Запад. В секретных планах Сталина зреет умысел освобождения всей Европы. Требуется доказать, что русская культура выше и лучше западноевропейской. Значит, как говорится, сам бог велел ей господствовать над другими культурами. Естественно, происходит дальнейшее возвышение Пушкина: он должен работать на сегодняшний день, на партию, на коммунизм.

Предстоит гигантская по своему размаху кампания русификации Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии, Молдавии, стран Восточной Европы. Пушкин со своими произведениями для всех возрастов, связями с Европой и ее авторами видится компетентным органам в качестве, так сказать, идеального коммивояжера для сбыта русской культуры, книг, а прежде всего – насаждения русского языка в этих странах. Чуть позже на всех континентах, кроме Антарктиды, начнут создаваться филиалы московского Института русского языка имени Пушкина, которые КГБ будет использовать для вербовки своих агентов в разных странах. Если вы любите нашего славного поэта и наш великий русский язык, почему бы вам не помочь добрым дядям, которые тоже состоят при Пушкине?

Но это будет позже, а пока, в 1944-м, в Москве проводится конференция о роли русских ученых в развитии мировой науки. И, конечно, высшим достижением цивилизации на ней объявлены два человека, всемирные гении. Ректор МГУ И.С. Галкин заявляет: «Величественное здание русской науки увенчивают имена гениев человечества Ленина и Сталина»[409].

В день победы, 9 мая 1945-го, газеты публикуют статью известного официального драматурга, героизатора истории партии Николая Погодина. Погодин вспоминает начало войны и речь Сталина 6 ноября 1941 года. «И в те часы на устах Иосифа Виссарионовича прозвучало имя Пушкина… какая это была светлая, возвышенная мысль гордой, пламенеющей души!»[410]. Погодин цитирует большую часть одного из самых постыдных, шовинистических стихотворений Пушкина, инвективу «Клеветникам России», написанную в 1831 году по случаю реакции Запада на подавление русскими восстания в Польше и сразу же опубликованную.

…Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Стихотворение отражало озлобление русского правительства в связи с западными попытками вмешаться в русско-польские дела. История старая, как мир, но – снова весьма актуальная для послевоенного переустройства Европы. Что делать с захваченной Польшей, Сталин хотел решать сам. Западные союзники отыграли свою роль, и теперь им можно показать кузькину мать. Пушкин и тут оказался кстати.

В конце статьи Погодин снова цитирует две строки из того же стихотворения, где говорится, что Россия готова уничтожать и дальше любого противника:

Есть место им в полях России

Среди нечуждых им гробов.

Я учился в московской школе после войны, и это большое стихотворение учительница требовала выучить наизусть. Помню, как звонко я его декламировал. Между тем во времена Пушкина друзья резко критиковали поэта за крайне правую позицию, в нем выраженную. Стихотворение это углубило духовный кризис поэта. Многие отвернулись от него, обвинив в политическом ренегатстве, лизоблюдстве и даже сотрудничестве с тайной полицией. Теперь постыдное стихотворение по логике идеологии опять заработало, на сей раз – на новую имперскую систему.

Было ощущение, теперь уже забытое, будто Россия снова готовится к войне – на этот раз со всем миром. Разгоралась холодная война; советские солдаты вернулись из Европы домой, и власти не хотели, чтобы разительный контраст жизни в России с жизнью на Западе привел к недовольству, как это случилось после 1812 года.

Суть публикаций в газетах такова: Пушкин вместе с советским народом стал победителем, проявление любви к Пушкину есть «доказательство советского патриотизма», «сознательности и общественной активности гражданина». Биография поэта в эти годы переписывается, приноравливается к текущим событиям. Пушкин учил гордости, утверждению идеи, что мы, русские, – лучше всех.

Прошлое нужно было для подтверждения, что победа есть закономерное явление истории России, а значит, закономерны и великая партия, приведшая советский народ к великой победе, и ее великий лидер. Академик В. Потемкин, историк, дипломат, тогдашний нарком просвещения, заявляет, ничего не доказывая и не вдаваясь в подробности: «Уже первые шаги русского народа предвещали будущее величие России»[411].

Далее в той же статье Потемкин сопоставляет западные культурные ценности и русские: «Духовные властители Запада – Лейбниц, Вольтер, Гримм, Дидро (странный подбор. – Ю.Д.) будут дивиться, видя, какими исполинскими шагами шествует по пути прогресса русский великан. Русская литература засияет созвездием таких имен, как Радищев, Державин, Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Крылов, Тургенев, Достоевский… Корифеи марксистской науки – Ленин и Сталин, большевистская партия подняли Россию на небывалую высоту».

Корифеями марксистской науки вместо иностранцев Маркса и Энгельса академик Потемкин объявил наших Ленина и Сталина. Оставим без комментария утверждение о том, что Россия благодаря этим корифеям и их партии оказалась поднятой на небывалую высоту. Самое занимательное – заявление о том, что Лейбниц, Вольтер и Дидро, умершие в восемнадцатом веке, будут восхищаться русскими писателями, жившими в девятнадцатом. В июне 1945 года умер Вересаев – выдающийся биограф Пушкина, и даже некролог используется для толкования биографии Пушкина, чтобы сказать о нем полезные в данный момент пропагандистские штампы[412].

В 1949 году празднуется новый юбилей: 150 лет со дня рождения поэта. В рапорте сообщается, что в чествовании поэта приняли участие триста пушкинистов. 24 мая Сталин отдал приказ произвести праздничный салют в честь Пушкина. Чувство меры улетучилось: «150-летие со дня рождения А.С. Пушкина праздновалось в знаменательной обстановке мощного объединения прогрессивных сил всего передового человечества вокруг первого в мире социалистического государства»[413]. Советское литературоведение опять подводит итоги своей работы по созданию нового образа поэта, работающего на социализм, ведь «Пушкин близок и дорог людям Сталинской эпохи»[414].

Пушкинистами стали руководители Союза советских писателей, которые выступили на торжестве в Большом театре. «Теперь, – докладывал Александр Фадеев, – в среднем каждая семья в нашей стране имеет произведения Пушкина… великое наследие Пушкина подняла и несет в своих руках вся новая советская индустриальная и колхозная Россия, все народы Советского Союза»[415]. Константин Симонов раскрыл в своем докладе суть классовой борьбы вокруг Пушкина (сократим длинные пассажи): реакционеры, состоявшие на содержании у российского капитализма: Анненков, Дружинин, Фет, Минский, Розанов, Сологуб, Соловьев и многие другие – пытались отнять Пушкина у народа и присвоить его себе[416].

Происходившее можно назвать новой чисткой поэта. Перед пушкинистами партией поставлена задача отмести «лженаучные буржуазные, идеалистические и космополитические концепции в трактовке творчества Пушкина», показать «связь великого поэта с современным ему революционным движением, подчеркнуть великое братство народов нашей социалистической Родины»[417]. Разве еще не отмели, не показали, не подчеркнули? Видимо, недостаточно.

Теперь именно разоблачение загнивающего Запада – один из актуальных аспектов пропаганды, и передовик Пушкин участвует в этом процессе. «Растленной культуре американо-английских империалистов и ее представителей, являющихся лакеями своих хозяев, противостоит светозарный облик величайшего гуманиста и жизнелюбца Пушкина, разоблачающего всякое стяжательство»[418].

Снова подправляется биография Пушкина, начиная с детства. Не война теперь в центре лицейской жизни поэта, а нечто другое. В образовании Пушкина исчезает полностью французский язык, остаются только русские сказки. Осуждаются авторы, писавшие, что в лицее были иноземные влияния. «Нет, – пишет Б. Мейлах, – лицейская система была системой русской передовой национальной педагогики, основанной на высокой идейности и патриотизме… Пушкин был в лицее предводителем самой передовой группы молодежи». А затем, оказывается, он стал одним из вождей русского просвещения. И опять: «Всю свою жизнь Пушкин посвятил патриотическому служению родине и народу»[419].

А еще через год, в июне 1950-го, то есть спустя девять лет, Сталин вдруг опять вспомнил о Пушкине, и тут что ни фраза, то выдающееся открытие. Судите сами.

«Со времени смерти Пушкина прошло свыше ста лет. За это время были ликвидированы в России феодальный строй, капиталистический строй. Стало быть, были ликвидированы два базиса с их надстройками и возник новый, социалистический базис с его новой надстройкой. Однако если взять, например, русский язык, то он за этот большой промежуток времени не претерпел какой-нибудь ломки, и современный русский язык по своей структуре мало чем отличается от языка Пушкина»[420].

Суть умозаключения Сталина (если это писал он сам) в том, что русские говорят по-русски. И литературоведы делают вывод: «Гениальные указания И.В. Сталина об историческом неувядаемом значении языка Пушкина открывают новую страницу в пушкиноведении»[421]. В одной из работ мы прочитали пространные доказательства, что в соответствии с указаниями товарища Сталина Пушкин поддерживает положение о неразрывности языка и мышления[422].

В программном заявлении, подписанном коллективно всем Институтом русской литературы (Пушкинским Домом), говорится: «Первостепенное значение имеет изучение языка Пушкина в свете гениальных трудов товарища Сталина о марксизме в языкознании… Совершенно очевидно, что изучение сталинских работ о марксизме в языкознании имеет решающее значение не только для исследования языка Пушкина, но и для подъема на высшую ступень всего пушкиноведения»[423]. В одной литературоведческой работе находим, что пушкинистикой занимался не только Ленин, но и Берия: «Так, красочно переданная Пушкиным фраза: «…до пламенной Колхиды», получившая прекрасное применение у Ленина (Л. Берия. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. 1948, с. 123), назвавшего великого Сталина «пламенным колхидцем», связана была у поэта с самым занимательным мифом – о походе аргонавтов…»[424]. Но, безусловно, главным пушкинистом теперь становится лично товарищ Сталин.

Разъясняется историческая функция поэта Пушкина. Он «подготовлял величие нашей эпохи». И поэтому «наше ленинское, сталинское время со всею своею открытой душой принимает Пушкина». В вопросах истории и политэкономии Пушкин начинает мыслить в унисон с главным пушкинистом, становится критиком ненавистного капитализма: «Непрочность здания старившегося капитализма Пушкин чувствовал очень глубоко, и здание это было омерзительно ему»[425].

Культ Пушкина становится частью культа Сталина. Как выразился известный тогда литературовед Н.Ф. Бельчиков, только что вступивший в партию, после чего принятый в члены Академии наук, только наша советская эпоха под руководством партии Ленина – Сталина способна сказать новое, исторически правдивое слово о Пушкине[426]. Миф о Пушкине преображается в связи с задачами кампании борьбы с космополитизмом.

Теперь главная заслуга Пушкина состоит не только в том, что он был великим русским поэтом, что воспевал победы русского оружия, что создал «представление о России – спасительнице Европы, подтвержденное историей»[427]. Важнее всего, оказывается, что Пушкин был русским и даже, как было сказано о нем еще в прошлом веке, «самым русским».

Известный полуанекдот о разговоре Пушкина с Александром Тургеневым и Вяземским, когда Пушкин стал ругать заграницу, а Тургенев ему посоветовал: «Да съезди, голубчик, хоть в Любек», теперь называется «борьбой Пушкина с А. Тургеневым и П. Вяземским за передовую национальную культуру». Притом совет съездить в Любек (то есть за границу) ловко убран из диалога[428].

«Критика Байрона со стороны Пушкина, – объясняет Н.Ф. Бельчиков, – была критикой политического друга, видевшего слабости и отставание передового человека Запада. Пушкин видел это как передовой русский человек и осудил Байрона»[429]. Б. Мейлах идет еще дальше, заявив теперь, что наш Пушкин вел борьбу с Байроном и даже – «борьбой против подражательности иноземной словесности… была проникнута вся деятельность Пушкина». Оказывается, Рылеев в оде «На смерть Байрона» писал:

Одни тираны и рабы

Его внезапной смерти рады, —

не зная, что Пушкин радовался его смерти[430]. И вообще: «Величие Пушкина символизирует и отражает величие выдающейся русской нации»[431].

В войну Пушкин боролся с внешними врагами, теперь он борется с врагами внутренними. Это называлось «идейно-творческой эволюцией Пушкина», и состояла она в «борьбе за русскую передовую национальную культуру». Подчеркивалась связь «его патриотизма с прогрессивными тенденциями исторического развития»[432]. О, великий и могучий русский язык!

Он снова становится декабристом, революционером, он как бы обретает партийность. Отдельные части биографии мешают Пушкину участвовать в борьбе с космополитами, поэтому они подправляются, создаются, так сказать, подмифы.

Прежде всего – национальное происхождение Пушкина. Он сам считал себя потомком негров, поскольку предок его по матери, урожденной Ганнибал, был, как всем известно со школьной скамьи, вывезен из Африки и подарен Петру Великому. Кроме того, по отцу генеалогическая линия Пушкина восходит к шведскому выходцу Радше. Теперь прелестные многонациональные корни поэта замалчиваются, подчеркивается чистокровная русскость Пушкина, его русские предки по отцовской линии без шведов, а материнская линия не упоминается. Кстати, позже, в шестидесятые годы, Пушкин станет снова потомком негров, – когда политические интересы Советского Союза этого потребуют. Пушкин будет помогать органам внедряться в Африку, на Кубу, в страны Южной Америки.

Затем – язык и литературная школа Пушкина. Он вырос в дворянской семье и среде, где все говорили по-французски. Русскому языку Пушкина учила плохо говорящая по-русски бабка, когда мальчику было пять лет. Лицей, учебное заведение, которое он окончил, был французского типа. Первые его литературные произведения написаны по-французски.

И позже форму, мысли, а иногда и содержание Пушкин охотно заимствовал из произведений европейской литературы. Разумеется, великий русский поэт писал главным образом по-русски, но и в конце жизни сообщал философу Петру Чаадаеву: «Я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычней нашего…». Даже подписывался поэт подчас по-французски: Pouchkine.

В новом советском мифе эти аспекты биографии отходят, заменяются абстрактными текстами о воздействии на поэта русского народа, русского фольклора. Преувеличивается влияние на него мужиков, ямщиков, станционных смотрителей, слуг, а прежде всего – русской няни Арины Яковлевой, которую он, будучи холоден к матери и отцу, действительно любил, но которая была неграмотной, большой любительницей выпить и поставляла ему в постель крепостных девушек, когда поэт приезжал в Михайловское.

Очевидное влияние на Пушкина иностранной литературы в серьезной пушкинистике преуменьшается, а в популярной и в учебниках полностью отрицается. Наоборот, подчеркивается мировой восторг творчеством Пушкина и влияние его на разные литературы, особенно, конечно, на писателей стран Восточной Европы. Пушкин превращается в борца за дружбу народов нашей страны и всего так называемого прогрессивного человечества, – само собой, под руководством старшего брата. По радио в подкрепление речей о дружбе народов звучат строки из стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» о том, что русского поэта будут знать все нации нашей страны и – «друг степей калмык». Под ритм этих стихов малые народы с юга подвергались репрессиям.

Итак, великий русский писатель-патриот, национальная святыня, живой памятник, человек-заповедник, создатель современной русской литературы и языка стал символом великой Страны Советов и олицетворением всего самого лучшего в советском народе. После победы во Второй мировой войне народ этот, согласно имперскому кремлевскому мифу, стал Мессией и обрел право вести в светлое будущее другие народы и государства. Осуществлял это право на практике великий кормчий, который стоял у руля. Таким образом, глава страны Сталин соединялся кратчайшей линией с главным поэтом, ведь, как и Сталин, Пушкин именуется «великим вождем»[433].

Больше того: Пушкин назначается в сыновья Сталина: «Только нашей эпохе по росту великан Пушкин, и разве в круг друзей, таких, как Чкалов и другие могучие богатыри – сыны Сталина, не вошел бы со своей простодушной улыбкой мудреца Пушкин?..»[434]. Приехавший в Москву Поль Робсон то и дело повторяет со сцены два этих русских имени (впрочем, возможно, он больше и не знал). Согласно анекдоту, были объявлены три премии за лучший проект памятника Пушкину. Третья премия предложена за проект «Сталин читает Пушкина».

– Эта верна ыстарычески, – говорит Сталин, – но не верна палытычески. Гдэ генэралная лыния?

Вторая премия предлагается за проект «Пушкин читает Сталина».

– Эта верна палытычески, – говорит Сталин, – но не верна ыстарычески. Ва врэмя Пушкина товарищ Сталин эщо нэ писал кныг.

Первую премию получил проект «Сталин читает Сталина».

Говорят, вождь любил рассказывать анекдоты про Пушкина. Может быть. Но дело в том, однако, что и сам Сталин в молодости писал стихи и, видимо, мечтал стать поэтом (как Гитлер – художником), пытался переводить «Витязя в тигровой шкуре». Говорят, классик грузинской литературы Илья Чавчавадзе одобрил стихотворения молодого Джугашвили и даже опубликовал в газете «Иверия».

Поэт и переводчик Александр Ойслендер рассказывал мне, как однажды его вызвали к секретарю ЦК партии по пропаганде и дали переводить стихи с грузинского на русский. Ойслендер видел эти стихи в старом учебнике «Родное слово» для начальной грузинской школы и сразу сообразил, что они принадлежат Сталину. На грузинском языке эти стихи выставлены в музее в Гори.

Когда Ойслендер принес, вялый от страха, переводы, ему дали портфель. Дома он открыл его – портфель был полон денег. Стихи так и не были напечатаны по-русски. О причине мы можем только гадать.

Но в анекдотном ручейке тех лет любовь Сталина к поэзии освещалась несколько иначе. Пушкин пришел к вождю пожаловаться:

– Товарищ Сталин, меня не печатают.

Сталин снимает трубку:

– Товарищ Фадеев, издайте сочинения товарища Пушкина.

Пушкин продолжает:

– У меня квартиры нет.

Сталин звонит в Моссовет:

– Дайте квартиру товарищу Пушкину.

– Спасибо, товарищ Сталин, – говорит счастливый Пушкин и уходит.

Сталин снимает трубку:

– Товарищ Дантес, распорядитесь насчет товарища Пушкина.

Я встретил математика, который, сидя в лагере, рассказал этот анекдот, за что ему удвоили срок.

Советский патриотизм означал, что Сталин и родина слиты. Индивиду следовало зарубить себе на носу: жизнь в Советском Союзе лучше, чем в любой другой стране мира, а счастье дал нам Сталин. Необходимо на каждом шагу подтверждать свою любовь к нему. И, конечно, к родине – самому лучшему и самому передовому в мире социалистическому отечеству.

Пушкин работал, как сформулировали пушкинисты, в качестве «учителя беззаветной преданности Родине». Цензура аккуратно выполняла требования этого тотального патриотизма. Владимир Тендряков записал в мемуарах, много лет спустя опубликованных, что после войны он читал издание детской сказки Пушкина «О царе Салтане». В тексте вместо изъятой у Пушкина строки стояли точки. Строка гласит:

За морем житье не худо[435].

И вот тут мы подобрались вплотную к одной из наиболее любопытных прорех в агитпроповском мифе о Пушкине как государственном поэте и ортодоксальном патриоте. Впрочем, темы этой, как ни странно, за ничтожным исключением, вообще избегала пушкинистика на протяжении всей своей истории.

Живой Пушкин никогда не видел заграницы, куда собирался отправиться в 1817 году сразу после окончания лицея. Павлу Катенину, встретившемуся с молодым поэтом в театре, Пушкин сказал, что «он вскоре отъезжает в чужие краи», из кишиневской ссылки он хотел удрать в Грецию, в Одессе получил два отказа на официальные прошения царю и договаривался с контрабандистами, чтобы его спрятали в трюме корабля. «…Не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь, – писал поэт брату. – Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene ibi patria («Где хорошо, там родина». – Ю.Д.). А мне bene там, где растет трын-трава, братцы».

Он мечтает попасть в Италию, видит во сне Францию, собирается в Африку, думает об Америке. Из Михайловского, заказав парик, Пушкин планирует побег через Польшу в Германию в качестве слуги своего выездного приятеля. Он придумывает липовую болезнь, подтвердив ее справкой от ветеринара, чтобы его пустили к врачу в Ригу, так как оттуда на корабле до Европы недалеко. «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство, – пишет он Вяземскому. – Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь».

Он бежит на Кавказ, чтобы посмотреть, мыслимо ли перебраться в Турцию, готов отправиться в Китай. Он безуспешно просится у начальника Третьего отделения Бенкендорфа в Париж. Больше того, он пишет гимны царю и патриотические вирши (в том числе военные) в надежде на благосклонность и, возможно, на получение в качестве награды поездки за границу. «Куда б ни вздумали, – обращается он к друзьям, собирающимся за рубеж, – готов за вами я…».

Россия превратила его в невыездного, в отказника, и поэт умер на цепи. За год до смерти великий патриот Пушкин жаловался в письме к жене: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом!» И поставил восклицательный знак, который, вообще говоря, в его письмах встречается нечасто.

Зададим простой вопрос, который еще никогда не ставило пушкиноведение: поэт хотел поехать и вернуться или – эмигрировать?

Сперва Пушкин намеревался служить за границей по дипломатической части – таково было его образование и юношеские планы. Потом он пытался просто поехать с целью путешествовать и набираться впечатлений. Ему не дали этого сделать, и тогда он стал искать пути выбраться за границу тайно. Для каждого, кто понимает традиционную русскую ситуацию, ясно, что вернуться беглецу или самовольному изгнаннику (он называл себя сам и так, и так), – значило закончить свои дни на каторге. Такую судьбу Пушкин без всякого энтузиазма примерял к себе не раз.

Побег из России на Запад автоматически отрезал любому перебежчику путь назад. Стало быть, нам придется признать, что, задумывая бегство, первый поэт России примеривался к статусу политического эмигранта: «…Верно нога моя дома уж не будет». Любил ли Пушкин свою страну? Любил. И хотел умереть на родине. Но еще никто не доказал, что эмигранты любят родину меньше, чем те, кто живет внутри.

Такова закулисная сторона биографии поэта, которая по понятным причинам всегда ретушировалась, ибо с ней трудно увязать официальный образ государственного поэта – патриота. В этом смысле, вообще говоря, советское литературоведение могло найти в истории литературы истинных официальных патриотов отечества вроде Булгарина, Греча, Лобанова, с которыми, между прочим, у литературных бонз, связанных с тайными органами, было большее родство душ.

Стало ли мифотворчество историей сегодня?

Происходит нечто любопытное. В 1999 году исполняется двести лет со дня рождения Пушкина, и к юбилею уже идет вполне традиционная подготовка. В государстве, потерявшем ориентацию в пространстве и плывущем неизвестно куда без руля и без ветрил, кажется, только он, Пушкин, и остается прочным корнем культуры, на который можно опереться.

Значение Пушкина для России бесспорно, но ситуация, похоже, все еще двусмысленная. История, литература, искусство продолжают оставаться вовлеченными в политику, и очень трудно войти в берега. Мы живем в век изживания иллюзий, а Пушкина все еще укрывают от истины. Преувеличивая интернациональное значение Пушкина, должностные пушкинисты состояли при этой государственной религии, становились монопольными толкователями мыслей святого поэта, жрецами, ведающими Пушкиным, его рукописями и даже его родственниками.

В демократическом обществе делать это труднее, но пока любое нетрадиционное слово касательно святости Пушкина все еще встречается с неприязнью. Даже читатели, приученные к отфильтрованным сведениям о поэте, подчас нетерпимы. Вместо него, живого и бездонного в своих противоречиях, нам все еще предлагают некий плакат, иллюстрирующий указания начальства, или Пушкина – истинного христианина взамен старого образа Пушкина-атеиста. Видимо, до реального Пушкина мы еще не доросли.

1992

Тотальный экстаз, или С кого начинать летосчисление

Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после Петра Великого – одно уголовное дело.

Федор Тютчев

Переименуем «русских» в «петровцев»?

Приближение к рулю очередного вождя гипнотически окрыляет передовую российскую общественность. Обещания улетучиваются, как утренний туман, будто и не витали в воздухе, контроль над умами крепнет. Вот-вот свежеиспеченный лидер широким жестом дозволит пишущей братии сравнивать себя с великими реформаторами прошлого и прежде всего с Петром Алексеевичем. Нам только дай: разукрасим так, что и родная мать не узнает. Все видят, как единодушная пресса быстренько склеивает имидж спасителя нации, за сим следуют тотальные выборы, и… тут у нас неизбежно возникают исторические ассоциации.

Описания русских царей, когда их много читаешь, действуют как промывка мозгов.

Какая таинственная сила побуждает верить, что новичок поможет не только бизнесу и пенсионерам, но и балеринам, и киношникам? Не охвачены упоением пока только последователи альтернативной любви.

Писатели, конечно, впереди. Стремление к истине мирно уживается с идолопоклонством, и это важная черта российского менталитета.

Будто в прошлом не выливали ушаты лести, а воз и ныне там. «История не роман, – писал Николай Карамзин, – и мир не сад, где все должно быть приятно: она изображает действительный мир»[436]. Добавлю: до тех пор, пока перо не коснулось главы государства. Тут сразу начинают течь слезы умиления. Молодой Пушкин, ухаживавший за женой Карамзина, по этому поводу иронизировал: воспевают-де «необходимость самовластья и прелести кнута». А сам?

С горечью приходится взглянуть на аллилуйную сторону сочинений гения, ибо именно он у нас все. «В Пушкине, – вспоминал Вяземский, – было верное понимание истории, свойство, которым одарены не все историки. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость… Он не писал бы картин по мерке и объему рам, заранее изготовленных… для удобного вложения в них событий и лиц, предстоящих изображению…»[437]. Возникает, однако, вопрос: какое это – верное понимание? Верное с чьей точки зрения? И если под меркой и рамой Вяземский понимает установки сверху, как надо изображать исторические фигуры, то в свете этого интересно посмотреть, как независимый автор рисовал вождей.

Может ли поэт быть объективным, или, мягче, более объективным, чем историк? Оба, Карамзин и Пушкин, пользовались фактами из прошлого как фабульным источником. Предпочитавший холодное наблюдение государственный историограф Карамзин то и дело проявлял свою антипатию к Петру Великому, переступая через рамки официального апологетического мнения. Пушкин в большей степени стирал границу между историей и литературой. Белинский называет это «учено-художественной историей», имея в виду, что Пушкин соединял два таланта: историка и писателя[438]. А разве Карамзин не соединял? Очевидно, речь должна идти о процентах, о степени объективности, которая трудно измеряема, но в основе которой лежит обнаружение фактов или же утаивание их в угоду концепции.

Искажение истории в свою пользу необходимо властям на каждом витке развития государственности, чтобы самоутверждаться и приноравливать к себе менталитет нации. Особенно это касается такой традиционно важной движущей силы, как патриотизм, поддержанию которого исторические факты подчас мешают.

Приукрашивание лидеров в России всегда имело место, а если отличалось в Новейшей истории, то размахом и цинизмом, чему все свидетели[439]. Мы не можем обойти Пушкина, а Пушкин не мог миновать царя Петра. Что влекло поэта к царю?

Пытаясь «верно» понять историю, заметим, что реформы Петра подготавливались до него, а многие из них осуществлялись после. Его заслуга в хирургической операции: царь резал, а зашивали другие. Но именно Петру отдано авторство и сгущенные, концентрированные почести. Таково русло, по которому уготовано было плыть Пушкину-историку – по течению, не против него.

Исходным источником интереса Пушкина к занятиям русской историей (если не считать лицейских уроков) был Карамзин. Правительство стимулировало мифологию о Петре. Этим его наследники укрепляли свой авторитет внутри страны и за рубежом. Так, граф Шувалов доставлял специально отобранные редкие книги, рукописи и деньги Вольтеру, чтобы тот составил «Историю Петра Великого», что и было выполнено. Вольтер округлил все острые углы, например казнь Монса, любовника петровской жены Екатерины, смерть самого Петра и борьбу за престол после его смерти. А между тем, уже существовали опубликованные источники, например «Записки графа Бассевича»[440].

Чувство меры в преданности индивида государству терялось. Современник Пушкина министр финансов граф Егор Канкрин писал: «Если рассудить, то мы по справедливости, вместо того, чтобы называться русскими, должны прозываться петровцами»[441]. И всегда Петр окутывался славой. Только на первых двух страницах «Публичных чтений о Петре Великом», приуроченных к официальным празднествам по случаю двухсотлетия со дня рождения Петра, авторитетный историк Сергей Соловьев называет Петра «великим человеком» 13 раз и один раз «величайшим»[442].

Наши российские Будды

Слава граждан в России измеряется степенью приближенности к престолу. Исключения редки, и гений Пушкин исключением не стал. Вот уже полтора столетия в русском национальном сознании установлена прямая связь между двумя вершинами: Петр Романов и Александр Пушкин. Связь эта астральная, она проходит в особой внеземной сфере: «Там русский дух… там Русью пахнет!» Традиционная формула: «Царь дан нам Господом» в случае с Петром подменяется на: «Царь и есть Бог». «Он Бог твой, Бог твой был, Россия», – заклинал в оде Ломоносов. Но если царю Петру, так сказать, по должности положено нечто божественное, то поэт Пушкин в цари произвел сам себя («Ты царь себе, живи один»), а нимбы вокруг обоих рисовались биографами.

«Пушкин – самый ясный русский дух», – писал Петр Струве[443]. Что означают слова «самый ясный» в определении исторической фигуры? «Пушкин есть единственный в русской литературе поэт творческого начала духа», – считал Семен Франк. Он пояснял, что поэт именно через Петра воспринял чутье к государственному и культурному творчеству[444]. Чувствуете? Через царя, который умер за сто лет до него, писатель ощутил себя в другой эпохе. Василий Ключевский указывает на две эпохи «решительно важные в движении русского самосознания», два лица, «тесно связанных логикой исторической жизни. Один из этих деятелей – император, другой – поэт. «Полтава» и «Медный всадник» образуют поэтическую близость между ними»[445]. Дмитрий Мережковский устанавливает даже гороскопную зависимость этих светил друг от друга: «Без Пушкина Петр не мог быть понят как высшее героическое явление русского духа»[446].

Тандем «Пушкин – Петр» апологетически многажды отмечен в пушкинистике. Однако, несмотря на наличие астральной связи между духами, Петр не сообщил о своем отношении к Пушкину, и нам остается исследовать взгляд Пушкина на Петра без обратной связи.

Осмысление поэтом роли Петра имеет место в стихах, в прозе и еще в заметках «Долго Россия оставалась чуждой Европе…» и «О дворянстве». «Сущность пушкинского истолкования петровских преобразований остается спорной», – считал В. Пугачев[447]. Спор шел о том, что хотел сказать Пушкин, анализируя суть деятельности Петра: «Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют. – Петр I одновременно Робеспьер и Наполеон (Воплощенная революция)». Ничего спорного тут не видится, это та же апологетика.

К пушкинскому восхищению царем Петром постоянно добавлялось то, что надо живущим в данный момент. Например, в советской пушкинистике считалось, что, употребив применительно к Петру слово «революция», Пушкин «дал новое направление русской истории»[448]. Пушкин-художник менялся и, казалось, чувствовал недостаточность одной розовой краски в описании своего героя как «сильного человека», «необыкновенной души», «северного исполина», «вдохновенного строителя». Немецкий писатель Кениг со слов Николая Мельгунова писал: «Судя по его (Пушкина. – Ю.Д.) симпатии к Петру, казалось, что он призван был отвергнуть нерасположенность к нему Карамзина»[449]. Читайте: отвергнуть критику и восхвалять. И действительно, годы спустя Пушкин стал еще ближе к официально одобренной точке зрения. Проявилось это, в частности, в конфликте Пушкина с Адамом Мицкевичем, который считал Петра мрачным символом империи-монстра, отрицательно относился к идее безмерно разрастающегося государства. Пушкин же, вдохновляясь своим героем, потерял здравый смысл: «Петр Великий, который один есть целая всемирная история».

А что если взглянуть трезвее в надежде понять, зачем писателю цари? Хотя принято считать, что Пушкин интересовался Петром всегда, фактически интерес связан с Николаем I и имеет своим началом верховную аудиенцию 1826 года, на которой тема явилась из уст царя. Царь Николай любил говорить прагматически: «Мы, инженеры». Но поскольку он сделался духовным отцом России, можно сказать, что Николай Первый был первым инженером человеческих душ. Или, в крайнем случае, вторым, после Петра Великого.

Подтекст формулы «Петр – Пушкин» следует читать «Николай – Пушкин». Переложим кратко содержание стихотворения «Стансы» на язык презренной прозы. «Стансы» значит то же, что «строфы», а согласно литературной энциклопедии, «по жанровому признаку строфы были закреплены за одой». Содержание «Стансов» вполне одическое. В первых двух строках поэт заявляет, что страх позади и в будущем он ожидает славы. Затем переходит к Петру, славу которого вначале омрачили мятежи и казни. Петр привлек сердца правдой, а нравы укротил наукой. Петр был смелым просветителем, патриотом и предвидел роль России. Далее с явным перехлестом рисуется многорукий, как буддийский бог, Петр:

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Наконец, в последнем четверостишии поэт обращается к тому, кто, услышав его мольбы, вернул его из ссылки и от кого зависит теперь признание: конечно же, семейное сходство у Петра Великого с Николаем. Пушкин двуедин: он советует царю быть таким же неутомимым, твердым (после расправы с декабристами совет продолжать быть твердым вполне в русле официальной политики), но также не таить зла. Налицо компромисс: Пушкин воспевает преемственность героизма и мудрости Петра, генетически воспроизведенных в Николае, а за лояльность получает личное монаршее покровительство, однако же в связке со слежкой и «личной» цензурой царя.

В доказательство критики в адрес Николая часто ссылаются на высказывание поэта: «В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого».

Однако в дневнике поэта записано: «Кто-то сказал о Государе: II у a beaucoup de praporchique en lui et un peu du Pierre le Grand». Кто-то сказал – не Пушкин. И перед концом жизни поэта, к десятилетию восшествия на престол Николая, пишется стихотворение «Пир Петра Первого», называемое в пушкинистике программным. Оно торжественно открывает первый выпуск пушкинского «Современника» за 1836 год. Но стихи без подписи Пушкина, который вдруг застеснялся публично выказать почести Николаю. Поэт перечисляет общеизвестные деяния «чудотворца-исполина» Петра, в основном военные доблести, во вполне традиционной манере. В конце во время пира царь прощает подданным вину. Комментарии связывали прощение с частичной амнистией декабристам, провозглашенной Николаем по случаю десятилетия своего правления. В советских источниках делается вывод, что Пушкин был якобы недоволен: царская амнистия оказалась неполной. «Пушкин еще раз показал непреклонность своей гражданской позиции», – пишут пушкинисты[450]. Но это, конечно же, натяжка.

Кумиризация всей страны

Пушкин – наш учитель во всех областях, учит он нас и как правильно писать о главе государства. Наиболее подходящее слово, которым Пушкин характеризует монумент Петру, по справедливому замечанию Р. Якобсона, – кумир[451]. В словаре к этому слову дается синоним «идол» и пояснение: «То, чему кланяются». Не случайно жесткий Рылеев, упрекая Пушкина в подхалимаже живому царю, резко оценил стихи как «верноподданнические филиппики за нашего Великого Петра».

Было бы необъективным усматривать в одном Пушкине то, что происходило в литературе вообще. Многие писатели сосредоточили тогда усилия на сочинении произведений о Петре, ибо Николай Павлович хотел выступить в роли нового Петра. И в книгах пошла новая волна прославления Петра. Типичный пример – историческая повесть Петра Фурмана «Саардамский плотник».

«…Все единодушно и с восторгом воскликнули:

– Честь и слава и многие лета русскому царю!

– Да здравствует Петр Алексеевич истинно Великий!

И все оживились, все дышало радостию и восторгом. В это самое время светлый золотой луч осветил Саардам и окрестности его, как бы приветствуя русского царя; легкий ветерок округлил паруса лодок, плывших по морю, и мельничные крылья закружились быстрее и быстрее, как бы принимая участие в общей радости.

Все веселилось, все ликовало, и долго-долго эхо вторило общему восклицанию:

– Да здравствует славный русский царь!.. Ура!.. Ура!..»[452].

Аналогия была прозрачно угадываемой. Под властью доктрины «Николай есть новый Петр» оказался даже Белинский. «В отношении к внутреннему развитию России, – писал он, – настоящее царствование без всякого сомнения есть самое замечательное после царствования Петра Великого»[453].

Следом за принятием поэтом придворного звания, чина, а значит, определенных условий самодержавной власти, последовала ее идеализация, сотворение мифа о царях-героях. И тут Пушкин оказывается талантливее всех нас: он размышляет не просто о прославлении трона, но – о науке славы. Наука славы, или (введем слово) кумиризация, составляет важный аспект русской литературы, а прославление царей, вождей и президентов оказывается полезным для карьеры славословца. Все, в том числе чисто человеческие черты, характер, манеры, поведение государя, служит – и таков на практике принцип пушкинского мифа – оправданию деятельности Петра.

Превыше всего – и сегодня это опять звучит свежо – выступает апологетика необходимости тотального прогресса, основанного на насилии, на бесчеловечности, другими словами, прогрессивного насилия, или насильственного прогресса. Показателен принципиальный спор поэта с историческим писателем Иваном Лажечниковым. Несколько огрубляя суть спора, скажем, что Пушкин в письме упрекнул Лажечникова, что тот оскорбляет достойных людей прошлого, показывая их жестокость. «Низких людей, – резко отвечает ему Лажечников, – подлецов, шутов, считаю обязанностью клеймить, где бы они ни попадались мне…». Не странно ли, что Лажечников пытается убедить Пушкина в необходимости правды о русском кровавом прошлом?

Эпиграфом к «Арапу Петра Великого» (название введено в обиход биографами) Пушкин выписал строку из поэмы Николая Языкова «Ала»:

Железной волею Петра

Преображенная Россия.

Мысль эту, которая возродилась в «Медном всаднике», читаю со своим неизгладимым опытом, по случайности пережив Железного Феликса, железную волю Сталина, паровоз его имени, лагерную Магнитку, железного карлика Ежова, пионерские соцсоревнования по сбору железа и бум БАМа.

Наука славы увлекает, затягивает в свой омут. Автор неоконченного «Арапа Петра Великого» устанавливает персональные родственные связи с царем. Фантазия не знает меры: «Император посреди обширных своих трудов не переставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успехов и поведения… Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здоровии, благодарил за ревность к учению и, крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления».

Это псевдобиография Ибрагима Ганнибала, который на самом деле вырвался в Париж, там загулял и был угрозами царя выдворен обратно. Ничего подобного, объясняет нам Пушкин. Царь был истинным отцом моему предку. Не отцом нации, каковым любой царь является по статусу, придуманному сервилистами, а любящим отцом моего собственного прадеда – разница существеннейшая. Пушкин смело утверждает, что Ибрагим Ганнибал (он пишет «Аннибал») «принадлежит бесспорно к числу отличнейших людей екатерининского века», при этом поэт признает, что документов нету.

Пушкин всегда приукрашивал свою родословную и роль своих предков в истории, как доказал С. Веселовский. Приближение своих предков к престолу – не что иное, как пушкинский миф о себе самом, и славословие деяниям царя логично вписывается в биографию поэта. «Образ Петра, – отмечает советский исследователь, – является идейным центром романа»[454]. Часть этой мифологемы – восхваление оккупации Петром соседних территорий как справедливой и героической акции. Пушкин создавал свои произведения о Петре в то время, когда возобновились «расширительные» военные операции русской армии для продвижения на Восток, в Персию, вокруг южных и северных берегов Черного моря в Турцию. Ретроспективно Пушкин писал даже, что «сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии». Другими словами, овладение Индией было пустой выдумкой Наполеона, но станет, по Пушкину, реальностью для России. Пушкин оказывается единомышленником некоторых современных агрессивных политиков.

Поэт в совершенстве владеет эзоповским языком: «захватническая политика» именуется: «утверждение морского величия России». Об оккупации Прибалтики: Россия «обеспечила новые заведения на севере». Петр захватил Азов, чтобы «сблизить свой народ с образованными государствами Европы», поэтому он «нетерпеливо обращал взоры» на Персию, Турцию, Швецию. «Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, – при стуке топора и при громе пушек, но войны, предпринятые Петром Великим, были благодетельны и плодотворны». Чем же отличается эта фразеология от официальной? По краю медали «На взятие Азова», выпущенной для царя Петра, читаем, что он «молниями и волнами победитель» и – замечательное слово: «присоединитель».

Не дописав «Арапа…», Пушкин принимается за поэму «Полтава». Известно, что он считал «Полтаву» самым зрелым, оригинальным из своих поэтических произведений. Но она была навеяна «Мазепой» Байрона, «Войнаровским» Рылеева и (что, возможно, дало толчок созданию поэмы) за три месяца до начала работы поэта над «Полтавой» в «Невском альманахе», издаваемом Егором Аладьиным, была опубликована повесть самого Аладьина «Кочубей». Из нее Пушкин позаимствовал сюжет флирта Марии с Мазепой. Из нее же взял имя Мария, звучащее приятнее, чем историческое, но слишком простецкое имя дочери Кочубея – Матрена. Следующий шаг Пушкина: он ругает Аладьина. Не называя его по имени, пишет, что тот изобразил «утонченные ужасы, годные во французской мелодраме».

Нам уже доводилось высказать мнение, что субъективно главной темой «Полтавы» оказался не подвиг Петра, а донос Кочубея царю Петру, и это связано с несостоявшейся попыткой привлечения Пушкина для службы в Третьем отделении. Или наоборот: тема доноса возникла и разрослась в поэму как результат психологических переживаний поэта в связи с вербовкой[455]. Оставим фрейдистам возможность объяснить причины этого феномена. Важно другое: «Полтава» в определенном ракурсе провозглашает расхождение Пушкина с некоторыми старыми единомышленниками ради поддержания официального мифа о Петре, – ведь поэт говорит в предисловии о попытках некоторых писателей «сделать из него (Мазепы. – Ю.Д.) героя свободы», а это сделал Рылеев.

Пушкин становится государственником, и следом идет воспевание им войны и крови. Николай Тургенев, сидя в Лондоне, возмутился появлением пушкинской «Полтавы». Прочитав поэму, он сравнил Пушкина с одописцем и графоманом графом Хвостовым. Одическое начало действительно имеет место в поэме. Если у Вольтера в «Истории Карла XII» симпатия к человечному Карлу, представителю европейской культуры, и в то же время оправдание мотивов царя Петра, управляющего варварской страной варварскими методами, то у Пушкина – активный восторг в описании Петра и, наоборот, приземление Карла XII. Акцент на нравственном превосходстве русского царя и глумление над врагом. Петр в поэме – «мощный властелин судьбы», идущий к великой цели. Карл – весь подвластен личной карьере, неспособен к принятию самостоятельных решений. Мазепа у Пушкина – примитивный злодей, губитель, «он не ведает святыни, он не помнит благостыни, он не любит ничего, кровь готов он лить, как воду, презирает он свободу, нет отчизны у него» и пр. Существует вековая традиция в литературе оглуплять врагов. Замените Мазепу чеченцем, и будет в самый раз в иную эпоху.

Пушкин то и дело подчеркивает сверхъестественность Петра, который «весь, как Божия гроза». Про Сталина, описанного так, мы пишем: культ, лизоблюдство. А по отношению к Петру, может быть, в силу временной отодвинутости слова Пушкина воспринимаются как должное. Как сказал Петр Струве о поэте: «Он был певцом Петра Великого»[456]. Роль Пушкина пронзительно почувствовал Велимир Хлебников: «…Дан лик Петра Великого, коваля молодой страны и самодержавный молот, набивший на русский бочонок обруч Полтавы, полтавский обруч нашел в Пушкине звонкого соловья»[457].

А впереди – «Медный всадник», навеянный, как известно, батюшковским описанием Петербурга в «Прогулке в Академию художеств». Как отмечал Д. Благой (в 1926 году еще можно было об этом сказать), «материала для так называемых «плагиатов» Пушкина «Медный всадник» дает немало», и «здание «Медного всадника» построено в значительной мере из чужих камней»[458]. Будучи амбивалентной, поэма – и в этом гениальность Пушкина – дает возможность прочтения ее и как сатирического полотна о маленьком человеке – жертве Молоха, то есть государственной машины. С другой стороны, оправдание террора против своих и почти юношеский восторг поэта перед божественным величием императора. Апофеоз ему – пирамида или мавзолей: на вершине – сам Петр Романов, под ним – построенный по его приказу новый Амстердам – Петербург, а фундамент сооружения – Россия, названная им самим империей.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия…

И намека нет на то, что Пушкин раньше писал в письмах друзьям, называя Петербург душным и свинским. Не случайно в советской пушкинистике «Медный всадник» обозначен как особый жанр: «поэзия русской государственности»[459]. И опять железо. То, что Петр «уздой железной Россию поднял на дыбы», есть восхваление этой узды. Вообще-то, мысль, что Петр поставил Россию на дыбы, принадлежит Вяземскому, который хихикнул по этому поводу: вздернул на дыбы, а не повел к прогрессу. Положение дыбом – временное, неустойчивое, опасное. Такой подтекст отсутствует. Пушкин написал на дыбы, а в действительности, скажем мы, поднял на дыбу. Одна буква меняет весь контекст истории. Пушкин с надеждой смотрит в завтра:

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

«Не химерический ли это план завоевания Индии?» – готовы спросить мы. Но нас опередил более сведущий эксперт. «Как можно задавать подобные вопросы – куда ты скачешь? – возмутился Александр Бенкендорф. – Известно куда – к преуспеянию России».

Парадокс окна в Европу

Ключевыми строками поэмы оказалась восторженная формула, с упоением повторяемая нами со школьной скамьи. Вложил ее Пушкин в уста Петру:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно.

Как известно, Петр этого не произносил, но и не Пушкин придумал. Слова принадлежат Франческо Альгаротти – итальянскому писателю, который посетил Россию и издал письма об этом за сто лет до Пушкина: «Петербург – окно, через которое Россия смотрит на Европу». Обратите внимание на иронию Альгаротти и нелепый восторг поэта. А ведь не ворота прорублены, даже не дверь. Не выйти, не поехать, только посмотреть, – единственное, что и самому Пушкину оставалось, ибо дальше Кронштадта его не выпускали.

Пушкин написал слово Истина с прописной буквы и сказал гениальную фразу: «Истина сильнее царя». Но в литературной практике поэта царь безусловно оказывался сильнее истины.

Опорной точкой в исследованиях о Пушкине-историке стало его жизнеописание Петра. Согласно дневнику Вульфа, Пушкин начал думать об истории Петра (то есть о научном труде, в отличие от стихов и прозы) в 1827 году. Подтверждения этому нет. В 1831 году поэт просился в архивы, но занимался там не Петром, а Пугачевым. Согласно нескольким источникам, поручение «сослужить службу» дано было Николаем Павловичем во время случайной встречи в Царском саду.

Николай положил Пушкину 6 тысяч рублей годовых (по тем временам огромную сумму, если ее не проматывать в карты), и ему было дозволено… не работать (заметьте!), но испрашивать разрешение, чтобы работать в некоторых архивах. «К Петру приступаю со страхом и трепетом, как вы к исторической кафедре», – сообщил он Погодину. А трепет-то отчего? Я сам видел, как у скульптора Манизера дрожали руки, когда он в присутствии двух стоящих у него за спиной искусствоведов поправлял нос Владимиру Ильичу. Говоря современным языком, Пушкин принял «госзаказ» и пошутил в письме к Плетневу: царь дал жалование и открыл архивы, «чтобы я рылся там и ничего не делал». Знал бы Пушкин, что напишет пушкинист Илья Фейнберг, не шутил бы так.

Практически поэт занялся Петром лишь с января 1835 года, начав читать источники. Дата важна вот почему. В процессе развития пушкинистики условное название «Материалы для истории Петра» поменялось на безусловное, и теперь во всех изданиях стало «Историей Петра», чему и Пушкин удивился бы. В современной пушкинистике черновые записи о Петре названы «великой книгой»[460]. Голоса скептиков, что это лишь «фрагменты подготовительного текста» и что «определенной концепции в ней нет», – не принимались во внимание[461]. В начале периода гласности В. Листов осторожно критиковал И. Фейнберга за то, что тот решал за Пушкина, что изъять, что оставить.

Для доказательства ценности вклада Пушкина в науку славы исследователи сличают рукопись Пушкина с серьезными историческими работами, доказывая, что Пушкин их знал. Но в результате оказывается, что Пушкин лишь выписывал сведения из книг и документов. На большее ему физически не хватило жизненного времени: до смерти оставалось два года – недостаточный срок даже для гения. Много ли он успел прочитать?

Его лицейский приятель барон Корф, любитель библиографических розысков, дал Пушкину список литературы о Петре; оказалось, большую часть книг поэт не знал. Он начал конспектировать сочинение Ивана Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России», изданное Новиковым, прочитав из тридцати томов примерно девять, в основном в 1835 году. Затем работа замедлилась. Хотя Пушкин многим говорил, что собирается засесть в архивы на полгода, архивные розыски оказались невелики.

Барон Франсуа Леве-Веймар вспоминал со слов самого Пушкина, с которым оказался в дальнем родстве, что тот «разыскал переписку Петра Великого, включительно до записок полурусских, полунемецких»[462]. Однако 1500 писем Петра уже было опубликовано Голиковым (у Пушкина имелся один том – 445 писем). Известно также, что Пушкин получил от потомков князя Долгорукова четыре письма Петра. За три недели до смерти Пушкина с ним беседовал надворный советник Дмитрий Келер, оставивший дневник. Пушкин ему сказал: «Я до сих пор ничего еще не написал, занимаюсь единственно собиранием материалов…»[463]. Так и надо, нам кажется, относиться к этому труду: как к замыслу с незначительной частью собранного материала. Это и есть текст (в ИРЛИ примерно 160 страниц – 22 тетради) пушкинской «Истории Петра» – пачка листов, которыми наследники поэта устилали клетку с канарейками и часть успели уничтожить (пропало девять тетрадей), – упрек легкомыслию вдовы классика.

Можно спорить о том, что именно Пушкин выписал, что опустил, и на этом строить предположения о его симпатиях, антипатиях и искать элементы будущей монографии о Петре. Но позволительно ли считать сочинением писателя выписки из произведений других авторов? Неслучайно И. Фейнберг, назвав было работу Пушкина «великой книгой», потом писал о «черновой конструкции будущей книги» и «общих контурах великой книги»[464]. Как говорится, две большие разницы! В разрозненных текстах – та же заведомая симпатия к нашим и хула врагам. Пушкинист так оправдывает поэта: «Фигура Карла служила… Пушкину средством контрастной характеристики Петра»[465]. Вдумайтесь: шведский король Карл – средство для героизации русского царя. Карл у Пушкина безумный, жестокий, взбалмошный авантюрист. Он пародийно рвет на себе волосы и бьет себя кулаками по щекам.

А ведь до Пушкина миф о Петре не был, так сказать, всеобъемлющим. Существовали другие мнения. За полвека до пушкинского замысла Радищев, отмечая «мужа необыкновенного», добавлял, что «мог бы Петр славнее быть», «утверждая вольность частную»[466]. Кюхельбекер в парижской лекции говорил: «Петр I, которого по многим основаниям назвали Великим, опозорил цепями рабства наших землепашцев»[467]. Декабрист Михаил Фонвизин писал: «Гениальный царь не столько обращал внимание на внутреннее благосостояние народа, сколько на развитие исполинского могущества империи»[468]. Пушкин оказывался значительно более цельным апологетом Петра Великого, чем княгиня Дашкова, князь Щербатов, автор глубокого труда «Рассмотрение о пороках и самовластии Петра Великого», не говоря уж о работах Руссо и Дидро.

Александр Тургенев написал брату Николаю: «В Пушкине лишились мы великого поэта, который готовился быть и хорошим историком»[469]. Царь поручил «науку славы» профессору Петербургского университета Николаю Устрялову. Тот задание выполнил более профессионально. Кстати, в предисловии к «Истории царствования Петра Великого» Устрялов подробно говорит о всех своих предшественниках, а Пушкина даже не упоминает.

С точки зрения мифотворчества, интересно посмотреть, какие факты опустил или не использовал Пушкин, занимаясь историей Петра, – факты, которые могли оказаться наиболее интересными не только для историка, но, прежде всего, для писателя. Приведем (с неизбежной степенью субъективности) несколько деталей, взятых, в основном, из тех самых источников, которые читал поэт, деталей жизни первого российского императора, которые писателя Пушкина не заинтересовали.

Двух с половиной лет от роду Петр был уже в чине полковника, но его еще кормили грудью. До конца жизни царь игнорировал русскую грамматику и писал, как попало. Тетради его учения показывают, что он не смог одолеть элементарной математики, нужной для артиллерии. Любимым занятием подростка было бить в барабан. Петр рос хулиганом, не зная ограничений. Насильно женатый шестнадцати лет, Петр предпочитал спать отдельно в военной казарме. С юности его жизнь была сплошная гульба, дебоши, пьянство, друзья его умирали от перепоев.

У себя дома Петр бывал гостем. Он окружил себя проходимцами, одной из жен сделал женщину, которая до этого обслуживала известным образом солдат, а сам, по мнению некоторых историков, находился в любовной связи со своим фаворитом Меньшиковым, которого называл не иначе как Mein Herz. Периодами Петр впадал в депрессию, с 20 лет у него тряслась голова и имели место припадки эпилепсии. Отсутствующее, дикое выражение глаз легко заметить на портретах. Он не мог жить в комнатах с высоким потолком, и потолок для царя специально опускали или завешивали.

Он ел руками – без ножа и вилки. Посреди разговора мог плюнуть в лицо собеседника. После еды он спал, даже в гостях. Хронический алкоголик, он угрозами заставлял пить других. Гостей запирал и ставил охрану, следящую, чтобы все пили, а сам уходил спать. Шуга назначил председателем Коллегии, то есть Министром Всепьянейшего Собора, для которого сам написал Устав. Параграф первый Устава гласит: «Напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми».

Легко впадающий в гнев, он терял рассудок и становился зверем под влиянием вина. Протрезвев, он назначал казни. Он сам участвовал в пытках своих оппонентов, выбивал им зубы кулаком, работал палачом. Он приказал пытать сына. Он лично удостоверялся, что его противники мертвы. Война делала его маньяком. Людские потери в его войнах не подсчитаны до сих пор. Мудрость и доброта Петра – больше легенды подхалимов, чем правда. Петербург построен на костях десятков тысяч крестьян. Чудовищные расходы на войну разоряли государство. Налоги и хитрости, как выкачивать больше денег, умножаются: не будучи грамотным, он использовал наиболее изощренные советы своих подчиненных, часто противоречащие одни другим. Доходы шли, минуя казну, прямо в руки его генералов.

У царя было хобби: он любил рвать зубы у других и собирал их. Причем часто ошибался или нарочно, в назидание, рвал у своих приближенных и их жен здоровые зубы. После его смерти остались импортные щипцы да мешок с выдранными им зубами.

При нем заложена тайная политическая полиция, подчиняющаяся ему лично. Его приказ: «Иметь смотрение… чтоб в жителях не было шаткости». Петр признавался иностранцам о русском народе: «Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей». Петр умер от уремии, а по мнению профессора М. Покровского, от сифилиса, если только он не был отравлен[470].

Конечно, мы собрали мелочи. Собрали потому, что каждая такая деталь – новелла для писателя. Добавленные к общеизвестным достоинствам личности Петра, эти детали дали бы простор художнику. Но именно их не касается Пушкин в своих записях, создавая не образ, но монумент, теряя объективность и достоверность. Мифология вовсе не обязательно сопрягается с ложью. Это может быть всего лишь отбор. Вяземский писал об «Истории пугачевского бунта», что вполне можно отнести к другим пушкинским историческим работам: «Но в историю события, но в глубь его он почти не вникнул, не хотел вникнуть или, может быть, что вероятнее, не мог вникнуть по внешним причинам…»[471].

На деле жестокость, с которой Петром осуществлялась хирургическая операция на теле России, миллионные человеческие жертвы, положенные на чашу весов прогресса, породили другой, фольклорный образ царя – Антихриста, который Пушкин вспомнил. Но если глянуть шире, как минимум бесправие, тотальный контроль над умами, физическое уничтожение граждан и экспансия вовне – вот темы, которые можно считать вехами отсчета в правдивости изображения любого российского лидера. Без этих вех все описания склоняются к мифологии.

Поблагодарим цензуру. Когда после смерти поэта возник вопрос о печатании черновых материалов для истории Петра, цензоры изымали из записок все нежелательное. Выброшенное сохранилось в цензурном архиве. Естественно, цензура во все времена выбрасывала то, что работало против официально одобренного образа лидера. Однако и в изъятых у Пушкина текстах не удается найти такое, что пошатнуло бы миф. Поэт отмечал, что в идее государственной реконструкции были ум, доброжелательство и мудрость Петра, но практика жестока, «писана кнутом». Это, конечно, вычеркнуто. Цензура выкинула и любопытную фразу Пушкина, что Петр «в Синоде и Сенате объявил себя президентом». Отдельные критические детали исчезали и из других произведений, неизвестно, по чьей воле. Так, по свидетельству Вяземского, в «Медном всаднике» сперва был якобы сильный монолог Евгения против петровской реформы[472]. Сняла его цензура или убрал сам Пушкин, но, как известно, в поэме этого нет.

Пушкин преувеличивал значение целей Петра и преуменьшал роль методов. Рассуждая о честности и справедливости царя, поэт отмечает без комментария: «Казаки и калмыки имели повеление, стоя за фрунтом, колоть всех наших, кои побегут или назад подадутся, не исключая самого государя». Тонкая похвала. Записывая, что Петр был «самовластным помещиком», что его указы «жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом», Пушкин осторожно пометил для себя в скобках: «Это внести в Историю Петра обдумав». Он написал о рабстве в России: «Все дрожало, все безмолвно повиновалось». Написал и вычеркнул. Ниже заметил: «После смерти деспота страх… начинает исчезать». И, зачеркнув «деспота», вписал «великого человека».

«Пушкин по-разному видит Петра», – считает Георгий Федотов в статье, название которой точно выражает двойственность Пушкина: «Певец империи и свободы». И уточняет: «Низкие истины остаются на страницах записных книжек»[473]. Но это не совсем так. В том-то и дело, что большая часть низких истин отсеивалась Пушкиным при чтении, в записные книжки не попадала. Он просеивал материал до цензуры.

«Холопское пристрастие к королям»

Каковы причины неизбежного компромисса русского писателя с имперской мифологией? Думается, их много, но во главе угла общая политическая атмосфера, русская литературная традиция, мировоззрение Пушкина, его характер, традиционный страх наказания «за слово» и лишь в последнюю очередь – очевидное давление сверху.

И в этой области Пушкин расставил для нас все точки над i: он называл народ чернью и считал, что историю творят избранные вожди. «Петр I, – отметил он, – не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». Отсюда, по мнению Франка, добровольный «культ Петра Великого»[474]. И гипноз личности царя, в воздействии которого Пушкин признавался Владимиру Далю: «Чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно»[475]. Поэт сознавал свою слабость: «Шекспир, Гете, Вальтер Скотт не имеют холопского пристрастия к королям и героям». Стало быть, это наша, русская черта. По выражению того же Франка, европеец Пушкин остается националистом, между словами «национализм» и «европеизм» поэт снимает «или», соединяет их[476].

В защиту Пушкина можно сказать, что он осознавал свое место между Сциллой и Харибдой: между истиной и необходимостью. Он говорил Келеру, что его предшественники делились на недоброжелателей Петра, представлявших события в искаженном свете, и тех, кто осыпал похвалами все его действия. Пушкин сделал попытку вырваться из плена культа, сказать правду в деталях, но осознал, что доля разрешенной правды будет ничтожной.

По одной из версий, в связи с «раздвоенным психическим состоянием», как писал Анненков, поэт прекратил работу над историей Петра задолго до трагической дуэли, пытаясь быть объективным и чувствуя, что такой взгляд непроходим. В то время, кстати, Пушкин множество анекдотов о Петре стал рассказывать устно. Как не раз случалось с писателями русскими, книга уходила в воздух.

Вот уж вряд ли в страшном сне мог предположить прозорливый Пушкин, что сливки с его произведений будет снимать вовсе не Николай Павлович, а Иосиф Виссарионович. Лишь один русский царь удостоился в советское время чести называться «вождем», и это был Петр. Случайно найденные после смерти Пушкина конспекты по истории Петра были опубликованы вовсе не случайно. Энергичная работа по редактированию этих черновиков падает на тридцатые годы и завершается публикацией новой версии. Для воссоздания героического облика Петра – преобразователя России – Пушкин-историк возвеличивался за тему, а не за произведение.

В свое время Анненков, получив от вдовы поэта тетради с записями, написал, что рукопись материалов о Петре «не представляет, собственно, материалов, но только выписки из них и ссылки»[477]. Когда к столетию со дня смерти поэта создавался миф о великой работе Пушкина про великого Петра, было заявлено, что Анненков «недооценил значение» труда поэта. Будучи уже тяжело больным, И. Фейнберг подробно рассказывал мне в Переделкине в 1976 году, как он от руки переписал в Пушкинском Доме все имевшиеся там хаотические выписки Пушкина и днями и ночами раскладывал пасьянс в соответствии с биографией Петра. Если аргументов в тексте заготовок Пушкина не находилось, комментарии звучали следующим образом: Пушкин говорит о казнях, «сопровождая свои слова выразительным многоточием». Или: «Чувство патриота сказывается даже в оборотах и интонациях Пушкина»[478].

Пушкин сделан государственным мифом, и создаваемый с размахом пушкинский миф о Петре подкреплял сталинский миф о самом себе. В создании мифа вместе с Пушкиным задействованы писатели А. Толстой, В. Мавродин, Н. Павленко, режиссер Сергей Эйзенштейн и др. Пошел поток художественных и вовсе не художественных биографий Петра, написанных «под Сталина», километрами потекла кинопленка.

Начинается преувеличение значения Пушкина как историка. «История стала для Пушкина полной и единственной формой воплощения истины, ее средоточием, ее знаком». Сказав это, Б. Эйхенбаум пояснял: Пушкин «отстаивал поэзию как нечто поднимающееся над историей»[479]. Отсюда следует, что поэзия не была для Пушкина формой воплощения истины, ведь он разделял «тьму низких истин» и «нас возвышающий обман». Пушкин-историк вводится в научный обиход. «Публичные чтения о Петре Великом» Соловьева, прочитанные за семьдесят лет до этого, критикуются за то, что автор не упомянул Пушкина-историка, который стал «новым этапом в понимании исторической роли Петра I»[480].

Одним из важных положений комментаторов становится при Сталине пушкинское оправдание репрессий во имя высшей цели. Не только Пушкина, но Петра I ухитряются увязать с декабристами. Посмотрите на эту манипуляцию. Рисунок повешенных декабристов на полях чернового автографа «Полтавы» А. Эфрос толковал как «политический стержень одной из основных тематических линий «Полтавы», прикрытый исторической и романтической фабулой… Восстание Мазепы, казнь Кочубея-Искры, победа Петра представляет собой переключенное уподобление декабрьских происшествий»[481]. Оказывается, поэт обратился к истории XVIII века «под влиянием нарастания революционного движения в России и на Западе»[482]. В конце концов, и «революционер» Пугачев был подвязан к Петру Первому: «Пушкин с полным основанием может быть назван первым историком декабризма… Петр I – революция «сверху»; Пугачев, декабристы – революция «снизу»»[483]. На самом деле термин «революция сверху» касаемо Петра принадлежит не Невелеву и даже не Пушкину, а братьям Тургеневым и Михаилу Погодину. Но надо, чтобы так думал Пушкин, и его делают одним из предтечей марксистской исторической науки.

Участие Пушкина в разработке государственного мифа об императоре Петре остается мало изученным. Западные влияния на Пушкина-историка (Монтескье, Гиббон, тот же Вольтер, проштудированные поэтом) до сих пор почти не принимаются во внимание, они мешают. Сам же Пушкин считал, что многие западные писатели-недоброжелатели искажали жизнь Петра. Он собирался писать правду, но при этом добавлял, что еще ничего не писал, а только собирает материалы, напишет, а потом будет проверять по архивным документам. «Потом» не наступило. Учитывая, что Пушкин, как принято считать, был якобы шокирован кровью и жестокостью Петра, его труд мог не появиться, даже если бы поэт остался жить.

Груз оказался для него неподъемен, о чем поэт перед смертью признался Далю: «Я стою вплоть перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом, – могу ли я списывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским ростом своим, и я вижу ясно только те две-три пядени, которые у меня под глазами». Фрейдисты сделали бы вывод, что огромного роста царь Петр подавлял поэта маленького роста, но мы воздержимся делать шаг в сторону психоанализа.

Трудно анализировать работу, которая не состоялась. Но можно критиковать биографов, которые выдают желаемое за действительное. Выскажемся напрямую: если бы это был не Пушкин, а другой автор, его сочинение о Пугачеве было бы давно забыто, а черновики о Петре и не издавались.

«Жизнь замечательных царей»

Князь Дмитрий Мирский заметил, что литература – не независимый исторический источник; если есть надежный – литература для истории не нужна. Утверждение спорное, ибо художественная литература об истории существует тысячи лет.

Иное дело, какая это литература. Пушкин выполнял обязанности официального художника слова и творил для бесконечной серии «Жизнь замечательных царей». Пушкин-поэт всегда довлеет над Пушкиным-историком, взгляд на царей у него эмоционально-психологический, а значит – мифологический. Над государственным мифом о Петре Пушкин надстроил второй этаж – свою часть мифа. А над пушкинским мифом о Петре российская пушкинистика надстроила этаж третий: миф о Пушкине-историке.

Культ царей (вождей, генеральных секретарей, президентов) есть неотъемлемая часть русского массового сознания. Изображение лидера осуществляется по отработанной веками системе канонов: божественность и – простота (плотник, солдат, ни в коем случае не интеллигент, но при том знаток всех наук от зубоврачевания до языкознания). Оценки деятельности лидеров теряют всякое чувство меры: могущество Петра – молниям и волнам повелитель, о Сталине лучше не вспоминать, чтобы не портить аппетита, а новый лидер уже заранее великий дзюдоист, лыжник, летчик, подводник и, как Петр, академик. Правда, сперва только Туркменской академии, зато знает, как мочить людей в сортире. Не успели мы написать эти заметки, как новый президент России повесил портрет Петра Великого у себя в кабинете, хотя, если не кривить душой, место там для физиономии Андропова.

В силе ли для сегодняшних и завтрашних вождей России слова Ключевского: «Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная»? Если загадка не разрешенная, то злодеяния заведующих нашим прошлым в скором времени могут показаться миру детскими забавами. В начале XXI века уровень жизни в России опустился едва ли не до уровня петровских времен, и логично предположить, что не дремлют силы, которым хочется вернуть советскую систему распределения колбасы и водки.

Личности русских лидеров нуждаются в трезвом переосмыслении. Соблазн всех их равняться на Петра Романова понятен. Тот был выдающийся мастер авторитарных преобразований любой ценой. Он зачал бесконечную цепь умельцев, открывающих и закрывающих окно в Европу, готовых уничтожить полнации для реализации очередного сумасбродного плана. Такой лидер гарантированно прав, всегда одобрен своими борзописцами. Даже спустя 200 лет Ключевский говорил о Петре I как о миротворце в области международной политики: «В этой мирной семье народов под знаменем Петра Великого и займет свое место мирный русский народ»[484]. На деле народ, проводив очередного вождя, каждый раз остается в прихожей мировой цивилизации, с растерянностью и тоской в глазах взирая на нее через окно.

Не пора ли поменять ориентиры? Если русский народ станет мирным (чем пока что не пахнет), то вряд ли символом этого сгодится знамя Петра. Некоторые западные слависты (и автор этих строк в их числе) полагают, что более значительным русским царем был вовсе не Петр, а Александр II, который демократизировал страну, отменив крепостное рабство, создав цивилизованную судебную систему и отворив в Европу не окно, но дверь, – к сожалению, не навсегда.

Набоков считал, что его устраивает любое правительство, лишь бы портреты вождей не превышали размеров почтовой марки. В России сие пока нереально. Зато реально неугасаемое желание лизать хозяину то место, по которому, как говаривал Даль, у французов запрещено телесное наказание.

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Это Пушкин написал в михайловской ссылке в надежде получить заграничный паспорт. Стихотворение напечатали, но «ура!» император всея Руси лично приказал выкинуть. Засим нашло на поэта новое вдохновение:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Тут Николай Павлович еще больше смутился, печатать не разрешил, однако генерал ФСБ Бенкендорф намекнул Пушкину, что Его Величество не возражает, чтобы стихи распространялись устно, так сказать, в самиздате. Сто двадцать лет спустя писатель Леонид Леонов заявил в «Правде», что летосчисление нужно поменять, начав его не с Иисуса Христа, а со дня рождения Иосифа Виссарионовича. Поэт Михаил Исаковский обратился к вождю с одой:

Спасибо Вам за подвиг Ваш высокий,

За Ваши многотрудные дела.

И даже

За то, что Вы повсюду с нами вместе,

За то, что Вы живете на земле.

Никто в мировой литературе не додумался сказать спасибо величайшим умам человечества за то, что они жили на земле, а не на Марсе. А вот убивец 96 миллионов своих сограждан (наша собственная статистика) сподобился это услышать. «Спасибо товарищу – за наше счастливое детство!» Черточки мы заимствуем из собрания сочинений Пушкина: цензура метит некрасивые выражения поэта, чтобы помочь читателю точно вписать пропущенное слово. Историческая новизна конкретных обстоятельств в том, что «Спасибо товарищу –!» кричат в XXI веке заранее, когда вождь еще и на Мавзолей не вскарабкался. Может, он сам – жертва тотального экстаза нации? Однако ж возникает вопрос: для кого менять летосчисление, а для кого нет? Есть мнение, что надо менять для каждого, вошедшего во власть.

Опыт прошлого ничему не учит. Обе бронзовые фигуры, царь Петр и царь Пушкин, остаются важными козырями не столько в литературных, сколько в политических играх. Роковой русский вопрос: кто будет очередным третьим? Россия с криками «Ура!» ложится под каждого нового насильника и ждет ласки. Судя по происходящему, остаемся мы лишенцами по части чувства меры и стыда.

2000

Венки и бюсты на каждом абзаце, или Кризис пушкинистики

…Очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть от полиции… Черт их побери! У меня кровь в желчь превращается.

Пушкин – жене, 6 мая 1836 г.

Госбюджет для Пушкина

Символичен и лежит в логике российской жизни факт, что первым пушкинистом был назначен начальник корпуса жандармов, вскоре ставший управляющим Третьим отделением генерал-майор Леонтий Дубельт, который после смерти поэта разбирал и регистрировал бумаги в его домашнем архиве. Последним наиболее авторитетным и влиятельным пушкинистом, плоды деятельности которого все мы продолжаем нести в себе от яслей до гроба, был генералиссимус (может быть, пушкинолиссимус?) Иосиф Сталин.

Как Афродита родилась из крови оскопленного Урана, попавшей в морскую пену, так пушкинистика родилась из крови Пушкина, попавшей в пену литературную. Оставив за пределами разговора соблазнительную ассоциацию об оскоплении мыслей сочинителя его биографами, отметим, что истоками пушкинистики (за пределами рукописей) были слухи и сплетни, байки и анекдоты, просто застольное вранье людей, желавших продемонстрировать причастность к поэту. Все это вперемешку с историческими фактами и свидетельствами очевидцев фиксировалось в письмах, дневниках, мемуарах.

При жизни Пушкина научного интереса к нему не было; мифологические же ярлыки начали навешивать сразу: мистический «божественный дар», пошлый, как татуировка, троп «солнце русской поэзии» и, по случаю смерти, фрейдистский поиск врага, где с одной стороны – «невольник чести», а с другой – «свободы, гения и славы палачи». Лишь в 1844 году Белинский, описав на двухстах страницах (где треть текста цитаты) едва ли не все известные ему сочинения Пушкина, заметил, что хорошо бы уловить «тайну личности поэта» и «единый пафос его созданий». Он же призвал к тому, что после начисто проигнорировали: смотреть на Пушкина «с любовью, но без ослепления и предубеждений в его пользу или против него»[485]. Однако в течение следующих двух десятков лет после смерти интерес к поэту практически угас.

По распоряжению Николая Павловича, посмертное издание сочинений Пушкина финансировалось казной и было выпущено с чудовищными искажениями по части редактуры и цензуры. Первое научное издание протолкнули не правительство и не друзья поэта, а два генерала: Иван и Федор Анненковы. Будучи в приятелях со вторым мужем Натальи Николаевны генералом Ланским, они согласились купить у Натальи Николаевны два сундука пушкинских бумаг и уговорили своего младшего брата Павла Анненкова взяться за дело, сулившее большую прибыль.

Увлекшись жизнеописанием поэта, Анненков потерял чувство меры. Он писал, что Пушкин один развил художественный вкус русской публики, основал отечественную критику, пробудил в обществе интерес к истории, литературе, поэзии, даже, по Анненкову, расширил книжную торговлю.

Скандальная атмосфера вокруг живого поэта перешла по наследству к пушкинистам. Коллекционирование материалов о Пушкине начали, как известно, тот же Анненков и Петр Бартенев. Всю жизнь они ненавидели друг друга и спорили о том, кто из них имеет больше права публиковать показания очевидцев. Третьим можно считать Грота. Если бы не они, и особенно Анненков, Пушкин не достиг бы того величия, какое мы наблюдаем сегодня. Враждовали друг с другом П. Ефремов и П. Морозов, Морозов – с В. Якушкиным, М. Цявловский с Н. Лернером, П. Щеголев с В. Вересаевым и многими другими. Биографы ревновали Пушкина друг к другу сильнее, чем он ревновал Наталью Николаевну к Дантесу. «Порою кажется, – размышлял бежавший раньше других на Запад сотрудник Пушкинского Дома Л. Домгерр, – что слова Боратынского «людей недружная судьба» относятся именно к пушкинистам…»[486].

Особому статусу Пушкина в русской литературе способствовали три фактора: скандальность его жизни и смерти, популярность среди женщин и выгодность использования его имени для идеологических, политических, националистических, военных и других целей. Собственно тексты, то есть суть деятельности писателя, реальный вклад Пушкина в поэзию и прозу, как ни удивительно, оказались менее существенными, а иногда даже мешали: то насмешливая «Сказка о попе», то, наоборот, вера в Провидение, то наличие «вольнолюбивых» строк, то их недостаток.

Современные авторы вовсю пользуются ненормативной лексикой, а у самого создателя современного литературного языка, большого любителя матерка, по сей день эта часть фразеологии заменена многоточиями. Немудрено понять вздох Анненкова: «Так тяжело еще понимать нас иностранцам!» Российские же школьники без особого труда вписывают на место точек в сочинениях поэта выражения, изъятые целомудренными пушкинистами.

Случай с Пушкиным уникальный. В разные времена, а иногда и одновременно, его считали философским идеалистом, индивидуалистом, русским шеллингианцем, эпикурейцем и представителем натурфилософии, истинным христианином (то есть православным), монархистом, воинствующим атеистом, масоном, мистиком и прагматиком, оптимистом и пессимистом, революционером, просто материалистом и даже, в соответствии с марксистской идеологией, историческим материалистом.

В какой-то мере авторы всех этих точек зрения были правы. Духовный мир Пушкина, как заметил философ Семен Франк, «многослоен»[487]. Гений – всегда энциклопедист, и элементы интереса к чему угодно можно найти если не в изданных сочинениях, то в черновых рукописях или пометках на книгах домашней библиотеки. Но зачем государство с бюрократическим аппаратом, тайной полицией, борьбой классов, партий и наций до такой степени влезло в литературоведческие дела? Пушкин еще при жизни стал строкой госбюджета. Политическая конъюнктура слилась с лирикой. Одеяло поэта начали тянуть в разные стороны, на себя, буквально раздирать на части, что продолжается по сей день.

Фундаментальный вклад в построение мифолого-мистического образа Пушкина вложил еще Достоевский, придумав пушкинское мессианство и распространив его на русский народ, причем русские «всечеловеки» стали автоматически «пигмеями» перед Пушкиным. Фрейдисты объясняют эту маниакальную любовь к Пушкину тем, что мать Достоевского умерла через месяц после Пушкина и Достоевский перенес идеализацию матери на поэта, который стал для него заменой матери[488]. Советский миф о Пушкине, гордо отвергнув «реакционные» идеи Достоевского, взял их по существу как часть национально-религиозной утопии.

Власть занималась его огосударствлением. Оппозиционная левая околодемократическая критика à 1а Писарев доказывала, что роль Пушкина отрицательная (непонимание народа, безделье и бесцельность его героев), и этим подготавливала практицизм большевиков. Но на каждом этапе истории централизованная российская власть, стремясь владеть Пушкиным монопольно, оказывалась сильнее. Требования сверху менялись.

Надо сказать, что само слово «пушкинистика», похожее на слова «баллистика» и «эквилибристика», советского происхождения. Так, Брюсов и Лернер именовались «пушкинианцами», а Александр Онегин называл свой архив «пушкиновщина». Профессиональная пушкинистика, то есть бюрократический аппарат, чиновники-поэтоведы при должностях, орденах, на зарплате, соответствующей партийной табели о рангах, – такой бизнес есть чисто советская структура, подвязанная к гуманитарным наукам. Назначены заведующий жизнью и творчеством Пушкина, пушкинский партком, заврукописями поэта, научные и технические служащие музеев Пушкина, охранник (так называемый «хранитель») его могилы.

Пушкинский Дом, задуманный в 1898 году под покровительством поэта и великого князя Константина Константиновича, формировался полтора десятилетия после столетия со дня рождения Пушкина до 1917 года, поддерживаясь изнутри энтузиазмом в нем работающих, а после революции – извне, партийными органами. Началась сортировка классиков по степени полезности с непременным вождем Пушкиным впереди.

Октябрьский переворот уничтожил значительную часть пушкинского наследия, рассеянного по многим владельцам. Уникальная библиотека Николая I, которой пользовался Пушкин, была продана за границу с другими ценностями Эрмитажа. Конфисковали и разворовали библиотеку лицея из 30 тысяч томов. Дворянин Пушкин был предан анафеме, которую с энтузиазмом поддержали некоторые поэты:

Пушкина – к стенке!

Не пора ли пулям

По стенам тенькать?..

То был голос молодого Маяковского. Вот к месту цитата из книги: «Интеллигенция вымерла дотла во всех сферах; нигде ни таланта, ни признака малейшего творчества… и все, что у нас есть, это только такие агитаторы, как Каракозов и Нечаев, – замена, от которой не поздоровится никакому обществу». Высказывание можно отнести к Октябрьской революции, а можно – к нашему времени, но написано сие в семидесятые годы XIX века и доказывает, что никакие словесные предупреждения не отвращают от исторических глупостей[489].

Когда более образованные из большевиков опомнились, остатки пушкинских документов стали собирать по крупицам. В пополнении архивов Пушкинского Дома за счет грабежа и расстрелов частных владельцев принимала участие ЧК. Под контролем комиссара просвещения Луначарского (его посадили также в кресло директора Пушкинского Дома) помещик Пушкин прошел чистку и был назначен «учителем рабочих и крестьян»[490]. Вносил свою лепту Горький: «Все дворянское, все временное (в Пушкине. – Ю.Д.), это – не наше, это чуждо и не нужно нам». И еще: Пушкин, оказывается, «понял интеллектуальную нищету своего класса»[491]. И вот финал: Пушкин – «наш, советский», – сообщила «Правда»[492]. Отбросив камуфляж, заметим, что задачей партийного пушкиноведения стало: изучать глубже, чтобы точнее фальсифицировать.

До революции затушевывали интерес Пушкина к свободе, после революции изо всех сил раздували. Аппаратчик В. Кирпотин стал главным теоретиком по приспособлению Пушкина к коммунизму. Завсектором художественной литературы ЦК и секретарь Оргкомитета Союза советских писателей, Кирпотин делал Пушкина «нашим», отделив его от общества пушкинской эпохи, и вслед за Луначарским с гордостью назвал поэта «отщепенцем». Мы знаем, как это слово стали употреблять власти позднего советского времени. Знаки поменялись, и застойному социализму потребовался законопослушный, преданный властям Пушкин – образец для советских писателей.

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,

Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов —

Молодые любители белозубых стишков.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко! —

писал репрессированный Осип Мандельштам в 1935 году.

Вожди партии в тридцатые годы не скрывали, что слава Пушкина поддерживается ими. Генсек ЦК комсомола А. Косарев, который тоже занимался пушкиноведением, в статье «Читайте Пушкина» писал: «Только теперь, в сталинскую эпоху, в эпоху грандиозного подъема материальных и культурных сил советского общества, только теперь слава Пушкина стала подлинно всенародной славой»[493].

Неведомая сила влекла к Пушкину большевистских деятелей. Луначарский так объяснил положение Пушкина: «…Та ветвь, на которой сидел Пушкин, была гнилая и трещала под ним»[494]. В. Бонч-Бруевич, брошенный на культурный фронт, поставлял графоманские статьи о Пушкине для «Правды». Редактором двух собраний сочинений Пушкина был популист Демьян Бедный. Емельян Ярославский в брошюре «Атеизм Пушкина» объяснял, что Пушкин помогает выполнить задачу, поставленную Лениным в борьбе против религии[495]. В начале тридцатых Пушкина называют среднекультурным, сильно затронутым либерализмом и обуржуазившимся дворянином. В работе говорится, что Некрасов был сторонником американского пути развития русского капитализма, а Пушкин – за прусский эволюционный путь реформы сверху[496].

При этом место Пушкина в иерархии ценностей было регламентировано. К пушкинскому юбилею 1937 года журнал «Литературный критик» опубликовал статью Андрея Платонова «Пушкин – наш товарищ», в которой поэт называется «пророком». Почти уже не печатаемый писатель, чтобы заработать на хлеб, сочинял вполне лояльно: «Живи Пушкин теперь, его творчество стало бы источником всемирного социалистического воодушевления»[497].

Согласно другой статье Платонова, началось переселение душ, и «угль, пылающий огнем», переселился из груди Пушкина в грудь Ленина: «Коммунизм, скажем прямо, без Пушкина, некогда убитого… не может полностью состояться». Платонов перестарался (а может, иронизировал?), назвав Пушкина движущей силой мировой истории, и подвергся жестокой критике в журнале «Большевик», где разъяснили, что от присутствия или отсутствия Пушкина не может зависеть строительство светлого будущего. Журнал назвал платоновскую статью антимарксистской, указав, что важнее Пушкина сейчас сталинская конституция[498].

Тридцатые годы оказались для иных пушкинистов удобными, чтобы с помощью Пушкина сводить счеты со своими конкурентами и оппонентами. Завредакцией «Литературного наследства» Илья Зильберштейн писал о Николае Лернере, что тот, «прикрываясь Пушкиным, открыто взывал к Розе (Фанни) Каплан, к террористическим актам»[499]. Надо ли говорить, куда вели тогда подобные упреки в полемике? Затравленный Лернер умер через три года. Как тут не вспомнить, что пушкинистика вышла из Третьего отделения?

В семидесятые годы я начал собирать материалы для книги «Арестованная пушкинистика», но в силу ряда причин не довел дело до конца. Пушкинисты не были счастливее других, когда заработала deus (diabolo) ex machina. Старания превратить Пушкина в советского патриота-большевика не страховали от преследований.

Одним из первых был репрессирован и сослан Павел Рейнбот вместе с другими бывшими лицеистами по состряпанному ОГПУ контрреволюционному заговору в 1925 году. Общество любителей российской словесности, существовавшее с 1811 года, в 1927 году по заданию Наркомпроса занималось известным исправлением текста на памятнике Пушкину, а чуть позже было разогнано; многие любители исчезли в лагерях. Арестовали «троцкистов» Горбачева, Родова, Майзеля. Посадили Лихачева, Виноградова, Комаровича.

Директор Пушкинского Дома академик Сергей Платонов был арестован в 1930 году по делу о контрреволюции – за то, что хранил дореволюционные, а значит, антисоветские архивы. Его сослали, и он умер в ссылке. Николая Измайлова посадили за то, что он был сыном петербургского градоначальника и зятем Платонова. Когда Измайлов сидел, Благой требовал изъять имя Измайлова из пушкинистики. По этому же делу был сослан академик Тарле. Посадили пушкинистов Михаила Беляева, Абрама Лежнева. В тридцать седьмом был сбит машиной Сергей Гессен. Один из основателей Пушкинского Дома В. Рышков умер в 1938 году и этим избежал преследования. Долгие годы травили Б. Модзалевского (отца), что ускорило его смерть. В сорок восьмом под Ленинградом был выброшен из поезда Лев Модзалевский (сын). Григорий Гуковский замучен в тюрьме в 1950 году. Тогда же в политической неблагонадежности был обвинен профессор Виктор Гроссман за мысль: Татьяна Ларина не любила Онегина.

Государственное веселье по поводу столетия со дня смерти Пушкина в 1937 году прикрывало самый страшный террор в истории России. Двадцатилетние провалы в библиографиях советских пушкинистов с тридцатых до второй половины пятидесятых годов говорят сами за себя. Юлиан Оксман, одно время заместитель директора Пушкинского Дома, получил десять лет лагерей, отсидел, вышел и был сослан в Саратов; печатали его под псевдонимом, а позже исключили из Союза писателей за то, что пытался разоблачить стукачей сталинского времени. В 1970 году он, затравленный, умер. Лишь после смерти его труды разрешили упоминать. В шестидесятые годы преследовали Ю. Лотмана, как подписанта. Группу слегка диссидентствовавших аспирантов обвинили в том, что в подвалах Пушкинского Дома они хранили оружие.

«Пушлит» как филиал Главлита

Страх сказать не то о Пушкине, опасность пропустить не только свою, но чужую мысль, отклоняющуюся от догмы, сковал служащих в пушкинистике. Партийные вожди вряд ли читали их труды. Они диктовали общие установки, а под них специалистами – коллективным умом Пушкина – подбирались из поэта цитаты. Появился термин «пропаганда творчества» Пушкина. Как правильно пропагандировать – об этом тоже издавалась специальная литература[500]. От партийной пушкинистики другого и ждать было нельзя, остается только удивляться, как серьезным историкам литературы удавалось продолжать исследования. Попытки критики пресекались. Модест Гофман был объявлен врагом в двадцатые. Ю. Тынянов и В. Вересаев замалчивались десятилетиями. Статья Тынянова «Мнимый Пушкин» увидела свет через 55 лет. Бурю возмущения вызвали написанные в лагере и изданные в Лондоне «Прогулки с Пушкиным» Андрея Синявского.

Комментарии сковывали Пушкина не слабее, чем наручники. В них педалировалось то, что сейчас полезно, нецелесообразное опускалось. Постепенно складывались определенные принципы отбора произведений Пушкина для массового читателя. В учебниках выпячивались политические, антисамодержавные стихи. Не соответствующие требованиям строки поэта трактовались искаженно, либо не упоминались вовсе. Так, скабрезная «Гавриилиада», от которой поэт сам открещивался, стала являть собой «лучший образец мировой антирелигиозной сатиры»[501].

В начале тридцатых Пушкина упрекали в космополитизме[502]. А в кампанию борьбы с космополитизмом поэт стал образцом русского патриота. В Пушкине боролись, оказывается, два влияния: западное и русское, и после 1825 года русское влияние взяло верх. Поэт осознал пагубность чужеземного идеологизма[503]. И, конечно, «жизнь поэта была непрерывной борьбой с религией и церковниками»[504]. Пушкина превратили в одержимого революционера ленинского призыва: «Центральным вопросом его исторических исследований является русская революция»[505]. Ему присвоено звание «Историк революционного движения в России»[506].

Поэт эксплуатировался партийными аппаратчиками от культуры, чекистами, охранявшими граждан от инакомыслия. До чего только не договаривались, чтобы угодить власти! На заседании Пушкинской комиссии в 1936 году слово «влияние» применительно к Пушкину предлагалось запретить[507]. Писалось, например, что бесы у Пушкина – это представители белоэмиграции[508]. Политизация трансформировалась в поэтические строки:

…Наемника безжалостную руку

наводит на поэта Николай.

Это Эдуард Багрицкий, стихотворение «Пушкин», 1924 год. Поэт Ярослав Смеляков был еще решительней:

Мы твоих убийц не позабыли:

в зимний день под заревом небес

мы царю России возвратили

пулю, что послал в тебя Дантес[509].

Ограничимся этими цитатами из советской поэзии, а вообще-то можно собрать целую книгу подобных шедевров.

Источники по Пушкину окружались многочисленными табу. Даже в национальных библиотеках имени Ленина и Салтыкова-Щедрина были изъяты книги всех нежелательных пушкинистов по спискам, подготовленным их коллегами в Пушкинском Доме. Выдавались книги о Пушкине только советские (на остальные оформлялись документы в спецхране). Созданием библиотеки, открытой при жизни Пушкина (1829), Одесса обязана графу Воронцову. Сотрудники библиотеки гордились старинными книгами тех лет и даже ее директором пушкинистом де Рибасом, но не допускали к этим книгам читателей. На отказе выдать мне книгу в 1985 году надпись библиографа гласила: «Это религиозная!» При мне в Одесской областной библиотеке ставили датчики сигнализации на дверцы шкафов. «Зачем? – спросил я. – Ведь в здании ночью охранники…» – «А чтобы они этих книг не читали», – объяснила директриса. И в Одессе же полтора столетия гнила личная библиотека Инзова, сваленная в подвале. На просьбу ее осмотреть был получен ответ: «Библиотекари сами не могут туда добраться».

Во всех библиотечных каталогах (и это остается, как пишут мне из российской глубинки) раздел о Пушкине начинался с рубрики «Классики марксизма-ленинизма о Пушкине». Тут мы узнаем, что Маркс упомянул Пушкина два раза, Энгельс – один раз, Сталин два раза. Что касается Ленина, который Пушкина не цитировал, то, исправляя ошибку мужа, Крупская сказала: «Больше всего он любил Пушкина», и это спасало дело[510]. Банальные эти высказывания изданы сборниками, например «Пушкин: оценки, суждения и высказывания (будто оценки не есть суждения, а суждения – не высказывания. – Ю.Д.) Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, газеты «Правда» и пр.»[511].

Три четверти века не переиздавались и не выдавались в библиотеках целые пласты отечественной и западной литературы по пушкинистике, и новые поколения аспирантов буквально по Оруэллу питались отфильтрованной библиографией, соответствующей новой идеологии. Под знаменем самого передового в мире учения пушкиноведение обрело помпезно-кастовый профиль. Из научных трудов советских пушкинистов мы узнаем, что они «в корне изменили» концепцию жизни Пушкина, создав «поэта-борца», и этих успехов им удалось достигнуть «в упорной борьбе» с формалистами и вульгарными социологами. Первым полным биографом Пушкина в 1961 году был назван автор ущербной марксистской биографии поэта Николай Бродский[512].

Наука о Пушкине, финансируемая государством и контролируемая идеологией, стала являть собой печальную картину. Дирекция Пушкинского Дома (он же Институт русской литературы) определила главную задачу института: формировать личность и мировоззрение советского человека – строителя коммунизма. Писалось, что героический Пушкинский Дом награжден орденом Трудового Красного Знамени за то, что эта кузница кадров воспитывает кадры пушкинистов[513].

Замах был на всемирный контроль, «активная критика буржуазных и ревизионистских тенденций и концепций, стремящихся извратить порою важнейшие явления русской литературы, принизить ее величие, преуменьшить выдающуюся роль нашей литературы в мировом литературном и культурном развитии». И все это звучало в 1988 году, при гласности, когда идеология сгнила и никто уже не требовал верноподданничества от литературоведов, но Пушкинский Дом продолжал требовать преданности от Пушкина.

Ни один труд о Пушкине не мог быть опубликован без одобрения Пушкинского Дома, который постепенно превратился в учреждение, надзирающее за Пушкиным и его исследователями, этакий атеистический Синод, ведающий убеждениями и нравственностью поэта и определяющий уместность тех или иных мыслей его в связи с веяниями наверху. А в Пушкинском Доме решение зависело от того, не перебегает ли дорогу данное исследование «своим». Узкий круг жрецов при Пушкине монопольно решал, выгодна ли им данная публикация, не отличается ли она в деталях от опубликованного ими самими, соблюдено ли иерархическое цитирование начальства и их собственных имен. В сущности, это был филиал Главлита – Пушлит.

Вполне признанный и вполне конформный московский пушкинист рассказывал, как ему десятилетиями с трудом удавалось что-либо напечатать только потому, что он не служил в Пушкинском Доме, где его считали чужим. Инакомыслящие пушкинисты подвергались остракизму. Известны судьбы пушкинистов, разбросанных по провинциальным пединститутам. В свое время этим молодым исследователям навесили ярлык диссидентов, одним не давали защитить диссертаций, состарили их в безвестности, других лишили кафедр. В результате творческая мысль увяла, продвигаясь лишь в фактических деталях. На научной конференции в Пушкинском Доме по книге «Малая Земля» один видный пушкинист, как вспоминает Л. Гинзбург, сравнивал художественную прозу Брежнева с прозой Пушкина[514]. «Бойтесь пушкинистов!» – заявил Маяковский. Впрочем, ему-то самому лучше бы бояться маяковсковедов.

Кто не мог вынести этого засилья серости, бежал: М. Гофман, А. Онегин, Л. Домгерр, пушкинисты третьей волны, оказавшиеся в европейских и американских университетах. Теперь, когда мы заканчиваем последнюю книгу трилогии «Узник России» о Пушкине, которому всю жизнь не давали выехать за границу и формировали из него писателя, сподручного власти, ясно, что хватило бы, пожалуй, материала на четвертый том: «Узник Пушкинского Дома».

В семидесятые годы, когда в Советском Союзе была принята доктрина о новой мировой экспансии коммунизма, к ней был приспособлен и Пушкин. Г. Макогоненко в 1973 году писал об участии поэта в благородном деле русификации всего мира. Говоря об актуальных проблемах пушкиноведения, он заявил «о поставленной историей задаче решать общечеловеческие вопросы с позиций национального опыта и провозглашать на форуме западноевропейской мысли русское слово, русскую мысль»[515].

Пушкинистикой занимались чекисты, развивая Институт русского языка имени Пушкина в Москве, имевший в разных странах восемь финансируемых из центра филиалов. Через институт распространяли советскую идеологию на все континенты, и органы готовили своих помощников из наивных иностранцев – любителей поэзии Пушкина. Студенты (я встречал многих в разных странах) рассказывали про навязчивые собеседования в процессе обучения с пушкинистами в штатском.

Что важнее для Пушкина (да и для нас) в принципе: национальное или общечеловеческое? Писателя прозападной ориентации при жизни перевоспитывали, а после смерти не раз превращали в антизападника. Более двухсот произведений Пушкина, включая мелкие, написаны на французском. Язык этот был средством европеизации, связывал Пушкина с культурой Франции. «Русские, – говорил в 1831 году Стендаль, – копируют французские нравы, но всегда с опозданием лет на пятьдесят. Ныне они переживают век Людовика XV»[516].

Приходится добавить: не только французские.

Любимое Пушкиным выражение «чужие краи» есть перевод из байроновского «Дон-Жуана». Александр Тургенев писал Томасу Муру: «Пушкин, образовавшийся на Байроне». Тургенев представлял Муру Пушкина в качестве главного байроновского переводчика в России. Вот мысль, высказанная маркизом де Кюстином: «Человек этот отчасти заимствовал свои краски у новой западноевропейской школы в поэзии… Так что подлинно московским поэтом я его еще не считаю»[517]. Запад в широком смысле был для Пушкина важнейшим фактором существования от начала до конца жизни, и для пушкинистов тоже. Много автографов сохранилось благодаря тому, что попали на Запад, были подарены Пушкинскому Дому или куплены.

При этом, как раньше Пушкина, в советское время не выпускали за границу пушкинистов. Илья Фейнберг рассказывал, как он униженно просил в 1956 году С. Михалкова и К. Симонова, отправлявшихся от Союза писателей с пропагандистской миссией в Англию, навести там справки у потомков Пушкина о его пропавшем дневнике. Фейнбергу не дали съездить в просоветскую Эфиопию, и он всерьез изучал предков Пушкина, гуляя в Москве мимо Университета дружбы народов имени Лумумбы. Там, в скверике, пушкинист пришел к заключению, что эти студенты похожи на Пушкина[518].

После смерти Пушкин стал выездным, его начали вывозить за границу. Постепенно сложился новый жанр пушкинистики. Вот названия трудов для примера: «Пушкин на Западе», «Пушкин за рубежом», «Пушкин в Японии», «К вопросу о знакомстве Пушкина с культурой и общественной жизнью чехов и словаков» и даже «Приемный сын Кавказа». Когда железный занавес опускался над страной, печатались крылатые изречения вроде: «Для Пушкина-поэта не было ни географических, ни исторических границ»[519]. Писали, что поэт «перерос национальные и исторические границы»[520]. И это была правда: ведь он не смог их пересечь.

В свое время профессор и цензор Александр Никитенко, узнав о смерти Пушкина, воскликнул: «Бедный Пушкин!.. Тебе следовало идти путем человечества, а не касты…»[521]. Он не мог представить себе, что путем человечества (так называемого «прогрессивного», конечно) Пушкина тоже поведут по указаниям сверху.

Выражение «мировое значение Пушкина» сочинено в Пушкинском Доме, и его следует реально понимать как попытку ознакомить с Пушкиным читателей в других странах. Байрон не слышал имени Пушкина. Гете, возможно, слышал от Кюхельбекера, но невестка его Оттилия не смогла выговорить имени Пушкина «потому что имена русские жесткие даже и для немецкого уха»[522]. «Но главное, – объяснял ситуацию Д. Мирский, – западный читатель у Пушкина не находит ничего нового сравнительно, с одной стороны, с западными поэтами, предшествовавшими Пушкину, а с другой стороны, с русскими писателями, которые пришли после Пушкина, т. е. западному читателю кажется, что если он знает Гете, Байрона, Шекспира, Бернса и других и в то же время знает Толстого, Чехова, Достоевского и Тургенева, то Пушкин ничего нового ему не дает»[523].

Конечно, Пушкина знают западные слависты и те, кто хоть как-то связан с русской культурой. Оставим на обочине эмоциональные всплески вроде высказывания словенского писателя Антона Ашкерца: «Когда Пушкин писал стихи, он макал свое перо в солнце» или философа А. Позова: «Пушкин – единственный в мире Апостол Красоты»[524]. Приходится согласиться с А. Бемом: «В Европе Пушкин, известный по имени, в живой литературной жизни роли не играл»[525]. И не Пушкина в том вина, и не Запада. «Обвинять Европу в том, что она не заметила Пушкина, мы, русские, собственно, не можем. Ведь мы сами упорно обносили его пограничными столбами», – писал эмигрант А. Бем[526]. О мировом значении Пушкина никто не высказался точнее Тургенева, который назвал его «центральным художником», но при этом уточнил: «Название национально-всемирного поэта, которое мы не решаемся дать Пушкину, хоть и не дерзаем его отнять у него»[527]. Поистине, гениальная формула: ни дать, ни взять!

Культ святого Пушкина

Мы, русские, выдрессированы на фразе Аполлона Григорьева: «Пушкин – это наше все». Также обобщал Иван Гончаров: «В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках»[528]. И еще, конечно, заключение Максима Горького: Пушкин – «самое полное выражение духовных сил России». В результате развился некий гипноз.

Критика Пушкина, столь способствовавшая его известности при жизни, впоследствии стала рассматриваться как посягательство на национальные святыни. Журналист Ксенофонт Полевой, одним из первых назвавший Пушкина великим поэтом за бессмертные заслуги перед русской словесностью, с грустью отмечал: «Знаю, что я должен очень осторожно говорить о Пушкине. Нашлись люди, которые в последнее время усиливались представить меня каким-то ненавистником нашего великого поэта и чуть не клеветником нравственной его жизни»[529].

М. Цветаева вспоминает, что в ее семье, боготворя Пушкина, предпочитали правде о нем ложь. Мать утаивала от дочерей подробности его биографии. «Жизнь спустя, – пишет Цветаева, – горячо приветствую такое умолчание матери». Согласимся, что упоминать или не упоминать детям в начальной школе публичный дом, часто посещавшийся Пушкиным, – педагогически важная проблема. Но взрослая Цветаева так обожает Пушкина, что ревнует его к жене, уверяя нас, взрослых читателей, что Дантес заманил поэта на дуэль и убил[530]. Обожествление не знает меры:

Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер

Пушкин на них поглядел с корабля, по дороге в Гурзуф… —

пишет Волошин в «Коктебельских берегах»[531]. На тех местах, куда Пушкин глянул утром, днем или под вечер, имеются мемориальные доски. Мы живем, писала в тайном дневнике Л. Гинзбург, «среди всеобщего умиленного слюнотечения, в котором утоплен Пушкин»[532].

Наверное, только в России возможно такое: превращать поэта в атеиста одновременно с его обожествлением. Божество нуждается в храмах, и первый храм был открыт через сорок два года после его смерти лицеистом Павлом Рейнботом. Пушкинский Дом создан с участием этого же энтузиаста и Бориса Модзалевского и тоже задумывался как музей. Советские музеи Пушкина прошли в своем развитии два этапа: уничтожения и создания заново на пустом месте. Говорим это по старым и свежим впечатлениям от поездки. По сравнению с западными музеями писателей в Америке и Европе, дома, в которых жил Пушкин, не столько культурные, сколько культовые учреждения, или, как их называют в газетах, «Храмы Славы Великого Поэта» (с заглавных букв).

Вдова Пушкина съездила в Михайловское с детьми за всю жизнь четыре раза. «…Когда Наталья Николаевна (Пушкина) вышла вторично замуж, – вспоминала про Михайловское соседка Мария Осипова, – дом, сад и вообще село было заброшено, и в течение восемнадцати лет все это глохло, гнило, рушилось… Наконец, в последние годы исчез и дом поэта: его продали за бесценок на своз… так мне досадно, что не сбережен, как бы везде это сделали за границей, не сбережен домик великого поэта»[533].

Природа отдыхает на потомках гения. Сын Пушкина Григорий двадцать лет прожил в Михайловском с подругой-француженкой, имя которой не сохранилось (сам он звал ее Мадам) и которая родила ему трех дочерей. Когда она заболела, он расстался с ней, решив жениться на другой и переехать в Вильно. Отдал он Мадам все имущество на пятнадцати подводах, – практически все, что осталось от великого отца. А имение продал казне, поскольку в год столетия со дня рождения поэта (1899) возникла мысль о создании музея.

Постановление Совнаркома о Михайловском было принято в 1938 году, когда все уже было разворовано и сожжено. До войны в усадьбе справа и слева от бюста Пушкина стояли гипсовые Сталин и Горький. Во времена застоя делали гранитную отмостку у могилы поэта, и на недоуменные вопросы тогдашний директор С. Гейченко отвечал: «Мы хотим, чтобы все было как у мавзолея Ленина. Ведь Ленин и Пушкин – это наши святыни».

По окончании строительства социализма Святогорский монастырь (впрочем, Святые Горы все еще Пушкинские, а Царское Село – город Пушкин) был возвращен церкви. Первым делом монахи выкинули все музейные экспонаты из южного придела, где отпевали Пушкина, чтобы не шатались экскурсанты, затем собрались вынести из монастыря могилу Пушкина, к которой ходят посторонние. Из заповедника поехали жаловаться, и заместитель губернатора Псковской области сказал: «Сегодня указание – развивать религию. Будет могила мешать, уберем!»[534].

С жильем Пушкину, как мы знаем, не везло и после смерти, ибо в доме на Мойке, 12, в начале двадцатого века помещалось Петербургское охранное отделение. Музей на Мойке был открыт, закрыт, квартира заселена жильцами, затем опять открыт. Позднее появился конвейерный термин «развернуть музей». В 1985 году директриса музея Пушкина в Одессе рассказывала нам, что «по разнарядке райкома партии Пушкин должен был сдать государству 30 тонн силоса на корм скоту». И директриса нам жаловалась: «Ну где же взять силос, если у Пушкина говорится, что саранча все съела?» В музее Берново висит список вещей, «подаренных Пушкину колхозниками». Их предки во время революции украли эти вещи из барской усадьбы, а затем сожгли ее. Полвека спустя служащие музея, ходя по избам, собирали ненужное старье, которое становилось экспонатами.

Обходят проблему подлинности многочисленные справочники по музеям Пушкина (мы просмотрели полсотни изданий). Юрий Нагибин осторожно писал о путеводителях по Болдину: «Обо всем сказано обстоятельно, любовно и лукаво, ибо нигде прямо не говорится, что предлагаемое взгляду экскурсанта – всего лишь возможный вариант пушкинского гнезда». И отмечал, что ничего не чтут местные жители, а думают, где достать еду и водку[535].

В Болдине Пушкин провел три осени, из них одну, насыщенную творчеством. На сто лет Болдино было забыто. Им стал владеть сын Льва Пушкина Анатолий. Последний человек, который видел Пушкина в Болдине живым, Сивохин, умер во время революционных передряг от голода. При поэте и после крестьяне оставались бездельниками и пьяницами. Сохранились документы о воровстве, о том, как крестьян секли розгами, сдавали в солдаты. При советской власти в Болдине организовали четыре колхоза: «Имени Сталина», «Трудовик», «Красный пахарь» и даже «Красный Иртыш». Пушкину такие названия придумать было бы слабо. На фотографиях тридцатых годов XX века видны нищета и убожество. Болдинскую церковь разорили, а потом стали переоборудовать под кинотеатр. В процессе переделки часть церкви рухнула. Дом, где жил Пушкин, перенесли во Львовку, в шести верстах, а потом обратно и из этих бревен построили колхозную амбулаторию.

Некрополь семьи Пушкиных в Лопасне под Москвой, где похоронены сын и внук Пушкина, был разрушен. В Зачатьевской церкви, закрытой при Хрущеве в эпоху либерализации, иконы разворовали и устроили танцплощадку. Церковь Гончаровской усадьбы в Яропольце, разграбленной после революции дотла, была превращена в отделение милиции. А церковь соседней усадьбы декабриста Чернышова – в гигантский туалет без канализации – для туристов. Указывая на зиявшие провалы вместо стекол, экскурсоводы с пафосом рассуждали про заботу партии и правительства о памяти Пушкина и о том, что это в будущем восстановят.

В музеях Пушкина лежат подлинные огрызки гусиных перьев, которыми писал Пушкин. Иногда указывается, что именно писал. В Кишиневе мы видели вороньи перья: видимо, с сельским хозяйством там плохо, и не осталось гусей.

А почему, собственно, считается, что Пушкин писал гусиным пером? Ведь Карамзин еще в 1790 году привез из-за границы серебряные перья. В начале XIX века они продавались в Петербурге без очереди. Но гусиные, с точки зрения музейного дизайна, выглядят эффектнее. Вняв экспертам, поехал я к соседнему фермеру. Пожав плечами, он ощипал гуся и подарил ящик перьев. Теперь говорю студентам: «Вот чем писал Пушкин. Берите на память, все перья подлинные».

Не будем забывать, что жизнь и приключения Пушкина играют в российском обществе вполне определенную роль, отвлекая народ от тяжелых проблем бытия. Отсюда культ без стыда и меры. Не случайно Тургенев говорил о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился такой человек[536]. При таком раскладе у Акакия Акакиевича возникает чувство глубокого удовлетворения от того, что и он, как Александр Сергеевич, представитель великого народа.

Б. Томашевский еще в 1925 году, когда пушкинистика стремилась освободиться от старого гипноза, но уже впадала в новый, писал: «Пора забыть обычный мессианизм Пушкина с типичным разделением русской литературы на ветхозаветную до Пушкина и новозаветную после Пушкина. Пора вдвинуть Пушкина в исторический процесс и изучать его так же, как и всякого рядового деятеля литературы»[537]. Никто из его коллег не последовал совету, да и сам Томашевский под влиянием обстоятельств перестал отстаивать эту резонную позицию. Юрий Тынянов тоже пытался протестовать против Пушкина как чуда, против фетишизма и теологизма в пушкинистике. Но волну гнали другие.

По Б. Бурсову, «Пушкин представляет собой высочайшую и всеобъемлющую нашу духовную ценность, не поддающуюся какому-либо логическому объяснению… Говорить о Пушкине – почти то же самое, что говорить о России во всех возможных ее ракурсах»[538]. А вот научное заключение Т. Цявловской: «Гениальность Пушкина была феноменальна… Один из величайших поэтов мира, зачинатель прославленной русской прозы… замечательный драматург-новатор, выдающийся историк литературы… умнейший политический мыслитель… Великий гуманист…»[539]. Критик И. Золотусский пишет: «Июнь в России – законный месяц Пушкина»[540]. До этого декабрь был месяцем Сталина, апрель – Ленина, и все тоже было «в законе». К этому можно добавить государственные «годы Пушкина» – повторяющиеся его круглые юбилеи, когда, по выражению Николая II, в «знаменательный день сливается вся Россия»[541]. Сам же Пушкин скромно говорил Вяземскому, что идет не столбовой дорогой, где Жуковский, а проселочной. Выходит, против воли поэта сместили его с проселочной на главную, что ведет к перекосу литературной истории, обедняет ее, оскорбляет исторических деятелей, подверстываемых под Пушкина. В энциклопедии «Москва» читаем, что поэт Дмитрий Веневитинов «почти всю жизнь прожил в доме, где Пушкин 12 октября 1826 года читал трагедию «Борис Годунов»[542].

Поп-пушкинистика

Народная тропа к Пушкину расширялась в течение полутора столетий и превратилась в столбовую дорогу. Ее пиком стало нашествие экскурсантов в Михайловское в начале восьмидесятых: с утра до вечера к музею через лес шла колонна, построенная дежурными с красными повязками по восемь в ряд. В рупоры, называемые в народе «матюгальниками», дружинники кричали: «От дороги в лес не отклоняться!» – и это напоминало крики вертухаев: «Шаг в сторону считается побегом!»

Единственным препятствием в канонизации Пушкина как святого великомученика оказалась православная церковь в прошлом веке. Церковные иерархи отмечали грех, сопровождавший его жизнь и смерть. В ряде мест литургии и панихиды по Пушкину в столетний юбилей 1899 года запретили. Теперь, когда церковь пребывает в духовном единении с властью, Пушкин перестал числиться в грешниках.

К концу прошлого века Пушкин был переведен на 50 языков[543]. По статистике 1986 года, за время советской власти Пушкин имел более трех тысяч изданий на 104 языках общим тиражом 357 миллионов экземпляров и числился третьим, после Ленина и Сталина. Отфильтрованный трехтомник 1986 года был выпушен в количестве 10 миллионов 700 тысяч. Если книг Пушкина сейчас не хватает, где они? Ведь его не уничтожали (за небольшими исключениями) по спискам Главлита – сжигали лишь работы арестованных пушкинистов. Патологическое гипертрофирование тиражей Пушкина способствует культивированию интереса к его имени, но и говорит о недооценке литературы в целом.

Подозрения насчет всеобщей популярности Пушкина всегда имели основания. «Кругом меня народ, видимо, вопрошавший, что это был за генерал Пушкин, – писал жене А. Майков, наблюдавший открытие памятника в 1880 году. – Этот вопрос занимает всех, потому что каждого спрашивал хоть извозчик: а кто это, Пушкин, и за что и почему статуя ему»[544]. Покойный писатель Сергей Довлатов, который некоторое время работал экскурсоводом в Михайловском заповеднике, проводил такой эксперимент (он сам мне об этом рассказывал). В комнате, где якобы жила Арина Родионовна, Довлатов останавливался и говорил группе экскурсантов: «А теперь вспомним стихи Пушкина о няне:

Ты еще жива, моя старушка?

Жив и я, привет тебе, привет…»

Никто ни разу экскурсовода Довлатова не опроверг…

В так называемой народности Пушкина есть нечто пустозвонное, «эхо русского народа», как сам он заметил о своем голосе, воспевая императрицу Елизавету. Даже при всеобщей грамотности средний уровень человека из народа – прочтение нескольких стихов Пушкина по школьной программе. Имя Пушкина в народе – символ, иероглиф. Поп-пушкинистика началась, когда Пушкинский Дом стал привлекать полуграмотных рабочих и крестьян для определения полезности тех или иных произведений Пушкина. Устанавливалась и важная тенденция: делать Пушкина простым, как мы. Доказывать ничего не надо было. Павел Антокольский писал, что стихотворение «Мирская власть» есть революционное завещание, сближающееся с «нашим Интернационалом». И далее: «Мы легко можем представить себе Пушкина среди космонавтов… в лаборатории физиков, в рабочей бригаде». Далее Антокольский подчеркивает, что речь, конечно, идет о бригаде передовиков[545].

Что же за феномен – всеобщая любовь к Пушкину? Неслучайно русские религиозные философы отдают дань непостижимости, сверхчеловечности Пушкина. Под покровительством государства создалась массовая религиозная секта пушкиноманов. Кумир секты подобен Богу. Фанатики эти веруют в Пушкина, их жизнь подчинена служению идолу. Члены секты принимают любое слово Пушкина за благостыню, целуют его изображения, читают перед сном его стихи.

Обряды пушкиноманов состоят из литургий, проводимых в дни событий из биографии поэта (день его рождения, день лицея, день свадьбы, смерть). Пушкинский календарь для них дополняет или даже заменяет календарь церковный. Они поздравляют знакомых не с их днями рождения, а с днем рождения любимого поэта. Пушкиноманы заваливают букетами цветов его памятники, зажигают свечи. Стихи Пушкина, романсы на его тексты исполняются хором как молитвы. Наталья Гончарова для них – эквивалент Святой Девы. Каждый, кто произносит слово критики, – еретик, смертельный враг пушкиноманов, безбожник или просто бес.

Особая часть поп-пушкинистики – использование имени Пушкина в различных областях жизни. По всей стране из-за утери идеологии простаивали скульптурные мастерские; теперь бюсты Пушкина водружают на место бюстов Ленина. Улицы Ленина в ряде городов переименовываются в улицы Пушкина, которых и до того были тысячи. Российская печать, всегда пиететная по части Пушкина, пишет: «Горки Пушкинские» (о Святых Горах), «Пушкин жил, Пушкин жив, Пушкин будет жить», «И Пушкин такой молодой…»[546]. Три непременных профиля: Пушкин посередине и по бокам Ленин и Горький – украшали долгие годы советскую «Литературную газету». Сегодня оставлен всех переживший одинокий Пушкин. Глянем ретроспективно, как эксплуатировали поэта в советское время.

Пушкин – пропагандист и агитатор. Газета «Красная звезда» Министерства обороны рассказывала о патриотизме Пушкина и о героических подвигах праправнуков поэта в разных войнах: «Потомки Пушкина защищают Отечество». Газета «Советский патриот» – «Мой друг, отчизне посвятим…». Страна праздновала годовщину революции, и «Известия» публиковали статью председателя Комитета по проведению всесоюзных пушкинских праздников – судя по названию, о переселении душ: «У Пушкина в год Октября». В советских республиках, как писала газета «Советская Молдавия», Пушкин назывался «певцом дружбы народов»[547].

Пушкин – подручный партии. В журнале «Вопросы истории» Пушкин разоблачал американский империализм. В журнале «Народы Азии и Африки» Пушкин помогал писателям братского Вьетнама осваивать метод соцреализма. Идеологический журнал «Азия и Африка сегодня» печатал статью «Под небом Африки моей». Журнал «Звезда Востока» – статью «Мне ум и сердце занимали твой взор и дикая краса. Образ женщины Востока и эволюция творческих принципов Пушкина»[548].

Пушкин – экономист. Согласно книге известного экономиста, Пушкин был выдающимся экспертом в области экономики. Собрано все, что поэт когда-либо сказал о собственности, деньгах, крепостном праве, торговле. Жалобы поэта на материальные трудности также отнесены к его экономическим взглядам; говорится и о любовных похождениях поэта, если он за них платил. Строка о лени Онегина «Зато читал Адама Смита» комментируется так: «В ней с гениальной интуицией затронуты важнейшие вопросы экономического развития Западной Европы и России». Пушкин, оказывается, раскрывал нам диалектическую зависимость формулы «Капитала» Маркса «товар – деньги».

Нет доказательств, что Пушкин читал Смита, но, возможно, слышал о Смите от своего лицейского профессора Куницына. Но читал ли Смита Куницын? Доказательство такое: «Александр Тургенев в своем геттингенском дневнике записывает, что читает Смита. Весьма вероятно, что одновременно Смита читал и Куницын». Маркс не читал Пушкина, но раз процитировал упомянутую строку Пушкина со слов Энгельса (Энгельс якобы знал начало «Онегина»). Далее тринадцать страниц книги посвящены тому, как роман «Евгений Онегин» помог основателю марксизма понять социально-экономическое положение России. Оценка Пушкина советским экономистом впечатляет: «На любую тему он (Пушкин. – Ю.Д.) пишет так, как никто не писал до него, да никто после»[549]. По-видимому, причина появления книги в том, что экономические проблемы российский экономист уже решил и от избытка досуга занялся поп-пушкинистикой.

Пушкин – юрист. В журнале «Социалистическая законность» сообщается, что Пушкин получил в лицее профессиональное юридическое образование. В творчестве его занимают видное место государственно-правовые проблемы, критика буржуазного права и, конечно, жестокости американской демократии. Занимался поэт также авторским правом и ставил вопрос о запрещении безнравственной литературы[550]. Заметим: статья о том, что не страдал Пушкин от цензуры, а помогал ей.

Пушкин – менеджер. Газета «Речной транспорт» печатает статью «Предки Пушкина – выдающиеся инженеры и деятели водного хозяйства». Журнал «Лесная промышленность» – статью «Приду под липовые своды». В газете «Гудок» статья «Голос, тревожащий сердца». В газете «Сельская жизнь» – статья «Не зарастет народная тропа», где Пушкина делают агрономом. В журнале «Наука и религия» статья «Еще минута – и мы предстанем перед Богом…»[551]. Долгие годы в период коллективизации существовала газета «Пушкинский колхозник». «Любовь к отеческим гробам» – под таким названием прошла в 1998 году в Петербурге всероссийская конференция работников похоронного обслуживания.

Пушкин на страже здоровья. Кроме книг о Пушкине, сочиненных врачами, где утаиваются щекотливые детали здоровья поэта, в журнале «Вопросы курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры» мы нашли статью «Пушкин и Лермонтов на Кавказских Минеральных Водах». Поэты пили воду, принимали грязевые ванны, и нам велено. Журнал «Клиническая медицина» писал, что упоминания Пушкиным болезней у его героев способствовали «развитию передовой общественной медицинской мысли в стране»[552]. Хотя, добавим: судя по сохранившемуся рецепту, поэта больше волновали венерические болезни.

Quo vadis?

Перед закатом советской системы в «Литературной газете» появилась статья о ревизионистах в пушкиноведении, о неприкасаемости святого поэта на вечные времена и запрещении использования его имени вне официальной политики. Мания пишущих о Пушкине достигает своего апогея: «краеугольные камни отечественной пушкинистики» приравниваются к текстам Пушкина и тоже именуются «священными»[553]. Догматическое мышление пыталось пресечь даже западные взгляды. Газета поучала западных славистов, как им следует писать о нашем Пушкине и о русской литературе вообще[554].

Советская пресса еще продолжала по инерции засорять атмосферу угрозами и запретами, когда в «Известиях» вдруг появилась статья, согласно которой Пушкина убило «отсутствие воздуха»[555]. Мысль не новая, принадлежала Блоку, не ко времени смелая. О свободе Пушкина писали рабы, более бесправные, чем был он. Советским гражданам дышать еще не разрешалось, но Пушкину дышать было важно, и это можно было рассматривать как намек на необходимость перемен. Б. Пастернак еще в 1937 году заметил, что власти сделали Пушкина членом Политбюро. Через полвека в «Литературной газете» проскочила мысль, что Пушкин был генсеком русской литературы[556]. Привычка приноравливать поэта к политическим переменам въелась настолько, что стали писать о гласности, за которую боролся Пушкин.

Понятно, что дела в пушкинистике не могли быть лучше, чем в Советской стране в целом. Но страна менялась, а отечественная пушкинистика нет. Ушли в никуда великие литературоведы, и много лет их советским наследникам нечего было сказать. Полвека узкая группа хранителей рукописей кумира подпитывалась неизданными работами стариков. Биографы топталась на месте концептуально, заплутавшись в кругу умерших доктрин. Новые сведения об африканских предках Пушкина опубликованы в Париже Дьедонне Ньямманку, переписка Дантеса с Геккереном найдена итальянской слависткой Сиреной Витале. Пушкин, решающий, что лучше – родина или свобода, или тот же поэт как романтик и идеалист, а также последователь Вальтера Скотта в прозе изучается в Америке. В Польше, во Франции, Италии, США пушкинистика оказалась интереснее, чем на родине.

Достижениями апологетического пушкиноведения, как отметил Андрей Синявский, стали «венки и бюсты на каждом абзаце»[557]. Иронично относился к советской науке об этом поэте Владимир Набоков. Осталась проблема непонимания: Набоков с Синявским и должностные пушкинисты говорили на разных языках, причем оба языка – русские.

Семьдесят лет, превратив в икону, твердили, что Пушкин был атеистом, а когда стало можно, бросились доказывать, что он верующий ортодокс, хотя по существу дела ни та, ни другая крайность не меняет сути его творчества. Он был и остается частью русской и европейской культуры, а это культура христианская. Ею вскормлены все русские писатели – и теологи, и атеисты. Между фанатичной религиозностью и полным атеизмом в цивилизованном мире великое множество градаций, и каждый из нас находит свой угол зрения.

В течение столетия мифологический, помпезный Пушкин-патриот-революционер-декабрист-атеист-оптимист (хочется написать в одно слово, без дефисов) капитально выстраивался в бывшей таможне, именуемой Пушкинским Домом. Игнорировать мифы стало невозможно. И оказалось, если довериться книге «Легенды и мифы о Пушкине», выпущенной Пушкинским Домом, «ведущие филологи-пушкинисты», как они назвали себя, всегда стояли на страже подлинного Пушкина и боролись с мифами: «В нашей книге почти полный набор «образцов» этих мифов и легенд. А порождали мифы сам поэт, его читатели и «так называемая народная пушкинистика» – современное обывательское, фольклорное и профессионально-писательское сознание»[558]. Получилось, сам Пушкин, писатели и читатели сочиняли о Пушкине мифы, а «ведущие филологи-пушкинисты» всегда стояли на страже истины. В акробатике это называется кульбит.

С чем вошла пушкинистика в XXI век? Еще в 1922 году М. Гофман опубликовал в Петербурге «Первую главу науки о Пушкине» и чуть позже в Париже – вторую, но до последней главы далеко. Мартиролог печален: полной библиографической коллекции работ о Пушкине не собрано, нет объективной научной биографии поэта, не издано современного полного собрания сочинений: сталинское устарело, а репринтами дело не спасти.

«Священнослужителем Божества» назвал в свое время Вересаев Цявловского. Монополия Пушкинского Дома на тотальную трактовку поэта рушится. Гуру, состоящим у его рукописей, нечего сказать концептуально, кроме того, что «Пушкин впадает в Каспийское море». И придется следовать, куда дует ветер: превращать Пушкина «обратно» из революционера в монархиста или демократа, из атеиста в монаха и религиозного философа. Надо бы из оптимиста в пессимиста, но именно это властям сейчас невыгодно: кто будет поддерживать дух нации? Пушкинозавры теряют позиции и тихо постреливают новые идеи у новых авторов – без ссылок на источники, конечно.

В 1906 году пушкинист С. Сухонин пошел в архив полиции читать дела о Пушкине. Либеральный начальник полиции разрешил, но в архиве ему заявили: «Скажите, что вам нужно, а мы решим, что давать и что нет». Сухонин вернулся к начальнику пожаловаться, и тот воскликнул: «Господи, да когда же я их уволю?!» В 1914 году большевистская «Правда» писала с возмущением о Пушкинском Доме, что там требуется разрешение, проверка, кто ты такой и пр., вместо того, чтобы просто дать читать. Нашел я эту жалобу в начале восьмидесятых, когда мне самому, исключенному из Союза писателей, не дали материалы в Пушкинском Доме и пришлось воспользоваться документами друзей, работая под чужим именем. Согласно статистике, туда допускалось 1,5 человека в день. Сейчас Пушкина не пустили бы не только в Пушкинский Дом к собственным рукописям, но в РГБ (бывшую Ленинку): он не был членом творческого союза, не работал над диссертацией и тем более не был иностранцем.

Пушкинский Дом называется координационным центром. Как в любом другом отечественном учреждении, тут десятилетиями царила туфта, сочинялись липовые отчеты об активной деятельности. Коррумпированное учреждение, в которое талантливым людям со стороны доступ заблокирован, стало тормозом науки о Пушкине. По существу, это лагерная вышка, с которой велось наблюдение за Пушкиным и другими писателями. Писательская табель о рангах стала данью централизованной советской системе. Алфавит здесь начинался с буквы «П», и русские классики обязаны пребывать на полках, соблюдая субординацию под Пушкиным. Институт русской литературы бестактно для великой словесности именовать Пушкинским Домом. Это название только части его, отведенной Пушкину, которая из лагерной вышки должна превратиться в обычное архивное учреждение, обслуживающее читателей. Пушкинистика рано или поздно перестанет быть государственным делом, и будущее науки о Пушкине в университетах, а не в кабинетах чиновников.

Существовало как минимум два Пушкина: реальный и – на основе манипуляций с первым – идеологический. К двухсотлетнему юбилею (1999) вырос на наших глазах третий Пушкин – коммерческий. Пушкиномания охватила бизнес, и у государства есть шансы превратиться в Пушкинленд. Имеются Всероссийская Пушкинская комиссия и специальные юбилейные комитеты к датам, а сами эти юбилеи, пышность которых зависит от финансирования, поставлены на конвейер.

Издают Пушкина в новой России массовыми тиражами для школ полумафиозные издательства, получающие дотацию государства. За дотацию идет смертельная борьба. Ширится торговля «изделиями из Пушкина». Это ширпотреб с профилями поэта (косынки, майки, шапки, хозяйственные сумки). Это почтовые марки, месячные трамвайные билеты и игральные карты с его профилем, спички, сигареты, плитки шоколада, конфеты «Ай да Пушкин!», водка «Болдинская осень». А еще – массовые спортивные соревнования в его честь, концерты рок-музыки, гулянья, и нет этому конца. Вершиной пушкинизации всей страны можно считать выпущенную к двухсотлетию Пушкина куклу Наталью Николаевну, русский аналог американской Барби, с набором платьев и белья, чтобы ее одевать и раздевать.

«Боюсь этого юбилея, боюсь громких слов при отсутствии настоящего дела, – писал академик Д. Лихачев. – О Пушкине пишут все больше и больше, а настоящих пушкинистов становится все меньше и меньше – некому работать. В Пушкинском Доме есть несколько талантливых людей, но им одним не под силу поднять такие вещи. А славословим и торжествуем много, слишком много… Постепенно теряют свое лицо пушкинские праздники, более и более превращаясь в бюрократическое действо. Горько все это. Нет, нечем похвастаться…»[559]. В разговоре Лихачев высказывался еще более жестко, но и приведенной цитаты достаточно. Слова эти сказаны к 150-летию со дня смерти Пушкина, но остаются актуальными.

Каждый раз, приезжая в Москву, я долго стою на площади, испокон веку называвшейся Страстной. Страстного монастыря XVII века, пережившего династию Романовых, давно нет. Захватывая власть в Москве, большевики вкатили в женский монастырь орудия и оттуда разрушали округу квартал за кварталом, где якобы размещались юнкера. После победы в монастыре разместился Антирелигиозный музей Союза безбожников СССР. Вскоре монастырь взорвали. Мальчишкой я глазел, как связанного веревками по рукам и ногам Пушкина, укоризненно качавшего бронзовой головой, перевозили на расчищенную площадь с бульвара, где он любил гулять и беседовать с друзьями. Волей партии поэта повернули лицом к улице имени Горького, неведомого ему основоположника соцреализма. Поразительно, что печального поэта, разглядывающего кончики своих башмаков, не заменили, как его соседа Гоголя, на бронзового товарища советского покроя, уверенно смотрящего в светлое будущее.

Пушкин хотел взять тихонько шляпу и поехать посмотреть Константинополь. Шляпа эта у него в руке, но бронзовые ботинки от постамента тихонько не оторвешь. Поэт, который всю жизнь рвался в Рим, Париж и Лондон, эмигрировал лишь с одной стороны улицы на другую. Тут он застыл, задавленный коробкой тюремного цвета, называвшейся тогда «Известиями Советов депутатов трудящихся СССР» – семь родительных падежей, глумление над языком Пушкина. Почти все вокруг переименовано: Пушкин стоит на Пушкинской площади, рядом метро «Пушкинская». Позади поэта кинотеатр «Пушкинский», унылое дитя брежневщины. Для полного охвата местности осталось назвать «Макдональдс» «Мак-Пушкин» и продавать там биг-пуш.

В семидесятые площадь вокруг кишела топтунами. Здесь собирались правозащитники и, окруженные толпой любопытных, тихо снимали шапки. Тех, кто без шапок, хватали, заталкивали в машины, увозили за город, избивали и оставляли в снегу, чтобы не мечтали о западном образе жизни. Пушкин, между прочим, тоже стоял, сняв шляпу, но его не арестовывали. Потом власти приспособились чуть что огораживать памятник будто бы для ремонта и подгонять оглушительно ревущие механизмы. От грохота классик вздрагивал.

Так было, а что будет, нам знать не дано. Страна меняется. Но что бы ни произошло, жизнь Пушкина навсегда останется отрезвляющим напоминанием о средневековье, сохранявшемся в России до конца XX века. Литературный эксперт из соседней галактики, прибыв сюда и услышав от первого встречного пушкиниста, что Александр Пушкин – это наше все, удивится, но постепенно, знакомясь с литературой, осознает следующее. Пушкин – первый стихотворец, одописец и модернист, романтик и реалист, прозаик, драматург, эссеист, журналист, редактор, издатель, историк, философ, путешественник. Тот же самый Пушкин – идеалист и материалист, религиозный философ и атеист, милитарист и националист-пацифист, революционер и консерватор, монархист и демократ, патриот и космополит, западник и славянофил, оптимист и пессимист.

Углубляясь в проблему, эксперт из соседней галактики еще больше изумится, узнав, что Пушкин – лучший семьянин, который всегда был верен одной своей жене. И он же – лучший в России любовник, оставивший потомкам свой донжуанский список. Он один боролся против всех и одержал бы над всеми победу, но какой-то Дантес его убил. Убил и уехал. Но народ собрал по копеечке деньги, и памятник поставил, и надпись написал. В повседневном замутненном тягостями жизни российском сознании Пушкин – святыня, конкурент Иисуса Христа, пророк и сверхчеловек, герой и великомученик, но в сущности Идол, и это – разновидность язычества.

В конце концов, обработав сию полезную информацию в своей компьютерной голове, филолог из соседней галактики сделает для себя вывод: пушкинистика, все это утверждавшая, есть часть чиновничьего принудительного аппарата государства и имеет весьма косвенное отношение к реальному Пушкину, ибо занимается клонированием его двойников, на которых навешивает нужные в данный момент ярлыки и которых в зависимости от потребностей государства в каждый данный момент переодевают в другие одежды, наделяя мифологическими чертами. Двойники растекаются в литературе, попадая оттуда в загипнотизированное массовое сознание. А реальный Пушкин сидит на цепи за решеткой в подвале Пушкинского Дома в городе Санкт-Петербурге, на хлебе и воде. Его не выпускают за границу, чтобы он не рассказал правду о том, что с ним сделали.

Пушкин по-прежнему должен исполнять государственные функции по указанию начальства. Какие еще обязанности, ярлыки, должности хотят навесить на писателя, которому уже приписана «сверхчеловеческая мудрость»?

Дай Бог, чтоб милостию неба

Рассудок на Руси воскрес;

Он что-то, кажется, исчез.

Задумываешься над словоблудием вокруг Пушкина в начале третьего тысячелетия, и невольно приходит на ум вопрос Гоголя: «Зачем он дан был миру и что доказал собою?» И обескураживающий нелепостью ответ самого же Гоголя: Пушкин – «вне зависимости от всего». В действительности, конечно же, как раз наоборот: от всего Пушкин в зависимости. Нет, не избавиться поэту в России от политической, религиозной, культурной и прочей опеки, от истерии и кликушества, не погулять по свету вне зависимости от всего.

Содержание

Какого роста был Пушкин, или Александр Сергеевич

почти по Фрейду. . . . . . . . . . . 5

Няня в венчике из роз. . . . . . . . . . 27

Сто тринадцатая любовь поэта. . . . . . . . 67

Изнанка роковой интриги. . . . . . . . . 121

Развод Татьяны, в девичестве Лариной. . . . . 140

«С Пушкиным на дружеской ноге». . . . . . . 177

«Исчезли юные забавы», или Страсти вокруг

одного стихотворения. . . . . . . . . 204

Фига в кармане как условие выживания. . . . . 234

Пушкин, Сталин и другие поэты. . . . . . . 257

Тотальный экстаз, или С кого начинать летосчисление. 286

Венки и бюсты на каждом абзаце,

или Кризис пушкинистики. . . . . . . . 315

Примечания

1

К.А. Полевой. Из записок. Пушкин в восп. совр. СПб., 1998, т.2, с.59.

2

Л.С. Пушкин. Биографическое известие об А.С.Пушкине до 1826 года. Пушкин в восп. совр. М., 1998, т. I, с. 51.

3

Л.Н.Майков. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. СПб., 1899, с.9.

4

Н.П. Барсуков. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб., 1888–1901, кн.8, с.44.

5

В.В. Вересаев. Спутники Пушкина. М., 1993, с.27.

6

Пушкин и его современники. СПб., т. 8, с. 49.

7

ИРЛИ, ф. 244, oп. 17, № 35.

8

Друзья Пушкина. М., 1984, т.1, с.102.

9

Впервые опубликовано: Нива, № 25, 1914, с.494.

10

И.Э. Грабарь. Внешний облик Пушкина. Пушкин. Материалы юбилейных торжеств. М. – Л., Изд. АН СССР, 1951, с. 151.

11

Летопись жизни и творчества Пушкина. Сост. Н.А. Тархова. М., 1999, т.3, с.468.

12

И.А. Новиков. Пушкин в изгнании. М., 1985, с.715.

13

Летописи гос. лит. музея. Пушкин. М., 1936, кн.1, с.195–196.

14

Рукою Пушкина. М. – Л., 1935, с.755.

15

Ю.И. Айхенвальд. Дон Кихот на русской почве. Chalidze Publications, NY, 1982, т.1, с.42.

16

Рукою Пушкина. М. – Л., 1935, с.755.

17

М.А. Цявловский. Летопись жизни и творчества Пушкина. Л., 1991, с.682.

18

В.Д. Смиреченский. Дворовые и соседи А.С. Пушкина в Михайловском. Из Псковской старины. Псков, 1916, т.1.

19

Письма С.Л. и Н.О. Пушкиных к их дочери О.С. Павлищевой. СПб., 1993, с.74.

20

П. Парфенов. Рассказы о Пушкине. Пушкин в восп. совр. М., 1998, т.1, с.435.

21

Письма О.С. Павлищевой к мужу и отцу. СПб., 1994, cc.222, 229.

22

Л.А.Черейский. Пушкин и его окружение. Л., 1988, с.221.

23

Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Энциклопедический словарь. СПб., 1891, т.5. Приложения, с. VIII.

24

Б.Л. Модзалевский. Пушкин. Л., 1929, с.108.

25

Otto Rank. Die Don Juan Gestalt. Im.VIII, 1922; Sigmund Freud. Contribution to the Psychology of Love. 1922, C.P.IV.

26

См. например, Otto Fenichel. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. London, 1945, pp.242–245.

27

Пушкин в восп. совр. М., 1974, с.165.

28

Пушкин. Письма. М. – Л., 1935, т.3, с.571.

29

См.: Пушкин. Письма. Под ред. Б.Л. Модзалевского. Academia, 1935, т.3, с.674; Л.А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., 1988, с.524; John Bayley. Pushkin: A Comparative Commentary. 1971, pp.50–51; Яковлева – много источников.

30

Н.И. Грановская. Если ехать вам случится. Л., 1989, с.63.

31

Б.С. Мейлах. Пушкин и его эпоха. М., 1958, с.686.

32

Словарь совр. рус. лит. яз. М., 1954, т.3, с.596.

33

П.В. Анненков. Материалы для биографии Пушкина. Соч. Пушкина. СПб., 1855, т.1,с.3.

34

А.И. Ульянский. Няня Пушкина. М. – Л., 1940.

35

Н.И. Грановская. Ibid., c.97.

36

Ibid., с. 104.

37

Н.С. Брагинская. Пушкин и его няня. Ракурс, Нью-Йорк, 6 июня 1995.

38

Eugene Onegin. Trans, by V.V. Nabokov. Princeton, 1975, v.IV, p.64. Перевод здесь и далее наш.

39

А.Ю. Пушкин. Для биографии Пушкина. Москвитянин, 1852, кн.2, с.21–25.

40

Н.В. Берг. Сельцо Захарово. Москвитянин, 1851, кн.3, с.29–32.

41

В двух местах справочника она названа по-разному и с разными годами рождения. Л.А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., 1988, с.455, 524.

42

А.И. Ульянский. Ibid., с.25.

43

О.С. Павлищева. Воспоминания о детстве Пушкина. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с.52.

44

V.V. Nabokov. Ibid, v.2, pp.362, 454.

45

Мать была внучатой племянницей отца: «…Дед мой… женился на… дочери родного брата деду отца моего (который доводится внучатым братом моей матери)». А.С.Пушкин. Автобиографические записки. Не оттого ли пятеро из восьми детей Пушкиных умерли, что в браке этом было кровосмесительство?

46

Pushkin. A Concordance to the Poetry by Thomas Show. Columbus, Slavica Publishers, 1985, v.I, p.661.

47

П.И. Бартенев. Род и детство Пушкина. О Пушкине. М., 1992, с.57.

48

V.V. Nabokov. Ibid, v.2, p.362.

49

Н.А. Котляревский. Пушкин как историческая личность. Берлин, 1925, с.167.

50

П.В. Анненков. Пушкин. Материалы для его биографии. СПб., 1873, с.112–113.

51

М.И.Осипова. Рассказы о Пушкине, записанные М.И. Семевским. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с.423.

52

Любовный быт пушкинской поры. М., 1994, т.1, с.232.

53

П.В. Анненков. Ibid., 1855, т.1, с.4.

54

Расшифровка М.А. Цявловского. Тетрадь 2371. Рукою Пушкина. М.—Л., 1935, с.315.

55

Подробнее: Н.О. Лернер. Арина Родионовна и няня Дубровского. Пушкин и его совр. Вып. VII, СПб., 1908, с.68–72.

56

V.V.Nabokov. Ibid, v.2, p.274.

57

И.Ф. Сумцов. Сборник в память Пушкина. Харьков, 1900, с. 115.

58

Н.А. Котляревский. Ibid., с. 168.

59

А.П. Керн. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1989, с.95.

60

V.V. Nabokov. Ibid, v.2, pp.452, 454.

61

В.В. Вересаев. Спутники Пушкина. М., 1993, т.1, с.41.

62

А.П. Керн. Ibid., с.285.

63

П. Парфенов. Рассказы о Пушкине, записанные К.А.Тимофеевым. Пушкин в восп. совр. М., 1985, т.1, с.463.

64

Е.В. Павлова. Пушкин в портретах. М., 1983, с.26.

65

Б.В. Томашевский. Комментарии. Пушкин. ПСС, Л., 1977, т.1, с.443.

66

М.В. Шевляков. Пушкин в анекдотах. СПб., 1899, с.6–7.

67

П.И. Бартенев. Ibid., с.57.

68

П.В. Анненков. Ibid., 1855, с.4.

69

Ю.М. Лотман. Роман «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1983, с.384.

70

П.В. Анненков. Ibid., 1855, с.3, 4; П.В.Анненков. Ibid., 1873, с.112.

71

Н.О. Лернер. Няня Пушкина. Л., 1924, с.27.

72

Б.С. Мейлах. Пушкин. Очерк жизни и творчества. М. – Л., 1949, с.57.

73

Любовный быт… с.203–204.

74

Б.С. Мейлах. Жизнь Александра Пушкина. Л., 1974, с.198.

75

Слава русского народа. Правда, 10 февраля 1937.

76

А.И. Ульянский. Ibid., с.5.

77

А. Платонов. Соб. соч., М., 1985, т.3, с.308–384, 562.

78

Н.В. Калинкина. Основное в творческом и моральном облике Пушкина. Вашингтон, 1975, с. 12.

79

Н.И. Грановская. Ibid., с.59.

80

А.И. Ульянский. Ibid., с.5.

81

Обе цитаты из: В.В. Кунин. Яковлева. Друзья поэта, М., 1984, т.1, с.114.

82

Н.И. Грановская. Ibid., с.60, 62.

83

Поскольку в русском социуме существует motherland, а не fatherland, ввести бы в употребление слово «матриотизм», да мешает ассоциация со словом «мат».

84

Интересный анализ этого явления в книге: D. Rancour-Laferriere. The Slave Soul of Russia. Moral Masochism and the Cult of Suffering. N.Y., 1995, p.242.

85

V.V. Nabokov. Ibid, v.2, p.452.

86

D.J. Richards, C.R.S. Cocrell. Introduction. Russian Views of Pushkin. Oxford, 1976, p.xi.

87

J. Bayley. Pushkin. P.50.

88

Е.В. Павлова. Ibid., c.98.

89

В.В. Кунин. Ibid., c.120.

90

В.С. Бозырев. По пушкинскому заповеднику. М., 1977, с.9.

91

В.В. Починковская. Неопубликованные воспоминания «Шесть лет в Михайловском». Цит. по: И.Т. Будилин. Золотая точка России. СПб., 1995, с.18–19.

92

З.Х. Гареев. Цит. по: В.С. Бозырев. Ibid., с. 10.

93

В.В. Кунин. Ibid., с.119.

94

Н.И. Грановская. Подруга дней его суровых. Вечерний Ленинград, 2 ноября 1971; Рисунок Пушкина. Портреты Арины Родионовны. Временник Пушкинской комиссии. 1971. Л., 1973, с.29.

95

Н.В. Измайлов. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975, с.44.

96

Н.И. Грановская. Если ехать вам случится. Л., 1989, с.67, 96, 97.

97

П.В. Анненков. Ibid., 1855, с.122.

98

В.Н. Майков. «Сказка о рыбаке и рыбке» и ее истоки. СПб., 1892, с.3–5.

99

А.И.Ульянский. Ibid., с.43.

100

П.В. Анненков. Ibid., 1873, с. 112.

101

И.И. Пущин. Записки о Пушкине. Пушкин в восп. совр. М., 1974, с.109.

102

М.И.Осипова. Рассказы о Пушкине, записанные М.И. Семевским. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с.426. Пример урезанного текста см.: Н.И. Грановская. Ibid., 1989, с.57.

103

А.И. Ульянский. Ibid., с.53.

104

В.Д. Свирский, автор учебников по русской литературе. Личное сообщение. Рига, 1985.

105

И.И. Пущин. Ibid., с.109.

106

Русский библиофил, 1911, № 5, с.34. О крепостных возлюбленных поэта и няне в качестве сводни есть немного в комментарии Б.Л. Модзалевского к: Пушкин. Письма. М. – Л., 1928, т.2, с.153.

107

М.К. Азадовский. Пушкин и фольклор. Временник Пушкинской комиссии. М. – Л., 1937, № 3, с.154.

108

Н.В. Измайлов. Ibid., с.28.

109

В.Э. Вацуро. Лицейское творчество Пушкина. Пушкин. Стихотворения лицейских лет. СПб., 1994, с.387.

110

М.И. Цветаева. Мой Пушкин. Соч., Минск, 1989, т.2, с.290.

111

Об этом сообщает А.А. Венкстерн: Биографический очерк. Альбом Пушкинской выставки 1880 года. М., 1887, с.16.

112

М.Л. Гофман. Невеста и жена Пушкина. Письма Пушкина к жене Н.Н. Гончаровой. Париж, 1936.

113

П.К. Губер. Донжуанский список Пушкина. Пг., 1923, с.43. Губер приводит неполный список, состоящий из тридцати четырех имен.

114

Ю.М. Лотман. Роман «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1983, с.388.

115

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.192.

116

М.Л. Гофман. Пушкин Дон Жуан. Париж, 1935, с.46–47.

117

Кениг. Очерки русской литературы (1837). Пер. с нем. СПб., 1862, с.114.

118

Литературная газета, 20 октября 1993.

119

М.Д. Беляев. Н.Н. Пушкина в портретах и отзывах современников. Л., 1930, с.97.

120

В.В. Ермилов. Наш Пушкин. М., 1949, с.57.

121

«Звенья», III–IV, Academia, М. – Л., 1934, с.180.

122

А.А. Ахматова. Стихи и проза. Л., 1977, с.547.

123

В.В. Вересаев. Спутники Пушкина. М., 1937, с.419.

124

А.Ф. Флоровский. Пушкин на страницах дневника графини Д.Ф. Фикельмон. Прага, 1959, с.565.

125

С.Н. Булгаков. Жребий Пушкина. Наше наследие, 1989, с.346.

126

М.И. Цветаева. Мой Пушкин. М., 1981, с.127.

127

Ibid., с.132.

128

Н.П. Озерова – С.Л. Энгельгардт из Москвы, 4 мая 1830. Пушкин и его современники, вып. XXXVII, с. 153. По-фр.

129

А.Я. Булгаков – брату, 2 июля 1830. Русский архив, 1901, III, с.482.

130

Соболевский, друг Пушкина. Со статьей В.И. Саитова. Пг., 1922.

131

С.Д. Киселев – Н.С. Алексееву, 26 декабря 1830. Пушкин. Письма. М. – Л., 1928, т.2, с.124.

132

П.И. Бартенев. О Пушкине. М., 1992, с.357.

133

А.Я. Булгаков – брату, 16 февраля1831. Русская мысль, 1902, т.1, с.52.

134

Н.М. Смирнов. Из памятных записок. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.237.

135

В.В. Вересаев. Ibid., т.2, с.25.

136

C. Frankland. Narrative of a Visit to the Courts of Russia and Sweden in the Years 1830 and 1831. London, 1832.

137

Кн. Вяземский – жене, 30 мая 1830. Лит. насл., т. 16–18, с.806.

138

В.И. Туманский. Стихотворения и письма. СПб., 1912, с.310–311. Этому свидетельству придает вполне резонно важное значение А. Шик: Женатый Пушкин. Берлин, 1936, с.43.

139

Лик Пушкина. Речи, читанные на торжественном заседании Богословского института в Париже. Paris, 1977, с.26.

140

П.Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. М. – Л., 1928, с.50.

141

Приложения. Пушкин. Письма к жене. Л., 1987, с.89.

142

А.П. Арапова. Н.Н. Пушкина-Ланская. М., 1994, с.36–37.

143

Б.И. Бурсов. Судьба Пушкина. Л., 1986, с.414.

144

В.В. Вересаев. Ibid., c.439.

145

Пушкин и его совр., вып. XVII–XVIII, с. 168.

146

Соболевский, друг Пушкина. Пг., 1922, с.38.

147

Брюллов в гостях у Пушкина летом 1836 года. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.293.

148

А. Позов. Метафизика Пушкина. Мадрид, 1967, с.224.

149

Е.А. Долгорукова. Пушкинский праздник, 1974, с.24.

150

Пушкин в письмах Карамзиных. М. – Л., 1960, с.167.

151

Сочинения и переписка Плетнева. СПб., 1885, т. III, с.524.

152

Цит. по: И.Ободовская, М.Дементьев. После смерти Пушкина. М., 1980, с.162.

153

Подробнее об этом: С. Энгель. Новый мир, № 11, 1966; М.А. Дементьев. Еще раз о письмах к Пушкину его жены. Известия АН СССР. Серия языка и литературы, 1970, т. XXIX, № 5.

154

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с. 185.

155

Эта работа была впервые опубликована более чем за год до выхода книги Серены Витале «Пуговица Пушкина» (Serena Vitale. Il bottone di Puškin. Milano, 1995). Найденные Витале письма Дантеса дают дополнительные подтверждения, но не меняют нашу оценку ситуации.

156

П.И. Бартенев. Ibid., с.355.

157

В.В. Вересаев. Ibid., c.428.

158

С.Л. Абрамович. Пушкин в 1836 году. Л., 1989, с.262.

159

Русский архив, кн.9, с. 124.

160

Ach Gallet de Kultur. Le tzar Nicolas et la sainte Russie. Paris, 1855, pp.202–203.

161

В.В. Вересаев. Ibid., cc.435–436.

162

Ibid., c.437.

163

М.И. Яшин. Хроника преддуэльных дней. Звезда, 1963, № 9, с.174.

164

В.И. Кулешов. Жена поэта. Предисловие к: И.Ободовская, М.Дементьев. Н.Н. Пушкина. М., 1987, с.7.

165

Друзья Пушкина. Сост. В.В. Кунин. М., 1984.

166

И.М. Ободовская, М.А. Дементьев. Ibid., с.13. Критика этой книги на Западе: Mark Altshuller, Helena Goscilo. SEEJ, 1987, v.31, 3, pp.435–437.

167

В сходных видах миф пересказывается и в других работах этих авторов: Вокруг Пушкина. М., 1975; После смерти Пушкина. М., 1980; Пушкин в Яропольце. М., 1982.

168

Д.Д. Благой. Творческий путь Пушкина. М., 1967, с.361–362.

169

А.А. Кузнецова. Моя Мадонна. М., 1987, с,46.

170

В.В. Кунин. Н.Н. Пушкина. Друзья Пушкина, М., 1984, т.2, с.445.

171

В.А.Соллогуб. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.306.

172

А.А. Кузнецова. Ibid., с.24, 47.

173

В. Козявин. Лучшая шахматистка Петербурга. Неделя, № 5, М., 1987.

174

А.А. Кузнецова. Ibid., с.115.

175

Временник Пушкинской комиссии, 1966, с. 11–12.

176

Н.А. Раевский. Д.Ф. Фикельмон в жизни и творчестве Пушкина. Избранное. Минск, 1978, с.220.

177

А.А. Кузнецова. Ibid., с.121, 133, 44.

178

Б.И. Бурсов. Судьба Пушкина. Л, 1986, с.405, 416.

179

Без чувства юмора об этом сообщил «Огонек», № 6, 1991, с.16–17.

180

Я.Л. Левкович. Жена поэта. Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994.

181

П.П. Каратыгин. Северная пчела, 1825–1859 год. Русский архив, 1882, кн.4, с.302.

182

В.Я. Богучарский. Из прошлого русского общества. СПб., 1904, с.302.

183

Рукою Пушкина. М. – Л., 1935, с.202.

184

В.Н. Турбин. Поэтика романа Пушкина «Евгений Онегин». М., 1996, с.152.

185

Ги де Мопассан. ПСС. М., 1958, т. II, с.94.

186

А.С. Пушкин. Большое Академическое соб. соч., т.14, с.395.

187

П.В. Анненков. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, с.191.

188

Andrzej ulisz. Henryk Rzewuski – bycie i pogldy. Warszawa, 1986.

189

Ibid., c.29.

190

А.А. Ахматова писала, что это наблюдение принадлежит ей: О Пушкине. Статьи и заметки. Изд.2. Горький, 1984.

191

С.А. Соболевский – С.П. Шевыреву. Русский архив, 1909, кн.2, с.481.

192

Русская старина, 1903, № 3, с.489.

193

Пушкин. Письма. М. – Л., 1928, т.2, с.86.

194

Рукою Пушкина. М. – Л., 1935, с.206.

195

Ibid., с.189.

196

В.В. Вересаев ошибочно называет его Чирковым: Спутники Пушкина. М., 1937, т.1,с.336.

197

Р.Г. Жуйкова. Портретные рисунки Пушкина, каталог. СПб., 1996, с.326.

198

Ф.М. Достоевский. ПСС, Л., 1984. Здесь и далее: т.26, с. 129–142; т.25, с.200.

199

В.А. Викторович. К проблеме художественно-философского единства «Евгения Онегина». Болдинские чтения, 1989, с.24.

200

Мы придумали было слово антисемейтизм, но друзья сказали, что оно неудачное.

201

Г.И.Успенский. Праздник Пушкина. Соб. соч. Здесь и далее: т.6, с.559–603. В переводе на советский язык – это тунеядцы, отщепенцы, моральные уроды.

202

Ю.М.Никишов. Даль свободного романа как композиционный прием в «Евгении Онегине». Болдинские чтения, 1985, с.49.

203

Eugene Onegin. Translated by Nabokov. N.Y., 1964, v.2, p.228.

204

С. Зимовец. Молчание Герасима. Психоаналитические и философские эссе о русской культуре. М., 1996, с.52.

205

А.А. Потебня. Переправа через реку как представление брака. Московский археологический вестник, 1867—68, т. I.

206

В.Н.Турбин. «Евгений Онегин» и мы. The Pushkin Journal, 1, No.2 (1993), с.205.

207

Переписка Пушкина. М., 1982, т. I, с.420–421.

208

D. Clayton. Ice and Flame. Toronto, 1985. Здесь и далее: pp.32, 37, 57, 109, 113. Перевод наш.

209

В.Г. Белинский. ПСС. М., 1955. Здесь и далее: т.7, с.425–502; т. 12, с.94.

210

А.А. Григорьев. Эстетика и критика. М., 1980, с.67.

211

С.М. Петров. В: Русские писатели. Биобиблиографический словарь. М., 1971, с.550.

212

Д.Д. Благой. Мастерство Пушкина. М., 1955, с.193, 194.

213

Г.А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957, с.271; Г. Макогоненко. Роман Пушкина «Евгений Онегин». М., 1963, с. 125.

214

М.Уманская. Романтизм и реализм в литературе 20—30-х годов XIX в. Проблемы русской литературы. Ярославль, 1966, с.24.

215

В.Н.Турбин. Поэтика романа Пушкина «Евгений Онегин». М., 1996, с.158.

216

В.Б. Шкловский. Очерки по поэтике Пушкина. Берлин, 1923, с.214.

217

Г.Л. Гуменная. Заметки об авторской иронии в «Евгении Онегине». Болдинские чтения, Горький, 1977, с.47–54.

218

К. Касама, Университет Васеда, Токио. Гомосексуализм в творчестве Пушкина. Реферат, читанный на III Международной пушкинской конференции, 1995, с.4.

219

В.К. Кюхельбекер. Дневники. Статьи. Л., 1977, с.99—100.

220

А. Терц. Прогулки с Пушкиным. Лондон, 1975, с.28–29.

221

Н.М. Карамзин. Избр. соч. М., 1964, т.1, с.600.

222

Лит. наследство, 1958, с.102–103.

223

П.А. Вяземский. Записные книжки, М., 1963, с.208.

224

Э.Г. Бабаев. Из истории русского романа XIX века. М., 1984, с.38.

225

Д.Д. Благой. Мастерство Пушкина. М., 1955, с. 180.

226

Ю.М. Лотман. Замыслы гения. Известия, 27 декабря 1986.

227

С.Г. Бочаров. Формы плана. Вопросы литературы, 1967, № 12, с. 118.

228

Ю.М. Никишов. «Евгений Онегин»: проблема жанра. Болдинские чтения, 1986, с.7.

229

D.S. Mirskii. Pushkin. N.Y., 1963, рр.105–106.

230

М.А. Цявловский. Рукою Пушкина. М. – Л., 1935, с.207–208.

231

Л.Н. Павлищев. Воспоминания о Пушкине. М., 1890, с.49.

232

П.И. Чайковский. Об опере и балете. М., 1960, с.53.

233

Н.О. Лернер. Муж Татьяны. Л., 1929.

234

Ю.Н.Тынянов. Поэтика, история литературы, кино. М., 1977, с.52–77.

235

Е.С. Хаев. Проблема фрагментарности сюжета «Евгения Онегина». Болдинские чтения, Горький, 1982.

236

Д.П. Маковицкий. У Толстого. Лит. наследство, т.90, с. 143.

237

Д.С. Мережковский. Вечные спутники. Изд.3, СПб., 1906, с.41.

238

С. Булгаков. Жребий Пушкина. Наше наследие, 1989, III, с.343.

239

А.А. Григорьев. Литературная критика. М., 1967, с.212.

240

В.Н. Турбин. Ibid., с.158.

241

В.Б. Шкловский. «Евгений Онегин»: Пушкин и Стерн. 1923. Репринт. The Hague, 1969, с.214.

242

M. Katz. Love and Marriage in Pushkin’s Evgeny Onegin. Oxford Slavonic Papers. New Series, v.XVII, 1984, p.77 и далее.

243

Е.С. Хаев. Идиллические мотивы в «Евгении Онегине». Болдинские чтения, Горький, 1981, с.96.

244

C. Emerson. Татьяна. Вестник Московского университета, сер.9. Филология, 1995, № 6, с.31.

245

D. Rancour Laferriere. The Slave Soul of Russia. N.Y., 1995, p.247.

246

Л.Н. Толстой. ПСС. Здесь и далее: т.18, с.322; т.19, с.213; т.23, с.12–40; т.62, с. 16—269.

247

Э.Г. Бабаев. Ibid., с.133.

248

С.А. Толстая. Дневники. М., 1978, т. 1, с.503.

249

А. Загоровский. О разводе по русскому праву. Харьков, 1884, с.282–393.

250

E.M. Бурсов. Судьба Пушкина. Л., 1986, с.414, 416.

251

М. Лермонтов. ПСС. Л., 1940, т.4, с.384–385.

252

Н.Л. Бродский. Евгений Онегин. М., 1964, с.321.

253

Г.П. Макогоненко. Гоголь и Пушкин. Л., 1985. Инверсия в названии книги (Гоголь раньше Пушкина) обнаруживает желание автора доказать важность Гоголя для Пушкина. Поменяйте местами имена – и картина становится менее тенденциозной.

254

Д.Д. Благой. Литература и действительность. М., 1959, с.401–422.

255

Н.Н. Петрунина, Г.М. Фридлендер. Пушкин и Гоголь в 1831–1836 гг. Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1969, т.6, с.203.

256

S.Karlinsky. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Harvard University Press, Cambridge, 1976, p.287.

257

П.И.Бартенев. Рассказы о Пушкине. М., 1925, с.44.

258

В.В. Гиппиус. Комментарий. Гоголь. ПСС. Изд-во АН СССР, 1938–1952, т. 10, с.435.

259

D.S. Mirsky. A History of Russian Literature. 1958, p. 150.

260

А. Позов. Метафизика Пушкина. Мадрид, 1967, с.228.

261

В.Н. Ильин. Достоевский и Гоголь. «Orient und Occident», 1932, Heft 10.

262

Н.Л.Степанов. Предисловие. Гоголь. Соб. соч. в 6 тт. М., 1952–1953, т.1, с.22. Помню лекции моею профессора Степанова в сталинские годы, когда он старался уходить от обязательных политических доктрин, но в публикациях их не избежал.

263

В.Г. Белинский. О русской повести и повестях Гоголя. Избр. соч. М., 1948, с.79. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Ibid., с.218.

264

О борьбе вокруг двух имен, предшествовавшей установке памятника Пушкину в Москве: Marcus С. Levitt. Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Cornell University Press, Ithaca and London, 1989.

265

В.И. Ленин. Соч. Изд.4, т.18, с.286.

266

В.В. Гиппиус. Гоголь. Л., 1924, с.40.

267

В.В. Гиппиус. Комментарий. Гоголь. ПСС, т. 10, с.436.

268

Н.Л. Степанов. Ibid., c.LXIV.

269

Б.В.Томашевский. Пушкин. М. – Л., 1961, кн.2, с.442.

270

Г.П. Макогоненко. Ibid., с.23.

271

Н. Петрунина, Г. Фридлендер. Указ соч., с. 197.

272

И.П. Золотусский. Портрет «странного» гения. В.В. Вересаев. Гоголь в жизни. М., 1990, с.13.

273

Д.Д. Благой. Литература и действительность. М., 1959, с.408.

274

П.В. Анненков. Материалы для биографии Пушкина. Изд.2, 1873, с.360.

275

Н.В. Гоголь. Соб. соч. в 6 тт. Примечания. Т.6, с.398.

276

П.В.Анненков. Литературные воспоминания. М., 1983, с.54.

277

Ibid., с.58.

278

Абрам Терц (Andrei Siniavsky). В тени Гоголя. London, 1975, с.328.

279

М.А. Цявловский. Хронологическая канва биографии. Пушкин. ПСС. М. – Л., 1931, т.6, с.17.

280

В.И. Шенрок. Материалы для биографии Гоголя. М., 1892, т.1, с.348.

281

А.Н. Пыпин. Гоголь. Брокгауз и Ефрон, 1893, т. 17, с. 19.

282

А.С. Долинин. Пушкин и Гоголь. К вопросу об их личных отношениях. Пушкинский сборник, М. – Пг., 1923, с.184.

283

V.Nabokov. Nikolai Gogol. N.Y., 1959, р.30.

284

См. «Северная пчела», 1854, № 175, а также: В.И. Шенрок. Материалы для биографии Гоголя. М., 1895, т.3, с.228.

285

М.К. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826—55 гг. СПб., 1909, с.135.

286

Пушкин. ПСС, М. – Л., 1931, т.6. Путеводитель, с.99.

287

Н.Л. Степанов. Ibid., с.19.

288

И.С. Тургенев. Соб. соч. М., 1962, т. 10, с.114.

289

М.А. Цявловский. Ibid., с.21.

290

П.В. Анненков. Литературные воспоминания. М., 1983, с.59.

291

Коллективный комментарий сотрудников ИРЛИ. Пушкин в восп. совр. М., 1985, т.2, с.498.

292

А.А.Слонимский. Примечания. Гоголь. Соб. соч. в 6 тт., т.5, с.437. То же см.: Н.Н. Петрунина. Примечания. Пушкин. Письма последних лет. Л., 1969, с.386; Ю.М. Лотман. Пушкин. СПб., 1995, с.268.

293

V. Nabokov. Ibid., p.31.

294

П.В. Анненков. Воспоминания и критические очерки. СПб., 1877, с.184. Высказывание Пушкина Ю. Нагибин передает так: «Надо быть осторожнее с этим хохлом» («Литературная газета», 20 октября 1993). Смысл выражения, по Нагибину, в том, что Пушкин опасался перетягивания Гоголем на себя прозы вообще, что весьма спорно.

295

Литературное наследство, № 16–18, с.600–602. Этот том – одно из изданий, своей политической ориентацией искажающее всю биографию Гоголя и «историю дружбы».

296

Ibid., с.99; Б.В.Томашевский. Пушкин. ПСС, Л., 1977–1979, т.6, с.552.

297

В.В. Гиппиус. Ibid., с.436.

298

Г.П. Макогоненко. Ibid., с.33.

299

И.П. Золотусский. Гоголь. М., 1979, с. 185.

300

И.И. Панаев. Литературные воспоминания. М. – Л., 1950, с.65.

301

Абрам Терц (Andrei Siniavsky). В тени Гоголя. London, 1975, с.335.

302

А. Жолковский. Блуждающие сны. Из истории русского модернизма. М., Советский писатель, 1992, с.92.

303

Н.И. Тарасенко-Отрешков. Воспоминания о Пушкине. Русская старина, 1908, февраль; Б.Е. Лукьяновский. Пушкин и Гоголь в их личных взаимоотношениях. Беседы, М., 1915, с.43.

304

Ю.Г. Оксман. Путеводитель. Пушкин. ПСС, М. – Л., 1931, т.6, с.99.

305

Ibid., с.100.

306

V. Nabokov. Ibid., p.59.

307

Письмо от 19 января 1836 г. Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899, т.3, с.285.

308

Helen Muchnik. A Long Nose Argued with Its Owner. The New York Times Book Review, December 23, 1973.

309

В.В. Вересаев. Спутники Пушкина. М., 1937, т.2, с.294.

310

John Bayley. The Frivolity of Genius. TLS, March 4, 1994.

311

S. Karlinsky. Ibid.; D. Rancour Laferriere. Out from under Gogol’s Overcoat. Psychoanalitic Study. Ardis, 1982.

312

В.Э. Вацуро. Записки комментатора. СПб., 1994, с.313–319.

313

П.А. Плетнев – Н.В. Гоголю, 27 октября 1844. Русский вестник, 1890, № 11, с.34.

314

Свидетельство о венчании в ИРЛИ. Об этом: С. Краюхин. Родственница Пушкина и Гоголя. Неделя, М, 1984, № 22.

315

Б.И. Бурсов. Судьба Пушкина. Л., 1986, с. 126.

316

Л.А. Черейский. Пушкин и его окружение. Изд.2, Л., 1988, с. 105.

317

Г.П. Данилевский. Знакомство с Гоголем. Соб. соч. Изд.9, СПб., 1902, т.13, с.121.

318

П.В. Анненков. Воспоминания и критические очерки. СПб., 1877, с. 185.

319

Б.С. Мейлах. Проблемы советского пушкиноведения. Труды первой и второй Всесоюзных пушкинских конференций. М. – Л., 1952. Далее: Труды.

320

Молва, 19 апреля 1832, № 32, с. 127.

321

М.А. Бестужев. Реплика. Северный Меркурий, СПб, 1829, с.289.

322

О.М. Сомов. Северные цветы, 1830, с.42.

323

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.156, 422.

324

К.Ф. Рылеев. Стихотворения. Л., 1947, с.23.

325

Л.П. Гроссман. Пушкин или Рылеев? Недра, М., 1925, кн.6, с.210.

326

Комментарии проф. М.Л. Гофмана и дополнительные тексты. Соч. Пушкина. Юбилейное издание Пушкинского комитета. Париж, 1937, с.25–26.

327

Примечания. Пушкин. ПСС, Л., 1978, т.7, с.470.

328

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с,421; 1985, т.2, с.461.

329

А.В. Луначарский. Предисловие. Пушкин. ПСС. М. – Л., 1930, с.7, 37.

330

И.Сергиевский. Пушкин в изучении марксистов. Печать и революция, 1925, кн.4, с.16.

331

Примечания. Пушкин. ПСС. Л., 1978, т.1, с.456.

332

Я.Л. Левкович. К истории статьи Пушкина «Альманашник». Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1956, т.1, с.273.

333

Н.Ф. Бельчиков. Труды, с.11.

334

В.Г. Белинский. ПСС. М. – Л., 1955, т.7, с.338.

335

М.А. Дмитриев. Главы из воспоминаний моей жизни. Наше наследие, 1989, т.4, с.569.

336

Д.Д. Благой. Миф Пушкина о декабристах. Печать и революция, 1926, кн.5, с. 19, 20–21, 27.

337

Пушкин. Сб. ст. под ред. А. Еголина. М., 1941, с.51.

338

М.В. Нечкина. Пушкин и декабристы. М., 1949, с.11.

339

Пушкин. Материалы юбилейных торжеств, М., 1951.

340

Н.Ф. Бельчиков. Труды, с.19.

341

С.А. Соболевский. Таинственные приметы в жизни Пушкина. Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.6–7.

342

Б.С. Мейлах. Жизнь Пушкина. Л., 1974, с.211.

343

Б.В. Томашевский. Пушкин. М., 1990, с.170.

344

В. Пугачев. Эволюция общественно-политических взглядов Пушкина. Горький, 1967; К вопросу о политических взглядах Пушкина до восстания декабристов. Уч. зап. Саратовского юридического ин-та. Вып.18, 1969, с.211.

345

В. Пугачев. К датировке послания Пушкина «К Чаадаеву». Временник Пушкинской комиссии 1967—68. Л., 1970, с.85–88.

346

И. Скаковский. Пушкин и Чаадаев. К вопросу о датировке и трактовке послания Пушкина «К Чаадаеву». Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1978, т.8, с.283.

347

РГБ, ф.103, п.1034, ед. хр. 29.30.

348

И. Скаковский. Ibid., c.281.

349

Б.С. Мейлах. Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М., 1966, с. 161.

350

Ю.М. Лотман. Пушкин. СПб., 1995, с.55.

351

С.П. Жихарев. Изд. Брокгауз – Ефрон. Энциклопедический словарь. СПб, 1903, т.75, с.352.

352

L. Shur. Списки стихотворений Пушкина в архиве И.С. Гагарина. Revue des études Slaves, Paris, 1987, т. 1–2, с.355–357.

353

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с. 134.

354

А.В. Никитенко. Дневник. Русская старина, 1891, июнь, с.651–652.

355

Например: Гоголь. ПСС. Изд. АН СССР, 1938–1952, т.1.

356

Н.В. Измайлов. Вновь найденный автограф Пушкина – записка «О народном воспитании». Временник Пушкинской комиссии за 1964 год. Л., 1967, с.9.

357

Выписки из писем Бенкендорфа к императору Николаю I о Пушкине. Старина и новизна, М., 1903, кн.6, с.5, по-фр.

358

А.С. Пушкин. О народном воспитании. ПСС, 1937–1959, т. II, с.43–47; черновики с.310–319. Далее цитаты по этому изданию.

359

М.К. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. Изд.2, СПб., 1909, с. 176.

360

М.О. Гершензон. Статьи о Пушкине. М., 1926, с.76.

361

См., напр.: Н.К. Пиксанов. Дворянская реакция на декабризм. Звенья, М. – Л., 1933, т.2, с.170–172.

362

Д.Д. Благой. Творческий путь Пушкина. М., 1967, с.57.

363

А.Г. Цейтшн. Записка Пушкина «О народном воспитании». Литературный современник, 1937, № 1, с.278.

364

Ibid., с.288.

365

И.Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. Изд.5, М., 1969, с.319–332.

366

Б.И. Бурсов. Судьба Пушкина. Л., 1986, с.231.

367

Н.Я. Эйдельман. Пушкин: из биографии и творчества. М., 1987, с.83, 120.

368

Quarterly Review of Doublespeak. William Lutz, Editor. Rutgers University, Camden, N.J.

369

Пушкин. ПСС, т. 13, c.298.

370

Эйдельман. Ibid., с.65.

371

Ibid., с.81.

372

Пушкин. ПСС, т. 13, с.307.

373

Выходит наша работа, где имеется соответствующая глава.

374

М.М. Троицкий. Наука о духе. Общие свойства и законы человеческого духа. М., 1882, т. I, с.41.

375

А.Ф. Лазурский. Классификация личностей. Изд.2. М. – Пг., 1923, с.259.

376

Ibid., с.260.

377

А.Н. Вульф. Из «Дневника». Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с.416.

378

Дж. Г. Байрон. Соб. соч. М., 1981, с.567.

379

См. подробнее об этом: Yuri Druzhnikov. Prisoner of Russia: Alexander Pushkin and Political Uses of Nationalism. Transaction, 1998, pp.333–334.

380

Ю.И. Дружников. Ангелы на кончике иглы. Соб. соч. Baltimore, 1998, т.2.

381

Это отдельная тема, и у нас есть свидетельские показания об использовании в 1970—80-е годы в лабораторных условиях психотропных средств для формирования чувств единомыслия: преданности партийной идеологии, патриотизма, групповой отваги, мужества и пр. При Сталине делаюсь проще; солдатам перед атакой давали по стакану водки.

382

Эйдельман. Ibid., с.81.

383

Д.Д. Благой. Ibid., с.22.

384

Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Булгарина. М., 1998, с.104–113.

385

Пушкин. ПСС, т. 14, сб.

386

П.Я. Чаадаев. ПСС и избр. письма. М, 1991, т.2, с.255.

387

Ibid., cc.255–256.

388

См., напр., П.Я. Чаадаев. Статьи и письма. М., 1987, с.302–303. В этом издании письма помещены в обратном порядке.

389

П.Я. Чаадаев. ПСС и избр. письма. М., 1991, т.2, комментарии, с.391–392.

390

А.В. Луначарский. Пушкин. Пушкин. ПСС. М. – Л., 1936, т.1, с.37.

391

Очерки по истории русской критики. Под ред. А.В. Луначарского. М. – Л., 1929, ч. 1–4, с. 190.

392

В.Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм. М., 1936.

393

Правда, 17 декабря 1935.

394

В.Я. Кирпотин. Пушкин. Памятка. Л., 1937, с.147, 153.

395

Передовая. Правда, 10 февраля 1937.

396

Пушкин. Сб. под ред. А.М. Еголина. М., 1941, с.3.

397

Правда, 5 декабря 1938.

398

Доклад И.В. Сталина 6 ноября 1941. Известия, 7 ноября 1941.

399

Nina Tumarkin. The Great Patriotic War as Myth and Memory. Athlantic, June 1991, p.28.

400

Известия, 26 мая 1943.

401

Б.С. Мейлах. Пушкин и его эпоха. М., 1958, с.4.

402

Известия, 26 мая 1943.

403

Известия, 18 июня 1943.

404

У нас собрана коллекция таких надписей. Суть их одна.

405

И.А. Новиков. Соб. соч. М., 1967, т.4, с.448, 544.

406

Известия, 27 мая 1945.

407

Известия, 5 июня 1945.

408

Памяти великого русского поэта. Известия, 13 июня 1944.

409

Великие традиции русской науки. Известия, 13 июня 1944.

410

Н.Ф. Погодин. Свершилось! Известия, 9 мая 1945.

411

Народ-герой, народ-победитель. Известия, 23 мая 1945.

412

Известия, 4 июня 1945.

413

Пушкин. Материалы юбилейных торжеств. М., 1951, с.5.

414

Ibid., с.6.

415

Ibid., с.13.

416

Ibid., с.17.

417

Ibid., с.9.

418

Труды первой и второй Всесоюзных пушкинских конференций. 1949, 1950. М. – Л., 1952, с. 25. Далее: Труды.

419

Б.С. Мейлах. Пушкин. М. – Л., 1949, с.3, 8–9, 13.

420

И.В. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1950, с.7.

421

Труды, с.23.

422

В.А. Малинин. Философские взгляды Пушкина. Автореферат. М., 1954, с.6.

423

Ibid., с.4.

424

И.К. Ениколопов. Пушкин в Грузии. Тбилиси, 1950.

425

В.В. Ермилов. Наш Пушкин. М., 1949, с.94, 95, 61.

426

Ibid., c.5 (сокращая многословие).

427

Б.С. Мейлах. Ibid., с 18.

428

Ibid., cc.172–173.

429

Труды, с. 15.

430

Б.С. Мейлах. Ibid., с.52–53.

431

Труды. Ibid., с.7.

432

Б.С. Мейлах. Пушкин и его эпоха. М., 1958, с.177.

433

Пушкин. Сб. под ред. А.М. Еголина. М., 1941, с.12.

434

В.В. Ермилов. Ibid., с.94.

435

В.Ф. Тендряков. Культура и доверие. Огонек, М., 1988, № 39, с.9.

436

Н.М. Карамзин. Предисловие к «Истории государства Российского». М., 1989, т.1, с. 16.

437

П.А. Вяземский. ПСС. СПб., 1879, т.2, с.373.

438

В.Г. Белинский. ПСС. М., 1954, т.5, с.93.

439

Российский миф о Петре рассмотрен, в частности, в работе: N. Riasanovsky. The Image of Peter the Great in Russian History and Thought. Berkeley, 1985.

440

Сб. новой истории и географии. Германия, 1775. С купюрами издан в России, 1831.

441

Цит. по: Историческая проза и государственный миф. Старые годы, М., 1989, с.362.

442

С.М. Соловьев. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984, с.8–9.

443

П.Б. Струве. Дух и слово Пушкина. Пушкин в русской философской критике. М., 1990, с.323.

444

С.Л.Франк. О задачах познания Пушкина. Пушкин в русской философской критике. М., 1990, с.449.

445

В.О. Ключевский. Памяти А.С.Пушкина. Соч. М., 1959, т.8, с.307.

446

Д.С. Мережковский. Пушкин. Пушкин в русской философской критике. М., 1990, с. 190.

447

В сб.: Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М. – Л., 1966, с.511.

448

См.: Н.В. Измайлов. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975, с.510.

449

Очерки русской литературы. Перевод соч. König. Literärishe Bilder aus Russland. СПб., с.110.

450

Современник. Приложения к факсимильному изданию. М., 1987, с.44.

451

R. Jacobson. Pushkin and his Sculptural Myth. 1975, c.40.

452

Старые годы. M., 1989, c.360.

453

В.Г. Белинский. Ibid., cc.363–364.

454

Г.А. Лапкина. К истории создания «Арапа Петра Великого». Пушкин. Исследования и материалы. М. – Л., 1958, т.2, с.298.

455

Ю.И. Дружников. Досье беглеца. Tenafly, 1993, с.191–193.

456

П.Б. Струве. Ibid., с.323.

457

В.В. Хлебников. Соб. произв. Л., 1933, с.271–272.

458

Д.Д. Благой. Миф Пушкина о декабристах. Печать и революция, 1926, кн.4, с.6.

459

В.В. Ермилов. Наш Пушкин. М., 1949.

460

И.Л. Фейнберг. Читая тетради Пушкина. М., 1985, с.45, 604.

461

В.В. Пугачев. Историческая проза Пушкина. Пушкин. Итоги и проблемы. М. – Л., 1966, с.510; В.С. Листов. К истолкованию конспекта труда И.И. Голикова. Деяния Петра Великого. Болдинские чтения, Горький, 1987.

462

П.Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1987, кн.2, с.134.

463

РГВИА, фонд Военно-ученого архива Главного штаба, е.х.1150.

464

И.Л. Фейнберг. Ibid., c.213.

465

И.Л. Фейнберг. Ibid., c.168.

466

А.И. Радищев. Письмо другу, жительствующему в Тобольске. Избр. соч. М. – Л., 1949, с. 13–14.

467

Литературное наследство, 1954, № 59, с.380.

468

М.А. Фонвизин. Обозрение проявлений политической жизни в России. Общественные движения в России. СПб., 1905, т.1, с. 109.

469

Пушкин и его совр. Вып. VI, СПб., 1908, с.59.

470

Источники частично нами уже упоминались; полный список занял бы размер больший, чем сами цитируемые материалы, и приходится его опустить.

471

П.А. Вяземский. Ibid., с.375.

472

Это анализирует П.Н. Милюков. Петр Великий. Брокгауз и Ефрон, СПб., 1898, т.50, с.844.

473

Г.П. Федотов. Певец империи и свободы. Пушкин в русской философской критике. М., 1990, с.363.

474

С.Л. Франк. Пушкин как политический мыслитель. Ibid., с.413.

475

В.И. Даль. Воспоминания о Пушкине. Пушкин в восп. совр. М., 1985, т.2, с.262.

476

С.Л. Франк. Пушкин об отношениях между Россией и Европой. Ibid., c.454.

477

П.В. Анненков. Материалы для биографии Пушкина. СПб., 1855, с.402–403.

478

И.Л. Фейнберг. Ibid., с. 19, 166, 84.

479

Б.М.Эйхенбаум. О Пушкине. О поэзии. Л., 1969, с.321, 323.

480

Л.Н. Пушкарев. Послесловие. С.М. Соловьев. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984, с.199.

481

А.М. Эфрос. Рисунки поэта. М., 1930, с.321–322.

482

Н.В. Измайлов. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975, с.7.

483

Г.А. Невелев. Истина сильнее царя. М., 1985, с. 159.

484

В.О. Ключевский. Ibid., с.313.

485

В.Г. Белинский. Соч. А.Пушкина. Избр. соч. М., 1948, с.523.

486

Л.Л. Домгерр. Советское академическое издание Пушкина. Новый журнал, № 167, 1987, с.234.

487

С.Л.Франк. Этюды о Пушкине. Мюнхен, 1967, с.88.

488

Д. Ранкур-Лаферрьер, разделяющий эту точку зрения, ссылается на первоисточник: Louis Breger. Dostoevsky: The Author as Psychoanalysist. New York, 1989, p.60.

489

A.Cmpoнuн. Политика как наука. СПб., 1872, с.413.

490

А.В. Луначарский. Предисловие. Пушкин. Полн. соб. соч. М. – Л., 1936, т.1, с.37.

491

М. Горький. Портреты замечательных людей. М., 1936, с.34 и 36.

492

17 декабря 1935.

493

А.В. Косарев. Читайте Пушкина. Комсомольская правда, 6 сентября 1936.

494

Цит. по: В.Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм. М., 1938, с.157.

495

Е.М. Ярославский. Атеизм Пушкина. М., 1936, с.42.

496

A. Грушкин. К вопросу о классовой сущности пушкинского творчества. Л., 1931, с.4.

497

А. Платонов. Пушкин и Горький. Литературный критик, 1937, № 1 и № 6.

498

Большевик, 1939, № 17, с.56–57.

499

Литературное наследство. М., 1931, т.1, с.4.

500

Например: Пропаганда творчества Пушкина и Лермонтова. Л., 1968.

501

Научно-атеистический словарь Академии наук СССР, с.468–469.

502

Например, А. Грушкин. К вопросу о классовой сущности пушкинского творчества. Л., 1931, с.80.

503

Ю. Иванов. Эхо русского народа. Молодая гвардия, 1969, № 6.

504

В.А. Малинин. Материал к лекции на тему «Атеистические взгляды Пушкина». М., 1957, с.3.

505

В.Э. Вацуро. Пушкин. Итоги и проблемы изучения. М. – Л., 1966, с.215.

506

Г.А. Невелев. Истина сильнее царя. М., 1985, с. 160 и 206.

507

Стенограмма. Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1991, T.XIV, с.273.

508

Б.М. Марьянов. Крушение легенды. Л., 1985, с.73.

509

Я.В. Смеляков. Стихи. М., 1950, с.16.

510

Н.К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., 1931, с.32–33.

511

Сб. издан в Кемерове, 1949.

512

Пушкин на юге. Труды Пушкинской конференции Одессы и Кишинева. Кишинев, 1961, с.3–5.

513

В.Н. Баскаков. Пушкинский Дом. Л., 1988, с.8, 298, с.294.

514

Л.Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999, с.445.

515

Г.П. Макогоненко. Пушкиниана: будущие страницы. Литературная газета, 6 июня 1973.

516

Пушкинский ист. – лит. сб. СПб., 1914, т.2, с.204.

517

Астольф де Кюстин. Россия в 1839 году. М., 1996, т.1, с.300.

518

Об этом есть серьезное упоминание. И. Фейнберг. Читая тетради Пушкина. М., 1985, с.457.

519

А.В. Косарев. Ibid.

520

М.П. Алексеев. Пушкин. Л., 1972, с.3.

521

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.248.

522

Русский Архив, кн.1, с. 139.

523

Д. Мирский. Спорные вопросы пушкиноведения. Лекция в Секции критики Союза писателей, 1935 г. Цит. по стенограмме: С. Шумихин. Практика пушкинизма. Новое литературное обозрение, № 41, 2000.

524

А. Ашкерц цит. по: Н.В. Калинкина. Основное в творческом и моральном облике Пушкина. Вашингтон, 1975, с.6; А. Позов. Метафизика Пушкина. Мадрид, 1967, с.32.

525

А.Л. Бем. О Пушкине. Статьи. Ужгород, 1937, с.23.

526

Н. Былов. Пушкин как основа контрреволюции. Буэнос-Айрес, 1953, с.32.

527

И.С. Тургенев. Речь по поводу открытия памятника Пушкину в Москве. Полн. соб. соч. М. – Л., 1968, т. XV, с.75.

528

И.А. Гончаров. Соб. соч. М., 1955, т. VIII, с.7.

529

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.2, с.52.

530

А.И. Цветаева. Мой Пушкин. Соч., т.2, М., 1980, с.328.

531

М.А. Волошин. Стихотворения. Л., 1982, с.315.

532

Л.Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999, с.440.

533

Пушкин в восп. совр. М., 1974, т.1, с.426–427.

534

Б. Скобельцын. Черная метка для Пушкина, или Тихие погромы культуры на Руси. «Пушкинский край», 29 декабря 1995.

535

Ю.М. Нагибин. Болдинский свет. Новый мир, № 3, 1983, с. 157.

536

И.С. Тургенев. Речь 1980 г. Соб. соч. М., 1962, т.10, с.307.

537

Б.В. Томашевский. Совр. проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925, с.74.

538

Б.И. Бурсов. Судьба Пушкина. Л., 1986, с.125 и 139.

539

Т.Г. Цявловская. Рисунки Пушкина. М., 1983, с.5.

540

И. Золотусский. Московские новости, 8 июля 1990, с. 14.

541

Правительственный вестник, 27 мая 1899, № 112, с.2.

542

Москва. Энциклопедия. М., 1980, с. 168.

543

П.Д. Драганов. Пятидесятиязычный Пушкин. СПб., 1899.

544

Временник Пушкинской комиссии. Л., 1975, с.52.

545

П. Антокольский. Образ времени в поэзии Пушкина. Сб. В мире Пушкина, М., 1974, с.60.

546

М. Варденга. Прибыльный Пушкин. Аргументы и факты, № 40, 1997.

547

Красная звезда, 29 января 1961; Советский патриот, 5 июня 1974; Известия, 28 октября 1967; Советская Молдавия, 6 июня 1954.

548

Пушкин о США в «Джоне Теннере». Вопросы истории, 1984, № 11; Пушкинское наследие и культура социалистического Вьетнама. Народы Азии и Африки, 1976, № 4; Азия и Африка сегодня, 1984, № 6; Звезда Востока, 1983, № 6.

549

А.В. Аникин. Муза и Мамона: соц. – экон. мотивы у Пушкина. М., 1989, с.3, 16, 46.

550

Право в жизни и творчестве Пушкина. Социалистическая законность, 1979, № 9, с.53.

551

Речной транспорт, 1962, № 2; Лесная промышленность, 1984, № 6; Гудок, 6 июня 1986; Сельская жизнь, 4 июня 1974; Наука и религия 1979, № 6.

552

Вопросы курортологии, 1980, № 5; Клиническая медицина, 1984, № 12.

553

Т. Глушкова. Постижение гармонии. Литературная газета, 4 июня 1986.

554

Традиция предвзятости. Литературная газета, 7 января 1987.

555

Известия, 2 февраля 1987.

556

Литературная газета, 20 октября 1993 года.

557

А. Терц (Синявский). Прогулки с Пушкиным. Лондон, 1975, с.8.

558

Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994, с.344.

559

Литературная газета, 26 ноября 1986.

Content

Юрий Дружников
Пушкин. Изнанка роковой интриги

Какого роста был Пушкин, или Александр Сергеевич почти по Фрейду

Назойливая опечатка

Парад в честь оккупации Варшавы

Главный свидетель

Особенности русской арифметики

«Самый глупый рост»?

Комплекс маленького роста

Няня в венчике из роз

Няня. Но какая?

В услуженье барину

Прототип и друзья поэта

«Обобщенная няня»

Нянины сказки и сказки о няне

Наглядная мифология

Помехи в идеализации

Сто тринадцатая любовь поэта

Поляризация мнений

Парадоксы сватовства

Первый эксперимент в брачном бюро

«Брак холостит душу»

Взаимное несчастье

Дантес как ее идеал и проблема развода

Наталья плюс Николай

Второй эксперимент в брачном бюро

Сотворение мифа

Изнанка роковой интриги

Развод Татьяны, в девичестве Лариной

Драма непонимания или пародия?

Антитатьяна

Тень генерала и его идеальная жена

Развод как шаг к счастью

Побег из семьи на волю

«С Пушкиным на дружеской ноге»

«Исчезли юные забавы», или Страсти вокруг одного стихотворения

Скандал с публикацией

Рылеев или все-таки Пушкин?

Главное партийное стихотворение

Споры о дате

В долгу перед Чаадаевым

Нравственный аспект под сомнением

Фига в кармане как условие выживания

Пушкин, Сталин и другие поэты

Тотальный экстаз, или С кого начинать летосчисление

Переименуем «русских» в «петровцев»?

Наши российские Будды

Кумиризация всей страны

Парадокс окна в Европу

«Холопское пристрастие к королям»

«Жизнь замечательных царей»

Венки и бюсты на каждом абзаце, или Кризис пушкинистики

Госбюджет для Пушкина

«Пушлит» как филиал Главлита

Культ святого Пушкина

Поп-пушкинистика

Quo vadis?

Примечания