Олег Фомин

Руины Арха

Часть 1

Руины

Глава 1

Где-то рычит. Далеко, но так, что волей-неволей проснешься. Воздух вздрагивает трусливо. Поверхность, где валяюсь ничком, ледяная, словно перепугалась до смерти. Ее тоже трясет. Мои клеточки суетятся как жильцы высотки перед землетрясением.

К дрожи добавились частые гулкие удары, меня ритмично подбрасывает. Будто приближается громадный монстр.

Нервы искранули, я вскочил.

Какой-то древний коридор, плиты внушительные, хмурые, такие в темницах средневековых крепостей. Пахнет сыростью. Свет сумрачный, откуда, не понять. Похоже, светится… воздух.

А удары все наглее.

Сзади!

Разворот. Впереди метров десять – и арка, за ней стена поперечного коридора.

Что бьет чаще – мое сердце или шаги чудовища? Камушки на полу дрожат, подпрыгивают…

– Не уйдешь, гад! – мужской голос.

Рычание.

Уши чуть не лопнули, шаг назад.

За поворотом мелькнула тень, монстр, притормаживая, скользит боком, от него в сторону волна камней, прыжок через порог – и он в моем коридоре.

Монстр… размером с дворняжку. Огромная лишь голова, такие были у хищных динозавров, а остальное… Словом, голова рептилии на двух ножках, они физически не способны издавать грохот, какой я слышал только что. И еще пирамидка хвоста в роли противовеса.

Я чуть не забыл испугаться. Зубы у смешарика о-го-го!

Тварь разинула пасть, и меня чуть не опрокинуло, зажимаю уши. Вокруг пасти дрожат кольца волн, линии подземелья колышутся, как в воде, с потолка льет песок. Звуковой шторм сдвинул меня назад.

Пасть захлопнулась, зубастик побежал на меня. От крохотных лапок расходятся круги-волны, пол вздрагивает.

Меня так удивило, едва успел увернуться, когда тварь прыгнула, вновь раскрыв пасть, к моей шее. Челюсти щелкнули совсем рядом, я врезал кулаком, хруст, меня отшатнуло, но стена поймала.

Только сейчас увидел, что рука не пустая.

Верчу перед носом кулак, на нем кастет с шипами. Оба в густой и темной, как шоколад, крови.

Оседаю в угол между стеной и полом. Тело повторяет его форму. Ноги растеклись. Левее – тушка мертвой пародии на тираннозавра.

Капли пота щекочут, ноздри свистят, затылок примагнитило стеной.

– Убью, скотина горластая! – тот же голос, но ближе.

Перекатываю голову вправо.

В арке – силуэт человека. Детали прячет сумрак, но на мужчине старый дырявый плащ. По-моему, его хозяин старше меня лет на десять. Кстати, а сколько мне? Двадцать два? Двадцать три? Ну и дыры в башке, не меньше, чем в этом плаще…

Мужчина неспешно отмеряет шаги ко мне.

– Кажись, меня опередили.

Похож на бомжа. Щетина как мох в пепле, кожа смуглая, в паутинках морщин, волосы короткие, с проседью, уложены назад. В узких – скорее от прищура, чем от природы – темных глазах горят звездочки.

В кулаке охотничий нож. Почти меч.

Адреналин в крови пузырится лениво, как выдохшееся пиво. Даже он не в силах одолеть слабость.

Мужчина встал рядом, с моего ракурса как небоскреб, а я такой мелкий, беспомощный…

Смотрит на меня, на убитую тварь. Опять на меня.

– Для новичка неплохо, – сказал он.

Я ткнул подбородком в ящера.

– Что за тварь?

Вообще-то не так уж интересно. Но если ответит – значит, убивать не будет. А вот трупу знания ни к чему…

– Рычун, – сказал мужчина. – Гроза неофитов.

Уже легче.

Мужчина подошел к монстру. Присел на корточки рядом, взгляд ощупывает тушку.

– Убить проще простого. Но орут и громыхают так, что непосвященные кладут в штаны, думают, жуть непобедимая.

– Берут на понт, – перевел я.

– Во-во.

Мужчина ловко крутанул нож, клинок всаживается в мясо, под скрип сухожилий и хруст суставов от рычуна отделяется лапка, затем вторая. Мужчина небрежно скинул крест-накрест, начал отрезать хвост.

Я наконец решился спросить.

– Что за место? Как я тут оказался?

Отрезав хвост, мужчина стал нарезать его на овальные пластики, сваливает их один за другим туда же, где лапки.

– Руины, – говорит, кулак с ножом тыльной стороной оттирает со щеки кровь. – Руины Арха. А оказался ты здесь так же, как я… как все…

– Руины чего?

– Руины… Арха, – пыхтит мужчина, позвонки хвоста от кончика к основанию все крепче, резать труднее, трещат под ножом как сочный тростник под мачете. – Арх это местное… божество. Создал Руины. По крайней мере, принято считать… Хотя некоторые… Не! Ве! Рят!

Последний, самый толстый позвонок хрустнул, мужчина выдохнул, оттирает лоб, самая широкая лепешка падает на горку, лезвие пилит рычуна под горлом.

Да, блин, прояснил.

Я устало отвернулся, голова опустилась, вижу свое тело, худое, бледное, волосатое, но подобие мускулов есть, хвала подработкам.

На мне только шорты, трусов под ними, сообщает чувствительный орган, нет. Шевелю пальцами ног, с них осыпаются каменные крошки. Буря в жилах стихла, начали ощущаться мелкие неудобства: озноб от холода и сырости, ступни жжет уколами камней, их здесь до черта. В самом деле, руины… Ну хоть на голову не падают. Пока.

– Осмотрись, – сказал мужчина, бросая тельце рычуна к горке мяса. – Предметов должно быть три.

– Что?

– Кастет, шорты и что-то еще. Осмотрись. Когда появляется новичок, Руины дают ему три случайных предмета: оружие, одежду и еду.

Нож опускается на пол, мужчина берет голову рычуна за концы челюстей, руки с силой раскрывают, мужчина сквозь зубы хрипит, челюсти медленно, но разводятся, шире и шире.

Крак!

Нижняя челюсть свисает с одного кулака, верхняя с другого.

– Кастет вижу, шорты вижу, – говорит мужчина. – Еду не вижу. Уже съел?

– Нет. Даже не видел.

– Тогда ищи.

Я оттолкнулся спиной от стены, ладони впечатались в пол. Принимаюсь ползать кругами, как идиот. Всюду лишь осколки плит, от одиноких камушков до насыпей щебня, тянутся вдоль стен, когда-то были крепкие блоки, а теперь в кладках на их местах прямоугольные черные рты.

Разгребаю склон, третий предмет могло засыпать…

Есть!

Вытащил из песка плитку шоколада в фиолетовой обертке, ноздри всасывают с наслаждением, на фоне плесени и крови запахи шоколада и бумаги райские.

Кастет по-прежнему на кулаке. Снимаю, пальцы разминаются, неуклюже стираю кровь о насыпь.

– Когда я появился в Руинах, – говорит мужчина, – мне достался этот нож, этот плащ, тогда еще новенький, блестящий, и куриное яйцо. Сырое. С тех пор яйца не люблю.

Я перевернулся, задница подмяла щебень. В животе урчит, хочется сожрать вместе с оберткой, но продолжаю нюхать. Предвкушение…

– А моя девушка, – говорю, – яйца обожает.

– Ну так то девушка.

Мужчина отвел край плаща, я обратил внимание на высокие кожаные сапоги бурого цвета со шпорами, мелькнула мысль о ковбоях. Мужчина отстегивает от пояса предмет, похож на короткую веревку. Приглядевшись, я понял, что это торба. Даже не торба, а торбочка. Пустая как желудок.

Мужчина ослабил шнурок на горлышке, рука потянулась к куче мяса. Неужели хочет запихнуть в такую мелкую торбу? Влезет разве что лапка…

Лапка действительно влезла. И вторая. И челюсть… И филе!

Этот мясник натягивает черную ткань вокруг толстой кровавой лепешки, что совсем недавно была хвостом, будущий бифштекс падает в торбу, ее бока раздуваются, но в тот же миг торба худеет, вновь плоская. И так исчезает один кусок мяса за другим.

– Бездонная торба, – сказал мужчина, не отрывая взгляд от чудо-вещицы.

Оказывается, шары на моем лбу заметны не глядя.

– Всех штырит, – поясняет владелец торбы. – Даже старожилов. Артефакт крайне редкий. За десять лет в Руинах встречал лишь пару человек с такой мошной.

– А как из нее доставать?

– Суешь руку, думаешь о том, что хочешь взять, и нужный предмет пальцы тут же нащупывают.

Мужчина пихает вторую челюсть рычуна, на камнях только лужа крови, вжик шнурка, беззубый, но прожорливый рот торбы стянулся, хозяин пристегивает тряпочку к ремню.

Подходит ко мне. У моего живота зависла открытая ладонь, воздух сообщает ее жар.

– Борис.

Рукопожатие ненавязчивое, но все равно крепкое. Интересно, какой силы будет хватка, если он решит стиснуть мне горло?

– Влад, – ответил я.

– Надеюсь, поладим, Влад. Идем.

– Куда?

– В Колыбель.

– В смысле, спать?

– Нет, спать рано. И не место. А Колыбель – это город.

– Тут есть города?

– По меркам наших прошлых жизней даже не города, а селения, а то и вовсе хутора. Но здесь любой каменный зоб, огороженный от монстров и обжитый хоть одним человеком, уже крепость. Три человека – поселение, десять – вполне себе городишко. А полсотни вообще мегаполис.

– Нескучно живете.

– Нескучно выживаем. Шатаюсь тут десятый год, но каждый день не уверен, что доживу до ночлега. Идем. Доведу до Колыбели. С самого начала шел туда…

Коридор дрогнул, Борис вздернул голову. Была даже не дрожь, а покачивание, как на палубе: заметить трудно, но и упустить нельзя. Мои руки инстинктивно чуть в стороны, ноги шире, взгляд Бориса с тревогой зондирует стены и потолок.

– Твою мать, – прошептал он.

– Что?

– Ш-ш-ш…

Его указательный палец призывает молчать. Сердце уже долбит в ребра, оглядываюсь рывками.

Плиты коридора стали похожи на серые студни. Из этой слизи тянутся черные шипы, некоторые уже длиной с руку по локоть. Коридор медленно, но неотвратимо, как наступление ночи, превращается из прямоугольного в шипастую трубу. Из пола, стен и потолка торчат рощи кольев, а проклюнулись еще не все…

В животе какие-то процессы, чувствую, вот-вот опозорюсь.

На плечо ложится ладонь, Борис давит, я присаживаюсь на корточки, Борис на колено, не перестает осматривать трансформацию коридора. Со всех сторон урчит с эхом, по мне бегут холодные капли.

– Не шевелись, – шепнул Борис.

Подносит кисть к трещине в полу, та поперек коридора как миниатюрный каньон. Вокруг нас из холмов слизи тянутся черные колья, сейчас шип вылезет под задницей, узнаю, каково было врагам моего тезки Влада по прозвищу Дракула…

Из рукава Борисова плаща – я офигел! – выползают блестящие красные пауки с грецкий орех, цепочка из пяти арахнидов заползает в трещину.

Борис считает про себя: губы шевелятся, пальцы один за другим ритмично разгибаются. Мне на плечо капнула слизь. Жжение…

Борис прыгнул на меня, мы шаром откатились на пару-тройку метров.

Взрыв!

Увидеть не довелось, но когда поднял голову, в глазах защипало, клубится дым, всюду обломки, шипы… и что-то среднее между камнем и плотью, не успело превратиться.

А еще в полу брешь.

Воздух исказился страшным воем, меня будто уменьшили и запихнули в глотку дракона.

– Вниз! – услышал сквозь рев.

Борис метнулся к бреши, его клешня рванула меня следом, моя рука чуть не выскочила из сустава. Борис прыгает в пробоину, его масса тянет меня вниз, но в этот долгий миг успеваю заметить: шипы по краям арки схлопнулись как зубья капкана, схлопываться начали стены, шипы вонзаются в серое мясо своего же хозяина, смертоносная волна укуса несется ко мне. В следующий миг меня бы пронзило и сплющило, но я упал в нижний коридор, на Бориса, затем откинулся на спину.

Валяемся, легкие раздувает до боли, смотрим, как пульсирует гигантская кишка.

– Что за хрень? – просипел я, в горле засуха.

– Корижор.

Рана, через которую сбежали, роняет нити слизи около нас, дыру заливает клей, «кровотечение» слабеет.

– Коридор?

– Корижор. Маскируется под коридор. Прожорливая тварь… Впрочем, любителей диет у нас не бывает.

После такого надо неделю валяться в психоневрологическом диспансере, но Борис вскочил, тянет мне руку, выбора нет, приходится взять, Борис рывком ставит на ноги.

– Молодой совсем, – сказал Борис.

– С такой жизнью состарюсь быстро.

– Я про него.

Тычет большим пальцем в потолок.

– Неопытный. Учуял поздно. Не умеет закрываться внезапно.

– Интересно, если бы я не пересекся с тобой, на какой секунде меня бы сожрала какая-нибудь гадина? Что-то не хочу бродить в одиночку…

– Тебе повезло. Новички обычно гибнут в первую минуту. Многие возникают, например, под брюхом утилитки или в стае рычунов. А кто-то появляется мертвым. Почему, не знаю.

Я покосился на руку Бориса, мой указательный деликатно тычет в нее.

– А что за пауки в рукаве?

Борис сгибает ее в локте, ладонь второй потирает рукав, взгляд отстранился на мгновение, губы изобразили для меня улыбку.

– Мои маленькие… друзья. Я у них вроде общежития с отоплением. В качестве платы за проживание иногда выручают. Ладно, идем.

И мы пошли.

Глава 2

До меня лишь в пути дошло, что в руке по-прежнему кастет, а в другой – шоколад. А из одежды только шорты. Наверное, картинка та еще: голый мужик с кастетом и шоколадкой бродит по каким-то развалинам.

Спустя череду серых, блестящих от влаги туннелей ступни молят о пощаде. Терплю, не хочется быть в глазах спасителя неженкой, переставляю ноги по острым обломкам, как начинающий йог. Меня ведет плащ, его хозяин на ходу роется в торбе.

Вдруг встает, чуть не врезаюсь в спину. Борис разворачивается, руки тянут мне черные кроссовки, потрепанные, на одном дырка, но мои глаза, готов спорить, засияли как помытые сливы, перевожу взгляд на Бориса, опять на кроссовки.

– Тебе, тебе, – усмехнулся тот. – Напяливай. Прошли огонь и воду. Счастливые.

– Даже «спасибо» говорить неловко, – промямлил я, прыгая на ноге, натягивая кроссовку. – Замена неравноценная.

– Успеется.

Надел второй, приседаю завязать, а когда распрямляюсь, Борис тянет рюкзачок, синий, с картинкой пантеры в прыжке. Тоже зашарканный, но без дырок. Я, не веря щастью, подарок принимаю.

Борис красиво крутанул нож, клинок пыхнул бликами, нырнул в ножны.

– Без свободных рук не выжить.

Теперь шоколадка покоится в боковом кармашке. Борис посоветовал таскать кастет в руке, я и сам хочу. И пары часов здесь не провел, а железяка с шипами успела пригодиться.

Сперва тупо следовал за Борисом, не слишком глазея на коридоры, все равно клоны друг друга, но впечатления от рычуна, корижора да и вообще перемены места отпустили, внимание занялось серфингом по плитам. Серые блоки одни и те же, разница лишь в разрушениях и колониях мхов, лишайников, вьюнков и прочей примитивной зелени…

– Слушай, – обратился я, следуя за Борисом, – как я все-таки здесь очутился? И что за Руины такие? Где они? Откуда взялись?

– А что помнишь последнее?

– Ну… как обычно. Вернулся с учебы, поел. Домашка, комп, Инет. Затем в душ и спать.

– Что ж, – сказал Борис после паузы, – ты не одинок, таких историй тут тьма. Многие до попадания сюда жили обычно, а после очередного ночлега хлоп! – и здесь. Хотя у кого-то совпало, что переходу в Руины предшествовало знаменательное событие. Например, много слышал, как юнец лишился девственности, заснул в объятиях своей благодетельницы, а проснулся здесь. И все, у кого было так, думают, что это связано, не переубедишь. На самом деле, закономерности нет. В случайный момент жизни просыпаешься в Руинах – и все.

Узнавать другие ответы расхотелось. Но все равно спросил бы. Это как терять равновесие на краю крыши: вроде опора есть, падать не хочешь, но почему-то качаешься, упасть так и тянет.

– И как выбраться? – спросил я, стараясь панику не выдавать.

– Выхода нет, Влад, – вздохнул Борис. – Здесь выживают до тех пор, пока не погибнут. Извини за правду.

Зуб на зуб не попадает, плечи прыгают, и впрямь холод, но знобит вовсе не от него. Я впал в тяжелую прострацию, можно сказать, ослеп, хоть и вижу, тело бредет за Борисом на рефлексах.

Путь, подобно шлагбауму, преградила Борисова рука. Поднимаю глаза.

Мы на краю обрыва. Здесь когда-то, судя по всему, тоже были коридоры, но перегородки разрушились, теперь под ногами прямоугольная яма высотой с этаж, размером как бассейн, где можно устраивать чемпионат по плаванию. Из трещин в стенах торчат кустики, по полу тянутся гребни бывших стен, одинокие плиты заросли мхом, из насыпи камней муравьи сделали муравейник…

В центре ямы – обнаженное тело, его обглодали, не понять, мужчина или женщина, вокруг озеро крови, по нему шлепают лапы рычунов. Твари толпятся вокруг трупа, как пираньи, каждый пытается урвать, рычит на соседей, то и дело из стаи вылетают звуковые лучи толщиной с газовые трубы. Рычуны толкают друг друга, многие падают, те, кто сзади, смыкают челюсти на хвостах передних, отдергивают, перепрыгивают, чехарда бурлит как кипяток, пол грохочет, его излизывают сейсмические кольца, как круги на воде в дождь.

– Видимо, от этой стаи и оторвалась твоя первая добыча, – сказал Борис, вытягивая нож.

Гром, рык и чавканье пробуждают во мне какое-то брожение, дышу громче и чаще, губы узлом. Сверлю взором кровавую сцену дележки, ладонь тянется к Борису.

– Дай, – сказал я почти требовательно. Даже не удивился своей наглости.

Рука от нетерпения дрожит, наверное, Борис меня изучает, но затем ладонь ощутила приятную теплую тяжесть, пальцы оплетают рукоять по желобкам витков. Стискиваю нож и кастет так, что кулаки трясутся, на глазах пелена.

Я выдал боевой крик, с разбега прыжок в яму далеко вперед, рискую что-нибудь сломать, перекат через голову, в спину воткнулись камни, но боль только в радость, я уже берсерк, терять нечего, а смерть – обещание покоя.

Подробностей не помню…

Было много красного… и шторм звуков.

Очнулся на коленях в центре ямы, рядом раскорячено, как гигантская морская звезда, изодранное тело, я в крови весь, словно ею меня обливали ведрами, из груди свирепый свист. Всюду разбросаны тушки рычунов, одни заколоты, у других проломлены черепа, дырки от шипов кастета, на третьих сияют борозды лезвия, четвертые разрублены… У моих ног рычун с растерзанным горлом, его я, наверное, загрыз. Не помню, как, но знаю, что половину рычунов убил я. Но если бы не Борис, убили бы и меня.

Тяжелые шаги, громче, громче… Борис, опершись на дробовик, опускается сбоку на колено, дуло дымит, мне на плечо ложится горячая ладонь.

Мое злое дыхание постепенно переходит в судорожное, меня накренило, нос уткнулся в плащ, Борис приобнял, глаза наконец-то увлажнились, слышу свои хныки.

– Поплачь, – разрешил Борис. – Это агония. У всех так. И у меня было. Аж на восьмой день, вроде должен был привыкнуть, а все равно… Пуповина с прошлым рвется, это всегда больно. Щас пройдет…

И действительно. Прошло.

Борис дал фляжку с водой. Я присосался как клещ, но Борис не возражает. Губы от горлышка отрываются, выдох. Утираю сопли, Борис прячет сосуд в торбу.

Встает, помогает встать мне. Торба делится с его ладонью горстью красных цилиндров размером с сигары, те по очереди с щелчками ныряют в трубу под стволом дробовика.

– Расстрелял всего-то пять, – усмехнулся Борис. – Остальные твои.

Озираю кровавые плоды своей ярости, еще недавно от такой скотобойни меня бы вывернуло, а сейчас запаха крови даже не ощущаю.

– Что теперь? – спросил я.

Вопрос скорее философский.

– Сражаемся за возможность видеть, слышать, дышать, есть, пить и спать и другие простые вещи, которые в прежней жизни, дураки, не ценили. – Борис вернул лишние патроны в торбу, дробовик за спину, под плащ. – И радуемся каждому отвоеванному часу.

Осматриваю себя.

– Вымазался весь!

– Ничего. Высохнет, отшелушится. Может, наткнемся на ручей. А пока…

Борис берет из моей лапы нож, сапог пинает башку рычуна, которого я загрыз, колено вновь касается пола.

Следующий час разделываем тушки: Борис режет, я складываю в торбу. Удивительно: черная тряпочка растворяет в себе огромные сочные куски, даже не пропитываясь кровью.

– В ней еще и время замирает, – хвастается Борис, выковыривая из рычуна шарики дроби острием ножа. – Продукты не портятся. Круче консервов. Хотя лучше есть консервы дома.

Вздыхаю…

– А кем был в той жизни? – спросил я.

Борис лизнул кончик клинка, часто процокал.

– Дизайнером уровней для игр.

Смотрю на отражение в луже крови, невеселая усмешка.

– Иногда думаю, – говорит Борис, – что меня поместили в сырой левел, чтобы оттестировал на своей шкуре.

К жидкому багровому зеркалу подлетает крупный комар, носик утыкается в край лужи, прозрачное брюшко краснеет, раздувается.

На плечо приземлился еще комар, тоже словно откормленный на комариной ферме. Нерв на лице дернулся, когда комар вонзил колышек в кожу, я прихлопнул. Для такой букашки укус болючий.

– Пора сваливать, – сказал Борис тревожно.

Лик его суров, смотрит поверх меня, за спину.

Оборачиваюсь.

Комары. Тучи комаров! Льются из-за поворотов, из арки этажом выше, откуда пришли мы, из брешей, трещин… Так много, будто помещение затопляет серая слизь. Гул как в сердце атомной электростанции. Понятия не имею, как гудит атом, но готов спорить – именно так.

А я с ног до головы в кровище!

– Комарой, – сказал Борис громко. – Бежим!

Повторять не пришлось. Но дернул же черт обернуться.

Из-за угла на другой стороне кровавой площадки выметнулся человек, но в тумане насекомых – черный разбухший мешок. Истошный крик растворяется в страшном вое комарья. Мешок размахивает руками, спотыкается о гребень разрушенной стены, пухлая подушка заваливается набок, жертва бьется в панике, а пузатый комариный кокон за несколько секунд стал красным, затем бордовым: сотни тысяч живых шприцов одновременно выкачали по капле. Конвульсии бедняги резко ослабли.

Я осознал, что торчу как столб, лишь когда меня дернул Борис, меня уже облепили крылатые вампиры, хлестнул ужас, я рванул за Борисом, чуть не обогнал, весь в кровопийцах, как ковер в ворсе, на бегу стряхиваю, давлю ладонями.

Сколько поворотов осталось позади, не знаю.

Споткнулся, меня поймала глубокая лужа. Жар уходит в воду, под кожу проникает холод.

Хватаюсь за выступ стены, мускулы дрожат, туловище тянется за рычагом руки. Плита в пальцах рассыпалась, я вновь шмякнулся, плеск.

Борис поднимает за лямку рюкзака, капли воды щекочут.

– Там… был…

– Мы бы не спасли, – ответил Борис.

Стряхиваю с волос мокрый песок.

– Уже второй…

– Это Руины, – отвечает Борис. – Новички здесь гибнут, едва появившись. Нам повезло. Комарам не до нас, прилетели на запах рычуньей крови. И благо, не встретился комарок.

– Кто?

– Хозяин комароя.

– Что за тварь?

– Лучше не знать. Спать будешь крепче.

Борис похлопал меня по лопатке, развернулся, плащ завилял в такт ударам сапог, я поплелся следом.

Ближайшая арка привела к винтовой лестнице, один виток – и раскрывается коридор, где разбросаны кости человечьего скелета. И похоже, не одного. Ребра, позвонки, лучевые, берцовые… Как сухие ветки в лесу.

На костях – черные многоножки толщиной с палец Бориса. Сегменты матово блестят в синеватом сумеречном свете, его источник для меня по-прежнему загадка. Одни многоножки растянуты вдоль костей, другие оплетают как лианы, третьи скручивают в узел, словно ни с кем не желают делить.

Торчу на пороге, хочется сдать назад.

– Спокойно, – сказал Борис, проходя вглубь, подошвы аккуратно приземляются между костями. – Это углечерви. Для живых – твари безобидные. Питаются костями, минеральными отложениями, древесиной… В панцирях много угля.

Борис присаживается на колено рядом с черепом, клещи пальцев хватают многоножку за хвост, та взлетает на уровень лица, Борис вертит с азартом энтомолога, та извивается, лапки шевелятся с хрустом, будто горит хворост.

– Собирай. Хочешь греться ночью у костра?

– Тут бывают ночи?

– Условно говоря. Займись сбором. Надо же пополнять собственный инвентарь. Червячки ценные, как хлеб и вода. Лови за хвост, бросай в рюкзак и закрывай сразу. Разбежаться так и норовят, но темнота для них как убойное снотворное.

Альтернативы нет, приступаю к сбору. Противно, такие крупные, изворачиваются, лапки играют, но тень фобии растворилась быстро. После того, что успело стрястись со мной в Руинах, это столь же невинно, как рвать на лугу цветочки. Методично перехожу от одного бедного Йорика к другому, с каждым стайка углечервей разлучается крайне неохотно, приходится отдирать, бросаю в узкую щель меж двух язычков молнии на рюкзаке, пленники совершают побег за побегом, порой из щели лезут сразу трое, уподобляясь гидре, но спихиваю вниз – вжик! Закрыто. Следующая кость…

Вскоре очистили от червей весь архипелаг кальция. Я наступил на ребро, скрип. Поднимаю ногу, под кроссовкой – меловая оладушка. Похоже, лет ребру была уйма…

С потяжелевшим рюкзаком за спиной пружиню, слышно, как трясутся внутри углечерви. Дрыхнут как дохлые.

Борис протягивает мне башенку из трех кусков рычуньего мяса, каждый плотно завернут в синюю фольгу.

– Положи к себе. Вдруг разбежимся, мало ли… Не помирать же с голоду.

– Зачем разбежимся? – испугался я.

– Разбегаться незачем. Но перестраховаться надо. Руины бывают сильнее наших желаний.

Фольга на удивление холодная, пальцы намокли от инея.

– Не протухнет? – спросил я.

– Ледяная бумага из чешуи морозавра. Как в холодильнике.

Складываю мясо в соседний с углечервями отдел.

Коридор костей остался позади. Мой автопилот настроен на плащ Бориса, взгляд изучает Руины. Борис травит всякие руинные байки о местных героях и своих знакомых…

Нашли воду. Льется с потолка, струя в полете рассыпается на облачко капель. Борис смотрит на водопадик, задрав голову.

– Таких проточин тут много.

Поставляет высоко чашу ладоней, умывает лицо, полощет рот. Уступы и выступы стены позволяют ему залезть, как пауку, под потолок, где ручей цельный, Борис поставляет под струю горлышко фляги, которую бесстыдно осушил я.

Тоже умываюсь. Оттираю кровь и комариную кашу. Завернуться бы в халат. И выпить капучино.

– А макдональдсы тут есть?

– Не встречал.

Борис спрыгивает ко мне, пальцы накручивают на горлышко фляги крышку.

– Хотя, если подумать, Руины – один сплошной макдональдс. Для тварей. А мы в роли гамбургеров и хот-догов.

– Надо им прочесть лекцию о вреде суррогатов.

– Флаг в руки. Секунде на третьей пламенной речи руки-то и откусят. Вместе с флагом.

– Не, пусть кусают флаг, а я успею удрать.

Борис наполняет емкости для воды, чудесная торба глотает одну за другой и не толстеет, мечта любой женщины, да и мужчины.

Слоняюсь по коридору. Из-за водопада пол затоплен, скачу, как балерина, с одного сухого островка на другой. Островками служат выпавшие из стен и свода плиты. Но кроссовки все равно уже мокрые.

В очередной раз перепрыгнув с плиты на плиту, увидел в черной прямоугольной нише, где когда-то был кирпич, мышь.

Мышь увлечена поеданием какой-то букашки.

Подкрадываюсь…

Ловлю за хвост. Жутко собой горд. Добыча! Мышь дергается, из нее рвется писк… и восторг сменился стыдом. Под ногами плавает жучок, которого мышь выронила. Быть может, не ела три дня, а это первая пища…

– Это смышь, – сказал Борис совсем рядом, я вздрогнул.

– Мышь?

– Смышь.

– Почему смышь?

Зверек вспыхнул как фотоаппарат, я на миг ослеп, потом снова увидел два сомкнутых пальца. Мышиного хвоста в них нет.

Вновь белая фотовспышка, на выступе противоположной стены. Там из ниоткуда возникла мышь. Почему-то не сомневаюсь: та самая. Мышь ловко запрыгала с выступа на выступ, волнообразная траектория уперлась в поперечную стену, еще вспышка – и грызуна нет.

– Потому что смываются, – ответил Борис.

– Телепортация! – изумился я.

– Вот бы нам так, да? Попал корижору в брюхо, хлоп! – и исчез. Появился в соседнем туннеле. Но приходится юзать телепорт устаревшей модели.

Борис похлопал себя по бедру.

– Айда. Телепортируемся в место посуше.

Пока идем, мысленно прошу у смыши прощения, желаю ей найти поскорее еще какую-нибудь муху.

Гад!

Я же сам только что рвал когти, лишь бы выжить, а стало более-менее сносно, повел себя с безобидной смышью, как монстры ведут себя с нами…

Глава 3

– А что из себя… представляют… Руины? – пыхчу на ходу.

– Бесконечный лабиринт.

Борис шагает широко, едва поспеваю, а он ухитряется дыхание не сбивать, голос ровный.

– Бесконечный во все стороны света, – уточняет Борис. – Вернее, стороны тьмы. Над нами и под – бесконечное число этажей.

– Да ну. Если так, нас бы расплющило. Стены хрупкие как кости старика, не выдержали бы такой массы.

– Скажи Арху. Срал он на физику.

– Божество суровое.

– Наверное, терпеть не мог физику в школе.

Я усмехнулся.

– Богохульство, однако! Не боишься прогневать?

– Считай, что атеист.

– Серьезно?

– Ну, агностик. Но если этот Арх все же есть, с удовольствием нагажу на его алтарь за то, что кинул сюда.

Наткнулись на человека. Сидит спиной к нам у костра. Вокруг него мрачные круглые стены, на них висят ржавые держатели для факелов, пустые. Неизвестный в потрепанном плаще цвета руин, на голове капюшон. Человек качается вперед-назад, плечи трясутся, ладони перед огнем. В костре вместо дров пылают углечерви. Пышущие пламенем панцири сияют сочными оранжевыми бликами, как сталь в кузнечном горне.

Мы замерли, рука Бориса преграждает мне путь. Мгновения ползут в напряге… Стараюсь дышать тихо, виски щекочет пот, гляжу из-за плеча Борис то на него, то на типа у костра.

Борис заводит руку за спину, под плащ. А кулак, что преграждает мне дорогу, костяшками бьет по каменному косяку прохода.

Человек вскочил в развороте на сто восемьдесят, плащ очертил широкую дугу, языки костра пригнулись, незнакомец вскинул в нашу сторону небольшой арбалет.

Но ладони Бориса уже стискивают дробовик, дуло глядит в неизвестного.

– Спокойно, братец по несчастью, – почти ласково протянул Борис. – Пусть твоя стрела и моя дробь окажутся в мясе какой-нибудь твари, а не в нас.

– М-мы с миром, – сказал я.

Как только не грохнулся в обморок…

Впрочем, наш встречный тоже близок к потере сознания, судя по половине лица, что под капюшоном. В сумраке накидки блестят звезды – капли пота. Но, в отличие от моей рожи, лицо арбалетчика страх не выдает, преображает в злые черные желоба морщин.

Но те начинают сужаться, арбалет, подрагивая, опускается, в полутьме капюшона приподнялся краешек губ.

– Люди, – выдохнул незнакомец тихо. – Наконец-то…

Спустя минут десять сидим вокруг костра, болтовня как у старых приятелей. Нашего нового знакомого, с Борисом примерно одного возраста, звать Курт. Немец. По-русски говорит свободно, с жутким акцентом, почти не расставляет падежи. Мужик на взводе, то и дело оглядывается – хотя я, попав в сию задницу судьбы, на любые капризы нервов кому угодно готов выписать тыщу индульгенций. И все же иногда расслабиться Курту удается, порой даже шутит, предается воспоминаниям.

– Я не видеть люди давно…

Журчащий глоток супа из кружки, взгляд в костер.

– Настоящий счастье.

– Все норм, Курт, – подбодрил Борис, пальцы крутят вертелок с мясом рычуна. – Мы живы и даже пока не калеки.

Курт кивнул.

– Рихтих…

Я подкинул в разговор пару-тройку тупых фразочек в начале, но заткнулся, а сейчас мои зубы обтесывают палочку с шашлыком. Манеры далеко не дворянские. Голодный организм взял свое. И взял бы еще столько же. И еще. Обсасываю третью палочку, язык чуть заноз не насажал, глаза жадно рассматривают четвертую, та томится над раскаленным каркасом углечервя, вокруг кусочков мяса танцуют оранжевые искры, с золотистой корочки капает жирок.

– Значит, направляться в Колыбель? – спрашивает Курт.

– Угу.

Борис жует, объеденная палочка тычет в меня.

– Доведу это чудо природы до безопасного места. И пополню запасы.

Борис стягивает с вертела последний ломтик, чавканье, сглатывает, палочка ложится в шеренгу использованных.

– А ты, Курт, куда держишь путь?

Курт молчит, пламя в зрачках колышется выпукло, похож на демона с огненными котлами в глазницах. Лишь сейчас я заметил, что Курт свою долю мяса съел, хотя только что была цела. Когда успел? Наверное, голодал похлеще моего. А я был увлечен едой так, что не заметил бы и Бэтмена верхом на страусе.

Курт уставился на мои кисти. Те блестят жирком рычуна вперемешку с моими слюнями.

– Что? – спросил я.

Курт встрепенулся, словно приходя в себя, взор поднимается, улыбка смущенная.

– О, найн… Ничего. Извинять…

Вытираю лапы о мох на плите, Курт переводит взгляд на Бориса.

– Кальтелихт.

– Чего? – не понял Борис.

Обглоданной палочкой Курт начертил в серых зернах камня на полу знак из параллельных линий внутри круга.

– А, Хладосвет, – дошло до Бориса, покивал. – Местечко ничего. Бывал пару раз. Правда найти его – головная боль. А почему туда?

– У меня там…

Курт упирает палочку в край начерченного символа, вертелок хрустнул, Курт вздрогнул и закончил:

– …друзья. Простить, я…

– Успокойся, приятель, – сказал Борис.

– У меня кончаться припасы, я быть вынужден прервать путь, охотиться, но мне не везти, попадаться только сильный монстры, едва успевать убежать…

– Ничего, фортуна ко всем то и дело поворачивает зад. Однажды повернется сиськами.

Мы рассмеялись.

– Хотя, если не робеть, можно и задницу, – вставил я. – Задрал юбку и…

Я сделал лихой жест.

Спутники рассмеялись громче.

– А парень-то не промах, когда сытый и в тепле, – сказал Борис Курту, тыкнув в мою сторону макушкой.

Курт достал из кармана черной кожаной жилетки фляжку из стали.

– Друзья, у меня остаться немного выпивка.

– О-хо-хо! – всплеснул руками Борис, те хлопнули по коленям. – Неужто шнапс?

– Виски.

Немец с улыбкой пожал плечами, мол, что есть то есть. Борис фляжку принял, глухой чпок крышки, горлышко коснулось губ, голова запрокинулась – и тут же обратно, но губы намокли, а щеки вздулись. Борис сглотнул, рукав губы вытер, довольный стон.

– Виски отличный! Курт, за мной должок.

Возвращает сосуд Курту.

– А мальчик? – удивился тот.

– Мальчику нельзя, железный трезвенник, – рассмеялся Борис, лицо повернулось ко мне, незаметно для Курта Борис подмигнул. – Верно, Владик?

Я растерялся, но все же кивнул с дурацкой улыбкой.

Курт смотрит на меня с тревогой, кадык подпрыгнул, глаза вновь забегали, как в начале, на лбу вспыхнула испарина, перевел взгляд на Бориса.

Тот покачивается, ладонь придерживает голову, глаза плавают.

– Что-то захмелел жестко. Видать, хороший шнапс… То есть, виски.

Борис икнул.

Завалился набок, локоть успел упереться, но…

– Вздремну… минут десять… А то что-то мне…

Борис упал. Сопение, а вскоре – похрапывание. Борис во сне промямлил, на щеке блестит потекшая слюна.

Курт тряхнул Бориса за плечо осторожно. Затем грубо. Реакции ноль.

Меня так озадачило, что застыл как ледяная статуя. Сидя на подстилке, с пустым вертелком в пальцах, будто с миниатюрной шпагой, хлопаю глазами, как если бы мне поставили задачу отбиваться ею от носорога.

Между мной и Куртом танцуют языки пламени. Курт смотрит мне в глаза, взгляд недобрый. Край капюшона опять закрыл часть лица, другая половина во мгле. Половинка губ искривилась. Глаз взбух, в нем вспыхнуло безумие.

Курт встал, арбалет нацелился мне в грудь.

– Спать, мальчик.

Нога Бориса лягнула Курта в лодыжку, свист, я вздрогнул, болт пролетел в мизинце от виска. Курт едва обрел равновесие, в свободную ладонь выпрыгнул из рукава кривой, как месяц, кинжал с зазубринами, Курт падает на Бориса, перехватив стального убийцу клювом вниз, но Борис уже на спине, Курта встречает под дых подошва сапога, нога Бориса перекидывает Курта к стене, арбалет отлетает в тень. Борис поднимается, рывком на Курта, тот успел вскочить, ножи встретились, сноп искр.

Начался ураган лязгов, вспышек, отползаю к стене, тело повторяет форму угла, впитывает холод камней, успеваю лишь вздрагивать в такт ударам. Плащи носятся, хлопая, по всей башне, сливаясь в воронку, клинки мелькают в опасной близости от глоток и животов, но дуэлянты реагируют одинаково быстро, хотя на обоих поблескивают красные кляксы, такие же на плитах, лишайниках, грибах.

Борису не повезло, трещина в полу поймала носок сапога, Борис потерял равновесие, успел уклониться от лезвия, но ценой падения столь неудачного, что нож из ладони выскочил, затылок долбануло о зуб плиты.

Курт наступил врагу на грудь, но в этот момент на немца сбоку кидаюсь я. Сам не пойму, как вышло, что Курт спустя мгновения корячится на полу с бордовым родником у шеи. Ладонь зажимает ручей крови, во второй дрожит кинжал.

Гад пытается встать с четверенек, топчусь позади. Его нога пинает в живот, от боли слепну, через миг меня бьет пол.

В неохотно отступающем тумане надо мной вырастает Курт, плащ, жилет и штаны в темных брызгах, стены отражают эхо рычания…

Курта перехватывает за горло Борисов локоть.

Ариец в железной хватке Бориса кряхтит, уши ломит от громогласных немецких ругательств, кое-как поднимаюсь, на кулаке шипы кастета в бордовой слизи.

– Добивай! – орет Борис.

Делаю шаг назад.

– Почему я?

– Надо!

Не могу ударить вот так, без острой нужды. Но на пороге смерти Курт брыкается яростно, в нем горит боевое безумие, он валит вместе с собой Бориса, тот принимает на себя удар о пол.

Подбегаю к Курту, пальцы ловят запястье его руки с кинжалом, пытаюсь отнять, но не выходит, рука Курта дергается, меня швыряет за ней как флажок за древком. Хватаю его предплечье как обезьяна пальму, концентрация до предела, я рванул так, что зубастый кинжал в кулаке хозяина засел в него меж ребер.

Вскрик, Курт дернулся, будто шарахнуло током… У меня перед глазами плывет, ноги как холодная вата, оседаю…

Борис из-под обмякшей туши выползает.

– Красавчик!

Вытираю морду клочком мха. Мох тоже в брызгах крови, но ничего суше под рукой не оказалось.

– Почему Курт хотел…

Я не смог договорить.

Борис подобрал с пола нож. Осторожно касается пальцами затылка, шипение сквозь зубы, пальцы отдернулись.

Подходит к трупу, присаживается, его старанием рукав свитера убитого обнажает предплечье.

– Вот поэтому.

Татуировка кобры в профиль с разинутой пастью. Клык – копия зазубренного кинжала, который чуть не зарезал Бориса.

– Культ Кровавого Арха, – пояснил тот.

Хотя… ни хрена не пояснил.

– А по-русски?

– А по-русски, он был каннибалом.

Я отрезвел в момент. Даже головой встряхивать не пришлось. Вспоминаю, каким странным взглядом Курт разглядывал мои руки.

Окровавленный рот Бориса сверкнул улыбкой, на зубах тоже блестит красное.

– Догадываешься, зачем ему были нужны наши скромные персоны?

Головой я все-таки встряхнул.

– Адепты культа верят, – рассказывает Борис, – если приносить Арху человечьи жертвы, он из Руин выпустит.

– А поедать зачем?

– Тем, кто не только приносят в жертву людей, но и пожирают, Арх благоволит, больше шансов найти выход. Арх подарит свободу членам культа, если убьют и сожрут какое-то космическое число людей. Ну, по крайней мере, в эту байку свято верят психи вроде нашего покойничка.

– Верят?!

– Ох, Владик, во что только здесь не верят, лишь бы выбраться. Сект в Руинах как заразы на бомже. Если завтра объявится шизик и будет проповедовать, что Арх дарует свободу тому, кто круче всех жонглирует куриными яйцами – будь уверен: и вокруг этой идеи сплотится культ.

Поднимаюсь. Кроссовки прекращают шаркать рядом с телом Курта. Он был нервным, но все-таки душевным, мы вместе смеялись. Рассказывал даже о прежней жизни на ферме в Баварии.

– Трудно принять, да? – сказал Борис. – Вроде нормальный мужик… был…

Я только и смог сглотнуть, глядя в глаза мертвеца, там даже после смерти застыла жажда одержимого.

– Ничего, – утешил Борис. – Поживешь тут с мое, научишься вычислять фриков.

Борис достает из торбы чемоданчик с красным крестом, такие обычно в машинах.

– Так-с, будешь медбратом.

Следующие минут десять обрабатываю рану Бориса на затылке, вскоре к ней прильнул тампон, а поверх лег пластырь. Поэтапный процесс разложил мысли по полочкам, дышу ровно. Заодно прокачал скилл медика. С нулевого левела на первый. Голову с жопой не перепутал – уже плюс.

Борис потрогал перевязку.

– Зачет.

Стайка лечебного инвентаря спрыгивает в аптечку, а та – в торбу.

– Теперь раздевай.

Борис тычет ножом в сторону мертвеца.

Я опешил.

– Давай-давай, – сказал Борис. – Убил ты. Все, что найдешь, – твое. Скажешь, никогда не собирал дроп в играх?

– Мародерство!

– Выживание. Трупу барахло ни к чему, совесть пущай дрыхнет спокойно. Этому тоже придется учиться, если хочешь выжить. Начинай. Прослежу.

А что остается? Сенсей сказал, значит, надо…

Обхватываю рукоять торчащего из груди кинжала, стальной клык покинул десну на третьем рывке с сочным звуком, будто вспороли арбуз, я поморщился. Клинок играет багровыми отсветами, меж зубцов кусочки плоти.

– Штука суровая, – сказал Борис уважительно. – Не маши ей при посторонних. Примут за культиста.

Втыкаю в пол, меж плит, пальцы ловят собачку на молнии Куртового жилета, тяну, молния жужжит…

Сказать, что шокирован, нельзя. Но и спокойствия нет. В какой-то мере противно, как рыться в навозе. Терпеть можно, но все же лучше заняться чем-то иным. Борис подсказывает, какие вещи снимать в первую очередь, напоминает обыскивать карманы.

– В Руинах всякая ржавая скрепка в цене, бери сколько сможешь унести. Только из его фляжки пить не вздумай.

– Но ты же пил.

– С чего ты взял? – усмехнулся Борис. – Если бы в самом деле хлебнул, мы бы с тобой щас не трепались.

Завидую его предусмотрительности…

Неприятная возня, о чудо, позади! Рюкзак разбух как насосавшийся клещ, а на мне – тонкий сливовый свитер, черная жилетка из кожи, камуфляжные штаны, ремень, крепкие бурые башмаки до середины голени, подошва высокая, шнурки как молоденькие змеи. А на плечах серый плащ.

Накидываю на макушку капюшон.

Борис всплеснул руками.

– Ну вот, уже и не скажешь, что нуб, – сказал весело.

В одежде куда уютнее, кожа успела забыть, что бывает тепло и сухо. Но бледный труп в одних лишь трусах напоминает, откуда одежда. Когда-то и я, возможно, буду валяться вот так: голый, бел как мел, с дырой в легком, в кровавой грязи, и меня начнут раздевать до костей черви…

– А можно… сжечь?

Борис нахмурился.

– Зачем?

– Так спокойнее.

– Лишняя трата ресурсов. Всех на своем пути не сожжешь. К тому же, он пытался нас убить.

Борис прав. Но смотрю на мертвого Курта, и кажется, что сам лежу там, даже пальцы шевельнуться не могут, дышу с дрожью.

– Ладно, – вздохнул Борис. – Бонус за хорошую учебу…

Торба выпускает горсть углечервей, стальную фляжку, как у Курта, но больше, и зажигалку.

Борис милосердно взял хлопоты на себя, и вот мы уже у выхода, я – сложив кисти замком на животе, Борис – скрестив руки на груди, наблюдаем, как в центре пылает огненный цветок с сердцевиной в форме человека.

Выяснилось, что сжигание выглядит эстетичнее, чем гниение, лишь в кино. А в реале глазеть на то, как человечина краснеет, пузырится, лопается, шипит, не намного приятнее, чем на копошение могильных личинок. Запахи жженой человечины и волос вызывают тошноту, глаза слезятся от дыма.

– Доволен? – спросил Борис.

Черт, похоже, читает меня как открытую книгу.

– Уйдем отсюда, – сказал я.

Глава 4

– Значит, идем в Колыбель, да?

– Да.

– Но я не видел, чтоб ты сверялся с картой. Как ориентируешься? – спрашиваю, догоняя. – Все коридоры как две капли…

– Пришло время открыть страшную тайну, – сказал Борис весело, не оборачиваясь, сырые обломки под сапогами ритмично хрустят. – Держись там за что-нибудь.

– За сердце?

– Лучше за что-нить покрепче. Понятия не имею, где мы. Вижу эти коридоры в первый и, скорее всего, последний раз.

– То есть?!

– А то и есть. У Руин нет и не может быть карт. Их геометрия более непостоянна, чем женская мысль. Думаешь, если вернемся коридоров на десять, то окажемся там, где были? Черта с два! Во-первых, фиг запомнишь, что было десять коридоров назад, сам справедливо заметил, коридоры тут как две капли, точнее, триллионы капель. Но если запомнишь, то, вернувшись назад, не узнаешь. Коридоры всегда меняются. Не коридоры, а коридуры!

– Черт! Ваш Арх… в конец архенел!

– И, спорю, жутко этим доволен.

– Но как ориентироваться?

– Самый надежный компас – интуиция. И воля. Но интуиция в первую очередь.

– Это как?

– Вот куда внутренний голос идти нашептывает, туда и чешешь. Почаще и поярче думаешь о пункте назначения. И свято веришь, что доберешься в ближайшие сроки.

– И что, помогает?

– Когда как. Иногда можно увидеть врата города за следующим поворотом, а иногда бродишь год.

– Да уж, синоптики нервно курят…

– Руины, – изрекает Борис философски. – Элементы хаоса тут в порядке вещей. Даже доверяя чутью, обладая буйной фантазией, веря, что вот-вот доберешься, можно блуждать вечность. А иногда натыкаешься на город, хотя думал о сидящей на кучке дерьма мухе.

– Здесь, походу, разлюблю сюрпризы вовсе.

– Не дрейфь. Бывает всякое, но практика показала, если следуешь за шестым чувством и веришь в успех, вероятность добраться до цели гораздо выше. Руины появились не вчера. Сотни тысяч путников общались, делились опытом. Есть «Поводырь» – сборник правил, составленных на основе наблюдений тысяч руинцев. Следуя им, попасть в определенное место можно вероятнее всего.

– А «Поводырь» есть у тебя?

– Старое издание. Но способы дойти до мест, где обычно бываю, знаю на память, книжка вылезает из торбы в очень уж экзотических случаях.

Вновь поворот, и мы замерли.

В конце коридора лежит ничком девушка в медицинском халате, намок то ли от пота, то ли от сырости. Кроме халата, на юном теле, судя по просветам, ничего. Лица с такого расстояния не видно, но блестят роскошные светлые пружины локонов.

Шаги медленно, но верно урезают дистанцию до незнакомки, сердце бьет в набат. На середине коридора замечаю в ее кисти черный приборчик. Вроде, электрошокер. Из кармана халата торчит зеленый фонтанчик и оранжевый бугорок моркови.

– Новенькая, – сказал Борис.

– Халат, шокер, морковь… Одежда, оружие, еда?

– Угу. Три базовых рандомных предмета от Руин в подарок.

– Надо помочь.

Ускоряюсь, Борис исчезает за краем обзора, но в следующий миг за плечо дергает назад сила, я чуть не взвыл, снова у Бориса за плащом. А тот неподвижен как скала, взор прикован к бесчувственной.

– Я те дам вперед батьки!

– Она замерзнет!

– А тебя разорвет на туеву хучу кусочков.

– То есть?

Борис зачерпнул из прямоугольного темного рта в стене прах кирпича, пригоршня раскрылась в броске, облачко песка полетело вперед. В двух шагах напротив Бориса воздух становится мутным… Путь словно преградила упругая пленка!

– Стеклотина, – сказал Борис.

– Та-а-ак, – протянул я, ладони уперлись в пояс. – Разнообразие местной фауны начинает действовать на нервы.

– Не волнуйся, однажды все закончится. Обретешь покой, а кто-то из тварей набьет пузо. Нервы, как и прочие потроха, для представителей местной фауны питательны.

Тычу в пленку.

– И для этой?

– Разумеется.

– Прекрасно. И что за… скотина?

– Стеклотина, – поправил Борис. – Пространственная аномалия. Ведет из коридора в коридор, хотя оба могут быть на разных концах Руин. Если у Руин вообще есть концы… Проще говоря, телепорт.

– То есть, девчонка лежит не перед нами, а, быть может, за тридевять земель?

– Бинго!

– А чего мы ждем?

– Маленькое «но». – Губы Бориса растянулись в улыбку, лицо оборачивается ко мне. – Телепорт любит мясо.

– Как?

– Ну, если хочешь знать анатомию процесса, я не в курсе. Но вместо того, чтобы швырнуть тебя в коридор, где спит новенькая, стеклотина тебя расщепит на кровавую пыль и выпьет, как томатный сок.

– Да уж, портал… Прямиком на косу скелета в черной робе.

– Бывают, в основном, два рода стеклотин. Честная и подлая. Перед нами подлая. Она маскируется. Как правило, соединяет места, где обязательно захочется пройти из одного в другое. Если б не я, быть бы тебе щас кровяным коктейлем. Подлая стеклотина поедает жертв всегда, а после исчезает. Видимо, удаляется из реальности в родное измерение, предаться трапезе в уютном уединении. Через стеклотину могут переброситься разве что мелкие предметы на большой скорости.

– Но есть и честные…

– Да. Те не скрываются, но возникают там, где крайне опасно. Например, когда человек убегает от монстра, сбежать от которого шансов ноль. Беглец прыгает в честную стеклотину, та может как сожрать, так и телепортировать. Шансы фифти-фифти. После в обоих случаях исчезает.

– А с чего такое благородство?

– Если честные начнут съедать всегда, люди перестанут прыгать, предпочтут развернуться и попытать крохотный шанс в битве, чем идти на гибель стопроцентную. Честные стеклотины вымрут от голода.

– Ясно. Честные используют торговлю удачей, а подлые – маскировку.

– Молодец. Давай зачетку.

Я снова тычу в потусторонний хищный тент.

– А как распознал эту?

Руки Бориса плавными симметричными, как у дирижера, жестами обвели стены.

– Осмотрись. Ничего подозрительного?

Прищуриваюсь, голова медленно крутится.

А ведь точно! Стены по обе стороны от пленки слишком разные. На нашей половине новее и суше, а на половине девушки почти черные от влаги, вот-вот развалятся. Переход слишком резкий, это не может быть одним коридором.

– Замечаешь, – промурчал Борис.

– Вот же я лох!

– Если видишь неправдоподобную смену текстур, швырни вперед горсть песка, пшена или еще чего зернистого. Тайное станет явным.

Из-за угла на том конце коридора выметается тень, сумрак обнажает сгорбленного мужчину, в кулаке топорик. На теле лохмотья, как гроздья гнилых бананов, сверху прозрачный дождевик, в полиэтилене много дыр и царапин. Рожа худая, медная, борода и усы в пыли, глаза сверкают как у больного раком, которому терять нечего.

Подкрадывается к девушке, глаза превращаются в глазищи, над девушкой горб стал круче, острие носа скользит вдоль халата, ноздри вздуваются, пыхтят, по морде волна судороги, губы задрожали в дьявольской улыбке, во рту желтые шипы с бурым налетом, черные дырки.

На нас внимания никакого.

– Нас не видит, – сказал Борис. – Портал односторонний.

– Каннибал?

– До людоедства рукой подать. Но сейчас ее мясо нужно этому типу для другой цели. Он мерза.

Тот, кого Борис назвал мерзой, воткнул топорик в рыхлую плиту. Улыбка еще гаже, течет слюна. Мерза обходит девушку, теперь его ноги по обе стороны от ее бедер, колени врезаются в пол, пальцы возятся на уровне гениталий.

Задирают халат, в коридоре на миг светлее от бликов женских ягодиц, но в миг следующий на чистое тело наваливается тощая волосатая туша в грязи и лохмотьях.

Стон удовольствия. Девушка вздрогнула, начала приходить в себя…

Дрожу от злости. Ладонь уже на рукояти зубастого кинжала, порываюсь вперед, но осаждает мысль: между нами смертоносный барьер.

Девушка сонно моргает, попытки приподняться, шея выкручивается влево, вправо. На лице морщины, оскал, слушает чувства… Глаза взбухли, волосы в рывке взлетели роскошным костром, истошный крик, но половину лица тут же закрыла перчатка мерзы. Крик теперь глухой, лицо пленницы красное, она кусает, но на этот случай насильник, похоже, и носит перчатку. Несчастная может лишь тщетно дергаться, а мерза стонет в такт рывкам.

– Ублюдок! – кричу.

Щелчок предохранителя на арбалете, стрела смотрит в гада, но ее колеблет вместе с моими руками.

– Погоди, – сказал Борис. – Стрела великовата, не проскочит.

Сумрак плаща выпускает дробовик.

– Только не спеши. Попытка одна.

Мне стоит титанических усилий брать оружие спокойно. Девушка глухо ревет, сопение и смех мерзы. Вскидываю ружье, ладони мокрые, прицеливаться пытка, ствол виляет на фоне кайфующей твари. Жертва зажмурилась, мерцают дорожки слез, жилы на горле пульсируют. Хочу спустить курок сейчас, но промах будет означать для девушки не только унижение и боль, но и смерть. Вряд ли подонок оставит в живых.

Бах!

Рука чуть не оторвалась, нижней челюсти как не стало. Когда мозг и сознание вновь слились, обнаруживаю себя лежащим навзничь, Борис протягивает ладонь. Пытаюсь протянуть ему пальцы, что спускали курок, но их мамаша отозвалась дикой болью. Стиснув зубы, тяну другую руку.

Борис поднимает. Конечность моя – о чудо! – на месте. Касаюсь подбородка, вновь боль.

Впереди – ни мерзы, ни девушки, ни мутной пленки, что преграждала путь. Пустой коридор. Стены сухие. Щербин, трещин, брешей и прочих следов времени мало.

Сапог Бориса поддел на полу дробовик, тот метнулся с носка в мертвую хватку пальцев.

– Это все, что мы могли сделать.

– А девушка… что с ней?

– Не знаю. Ты стрельнул, и портал закрылся. Можем надеяться, что дробь успела. Выстрел неплохой, должен был попасть. Если мерзу хотя бы ранило, девчонка сможет убежать… Хотя это лишь небольшая отсрочка.

– Почему?

– Потому что Руины. Новички мрут тоннами. Особенно девочки. Без знаний, без навыков выживания, без опытных спутников… Не мерза, так стая рычунов. Не рычуны, так корижор. Вопрос времени. Весьма короткого.

В отчаянии стискиваю кулаки, веки сжали ресницы в плотные полоски, душа как сломанный трансформатор. Но в какой-то момент расслабляюсь, выдох. Глаза открылись.

Борис, как всегда, ободряюще потрепал за плечо.

– Главное, живы мы. Идем.

Смотрю под ноги.

– Кто эти мерзы?

– Падальщики. Пасутся в местах, где возникают новички. Пользуются тем, что нубы без сознания, забирают вещи, женщин насилуют. В худших случаях – едят. Без всякого оккультного подтекста.

– Мрази!

Борис кивает.

– Мерзы. А когда-то были такими же новичками. Но дозволено все, наказать некому, а еще хочется выжить и нажить барахла. В кого только люди не превращаются.

Мы возобновили поход, но я просто тащусь за краем плаща, взгляд бороздит рельеф пола, каждые шагов десять бью стены торцом кулака, плиты иногда рассыпаются.

– Полегче. Обрушишь потолок нам на головы, – сказал Борис полушутя.

Но даже нотка серьеза в устах сенсея не отрезвила, бреду слепо, избыток переживаний выплескивается через удары по ни в чем не повинным плитам.

Очередной блок после встречи с моими костяшками хрустнул, я прошел бы мимо, но взгляд успел зацепить сквозь поток каменной слюны изо рта-прямоугольника тусклые синие лучики. Я замер.

Крошево вытекло совсем, из ниши светит бутон лучей цвета звездного неба, в них красиво парят пылинки.

Но первым в каменный сейф заглянул не я, а Борис.

– Твою материю! Парень, беру слова назад…

– Что там?

– Тайник!

Подхожу, шея вытягивается, из-за горизонта Борисова плеча всходит синее солнце…

В нише, где должен лежать кирпич промежуточной кладки, – полость. Там сияет… нечто прекрасное! Куриное яйцо, но скорлупа прозрачная, будто из тонкого стекла, а внутри в медленном и сложном танце крутятся потоки белоснежно-синей энергии.

– Синий Зановик, – произнес Борис как пред иконой.

– По-крайней мере, красиво.

– Везунчик ты, Владик. Мне за все время довелось найти Синий Зановик лишь раз. А теперь буду идти и вздыхать, что такое хрупкое сокровище будет томиться у тебя рюкзаке, а не в моей торбе.

– И чем этот Зановик может осчастливить?

– Может осчастливить единожды, после чего разрушится. Но зато любую вещь, даже самую старую и ветхую, превратит в новенькую. Когда нашел пару лет назад такое яйцо, хотел починить плащ, но кастанул на нож. И плащ и нож со мной с первых мгновений в Руинах, лучшие друзья, приносят удачу. Плащ ближе, но оружие важнее, потому обновил нож. Прошло два года, но лезвие все еще острое, почти без ямок, царапин мало.

Борис запускает в тайник ладони, яйцо осветило их добела, с аккуратностью хирурга извлекает, артефакт отражается в непривычно больших глазах. Вздох. Борис перекладывает в мои ладони, ощущаю… теплую прохладу. Или прохладное тепло.

– Береги! Хрупкое как снежинка. Не знаю, куда тебе положить, чтоб не разбилось…

– А если разобьется?

– Починит вещь, о которую разбилось, и исчезнет. Собственно, так им и пользуются – разбивают о вещь, которую хотят починить.

– А, ну тогда… Ой, а чего это у тебя?

Заглянул Борису за спину.

– Где? – не понял тот, покосился через плечо.

– Да вот же!

Указываю взглядом за плащ. Борис разворачивается ко мне спиной, попытка разглядеть, что там, через другое плечо.

Кидаю в спину яйцо.

Будто разбился тончайший хрусталь. Вспышка как призрак синего морского ежа, по иглам лучей рассеялся космос звездочек, синяя энергия растекается по плащу Бориса, точно вода по высохшему руслу океана, вокруг плаща призрачный кокон.

Когда он впитался, тусклые потертости, заплаты и швы сменил блеск новенькой кожи, можно сказать, прямо с подиума.

Борис оглядывает полы, рукав, второй, взгляд поднимается на меня.

– Ты чего? – прошептал он.

Первый раз вижу его впечатленным. Удивлен не с целью похвалить или утешить тугодума ученика, а искренне.

Пожимаю плечами.

– Мне чинить особо нечего. А у тебя плащ… как брат. Пошли.

Впервые веду я, а Борис тащится следом, погружен в себя. Правда, всего полминуты. Но за полминуты я успел швырнуть горсть песка к подозрительной границе двух разных коридоров. Тревога оказалась ложной, но Борис все равно похвалил. Идем по широкому коридору бок-о-бок, нас привлекает короткий перешеек меж двух туннелей, метаю туда остатки песка, выбросить, а не ради осторожности.

Борис рванул меня назад так, что не только я отлетаю и бьюсь о стену, но и Бориса утянуло за мной.

А вход в перешеек сомкнулся в узел, его окружают складки склизкой серой кожи, под ней пульсируют черные сосуды, а сам узел – не что иное как венец черных шипов. Урчание с эхом.

– Корижор, – сказал Борис, поднимаясь. – Детеныш…

Мои лопатки толкаются от стены, карабкаюсь вверх по плащу Бориса как обезьяна по лианам.

– Гребаные монстры, достали!..

– Знал бы ты, сколько людей думают сейчас то же. Спасибо…

– За что?

– Ты кинул песок, корижор среагировал раньше времени. Иначе я бы не успел ни выпрыгнуть, ни вытащить тебя.

Опираемся друг на друга, четыре легких слаженно пыхтят, смотрим, как корижор раскрывается, шипы втягиваются в серое мясо, кишка обретает форму прямоугольника, влажная плоть разделяется на плиты, мимикрирует под трещины, выбоины, мох, лишайник, настенные чаши для огня.

– Давай-ка все же пойду впереди, – сказал Борис.

– А если тебя сожрут? Что я без тебя буду делать?

– В противном случае сожрут тебя. И делать уже не будешь ничего.

– Всегда был лентяем, а тут такой аргумент ничего не делать.

Борис приподнял край обновленного плаща.

– Вот тварь!

Краешек плаща надкушен.

На «коридор» поднимаются глаза, полные ненависти. Борис подходит к фальшивому порогу, плит внизу касается колено, затем край рукава.

– Я пацифист, но ты задел за живое.

Из рукава ползут цепочки красных пауков, брюшки как спелые вишни, десятка два арахнидов расползаются по коридору-хищнику, исчезают в щелях.

Борис встал, развернулся, его когти потащили меня.

– Нам пора.

Я прошел за Борисом сеть коридоров. По коже волна вибрации, воздух донес глухой грохот взрыва.

Глава 5

Выходим к подножию горы. Стопка этажей с небоскреб давным-давно обрушилась, и теперь карабкаемся по склону из каменных углов, на многих пухлые коврики мха, меж травинок шмыгают ящерки, то и дело рядом с ухом гудят крылья жука. Над нами черный купол, обрывки каменных жил, будто муравейник выжрали изнутри.

Плащи треплет ветер, его хоровод вокруг горы начался, наверное, со дня обрушения, воздушные наждаки сточили углы обломков до округлостей.

Забираясь на очередной обломок, я чихнул, ботинки соскользнули, повис на руках, подо мной качается пропасть. Мускулы дрожат, взбираюсь на плиту как на лошадь. Надеюсь, это пыль, а не зачаток простуды.

– А чем в Руинах лечат простуду?

– Цианистый калий, – отвечает сверху. – От всех болезней.

На капюшон сыплются камушки из-под подошв Бориса, я успел заметить раненый край плаща, но пришлось отвернуться, снова чих.

– Будь здоров, – буркнуло с высоты.

– Ты такой хмурый из-за плаща?

– Не поймешь.

– Ну почему же… Мой знакомый сломал кубик Рубика, что достался мне от отца, так я знакомого чуть не забил до смерти. А когда сумел кубик починить, то в честь этого открыл бутылку пива. Весь вечер перед фоткой отца собирал кубик, разбирал и опять собирал. Иногда вещи дороже людей.

Не сразу, но снизошел ответ:

– Извини.

С неба спустилась ладонь. Хватаю, Борис понимает, как пушинку. Усаживаемся на плите, где мох мягкий как облако, и я вдруг вижу, что мы на вершине. Голова медленно крутится, рот нараспашку. Панорама хоть и мрачная, но эпичности хватит на дюжину «Властелинов Колец». Если бы кто-то вздумал снимать селфи, я разбил бы мобильник ему о череп, чтоб не портил момент.

Сидим на пике, взор отдыхает на мрачных красотах, в зубах хрустит шоколадка, которую Руины дали мне в начале. Фиолетовую обертку украл ветер, та цепляется за выступ, за кустарничек, но в итоге ветер срывает в полет вокруг горы, блестящий листик растворяется в полумраке. Завидую ему, он свободнее, чем я. Фольгу от шоколадки складываю в квадратик, тот прячется в кармашек рюкзака.

– Зачем мы здесь? – спросил я, вновь обозрев пейзаж.

Молчание, Борис слизывает с губ мазки шоколада, локти на бедрах, ладони потирают друг друга.

Мой зад чувствует дрожь, пара-тройка мгновений – и гора уже трясется так, что меня подбрасывает.

– За этим.

Борис спрыгивает с насиженного места на меня, скатываемся кубарем по склону в нишу с острыми выступами, от переломов спасло то, что выступы в моховых шубах.

Выползаю из-под Бориса. Из вершины, над местом, где только что сидели мы, до каменного решета «небес» возвышается разветвленная хреновина синего цвета, то ли водоросль, то ли язык, блестят пупырышки в роговых наростах, сливаются в иссиня-черные гребни, вдоль них с треском текут ломаные белые искры. На главных стеблях и на плетях отростков – острые наконечники. На них были бы нанизаны мы.

– Познакомься, – сказал Борис. – Это нервод.

И рванул к вершине, его лапа тащит меня как бумажного змея, мой плечевой сустав едва не научился визжать, в кулаке Бориса сверкнула игла.

Добегаем до корня твари, как-то ухитряюсь уклоняться от свистящих мясных кнутов, Борис мою конечность выпустил, его колени вспахали ковер камушков и растений, в ствол нервода вонзился шприц, поршень выдавил мутную оранжевую жидкость.

Качаться тварь стала медленнее…

Отростки не хлещут, электрические змейки умолкли.

– Лезем! – скомандовал Борис.

И начал взбираться по стволу, носки и каблуки впиваются в зубцы гребней, пальцы хватают парализованные придатки.

Терзает страх, но без Бориса страшнее, лезу следом.

– Что вколол? – крикнул я.

– Апельсиновый сок, – сказал Борис, прыжок с отростка на отросток. – На нервода действует как транквилизатор.

Нервод качнулся, срываюсь, крик, но ладони успели вцепиться в копье придатка, подо мной необъятная пустота. Подтягиваясь, сознаю, что мы проползли уже половину, а то и две трети.

– Но недолго, – добавил Борис.

Полез вверх с ловкостью обезьяны, используя качение древа и извороты оживающих хлыстов. Лезу тоже как ужаленный, но не так ловко. Борис добрался до верхушки, прыжок, пальцы вгрызлись в обломок коридорного пола на самом верху купола, руки сгибаются, подтягивают, но плита в руке выпала из гнезда, Борис едва успел переметнуть кисть к соседней, а выпавшая чуть не попала по мне, угол снаряда вонзился в плоть нервода, тот дернулся, вспыхнули первые токи молний, кожа ощутила их эхо.

Меня проняло, лезу к Борису как паук. Когда щека вжалась в острие верхушки, Борис уже в коридоре, из-за каменных десен пола торчит голова и часть туловища, руки свесились, ладони ждут меня.

Я прыгнул.

Но в полете меня рвануло назад, мои протянутые руки Борис ухватить успел. Меня сделали канатом, который перетягивают, лицо исказилось от боли, оглядываюсь.

Хлыст нервода скрутил, как анаконда, полу плаща, складки натянуты струнами, ткань трещит, хотя, может, не ткань, а искры на гребнях.

Тварь рванула на себя, я крикнул, ладонь выпустила кисть Бориса, держусь на одной руке, почти на волоске.

Освободившаяся конечность выбирается из рукава, скидываю половину плаща.

Рука ценой дикой боли бросается к Борису, наши ладони воссоединились. Сцепились чуть ли не до крови. Борис кивает. Вторую кисть разжимаю сам, вновь отделяет от смерти хрупкий мостик. По руке в ладонь соскальзывает лямка рюкзака, кидаю Борису, рюкзак по дуге падает рядом с Борисом.

Меня качает, будто маятник. Используя эту силу, Борис меня втягивает.

Внизу чудовище разрывает плащ на лохмотья, те кувыркаются в клубке взбешенных электрических змей.

– Потеря не самая страшная, – заверил Борис.

Спешим убраться.

Оббегая провалы в полу, возвращаю рюкзак на спину. Плита под ступней провалились, я споткнулся, глухое эхо удара выпавшей плиты о пол коридора ниже. Наверное, рассыпалась… Потираю колено. Борис помогает встать, бежим дальше.

В пути то и дело выгибаюсь буквой «зю» в попытках разглядеть место, где спина теряет благородное название, пальцы щупают штанины на ягодицах.

– Что высматриваешь? – спросил Борис, заглянув за угол. – Там, конечно, тоже коридор, но из монстров в нем разве что глисты.

– Есть один. Бурый черведрист. Бывает двух видов, твердый и…

– Ладно, не стращай…

– Просто проверяю, не обделался ли.

– И как?

– Вроде сухо. Только вспотел.

– Поздравляю.

Выходим в крохотный портик с колоннами, в их трещины вонзились иголки вьюнов. В центре – бассейн со светящейся бирюзовой водой, плавают гидрокрысы. Борис рассказывал в пути: гидрокрыс, как и смышей, в Руинах до черта. Пара крыс умывает на берегу мордочки, в рыбьей чешуе сотни отражений бирюзовых звездочек, весла хвостов покачиваются.

– Что это?

– Бассейн. С гидрокрысами.

– А я-то и не допер. Зачем он тут?

– Незачем. Случайный архитектурный выкидыш, для Руин дело обычное. Говорил же, Руины – генератор случайностей.

– А водичку пить можно?

– Если хочешь призвать жидкого черведриста.

– О'кей…

Идем к бассейну, гидрокрысы на берегу прервали гигиену, спинные гребни взъерошились. Подходим к борту вплотную, крыса нырнула в бассейн. Другая замерла в напряжении, лапки нерешительно продолжили умывание, а чуть позже зверек вообще не обращает на нас внимания.

На дне бассейна блестит архипелаг монеток, среди них рубль. В этой воде металлические кругляши светятся как фонарики. Наверное, путники бросали на счастье.

Я тоже решил бросить, но не монетку, а что-нибудь съестное для гидрокрыс.

Руины слабо вздрогнули.

Снова.

И снова.

Дрожь ритмичная, каждый удар сильнее, с потолка сыплются камушки, крысы засуетились, перестрелка визга. Инстинктивно шагаю назад, взгляд растерянно озирает колонны. Крысы выскакивают из бассейна, за каждой дуга брызг, разбегаются кто куда, Борис тянет меня к проему.

За колоннами слева стена резко покрылась сетью трещин, такой густой, аж почернела, уже рассыпается на горошины и пыль, но обломки летят не вниз, а вглубь стены, где исчезают в страшной дыре шириной с человечий рост, дыру окаймляет корона жвал, каждое со слоновий бивень.

Меня сковал ужас.

Борис тащит меня вглубь коридора. Вскоре, окутанный густым сумраком, вижу, как в проеме, будто в окне, слева направо шагает гигант, помесь жука и гусеницы, на синих панцирях блики стали, пластины грохочут как доспехи на рыцаре, ножищи вминают плиты с силой пресса для утилизации ржавых тачек. Удивительно, как опора под ним не проваливается. Но самое страшное – пасть. Внутри не просто глотка. Абсолютное ничто. Черная дыра засасывает все на своем пути. Даже с меня успела оторвать капельки пота, ниточки свитера и много-много пылинок.

Хвостовая булава скрылась за краем проема, грохот шагов все тише…

Крадусь за Борисом, тот по-хозяйски вышагивает на свет бирюзы, волшебная вода разбрызгана пленками по обломкам, бассейн превратился в уродливую яму, как от взрыва бомбы. За выступ стены цепляется гидрокрыса, мордочка вертится, эхом жалобный писк, наверное, зовет уцелевших сородичей. А по обе стороны от нас – бреши: коридоры пересекает круглый туннель, торчат в далекой перспективе ребра других коридоров и этажей, между ними ячейки, словно пчелиные соты. Видимо, жуку плевать на архитектуру. Прожирает путь в любом направлении, как лазер. Уверен, и в сплошной скале проел бы нору как червяк в рыхлом яблоке.

– Поздравляю! – Борис отмахивается от пыли. – Это ништорм. Нам повезло.

– Да уж, если б засосал тот ротик…

– Повезло, что на него наткнулись. Точнее, он на нас. Кажись, сегодня будем ночевать в безопасности. Идем за ним.

– Что?!

– Давай-давай, упустим!

Сообразить не успеваю, а Борис уже тащит меня за собой как воздушный шарик. То и дело спотыкаюсь, но потом ноги все же привыкли к темпу Бориса, он отпускает.

– Собрался поохотиться? – спросил я.

– Ништорма убить невозможно.

Обнадежил.

Мчимся по норе этого самого… жука, в общем. Справа и слева мелькают горловины коридоров, по их срезам катятся мелкие крупинки, каменные слезы капают с верхних краев дыр, проеденных жуком, приходится скакать, как лошадям на ипподроме. Иногда спрыгиваем вниз: в таких местах пол, видимо, не выдерживал, жук проваливался на этаж ниже, а после вновь шагал куда вздумается.

Завидую. Так сильно, что даже не боюсь, хотя от грохота лап Руины ходят ходуном, а уши молят о пощаде. Вот бы и мне так: быть свободным, идти куда хочу, и ничто бы не могло остановить, никто не смог бы причинить вреда.

За очередным изгибом свежего туннеля в облаке пыли сверкнула булава, хвост плавно покачивается, синие шипы крошат стены легко, словно вспарывают полиэтиленовые пакеты с гречкой.

Борис тормозит, от сапог фонтанчики камушков, врезаюсь в его спину.

Шагаем метрах в пяти от хвоста, дышу как паровоз, вокруг пылевой туман, душит кашель.

Приступ кончается, иду согнувшись, ладони на животе. Сплевываю. Слюна от пыли серая.

– И какого лешего мы за ним?

– Ништорм сытый, скоро ляжет спать.

– Новость шикарная. Руины будут целее. Но нам-то что? Могли спокойно пойти в другую сторону…

– Терпение.

Качаю головой. Остается плестись следом, развлекаюсь видами панцирей. С трудом верится, что под ними уязвимая плоть, а не железо с микрочипами, жук-гусеница и впрямь как робот. Пять сегментов, пять спин, следуют цепочкой, каждый панцирь, начиная с хвоста, крупнее предыдущего. Хвост тоже раздроблен на сегменты, звезда шипов на конце зачаровывает переливами длинных, как на саблях, отсветов. То и дело раскрывается корона жвал, без устали ревет в пасти черная дыра, для нас, к счастью, «за кадром», но видно, что отовсюду к жвалам текут реки обломков, песка, плит, капель воды, среди них кувыркаются нити растений, насекомые, грызуны, ящерки… Мое сердце долбит не реже, чем шеренги ног монстра, не завидую тем, кто попадется этому гурману на пути.

Ковер плит под ходячим эшелоном прогибается, гусеница стала похожа на коромысло.

Хрясь!

Пол проваливается, жук исчезает, из дыры выбивает тучу пыли.

Борис подбегает к краю, мне не хочется, но делаю то же самое. Серая мгла рассеивается, пыль засасывает черная дыра в глотке чудовища.

Вижу гигантское насекомое сверху, почти как на картинке в учебнике: рисунок из теней, бликов и границ между сегментами. Бока панцирей блестят звездами шипов, не таких крупных, как на хвосте, но быть брошенным на них мне бы не хотелось.

Лапы жука разгибаются, брюхо от пола медленно отрывается.

– За мной! – скомандовал Борис.

Прыгнул вниз, подошвы и край плаща ударились о третий панцирь монстра, кулак стиснул боковой шип. Взгляд стреляет в меня, зазывающий мах кистью.

У меня глаза на лоб.

Грохнули первые шаги жука, Борис на хитиновом острове плывет прочь.

– Живо!

Бояться некогда.

Прощай, молодость… Зажмуриваюсь, сейчас меня проткнут шипы хвоста. Ботинки ударились о твердое, качнуло в сторону, глаза открылись, пальцы уцепились за край пластины между сегментами. Части тела гиганта движутся, изгибаются, как детали слаженного механизма, пальцы рискуют оказаться в тисках.

Кажется, я на четвертом сегменте…

Перед носом, будто десница Божья, возникла кисть Бориса.

– В партере видок так себе, – сказал с улыбкой маньяка, в глазах огоньки. – Айда на балкон.

Меня рвануло вверх, я как по волшебству оказываюсь на бугре, где хозяйничает Борис, а затем перелезаем на второй сегмент, откуда вид словно из башни мага.

Упорядоченные структуры: плиты, прослойки глины, муравейники, оазисы мха, папоротники, вьюны, – все на пути пожирателя отрывается большими кусками, в полете расщепляются на мелкие, в воронку напротив пасти закручиваются уже зерна, капли, мельчайшая пыль, однородную массу засасывает черное НИЧТО. Перед моей рожей колышутся жвалы, будто костяная юбка адской медузы.

Рассыпалась, утекла в бездну очередная стена, в следующем коридоре разборка между стаей рычунов и тремя рептилиями. Похожи на варанов, каждая мне до пояса, чешуя мерцает инеем. Свет ледяных ножей, что тянутся шеренгами вдоль спин, создает вокруг ящериц мягкий голубой ореол.

Узкие хищные прорези глаз неторопливо поворачиваются в нашу сторону. Из них сочный белоснежный свет, ледяные ножи встают дыбом, челюсти нараспашку, демонстрация арсенала бритв. Глотки и ноздри бьют струями синеватого пара, в нем сверкают снежинки.

– Морозавры, – сказал Борис.

Вокруг ящериц разбросаны осколки льда, судя по форме, были чьими-то скульптурами. Суетится дюжина рычунов, морозавров обстреливают потоки звуковых колец, но для рептилий это сродни пакостям комарья, обломанные кинжалы льда нарастают вновь.

Рычун бросается на самого крупного сбоку, ящер повернул голову, на рычуна из пасти – гейзер ледяного тумана вперемешку со снегом…

В белесом облаке засверкала прозрачная статуя рычуна, ледяные изгибы присыпаны снегом. Но морозаврам теперь не до мошкары, все их внимание к наступающему ништорму.

– Это плохо? – спросил я.

Борис кивает.

– Для них.

Морозавр-вожак пытается запугать рычанием, сквозь строй челюстных лезвий бьет туман смертельного холода, но исчезает в ревущей черноте гиганта наравне с прочим мусором. Пара меньших морозавров пятится, шипы легли вдоль спин…

На хвостах мелькнули яркие блики, ящеры убегают.

Даже до рычунов дошло, что надо отсюда прочь, хотя троим не повезло, засосало вмиг, не успели даже расщепиться.

Оставшийся без стаи вожак спохватился поздно, разворот, попытался удрать, но бег резко замедляется, движения вязкие как в киселе, лапы работают изо всех сил, но ящера словно поставили на беговую дорожку.

Рассыпаются ледяные кинжалы на спине и хвосте, затем сам хвост, туловище, словно отрываются пластинки от детского пазла.

Голова рассыпалась с широко раскрытыми в предсмертном рычании челюстями.

– Впечатляет? – услышал я голос Бориса.

Сглатываю.

– Хорошо, что мы не внизу.

Борис рассмеялся.

– Вот и наслаждайся!

– А он нас не сбросит?

– Только если почувствует. Что вряд ли. Не почувствует даже танковый залп.

Не знаю, сколько мы катаемся, сколько монстров и коридоров сожрал ништорм, но мне и страшно, и хорошо. Подо мной – абсолютное зло, за свою, подозреваю, долгую жизнь успело сожрать людей столько, что хватило бы на армию для штурма Трои, оно убьет меня, сделай я неверный шаг, но сейчас это зло на моей стороне, защищает… Как же приятно! Стыдно, но поделать не могу ничего. И хотя монстром не управляю, тот вообще обо мне не догадывается, как не догадывается собака о блохе, но все равно ощущаю себя наездником, немножко богом…

Ништорм дошел до кладки плит, за ней не пустота очередного коридора, а такая же кладка, а за ней еще, и еще… Сплошное нагромождение, Борис рассказывал, такие не редкость. Ништорм выжрал в каменном бисквите нору, медленно вшагивает, мы вжались ничком в панцирь, чтобы нас не раздавило о потолок, дразнят похоронить заживо щебень и пыль, хочется чихать, кашлять, вообще удрать, но терпим…

Жук зашел в убежище целиком, хвост ударяет по верху свежей арки раз-другой, край потолка обрушивается с грохотом, свет, и без того скудный, померк почти совсем, лишь пластины ништорма слабо сияют, как зачарованные, в тесной пещере. Для нас одних была бы просторной, но с ништормом впритык, он как гусеница в куколке, едва разогнули спины, да и то сидя.

А затем – о чудо! – гул черной дыры стих. Хотя в воображении еще звучит, въелся в уши.

Грузная туша опускается, под нее подгибаются лапы, насекомое стало как бы безногим, свалка мертвых панцирей.

– Слезаем потихоньку, – шепнул Борис.

Соскальзываем, обувь упирается в шипы, по ним, как по ступенькам, слезаем, я, как всегда, чуть не грохнулся, но Борис поймал.

Затем вытаскивает из торбы шампур для шашлыка. Открываю рот спросить, но тут же прикидываю: эту штуку Руины могли дать какому-нибудь новичку в качестве оружия, а так как люди здесь мрут как мухи, мародерствуют, крадут, грызутся за каждый гвоздь, у этого шампура может быть богатая биография, наверное, сменил кучу хозяев. Круговорот хлама в Руинах.

Борис проделал шампуром в завале семейку дырок для вентиляции, по ту сторону свет сильнее не намного, но ворвался четкими синими лучиками, блестят ройчики пылинок.

– А теперь, как и наш песик, баиньки.

– Надо это… по малой нужде.

– Не здесь. Наружу. В щель. – Борис указывает шампуром на один из глазков, что проковырял. – Ништормы во сне почему-то чувствительны к запахам. Однажды отлил в его логове, еле ноги унес.

Писать расхотелось, но все же решился на сей подвиг. Пока журчало, чувствовал себя сапером с проводками: красный или синий, красный или синий, а время бежит…

Но пронесло.

Счастью нет предела. Борис разложил под боком у ништорма бутерброды, в кружках холодный чай.

– От костерка воздержимся, – сообщил. – Зато спать будем в безопасности. Любая тварь в Руинах чует логово ништорма, даже не видя, обходит стороной.

Шикарнейший ужин в жизни. Холодная пища не досаждает. В Японии едят холодное. И ничего. Лидеры по долгожительству.

Спать залегли в щель между стеной и боком жука. Панцирь теплый, приятные мурашки.

– А он не спалит?

– Если не будем ерзать лишний раз.

– Я уж наерзался.

– Вот и славно. Спи, Владик. Желаю нам завтра проснуться.

– Аналогично.

Странно, но не снилось ничего. Вроде море впечатлений, мозг должен был трещать по швам, раскладывая по полочкам. Видимо, впечатлений избыток. Да и устал как лошадь. Подсознание легло спать вместе со мной.

Часть 2

Тьма

Глава 6

А утром осторожно разобрали краешек завала. Честно сказать, уходить не хотелось. По словам Бориса, после кормежки ништорм впадает в спячку на годы. Можно было остаться, жить в безопасности. Но Борис сказал, это желание пагубно: однажды разбудим, по нелепой случайности, а это страшнее морозавров, корижоров и прочих. Я повздыхал, и мы ушли.

Идем через сравнительно целые коридоры.

– Что нос повесил? – спросил Борис бодро.

– Вспоминаю родителей.

– Тоскуешь…

Стискиваю зубы, в груди дрожь.

– Как вспомню, что мама без меня…

– Значит, чувствуешь себя в безопасности. А вчера о прошлом почти не вспоминал. Было не до того.

Неприятно, но молчу.

– Тут всегда так, – объясняет Борис. – Сперва – выжить. Потом остальное. Переживания, ностальгия и тэдэ.

В следующем коридоре навстречу ползет гигантская улитка. Раковина до потолка, багровая, пропускает свет, словно из чистейшего рубина. Тело прозрачное как вода, от подошвы во все стороны извивается легион прозрачных щупалец длиной с руку, их воздушный танец напоминает медузу.

Вдруг чувствую ясно, что это создание – хорошее. Быть может, единственное прекрасное существо в этом жестоком месте, убивать никого не хочет. А хочет помочь.

Да, хочет помочь мне! Аж сердце стучит радостно, мы с этой улиткой будто одно целое, близнецы, по ошибке давно разлученные, но судьба воссоединила, и все станет на свои места.

Оно вернет меня домой!

Надо лишь подойти…

Как во сне вижу, что меня развернул к себе Борис, этот человек сейчас кажется совершенно чужим…

В нос бьет резкий запах, мой чих едва не порвал глотку и ноздри на кровавый фарш, из глаз брызнули слезы, рожа в соплях, я согнулся, меня потащило куда-то, только и успеваю переставлять ноги.

Протираю глаза, хребет разгибается, мы вернулись в предыдущий коридор, в самое его начало.

По плечу хлопает Борис.

– Обычный перец.

Убирает баночку во внутренний карман плаща.

– Что это… было?

– Утилитка. Ты попал под ее чары.

– Чары?

– Ага. Такая добрая, мы с ней братья, она вернет домой…

Меня переклинило. К щекам приливает горячее.

– Сыр в мышеловке?

– Еще бы.

– И что бывает с теми, кто клюет?

Из правого края арки в конце коридора высунулись щупальца, медленно вплывают рожки, от слизняка слабое медовое свечение.

– Подойдем ближе. Увидишь.

Проходим две трети коридора, Борис всучил баночку с перцем, предусмотрительно поднимаю к подбородку, готовый отражать волну щенячьего восторга. Утилитка проползла пару метров, щупальца на боку нежно лижут косяки нашего коридора.

Пока утилитка скользит справа налево с неторопливостью солнца, я пребываю свидетелем того, как в прозрачном теле, словно спящая в камере анабиоза, плавает черноволосая девушка. На ней лишь юбка до колен и бюстгальтер, к ремешку сбоку приторочена маленькая сумка, все стильно – в тон волосам. То ли Руины расщедрились, то ли девушка умела за собой следить в любой ситуации.

Но жуть виднелась сквозь раковину. В ней тоже плавают люди, и чем ближе к центру спирали, тем сильнее тела переварены. Тот, что к центру ближе всех, похож на кашу, не понять, какого пола.

Из всех жертв лишь черноволосая девушка цела. Пока.

– Вряд ли похоже на дом, верно? – услышал я Бориса.

– Надо ее вытащить! – сказал я твердо, когда утилитка проползла мимо.

Поворачиваюсь к Борису. Тот с закрытыми глазами, будто сосредоточенно думает, брови нахмурены, ресницы подрагивают. Открываю рот, но его указательный палец тут же приподнимается, мол, не мешай…

Торчу как вкопанный.

Наконец, Борис глаза открывает, на лбу блестит испарина, поворачивает лицо ко мне, улыбка.

– Так и знал, что скажешь это.

– Что ты делал?

– Договаривался со своими маленькими сожителями.

Борис пересекает порог арки, протекторы впечатываются в пленку слизи. Борис разворачивается к уползающей твари, щупальца от него в паре метров, Борис пристально буравит взором.

Из-под полы плаща на слизь спрыгивают красные пауки, восьмилапый десант шустрыми волнами бежит за гигантским студнем, одни заползают на задние щупальца, другие обгоняют, прыгают на бока, третьи карабкаются на потолок, падают на раковину.

Часть пауков снаружи, другие впитываются в желе, заполняя пустоты, но не приближаясь к девушке…

Взрываются разом. Бахнуло глухо, утилитку сперва раздуло, затем с плеском растеклась, словно студенистая масса вмиг стала водой, мои ботинки лизнула пена. Раковина бухнула о пол, ее, как резину, колыхнуло частными волнами, из щели в корне льется переваренная человечина.

Мы с Борисом оперативно оттаскиваем девушку от этого непотребства.

Пока Борис достает аптечку, я делаю искусственное дыхание. Девушка начала кашлять, переворачиваю набок, та выплевывает остатки слизи, оживают, как крылья бабочки, веки.

– С днем рождения, солнце, – сказал Борис.

Помогаю поднять туловище, держу за плечи, Борис колет в вену иглу шприца, поршенек вкачивает какой-то хреноцин, ампулу не разглядел. Борис матерый, ему виднее. Сует ей в зубы таблетку, в ручках спасенной возникает фляжка.

– Разгрызи и запей.

Девчонку колотит озноб, но алгоритм послушно исполнила. Борис возвращает флажку на пояс, аптечку в торбу.

– Я просто хотела домой, – прошептала она.

Вперила взгляд куда-то в иной мир, ладошки обнимают плечи, дыхание все более судорожное.

– Просто… хотела… домой!

И расплакалась, я с готовностью обнимаю, шею обожгли слезы, девушку трясет, поглаживаю волосы.

– Тш-ш-ш…

Борис вынимает из кармана зажигалку, сигареты. Чиркнул кремень, зад опустился на обломок плиты, Борис откидывается на стену, взлетают неспешно колечки дыма.

Истерика девушки закончилась, перебираемся в другой коридор, где суше, вскоре там потрескивает костерок из углечервей. Борис укрыл девушку одеялом из бездонной торбы, девушка так погружена в себя, что даже чудеса этого артефакта ей по барабану. Сидит перед костром, пальцы ног чуть не касаются пламени, подбородок на коленях, слипшиеся локоны напоминают углечервей.

– Не рада, что спасли? – чувствую я.

Реакции ноль. Потом плечи едва заметно приподнялись и обмякли.

– Хочу домой. А там… внутри… снился дом.

– Но тебя убило бы.

Молчание.

– И так кто-нибудь убьет. И будет больно. Страшно. А там… могла умереть под наркозом. В мечтах. Дома…

– В слизи утилитки мощные галлюциногены, – шепнул мне на ухо Борис.

– Никогда не увижу дом, – простонала девушка тихо.

Вот-вот разрыдается вновь.

– Как тебя зовут? – спросил я, лишь бы оборвать новый приступ.

Девушка с трудом сглотнула ком.

– Катя.

– Я Влад. А это Борис. Мы тоже хотим домой, Катя. Сильно. Скажи, Катя, папа и мама живы?

– Да.

– Любишь их?

– Да!

– А они тебя?

– Конечно!

Казалось, хочет залепить пощечину за то, что мучаю тем, что и так понятно, задеваю свежую рану.

– Тогда должна жить, – говорю. – И бороться. Чтобы выбраться из Руин.

– Как?!

– Не знаю. Если сваришься в брюхе огромной улитки, может быть, под действием галлюциногенов и увидишь родителей… Но они тебя не увидят. Там, в настоящем мире. И будут страдать.

Лицо Кати исказилось. И впрямь близка к тому, чтобы расцарапать мне морду. Лишь боль держит на цепи, Катя, уверен, думает о родителях, как они ждут ее, плачут, расклеивают объявления о пропаже…

Подсаживаюсь к Кате, обнимаю.

– Найдем выход. У всего есть объяснение, и у Руин тоже. А если есть объяснение, есть и выход. И мы выйдем. Если будем держаться вместе.

Странное дело. Знаю, что вру как товарищ Бендер, но тон такой решительный, аж сам себе верю. Вот что бабы с мужиками творят. И что более удивительно, Катя смотрит мне в лицо, и вижу, что в ее глазах заблестела надежда. Вроде бы ничего эпичного не сказал… но ее стержень по кусочкам склеился, и теперь эта хрупкая конструкция держится исключительно на мне. Сломаюсь – сломается и она. Приперт к стенке, отступать некуда, права на слабину нет. Про себя можно скулить, но снаружи, хоть тресни, должен быть орел.

Катя шмыгнула носом. Кивок. Сжимаю ее плечи чуть плотнее, она опускает голову на мое плечо, ресницы смыкаются.

– Давно в Руинах, Катюш? – спросил Борис.

– Месяц, наверное, – ответила, не открывая глаз.

– Неплохо, – сказал Борис уважительно. – Но в городах, похоже, бывать не доводилось.

Катя встрепенулась. Таращится на Бориса.

– Тут есть города?

– Как раз идем в город, – сообщил я.

– И там… люди? Хорошие? Много хороших людей?

Завелась как голодный ребенок перед корзиной с конфетами.

– Жить можно, – рассмеялся Борис. – Всяко лучше, чем здесь.

– Безопасно, – заверил я, хотя сам ни разу там не был.

– Да-да, – кивает Борис, подыгрывая, – можно набивать пузо, дрыхнуть как суслик, продавать ненужный хлам, покупать нужный. Если повезет, можно найти ремесло и остаться жить. А в крупных городах есть библиотеки и научные центры, где занимаются исследованием Руин, ищут пути выхода.

– Хочу туда! – воскликнула Катя.

– Сперва поешь и просохни, – рассмеялся Борис.

– И так почти высохла.

Катя осматривает себя, пальцы комкают юбку, сползшая лямка бюстгальтера возвращается на плечо, одеяло укутывает плотнее. Похоже, до девушки только сейчас дошло, в каком она виде перед двумя мужчинами.

– Краснеть способна, значит, не все так плохо, – сказал Борис, смеясь. – Но вещички просушить надо, пока костер не погас.

Катя мнется, но затем под одеялом начинается возня. Дабы не смущать, я занялся делом – подбросил в костер пару углечервей из своих запасов. Борис извлек из своей дрессированной бесконечности деревянную жердь, похожую на черенок граблей, втыкает в глину между плитами стены, импровизированная перекладина над языками пламени. Не глядя, берем из Катиной руки, Борису досталась юбка, мне лифчик, развешиваем на жерди.

– Дымом пропахнут, зато будут сухие и теплые, – сказал я.

– Ничего, – сказала Катя. – В Руинах редко грелась у огня, даже запах дыма согревает.

Потом стали ее кормить. Борис разложил на куске ткани гастрономические запасы, мы по очереди протягиваем в девичью лапку съестное, оно тут же исчезает за щеками, хруст такой, будто крошится гранит. Вторая ее рука придерживает одеяло. Румянец девушки запылал здоровьем.

Она ткнула блестящим от жира пальчиком в торбу Бориса.

– А эта сумка волшебная?

Делаю победный жест, посмеиваясь, киваю Борису, мол, свершилось, Борис тоже смеется. Я вновь услышал рассказ о торбе и ее фантастических свойствах, девичьи глаза стали как у лемура.

Возвращаем Кате просушенные вещи, та аж замурлыкала, когда одежка нырнула под одеяло.

– Тепленькие!

Вновь минутка возни, но теперь личико сияет. Одеяло соскальзывает, Катя вскочила, словно завершила танец, лишь задорного клича не хватило, кулачки уперлись в бока, коленка изящно подогнулась. Апельсиновые отражения пламени матово играют на изгибах живота, на яблоках грудей.

Борис всплеснул руками.

– Принцесса!

Катя засмеялась, подбирает одеяло, бурая шерсть снова укрывает спинку.

– Ох, без этой штуки тепло уходит быстро, – сказала и поежилась.

Вынимаю из рюкзака кроссовки, вскоре они болтаются, привязанные шнурками к жерди, над костром.

– Не дело по Руинам босиком плясать, – сказал я.

– Завалялась у меня вещичка, – говорит Борис, запуская кисть в торбу, – нам с Владиком маловата, а тебе будет впору…

Борис извлек из торбы шубку. Белый пушистый мех заставляет Катю ахнуть. Подбежала к Борису, пальцы скользят по соболю, норке, или как они там называются, эти несчастные зверушки, Катя чуть на колени не упала, как пред иконой, на Бориса смотрят влюбленные глаза.

– Откуда?!

Это спросил я. Удивление распирает не меньше, чем Катю.

Ответ стал ясен, когда девушка развернула шубку спиной. Там дырка с монетку, ворсинки вокруг нее темные.

– Нашел, – сказал Борис. – Кое-кому уже была без надобности. Но не будем о грустном. Хватит мерзнуть, надевай.

Катя и шубка стали единым целым, кулачки затянули поясок, полы до бедер, волосы укрыл меховой капюшон.

– Я почти в раю, – выдохнула Катя. – Ребят, вы… вы меня… спасли.

Мы с улыбками переглядываемся.

– Даже не знаю, как благодарить…

Мелькнула скабрезная мысль, но я тут же прогнал. В Руинах самцовый инстинкт кажется мешающим рудиментом. Помню, отец рассказывал, когда его забрали в армию, то гоняли так, что лишь через три месяца, на улице в ночном карауле, вспомнил, что на свете есть такие существа, как бабы…

Передо мной полуголая красотка, а моя реакция почти как у монаха или евнуха. Не до того.

– Кать, у тебя есть оружие? – спросил я.

Ее лицо посерьезнело. Отстегнула клепку боковой сумки, блеснули большие ножницы. Клюв торчит по направлению костяшек, между безымянным и средним пальцами. Катя зажала в кулачке так, что сомнений нет: пускала в ход не раз и весьма успешно.

Кроссовки высохли, внутри них как в печных топках. Сажусь на колено напротив Кати, моими усилиями сперва одна, затем вторая кроссовка обретают прекрасный дом. Чувствую себя снаряжающим дочь в первый класс.

– Спасибо, – сказала Катя с теплой улыбкой.

Большего и не требовалось.

Вкладываю в девичью ладошку кастет.

– Выдвигаемся, – дал команду Борис.

Оставляем костер доживать, Борис шагает впереди, держу Катю за руку, ее вторая сжимает в кармане кастет. Думал, спрячет в сумку, чтобы случайно не проткнуть шубку, но нет. Держит наготове.

Руины, чтоб их…

Глава 7

В дороге отвлекаю Катю от самокопания рассказами о родителях, заодно сам кутаюсь в теплые лоскуты воспоминаний. Рассказываю, как с отцом рыбачили, ходили всей семьей за грибами, как строили сарай, а я чуть не сломал шею…

Вроде ничего особенного, но Катя слушает.

И сам себя слушаю. Даже внимательнее Кати. С кропотливостью хирурга извлекаю из недр памяти каждую мелочь, но почему-то все равно мало, как издыхающему от жажды в пустыне не хватает ковша воды, выпил бы ведро, нет, бочку! В жизни было много, но вспоминается лишь самое яркое, а прочее при всем желании…

Черт!

В Руинах от прежней жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний. Не могу даже пощупать семейное фото или собрать отцовский кубик Рубика.

Только эфемерные нити в сознании.

Катя словно почувствовала, прижилась к моему плечу плотнее, не выразить словами, как я благодарен.

– Расскажи о своих родителях, – попросил я.

И она рассказывает. Что-то похоже на мои истории, в душе отзывы трепета. Теперь уже я обнимаю неосознанно, будто некий ген приказал держать как можно ближе этот сундук с несметными сокровищами.

Чуть не врезались в Бориса.

Тот стоит.

Осторожно заглядываем ему за плечи, я за правое, Катя за левое.

Впереди горло спусковой лестницы, из середины торчит знакомая тварь, скушала мой плащ, Борис назвал нерводом. Этот гораздо меньше, но пригвоздил к потолку копьями щупалец тушу с крупного волка. У добычи две пары мускулистых лап, мощные когти. Голова хищной птицы, тело в блестящем кожухе из бурых перьев.

– Волкоршун, – вздохнул Борис. – Бедняга…

– Похож на грифона, – заметил я.

– Есть такое, – согласился Борис. – Многие так и называют.

– Видела таких, – сказала Катя священным шепотом, будто в храме. – Гнались за шустрой ящерицей размером с кролика, самая быстрая погоня, какие видела… Неслись как гепарды, плиты под ними рассыпались, бежали даже по стенам…

– Самые быстрые твари в Руинах, – сказал Борис. – И самые вкусные, хе-хе.

– А что это за… куст? – спросила Катя.

– Нервод, – ответил я. – Вчера чуть нами не пообедал.

Шпионским стилем спускаемся. Ноздри сжимаются от запаха паленого мяса, по гребням нервода, повинуясь трескучему ритму, текут снизу вверх стайки молний, от мертвого зверя дымок. По шипам журчат кровавые струйки, сверху щупальца блестят сочным багром, на середине кровь тусклая, черная, а у основания шелушится пепел, летает черная тучка.

Катя с брезгливой гримаской перепрыгивает ступени, куда из клюва волкоршуна падает, отмеряя секунды, кровавая капель.

Выныриваем в круглый зал с колоннами, здесь роща грибов.

У пола шляпки жмутся друг к другу как народ на митинге, одни – крошечные холмики, другие – по колено. Под тенью шляпок волосатые ножки как дремучий лес. На упавших плитах высятся грозно, как стражи, грибы-одиночки. На колоннах – трутовики, как этажи тарелок. Стены дали приют домикам на изогнутых, как крючья, тонких ножках, что-то вроде опят или поганок. Даже потолок в грибницах пушистых шариков.

В воздухе плавают фиолетовые огоньки, много, как в снегопад, только не падают, каждая будто живет своей жизнью.

Борис пересекает грибное царство широкими шагами.

– Не задерживаемся!

Мы с Катей спешим следом.

– Сонные грибы, – прошептала Катя, озираясь.

Выходим из зала, я вдруг зеваю как бегемот, перед глазами мутная пленка. Катя прикрывает ротик тылом ладони, пряча зев. Борис помотал головой, как пес после речки. Останавливаемся.

Борис лицом ко мне, палец тычет в арку, откуда мы вынырнули, та теперь далеко, но я еще вижу танцы фиолетовых светлячков.

– Такие места всегда пробегай. А то рухнешь спать прямо там.

– И не проснешься, – добавила Катя.

Перевожу взгляд на нее.

– Ты уже с этими грибочками встречалась…

– Питалась ими, когда кончились запасы. Подбегала к краю грибницы, задержав дыхание, срывала ближайший – и прочь.

– А откуда знала, что съедобные?

– Не знала. Но пришлось рискнуть, жрать было нечего.

– Рисковать приходится каждый день, привыкай, – сказал Борис.

– Дайте угадаю, – сказал я. – Человек дышит фиолетовыми пылинками, они усыпляют, а потом грибочки оплетают спящего нитями и высасывают соки.

– Зачет тебе по микологии, – рассмеялся Борис.

Вышли в зал размером с футбольное поле, его наискось пересекает речка. Берега закованы в цепи мощных плит, на каждой плите – высокая статуя женщины то ли в монашеской, то ли в жреческой робе, в руках кувшин под наклоном, из шеренги таких кувшинов в речку льется вода. Не каменная – настоящая. Вода наполняет русло, шипучие потоки разбегаются в обе стороны, исчезают за челюстями решеток в углах.

Прячемся за одной из статуй.

На том берегу у костра сидят трое. В лохмотьях, такие не всякий бомж наденет.

На одном поверх лохмотьев костяные доспехи: нагрудник из ребер, черепа наплечников, наверное, рычуньи, рогатый шлем, тоже из черепа, кажись, бычьего, хотя не знаю, есть ли тут быки…

Видимо, этот в доспехах – главный. Его зад греется на черной меховой шкуре, та устилает обломок плиты. Главарь отрывает клыками от кости жареные волокна мяса, они пышут паром.

Двое других живо переговариваются, первый размахивает кружкой, из нее плещет пена, второй то и дело заносит дубину, темное полено крошит камни у ног.

– Мерзы, – шепнул Борис, точно плюнул.

К моему горлу подступил ком ярости. Губки Кати стянулись в узел.

Выжидая удобные моменты, украдкой перебегаем от статуи к статуе, сквозь шум реки становятся слышными голоса, а когда мы скользнули за статую, что смотрит прямо на трех стервятников, начали различаться слова.

– В прошлый раз я бы тебя перепил.

– Если б не свалился как бревно, ха-ха!

– Не в счет. Я тогда трахнул ту красотку пять раз, а ты всего один. У тебя сил осталась куча!

– В кишках у тебя куча! Тебе то бабы, то печень, то еще какая хрень мешает. Давай схлестнемся!

– Не, бухла мало. Вылакаешь за раз, до меня очередь не дойдет!

– Говорю же…

– Тихо! – оскалился рогатый. – Дайте пожрать спокойно.

Двое начали подкалывать рогача, по залу гуляет смех, вожак порыкивает, наблюдаем из теней укрытия.

Цепочкой – Борис впереди, Катя в хвосте – проскальзываем по каменной дужке над рекой, будто ниндзя, общая ненависть сделала единым целым, словно мысли друг у друга читаем.

Вожак нас не видит, загораживают туши подчиненных, те сидят к нам спинами, смех и ругань заглушают наше приближение.

Борис рванул вперед, прыжок через головы хохмачей, вожак вскочил, из лохмотьев на поясе блеснул пистолет, но Борис, пролетая над пламенем, отбивает ножом. Грохнуло, пуля взбила гриб пыли сбоку от костра, Борис налетел на вожака, ядро из двух тел бешено укатилось в полумрак.

Я обхватил локтем шею того, что с дубиной, в бок его клюнул зубастый кинжал Курта, еще и еще. Входит как в масло, а вырывать приходится с силой. Меня швыряет туда-сюда как в челюстях дракона, вонючий бандит ухитрился дотянуться концом дубины до моей лопатки, но боли я не ощутил. Дубина упала, мерза обмяк, брезгливо отталкиваю в костер, на распластанном чучеле тут же взрастают огненные цветы.

На краю зала Борис поднялся на ноги, но главарь с разбега таранит рогами в туловище, Борис успел повернуться боком, рога прошли с двух сторон, Борис и главарь падают в связке, прокатываются кубарем, вскоре оба разгибают спины, но руке Бориса вражий шлем, держит за конец рога.

Вожак едва обрел равновесие, Борис обрушивает шлем ему на морду, глухой хруст, второй рог вошел в глаз, вылез за ухом.

Тело мерзы нелепо качнулось, пятится назад. В итоге гравитация побеждает с тяжелым глухим ударом, под черепом набегает темная лужа.

Оборачиваюсь к Кате. Кроха провернула над третьим, который так и не выпустил из лапы кружку, хардкорное фаталити. На мерзе не осталось живого места, гигантская котлета из свежего фарша, еще не побывавшая на сковороде. Трудно поверить, что так можно сделать кастетом и ножницами.

Особенно Катя постаралась в паху.

Нет сомнений, ей доводилось не только встречать подобных типов, но и узнавать на себе их уродские наклонности. Девочка свела счеты.

Борис подобрал с пола пистолет, трофей перелетает ко мне, ловлю.

– Обращаться умеешь? – спросил он.

Щелкаю предохранителем. Пистолет крутанулся ковбойски, ствол за пояс.

– Разберусь.

Бориса кивает на убитого главаря.

– Сними доспехи. Твои.

– Но…

– Без «но».

Колеблюсь. Подошвы начинают шаркать. Присаживаюсь над трупом, возня с ремешками. Катя умывается у статуи жрицы, ладошки под кувшинным водопадом. Борис свернул в рулон черную меховую подстилку главаря, торба заглатывает, будто пасть гигантского червя.

Доспехи с вожака снял, надеваю нагрудник, затем черед наплечников, застегивать ремешки помогает Катя, мокрый платок в ее кулачке оттирает пятна крови с моего лица, с жилета, с костей доспехов.

– Спасибо, – шепнул я.

Отстегиваю от ремня арбалет.

– У меня теперь пушка, так что… Прикрывай с тыла этим.

Глаза Кати бегают, пальцы ощупывают детали оружия, прислушиваются.

– Не умею стрелять…

– Научу. Вчера тоже не умел.

Борис у реки умылся, прополоскал рот.

– Ну, – говорит, подходя к нам, – думаю, этим акт мародерства ограничим. В путь.

– Ты же говорил, в Руинах любая ржавая скрепка имеет цену, – напомнил я.

– Имеет, – согласился Борис. – Но мерзы… Самое ценное мы взяли, остальное пусть тлеет вместе с их гнилым мясом. Я, знаешь ли, тоже бываю брезглив.

Катя присела рядом с ним, платочек вытирает пятна крови с плаща.

Ощущения как после трени в качалке. Пыхтим как кони, пот ручьями, но ничего особенного. Хотя если подумать… я только что зверски прирезал чело… Нет уж. Мерза есть мерза.

Покидаем красивый, не заслуживший столь грязной битвы зал через трещину в стене, оборачиваюсь увидеть напоследок каменных дев, и меня глотает узкий сырой коридор.

В доспехах непривычно, но для своего массивного вида они легкие, все же кость – не железо. Интересно, смогут защитить от стрелы или пули? Вряд ли… Но от удара дубиной спасут, а это немало. И от челюстей какой-нибудь гадины уберегут, хотя после можно будет выбросить. Зато будет кому выбрасывать.

По дороге вручил Кате связку с арбалетными болтами, учу стрелять. Арбалет плюет стрелы в грибы, чаши для огня, обломки плит, барельефы, один раз даже в рычуна, но тот удрал прежде, чем туда прилетел болт. И к лучшему. А то убежал бы с болтом в заднице, а болтов дефицит.

Тиски коридоров раздвинулись, даже дышать легче, словно вместе с туннелями стали шире легкие.

Фигурка Бориса в плаще с видом от третьего лица такая привычная, часто увлекаюсь, воображая его своим аватаром, будто каждое его движение направлено мною.

– Интересно, что он чувствует? – шепнула Катя. – О чем думает?

– Сам бы хотел знать. Или не хотел…

– С ним спокойно. Как за стеной.

– Нравится?

Катя тихонько захихикала, локоток пихает в ребра панциря.

– Отелло!

– Не… С ним почти как с отцом. Болтаем, будто не в Руинах, бдительности ноль, а он всегда начеку. За всем следит, просчитывает, из какой щели какая тварь может выскочить, против каждой у него средство. Крыша лопнет держать все это под контролем. Я бы сдох от нервов раньше, чем от монстров.

– А что будет без него?

– Давай не думать об этом.

– Давай.

Устроились на привал, я ушел отлить в соседний коридор, так бы просто отвернулся и зажурчал, но теперь с нами Катя, иду подальше, чтоб не услышала.

Стена осквернена, поздравляю себя с облегчением, затягиваю ремень, посвистываю, но тут… жалобный писк. Умолкаю. Пищит вновь и вновь – из пробоины в стене чуть дальше.

Осторожно заглядываю за кирпичи.

Завал. Рухнули плиты размером с микроволновки, одна придавила хвост мыши размером с упитанную крысу. И все же мышь.

Точнее, смышь.

Смышей в Руинах тьма. Путешествуя с Борисом, а затем и с Катей, то и дело видел мелких серых грызунов, исчезали белыми вспышками, но такую огромную вижу впервые.

Борис рассказывал, хвосты смышей – источники силы. Если пережать чересчур, смышь не сможет телепортироваться.

Похоже, здоровячку не повезло.

Судя по грязной растрепанной шерстке, прижат давно, визг усталый, но повторяется упрямо, хвост вдавило почти весь, смышь не может даже развернуться, чтобы прогрызть и процарапать ловушку.

– Бедняга…

Мордочка повернулась ко мне, писк оборвался. Подхожу ближе, частые бумы в груди. Круглые черные бусинки с белыми звездочками смотрят на меня, в них не тупой животный страх, а какие-то мысли насчет меня. Почему-то думаю об этом смыше в мужском роде.

– Сейчас, милый.

Пальцы с трудом залезают под плиту, в трещины, мускулы разом в напряг, из горла натужный звук. Корячусь долго, доспехи мешают, смыш по-прежнему смотрит в глаза, извернувшись и задрав мордочку, слабо пискнул, словно в поддержку. Но я сдаюсь, задница ударилась о пол, черепа наплечников клацнули, изо рта пар, гляжу на смыша виновато.

– Погоди, родной… Щас сообразим…

Стягиваю со спины рюкзак, роюсь, оттуда вылезает короткая монтировка из числа пожитков убитого мною Курта. Парочка стальных зубов, почти мышиные резцы, вонзились в щель меж плитой и полом, хватаю фомку обеими руками, мышцы вздуваются, треск, плита оторвалась чуть-чуть, но в тот же миг завал осветило, будто пыхнул фотоаппарат, и я оказался один.

Руки расслабились.

Оглядываюсь. Никого. Мрачно, с потолков капает, но губы трогает улыбка, сейчас этот упитанный малыш родился заново, бежит где-то, задыхаясь от счастья, не веря, что жизнь еще не заканчивается, от этого счастья достается кусочек и мне.

– Беги, малыш. Удачи.

Монтировка в рюкзак. Встаю, рюкзак возвращается на лопатки костяного панциря. Где-то часто хлюпают шаги, выхожу из заваленной комнаты, по коридору ко мне бегут Борис и Катя.

– Живой, – выдохнул Борис, замедляясь.

– Уже паниковать начали! – сказала Катя с ноткой обвинения, остановилась, ладонь забросила волосы за голову, протяжный выдох, щечки вздулись.

– Простите, ребята, я свинья, – сказал я, но улыбка не сходит, будто вижу вторым зрением коридоры глазами мчащегося спасенного зверька. – Тут завал, решил проверить, нет ли чего полезного. Увы… Еще и вас растревожил.

Борис заглянул в брешь мельком.

– Молодец, искать тайники надо. Но в следующий раз предупреждай, чтоб не сидели на иголках.

– О'кей.

Возвращаемся к костру, там ждет горячий суп в металлических кружках, Борис просто кудесник. А заодно Дед Мороз: подарил детишкам сончас. Катю от дежурства освободили, а сами дремали по очереди, каждый по тридцать минут, сначала Борис, потом я.

Засыпаю лицом к стене, доспехи в сторонке, костер, потрескивая, греет спину, на залитых огненным светом плитах колышется моя бревноподобная тень.

Из трещины в полу перед носом вылезает острый носик, блеснули кончики резцов. За край щели цепляются коготки. На меня уставились черные жемчужинки, в них отражения меня.

Не сомневаюсь: он самый.

Сон как сдуло, приподнимаю туловище, озираюсь на Бориса, тот сидит спиной к нам, опираясь на дробовик, как мудрец на посох, из-за силуэта плывут колечки табачного дыма. Ложусь на место, наши со зверьком взгляды вновь встречаются. Смыш выбирается из трещины – да, точно он, огромный, словно крыса, – семенит ко мне, носик обнюхивает мое лицо, усики щекочут, улыбаюсь.

Пальцы вынимают из кармана штанов хлебную корочку, угощение подплывает к мордочке, зверек увлекается. С умилением наблюдаю, как смыш вертит в передних лапках, зубки обтесывают со всех сторон, усики шевелятся смешно.

«Друг».

Эта мысль прозвучала в голове. Уверен, не моя.

«Друг».

Да, не моя. Похоже, малыш еще и телепат. Но я не против. Послание прозвучало вкрадчиво, не нарушая мой ход мыслей.

«Друг».

Как мурлыканье кота, повторяется, убаюкивает… Наблюдая, как смыш уменьшает корочку, слушаю «дружную» мантру, засыпаю, ресницы расцепить в итоге не получается, как стальные крючья, беспамятство глотает.

– Пора.

Расталкивает Борис, просыпаюсь мгновенно, бодрый как огурец, словно дрых сутки. Катя зевает, изящно потягиваясь. Пушистого друга, разумеется, нет.

Но надеюсь, еще встретимся.

Глава 8

Наткнулись на низкорослого руинца в толстом плаще, такой не пробьешь и копьем, лица под тенью капюшона я не разглядел, лишь золотые зубы блестят ярко. Назвался торговцем. Распахнул плащ, изнанка усеяна карманами, набиты всяким. Глаза разбегаются, не знаю больше половины товаров, но от них исходит энергия, уверен, каждая вещь приносит огромную пользу.

Торговец крылья сложил, в коридоре аж потускнело, они с Борисом отходят, начинается торг. Тип приоткрывает Борису то одно, то другое крыло, вкрадчиво и завлекающе рассказывает, фонтан жестов. Борис курит, поддакивает, что-то отвечает, иногда голоса повышаются, иногда обоюдный смех.

Мы в сторонке, на всякий случай грею ладонью рукоять пистолета, пальцы Кати поигрывают на дереве и металле арбалета, от нее, как радиация, явное недоверие, личико суровое, торговец посматривает на нас.

Наконец, его плащ исчез за углом, Борис шагает к нам, затягивая на торбе шнур.

– Я видел, – говорю, – ты передал ему ожерелья из здоровенных хищных зубов, целые гроздья ожерелий.

– Зубы рычунов, – ответил Борис. – Обычная валюта в Руинах.

– А что купил? – спросила Катя.

– Еду, патроны, мелкие артефакты… Ассортимент не такой уж богатый.

– Да? – усомнился я. – А мне показалось…

– Знаю, – рассмеялся Борис. – Это же торгаш. Умеет подать товар, чтоб смотрелся. Тем более, новички, не разбираетесь еще, что нужно, а что нет. Пригодиться, конечно, может все, но не каждый может всем воспользоваться – раз, и унести на себе – два.

Борис добавил тише, как заговорщик:

– Хотя ценное у него таки нашлось.

Вытащил из кармана что-то округлое, кидает вверх, ловит, а затем показывает, зажав, как бриллиант, между большим и указательным.

– Каменная слива.

По форме и впрямь слива, только серая, пятнистая, словно высекли из плиты.

– Съедобна? – спросил я.

– Съедобна и жуть как полезна для задницы, если та находит проблемы в комарое.

– То есть?

– Если камнесливу слопать, она тут же отравит кровь. Для человека не опасно, а комары и комарок не переносят, потому съевшего сливу не трогают какое-то время, есть шанс сбежать. Плод редчайший. Странно, что этот хмырь продал так дешево…

Мы снова в путь, Борис с виду весел, сделкой доволен, постреливает шутками, но порой озирается, во взгляде настороженность. В дороге дал нам то, что выкупил, – мне полную обойму от пистолета, а Кате серебристые сапожки. Та от радости взвизгнула, арбалет упал. Кроссовки опять переселились ко мне в рюкзак.

Но радость была недолгой.

На хвост сел волкоршун, тварь, похожая на грифона. Уже встречали, но мертвую, была добычей нервода. Но теперь добычей, кажись, станем мы.

Пока живы – хвала дробовику Бориса, не зря был настороже, но тварь основательно измотала погоней, мы забежали почти в тупик.

Цепочкой карабкаемся по карнизу, прильнув к стене, над пропастью. Доспехи мне пришлось сбросить. Пропасть – стопка коридоров на разных этажах, но у этих коридоров нет полов и потолков, вместо них лишь карнизы. Надо перебраться на другой берег, но арок в стенах мало, а каменных ключиц между берегами еще меньше.

От наших подошв сыплются камушки, исчезают во тьме провала, камень под моей ступней рассыпался, сердце долбит, опускаю ботинок на следующий.

Кате, что ползет между нами, можно завидовать: легкая как пушинка, а ловкость обезьянья.

Рев волкоршуна совсем рядом, что-то средне между рычанием и клекотом, кажется, монстр прямо по ту сторону куска стены, к которому прилип я. Плиты вздрагивают от ударов лап.

– Торговец, – прокряхтел Борис.

– Что? – не поняла Катя.

– Зверюгу натравил торговец! Он зверовождь…

– Зверовождь?

– В Руинах иногда можно подчинить тварей. Есть редкие мастера, научились, но большинство зверовождей просто-напросто везучие ничтожества, используют артефакты.

– А этот?

– Такой же. Удачливое говно. Думаю, нашел подчиняющий артефакт, заарканил волкоршуна и теперь наживается, убивая встречных. Прикидывается торговцем, оценивает, какой шмот и смогут ли дать серьезный отпор, а затем напускает песика.

– Посчитал нас удобными целями?

– Вас – да, меня – нет. Но жадность взяла верх.

– Жадность?

– Ставлю дробовик, засранец понял, что у меня за торба. Теперь ясно, чего со сливой продешевил. Рассчитывает забрать, когда прикончит.

Бахнуло, Катя вскрикнула, плита между ней и мной на уровне пояса выдалась из стены на длину ладони, глухо взревело, рев давит на барабанные перепонки.

– Волкоптенчик бодает стену, – сказал я.

– Мамочка! – вырвалось из Катя.

– Береги слезки, детка, – сказал Борис с небрежной лаской, шурша сапогами о древние зубы карниза, взор оценивает камни, по которым предстоит идти нам, за которые придется цепляться. – Обезвоживание вредно для мышц, а быстро бегать сейчас нужно позарез.

Из проема, куда мы продвигались, высунулась башка с клювом, шлем бурых перьев рывком повернулся к нам. Глаз нет, но как-то распознает, когти вгрызлись в край проема, хруст. Из клюва страшный рев. По коже мурашки, плащ Бориса аж заколыхался.

Я инстинктивно, словно ища путь отхода, обернулся в другую сторону, там из проема вылез тип, что прикидывался торговцем, кисть держится за торчащий из стены рог для факела, тело над пропастью, другая рука тянет в нашу сторону револьвер.

Грохнуло!

Катин крик, попало ли в меня или кого-то из спутников, проверять времени нет, я даже не понял, когда мое тело успело в столь скованной позе извернуться так, что пистолет из-за пояса прыгнул в ладонь.

Выстрел в плиту, откуда торчит рог для факела, тот прогнулся вниз, чуть не вырвался из стены, торгаш чуть не сорвался, назад в проем.

Из наших, кажись, целы все.

– Шустрый гад! – сказал Борис, взгляд на меня. – А ты шустрый малый. Лезьте наверх!

– Что? – не понял я.

– Как?! – вырвалось у Кати.

Борис кивнул на плиту, та торчит из стены между мной и Катей, ее выбил из кладки волкоршун, зверюга караулит в арке рядом с Борисом, в Руинах бушует эхо рычащего клекота.

– А ты? – спросил я.

– Здесь этот говнюк в меня стрелять не будет. Иначе свалюсь в пропасть вместе с торбой.

Кате забраться на карниз этажом выше труда не составило, я подтолкнул в подошву сапожка, лезу следом. Думал, свалюсь, но адреналин творит чудеса. Плита, выбитая волкоршуном, под ботинком рассыпалась, но локти уцепиться за карниз выше успели, кожу и свитер ободрало, но залез.

Мы по карнизу до ближайшего проема, огромный соблазн в него нырнуть, Катя так и сделала, но я хватаю за плечо.

– Нет! На другой берег! Здесь тварь быстро найдет.

– А через мостики она что, бегать не умеет?!

– Мостик разрушим!

Добираемся по карнизу до ближайшего мостика, метрах в пятидесяти, вопли Бориса и его врага все дальше.

– Тебе не удрать! – орет преследователь.

– И не собираюсь, дубина. Лучше покурю. А что, видок живописный, гляди! И падать глубоко…

– Пристрелю, гнида!

– Валяй.

Опять вой хищника, кажется, что рядом.

Хочется оглянуться, но поза неудобная. Мостик поймал наши подошвы, перебегаем быстро, балансируя, в противоположную глотку из камня, высовываем головы посмотреть, как там Борис.

Ни его, ни врага, ни волкоршуна… Стучат сердца, пыхтят легкие.

Снова вой, не понять, далеко или, может, уже на нашей половине, сейчас кинется из-за угла на спину.

– Что делать? – прошипела Катя.

– Подождем, – сказал я твердо, хотя внутри как заяц. – Достань арбалет, следи за тылом.

Катя исполняет с жадностью, словно глотает воду в знойной пустыне, лишь бы не бездействовать наедине со страхами.

Если придет волкоршун – хана…

Я скинул рюкзак, молния вжикнула, кожу ладони охладила фомка, маловата, но другой нет. Зубья вонзаются в трещину у основания мостика. Удары один за другим, залпы осколков, щель все шире, ветвятся новые, я на пределе, готов расстрелять этот черный ломаный рот, но решил патроны все же поберечь.

Хрустнуло, край моста просел, в пропасть льются каменные слезы.

Из-за поворота на том конце моста выметается фигура в плаще, я обрадовался, думал, Борис, но мрак выплевывает фигуру на мост, блеснули золотые зубы.

– А-а, это вы, детки!

Торговец поднимает револьвер, из ствола вьется дымок.

Половина лица под капюшоном, другая изрублена черными морщинами, в глазу сверкает безумная звездочка, ухмылка кривая, как коготь волкоршуна. Черный зрачок револьвера смотрит на меня из места, где был бы второй глаз негодяя. Не человек, а картинка из кровавой манги.

– Брось арбалет, крошка. Поранишься. А ты, парень, брось железку и подыми лапы.

Враг вышагивает на мост как барс к добыче, меня переклинило, с надеждой смотрю на трещину моего авторства, кулак разжимается, монтировка падает на мост.

Каменный перешеек с хрустом проседает еще чуть-чуть, златозубый насторожился, замер, взгляд бегает, пару шагов назад.

Хватаюсь за рукоять пистолета, паника на вражьей морде сменилась гневом, он выстрелил, но инстинкт уже согнул меня в три погибели, а Катю впечатал в стенку.

Откуда-то сверху на мост спрыгивает волкоршун, мордой к нам, клюв испускает жуткий рев, его сменяет оглушительный треск моста, каменное бревно падает. Успеваю заметить, как кувыркнулась фигурка с револьвером, а затем пришлось отпрыгнуть, волкоршун оттолкнулся от падающего моста, кинжалы передних лап вонзились в порог арки. Удаляется, глушится истошный крик торговца, упругая машина мускулов взбирается на наш берег, хватаю Катю, та перепугана до смерти, но арбалет держит, мы убегаем.

Сворачиваем в поперечный коридор, слышу, волкоршун уже преследует, за спинами пронзительный рев, сейчас тварь прыгнет, порвет на куски.

Ноги резко провалились до колен.

Волкоршун, прыгнув за мной, ударил в плечи и голову, но уцепить не смог, когти лишь расцарапали одежду, зверь пролетел дальше. Целился ниже, и если бы я не провалился…

Однако то, что под ногами, похоже, не лучше волкоршуна. Голени увязли в плите, та стала блестящей кашей из черных и серых зерен. Строгие черты соседних плит тоже меняются, блоки разжижаются в зернистое болото.

Волкоршун, упав впереди, тоже увяз, задняя часть тела погружена в трясину, грязь пузырится, урчит как голодный желудок, волкоршун месит кашу передними лапами, башка мотается, волны рева стряхивают со стен крошки. Кое-как разворачиваюсь на сто восемьдесят, ноги вытащить не удается, падаю вперед на еще твердые плиты.

Катя полусидит-полулежит на заднице, глаза вздуты, арбалет у стены, запястья и пятки уперты в пол, готовы отталкивать туловище назад.

Но все же бросается ко мне, судорожно подползает, наши кисти сцепляются в клубок, Катя изо всех сил тянет, болото уступает предельно неохотно…

Взгляд Кати приподнимается мне за спину, хватка слабеет, стеклянные сферы ее глаз отражают что-то живое со щупальцами.

Заглядываю через плечо.

Грязь вокруг волкоршуна вытянулась вверх короной тяжелых стеблей, выросты молотят зверя по хребту, по голове, погружая глубже и глубже в серую массу, грифон кричит, перья пропитаны грязью, отчаянные рывки, но удар по черепу – и рев стал глухим, жалким. Щупальца наваливаются разом, сливаются в купол, пузырь скрыл животное от света, погружает добычу на дно.

Вокруг меня тоже растут гибкие дубины. Арканы грязи оплетают бедра, пара щупалец тянется к Кате.

Та мои кисти выпускает, но я ее – нет. Щупальца дотягиваются до нее почти вплотную, Катя с силой выдергивает пальцы из моей хватки, визг, отползает в панике, змеи, потеряв цель, развернулись ко мне.

– Катя! – вырвалось у меня.

Не могу решить, что добавить – то ли «Беги!», то ли «Помоги!».

На щупальце, что тянется ко мне, с потолка на серебристой ниточке спускается красный паук, лапки втыкаются в грязевую кожу до корней, жвалы впились, паук сжался как кулачок.

Взрыв.

С другого бока от меня тоже бабахнуло, взрыв сзади, меня забросало котлетами грязи, однако ноги стали чуть свободнее.

Впереди глухо лопнул потолок, из тучи дыма и пыли камнепад, Катя с визгом откатилась, об ее бывшую лежанку разбилась глыба, черные пирамидки осколков сплющились в оладья под сапогами Бориса, тот упал из дыры в своде, в руках дробовик, волосы и щетина в пыли, глаза блестят, улыбка-оскал.

– Скорая помощь! – каркнул со злой веселостью.

Борис идет ко мне, щелчок дробовика, надо мной взвилась тень нового щупальца, выросло за спиной быстро.

Бах! – и верхняя половина хлыста в лоскуты, стебель кошмарной ромашки извивается, оседает в болото.

Борис подкинул дробовик, смертоносные блестящие трубки кувыркнулись, Борис поймал дуло, пред моим носом возникла рукоять. Хватаю обеими, Борис могучим рывком вытаскивает из серого клея.

Я в грязи весь, словно вылеплен из свежей глины, грузный элементал земли, но бегу за Борисом как страус. Борис проносится мимо Кати, та ухватилась за край плаща, девушку подбросило как пушинку, Борис даже скорость не сбавил, втроем убегаем по лестнице на этаж выше. Лишь там позволяем себе остановку, легкие пыхтят как единый паровой двигатель, из горла лестницы отрыгивается далекий вой трясины.

– Что за хрень? – спросил я сипло.

– Серна, – ответил Борис.

Молчим.

– По-моему, – говорит Катя сквозь отдышку, – в нашем мире так называется антилопа…

– Не знаю, – говорит Борис, – как в нашем, а в Руинах серна – это болото. Маскируется под часть коридора, а то и весь коридор. Говорят, корижоры произошли именно от серн, мол, зародыши корижоров. Есть и мнение, что серны – древние корижоры, можно сказать, дряхлые беззубые старики. Но какая версия есть истина, мне до груши.

Мы поплелись за Борисом.

На каждом шагу с меня падают, сочно шлепая, комья грязи, за мной след из лепешек, словно за пережравшей коровой, но это почти не смущает – рад, что выжил, хоть и радость какая-то тяжелая.

Катя смотрит то под ноги, то на стену со своей стороны, вроде как изучает мхи, шмыгающих насекомых. На меня смотреть не решается.

Она меня почти бросила. Пробую рассердиться, но тщетно. Поменяйся мы с ней ролями, не факт, что сам бы геройствовал.

Чтобы ее не мучить, перевожу взгляд на Бориса.

Подмывает спросить еще с начала нашего с ним похода, но опасаюсь, что Борис не захочет отвечать при Кате, даже при мне ни разу не объяснил внятно.

Догоняю Бориса.

– Не хочу быть слишком назойливым, – шепчу деликатно, – но кто эти восьмилапые камикадзе, которых ты с собой таскаешь? Где ты их вообще подцепил?

Борис тихо усмехается, взгляд в потолок…

Кажется, отвечать не хочет. Зря я прицепился, мало ли, какая у человека история, не всякое язык повернется рассказать, а я все же ему не брат, не сын, а просто пассажир, которого Борис везет, можно сказать, по доброте душевной. Учитывая, что главный лозунг здесь «Выжить любой ценой!», это с его стороны вообще подвиг.

Мой взор потупился, начинаю сбавлять ход, чтобы вновь поравняться с Катей…

– Подцепил, – говорит вдруг Борис, – пять лет, восемь месяцев и семнадцать дней назад. Заночевал у большого фонтана. А рядом оказалось логово их… короля. Он и предложил выгодное сотрудничество. Симбиоз. Его мелкие прихвостни живут на моем теле, защищают, порой даже выполняют приказы, а я путешествую по Руинам, добываю для короля информацию, ресурсы, пищу.

Я растерялся. Осмысливаю…

– А у тебя… – начинаю, сам не зная, чего хочу.

– Все, – отрезал Борис весело. – Иди переваривай.

И я послушно отступаю к Кате, взгляд блуждает в лабиринте трещин и желобков между плитами. Чувствую, Катя смотрит на меня, но мне не до того.

Согласился бы я на такое сотрудничество? Не знаю подробностей, чтобы судить. Может, пауки предложили Борису помощь в момент, когда его жизнь висела на волоске, выбора не было…

Хотя это, конечно, философия. Здесь рулят факты. Паучки только при мне успели спасти нас с Борисом от корижора, Катю от утилитки, и вот только что – меня от серны.

Из-за кутерьмы с болотом я забыл, что совсем недавно мы чудом спаслись от волкоршуна и его хозяина. И спутники об этом не вспомнили, по крайней мере, вслух. Событий до черта! Осознать все не успеваем.

Добрались до ветхого, но красивого коридора. Наверное, туннелем выше течет река: из сети трещин в потолке капает, в коридоре словно льет дождь. Стена соседнего ощетинена железными мордами драконов-факелов, из пастей бьет пламя, воздух полон гула и огненного света, оранжевые лучи сквозь разломы и выбитые кирпичи прорезают тьму в коридоре с дождем, рои капель искрятся.

Борис и Катя начали обустраивать лагерь рядом с факелами, Борис, порывшись в чудесной торбе, дал мне хозяйственное мыло и махровое полотенце, на нем темные пятна, наверняка чья-то кровь, и я пошел в коридор с дождем – мыться и стирать вещи.

Предпочел бы водичку потеплее, но выбирать не приходится.

Лучше мыться холодной водой, чем перевариваться в теплом брюхе.

Впрочем, скоро к температуре воды привык, моюсь бодро, в гордой позе древнегреческого бога, ливень шипит уютно, вещи развешаны на скелете крупного монстра, вроде морозавра или другой рептилии, костяной гигант перекрыл коридор, но ребра оказались удобнейшим каркасом для шмоток, капли пронизывают этот импровизированный зонт, вымывая из ткани грязь.

В одной из щелей в стене блеснули шерстинки мехового капюшона, черные локоны, изящно прищуренные глаза, но в следующий миг щель уже пуста, оттуда, как и из прочих дыр, видны всполохи настенных факелов…

В лагерь возвращаюсь с полотенцем вокруг бедер, на ладонях башня мокрой одежды, венчает булыжник мыла.

– С легким паром! – сказал Борис.

Сидит на плите у костра, под задницей черная меховая шкура, боевой трофей из битвы с мерзами, к плечу, словно посох, прислонен дробовик, Борис подкидывает в огонь углечервей, над пламенем прогнулся деревянный вертел с шашлыком из мяса и грибов.

– Ага, с паром изо рта, – ответил я. – Там как в морозилке.

Тем не менее, сказал я это так, будто вышел из спальни Анджелины Джоли.

– Сосульками не оброс, и ладно, – отмахнулся Борис весело. – Моржевать полезно.

– Все равно меня завтра какой-нибудь гад слопает.

– Мерзы думают так же, – предупредил Борис как бы шутя. – А как мерзы выглядят, знаешь.

– Да уж… Нет, беру слова в зад. То есть, назад. Даешь гимнастику, здоровую пищу и моржевание!

Развешиваю одежду на железных шеях драконов-факелов, с шипением взвиваются горячие облака.

Катя, сидя у костра, пожирает глазами шашлык, мясо потрескивает жирком, грибы почернели, от мясогрибного запаха слюной можно захлебнуться. Иногда Катя посматривает на меня, в уголке губ улыбка. Наконец, красиво откидывает капюшон, встряхивает волосами.

– Схожу и я поморжевать.

Меня коснулся игривый взгляд, Катя, проплывая мимо костра, развязывает пояс шубки, Борис провожает глазами, отщипывает зубами краешек гриба, подмигивает мне, мол, развлекайся.

Я отошел по малой нужде. Выбрал место вроде как случайно, но знаю, по ту сторону стены, что оскверняет моя струя, дрыхнет вечным сном скелет, и там же, скорее всего, моется Катя.

Сквозь приглушенный шум воды слышу, как хлюпают ладошки, растирая упругую кожу. Катя напевает какой-то мотивчик.

С этой стороны сложно разглядеть через трещины, но я и не пытаюсь. Хотя почему-то уверен, Кате будет приятно думать, что вижу ее, поэтому стараюсь шуршать подошвами, соплю, мелькаю перед щелями.

Катя возню прекращает, будто вслушиваясь. Шумит коридорный дождь, гудят факелы… Возня возобновляется, как и пение.

Сердце бьет чаще. Странно… Недавно висели на волоске от смерти, потные, в грязи, от страха чуть не обделались, одна чуть не бросила другого умирать, а сейчас уже заигрываем. Это как-то… непосредственно, как у диких зверей. Быть может, Катя затеяла это, чтобы отвлечь меня от почти состоявшегося акта предательства, но эту мысль гоню. В конце концов, завтра можем сдохнуть, нет охоты тратить время на сомнения. Наслаждаемся тем, что есть.

Я вернулся к костру, позже возвращается Катя, лицо свежее, румяное.

– Водичка супер!

– Водичке можно завидовать, – вздыхаю шутливо. – Лапала такую красотку…

Катя смеется.

– Зато сейчас водичка лапает грязные плиты, – сказал Борис. – А мы будем лапать вкусный горячий шашлык. Налетайте!

Повторять не пришлось. Это уже не знаю какой по счету лучший ужин в моей жизни. И в Катиной тоже. Да и Борис наше мнение разделяет.

Заночевали здесь же. Дежурили по очереди. Первый был я. Меня сменила Катя. Я улегся, под черепом заклубился уютный туман, в нем проступали эротические миражи, лицо Кати, низ живота начал зудеть, но, к счастью, усталость взяла свое.

Глава 9

Утром разбудила возня Бориса, можно еще минут десять поворочаться.

Нахлынула страшная тоска по дому. Хочется выть. Чтобы не терзаться, думаю о Кате в самых порнографических смыслах. В итоге, кровь от одной головы хлынула к другой, тоска приутихла.

Что это?

Вчера было не до того: с утра до ночи только и делали, что успевали выживать. А теперь отвоевали островок комфорта, на этой благодатной почве тут же наросла психологическая плесень: вчера порнуха, сегодня тоска по родителям…

– Подъем, детки! – скомандовал Борис. – У нас гости!

Меня как током шарахнуло, спальная шкура опустела, вместо спины ее подминают уже босые ступни, ладонь стиснула рукоять пистолета. В лапках Кати дрожит арбалет, хотя глаза спросонья еще слепые, моргают пьяно.

Но Борис употребил слово «гости» буквально.

Оказалось, пока мы дрыхли, на лагерь набрела парочка руинцев, которых Борис знает. Мужчину в ковбойской шляпе зовут Энрике, то ли мексиканец, то ли испанец, ровесник Бориса, а Лиу – китаянка лет сорока с очаровательными морщинками, очень сексуальная. Оба знают на русском десятка три слов и фраз. Остальное добивают жестами. Это чудо, но Энрике и Лиу, вооруженные до зубов, убить нас не пытаются. Кожей ощущаю флюиды безопасности, даже Борис заверил нас, что с ребятами все норм, никакого двойного дна.

Мы сидели у костра, пили душистую травяную настойку из запасов Лиу, обменивались новостями, впечатлениями, Борис рассказал, что мы с Катей новички, что ведет в Колыбель, и наши новые знакомые растрогались, Лиу подарила Кате гору бижутерий, зеркальце, духи, еще какое-то девичье барахло, а мне Энрике оторвал от сердца складной нож в форме полумесяца, горсть конфет, а потом отвел за угол, показал парочку простых, но эффективных боевых приемов, сперва на мне, затем я на нем.

Плохо одно: ушли они так же внезапно, как и свалились на наши головы. Спешат по какому-то важному поручению.

Энрике и Лиу, помахав нам в конце коридора, скрылись за поворотом, и мы с Катей выразительно посмотрели на Бориса, тот понял сразу.

Точно без подвоха? Не вернутся, чтобы прикончить?

Борис с отеческой улыбкой покачал головой. Затем вновь посмотрел туда, где исчезли приятели, на лице тень боли, но Борис подавил быстро.

Словно хотел догнать, отправиться с ними, но его что-то держит, и он ничего поделать не в силах.

– Неужели так бывает? – изумилась Катя, глядя туда же, куда Борис, арбалет повис в пальчиках безвольно. – Думала, здесь одичали все, каждый против каждого…

– По большому счету, да, – кивнул Борис, зубы вытягивают из пачки сигарету, чирк зажигалки, дымок, взгляд переводится на Катю, Борис цедит: – Но не все плохо в Руинном королевстве. Иногда.

– Иногда, – эхом вздохнул я.

– Во-во, иногда, – подчеркнул Борис. – Бдительности не теряем, ребятки. Пакуем вещички и вперед!

Укладываем пожитки по сумкам, дурачусь бросанием объедков и прочего хлама, оставшегося от посиделки, в огнедышащую пасть дракона-факела, мусор сгорает в пламени мгновенно или проваливается в глотку, железный гад даже не поперхнулся.

Продолжаем топать за Борисом в Колыбель. Надеюсь, место хоть отчасти такое же уютное, как название. Катя снова перепрыгивает трещину в полу, я уклоняюсь от выскользнувшего из каменной десны в потолке кирпича. Такое стало делом обычным, с назойливой регулярностью на нас падают плиты, руки и головы статуй, крошево колонн, дуги арочных сводов.

– Почему Арх создал именно руины? – не выдержал я, когда меня чуть не прибил очередной камень. – Почему не лес, не роскошный дворец? Почему именно древние ветхие развалины?

– О, хочешь знать, откуда взялись Руины? – рассмеялся Борис. – Об этом теорий расплодилось как тараканов в помойке.

– Расскажи хоть одну, – попросила Катя, перескочив толстый ползучий корень, что лезет из стены и уходит в противоположную.

– Ну, к примеру, есть версия, что Руины, – начинает Борис, – это гигантский монстр. То ли покрывает поверхность целой планеты, то ли и есть сама планета, а то и вовсе дрейфует где-то в черноте космоса или даже в сердцевине черной дыры. И эта мегатуша как-то вырывает со всех краев Вселенной своих жертв, как осьминог с тысячами щупалец, и пожирает, а мы, значит, у него в кишках перевариваемся.

– Хрена се! – воскликнул я. – То есть, коридоры – кишки этой зверюги?

– Вроде того, – кивнул Борис.

– А как он забирает нас из наших миров? – спрашивает Катя.

– А черт его… – пожимает плечами Борис. – Ты же видел стеклотину, Владик.

– Та, что телепортирует добычу в другое измерение и там жрет?

– Угу. Можете считать, Руины делают нечто подобное. Расставляют в нашем мире невидимые потусторонние сети, выжидают, а когда мы попадаемся, швыряют сюда. Предвижу вопросы и говорю сразу: что за сети, где расставлены и по каким критериям сеть выбирает добычу, не знаю. Может, случайно. Арх вообще обожает хаос и случайность. Кстати, говорят, Арх и есть та самая тварь, кишками которой являются Руины.

– Картинка жесть, – резюмирую я. – Хотя верится слабо. Очень уж геометрически правильные кишки у этого Арха. На плиточки поделены, линеечкой вымерены, да еще из камней. И держатся на соплях. По-моему, такой кишечник умеет лишь разваливаться. Куда уж ему переваривать…

– Плохо знаешь Руины, Владик, – отвечает Борис. – Хотя логика в твоих словах есть. Но я не рассказывал, как умирают старые корижоры.

– И как же?

– Старый корижор не может трансформироваться в истинный облик, так и умирает в камуфляже, в виде коридора. Так вот, есть мнение, что давным-давно все коридоры были корижорами, то есть, весь лабиринт был громадным кишечником, эластичным, упругим, пульсирующим и так далее. Как выглядит корижор, видел сам.

– Да уж, хрен забудешь.

– Но прошло время, кишечник начал стареть, терять упругость, подвижность, мясные стенки стали костенеть, плоть превращалась в камень, это привело к тому, что попадающая в кишечник добыча научилась выживать, сбегать от шипов, от рек пищеварительного сока, от мускульных тисков и прочих средств умерщвления. Это как пытаться выжить в ядовитом топком болоте, первым руинцам было на порядок хуже, чем нам, но выживали. И тогда сегменты кишечника научились имитировать коридоры, научились в таком состоянии выжидать долго, чтобы усыплять нашу бдительность. Но годы продолжали утекать, и кишечник окаменел полностью, так и остался в виде коридоров, время начало их рассыпать, лишь немногие сохранили способность превращаться в плоть. Хотя иногда рождаются новые корижорчики, есть даже версия, что этот молодняк скоро сольется в новый живой суперкишечник, вроде феникса, что возрождается из пепла.

– Жуть! – выдохнула Катя.

– Но ты, похоже, не веришь, – обратился я к Борису.

– Не верю, – согласился тот. – Как не верю и в байку про гигантские кишки, что плавают в космосе. Но многие верят. Например, адепты культа Кровавого Арха.

– Да уж, считать, что за всем стоит прожорливая тварь, вполне в духе людоедов… А сам ты веришь в какую теорию?

– Ни в какую.

– Серьезно?

– Абсолютно. Какая разница? Это ничего не меняет. Чем бы ни были Руины, они опасны, и надо знать, как выжить, а философия – на десерт. Если до десерта очередь вообще дойдет.

Я не стал вытягивать из Бориса жилы, хотя чувствую, от ответа уходит. Версия о Руинах у него есть, и он в нее верит. Не может человек не верить ни во что, атеисты – и те верят. Не в Бога, так в другое. В прогресс, например.

Пол задрожал. За горстку секунд дрожь взлетела по экспоненте. Я уже чувствовал однажды такую дрожь, и хвала гормонам, что страх в тот раз въелся в шкуру, иначе б сейчас шкура не среагировала вовремя.

Я отпрыгнул назад, ухватив в кольцо рук Катю, та вскрикнула, но я почти не расслышал, грохнуло страшно, мы упали, нас присыпало каменными листиками и зернами.

Из пола, где мы с Катей были только что, торчит нервод.

Борис по ту сторону живой сети, складки плаща колышутся после разворота, дробовик в ладонях опущен, сигарета из левого уголка оскала перекочевала в правый, кончик засветился оранжевым, пыхнул синий дымок, Борис голову медленно запрокидывает, ведя взор от корня нервода до верхушки, та вонзалась в потолок, крепкое словцо заглушил треск тока.

Щупальца распяли полость туннеля на копьях, тяжелые граненые острия вбуриваются в плиты, серый щебень брызжет плотными вихрями. Свободные хлысты извиваются, вспыхивают саблевидные блики, трещат искры, их белые ломаные цепочки льются, сплетаясь в ручьи, вдоль щупальцевых гребней.

Кнут рассекает воздух близко от Кати, та взвизгнула, я успел ее отдернуть, поднимаю на ноги, девчонку от страха трясет, удерживаю с трудом.

Мой взгляд скачет, ища выход.

В стене справа нет плиты, блоки вокруг пустой ячейки держатся на честном слове, на них черный цветок трещин.

Хватило пары ударов ботинком, чтобы этот натюрморт обрушился, брешь изрыгнула волну рассыпающихся брикетов в облаке пыли, вталкиваю туда Катю, ныряю сам.

Нас принимает коридор-сосед, треск и грохот здесь глуше, но по-прежнему хочется съежиться. Чуть поодаль стена выплевывает плиту, вслед за второй блеснула рукоять дробовика, в край третьей вгрызаются пальцы Бориса, блок исчезает. Тащу Катю к готовящемуся люку, ладонь толкает ее меж лопаток, Катя пробегает вперед.

Стену под моими ногами прошивает щупальце, спотыкаюсь, лечу как ракета, но в полете нервод лодыжку заарканил, меня рвануло назад, от впившихся шипов я вскрикнул раньше, чем от удара о пол, но и того не ощутил, чувствительность сжег разряд тока, меня парализовало, в глазах мигает темнота, линии размылись, могу лишь наблюдать, как зубастая веревка волочет меня в черную пасть стены.

В корень мясного плюща вонзился арбалетный болт, брызнул темный густой фонтанчик, по ту сторону стены взревело, казалось, рев засосет все вокруг, но хватка монстра тем не менее ослабла.

Катины ногти впиваются мне в плечи, я должен был взвыть от боли, пальчики стиснули намертво, будут синяки, но чувствую лишь факт прикосновения, кожа почти не слышит тепла ее хрупкого тела, когда она перекинула мешок по имени Влад себе на спину, нет сил даже обнять ее, меня едва хватает на то, чтобы пьяно переставлять ходули.

Из бокового лаза впереди торчит лапа Бориса.

– Шустрей, детки!

Лапа подхватывает меня, миг темноты, и меня мягко выбрасывает в коридор, откуда мы сбежали, но теперь по другую сторону от нервода, из дыры выныривает Катя, Борис ставит меня на ноги, я уже могу хотя бы держать равновесие.

Буйство нервода медленно, но верно затухает, усеянные шипами черви вползают обратно в гранитные норы, гибкие пилы еще крошат попадающиеся на пути камни, в сумраке застывают на миг и исчезают белые деревья разрядов, но это лишь досада оставшегося голодным хищника, что прячется в логово, не более.

– Пять с плюсом за реакцию, Владик, – сказал Борис, глядя, как гребни наждачат края нор, пока щупальца вползают, это напоминает рычание. – Секундой позже, и вас с Катюхой пригвоздило бы к своду.

Я и Катя пыхтим вразнобой, но все же неким слаженным дуэтом, а когда в каменную толщу ускользают копья, перевожу взгляд на Катю, она тоже поднимает на меня глаза, лишь сейчас осознаю, что руки стиснуты кольцом вокруг ее талии, утонули в мягком, теплом облаке шубки, а Катя высвободиться и не пробует. Прижимается чуть крепче.

– Спасибо, – шепчу.

В ответ смущенная улыбка, глазки опускаются, читаю в них вину за то, что бросила, когда меня чуть не сожрало болото, затем хрустальные сферы вновь отражают меня, Катя улыбается лучезарно.

– Обращайся.

Нас пробивает на «хи-хи».

Спешим убраться, но адреналин из кровеносных русел отхлынул, обнажив боль в лодыжке, и через пару коридоров мне приходится опустить задницу на замшелый пласт стены, тот рухнул, наверно, лет сто назад.

Катя с заботой, безболезненно, словно прошла медсестринские курсы, снимает с меня ботинок, закатывает штанину, под ней кровоподтеки, блестящие бордовые ямки от шипов. Борис опустился напротив меня на колено, плащ укрыл веером огромную площадь, пальцы быстро и грубо, как у полевого хирурга в окопе, прощупывают, я сквозь зубы шиплю.

– Кости целы, – заключил Борис, поднимаясь, плащ обтек фигуру, точно ртуть.

Достает из торбы аптечку и термос, Катя моет мне ранки теплой водой, в воздухе запахло спиртовыми растворами, лодыжку оплела повязка, бинт белоснежный, в коридоре аж посветлело, Борис приготовил из воды в термосе чай, мы трое минут пять уютно журчим.

– В прошлой жизни я бы ценил такой момент? – спросил я себя вслух, выпив последний глоток.

– Вопрос риторический, – сказал Борис.

Кружки звенят, возвращаясь в торбу.

– Чай после кровавого рубилова это событие. Особенно когда новое рубилово не за горами.

– Так спокойно, – вздохнула Катя, прислонилась ко мне, обнимает себя за плечи, моя рука тоже обнимает ее, сидим на островке стены как воробышки в серый дождь под краем крыши. Катя смотрит куда-то в пол, произносит грустно: – Интересно, когда этот покой закончится?

Лязгнула сталь, в кулаке Бориса блестит нож, его взгляд поверх нас, за наши спины, вокруг глаз потемнело от сеток морщин.

– Сейчас.

Я ощутил резкий холод, когда мы с Катей разорвали объятия, нас подбросило, развернуло в разные стороны, лица обращены к концу коридора, ладонь обожгло льдом от рукояти пистолета.

Под аркой мужчина опирается рукой на косяк, ноги подкошены. Будто выбрался из джунглей, рожа в туче растительности, плечи под лохматыми волосами, усы и борода до пупа. Торс голый, в грязи, штаны как после затяжного бомжевания, лоскуты висят голодными языками, ступни босые.

Рука, что упирается в стену, до локтя в перчатке из стальных пластин, вместо пальцев огромные плоские когти, каждый словно кривой кинжал, наверное, такое оружие было у каких-нибудь средневековых ассасинов или рыцарей тайных священных орденов. Если б не штаны, смотрелось бы эпично.

– Новичок, – сказал Борис. – С оружием повезло. А со шмоткой не очень…

Внешне ровесник Бориса, даже старше, хотя, наверное, из-за бороды и усов. Пьяная поза настораживает. Но ран не видно. Что с ним? Убегал от монстра? Выдохся? Борода блестит, чем-то промочена. Человек приподнимает голову, та выплывает из тени, как луна из-за облака, в его глазах что-то не то, но что, не пойму, слишком далеко.

У рта пена, и до меня дошло: влага на бороде – слюна!

– Бедняга, – вздохнул Борис. – Мужику не повезло еще раньше.

– В чем? – спросил я, глядя на Робинзона.

Мужчина оттолкнулся перчаткой от стены, лязгнули когти, фигура бредет на нас, но ее повело наискось, бородач прилип руками и туловищем к стене напротив, мычит как пьяный.

– Что ему нужно? – спросила Катя на грани истерики, арбалет готов плюнуть стрелу.

– Уже ничего, – вздохнул Борис снова, жалости в голосе стало больше.

Мужчина вновь оттолкнулся, плетется к нам, его шатает, скоро шмякнется, но все же не падает, в таком вот алкашном стиле разбег, несется на нас, рычит, губы дрожат, с них брызжет, когти блеснули в замахе.

Катя вскрикнула.

Прицелился мужик хреново, не в меня, не в Бориса, а в щель между, нам ничего не стоило отшагнуть в разные стороны, бомж-берсеркер пронесся мимо, споткнулся, улетел далеко вперед, грохнулся, инерция протащила по ковру обломков, я поморщился – наверное, так чувствует себя морковь на терке, – и вояка замер.

Но его локти тут же вздыбились, хрипение, бульканье, хрюканье, как из напившегося в зюзю, мужик от пола медленно отжимается, встает на четвереньки.

– Он что, пьяный?! – крикнула Катя.

Борис качает головой.

– Зомби.

– Кто? – переспросил я. – Живой труп, что ли?

– В каком-то смысле.

Тот, кого Борис назвал зомби, кое-как распрямился, шатается, косой круговорот к нам, вижу глаза, испуганно ахает Катя. Глаза его закатаны, лишь белки в красных сетках, во рту пузырится пена.

– Помнишь, я рассказывал, Влад, – говорит Борис, – иногда новички переносятся в Руины уже мертвыми.

– Помню…

– Так вот, бывает хуже. Иногда новички переносятся сошедшими с ума. Причина, как и в случае с мертвецами, известна только Арху. Безумцев даже больше, чем трупов. Что-то у него в мозгу переклинило, и назад не вернешь. Есть лишь один способ помочь…

Зомби пошел на нас, мычание перешло в рык, когти заскрежетали друг о друга.

Я посмотрел на Бориса с надеждой.

– Сделаешь ты?

Борис взирает на психа как бог, который видит будущее созданных им муравьев, копошащихся под ногами, как свою ладонь.

– Считай, уже сделали за нас.

– Кто?

Зомби замахнулся перчаткой, но вновь спотыкается, падает. Долететь до пола не успел, из плиты, которую накрыла его тень, выстрелили во все стороны пики, у меня чуть сердце не выскочило, крик Кати. Мужчина замер в воздухе в позе распятого осьминога, насаженный на пики. Ручейки крови дружно побежали не только по шипам гигантского репья, но и внутри них, как по носам комаров, к корню – тот, наверное, под плитой.

Торчу как столб.

– Какого…

Борис прячет клинок в ножны.

– Это убьеж.

Тело зомби просело, шипы вылезли из спины, перчатка болтается.

– Ага, – торможу я. – Убьеж, значит…

Катя, что странно, не начала трястись в истерике и верещать. Подошла ко мне вяло, искаженная мордочка уткнулась мне в жилетку, я приобнял, не выпуская пистолет, взгляд мой прикован к адскому кусту, плечо потеплело от Катиных слез. Знаю, ей страшно, натура такая, пугливая, но бояться устала, душевных сил уже нет – лишь горечь.

Борис подошел к кусту, когтистая перчатка соскользнула с мертвого предплечья в живые ладони, пальцы вертят в лучах скупого света перед носом Бориса.

– Вещица знатная!

Кидает мне.

Свободной кистью ловлю. Едва удержал, тяжеловата, зараза. Хотя да, вблизи красивее…

Я ткнул подбородком в бутон кошмарных игл.

– Эта тварь была тут, пока мы отдыхали?

– Само собой, – ответил Борис.

– Почему не проткнула нас?

– На эту плиту вы не наступали.

– А если бы…

– Я заметил сразу, такие плиты в характерных дырках и трещинках от предыдущих выбросов. Если что, я бы предупредил.

Что ответить, не знаю. Спасибнуть было бы логично, но глупо. Борис спасал наши шкуры столько, что «спасибо» магический эффект утратило.

– Тут еще видимость более-менее. Бывают коридоры с туманом, пол не разглядеть, убьежей в таких местах целые плантации.

– Убьежик в тумане, – хмыкнул я мрачно.

Вновь пауза. Поглаживаю волосы Кати кулаком, что стиснул пистолет, Катя почти успокоилась.

Слышу какой-то всеобъемлющий гул, тот медленно нарастает…

Вскоре пришлось бежать, на запах крови слетелся комарой. Оглядываясь на бегу, я видел, как серые реки насекомых хлынули волнами сразу с трех коридоров перекрестка, убьеж с добычей исчезли мгновенно в жужжащем киселе. Я пустил Катю вперед, стальная перчатка села мне на руку, пластины распирают сумрак сотнями лучиков. От комаров перчатка спасти не может, но с ней я тверже, словно паладин, несущий бремя ради высшей цели, а не просто выживающая в канализации крыса.

Глава 10

Бежим долго, хлопают Катины ладошки, давят комаров. Гул за спиной в итоге стихает, останавливаемся. Серая летучая каша в конце каменной трубы колышется на месте, как призрак из глубин загробного царства, а затем, наверное, туда и возвращается…

– Повезло, – сказал Борис.

– Да уж, – говорю, – если б накрыла эта туча…

– Повезло, что не встретили комарока.

– Кого? – не поняла Катя.

– Хозяина комароя. Засранец еще тот… За десять лет охоты на местных тварей я ни разу не смог его завалить. Наоборот, всякий раз он чуть не вонзал в меня нос.

Я сжал бронированный кулак, когти лязгнули, высекли искры.

– Красиво, – сказал Борис. – Но против него бесполезно.

– А волкоршуна?

– Волкоршуна лучше пулей, как и всех прочих, но можно и этим, если везучий…

Легкие успокоились, и мы пошли. Поднимаемся на этаж выше, лестницу нагло перегородил провал в три ступени. Сперва, бросив вперед рюкзак и перчатку, перепорхнул я. Затем Катя, недопрыгнула, но я поймал, втянул. Когда о наш берег бахнул сапог Бориса, ступень откололась, но Борис оттолкнуться успел, полы плаща хлестнули по ступеням рядом с нами, взмели ко мне пыль, отвалившаяся ступень исчезла во тьме, раскололась о незримое дно с эхом, пропасть стала шире, мы с Катей уже вряд ли бы перескочили…

Новый этаж.

Коридор излизывает шипучий ручей, в воде резвятся гидрокрысы, на берегах чистят мордочки, хрумкают жучков, гидрокрыса-мамаша в стенной ямке вскармливает шеренгу крысят.

Споласкиваем руки, из меня блаженный стон, когда лицо омыла холодная пленка, остужает щеки и лоб.

В следующем коридоре ручей растекается на ручейки и ручеечки, здесь много мха, лишайники, вьюны, плауны, другая примитивная зелень. В стене улей смышей, копошатся вокруг клубка норок, коридор дрожит, грохочет, тысячи писков сливаются в бурлящий котел, от вспышек глазам деться некуда, как от пузырей в кипятке, мы прикрыли глаза ладонями, щуримся, ноги несут прочь.

Спустя десяток коридоров мы в длинном зале с колоннами, Борис объявил стоянку.

– Переночуем здесь.

Вскоре на полу расстелены тряпки, по обе стороны проход наполовину завален рухнувшими колоннами.

– Наша маленькая крепость, – объяснил Борис дислокацию. – Если что, будет легче обороняться от монстров.

– Но если монстры заберутся внутрь, убежать будет сложно, – возразил я.

– Поэтому в обоих завалах я приметил слабые места рядом со стенами, пойду раскапывать, а вы готовьте хавчик.

– А если раскопаешь, монстры ночью в эти дырки не залезут? – спросила Катя.

– До конца раскапывать не буду, еще и замаскирую для верности. Если твари перепрыгнут через валы сюда, пнем по тайным дверкам, и они развалятся, смоемся быстро.

Борис пошел готовить пути отступления, мы занялись кухонной суетой. Развожу костер, мясные ломтики один за другим насаживаются на вертел, неспешный упорядоченный процесс помогает расслабиться. Катя звенит посудой, протирает, сдувает пыль, мы то и дело что-то друг другу передаем, задерживаю пальцы на пальцах Кати дольше, чем нужно, и она не отнимает. Посматриваем то дерзко, то смущенно, улыбаемся, иногда кто-то роняет утварь, спотыкается, прищемляет палец, и мы прыскаем, пускаемся в стеб…

Наслаждаемся уютом, пока очередной зомбак или туча комаров все не испортили.

– Идите-ка сюда, детки, – позвал Борис.

Шаркаем от костра под тень колонн. Борис в углу между упавшей колонной и стеной, на него падает тусклый луч из прокопанной дыры в завале, кругом горки песка, осколков, клубится пыль. Борис опирается на совковую лопатку, наверно, из чудесной торбы. У него там, думаю, вещей скопилось больше, чем в музее Поля Чудес.

– Так, ребятки, что это?

Борис тычет лопатой в плиту поодаль. Всматриваюсь. В плите ничего особенного, ну в трещинах, дырках…

Стоп!

Трещины? Дырки? Видел такие совсем недавно…

Перевожу взгляд на Бориса.

– Это он? – спросил я.

Поднимаю кулак, тот распускает резко веер пальцев, имитируя выстреливающие во все стороны иглы.

– А ты проверь, – посоветовал Борис.

Я сперва подумал, он предлагает ступить на подозрительную плиту, но Катя вдруг присела, в ее ладошку закатился камушек, прыгнул в то место. Катя лишь вздрогнула, когда из плиты, глухо лязгнув, вылез букет блестящих пик.

Иглы, не найдя добычу, плавно втягиваются в камень. И опять – плита как плита, только рыхловатая.

– Запоминайте, пока я жив, – сказал Борис. – А теперь смотрим сюда.

Борис перевел лопату к стене, мы прослеживаем, куда железная стрелка указывает, воображаемая линия упирается в стену. В синеватый кирпич. И впрямь какой-то не такой, хотя проходил бы я мимо, фиг бы заметил…

– Подойдите ближе, – сказал Борис.

Мы подкрались с опаской, будто плита могла из стены выскочить, наброситься.

– У плиты края скругленные, – сделала вывод Катя. – И углы не прямые, по форме как яйцо.

– Ага. И трещины странные, – добавляю, – отсвечивают, где не должны… Можно дотронуться?

– Можно, – кивает Борис. – Пока.

Я сглотнул, но все же коснулся. Трещины фальшивые, просто рисунок. Выросты, изображающие шершавость, не рассеяны как попало, построены бороздами вдоль горизонта, слегка изогнуты, как линии магнитного поля.

– Не плита, – сказал я.

Руку убираю. Так, на всякий…

– Поздравляю с грандиозным выводом, – сказал Борис, подходя к стене. Мы расступились, почти как слуги перед фараоном, Борис вытащил из торбы прозрачный флакончик, в таких обычно продают духи.

Борис брызгает «духами» на полюса бутафорской плиты. Пара шагов назад, флакончик ныряет в торбу.

Овал с хрустом шевельнулся, продольную ось распорола трещина, очень уж ровная, будто лазером. Половинки приподнялись, под ними зашелестело, поблескивают радужные жилки…

– Жук! – дошло до меня.

– Плитожук, – поправил Борис, сделав акцент на первой части.

Огромное насекомое, потрескивая, выпирает из каменной ячейки, сыпется песок, жук вываливается, панцирь глухо стукает о пол.

Я и Катя отпрыгиваем.

Барахтаются черные лапки, каждая как складной нож, бритвенный ансамбль рассеивает сложные блики, отсвечивают черные сегменты груди и брюшка, тупая мордочка крутится неповоротливо, качаются усы, жвалы пощелкивают, но лапами вверх миниатюрный бронированный вездеход не опаснее младенца.

– Плитожуки живут семьями, – говорит Борис, глядя на жучьи потуги. – Ставлю плащ, что стены и пол здесь засажены ими как просека пеньками, и сейчас пойдем выкорчевывать. Ночевать в коридоре с плитожуками – самоубийство.

– И не сомневался, – проворчал я.

– Даже скучно, – поддержала Катя. – Хоть бы кто удивил, заговорил по-человечьи, на жизнь руинную пожаловался, или, там, загадки в темноте… так нет же. Брюхо набить – и все.

– Брюхо набить и в нашем мире хочет всякий, даже тот, что в галстуке, нагламуренный и напарфюмившийся, – сказал Борис. – Только клыки и когти более изощренные, переориентировались с мяса на кошельки. Менеджер запудривает мозги, чтобы отдавали деньги за хлам. Не лучше этого жучка.

– А жук пудрит мозги? – спросил я.

– Плитожуки вылезают, когда жертвы проваливаются в сон. Умеют ловить момент. Может, когда спим, какие-нибудь гормоны сна с кожи испаряем, черт знает… Но жуки лезут, причем тихо, как ниндзя, не как сейчас. Этого я разбудил одной дрянью, он, можно сказать, пьяный. Плитожуки облепляют спящих жертв, лапы и челюсти выделяют секрет, который и снотворное и обезболивающее. Бедняг едят заживо, а те даже не чувствуют. Зрелище не дай бог… Наткнулся разок на их пиршество. Мужику руки-ноги обглодали до костей, кишки размотаны, кожа в лоскуты, кровищи озеро, бледнющий, – а дрыхнет. Да еще посапывает, улыбается, сны смотрит… Жуков я согнал, для бодрствующего безвредны, справится и ребенок, но будить не стал, все равно было поздно. Хотя бы умер в счастливом неведении.

Катя поежилась, носок сапожка пнул жука, тот закрутился как брейкдансер.

– Давайте прикончим.

– Нет, мы всех найдем и аккуратненько разбудим, – говорит Борис, – а потом сложу в торбу. Нужны живыми. На рынке за них дают прилично.

– Кому нужны эти людоеды?! – возмущается Катя.

– Людям. В качестве дойных коров. Их секрет применяют в руинной медицине. Анестетик при операциях, успокоительное… Бери свою новую клешню, Владик, легче будет выковыривать этих симпа…

Борис умолк, рот еще не закрылся, а выражение лица уже подозрительное. Хмурое. Борис оборачивается, взгляд скользит по залу.

Я напрягся. Тоже оглядываюсь… Вроде ничего, разве что плиты кажутся более… мрачными.

– В чем дело? – дрогнул Катин голос.

Борис быстро вынимает из торбы черную блестяшку. Сжимаю ладонь Кати, вглядываюсь в шайбообразный приборчик, ногти Бориса в него вгрызлись, похож на компас. Стрелка плавно поворачивается, замирает, Борис повел головой туда, откуда мы пришли.

– О нет!

Впервые вижу Бориса напуганным. Страх заражает, пронизывает даже острее, чем когда нападали жуткие монстры. Ведь тогда Борис не боялся.

Компас падает в торбу, лопата отлетает к стене, Борис пружинит, как зверь в западне, к прокопанной в углу завала дыре.

– Бежим!

Я инстинктивно за ним – но стоп: надо забрать из лагеря вещи.

– От кого?

– Бежим!!!

– В чем дело?! – чуть не плачет Катя.

– Темнеет! Воздух темнеет, сумерки!

– И что?

– Тьма! Тьма наступает, бежим!

– А вещи?!

– Плевать! Если Тьма накроет, нам конец! За мной!

Пока кричали, я успел к костру, рюкзак на спину, руку оледенила железная перчатка. Назад, пробегаю мимо Кати, тащу за собой. Плащ Бориса, как змея, скользнул по деснам каменного рта, исчез, мы следом.

Бежим в сторону, противоположную той, куда указала стрелка черного компаса. Несемся как кони, края обзора шатаются, мелькают подошвы Борисовых сапог, хлопает плащ, хлещет влево-вправо, как взбешенное пламя, на поворотах Борис исчезает вмиг, нам приходится тормозить, соображать, куда он вильнул.

Чую, приближается нечто страшнее любого монстра, но не понимаю, что. Иголочки страха, распирающие изнутри, вырастают в спицы.

– Борис, что это?

– Потом!

Убегаем от чего-то, а сумерки, что я заметил еще в лагере, сгущаются, скорость затемнения внушает ужас. Темнеет на глазах, будто Арх крутит регулятор освещения, плиты и воздух гаснут, как текстуры на дисплее, когда жмешь клавишу яркости.

Не сбавляя скорости, Борис хватает мою ладонь, от боли я чуть не взвыл.

– Руки не размыкать! – пыхтит Борис. – Я поведу, но когда Тьма накроет, не останавливайтесь! Бегите! Потеряетесь – все равно бегите, упретесь в тупик – бегите! Но не назад! В обход, на ощупь, ползите, падайте, но не останавливайтесь!

Борис договаривает, когда он и все вокруг уже стало черной проволокой контуров, а вскоре и она исчезла. Накрыла абсолютная тьма. Надсадные дыхания, бумы сердца, топот слились в яростный поток, несет вперед, иногда резко швыряет вбок, не соображаю, куда, лишь починяюсь потоку, который просто сумма наших инстинктов выжить.

На полном ходу споткнулись, нас разбросало друг от друга, пальцы расцепились, удар плечом о стену, падаю, руки тут же забились о пол, ищут спутников, но вокруг тьма, везде одна и та же, ориентацию теряю мгновенно, боюсь шагнуть хоть куда-нибудь.

– Влад! – крикнула Катя.

– Катя, Борис, вы где?!

– На голос! – призывает Борис. – На голос, за мной!

Откуда голоса, не пойму, страх исходит из Кати истерическими хныками, кряхтит Борис, наверное, упал неудачно, пытается встать, но где он и Катя, не знаю, и страх, что гнал меня по лезвию пропасти, теперь толкнул в нее, и черная дыра засасывает, пожирает, расщепляет на атомы как пасть ништорма, не могу даже шевельнуться, могу лишь сидеть и ждать, когда страх остановит сердце…

Тьму разорвала вспышка. Белая, как от фотоаппарата.

Вспышка подарила миг, но адреналин ускорил токи в мозгу, и мига хватило, чтобы увидеть линию коридора, стены, камни, о которые мы споткнулись, увидеть напуганные лица друг друга, метнуться навстречу, сцепиться пальцами и рвануть вперед, и пока вспышка гаснет, отчаянно запоминаю глыбы, трещины, впадины, расстояние до каждой ловушки, чтобы перепрыгнуть во Тьме.

Теперь Катя бежит в середине, я замыкаю. Вспышку я узнал. Смышь. Наверное, тоже смывалась от Тьмы. Телепортировалась далеко за ее пределы, нам бы так…

Меня дернуло вправо, это Борис свернул в поперечный коридор, набираем скорость, и вдруг – опять вспышка! Вновь белые контуры туннеля, видны коварные места. Дважды так повезти не могло, но времени рассуждать о природе везения нет, надо срочно пользоваться его плодами.

Впрочем, везением это и не было. Когда свернули в другой коридор, снова вспыхнуло. И так – в каждом туннеле, я даже увидел кончик смышиного хвостика.

Нам помогают.

Через какое-то время вспышки прекратились, я не сразу понял, что Тьма обрела контуры.

– Светлеет!

Свой голос я не узнал. Хрип как у простуженной вороны.

– Бежим дальше, – выдохнул Борис чуть слышно.

Он прав. Сумерки хоть и растворяются, но чертовски медленно. Тьма расползаться устала, но мы обгоняем ее совсем чуть-чуть. Остановимся – поглотит вновь.

Остановились, когда вокруг стало светло, как в самом начале. И то лишь потому, что пересохшие глотки примагнитил шипучий, как газировка, ручей. Качаем в себя как насосы, лента течения по правую сторону от нас истончилась, странно, что мы еще не раздулись как клещи.

Море впечатлений, вопросов, а мы молчим, сил нет. Даже от мыслей о еде тошнит, хочется только пить… и спать. Даже без костра, забиться в какую-нибудь щель, свернуться клубочком, уснуть прямо на камнях.

– Едва успели, – слабый голос Бориса.

Я, скрючившись у ручья на коленях, повернул лицо, Борис навалился спиной на стену, палец вяло тычет куда-то за мою спину. Кое-как оборачиваюсь, но там только Катя, смотрит на меня изумленно, но не в глаза, а опять же за спину…

– Что? – не понимаю я.

Верчусь слегка туда-сюда… и не ощущаю тяжести рюкзака! Потянул за лямки, и те оказались на ладонях, будто вырванные языки.

– Где мой…

Я не договорил. Тупо пялюсь на жалко свисающие тряпочки.

– Еще бы чуть-чуть, – говорит Борис, – и тебя бы вместе с рюкзаком…

– Но я даже не… почувствовал.

– Это Тьма, сынок. У нее нет клыков. Просто стирает из реальности. Как «делитом».

Опускаю лямки на мох у журчащей воды, словно хороню ручных змеек. Вздыхаю.

– Вещи жалко.

Борис впервые усмехнулся.

– Чудик. От Тьмы жопу спас, а ему вещи… Знаешь хоть, сколько народу во Тьме сгинуло, сколько городов исчезло в один миг? От нее бегут даже монстры. Даже во время охоты, когда добыча в лапах, бросают и линяют на хрен! Голод пережить можно, а Тьму… И мы бы не пережили. Повезло, что убегали не одни. Если бы не тот смышонок… Такая пруха бывает реже, чем в лотерее.

Борис откинул голову на стену, веки опустились, лапа хлопает по карману. Зашуршала пачка сигарет, блеснула зажигалка.

– А что такое Тьма? – спросила Катя.

– Самое жуткое, что случается в Руинах. От тварей можно укрыться за стенами городов, а Тьме плевать. Когда приходит, жителям ничего не остается, кроме как сгребать вещи и прочь из города, как крысам с тонущего судна.

– А что она по сути? – спросил я. – Почему приходит? И когда, где?

– Ну, когда и где… – Борис сделал затяжку, прокашлялся, о камень разбился плевок. – Полагаю, додумать можешь.

– Рандомно?

Борис пожал плечами, улыбнулся.

– Руины, однако.

Я хмыкнул.

– Ну да.

Аргумент железобетонный ко всему: Руины. И хоть тресни…

– Что за дрянь эта Тьма, не знаю, – говорит Борис, – теорий, как всегда, куча, знаю только, что неравномерна. У нее есть сердцевина, которая генерится рандомно. А от сердцевины расползается. Как далеко и быстро – зависит от мощности сердцевины.

– А тот компас…

– Указывает, где сердцевина. Есть совсем мелкие, с маковое зернышко, скушают кусок коридора да исчезнут, а есть такие, что выжирают целые лабиринты, пласты этажей, даже убегать бесполезно.

– Серьезно? Что-то не видел таких пустот…

– И не увидишь. Тьма не отъедает, а… делает так, что куска Руин словно не было с самого начала. Края исчезнувшей зоны как бы стягиваются к одной точке.

– В смысле? Если Тьма сожрет лабиринт между двумя городами, города станут ближе?

– Во-во.

Наших сил хватило, чтобы слегка обмыться в ручье и чуток пожевать, а затем побрели в поисках безопасного ночлега. Хотя в Руинах безопасность – термин устаревший. От одного гада убежишь – сцапает другой. Высоколевельные руинцы, как объяснил Борис, ищут логово сильного монстра, которого сторонится мелюзга, и устраиваются в нем так, чтобы хозяин не мог до них добраться. В итоге за бортом остаются и босс, и мелочь.

Мы пришли к болоту, Борис назвал его серной. Каша простирается на весь широкий коридор, как река. Неприятные воспоминания свежи, не хочу ночевать у подобной клоаки. Серая блестящая гуща в этот раз не маскируется под плиты, на ней лопаются пузыри, танцуют грязевые щупальца.

– Сытая, – пояснил Борис. – Переваривает.

– Надеюсь, улизнем до того, как она закончит, – бурчит Катя. – Успеть бы выспаться.

– Так чего ждем? Лезем.

И мы полезли на стену, богатую уступами и выступами, страшно улыбаются трещины, торчат когтистые, как лапы гигантских ястребов, ветки, их корни расползлись по рельефу, похожи на дохлых, высушенных осьминогов. Стены высокие, мы забрались туда, куда щупальца грязи не дотягиваются. У середины болота в стене выемка размером со шкаф. Туда мы с Катей и влезли.

– Подальше еще одна ниша, там и заночую, – сказал Борис. – А вы, главное, не свалитесь. И ноги не высовывайте, а то мало ли… Утром вернусь.

– Утром?

– Ну, образно. Как проснусь, в общем.

И Борис исчез. Слышно, как сыплются камешки из-под его сапог, шорох и треск все тише, мы с Катей начинаем обживать каменную келью.

Тесно даже для одного, не разогнуться, тремся друг о друга, ищем удобную позу, держимся, чтобы не выпасть прямиком в объятия щупалец. К счастью, плиты в глубине сидят непрочно, цемент разрыхлился, выталкиваем одну за другой в болото, фонтаны серых клейких кометок, болото закипело, тянет щупы выше прежнего, мы испугались, но у самого края убежища серые черви начинают оседать.

Мы выдохнули.

Оставшиеся плиты раскладываем шеренгой по берегу, спасут от случайного падения, когда уснем.

Фляжка, что оставил Борис, нас напоила, стало чуть свободнее, нашли-таки оптимальную позу. Мои лопатки уперлась в торцевую стену, колени подогнуты, торчат вверх, носки уткнулись в свежую ограду на краю. Катя на мне, глаза в глаза, мой пояс меж ее бедер, налегла на меня, плечо согрето теплом ее шеи, мы расслабились. Обувь спит отдельно от нас, по углам.

Тепло. Наверное, из-за болотных испарений, те взвиваются изящным туманом, растекаются по потолку слоем пушистых тучек, над бордюрчиком колышутся щупальца, слышу, бурлят пузыри, и это хоть и говорит, что кто-то на дне болота переваривается, все же наполняет мрачное место каплей уюта. На безрыбье, как говорится…

И тут я ощутил в теле перемены. Знакомые. И вообще-то приятные, но сейчас не уместные. До второго мозга дошло, что он греется прямо под юбкой Кати. И под юбкой нет трусиков. А еще этот гад намекает, хотя нет, уже заявляет прямо, что мне в грудь вжимается пара мягких теплых упругих…

Так, стоп! Дыши ровнее. Надо помедитировать, выйти в астрал, обрести этот самый, как его… баян. То есть, гармонь. То есть, гармонию. Души, тела и третьего глаза…

Сердце бьется как зверь в клетке, чем больше пытаюсь не думать о том, о чем хочется, тем сильнее под молнией шевелится и зудит.

Катя от моего плеча отстранилась, ее корпус чуть выше моего, она внимательно смотрит сверху в глаза, мое сердце под ее ладонью, пальчики вздрагивают от его бумов.

Я изобразил улыбку, хотя вышло, наверное, не очень, губы сжались туго, злюсь на себя, сдерживаю гормональную бурю, но взгляд на уровне Катиной груди, шубка расстегнута, просвет дышит теплом, в сумраке в черных кружевных чашах матово блестят округлости.

Мой кулак стиснул первый попавшийся камень, тот хрустнул.

Катя подалась навстречу, и мой нос, как метеорит, стал жертвой непреодолимой гравитации двух горячих планет.

Чувства и мысли сплавились в раскаленный слиток, помню лишь солоноватый привкус сосков, помню, как ее пальцы помогали расстегивать ремень и молнию, помню дикий пульс силы, что подбрасывала вверх как цилиндр в поршне двигателя.

Сознание от сладости взорвалось, пятка выбила из ограды плиту, та полетела в болото, Катя впилась зубами в кожу моей жилетки.

Когда уснула, а я еще засыпал, сквозь туман вьющихся паров проступили черточки знакомого зверька. Далеко, на ветке противоположной стены, сидит смышь… Нет, не она. Он.

Смыш.

Тот самый, которого я спас из-под завала. Крупный как откормленная крыса. Смотрит сквозь вьюны пара на меня.

«Друг», – услышал я в голове.

Теплым волнам сна противиться трудно, но все же улыбаюсь. Вот кто озарял дорогу во Тьме…

«Друг», – повторилось с эхом, по извилинам пробежали приятные мурашки.

– Друг… – прошептал я. – Спасибо.

Осторожно, чтобы не разбудить Катю, роюсь в карманах жилетки, на дне одного нашлась карамелька. Не знаю, едят ли смыши конфеты, но другого нет, надеюсь, едят. Дотянулся до края ниши, конфета легла на барьер.

Надеюсь, когда проснемся, ее не будет.

Часть 3

Лорд

Глава 11

Конфеты утром не оказалось.

Пока лезли по стене к берегу, серна поймала щупальцами рычуна, особо агрессивного, без капли бдительности. Зачем полез, дурак, на верную смерть? Приспичило порычать на болото. Только и успел пару раз тряхнуть лабиринт ударами лапок да сморщить серую жижу громовым рычанием. Ладно, быть может, его храбрая душа попала в какую-нибудь рычунью Вальхаллу.

Слезаем подальше от прибрежных щупалец.

– Ну как прошла ночка? – поинтересовался Борис весело. Скабрезным намеком разит как перегаром от алкаша.

– Ничего так, – пожимаю плечами.

– Море впечатлений, – сказала Катя, прикрывает кулачком рот, слегка прочищает горло.

– Щупальца, да… – покивал Борис. – До вас не дотянулись?

– Ну, до меня дотянулось одно, – призналась Катя. – Но я утихомирила быстро, через полминуты уже осело…

– Через минуту, – возразил я.

Мы с Катей тихо шипим друг на друга, выясняя сей принципиально важный вопрос, Борис наблюдает с отеческой улыбкой.

– Рад, что живы.

Здесь же решили позавтракать. Если что – рванем обратно на стену, под защиту липких хлыстов серны. Развели костер, Борис расщедрился: шашлык не из рычуна, а из волкоршуна. На мой вкус, жестковато, но Борис достал из торбы бутылочку соевого соуса, и жизнь стала по-настоящему прекрасной. Вместо хлеба закусываем хорошо просоленными крекерами.

Журчим чаем, Борис рассказывает о Колыбели.

– А долго еще идти? – спросила Катя.

– Не знаю. Руины непостоянные, наверняка знать нельзя. Может, за следующим поворотом, а может, придется бродить неделю.

За поворотом города не оказалось. Чешем дальше, что делать. Тужусь вообразить Колыбель, вдруг это приблизит ее к нам. Хотя… если воображу не такой, как на самом деле, не станет ли она дальше?

Впрочем, мысли больше занимает не Колыбель, а Катя. Чувства теперь можно не скрывать, разве что от Бориса. Хотя он, конечно, знает, но нам нравится играть в заговорщиков: воркуем за его спиной, обнимашки, поцелуи, а когда оборачивается, тут же делаем вид, что просто идем, взявшись за ручки, даже смотрим в разные стороны. А отворачивается – беззвучно прыскаем, косясь друг на друга.

Конец коридора, арка украшена по бокам статуями, ветхими, кого изображают, не понять. Где-то впереди, за стеной – глухой ритмичный грохот.

Мы замерли.

Стена поперечного коридора впереди, в тени за аркой, со страшным грохотом выплевывает плиты, за ними вылетел волкоршун. Борис едва успел упасть лицом в пол, наши с Катей спины впечатались в стены по разные стороны от хищника, окатило каменной шрапнелью, лизнула пыль, волкоршун серьезно ранен, половина перьев блестит бордовым, но зверь пронесся мимо как пущенный из гаубицы, а за ним – морозавр. Ослепил блеск ледяных ножей на хребте, коридор вмиг побелел от наросшего на кирпичах инея. Капель превратилась в сосульки.

Стихло.

Мы шелохнулись, на нас хрустнули корочки льда.

– Так-то, ребятки, – сказал Борис, поднимаясь, ладони хлопают плащ, лед сыпется. – Реакция надежней бронежилета.

Помогаю Кате отломиться от стены, стряхиваю с нее снег, глаза Кати огромные, смотрит куда-то в пространство…

Наконец, выругалась. Тихо, но на ток-шоу запикали бы.

– Не парьтесь, это ведь джунгли, просто каменные, – говорит Борис. – А по сути то же самое: одни убегают, другие догоняют.

– Предпочитаю догонять, – сказал я.

– А я хочу тюремную камеру с трехразовым питанием, душем и туалетом, – сказала Катя. – С большим книжным шкафом и теплым матрасом на двоих. Всю жизнь бы читали и трахались, лишь бы не бродить по этим поганым Руинам.

От такого признания мы с Борисом аж застыли. Борис присвистнул.

– Ты мечта любого парня, девочка. Но камеры никто не подарит, только губы искусаешь от тоски, а за это время кто-нибудь успеет к тебе подкрасться, и будет камера в желудке.

Хочу на Бориса наехать, зачем девчонку стращает, и так напугана, тем более, уже официально моя, надо защищать, но Борис растягивает хитрую кошачью улыбку, руки на поясе, взгляд оценивающий.

– Думаю, птенчики, пора заняться вами вплотную. До Колыбели как до Китая, а делать все равно нефиг…

Я щурюсь.

– Ты о чем?

– Дам волю учительским талантам. – Борис потирает ладони. – И садистским наклонностям, хе-хе.

С этого момента движемся исключительно бегом, замыкает Борис. А если притормаживаем, угощает пинками под зад. Правда, лишь меня, Катя бежит чуть впереди, мне приходится подталкивать ее в спину. Пыхтим как лоси на волчьей охоте, а Борис огурцом, видать, издевательство над нами его омолаживает, вампирюга такая.

– Шустрее, черепашки!

Моя задница вспыхивает от удара.

– Ау!

– Миг промедления – минус жизнь. Бежим полчаса, а вы уже сдохли семнадцать раз.

– У меня задница вся в синяках!

– Будь я волкоршуном, вместо задницы была бы дыра шириной с унитаз. И хвост из кишок.

– Щас сдохну… в восемнадцатый, – задыхается Катя, – и последний…

Снова пинок в зад. Предохранитель фирмы «Терпение» сгорел. На ближайшем повороте прыгаю ступнями в стену, толчок – и лечу таранным бревном в Бориса.

Но тот мало что уклонился, еще и перехватил мои запястья, описываю в воздухе полумесяц, спина чуть не треснула, ударившись о пол, я растянут как на дыбе.

– Погибать, так в битве, значит? – сказал Борис ехидно. – Кстати, мысль…

И вот мы уже в круглом зале, периметр завален ломью, склоны мусора до половины высоты зала, но сердцевина более-менее свободна, она-то и стала ареной для спаррингов. Хотя больше похоже на избиение груши профессиональным кикбоксером. Двух груш.

Теперь не только ягодицы, но и все тело в синяках и ссадинах. Кате достается не меньше, и это бесит. Кидаюсь на Бориса вновь и вновь, может, все-таки смогу заехать в челюсть, но в тысячу первый раз нос клюет каменный ковер.

Катя бросается на Бориса как свирепая рысь, расцарапать харю или откусить палец, но Борис уклоняется играючи, угощает шлепками.

– Злости много, а техники мало, – заключает, не выходя из боя.

– Трактор купи! – огрызнулся я. – Будет техника.

– Остришь?

Едва поднимаюсь, меня качает, кожаный сапог со шпорой сносит как ураган, я кувыркнулся, в спину и череп воткнулись камни склона.

– Щас будешь тупить.

Впрочем, тупить мы с Катей начали давно, шатаемся как пьяные, держимся за головы, удары вялые, косые, с нами можно вытворять любое фаталити.

– Продолжаем, – сказал Борис.

– Не мучай, а! – вырвалось из меня. – Добей уже…

– Это армия, сынок.

Монстры уже кажутся заботливыми няньками. Не знаю, как мы пережили, наверно, нелепая случайность. Распластались, как выброшенные на берег осьминоги, на Борисовом плаще, тот милосердно – надо же! – расстелил у костерка. Рты хватают воздух как рыбьи, пот ест глаза, но поднять руки и протереть сил нет.

– Зачем против монстров каратэ? – простонала Катя.

– Во-во, против лома…

Договорить я не смог, в глотке пустыня.

Борис, сидя у костра, затягивается сигаретой, выдыхает сизую струю ровно, протяжно, будто не ногами махал, а собирал ромашки.

– Люди здесь пострашнее монстров.

Да уж, один Борис чего стоит…

Глубинный хруст… и словно камушки бегут по склону. Я кое-как сумел повернуть голову набок, по каменной насыпи у стены действительно катятся кусочки Руин, некоторые докатились до меня, укололи в свежие синяки, но я почти не ощутил. Склон вспучился, жутко крякнули трещины, и из самого черного разлома в центре высовывается голова гигантского насекомого, за ней тянется, ссыпая с краев норы волны каменных зерен в пыльной пелене, змееподобное черно-серое тело, собранное из валунов в чешуе, каждая чешуйка могла бы стать наплечником для доспехов.

– Упс! – выдал Борис, медленно вставая, окурок изо рта выпал, пальцы нащупали, утянули с пола дробовик. – Кажись, мы устроили стадион в чьей-то спальне.

Бронированное мясное метро все лезет и лезет, вздымается над ареной, загибаясь в монумент вопросительному знаку, утробное рычание, звонко щелкают кривые кинжалы жвал, в самом деле кинжалы – из металла, с огранкой, высекают искры. Между жвалами торчит пара прямых кинжалов, чуть меньше, в зеленой слизи.

– И что это за спящая красавица? – промямлил я, нет сил даже испугаться.

Щелкнул затвор дробовика.

– Многоножка.

– И где ножки?

В ответ лязгнуло так, будто легион разом вынул гладиусы из ножен. Из хребта и боков гусеницы меж чешуек вылезли ножи, от перочинных до мечей, лес клинков вырос за секунду, шеренги лезвий сверкают как серебряные лучи, у головы колышется роскошный воротник мечей.

Много у червя вовсе не ножек…

Инстинкт выживания требует отпуск, мне с горем пополам удается поднять себя, ставлю на ноги Катю, у той индикатор воли на нуле, без помощи так и осталась бы валяться. Обнявшись, вяло пятимся, головы запрокинуты, в тени чудовища будто негры. Даже размеры червя не могут разбудить в нас скрытые резервы. Я, вместо того, чтобы соображать, как спастись, размышляю, как этот ежик отбрасывает тень, если свет исходит отовсюду…

Лишь когда пасть выстрелила парой ножей, что сидели между жвалами, адреналин чуть не взорвал изнутри, я вместе с Катей отпрыгнул, упал на склон, ножи вонзились туда, где мы были только что, зеленая слизь течет с ножей на плиты.

Из опустевших десен в пасти монстра вылезли новые ножи. Тоже в зеленом киселе.

– Прости, что разбудили, – сказал Борис.

Пальнул многоножке туда, где у человека подбородок. Там торчат ножички, наподобие щетины. Шарики дроби вспыхнули оранжевым салютом, голову монстра чуть дернуло вверх, все внимание теперь на букашку с ружьем.

Пронзительный вой, жвалы раскрылись, следующая пара ядовитых жал полетела в Бориса.

Тот уже откатился на другую половину арены, плащ хлопнул как выстрел, едва поспев за хозяином, Борис вскочил.

– Ку-ку, я здесь!

Увожу Катю к выходу, прячемся под тенью арки. В этой битве нам делать нечего, только путались бы у Бориса под ногами.

Гусеница плюет ножи раз за разом, но Борис ловко прыгает в сторону, плюет в ответ колючие прозвища. Вряд ли тварь понимает слова, но ясно улавливает издевательский тон, с каждым выстрелом рык все громче, яда на клинках столько, что сталь тает как в кислоте, червь мотает башкой за Борисом, но попасть не может.

Борис послал стайку горячих горошин в морду чудовища. Страшная голова встряхнулась, пасть выбила в потолок сокрушительный вой, столб дыхания растекся по своду зримыми кольцами, сдув крошки, паутину, лишайниковый налет, червь взмыл до потолка, на высоте туша изогнулась петлей, раскрытые ножницы жвал с дырой в центре пикируют прямо на Бориса.

Тот прыгнул назад с кувырком, гигантский рот со всей дури врезается в пол, Руины вздрагивают, арена становится похожа на громадную чашу цветка с треугольными лепестками.

Хлынул каменный дождь, червь морду от пола оторвал, поворачивает на Бориса.

Борис уже прыгнул навстречу, дуло дробовика вонзается в пасть, ядовитые ножи вот-вот пырнут Бориса в живот.

Бах! Дробовик выбросило с фонтаном густой крови, свирепую зубастую булаву качнуло, клинки сверкнули рядом с Борисом, оставив в воздухе зеленый шлейф.

Тварь выгнулась кверху, рев боли, ее мотает туда-сюда, хвост скручивается. Борис рванул к нам, повалил и упал сам, нас накрыли полы плаща.

Вновь лязгнуло, легион вернул мечи в ножны, над нами просвистела стальная саранча. Затем грохот, нас подбросило.

И тишина…

Осторожно запрокидываю голову. Стена в коридоре напротив выхода из зала усажена клинками.

Встаем, возвращаемся внутрь. Туша свернута в кольцо без признаков жизни, чешуйки дыбом, меж них ручьи крови, тварь облысела, без ножей как-то даже и не внушает.

Все клинки воткнуты в каменные насыпи, стены и потолок. Зал как еж, вывернутый наизнанку.

– Прощальная гадость, – изрек Борис.

– Вроде подрыва камикадзе? – уточнил я.

– Во-во. А вы, стыд-позор, в окопе грелись, – укоряет наш опекун тоном, словно раздает детям мармелад, – глазели, как дядю Борю чуть не слопали, даже пальцем не…

– Нечего было гонять как лошадей, – буркнула Катя. – После тебя какие из нас бойцы?

– Ага, инвалиды, – поддакиваю, – теперь только на «подай-принеси» и сгодимся.

Борис рассмеялся.

– Ну, вот этим и займетесь.

Арх меня дернул за язык! До конца дня выкорчевываем клинки из камней, у нового костра звонко растет стальная куча. Из насыпей дергать еще более-менее, а вот из стен – геморрой тот еще, пришлось взять из торбы Бориса стальную перчатку, которую я отдал на хранение. Кате Борис выдал из потусторонней кладовки толстые резиновые перчатки, пустые фиалы, велел собирать ядовитые ножи, сливать яд в бутылочки.

– Смотри, чтоб не попал на кожу! А то будешь ночь блевать и биться в лихорадке. В лучшем случае.

Катя поморщилась.

– Может, ну ее, эту дрянь?

– Ясельки кончились, – сказал Борис как строгий папаша. – Начинаются суровые будни детсада.

– Страшно подумать, что ждет в универе, – прокряхтел я.

Выдернул клинок из стены, качусь кубарем по склону к горе железа, та уже как сеновал.

Ядовитых ножей не так уж много, Катя управилась быстро, потому помогает, ибо настоящий хардкор начался, когда пришлось вытаскивать клинки из потолка, там как назло самые длинные, ценные, из таких в Руинах делают мечи. Вообще, как объяснил Борис, многоножка – основной источник холодного оружия.

– Продадим в городе, – мотивирует Борис. – Купим шмоток, барахла всякого, взамен того, что Тьма поела, даже лучше. Жаль только, мясо у многоножки ядовитое.

– Слава Арху! – прохрипел я Кате, тащим, шатаясь, махину из воротника червя, наверняка, будущий двуручный меч. – А то бы и колбасу эту заставил шинковать.

– И не говори, – выдавила Катя.

– О чем шушукаетесь? Меньше слов, больше дела! А я пока вырежу ядовитые железы, для рынка драгоценность.

На свалку стальных полос упала последняя, начинаем засовывать одну за другой в Борисову торбу, через наши руки проходит такой поток железа, что сеанс в качалке просто, блин, медитация. Держимся благодаря зрелищу, что не перестает удивлять: тяжеленные рейки исчезают в горлышке торбы бесследно, куча весом со слона все меньше и меньше, а торба как была легкой тряпочкой, так и остается.

Когда работа подходит к концу, замечаем, что с Борисом что-то не так. Лежит у костра, под головой рулон плаща, веки опущены, дыхание частое, по лицу катятся прозрачные бусины.

Подходим, присаживаемся рядом.

– Боря, ты как?

– Все в порядке?

Борис улыбнулся, не переставая дышать часто, сигарета в пальцах дрожит, как и ресницы.

– Эту ночь придется вам без меня, детки…

На ребре ладони порез… и пятнышки, как от зеленки, что почти стерлась.

– Зацепило-таки, – усмехнулся он. – Ерунда, доза мелкая. Утром буду как штык. Однако ночку надо потерпеть… Противоядие выпил, но слюни попускать все равно придется…

Ночь была не сахар. Кажется, постарели лет на десять. Отдал Кате пистолет, поручил ухаживать за Борисом, подкидывать в костер углечервей, а сам взял дробовик, встал на страже. Запах крови червя расползался по лабиринту, приглашение для хищников всех мастей, оставалось надеяться, что в запахе есть инфа о ядовитости червя. За стенами время от времени скреблось, урчало, пыхтело, завывало, грохотало, в сумраке входа мелькали тени, а еще огоньки, похожие на блеск жадных глаз.

Мысль, что можем остаться без Бориса, что я сейчас самый дееспособный из всей группы и на моих плечах ответственность за две жизни, превратила меня в каменную статую. Под голодные звуки фауны, похныкивания Кати и стоны мучавшегося в бреду Бориса я простоял с дробовиком вечность, напуганный – и в то же время злобно-холодный, готовый к бою.

Тяжело быть Борисом.

Глава 12

Я проснулся.

И лишь спустя минуту моргания в потолок, подозрительно низкий, дошло, что проснулся. А чтобы проснуться, нужно сперва заснуть. А как я мог заснуть, если торчал на посту как памятник пограничнику?

И вообще, я где?

Осторожно поднимаю туловище, голова чуть не уперлась в потолок, на волосы и лоб налипла пушистая паутина.

Лежу, точнее, уже сижу в продолговатом каменном ящике, напоминает… гроб! Каменная крышка отодвинута, лежит набекрень, прислоненная к стенке саркофага, такую можно поднять разве что строительным краном.

Кровать для вечного сна покоится в темной нише в стене громадного некрополя. Я высунул голову из ниши, глазам стало чуть светлее, рядами таких же камер усеяны все четыре стены, подо мной еще три «этажа» с гробами, а над… со счета сбился, потолок растворяется далеко в черном сумраке. Между камерами торчат факелы в держателях в виде костлявых рук, пламя кварцево-белое, как в трубчатых лампах, колышется медленно, бесшумно.

На дне зала – колонна гробниц, украшенных фигурками, крестами, витиеватой резьбой. В глубине могильного леса в свете костра я различил Бориса и Катю.

Борис сидит на краю гроба, нога согнута в колене, на колене рука с сигаретой, другая нога свисает. Рука подводит сигарету к губам, вторая нащупывает в каменном ящике кость, швыряет в Катю. Та на удивление ловко, как циркачка, отпрыгивает, кость разбивается с глухим звоном, точно глиняный кувшин, бутон осколков, Катя уже прыгает в другую сторону от летящего в нее ребра, вновь глухой звон, и так повторяется много раз.

Между Борисом и Катей горит костер, синевато-белый, как факелы. Приглядевшись, вижу, что костер свален из этих самых факелов, видимо, ребята надергали из стен.

– Эй! – крикнул я, машу лапой.

По мавзолею загуляло эхо, в котором, кажется, можно промокнуть, как в морской пучине.

– О, вот и наш принц пробудился от тысячелетнего сна! – сказал Борис.

– Влад!

Катя побежала к стене, огибая гробницы. Лезу вниз, благо Руины изобилуют уступами и выступами. Спрыгиваю на пол, едва успел развернуться, как в меня влипла Катя, чуть не впечатала в стену, поцелуй яростный, словно обвинение, мол, как посмел так пугать, я чуть не свихнулась.

Борис подходит неспешно, в такт шагам аплодисменты.

– С возвращением в мир живых. Как бы иронично ни звучало в данном антураже.

Крутанулся, обводя руками гробницы.

– Как мы тут оказались? – спросил я.

Пока шли к костру, Борис рассказал, что когда очнулся после яда, мы с Катей дрыхли как суслики прямо на камнях. Пытаюсь вспомнить, как меня угораздило вырубиться, но память расплывается.

– Вас уже облепили плитожуки, – рассказывает Борис, – Катюху немного, а тебя капитально. Вовремя я очухался. Жрать тебя еще не начали, но снотворным обкололи. Вот ты сутки и продрых.

– Сколько?!

– Счастливчик. Выспался досыта, а мы с Катюхой тебя стерегли, покоя не знали, пылинки сдували…

– Да уж, сдували. Бросили в какой-то гроб… Что за место?

– А, не обращай внимания, – отмахнулся Борис. – Еще одна изюминка Руин. Арх питает слабость к таким декорациям: склепы, саркофаги, надгробия… Рассеивает по Руинам как зерна по полю. Видно, хорошо вписываются в древние развалины.

– Стильный бог, – усмехнулась Катя невесело.

– Раньше на такое не натыкались, – заметил я.

– Гробницы от коридоров изолированы, – объяснил Борис. – Почему, не знаю, но такая вот закономерность. Выходов здесь нет, как и входов. Попасть сюда, просто слоняясь по туннелям, нельзя. Только через трещины, бреши, стеклотины или еще каким нестандартным способом.

– А сюда попали как?

– Через нишу с твоим гробиком, – улыбнулся Борис. – Там, в глубине, – он показал вверх, на темный каменный рот, откуда я вылез, – плиты в стене сидят косо. Там была дыра, мы с Катей ее заложили, после того как через нее влезли и тебя втащили. Замуровали, чтоб комарой, что за нами летел, не просочился. Благо был увлечен многоножкой. Выкинули из гроба кости, уложили тебя, а сами спустились. Потом периодически взбирались проверить, как ты, а ты дрых, еще и лыбился, будто Дженнифер Лопес во сне тискал. Какой-то ты вялый… Не выспался, что ли?

– С такой жизнью и в гробу не выспишься. И чем без меня занимались?

– Как чем? – удивился Борис. – Сексом, конечно!

Я как-то сразу взбодрился. Особенно бодрости добавилось в кулаках.

– Гляди-ка, проснулся! – обрадовался Борис. – Ну, ну, не надо на меня так смотреть, прям пошутить нельзя. Смотри лучше на Катюху. Верность тебе хранила без всякого пояса, хоть я и соблазнял как мог.

– Не слушай, Влад, – убеждает Катя, поглаживая мою жилетку. – Этот изверг меня пытал. Видел, как костями швырялся? Это длилось целые сутки!

– Качал ее скиллы, – объяснил Борис. – Рукопашка, акробатика, скрытность и еще куча полезных приемчиков. Ты пропустил много интересного, завидуй!

– Пойду от зависти повешусь, – вздохнул я. – Хотя нет, брошусь в огонь, вот как раз и костерчик…

Расселись вокруг костра, я уставился на медленно танцующее пламя, словно шипастая глыба льда засияла изнутри и ожила, чуть слышно гудит, потрескивает, а подушка света вокруг пламени такая мягкая и плотная, что, казалось, протяни ладонь, и та упрется, отпружинит. Я так увлекся, что не сразу дошло: пламя не греет.

– Мертвое пламя, – сказал Борис. – Штука хорошая, если надо посветить. Ярче обычного пламени и водой не гасится. Но греться бесполезно.

– Оно хоть обжигает? – спросил я.

– Нет. Старит.

– Что?

Борис вынимает из торбы кусочек сырого мяса, его клюет острие ножа, блестящая алая плоть ныряет в огонь. Проходит минута, Борис вынимает. Лицо мое скривилось. Мясо превратилось в серый склизкий комок, вокруг жужжат мухи, внутри копошатся червячки, а запах…

– Бе! – выдавила Кати, перекошенная мордашка отвернулась.

Борис махнул ножом, кусок тухлятины улетел далеко в чащу гробниц. Борис протер нож, клинок лязгнул о ножны.

– Шагнешь в такой костер – и состаришься. Потом будет скелет с лоскутами гнилого мяса. А там и вовсе… один мел.

– Да уж, – только и смог выдать я. Но решил неуют разбавить: – Зато, если сунуть бутылку вина, можно получить экземпляр двухсотлетней выдержки.

– Так и делают, – сказал Борис одобрительно. – А еще удобно сушить вещи. Сунул в огонь на секунду, а эффект, как если бы шмотки на веревке провисели полдня.

– Учту, если попаду под дождик. А что не разожгли обычный костер?

– Катюху отвлечь. Мертвое пламя горит красиво, смотреть можно часами, что и требовалось, а то девчонка места не находила, о тебе, герой, пеклась. Того гляди, запишусь в клирики, придется вас венчать в полевых условиях, а то до города можем не дожить, ха-ха!

– Да ну тебя! – обиделась Катя.

– Не в полевых, а коридорных, – пробурчал я, хотя губы дернула улыбка.

– Между прочим, – говорит Борис, отсмеявшись, – в таких некрополях и возникают города. Если стены целы, монстры сюда пробираются редко.

– Жрать хочу! – ляпнул я.

Борис рассмеялся, Катя захихикала.

– Эк тебя избаловал, – возмущается Борис театрально, – жратеньки ему подавай! Ну коль изволите, ваше обжорское шашлычество…

Рядом с костром мертвого пламени расцвел обычный. Пока Борис готовит, мы с Катей гуляем в лабиринте гробниц, рассматриваем узоры и надписи на плитах, большинство на языках незнакомых, сомневаюсь, что такие вообще есть в нашем мире. Хотя встречается латиница, иероглифы… Даже бывает русский, но в словах полная чушь, например:

«Ивар Контэ, 2365-67 гг., погиб в битве за Сатурн».

– Не заморачивайтесь, – отмахнулся Борис, когда мы вернулись. – В надписях смысла ноль. Эти люди никогда не рождались, не жили и не умирали. Никто их тут не хоронил. Гробницы возникли вместе с костями. Должно же на них быть что-то. Но не будет ведь Арх сочинять логичный текст для каждого надгробия, вот и лепит всякую фигню.

– Похоже на генератор случайных фраз, – сказал я.

– Скорее всего, так и есть, – покивал Борис. – Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

И мы сели. Я работал челюстями как экскаватор, вместе с мясом в моей пасти чуть не исчезли прутики. Катя жует медленно, глазеет, как я чавкаю с хомячьими щеками уже над третьим шашлыком.

– Кто бы мог подумать, что кладбище возбуждает аппетит, – подкалывает Борис. – Наверное, в глубине души ты гот.

Мычу в ответ с набитым ртом, сам не пойму что, а мысли занимает дурацкий вопрос: почему этот самый Ивар Контэ жил всего два года? Умер младенцем? Но каким метеоритным ветром его занесло в битву за Сатурн? Может, был с мамашей на корабле беженцев, судно расстреляли бластеры вражьих ПВО. Хотя, судя по датам, дело шло в далеком будущем, Ивар Контэ вполне мог быть выращенным в капсуле клоном, в его мозг загрузили боевые навыки и пустили на поле боя, он провоевал пару лет и доблестно погиб. Жаль, что в эту складную картинку не вписывается погребение в каких-то непонятных Руинах неведомо где.

Катя, доедая мясо, оглядывает некрополь.

– Эх, вот вам и камера, – вздохнула она, взгляд опустился на Бориса. – Может, останемся здесь, а? У тебя наверняка запасов на год.

– Это, мягко говоря, не так, – сказал Борис. – Да и не так здесь безопасно, как кажется. Ладно, поели – теперь за работу.

– Какую работу? – хором спросили я и Катя.

Борис расплывается в улыбке.

И вот, мы, под его чутким руководством, уподобились великой Ларе Крофт, то бишь, расхищаем гробницы. Налегаем на ломик, кряхтим, а Борис размеренно ходит туда-сюда, руки за спиной, читает лекцию:

– Шанс обнаружить в саркофаге что-то, кроме костей, довольно мал, процентов пять, однако учитывая число гробов…

– И нашу богатырскую силу, – добавил я натужно.

– …вероятность успеха весьма неплоха, – закончил Борис.

Крышка из камня при каждом рывке сдвигается на сантиметр, с нас уже капает соленый дождь.

– А если бы нам помог третий, – намекает Катя скрипуче, дергая лом, – шансы были бы… просто… о… ху…

Крышка таки перевешивает, едва успеваем отпрыгнуть. Грохнулась, оградку вдребезги и сама раскололась.

Борис взлетает по обломкам крышки на край гроба, сидит как стервятник на ветке, клюв опрокинут вниз.

– Пустышка. Одни кости.

Я внутренне взвыл, неуклюже взбираюсь, Катя тоже хочет убедиться, вскоре мы разочарованно разглядываем серые кости.

– Что ж, уверен, в следующем ящике ждет удача, – сказал Борис задорно. – Не будем терять время!

Мы с Катей посмотрели на ломик, затем переглянулись, видим друг у друга в глазах желание пробить ломиком череп одного без пяти минут покойника, благо пустых могил до черта, пожизненная жилплощадь с торжественным заселением ему обеспечена.

Но в нас победил гуманизм. Вместо Борисовой черепушки принялись за очередную крышку. Хотя прибавление в семействе покойников в ближайшее время все же предстоит. Если продолжим так батрачить, двумя пустыми гробами станет меньше.

Разворотили двадцать четыре каменных кокона, из них три оказались вовсе без костей, зато с углечервями, те дрыхли в анабиозе, но когда их коснулся свет мертвого пламени, засуетились. В углечервях дефицита у нас нет, но хоть что-то. Утешительный приз.

В одной мраморной утробе нашли ржавый мачете. Вряд ли хозяином сего имущества был Тутанхамон, с другой стороны – зачем нам золотые горы? Кидаться в тварей монетами? Лучше сюрикенами.

Хочу прочесть надпись на урожайной могилке, но символы экзотические. В любом случае, спасибо, неизвестный покоритель джунглей.

Мачете отдаю Кате, клинок повисает в ее лапке.

– Мало мне железяк, – она вяло тюкнула носком ломик, – так еще одну таскать.

– Цветов нет, чем богаты… – пожал я плечами, с улыбкой приобнимаю. – Мне тоже надоело таскать когти и пистолет, но лучше с ними, чем без рук, без ног и головы.

Подбираю ломик, хотя век бы не видеть. Выбор пал на коробку, где спит уже знакомый мне Ивар Контэ, очень уж хочется знать, младенец или дядя. Втыкаю железяку меж стенкой гроба и крышкой, дергаю раз за разом, крышка ползет уже не сантиметрами, а миллиметрами, силы не те. Но рядом встает Катя, пальчики оплетают лом…

Крышка рухнула, туча пыли оседает…

Сюрприз! Даже два! Во-первых, Ивар Контэ оказался крупным скелетом, больше меня вместе с мясом, версия про клона вполне могла иметь место, хотя задним умом ясно, никакой не клон, не космодесантник, а случайная комбинация Руин, только и всего. А во-вторых, скелет прижимает к грудной клетке сложную продолговатую железяку из трубок, пластинок и массы прочих деталей, покрытых ржавчиной и пылью, конструкция напоминает оружие, из которого можно стрелять.

Ювелирно разгибаю фаланги скелета, те похрустывают, отламываю таинственный агрегат от груди, вновь хруст. Сдуваю пыль, на стволе колышется знамя паутинок…

– Ого! – прошептала Катя. – Эта штука работает?

Мои пальцы втекли в желобки на рукоятке, указательный лег на гашетку.

– Ща узнаем.

Осматриваю пушку с двух сторон, рядом с рукояткой рычажок, вполне может быть предохранителем.

Щелчок.

Черный прямоугольный экранчик сбоку вспыхнул тремя красными нулями, цифры начали стремительный бег по возрастанию, оружие тихо гудит, шум набирает высоту, словно заводится двигатель истребителя, сталь в ладонях нагревается, я близок к тому, чтобы выронить, оружие вот-вот станет горячим, того гляди, взорвется. Но бег цифр замер на отметке:

«112».

Нагрев прекратился, оружие остается умеренно теплым, гудит на устаканившейся высоте.

Из кладбищенских дебрей вылетает Борис.

– Детки, пора валить! Началось!

– Что началось? – испугалась Катя.

– То, из-за чего нельзя остаться здесь, как ты хотела. Что за хрень у тебя в руках, Владик?.. Ладно, потом. Драпаем!

– От кого?

Борис ткнул пальцем вверх. Мы задрали головы.

Сумеречный небоскреб гробниц ожил, за гулом оружия я лишь сейчас заметил другой гул – сдвигаемых крышек. По периферии зала пролился дождь крышек, грохот как при горном обвале, над лесом склепов, надгробий и саркофагов брызжут салюты осколков.

По стенам, как пауки, ползут вниз скелеты, такие же серые, как плиты. Хочется думать, что глюк, так не бывает, но факелы мертвого пламени обнажают правду, в синеватом свете каркасы людей отбрасывают четкие тени, они карабкаются вниз бок о бок с хозяевами.

Из гроба, откуда я взял пушку, на его край навалился скелет Ивара Контэ, костяные решетки в форме рук бросились к нам с Катей, туловище перевесилось за борт, мы отпрянули в разные стороны, Катя взвизгнула, будто наступила на крысу, а затем с яростным воплем рубанула мачете, позвоночник скелета разомкнулся в пояснице, туловище падает на ступеньки помоста, рассыпается, кости ног в гробу вяло брыкаются.

Бориса берут в клещи два скелета, третий собирается накинуться с высокого склепа. Борис дернулся навстречу скелету слева, из-под полы плаща в ладони прыгнул, как дрессированная молния, дробовик, рукоять сносит череп, тот улетает во тьму, скелет падает на колени, проскальзывает по песку на плитах, разваливается. Второму Борис сносит череп шпорой с разворота, к этому моменту со склепа спрыгнул третий, приземлился в двух-трех шагах от Бориса, тот продолжил разворот в присесте, и плащ, смявшись в хвост, ударил костяного по голеням, опрокинул на лопатки, скелет разбился.

– За мной! – скомандовал Борис.

Хватаю Катю за руку, мы рванули за Борисом, тот бежит туда, откуда его принесло. Лавируем между оградками, статуями ангелов и демонов, надгробиями, урнами с прахом, алтарями для чтения молитв, в сумраке между склепами мелькают контуры умертвий, со всех сторон костяная волна, прут как тараканы.

– Какого хрена?! – кричу Борису на бегу. – Так не бывает!

– А руины без конца и начала, по-твоему, бывают! – парировал Борис, вильнул в сторону, едва успели вильнуть за ним.

– И чего они вылезли?!

– Если бы к тебе домой вломились какие-то типы и стали переворачивать мебель, как думаешь…

– Что делать?! – крикнула Катя. – Отсюда нет выхода!

– Будет, – заверяет Борис. – Думаете, пока вы могилы чистили, я кости пинал?

Из полумрака выплывает стена некрополя, две плиты в горках песка и щебня у подножия, в прямоугольных дырах свет коридора с той стороны, а блоки вокруг дыр перекошены, Борис времени зря не терял. Я и Катя тормозим метрах в пяти от стены, Борис наоборот, в разгон, плечо таранит ослабленный участок, но тот лишь вогнулся, плиты остались в гнездах, Борис, держась за плечо, пятится к нам.

Позади шум костяной орды предвещает беду.

Гадать некогда, навожу дуло пушки на стену, гашетка утонула. Поры на стволе засияли красными лучиками, труба со звуком из каких-нибудь «Звездных войн» плюнула изящной кометой цвета крови. Рвануло так, что мы согнулись пополам, только чудом ни одна из вылетевших из стены глыб не задела, хлынула волна жара и пыли, первую партию скелетов, что приблизилась к нам, разметало о склепы и могильные камни.

– Хрена се! – прошептал я, разгибаясь.

Цифра на экранчике пушки уменьшилась на единицу:

«111».

Ситуация вынуждает действовать прежде, чем думать. Мы рванули вперед, перепрыгиваем раскаленные до оранжевого света обломки, огненный воротник пробоины печет лицо.

В коридоре отбежали подальше, я пальнул в верхушку горячего лаза.

Взрыв, стена обрушилась, просела с потолком, брешь исчезла под завалом, кровожадная суета скелетов звучит теперь словно где-то далеко.

Счетчик на пушке показывает:

«110».

Дружно пыхтим, отходим от шока, пыль медленно оседает на склоны завала.

Пушка по-прежнему тихо, но высоко гудит, чувствую вибрацию ядерных реакций в ее недрах, дырочки на стволе светят красным, словно тлеет гигантская сигарета, из дула струится сизый вьюнок.

Борис смотрит на мою находку.

– Чудны дела твои, Арх…

Глава 13

С новым оружием стало безопаснее. Чувство надежного щита окружает невидимым призраком, даже воздух чуть теплее, а ощущения – это главное, в конце концов, вся жизнь, от рождения до смерти, череда ощущений. Борис сказал, что такого оружия никогда не видел, даже слухов не помнит, мол, мне повезло так же, как когда-то ему с торбой.

Постепенно я утратил счет дням. Идем к загадочной Колыбели за Борисом, он один знает дорогу, или хотя бы направление, попутно отбиваемся от монстров, охотимся, на досуге изучение руинной архитектуры, флоры и фауны, а ночуем где придется. Борис рассказывает о монстрах, городах, горожанах, о знакомых и приятелях. Иногда слушаю, но порой, признаться, речь летит мимо ушей. Просто привык, как к приятному фоновому шуму, вроде шипения речки.

Лучший учитель – опыт, и даже если мы с Катей пропускаем что-то из лекций Бориса, то жестко и доходчиво разъясняет битва, благо Борис, наш ангел-хранитель, бережет от фатальных ошибок. Хотя с его манерами и тем, как поливает матами и пинками после боя, ему больше подходит «демон-хранитель».

За вереницу походных дней я пальнул из чудо-пушки лишь дважды. Решили экономить, применять только в случае крайней нужды. Зарядов выше крыши, но понятия не имеем, как восполнять энергию, и скорее всего, боеприпасы не найдем даже лет через пятьдесят, если доживем. Их, наверное, и нет в природе. Вероятно, пушка появилась в Руинах в единственном экземпляре. Шанс повторного выпадения стремится к нулю.

Впрочем, хоть Руины и кишат опасностями, все чаще и увереннее справляемся своими силами и все меньше надеемся на читерский плазмаган. Последствия Борисовой системы. Суровый, пусть и любящий пошутить, сенсей гоняет как прапорщик духов, не делая разницы, мальчик, девочка или конь с рогами. Рота, подъем! – и до самого отбоя бег, рукопашка, лазанье по стенам, разбивание камней в поисках тайников, сбор ингредиентов для торговли и, конечно, бои с монстрами. В таком режиме хошь не хошь, а начнешь мотать на ус.

Теперь могу безошибочно отличить гриб-крысоед от безумного гриба, а Катя, которая визжала при встрече с каждой блохой, теперь пригвождает волкоршуна гарпуном к стене и добивает кинжалом в сердце.

Путь оказался неожиданно богат торговцами. Ведут себя осторожно, держат, так сказать дистанцию, к каждому нашему слову и действию подозрение, но все-таки, как и говорил Борис, не все из них фрики с жаждой наживы. Да и мы уже не производим впечатление котят. Думаю, встреть мы Курта или того типа с прирученным волкоршуном сейчас, вряд ли бы те рискнули замышлять против нас, теперь я и Катя не балласт, а угрожающие боевые единицы. Тем более, я демонстративно держу наготове энергетическую пушку. Цифры на экранчике и устрашающий гул заставляют глаза торговцев округляться, то и дело опасливо косились на диковинное оружие.

Как-то раз эффектная женщина из маленького каравана даже отвела меня за угол, я был ошарашен предложением продать оружие в обмен на ее тело. Которое, надо сказать, даже суровое руинное облачение не портило, наоборот, этакая амазонка.

Сделка была, без ха-ха, заманчивая. Руины. В каждой плите может таиться смерть. Я хоть и набираюсь опыта, но каждое новое испытание доказывает, что погибнуть могу в любую минуту. И всякое удовольствие, от чашки чая у костра до ночи с Катей, может стать последним. Цена его взлетает до небес. Пардон, до потолка. Небеса мы вряд ли когда увидим… А уж ночь с другой женщиной, красивой, загадочной, в условиях, когда адекватный человек на Арх знает сколько кубических километров и столько же чудовищ…

И все же за мимолетное наслаждение отдать оружие, что повышает шансы на выживание столь существенно… Нет уж, не настолько я измучен воздержанием. Да и не факт, что леди не сожгла бы нас из этой же пушки.

Впрочем, Катя пронюхала, к чему идет, поймала нас, соблазнительнице пришлось отступить, хорошо, не дошло до драки. Правда, Катя после и меня чуть не прибила, а ночью, когда занялись любовью, чуть не вытрясла из меня душу, в нее будто вселился свирепый суккуб. Наверное, хотела измотать, чтоб год не мог думать о бабах.

Торговля позволила нам с Катей приодеться, скопились пожитки. Теперь у нас рюкзаки и теплые плащи, Катя сменила юбку на джинсы, на ее ногах сверкают новые сапожки, красивые, но в тоже время пригодных для походов. Кроме того, сами торги развлекают, это как резаться в картишки, порой торгуемся из-за пустяков, ради процесса. Кто бы мог подумать, что во мне проснется к этому интерес, в прошлой жизни на рынках не торговался, не возмущался, а чо так дорого-то, не сравнивал цены, не считал копейки, не рыскал, где урвать пожирнее да подешевле…

Чего только Руины с людьми не делают.

В общем, путь стал важнее цели, процесс важнее результата, идем не для того, чтобы попасть в какую-то там Колыбель, которая еще фиг знает когда появится, а просто идем. Наслаждаемся жизнью, как ни странно. Сперва деремся с монстрами, потом радость, что выжили, сбор трофеев, а затем едим, пьем, греемся у костра, травим анекдоты, а когда наступает пора спать, мы с Катей уединяемся в какой-нибудь просторной расщелине, и начинается самый десерт. И все с пониманием того, что могли до этого и не дожить. А что будет завтра, Арх знает…

После одной такой гормональной бури лежим голые, завернувшись в плащи. Сияет прах умирающего костра. Катя на боку, голову подпирает ладонь, мое ухо щекочут ее волосы, нагретый воздух пахнет ее телом, по моему плечу ходит человечек из указательного и среднего пальчиков.

– Столько времени прошло, – шепчет Катя, – будто мы здесь и родились…

– Да, – вздохнул я. – Еще немного, и начнет казаться, что это так, а воспоминания о другом мире – просто сон, игра воображения.

– Странно… Бьемся с тварями, получаем раны, ходим по грани, а после – трофеи, костер, шашлыки, чай… Покой и наши с тобой ночи. И чувство ценности всего этого. И этот цикл повторяется день за днем. Есть смысл жить, но с другой стороны…

– Идем, а куда, не понятно. И не знаем, придем ли вообще. Есть ли смысл идти, когда можно осесть в укрепленном месте и сделать его домом…

– Вот видишь, ты тоже это чувствуешь.

– Я тоже тоскую по домашнему уюту. Но все-таки согласен с Борисом, надо идти.

– Доверяешь ему?

– Выбора нет. Даже если какие-то подозрения, страхи, они не имеют смысла. Арх не подарит проводника лучше. А Борис… Нам с ним повезло фантастически. Если б не он, давно бы рассеялись по Руинам в этих кошмарных пищевых звеньях.

– Но рассказы о Колыбели, о городах…

– Тебе ведь слушать нравится, – улыбнулся я.

– Да, – улыбнулась Катя в ответ. – Настроение поднимает, вселяет надежду. Но…

Уголки ее губ опустились, взгляд погружается в иное измерение, а человечек ее пальцев отмеряет шажки по моему плечу медленнее.

– Чем дальше, – наконец, оформляет в слова, – тем труднее верить. Дни идут, а мы не встретили ни города, ни даже селения. Рассказы Бориса все больше воспринимаются как садизм, будто ему нравится пытать несбыточными мечтами. Уже давно хочу спросить его прямо, не водит ли за нос, и лишь то, о чем ты сказал, – что лучше Бориса никого не будет, – останавливает.

– Борис друг, – убеждаю мягко, хотя в душе разделяю Катины сомнения, но коли приручил зверька, будь добр заботится. Приходится внушать веру в светлое будущее. – Взгляни на факты. Кем мы были – и кем стали. И все благодаря Борису. Могла ли ты подумать, что будешь рассекать рычунов саблей налево-направо? Или что будешь одним выстрелом из «Беретты» валить бронтеру с огромного расстояния?

Катя хихикнула. Я решил добить:

– Или что будем ночевать вот так преспокойно в брюхе корижора?

А ночуем и впрямь в брюхе оного. Корижор старый, доживает свой век, а то и тысячелетие. Концы сомкнулись только наполовину, шипы дергаются друг к другу, но пересечься сил не хватает, это и дало возможность влезть внутрь, раздвигая жгучие от кислоты пики как крапивную рощу, закутавшись в тряпки. Корижор экзотической формы – не один прямой коридор, а два поперечных, по половике от каждого, как буква «г». Внутри много перешейков, где иглы тоже не могут сомкнуться до конца, между этими горловинами плоть превратилась из маскировочной формы не до конца, а два участка столь древние, что так и остались прямоугольными проходами из каменных плит. В этих проходах мы и заночевали, я и Катя здесь, а Борис за поворотом.

– Да уж, заниматься сексом в брюхе гигантского монстра, – посмеялась Катя. – Звучит просто бррр!

– Как в сказке. Слопал дракон мальчика с девочкой, а они в животе стали жить-поживать.

– Ну, жить тут вряд ли получится, до утра бы дотянуть – и то хлеб.

Что верно, то верно. Шипы не перестают порываться навстречу друг к другу, повинуясь рефлексу, рецепторы кричат корижору: внутри свежее ходячее мясо! Но старость, как говорится, не радость. Через рощу шипов теперь и ребенок пройдет без особого риска. Но твари Руин обходят умирающего гиганта стороной, ими движут грубые, но эффективные, как лом, программы под названием инстинкты, и программа «выжить» диктует осторожность сверх меры.

– Знаешь, – говорю, – есть научно доказанный и широко применяемый на практике метод дотягивания до утра с приятным отвлекающим эффектом…

Катя, закусив губу, рывком забралась на меня, на лицо мне хлынули черные волосы.

– И что за метод, коллега? Изложите, пожалуйста, пункт за пунктом.

– Давайте лучше продемонстрирую наглядно.

Демонстрация измотала, не после каждого монстра так устаешь, однако побочка такого измота весьма и весьма доставляет. И засыпать легче.

Засыпая, мечтаю о солнце. Увидеть мягкие золотые лучи рассвета, медный или малиновый закат, пройтись по лесу, почувствовать кожей щекотку травы и листьев, услышать их шелест, пение птиц, промокнуть от росы, вдохнуть ароматы полевых цветов, свежей зеленой мякоти… и не отводить взгляд от солнца в облачных перинах. Если не солнце, то хотя бы его младшую сестренку, что озаряет небо ночью…

Разбудил Катин плач.

Лежит на боку, спиной ко мне, плечи трясутся, тихие хныки.

Снова агония.

Вздыхаю сочувственно, прижимаю к себе и, закрыв глаза, мягко дышу в затылок, перед внутренним взором морской берег, песок и вода окрашены в золото, волны ласково лижут берег в ритме моего дыхания, оно шумит словно эти волны.

Такие приступы иногда случаются, то с Катей, то со мной. Фантомные боли. Но болит не отрубленная конечность, а отрубленное прошлое из родного мира. Не исключено, что и Борис подвержен, но гораздо реже, все-таки иммунитет матерого руинца, но застать Бориса в момент агонии не удавалось ни разу.

Хорошо, что проходит быстро. Лучше не кидаться утешать, иначе истерика усилится, а молча обнять и помолчать вместе, пройдет само, тогда и утешать.

Впрочем, сейчас утешать не пришлось. Плач стих, плечи трястись перестали. Приподнимаю голову, вижу, что Катя уснула, красный носик сопит мирно, пленки слез испаряются.

Возвращаю голову на плащ, в нагретую ложбинку.

Как бы хорошо в Руинах ни освоились, не излечить тоску по тому, что потеряли навсегда. Не умрет желание вернуться. Быть может, оно и толкает осваиваться?

Вместо ответа пришло забвение, растворило как сок утилитки, чему я был рад.

Когда проснулись, корижор уже мертвый: шипы не дергаются.

Стоим за его пределами, смотрим на замершее кольцо шипов, блестящих от слизи.

– Что теперь будет с этой тушей? – спросил я.

– Сожрут падальщики, – ответил Борис. – Скоро налетят со всех Руин, не будем задерживаться.

Мы отправились в путь. Я спросил Бориса:

– А куски, что остались камнями? Что будет с ними?

– Сохранятся. Будет дырявый туннель. Как раз в стиле Руин.

– Там еще были плиты, что начали превращаться в плоть, но так и не превратились. Мясная часть сгниет, а каменная останется?

– Да, будет плита, только рыхлая, в щербинах, трещинах… Как древняя.

– Теперь ясно, – говорю, – почему тут все старое. Сплошь развалины…

Долго продвигаемся по полю рухнувших коридоров, учимся порхать с камня на камень, часто падаем и ловим друг друга, обломки высокие и острые, напоминает переход через скалистую местность. Над нами два-четыре этажа пустоты, высота то и дело меняется. Эти этажи теперь у нас под подошвами. Дважды натыкались на нервода, но успевали отпрыгнуть раньше, чем он вспарывал слой обвала. Интервал между первым и вторым нерводами был весьма короткий, скорее всего, молодые отростки одного большого нервода, он где-то глубоко. Похоже, как и оставленный нами корижор, старый, не может пробиться из-под обломков весь.

Проходим мимо прудов с серой густой жижей, та пузырится внутри короны береговых обломков. Пруды встречаются часто, как лужи после дождя.

– Молодые серны, – объяснил Борис. – Не бойтесь, щупальца у них короткие, охотятся на мелочь вроде смышей, гидрокрыс, цепезмей и так далее.

– Переваривают обломки в серую кашу? – предположил я, оглядываясь.

– Да, камень становится жидкой плотью, – подтвердил Борис. – Со временем пруды сольются в одну большую серну.

Поле обломков, наконец, закончилось, сменили привычные туннели, когда-то, возможно, были корижорами.

Спустя череду туннелей решили сделать привал. Подожгли горстку углечервей, но вернулась Катя, отлучалась по малой нужде, лицо встревоженное.

– Вам надо взглянуть.

– На то, как делаешь пи-пи? – уточнил Борис.

– На место, где собиралась это делать.

И вот мы у стены несостоявшегося туалета, смотрим в широкую трещину, оттуда льется свет пламени, из-за чего глаза у моих спутников словно завязаны оранжевыми лентами-масками, как у черепашки Микеланджело. И у меня, наверное, такая же.

За стеной просторный квадрат зала, по краям резные колонны, пронизаны твердыми жилами растений-вьюнов, против «нашей» стены арочный выход, от всех четырех стен к центу спускаются низкие ступени, образуя нишу.

Все поверхности в зале черные от обилия углечервей. Обычно они грызут то, на чем сидят, бесшумно, но сейчас червей столько, что воздух полон шороха, как в гигантских песочных часах.

А в центральной нише – огромное малоподвижное создание, похоже на мелких собратьев. Такое же черное, сегментированное, но башка с кулак боксера-тяжеловеса, а каждый следующий сегмент больше предыдущего, словно червь сложен из угольных глыб разной величины. Ножки крохотные, сдвинуть переростка не могут, пассивно скребут пол.

Конечная, самая большая глыба раскалена докрасна, вокруг нее танцует роскошное пламя, обжигает наши переносицы, сотни тысяч бликов на панцирях углечервей цветом как это пламя. Оно гудит, стреляет трескучими искрами.

Я покосился на Бориса.

– Что это?

Лицо его мрачное, не сразу произнес:

– Лорд.

Как уронил тяжелый камень.

– Что за лорд? – спросила Катя.

Ждем, когда Борис выйдет из хмурого сосредоточения.

– В общем, в Руинах есть монстры, что живут и охотятся стаями, типа рычунов, волкоршунов, морозавров… Есть одиночки, например, ништорм. А есть твари, у которых как в улье. Матка и рой слуг.

– Глядите! – перебила Катя. – Эта громадина пожирает мелких!

– Сами заползают к ней в пасть, – прошептал я. – Они что, совсем камикадзанутые?

– Слуги, – изрек Борис. – У них нет инициативы. Ими управляет лорд. Делают все, что прикажет. Лорды, как правило, огромные и неподвижные, не могут добывать пищу, за них добывают шестерки, рыскают по Руинам, таскают еду лорду. Но бывают лорды подвижные, бродят по Руинам со своей ордой.

– Например?

– Комарок.

– Который управляет комароем?

– Он самый. Скажите спасибо, что не встречали. Огребли бы все трое…

– Кому сказать-то?

– Если верующие, то Арху. А если не особо, то Великому Рандому. А что касается этой гусеницы, случай классический. Хотя никогда не видел лорда углечервей. Слышал только…

– Да ну!

– А что вы хотели? Руины бесконечны. Тысячи жизней не хватит, чтобы узнать все, что в них творится, а я здесь всего каких-то десять лет… Теоретически лорды есть у всех видов существ: у рычунов, волкоршунов… Просто их никто не видел. А может и видел. Быть может, где-то в Руинах есть даже города, вокруг которых лорды волкоршунов – дело обычное.

– Не по себе мне рядом с этой тварюгой, – призналась Катя. – Давайте уберемся.

– Этого обжору мы вряд ли интересуем, – говорит Борис. – Углечерви жрут камни, кости, мертвую органику, для них мы слишком живые. Видимо, углечерви наедаются, а лорд приказывает заползать к нему в пасть, перемалывает вместе с содержимым их брюшков. Но правильно, что бдишь, Катюха, лучше убраться. Про лорда углечервей ничего не знаю, не будем испытывать судьбу.

– А зачем у него пузо пылает как на пожаре? – спросил я.

– В темное углечерви теряют активность… Ладно, сваливаем. Устроим привал в другом месте.

Но прежде чем уйти, Борис долго не сводил с лорда пристальный взгляд, пришлось ждать у выхода. Борис будто хотел силой мысли пырнуть гиганта насквозь. Так обычно смотрят на заклятых врагов.

Глава 14

Искали место для отдыха, но отдохнуть нам не дали.

Мы проходили через середину высокого шестигранного зала, когда сверху под вой рычуна в прямоугольник выхода ударил столп звука, пространство на миг искривилось.

Мы задрали головы. Где рычун?!

Плиты по краю дверного проема вспучились трещинами, нашу обувь лизнула туча пыли, выход перекосило, и он обрушился.

Развернулись, бегом ко входу, но и туда бьет сверху звуковой луч, вход завалило прежде, чем успели добежать, пришлось отпрыгнуть от волны осколков.

– Наверху! – крикнул Борис.

Инстинкт сбил нас в стаю в центре зала, крутимся как звери в клетке, стволы пушек вздернуты, дула высматривают потолок и стены под ним… Стрелял рычун.

Рычун?!

Как? У рычуна мозгов как у таракана, а это – хорошо спланированная западня!

Пытаемся разглядеть феноменально умного рычуна, но наверху темно, черных дыр в стенах как сот в пчелином улье, рычать могло из каждой. Времени прошло много, уже начал подумывать, что пронесло, убежал рычун, может, и правда обычный, не хотел загонять в ловушку, так совпало…

Вновь мощный рык, но не сверху. Приглушенный, словно за стеной, точнее… внизу! Под полом!

Хруст, твердь под подошвами лопнула, нас качнуло, разломы превратили пол в архипелаг треугольников, балансируем, руки в стороны.

– Уоооо! – взвыла Катя, пытаясь не упасть.

– Влад, пальни в стену! – скомандовал Борис.

Повторять не пришлось, пушка в моих ладонях уже нагретая, гудит как свирепый хищник, черный зрачок дула зыркает на одну из шести граней зала, гашетка тонет в рукоятке, фигуры моих спутников и плиты на секунду перекрасило в цвет заката.

Рвануть к стене пришлось во время ее взрыва, рискуем попасть в бутоны огня, под залп камней, но мозаика пола проваливается, мы как рыбаки на речном льду весной.

Зажмурившись, ныряем в адские врата.

А когда обнаружили себя живыми в коридоре, оглянулись, в огненной дыре увидели, как зал обрушился, пыль выбило через брешь на нас мощной струей, бежим, чтобы не задохнуться, с головы до ног серые, будто големы.

– За мной! – приказал Борис. – Найдем гада!

Найти ближайший спуск труда не составило, дыр в Руинах как в сыре. Спустившись, помчались туда, где должен быть рухнувший пол. Подбегаем к различимой в конце коридора огромной яме, вокруг еще парит пыль, резко переходим на крадущийся шаг, а затем и вовсе животами в песок, приближаемся ползком.

Где-то впереди возня, хруст шагов, стучат камни, кряхтение, кашель, тихие ругательства…

Подползли к краю, украдкой заглядываем вниз.

Яма в два этажа, сквозь пылевую дымку видно, по свалке глыб бродит фигура в плаще, ковбойской шляпе, лицо под треугольником платка, как у бандита, на глазах очки, такие носят рабочие на заводах. Человек, как и мы, сплошь серый от пыли, налет не тронул лишь толстую, как бочонок, пушку в его руках.

Мужчина отпихивает каблуком сапога камень с футбольный мяч, носок разгребает насыпь мелких осколков.

– Да где же они? Чертовы дохляки…

Вглядываюсь в странное оружие.

Какой-то механизм, закован в пластины, как в доспехи, отсвечивают коконом бликов. Там, где должно быть дуло, торчит морда рычуна. Почти все тело животного спрятано в этот механизм, даже глаза под пластинами шлема, оголены лишь ноздри и пасть, рычун фыркает, нижняя челюсть покачивается.

– Рычемет, – шепнул Борис.

Человек в яме подошел к еще одному камню, величиной с тумбочку, сапог вбился, чтобы уронить набок, но не вышло, камень сел обратно в гнездо. Человек отходит на пару шагов, наводит на глыбу оружие, щелчок, и пасть рычуна выпустила волну сокрушительного рыка, мы зажали уши, а глыба взбухла сетью трещин. Пыль, замедлившая танец, снова взбаламутилась.

Мужчина подходит, пинает камень еще раз, тот рассыпается, сапоги нетерпеливо расшвыривают крошево, но под ним ничего, Руины вздрагивают от крепкого словца.

Мы с Катей, не сговариваясь, посмотрели на Бориса.

Но тот вдруг переворачивается на спину, руки под голову, голень закидывается на колено другой ноги, веки накрывают глаза, на губах улыбка.

Лицо Кати становится кисло-злым, у меня, уверен, такое же. Все ясно…

Очередной экзамен.

Я снова повернул взгляд к «ковбою», тот все бродит по завалам, бормоча ругань, высматривает наши трупы. Я вытянул из-за пояса пистолет, но щелчки предохранителя и затвора могут привлечь, жду удобного момента.

Еще один здоровенный камень показался охотнику подходящим естественным надгробием жертвы, вскидывает живое оружие, спиной к нам. Стараясь не шуметь, привстаю на колено, ладонь легла на затвор, большой палец вжимается в рычажок предохранителя. Я сморщился, сейчас ударит по барабанным перепонкам.

– Гррр!!!

Щелк! Щелк! Операция прошла успешно, хотя сердце колотит в ребра чересчур, надеюсь, лишь для меня. Пистолет к бою готов. Навожу на спину охотника, тот уже подошел к хрустнувшему камню, разбить сапогом.

Катя, не выдержав пыли, кашлянула.

Разбил глыбу не сапог, а пуля. Потому что охотник отскочил в сторону, а в полете развернулся, мой выстрел потонул в новом рыке, кожу как током ошпарило вибрацией, я чудом устоял, но лучше бы меня отбросило, так как крайняя плита, где я стоял, выпала из оправы, я полетел в яму.

Обожженный дозой адреналина, мозг перешел в режим «буллит-тайм», навстречу летят каменные копья углов, малейшая неудача при падении может запросто сломать хребет, пробить череп, вспороть печень и легкое…

Но Борис дрессировал не зря.

Пистолет отбрасываю, ладонь свободна, изворачиваюсь для приземления на четыре лапы, они единой пружиной толкают от плиты, что венчает гору обломков, полет перенесся в горизонтальную плоскость, я даже успел прицелиться в полянку мелких, более-менее скругленных камушков. Прокатившись по ней кубарем, распрямляюсь в кошачьем прыжке, тараню колени охотника, того опрокидывает, а я отлетаю в сторону, качусь, склон вонзает камни то в спину, то в ребра. Остановила широкая плита, ее удар как шокер.

Запоздало вскакиваю на колени, в кулаке нож, который подарил испанец Энрике, друг Бориса, но охотник уже на ногах, вытащил из-за борта плаща пистолет времен Пушкина.

Чувак просто коллекционер экзотики.

Замахиваюсь метнуть, но дуло уже смотрит на меня.

Из серого тумана на спину охотника спрыгивает Катя, припечатывает к земле, ее воинственный крик слился с криком охотника. Глаза мои округлились, на секунду замешкался, а потом рванул по склону вверх.

Катя оседлала спину обмякшего тела, из воротника плаща торчит нож, ткань темнеет, Катя держит рукоятку, нож выдергивает, злые морщинки на лице дрогнули, из раны на шее охотника выбил густой фонтанчик, с каждым импульсом бордовый родник слабеет, камни вокруг уже черные, пылевой мох превратился во влажную грязь.

– Спокойной ночи! – процедила Катя и вскочила.

Взгляд перевелся на меня, лицо сменило злость на испуг.

– Владя, ты как?

Мы обнялись, ее тепло напитывает приятной слабостью, адреналин растворяется, гематомы начинают сообщать о себе назойливее, чем хотелось бы.

– Жить буду, – улыбнулся я. – А ты прям валькирия с небес, подарок для викинга. Если б не ты…

– Если б не я, ты бы его застрелил с самого начала, – сказала Катя убито, уткнувшись носом в мою жилетку. – Дурацкий кашель!

– Он меня засек еще раньше, – вру я, – когда я с колен вставал, крошки под ботинками трещали, ты ни при чем.

К нам уже спустился Борис. Оглядывает нас, труп и все вокруг так, будто на прогулке в парке, ему бы сверток газеты для полноты картины. Сверток заменяет моя энергопушка.

– Кучеряво мужик устроился. Зачем тратить патроны, когда всю грязную работу могут сделать глыбы. Рычемет для этого – самое то. Патронов не надо, мясцом накормить после охоты, и все. А что, не пропадать же трупам. Мало того, что хозяин с новыми вещичками, так еще и ящерка сыта.

Борис протягивает мне плазмаган.

Складываю нож, тот падает в карман, пушка опускается в ладони, перекидываю ремень через голову, оружие вернулась на спину.

– Неплохо сработали, – сказал Борис. – Хотя косяков, как всегда, на целую дверь.

Развернулся к трупу.

– Та-а-ак, что тут у нас…

Ладоши схлопнулись, трутся друг о друга. Борис поднимает агрегат, названный рычеметом. Слегка вскидывает, привыкая к весу. Рычун в грозной стальной оправе сердито засопел, ноздри раздуваются, как кратеры, сужаются в трубочки, из них бьют горячие струи, рептилия порыкивает, но даже столь сдержанное недовольство заставляет камни сорваться с потолка, покатиться по склонам, со стен ссыпались песчаные занавески, рычание словно усилено сабвуферами.

– Вещь хорошая, но в торбу не влезет, – говорит Борис. – Убить из нее сложно, разве что в упор. А так годится лишь с ног свалить, оглушить, оружие из рук выбить… Полиция некоторых городов использует рычеметы для наведения порядка. Есть даже ферма, где такую породу выводят специально на рычеметы, чтобы и компактные, и легкие, и рычали как церберы.

– А как он работает? – спросил я.

– Да проще простого. Рычуну надевают шлем, тот слепнет, агрессивность падает. А механизм при нажатии на спуск вонзает в тушку иглы. Реакция на боль сами знаете какая.

– Ужас! – Катя прикрыла рот ладошкой.

Жмется ко мне сильнее, глаза во всю ширь смотрят на зубастого пленника адской машины.

– О, а вот это вещь! – обрадовался Борис.

Кладет рычемет под ноги, вынимает из пальцев трупа кремневый пистолет. Вертит перед носом, рожа светится.

– Это ж раритет!

Театральная стойка, рука сгибается, пистолет на уровне лица.

– К барьеру, сударь!

Посмотрел на пистолет снова, хохотнул и принялся засовывать в торбу.

Катя, тем временем, опустилась на корточки рядом с рычеметом, ладошка нежно гладит горло рычуна, тот сперва порыкивал, но теперь успокоился, кайфует как домашний кот.

– Бедненький, – прошептала Катя, голова резко к нам, волосы хлестнули по щеке. – Давайте отпустим!

Борис скорчил жалостливую мину, изрек плаксиво:

– Птичку… жалко!

Маска лицедейства резко сошла.

– Девочка, ты хоть помнишь, сколько таких птичек успела заколоть, прирезать и перестрелять?

– Это была охота! – почти закричала Катя. – Ради добычи! А это… это…

Она снова взглянула на рычуна, погладила.

– Живодерство!

Добавила:

– Мы же не мучили! Раз – и наповал. Они и понять-то не успевали.

– Ну так пристрели, какие проблемы? – пожал плечами Борис. – А потом забери мясо. Будет как на охоте.

– Не будет! У тех был шанс удрать, все по-честному. А это казнь!

В итоге пришлось уступить, ибо Катя пустила в ход главное женское оружие – слезы. Со словами «Ладно, ладно, не реви только!» Борис пустил в ход свое – пауков. Плач оборвался, Катю распял страх, я прижал к себе, понимаю ее прекрасно. Но я-то привык, а вот Катя видела маленьких союзников Бориса гораздо реже.

Пауки выползают из рукавов, полы плаща роняют арахнидов словно капли кровавого дождя, алые цепочки шуршат, оплетают рычемет, механизм исчезает по бурлящим коконом.

– Займитесь трупом, – приказал Борис. – Соберите все, что найдете.

За сие грязное дело беремся почти с удовольствием: отвлекает. Зрелище все-таки жуткое.

Основную часть мародерства взял на себя я – раздеваю, а Катя лишь обыскивает протянутые мной вещи, раскладывает на камнях. То и дело косимся на паучий котел. Не знаю, как Борис управляет краснопузой бригадой во всей ее сложности, но мы стали свидетелями того, как пауки разобрали рычемет на запчасти, стащили в кучку, которую Борис не поленился скидать в торбу. Пауки примотали освобожденного рычуна паутиной к камням. Рычун, будучи избавленным от шлема, начал подметать каменное поле волнами рыка, заклубилась пыль, а мы морщились от боли в ушах.

– Ну что, теперь твоя душенька довольна? – ехидно спросил Борис Катю, перекрикивая рычуна. – Валим отсюда. Паутина его долго не удержит. А еды ему на первое время хватит.

Борис кивнул на раздетого охотника, тот, к слову, оказался совершенно лысым, бледным и худощавым, словно прошел курс химиотерапии. Продукт, можно сказать, диетический.

Мы спешно забрали его вещи, я нашел среди обломков свой пистолет, а затем мы полезли по стене, вместе с нами карабкались пауки, вернулись под плащ Бориса, когда мы забрались на берег ямы. И как он только таскает эту паучью армаду? Бррр!

Смотрим, как рычун выпутывается из сетей, заботливо сжимаю Катину лапку, улыбаюсь ей, поцелуй в висок, притягиваю к себе за плечи, давая понять, что все сделала правильно. На моей груди Катя закрывает глаза, расплывается в улыбке, чувствую, как ее мышцы расслабились.

Рычун паутину порвал, по камням затопали лапки, имеющие свойство распространять сейсмические кольца, и мы спешим убраться, пока не накрыло звуковое цунами, эхо ярости еще долго звучало за нашими спинами.

Позже, на лестнице, что ведет на этаж выше, столкнулись с группой из трех человек: подростка, мужчины средних лет и боевитой старушенции. У каждого на лбу татуировка в виде стрелки, что указывает вверх.

– Лестниц вам, добрые люди! – поприветствовала бабулька. За спиной рукоять катаны, в кобуре что-то вроде нагана. На груди седая коса, глаза как влажные сливы.

– Лестниц!

– Лестниц!

У ее спутников сильный акцент. Как выяснилось, по-русски говорит только воинственная очевидица товарища Сталина.

– Культ Небесного Арха, – пояснил Борис, когда мы шестеро сидели на лестничном пролете вокруг дружеского костра. – Его члены верят, что Руины не бесконечны, у них есть предельный этаж, верхний. И что из Руин можно выбраться, если всегда идти вверх.

– И что там, на крыше? – полюбопытствовал я.

– Свет солнца! – сказал седая амазонка. – В его лучах раны и болезни исчезают мгновенно, а тамошние сады такие плодоносные, что еды хватит на всех! Там обретем бессмертие!

– А почему это райское место именно на верхнем этаже, а не на нижнем?

– Подниматься вверх гораздо труднее, чем спускаться, юноша. Арх избрал нас, чтобы мы искоренили в себе слабости, пройдя сквозь ад Руин. Лишь в испытаниях проявляются наши самые прекрасные качества. Как, увы, и самые скотские. Но это дело выбора каждого. И наша цель – искоренить в себе все самое скверное на пути вверх, чтобы войти в сады Арха достойными его солнечного мира!

– И когда, по-вашему, дойдете до крыши?

– Когда достигнем совершенства, Арх явит нам последнюю лестницу.

Странно. Задним умом понимаю, что чушь собачья, но слушать приятно. Дойти до верхнего этажа – это все-таки не сожрать энное количество людей. Хоть и фанатики, но фанатеют, по крайней мере, в правильную сторону. Мне бы так. Глядишь, стал бы таким же бодрым, жизнерадостным и спокойным.

Посидели очень уютно. Словно перенеслись в кусочек другого мира. Такие моменты обязательно остаются в коллекции памяти драгоценными кристаллами. Даже расходиться не хотелось. Разумеется, проповедники агитировали присоединиться к их дружной компании, набить татухи на лбах и полезть по вертикали, а мы с Катей, чего таить, были близки к согласию, приятно быть под боком у такой атомной электростанции позитива. Но вмешался Борис.

– Нам в Колыбель. Жаль, конечно, но пока не готовы к столь великой очищающей миссии, надо все как следует осознать, взвесить, карму от пыли протереть, ну в общем… Но к сведению примем! Если что, увидимся в садах!

Мы взошли на этаж выше, помогли адептам культа Небесного Арха проковырять дыру в потолке, пожелали друг другу лестниц, бродячие руинные клирики помахали нам из потолочного лаза, сверкнули улыбками, и мы пошли по коридору, получив психологический бонус на долгое время.

Заночевали в высохшем фонтане, вокруг него мерцает роща сонных грибов. А у подножия рощи – кладбище скелетов, как звериных, так и людских, скрученных гифами. Дабы уберечься от сияющих в воздухе спор, лица пришлось повязать платками, похожи на убитого Катей «ковбоя». Края фонтана Борис полил слизью утилитки, почему-то именно ее сонные грибы не переносят. Ею же вымазал потолок над фонтаном, чтобы гифы не поросли в обход и не спустились на нас.

Борис вырубился почти сразу, храпел так, что песчинки дрожали. Мы с Катей, лежа на плащах, в бандитских масках, заговорщически переглянулись, словно собрались грабануть поезд под носом у шерифа. В кои-то веки даже прятаться не надо, Бориса сейчас не разбудит и танковый залп. В мягком радужном свете грибов действо предвкушалось особенно красивым. Между прочим, в культе Небесного Арха это пороком не считается, если все по обоюдному, конечно, даже наоборот, святое дело, радость жизни, так что почему бы не приобщиться к некоторым аспектам религиозного учения…

Ага, приобщились, как же.

Стоило обняться – и вырубились вслед за Борисом, продрыхли до утра как мертвяки в могилах, Борису пришлось будить.

Глава 15

Через полдня пути остановка, можно пообедать, вздремнуть часик-другой. До полноценного ночлега как до Китая, но набрели на рощу убьежей с островком незаселенных иглами плит, грех не использовать. Я и Катя дурачимся, швыряя камни в плиты, зараженные коварным кустарником, те выпускают кошмарный репей, на него можно насадить барана, мечта инквизитора. Копья выстреливают не только где ударил камушек, но и из кирпичей по соседству.

– И они еще обвиняли в живодерстве, – сказал с игрушечной укоризной Борис, помешивая углечервей в костре. – На каждый выброс убьеж тратит силу, метаболизм такой, что хватит вскипятить ведро воды, а запасы не вечные. Пройдет по кусту добыча, а сил вынуть шипы не будет, помрет от голода.

Мы посмеялись, но камушки падать вскоре перестали. Вот ведь Боря, манипулятор. На меня не повлиял даже внутренний контрдовод, что в случае нехватки сил у куста останется жить потенциальная жертва.

Я и Катя уходим на прогулку.

– Далеко не отходите, – сказал Борис как обычно.

С грацией балерин проскакиваем по цепочке плит без трещин, значит, без шипастых мин, прыг – и кольцо убьежей позади. Скрывшись за углом, досыта целуемся.

– И не забываем предохраняться, – донесся голос Бориса. – Прерванный акт – тоже выход.

Губы нехотя расклеились. Назло свалим подальше!

И таки свалили, но не назло. Просто увлеклись, набрели на сеть коридоров, белоснежных от корок льда. Здесь прошел морозавр. Одному Арху известно, по какой причине буйствовал: дрался, сезонно сбрасывал шкуру, рожал, но побочный эффект завораживает.

Бредем, сплетя пальцы, по ледяным трубам, головы вертятся, взгляды цепляют завитки изморози, под потолком лес кольев из полупрозрачного синеватого стекла, перед ногами расступается холодный туман, перешагиваем заснеженные перешейки.

– Если бы не холод, – признается Катя, – я бы тут поселилась.

– Ничего, найдем еще дом, краше этих ледышек, – пообещал я.

– Мечты-мечты, – вздохнула Катя, но прижалась ко мне.

Вышли из ледяного лабиринта с другого конца, через пару коридоров развернулись, пора в лагерь, наверное, уже обед готов, но внимание Кати перехватила арка сбоку, она ахнула.

– Гляди! – прошептала.

Я повернул лицо, и рот раскрылся. Коридор за аркой оккупирован зарослями ультравы. До сих пор мы встречали только одинокие пучки этих призрачных фиолетовых растений, но чтобы целая плантация…

Катя мои объятия покинула, шаги вглубь коридора отзываются эхом, чуть обмякшая фигурка, плавные, словно боятся спугнуть, движения ясно говорят, что девушка очарована. Я тоже подался в коридор, солнечное сплетение уперлось в Катин рюкзак.

Нити ультравы колышутся, как им и положено, словно под водой, похожи на водоросли. Их мягкое сияние пропитывает плиты лиловым. Ультрава прозрачная, как привидение. Борис рассказывал, что ультрава растет в другом измерении, не исключено, что там же, где обитают стеклотины. Сорвать ультраву трудно. Проходит сквозь руку, как самый настоящий призрак. Чтобы сорвать, да и вообще – ощутить прикосновение, нужно свои движения замедлить. Синхронизировать потоки времени в разных измерениях. Звучит просто, но на деле требует адского терпения. Если чуть-чуть дрогнуть, ускориться на миг, колоски ультравы пройдут сквозь плоть, и придется начинать заново. И это – просто чтобы сорвать. Не так уж трудно заставить себя двигаться как тормоз минуту, а если час? Сутки? Травку-то нужно донести из диких коридоров в лабораторию города. А то опустишь в колбу, обрадуешься, рванешь домой, а травка сквозь стекло – и тю-тю!

Кстати, раз уж помянул стеклотину, а не может ли быть, что…

Катя присела.

– Красота…

Ее лапка тянется к лиловому хохолку.

– Погоди-ка.

Я перехватил ее запястье. Она, завернув волосы за ухо, обратила ко мне личико.

– В чем дело?

Из черной пустой ячейки в стене, где был когда-то кирпич, я выскреб пальцами горсть песка, швыряю над зарослями ультравы.

Катя подпрыгнула, отшатнулась ко мне, я поймал.

– Зараза! – выругалась.

– Красота требует жертв, – изрек я невозмутимо. – Порой даже очень буквально.

Как и думал, между нами и зарослями – стеклотина. Песчинки увязли, перед нами возникла серая мутная гладь, словно потускневшее зеркало, которое давно не отражает.

– Чувствовала же дура, что-то не так, – процедила Катя. – Не бывает ультравы так много, а все равно клюв разинула как клуша.

– Заросли настоящие, только не здесь. Стеклотина показывает коридор, куда жертве хочется попасть. Устоять нелегко.

– Давай вернемся.

– Разумно.

И мы пошли к туннелям, которые морозавр сделал храмом кристаллов и зеркал. Под стук шагов наслаждаюсь ощущением себя каменной стеной, за которой красивой девушке не стыдно спрятаться. Глупый пацанский инстинкт, а все равно приятно. Прав Дарвин, обезьяны мы, хоть и в галстуках.

Из размышлений на тему собственной крутизны вывела странность, с каждым шагом ее все труднее игнорить. Помню, что после снежных коридоров мы прошли пару туннелей. А сейчас прошагали не меньше пяти, а проема, белого и пухлого от ледяных наростов, в пеленках морозных облаков, все нет. Храню уверенность снаружи, грудь колесом, взгляд орлиный, но сердце бьется чаще обычного, и Катя чувствует.

– Влад, мы уже должны были…

Она не договорила. И так ясно. По виску течет капля, сердце долбит как поршень отбойного молотка. Стоило событиям пойти не по плану, и плиты моей стены полопались как мыльные пузыри, за ними не то что Кате – мухе не спрятаться. Но упрямо веду девчонку за собой, хотя бы сохранить иллюзию, что все под контролем.

– Как? – спрашивает она дрогнувшим голосом. – Как мы заблудились? Я же помню…

Вот и я в панике задаю себе то же. Но в глубине души ответ знаю, просто боюсь признаться. Борис предупреждал, Руины постоянно меняются. Если вернуться на десяток коридоров, можно не узнать, поэтому занудно советовал не отдаляться от лагеря. Но бдительность со временем затупилась, ведь регулярно отдалялись, например, в туалет, и ничего…

Но здесь как со СПИДом. Достаточно раза. И хоть заоправдывайся, что с предыдущими девяносто девятью бабами все было норм.

Я прихлопнул на шее комара, болючий, скотина.

Мысль, что навсегда остались без Бориса, всколыхнула сознание, но вовремя вспомнил, что теперь мы не дети, под строгим сенсейством Бориса взматерели, теперь есть неплохой шанс выжить, наших мозгов все же хватило взять с собой снаряжение. Я стиснул ремень, что держит на спине плазму, губы сжались в злую нить.

Хлоп! Катя даванула комара на тыле ладошки.

Я вдруг заметил, что хруст песка и каменных зерен под подошвами обрел неприятную примесь, будто наступаю на что-то склизкое, скользкое, я придержал Катю, мы не поскользнулись только потому, что ухватились друг за друга.

Приподнимаю ботинок, взглянуть на подошву.

Протектор влажный, блестящий, черно-серая грязь, из нее торчат сотни комариных крылышек.

Лишь сейчас я обратил внимание на соседние плиты, на стены и потолок во всем туннеле.

Комары. Целые поля комаров, плотные, как ковровый ворс, на каждой плите густая щетина мелких тварей, серых как плиты, поэтому не разглядеть, если не сконцентрироваться. Весь коридор в сером мхе насекомых. И если эта масса сорвется с камней разом, хлынет на нас…

Крадемся назад, как по заминированной земле, по своим следам, где сверкает давленная комарья каша, стараясь не задеть комариков, что по берегам отпечатков. Носатые вампиры-одиночки бзыкают вокруг нас, кусают, боль как от пчелиных жал, но не давлю, боюсь спровоцировать всю эскадрилью.

Опора под ногами резко просела, Катя вскрикнула, проваливаемся, пальцы инстинктивно хватают воздух вокруг, уцепились за что-то, картинка перед глазами дернулась и замерла, покачивается. Я повис на сухом корне, он растет из стены, а на ноге висит, как на лиане, Катя.

Плитопад отгрохотал, и ногу отпустило, Катя спрыгнула, тут невысоко, сползаю по корню, кулаки сжимают конец, и я тоже спрыгиваю.

Мы в зале высотой в два этажа, площадью со школьный спортзал, глухо как в танке, если не считать люк в потолке, откуда мы упали. Над дырой уже клубятся жужжащие тучи, разбухающие шары насекомых, тесня друг друга, вдавливаются в темный каменный капкан.

– Бежим!

Я рванул Катю за руку, утягивая вглубь. Остановились в центре.

– Тупики везде! – паникует она.

– Поправимо.

Со спины в ладони спрыгивает плазмаган, предохранитель щелчком благословил, комариный гул вжимается в стены ревом реактора. Нажатием на гашетку срываю с поводка красную змейку, она разрывает дальнюю стену, словно крысу на кровавые ошметки.

Под потолком пелена комаров, вот-вот накроет смертельным смогом. Мы рванули к горячей пробоине, когда осколки взрыва еще не отстреляли, но к нашему ужасу из свежей дыры вслед за бутонами огня повалили еще более тяжелые и завывающие тонны комаров!

Пятимся, страх вертит нас в центре зала, мозг в осаде понимания: весь каменный ящик утоплен в комарое как «Титаник» в пучине океана. Сейчас сомкнется кровососущий купол, одежда утыкана сотнями маленьких злых поршней.

– Катя, смотри!

Тычу в боковую стену, едва веря в удачу. Из трещины растет корень, такой же, что спас при падении. На одном из корешков блестит тугими полушариями овальная серая ягода.

Каменная слива!

В торбе Бориса, он говорил, есть три камнесливы, ягода чрезвычайно редкая. Созревает около сотни лет, накапливая сок камня. Абсурд, но звучит. Сока в камнях как молока в птицах, отсюда и астрономический срок созревания. Но главное – если выпить глоток сока, кровь мгновенно превращается в гремучую смесь, которую комары и их лорд комарок не переносят на дух. Крылатые вампы облетают стороной, есть шанс убежать, но длится эффект недолго.

Искра ликования потухла, я осознал, что нас двое, а ягода одна.

Катя метнулась к стене. Сомкнувшееся полотно роя под ее напором порвалось, но «лоскуты» ее облепили, под их террором Катя врезалась в корень, пальцы с дрожью тянутся к сливе, ягода исчезает в кулачке. Челюсти девушки заработали яростно, слышу чавканье, хлюпанье, комариная мгла сгустилась, гул будто внутри колокола, а по нему лупят пулеметы. Катю сделали черным силуэтом с вибрирующими краями, глухой, искаженный роем крик, Катя крутится как смерч, пытаясь стряхнуть и закутаться в плащ с головой.

И вдруг комары слетели с Кати разом, словно взорвался черным пухом гигантский одуванчик, вокруг Кати сфера пустоты.

Она нерешительно разгибается, сквозь тонированный шар вижу перекошенное лицо, припухшее, красное, в кровавых веснушках, веко не поднимается.

Взгляды сплелись в хрупкую цепочку.

А если бы сливу сорвал я? Отдал бы? Не знаю. Но чувствую себя кинутым. Хотя все равно кто-то должен был остаться за бортом, а времени играть в благородство не было, счет шел на секунды, но…

Катя, неужели даже не попытаешься меня…

Крикни хоть что-то!

Тьма комароя вокруг меня все гуще, я как в цистерне с нефтью, мокрый, словно окатили из ведра ледяной водой, сердце бьется так, что у него есть шансы убить меня прежде, чем я захлебнусь комарами. Сквозь летучую черную жижу успеваю заметить, что Катя бежит к выходу, который прострелил я, кровожадные тучи шарахаются от нее как от чумы. Катя ныряет в дыру, но этого уже не вижу, масса комаров видеть дальше не позволяет, уши вот-вот лопнут от жуткого гула, в нем даже рев пушки растворился как сыр в кипящей смоле.

Арх, пусть это будет быстро и легко, прошу…

Ну же, сознание, потеряйся, чтоб тебя! Неужели я такой стойкий?! Видел же, как комарой убивает, сотни тысяч насосов выкачивают из тела кровь за время одного вдоха, боль адская, сейчас узнаю, что такое гореть на костре как Джордано Бруно…

Но изнывающая от жажды чернота вдруг отхлынула метра на три, стало светлее, обнажились плиты пола, трещины, сточенные веками булыжники, сморщенные корни, плодоносящие столь нужными сейчас серыми сливами гораздо реже, чем хотелось бы…

Не пойму, в чем дело, озираюсь, колени дрожат, вокруг просторный колодец с черными волнующимися призраками стен, тошнотворный вой по-прежнему дает понять, что живым не уйду. А мертвым – тем более.

Напротив меня из тумана комаров выплывает человекоподобная фигура, и мои ноги превращаются в вату, задница ударяется о пол, почти не чувствую, ноги отталкивают назад, взгляд мой буквально засасывает сила, что исходит из глубины пустых черных глазниц. Он медленно шагает ко мне.

Тело скрыто под белым балахоном в кляксах свежей крови, от рябиновых крапинок до сочных лепех и осьминогов, их «щупальца» сползают с краев халата на камни кровавыми мазками. Из-под ткани видны лишь пятнистые кисти, пальцы длинные, сильные, черные ножи когтей, на пястях такие же черные шипы. Вместо волос саблевидные иглы, лежат друг на друге, как у дикобраза, а лицо под стальной маской, похожа на личину киношного Хищника, но глазницы больше, из них, как дым из труб, валят комары, нос и рот слились в длинную кривую иглу, загнута вниз, на ней блестит кровь, с кончика падают капельки.

Комарок. Лорд комароя.

Шагает ко мне, под тканью очерчиваются линии сгорбленного, как у вурдалака, тела, и откуда-то ЗНАЮ, что в этом теле сила колоссальная, оно такое гибкое, прыткое и прочное, как монолит из металла, волкоршун на его фоне тряпичная кукла, а комарок… если прыгнет, то пробьет три ряда стен и даже не поцарапается, не потеряет ориентацию в пространстве, ему это как пройти бумажную стену в японском доме.

И этому знанию сопротивляться невозможно, с каждым шагом комарок посылает подавляющую ментальную волну, она смывает волю как песчаный домик, растворяет сомнения в могуществе лорда.

Как же он силен! Зачем таскает с собой комаров, и без них ему ничего не стоит вырезать город и выпить кровь каждого жителя, комары скорее обуза, нахлебники, нежели помощь.

Спина уперлась в стену. Физическое чувство опоры ослабило пресс гипноза, и я вспомнил, что в пальцах запуталась рукоятка энергопушки.

Не понимаю, как, но зачем-то ее поднял, нижняя челюсть ствола шлепнулась в ладонь, дуло глядит на окровавленный халат, палец гашетку топит.

Багровая комета прошла сквозь тело существа, в балахоне дырка с мандарин, комета исчезла в комариной ночи. Может, взорвала стену, но я не услышал, комариная мгла как бездна, снаряд будто улетел в космос.

Комарок даже не вздрогнул, не опустил голову посмотреть на дырку. Его рука протянулась ко мне, и пушка из моих ладоней вырвалась, влетела в ладонь лорда, как булавка в магнит.

Он мягко перехватывает пушку обеими руками, будто опытный снайпер винтовку, с которой прошел не одну войну, осматривает внимательно, клубы комаров из глазниц оседают на оружие, обволакивают вуалью.

«Пушка-вампир», – проворочалось в моих мыслях рычащим басом, таким низким, словно со мной заговорила Вечность.

Комары, как по команде, слетели с пушки, жилы на кистях комарока вздулись по направлению от запястий к оружию, посинели, кулаки стиснули ржавую сталь, будто мясо с ней срослось, жилы пульсируют, кажется, что вкачивают кровь лорда.

Ржавчина с граней пушки осыпается, и сталь заблестела чистыми серебряными бликами, как маска лорда.

Плазмаган новенький.

А на экранчике боезапаса горит:

«300».

Комарок нежно барабанит волной пальцев по нижней части ствола, будто ласкает шейку ручного зверя, из-под дула с изящным стальным вжиком вылез плоский штык с зазубринами как у гарпуна, посередине темный желобок кровостока.

«Пушка-вампир… у человека, – пророкотало в моей голове. – Откуда?»

Глазницы маски опять ко мне, голова чуть вбок, лорд изучает меня так же, как изучал оружие.

Разум потрясло раскатистое эхо, жуткое и проникающее, будто Руины задрожали и сейчас рухнут, я скукожился, лицо исказила гримаса. Лишь когда эхо стало ослабевать, я понял, что это было.

Смех.

«Забавно», – прокатилась по мозгу лавина.

Комарок плавным движением кинул пушку мне. Одному Арху ведомо, как я смог поймать, ведь уже как раздавленный овощ, меня вообще нет, так, вяло мыслящие амебы на периферии сознания.

Лорд метнулся ко мне – так быстро, что за ним остался призрачный шлейф из его собственных контуров, ладонь разбила стену рядом с моим ухом, утонула в ней, а глазницы оказались против моих глаз на расстоянии слабого, полумертвого дыхания, острие стального носа упирается мне в живот.

Не знаю, как долго вселенская пустота глазниц держит меня, микроба, в себе, но слышу буквально всей поверхностью тщедушного тельца:

«Вонзи жало в плоть жертвы, и узнаешь, как приятно… когда чужая сила становится частью тебя».

Пустота замогильно дышит, чего-то ждет, под ее всепоглощающим взглядом я откуда-то нахожу силы стиснуть пушку до дрожи в мышцах.

«Развлекайся».

Комарок оттолкнулся от стены назад, вновь оставив цепочку своих силуэтов, исчез в пелене комаров.

Не могу прийти в себя, холодный как мертвец, на мне сухого места нет, не сразу дошло, что совсем один, хотя тучи комаров все еще танцуют сплошными завесами. Сглатываю, пушка прижимается к груди, горячая, готовая к бою. Из-под ствола торчит штык-нож, на белом луче лезвия сияет звездочка.

Тьма насекомых начала медленно сжиматься вокруг меня.

Черт! Сквозь эту массу не пройти, даже пушка не поможет, но выбора нет, иначе сожрут, придется рвануть к бреши, разглядеть бы ее, а то долбанусь лбом о стену…

Нет, не успею. Только окунусь в эту кашу – и сожрут, выпьют всего до капельки, твари! Меня колбасит, спина вжимается в стену до боли, все мое естество противится нырять в омерзительную гущу.

Слева от меня комарой выплевывает глянцевый плащ цвета карамели, узнаю шпоры на сапогах, лицо завязано платком, на глазах очки, что я снял с убитого охотника, а в руке факел, за ним трещит хвост искорок, как от бенгальских огней, это комары лопаются в огне, другая рука хватает меня за шиворот, рывком ставит на ноги.

Рука с факелом обнимает за шею, нагибает, ладонь второй вталкивает мне в рот что-то круглое.

– Жуй! – приказал Борис.

Кусаю, щеки и язык ополаскивает жгучая, как ментол, вода с горьковатым вкусом, никогда не пробовал каменной сливы, но уверен, это она.

Бежим, пригнувшись, комары расступаются, будто кто-то отдергивает ряды занавесок, влетаем в пробоину, автора которой по-прежнему держу, прижав к груди.

Не знаю, куда Борис ведет, ему виднее, пробегаем поворот за поворотом, коридоры меняются, все как один сумрачные, темно-синие, комары плавают как тополиный пух, но рой позади, лишь его вой еще доносится.

Борис снял маску, шею мою отпустил, бежим чуть медленнее.

– Не ходите, дети, в Африку гулять, – изрекает на бегу.

– Как ты меня нашел?

– Секрет фирмы.

Далеко позади – истошный женский крик. Комарой взревел, торжествуя, а до мозга докатилось эхо кошмарного мысленного смеха, уже доводилось слышать.

– Катя!

Я обернулся, но Борис вонзил пальцы в плечо.

– Ее не спасти. Лучше не мешкать, а то нагонят.

Я обреченно потрусил за Борисом. Сок сливы помешал комарам кусать Катю, но не мешал ее преследовать, ждать, когда эффект сливы пройдет.

– Эй, когда успел прокачать пушку?

Вопрос вернул меня к реальности.

– Секрет фирмы.

Борис с усмешкой покачал головой.

– Все равно не поверишь, – сказал я.

– А ты расскажи, чем Арх не шутит…

И Арх опять пошутил. Едва смылись от комароя, как случилось непредвиденное. Так увлеклись бегством, что не успели затормозить перед возникшей за поворотом ямой, вернее, Борис успел на самом краю, растопырив руки, но его протаранил я, и мы полетели на дно.

Я услышал:

– Стеклотина!

И мы упали на пол тюремной камеры. Коридоры, по которым бежали, были темно-синие, а здесь все светло-коричневое, оранжевое пламя настенных факелов. Над нами ни следа ямы. Глухой потолок, стены с трех сторон, а четвертая – вертикальные прутья решетки.

– О, свежее мясцо!

– Еще две мышки в мышеловке, ха-ха!

По ту сторону клетки двое мужчин, в полумраке и за шеренгой прутьев лиц не видно, сияют красные плащи с капюшонами, один из незнакомцев вертит в пальцах кривой зубастый кинжал, такой же в свое время я отнял у Курта, каннибала, адепта Кровавого Арха.

– Вот жопа! – прошептал Борис. – Из огня да в полымя…

Шипение… Нос учуял сладковатый запах, по полу стелется едва заметный ковер газа, подается из медных трубок между плитами, обзор мутнеет, прутья раздваиваются, кажется, что за ними не двое, а четверо, голова как свинцовый слиток, опускаю ее на плиту, веки прячут меня от внешнего мира, и утягивает на дно медовая тьма.

Часть 4

Культ

Глава 16

Очнулись в другой камере. Вместо решеток здесь нерводы, растут из четырех краев проема, переплетаются в хаотичную сеть, по гребням пульсируют электрические змейки. От толстых корней отходят мелкие, колышутся в воздухе, с них стреляют искры. Не то что руку просунуть меж корней – подойти к ним себе дороже.

На стенах вместо факелов – тоже нерводы, молоденькие. Нити молний текут сплошными потоками, камера утоплена в дребезжащем синеватом, как в морге, свете.

– Мы здесь уже сутки, – рассуждает Борис, вышагивает вдоль живой клетки на безопасном расстоянии, – а эти психи жрать нас не торопятся. Наоборот, сами жрать дают. Утром каша с мясом, на обед печеные плитожуки… Думаю, и ужин будет сытный.

– Кормят как на убой, – подтвердил я вяло, сидя у стены.

– Я бы сказал без «как».

Но меня не проняло. Хотя все это жуть как потрясно, мы вдруг попали в самое сердце культа Кровавого Арха, но мозг за реалом не поспевает, я еще там, в плену комаров, пытаюсь принять факт, что Катя погибла. Дважды. Когда ее съел рой, и до того, когда бросила меня на съедение.

В чувство привел легкий пинок в бедро.

– Хватит пялиться в одну точку. Подъем.

– Зачем?

В ответ пятка Бориса пихнула в плечо так, что я откатился в угол. Подпрыгиваю, кровь тут же вскипела.

– Охренел, что ли?!

– Старших надо слушать.

Сам от себя не ожидая, кидаюсь на Бориса с кулаками, но вскоре, разумеется, лежу, впечатанный мордой в пол, Борис держит мои руки скрученными за спиной.

– Ну вот, теперь похож на живого, – сказал весело.

Отпустил.

Вскакиваю, ноздри раздуваются, буравлю взглядом насмешливые глаза, ладони стряхивают со свитера каменные крошки и пыль, потираю щеку, ступни перетаптываются, все-таки трудно без ботинок, пол шершавый, колючий, носки уже словно поработали мишенью в тире. Но мышцы лица постепенно расслабляются, всматриваюсь в лицо Бориса, по нему и не скажешь, что узник людоедов. Будто попал на халяву в дорогой отель.

А ведь Борис меня вытащил.

Мало того, что как-то нашел, так еще и сунулся в пекло, рискуя быть сожранным комарами и лордом. А мог бы пойти дальше, матерый очерствевший руинец, без нас бы не пропал, наоборот, меньше возни с ребятней, а на его глазах за десять лет ребятни погибло столько, что жалость притупилась. Но все равно – спас.

– Че так на меня смотришь? – усмехнулся Борис, осматривает себя. – Ну да, без плаща сам себя не узнаю. Будто голый.

И не только без плаща. Культисты отобрали нож, дробовик, сапоги, а самое печальное – торбу. Больная тема, веселость Бориса треснула, он едва успел трещинку спрятать. Факт плена огорчал его куда меньше, чем отсутствие торбы и других вещей. Да и я переживаю за торбу Бориса больше, чем за свой рюкзак, пистолет, ботинки… Хотя плазма – это да, драма. Особенно когда получил ее новой, с полным боезапасом. Где теперь наши богатства?

Ладно, хоть до трусов не раздели. Похоже, они тут не мелочатся, что заметно по размаху тюрьмы. Явно не бедствуют.

– Давай. – Борис ткнул подбородком мне под ноги. – Упал, отжался. Пятьдесят раз.

– Нашел время.

– Время самое то. Торопиться некуда, почти санаторий, трехразовое питание… Время заняться здоровьем.

Я не стал дожидаться пинка. Скоро перед глазами то зумился, то отдалялся пол: глина между плитами, флер трещин, бугорки, щербинки, как рельефная карта опустынившейся земли. Монотонный процесс помог сосредоточиться на текущем. Вспотел, но душа остыла.

Перевожу дыхание лицом к решетке, ладони на поясе. Борис сбоку, вытащил из кармана твидового пиджака бензиновую зажигалку с барельефом орла и смятую пачку сигарет. Чирк! Я учуял запах табачного дыма, Борис смотрит туда же, куда я, – на тюремный зал.

– Первый раз в улье Кровавого Арха, – сказал Борис. – Доводилось мне разгонять шабаши, охотиться на тайных адептов в городах, даже участвовал в штурме одного из мелких штабов. Но сюда, на главную базу, пускают далеко не всех членов культа. Тот, кого ты умочил, Курт, мелкая сошка, только мечтать мог об этом месте. Где находится главный штаб и как сюда попасть, знают лишь те, кто на верхушке в местной иерархии.

С той стороны зала тоже решетки из нерводов. На нашей половине, наверное, тоже есть камеры, за стенами. Нерводы не позволяют подойти близко, обозреть зал, но судя по эху от голосов, зал тянется на большое расстояние. А суть реплик заключенных и надзирателей сообщала, что в тюрьме не один этаж.

– Ловко придумали, гады, – сказал Борис. – Стеклотина как ловушка для отлова людей. Хоп – и ты у них в логове. В самом сердце культа. Интересно, сколько таких стеклотин в Руинах?

– Но как им удалось приручить стеклотин? Расставляют где хотят, так те еще и добычу переносят именно туда, куда нужно этим уродам.

– Сам бы не прочь узнать. За такую технологию можно купить что угодно. Телепорт из города в город! Без поисков, без затрат времени, без рисковых походов через коридоры с дикими тварями…

Борис бросил окурок в решетку, та дернулась, дала искры, а мимо шагает тюремщик в красном плаще, за ним переставляют лапы спокойно, как верные псы, три волкоршуна, клювы отсвечивают, под гладью бурых перьев перекатываются валуны мышц.

Навстречу шаркает скелет со стопкой грязных мисок, из них ели пленники, несет на кухню. Кости тусклые, пожелтевшие, между ребрами серые пушистые паутинки, болтаются ветхие лоскутки одежды.

Не дадут человеку поспать, мертвых – и тех эксплуатируют.

– Мы от скелетов задницы рвали, – возмущается Борис, – а этим гадам они тапочки в зубах носят. Зажрались!

– Откуда у людоедов такое могущество?

– Вот и я о том же… Вряд ли додумались сами. Вседозволенность и безнаказанность стимулируют деградацию, а не прояснение ума. Думаю, у этих тупиц есть один мозг. Сидит где-нибудь в четырех стенах, изобретает всякую круть, а они его охраняют. Жрать готовят как царю, девок красивых таскают…

К нашей камере подошли двое культистов и стая волкоршунов, я насчитал семь клювов.

Один из каннибалов худой, мне до подбородка, сгорбился как питекантроп, пальцы теребят край плаща, глазищи жадные, язык трется о медные клыки. Имплантированные челюсти из меди не позволяют рту закрыться, с губ текут ручейки слюны. Медные челюсти говорят о низком ранге.

– Давай сожрем прямо здесь, брат Гюнтер! – прохлюпал тощий. – Хочу послушать, как они будут орать!

– Заткнись! – рыкнул второй с сильным акцентом. – А то тебя сожру…

Второй как скала, ладони на поясе, в стальных перчатках с когтями, грудь колесом, взгляд собран, сверкает золото челюстей, они гораздо массивнее, чем у тощего, даже щеки разрезаны, чтобы челюсти помещались, причем клыки у него все тридцать два, а может, и больше, похож на пиранью. Слюна льет рекой. Эти мазохисты носят на поясе бутыль с водой, споласкивать пасть, очень уж быстро высыхает открытая.

Великан Гюнтер снимает с пояса обруч с ключами, вонзает один куда-то в стену рядом с камерой, скрежет, щелчок, и нерводы искранули, я зажмурился на миг, перед глазами поплыли слепые пятна, нерводы расплетаются, края стен всасывают их как спагетти. Кончики, правда, торчат, колышутся, потрескивают, мол, без глупостей…

– На выход! – рыкнул Гюнтер.

Борис переступил шеренгу нерводов, я с опаской следую примеру, кажется, злой куст сейчас воткнется в промежность, но нет. Позади.

Зато впереди – полукольцо волкоршунов и два каннибала. Звероптицы напружинились, как для прыжка, клювы раскрыты, язычки колышутся, предостерегающее шипение…

Гюнтер сжимает и разжимает кулаки, когти лязгают. Тощий сомкнул рукава сутаны, вжик – сверкнули кривые кинжалы с зазубринами, людоед крутанул, острия повернулись вниз. Губы, и без того натянутые, в ухмылке чуть не порвались.

– Этого, – Гюнтер мотнул головой в меня, – в работу, на ферму, а ты…

Шаг к Борису, они бодаются взглядами, Гюнтер на голову выше, но Борис держит улыбку.

– Ты просто создан для арены!

Гигант забрызгал слюной пиджак Бориса.

Нас повели. Слева и справа проплывают камеры, сквозь решетки нерводов и витрины стеклотин вижу заключенных, мужчин больше, чем женщин, вид вполне здоровый, но на лицах безнадега. Вон женщина уткнулась лбом в стену, плачет…

А в одной из камер решетки нет, внутри – у меня перехватило дыхание – лужи крови, человечьи кости с огрызками мяса, кусочки внутренностей. В центре на корточках спиной к нам – культист. Красный глянец плаща и капюшона сливается с багровым болотом, словно вырастает из него кровяной статуей. В петле кишок запутался кинжал с зазубринами. Чавканье, порыкивание…

Гюнтер весело прорычал пирующему по-немецки, я расслышал имя Пьер. В ответ проворчало, кажется, на французском.

Дошли до развилки, нас с Борисом разлучили, Гюнтер и пять волкоршунов повели его влево. Оглядываюсь, но тощий пихает в спину.

– Топай, сладкий, гррр!

Еще и затылок слюной забрызгал, гаденыш. Если бы не пара волкоршунов по обе стороны, я бы этому меднозубому вырвал челюсть. А так пришлось только мысленно занести в картотеку «Замочить при первой возможности».

Спускаемся по винтовой лестнице в огромный двухэтажный зал, конвоир ведет по широкому огороженному карнизу, а я смотрю вниз, открыв рот.

Местечко – смесь ада с заводским цехом. Ритмично шипят паровые струи, грохочут моторы, треск разрядов, в проходах между агрегатами и загонами для монстров бурлят потоки рабов, красных плащей, волкоршуны, скелеты, летают гневные возгласы, вспыхивают удары хлыстов.

Тощий ведет к полукругу площадки с парапетом, оттуда за фермой наблюдает еще один в красном плаще, чуть меньше Гюнтера, но все равно внушительный, подходим к нему в момент, когда запрокинул голову и льет в пасть из фляжки. Клыки золотые, как у Гюнтера, но десны кровоточат, видимо, пересадку сделали недавно. У сапог лужа розовой слюны.

– Брат Базиль, свежее мясо! – подхалимски пробулькал тощий.

– Вовремя…

Базиль сажает флягу на пояс, довольный рык.

– У меня как раз на плантации яростков одну дуреху придушили. Жаль, аппетитная была девчонка, планировал ею полакомиться, а теперь только жмых останется… В общем, понял?

– Да, брат Базиль, – кивнул тощий слишком низко. – К яросткам.

Снова пихнул меня в хребет, более грубо.

– Шагай, котлета!

Ну все.

Я развернулся, кулак взлетел в апперкот, смачный хруст, тощего подбросило, перевернуло, грохнулся на пол спиной, изо рта выбил бордовый фонтанчик. Он завалился набок, скулеж прерывается кашлем, пасть сквозь ладони стреляет кровью, под щекой уже набрызгало лужу.

Пыхчу с занесенным кулаком, едва сдерживаюсь, чтобы не пинать ублюдка, и не пойму, зачем. Пинай, все равно волкоршуны порвут…

Кстати, почему не рвут? Должны ведь, слышу, как шипят.

Но управление ими как-то перехватил Базиль, отступили под его ладони, голосят из-под них, но броситься не смеют.

К моему удивлению, Базиль не только не пришел в бешенство, но и расхохотался в потолок, под завывания тощего.

– Да тебя, парень, не на ферму, а на арену! – сказал, отсмеявшись. – Я бы на тебя поставил, по крайней мере, в отборочных битвах. Ладно, доведу до яростков сам.

Базиль, не обращая внимания на тощего, проходит мимо меня, волкоршуны огибают с двух сторон, злобный шелест язычков, щелчки клювов, монстры уходят с новым хозяином. Сплевываю на плащ тощего, тот скукожился, подвывает. Я пошел за Базилем.

Спустились на первый этаж. Базиль расчищает дорогу как ледокол, кручу головой, всюду дворцы механизмов, загоны с тварями. Вот полуголые рабы крутят какие-то рычаги, похожи на гребцов на галере, между ними слоняется культист с рычеметом. Сквозь детали машины проскакивают молнии, наверное, генератор… А с другой стороны бродит раб в резиновых сапогах и перчатках, по колено в чане с кишащими плитожуками, лопата черпает горки яиц, их глотают ведра, которые уносят скелеты. А вот там пленники кормят свежим мясом, рискуя сами стать обедом, волкоршунов-щенков. Или птенцов – как посмотреть. Хочется блевать от запахов крови, пота, навоза, прочих миазмов, но я лишь прокашлялся.

– Пришли, – рыкнул Базиль.

Отступил вбок, и я увидел каменный забор высотой с меня, посередине вход, за ним в тусклом свете настенных нерводов шевелится гуща яростков. Движения говорят, что недавно кого-то поймали, теперь всасывают драгоценные соки.

Яростки… Один такой чуть не отсек мне кисть. Присел я как-то в коридорчике отдохнуть, оперся ладонью на ползучую тонкую лиану, а она возьми да и скрути запястье, еще и шипы выскочили. Хорошо, Борис был рядом.

Борис. Сквозь меня, как призрак, пролетела черная тоска. Где ты сейчас?

– Эй, Лаура! Встречай свежее мясо! – вернул самообладание голос Базиля. – Такое же свирепое, как ты!

Вернулась злоба, обратная сторона заячьего страха, без нее навалил бы в штаны уже тонну, а так вроде как орел. Губы стянулись в узел, я повернул голову и чуть поднял, как Базиль.

На верху стены лежит, как кошка, смуглая женщина с черными пружинами локонов, такими с ног сбить можно, если хорошо крутануть. Плащ красным языком свисает со стены, в кулаке свернут хлыст, плиту чешут когти перчатки. Черное платье до щиколоток, юбка пышная от складок, талию стискивает темно-красный корсет.

Женщина вскочила на корточки, хлыст разматывается, шлепается под стеной, змея веревки упруго закачалась, подметает с плит пыль, теперь женщина в позе горгульи, такими украшают готические соборы.

Прохрипела по-испански. Не понял ни слова, но по интонациям что-то вроде «Наконец-то!».

Челюсти серебряные. Выше рангом, чем меднозубый тощий, но ниже обладателей золотых клыков. Губы, само собой, не смыкаются, с подбородка свисают слюнные нити, щеки надрезаны, края надрезов заклепаны в узорчатые кожухи. В общем, ей будто вживили капкан. Барака из «Мортал Комбат» был бы тут королем.

Базиль повернулся ко мне, лапа ныряет за спину, под плащ, оттуда вылезает длинный мачете. Базиль подкидывает, ловит за клинок, рукоять подалась ко мне.

– Повеселил ты меня, парень. Дарю.

Я, задушив неуверенность, беру. Есть соблазн испытать клинок на Базиле. Урод, как и все людоеды. За железки не продаюсь. Но вижу, Базиль воин, к такому готов, во взгляде читается: «Не надо».

– В общем, – говорит, – заходишь в огород, рубишь под корень, связываешь в охапки побольше, складываешь снаружи, вот тут. Носить будут другие.

Мотнул головой в сторону Лауры.

– И ее не зли. А то до ужина не доживешь.

Базиль ушел в сопровождении дуэта волкоршунов, Лаура проводила рычанием, гавкнула что-то явно враждебное, мол, валите отсюда, надоели. Взор, которым можно пилить доски, возвращается на меня, лицо изрубили черные морщины, щеки дрожат.

Меня чуть не сдуло штормом слов на все том же темпераментном языке, лоб окропили крошечные брызги, Лаура мотнула головой на ворота, перед моим носом свистнул кнут, я едва успел отшагнуть.

Сука!

Не буду искушать судьбу. Поворачиваюсь к входу, через три шага он меня проглотил, я в тени забора, в синеватом свете настенных нерводов.

Пол искрошен в зерна, пропитан влагой, некое подобие почвы, но такой суровой земли яросткам достаточно, растут и в более жестоких условиях. Хотя здесь их как волос в гриве льва. Свободен лишь пятачок вокруг входа, наверное, расчистила прежняя работница.

А вот, кстати, и она. Скручена лианами так, что не разглядеть, лишь овальный холмик, похож на могилу. На краю свободной полянки – тяпка. Черенок сломан, половинка лежит отдельно. Яростки связали инструмент не слабее, чем бедную девочку. Впрочем, я теперь не с пустыми руками.

Начнем.

Следующие часы поглотили опасной и монотонной работой. Джунгли уже не притворяются мирными стебельками, шипы торчат откровенно, лианы изгибаются, хлещут, пытаются заарканить лодыжки и запястья, колония чувствует угрозу. Я согнулся как зверь, подпрыгиваю, мачете бьет под основание, и тут же прыжок назад. Так, жгут за жгутом, кольцо свободы расширяется. Подгребаю зеленые трупы концом мачете, из них вырастают охапки, перевязываю такими же стеблями, уношу за ограду.

Лаура передышек не дает. Только пробую перевести дух, как позади взрывается испанская ругань, свистит хлыст. Пару раз он меня зацепил, благо на мне жилетка, но даже сквозь нее… будто облили кипятком. Не стесняюсь вслух крыть Лауру матом, все равное не понимает.

От такого темпа адски жарко, да и вообще здесь баня, столько тел в одном, хоть и огромном, каменном ящике, и все пашут как кони, а еще паровые и электрические двигатели, котельные…

Я воткнул мачете в землю, снимаю жилетку, затем свитер, одежда улетела в угол. Лаура, восприняв как попытку бездельничать, спрыгнула на освободившееся от яростков пространство, стартовал очередной испанский сериал, хоть уши затыкай, мегера подошла ближе, но мачете вовремя вернулось в ладонь, хлыст уже полетел по мою душу, точнее, мясо, я успел отшагнуть, клинок махнул, и под ноги упал кончик хлыста длиной с гадюку.

Лаура зарычала, шаг назад, хлыст угрожающе затанцевал, но я не реагирую, лишь холодно смотрю в глаза.

Медленный разворот, возвращаюсь к работе.

Пока лезвие долбит по лианам, оголенная спина ждет удара. Но его нет. Лишь череда выкриков по-испански, да и те без особого напора, появились даже насмешливые нотки. Краем глаза вижу, Лаура уперлась плечом в колонну входа, хлыст поигрывает, глаза следят с интересом. Лаура облизывает клыки, корсет и юбка мокрые от слюны, льется в ямку между грудей, насыщая блеском.

Без одежды легче, но опаснее. Число ранок на теле резко возрастает. Стебли часто достают шипами, а то и вовсе скручивают конечность, я спотыкаюсь, падаю, брыкаюсь в плену, под дьявольский хохот Лауры рублю хищную зелень, и приходится ждать, пока оковы растений умрут совсем, лишь тогда выдираю из мяса.

Под стену огорода рухнула двадцать третья связка яростков. Поле очищено. Лишь могилу предшественницы трогать не стал.

Лаура ходит вокруг меня пьяной пантерой, бедра качаются, туфли давят сок из волокон, смешавшихся с крошевом камней, ее ругань теперь с иным оттенком, я чем-то ее забавляю. Голое по пояс тело в ручейках крови, бордовых бороздах, не опасно, но вид как у Брюса Уиллиса в финале «Крепкого орешка». Да и мускулы ближе к киношным, чем в первый день в Руинах. Все-таки здешняя жизнь, да еще под руководством Бориса, он похлеще Лауры, когда учит, незаметно закалила.

Лаура осматривает как-то странно, и тон изменился, хоть и рычит, а все равно… нежнее, что ли…

И тут до меня, кретина, дошло: людоедка же! А я весь в крови, как елка в игрушках! То-то из нее слюна как из водопада, ходит, облизывается…

Но я устал, у инстинкта нет сил впрыснуть в жилы даже каплю гормона страха. Доковылял до ограды, спина упала на стену, раны ожгло, но отлипнуть от желанной опоры – ни за что. Я чуть не осел, мачете из пальцев выпало.

Усталость сморит раньше всяких там каннибалов.

Лаура подошла, хлыст упал рядом с мачете дохлой змеюкой, смуглянка, порыкивая что-то на своем, водит пальцами по моему телу, ладонь и когтистая перчатка окрасились в блестящий багр. Глядя мне в глаза, облизывает то ладонь, то перчатку, я беру с ее пояса фляжку, пить хочется так, что хоть режьте. Я выпил почти все, остатки пролились в серебряную пасть чудовища в юбке, фляга упала к хлысту и мачете. Лаура прильнула ко мне, с наслаждением вылизывает раны, как собака, иногда взмахом ресничных крыльев томный взгляд поднимается ко мне.

Сам не знаю, что на меня нашло, я оказался у нее за спиной, прижал к стене, плащ сорвался с плеч, руки мои, как голодные пауки, зашуршали складками юбки, звякнула ременная бляшка. Я ощутил жар тугих ягодиц, и все человеческое во мне умерло, осталась древняя сила, замурованная в гены миллиарды лет назад, когда предок микроб знал безошибочно, что делать с микробихой, даже если никто не учил.

Лаура вжалась щекой в забор, рычит утробно, как тигрица перед смертельной битвой, когти царапают плиты до черных борозд, но вырваться не пытается, слюна течет по стене, низкое рычание все выше и выше, наполняется сладостью.

Раб, таскающий тюки с яростками, украдкой заглянул внутрь, глаза его разбухли, как вареные, Лаура рявкнула, когти метнули из-за гнезда корсета стилет, любопытная морда исчезла.

Настал миг, и зарычал я, после чего иссяк, навалился на Лауру отяжелевшим мешком. Та зашипела, сбросила как разъяренная кошка, я откатился к дальней стене с легкостью мячика. Подол юбки рухнул к лодыжкам, Лаура подбирает плащ, хлыст, флягу, каждая вещь возвращается на место.

Чудо, что нашел силы застегнуть молнию, даже ремень. Под испанское бормотание, ворчливое, но довольное, проваливаюсь в небытие.

Наверное, умираю. Хорошо бы. Все лучше, чем на столе Гюнтера.

Глава 17

– Эй, Казанова, подъем.

Мягко, но настойчиво толкают в плечо. Лежу на спине. Состояние как с тяжелого похмелья. Хотя его не было никогда, не пью ничего крепче пива, но уверен, похмелоуин наступает именно так.

Веки расклеиваются с болезненным жжением. Перед глазами потолок. И улыбка Бориса.

– Смотри-ка, живой.

– Боря…

Голос мой как у простуженной вороны. В глотке огненная пустыня только что рванувшей Хиросимы.

– Боря, мне снилась жуть. Будто мы попали в логово каннибалов. Нас держали в тюрьме, потом отдали в рабство, и я вкалывал на ферме. А потом трахнул людоедку-надзирательницу… Прикинь!

Борис чешет в затылке, взгляд, задумчивый и чуть смущенный, в сторону.

– Видишь ли… Именно эта клыкастая сеньорита тебя сюда и приволокла.

– Что?!

Меня аж подбросило, но в следующий миг схватился за поясницу, губы в трубочку. Радикулит просто сказка по сравнению с тем, что испытало тело в этот момент. Кажись, я вчера подорвал бедный организм. Болит все. Даже совесть.

– Тише, тише, – Борис аккуратно укладывает обратно на циновку и сверток меха вместо подушки, – лежи, регенься.

– Выходит, – стону я, – мы в самом деле в логове каннибалов? Какой ужас…

– Поверь, бывают вещи страшнее.

– Например?

– Оказаться в брюхе каннибала.

– Но если первое правда, то второе – вопрос времени.

– Логично. Главное, временем грамотно распорядиться.

– И как?

– Не переживай. Мы над этим работаем.

– Кто «мы»?

– Скоро увидишь… О, к нам топает завтрак! Вот теперь, Владик, есть резон подняться.

Я кое-как повернул голову, за решеткой мелькают старые кости, скелет поставил железную миску на пол, костяшки ног пихнули, посуда скользнула между корнями нервода, кнутики хлестнули, оставив пару царапинок, но миска теперь на нашей половине, Борис вытягивает из зоны поражения.

Вслед за миской вкатилась пузатая бутыль. Скелет уходит, а я наконец-то, превозмогая боль, поднимаю туловище. Мы в той же камере, откуда нас забрали. Борис, как и я, голый по пояс, в синяках, ссадинах, бороздах, мускулатура явно выразительнее моей, хоть и я далеко не глист. Раны мои запеклись, почернели, но все равно жгут при любом движении, некоторые чуть треснули, в разломчиках блестят свежие алые пленки.

В миске – фрикадельки под соусом. Сглатываю. Надеюсь, не из человечины. Видимо, опасения написаны на лице, Борис похлопал по плечу.

– Не бойся, фарш крысиный. Гидрокрысиный, если точнее. А соус… Не знаю, но не из человечьей крови. Все человечье эти уроды берегут для себя. Между прочим, тебя вчерашний ужин дожидается. Ты же в отключке провалялся.

Борис тычет подбородком в угол камеры, там миска, внутри горка желтых горошин.

– Кукуруза? – спросил я.

– Вареные яйца плитожуков.

Я закашлял от одного лишь вмешательства в мысли сего сомнительного деликатеса.

– Питательная штука, – сказал Борис. – На вкус как орехи, только мягкие.

– Верю, – говорю сдавленно, – но я лучше фрикадельки. По фиг, что из человечины…

– Да не из человечины! Из гидрокрыс, на ферме разводят, должен был видеть!

– А ты-то знаешь откуда?

– Людоеды тоже не прочь поболтать, даже с потенциальным бифштексом.

Мы уселись вокруг миски по-турецки, фрикадельки исчезают одна за другой. Жаль, что без хлеба.

– А ты вчера был где? – спросил я с набитым ртом.

– На арене. Победил четырех рабов. И культиста. Все, кто ставил против меня, потеряли кучу денег и, как понимаешь, возненавидели. Впрочем, ставившие на меня, обогатились, так что баланс кармы в целом сохранился.

– Офигеть. И что, не проиграл ни разу?

– Если бы проиграл, с тобой бы щас не разговаривал. У тамошних чемпионов счетчик поражений равен нулю, ибо драка до смерти.

Челюсти от жевания отвлеклись, мозг занялся перевариванием инфы, гляжу на Бориса, на его невозмутимость, бодрый настрой.

– И ты вот так спокойно убивал? Ну ладно, хрен с ним, с культистом, туда ему и дорога, но рабы… Они такие же, как мы!

– Да как сказать… Видок у них был далеко не пацифистский. У трех из четырех минимум одна победа на арене. И во всех четырех битвах первыми нападали они. Выбор был как на войне: либо я, либо меня.

– Черт. Лучше уж на ферме…

– И не надейся, герой. О тебе уже слухи разлетелись. Мало того, что Хрящу рожу сломал, но это ладно, невелика птица… Но что Лауру прям на грядках осчастливил! Чувак, ты теперь хошь не хошь знаменитость.

Я скис.

– Серьезно?

– Знаешь, какая у Лауры репутация? К ней даже свои, людоеды из ранговитых, подкатывать боятся. Залезть к ней под юбку – это как ушатать Гюнтера. В общем, забудь о ферме. Сегодня тебя поведут на арену. И ладно бы только это…

Я похолодел.

– Что еще?

– Говорят, тобой заинтересовалась Клыкопатра.

Сглатываю.

– Мне уже дурно от одного имечка.

– Верховная жрица культа. На ней, как на Атланте, все религиозное небо этой системы. Ведет обряды в ритуальном зале, читает проповеди, воодушевляет… Символ. Но власти у нее мало, культом правит военачальник Харальд. Как бы подчиняется жрице, советник, но по факту вся военная мощь культа в его когтях. Говорит жрице, куда вести стадо, а та облекает его приказы в религиозные проповеди, мол, так угодно Арху. Но ладно, в нору политику. Главное, какое у Клыкопатры прозвище…

– Какое?

– Черная Вдова!

Никогда бы не подумал, что пожалею о своей догадливости.

– Та, что жрет самцов сразу после спаривания? – зачем-то уточнил я. Будто надеялся, Борис опровергнет. Наивный.

– Она. Узнала о твоем подвиге с Лаурой. Вникаешь, к чему дело идет?

– Твою ж материю!

Я распластался по полу в позе Христа на виселице, взгляд уперся в тупик потолка, мозг рассылает в космос один вопрос: за что?

– Симпатичная хоть? – спросил я робко.

Ага, нашел о ком. О главной людоедше.

Борис отвернулся, пальцы скребут затылок.

– Ну, как сказать… Гюнтера помнишь?

– Так, все, не продолжай.

Борис сторонник того, что одни скверные обстоятельства могут сделать другие не такими уж скверными. Поэтому после фрикаделек начал скармливать мне вареные яйца плитожуков. Разумеется, я взбунтовался, но Борис пригрозил рукоприкладством. И ведь приложит, не сомневаюсь.

– Давай, давай, ты вчера пахал как бык, нужны силы, – меняет он кнут на пряник. – Для новых свершений. От них никуда не деться, будь уверен. Без сил на арене башку снесут в первом же раунде.

Пришлось сожрать до последнего зернышка. Теперь участь быть сожранным Клыкопатрой такой уж страшной не кажется. Бывают вещи страшнее, убедился только что.

Миски опустели, фляга осушена. Сижу у стены, локти на коленях, голова на предплечьях, как на полке. В душе погано.

– Ты чего? – слышу Бориса.

– Я скотина. Трахнул людоедку…

– И что? Ну подумаешь, челюсти как у акулы. Ниже головы бабы одинаковые.

– Она каннибал, не понимаешь? Людей жрет. Детей, младенцев… А я ее трахал. И кайф ловил, гад! Хотя… просто был злой. И уставший. Осточертело. Драл ее и воображал, как бью весь этот сброд из пушки.

– Пушка твоя в норме.

– Да ну тебя!

Но Борис опять угощает пинками, вынуждает встать, пустить в ход кулаки. Исход предвижу, потому ограничиваюсь переходом в вертикальное положение.

– Боря, если не отцепишься, блевану на тебя этими гребаными яйцами. Тошнит от них, один легкий тык в живот, и душистый фонтан обеспечен.

– Тоже мне, напугал. Вечером скажешь спасибо. Если тебя, конечно, не убьют. А будешь капризничать, убьют точно.

– Чудно. Хоть в могиле от тебя отдохну.

– Могилы не будет. Со свежей человечиной здесь поступают иначе.

– Черт…

– Прямо там, на трибунах… поступают. Кому печень, кому палец, кому кровь, слизывают прям с арены.

– Твари!

– Но я вчера, на твое счастье, не только на всякое непотребство смотрел, но и кулаками махал. Освоил от врагов полезные приемчики, так что, если не хочешь стать десертом для толпы гурманов…

Сбежать я не мог, пришлось подчиняться. Тело сопротивлялось, ныло, кричало, больно ему, неженке, особенно после вчерашнего, и я полностью согласен, но пойди объясни этому Оби-Вану, приспичило преподать урок юному джедаю. Если бы каждый удар по мне и впрямь был лазерным мечом, я был бы уже нашинкован в салат.

Когда за нами пришли сопроводить на арену, я уже запыхался как конь. Самое время высосать корыто воды и рухнуть замертво до следующего дня, но все только начиналось. Однако мышцы ныть перестали, болевая чувствительность после бури хлестов, тычин и падений дала сбой.

– Я бы тебя загрыз прямо здесь, без всяких церемоний, – прошипел под ухо один из конвоиров, когда мы шли. – Но тебя и так растащат по арене, дам тебе время промочить штаны.

Этого людоеда я не знаю, но он явно точит на меня зубы.

– Твой братец всегда много болтал, – прорычал Гюнтер. – И ты туда же…

Братец, значит… Не родич ли той вше, которой я вчера погнул челюсть?

Арена размером с цирковую. На ней нарисован углем символ культа, кобра с разинутой пастью и клыком по форме, как кинжалы, которые они здесь носят, – кривой, с зазубринами. Тут, куда ни глянь, все украшено этой эмблемой в той или иной форме: барельефы, гобелены, мозаика, инкрустация. В ходу даже монеты с коброй.

На кольцах трибун галдят каннибалы, сотни две, а то и три красных глянцевых плащей, людоеды обсуждают предстоящие битвы, договариваются о ставках. Между ними ходят ручные волкоршуны. Под потолком трещит ветвистая крона нервода, вместо люстры. Арену окружает гвардия скелетов в неполных рыцарских доспехах, вооружены кто чем: мечи, дубины, копья, алебарды, у одного даже коса.

Над верхним кольцом трибун – площадка. Огорожена перилами, за ними два роскошных трона из разноцветных металлов, в шипах, бивнях, черепах. Один пуст, на втором восседает некто в доспехах. И доспехи, кажется, не просто средневековое железо, как у скелетов, а напичканы механизмами. Такие из гранатомета не пробьешь. Их владелец похож на киборга, лишь красная мантия роднит с людоедами. Судя по всему, это Харальд. Челюсти серебристо-белые, выпуклые, мощные, даже на таком расстоянии отсвечивают ярко, Борис рассказывал, они из титана, как и доспехи. А голову венчает шлем из серой волчьей головы, меховая шкура лоскутами укрывает плечи, имитируя волосы. Одному Арху известно, откуда он раздобыл в Руинах настоящего волка.

Нас с Борисом провели через решетчатую арку в помещение для бойцов, под трибуны. Грохот как под куполом колокола, над нами барабанит ливень ног, с потолка сыпется песок.

Идем мимо таких же, как мы, полуголых рабов в побоях и укусах, сверкают кровавые плащи надсмотрщиков, звон цепей, срежет ключей, на стенах холодное оружие, такие же инструменты для убийства на широких деревянных стендах, жирный кузнец-людоед в железной маске бьет молотом помятый и обагренный в битве клинок.

Возникает еще одна зарешеченная арка, с той стороны – арена, скелеты в доспехах, ряды кровожадных зрителей. На том краю арены – такая же решетка, оттуда, скорее всего, выпустят противника.

Карликовый людоед, почти гоблин, пихнул меня в бок жезлом-булавой.

– Твой черед, парень!

Вместо челюстей ему всажен клюв волкоршуна, напичкан всяким острым кошмаром для раздирания. Черт, похоже, здесь нашел призвание стоматолог-маньяк. Хотя они все, мягко говоря, не без причуд.

Я оглянулся на полки и доски с оружием.

– А чем драться-то?

– С чем мать родила, – прохрипел клювастый гоблин. – В этом бою оружие не полагается.

Другой каннибал, худой, но высокий, с медными челюстями, подтолкнул меня копьем к решетке, толпа ревет от нетерпения. Меня колотит изнутри, чувствую себя в тисках, на ногах держусь лишь потому, что эти самые тиски не дают упасть.

– Жрица!

– Приветствуйте Клыкопатру!

– Слава жрице!

Культисты на трибунах развернулись, головы запрокинулись, уронив капюшоны, к тронной площадке, я тоже голову задрал, пальцы обхватили прутья, вжимаю лицо в холодное железо.

У перил рядом с Харальдом возвышается в богатой жреческой робе оттенков крови сама Клыкопатра.

Арх всемогущий! Я пропал…

Коня на скаку остановит – сказано слабо. Такая БТР на полном ходу перевернет. Габаритами бабища как минимум не уступает Гюнтеру, ее арбузами можно вышибать двери, черные, как нефть, волосы заплетены в тяжелые толстые косы до пояса, а челюсти… такими можно дуло танку перегрызть, вытянуты как морда динозавра, не раскурочить и атомной бомбой. Раскрываются на шесть «лепестков», напоминая щупальца спрута.

– Как она эту тяжесть таскает?! – вырвалось у меня.

Ко мне подскочил Борис, тоже уставился вверх.

– У нее под одеждой, между лопатками, какой-то движок, работает на убойном топливе, соединен с нервами и мышцами. Без движка человечьи мышцы такую пасть ни удержать, ни даже приоткрыть не смогут.

Культист вернул Бориса на место, а я уставился на жрицу, та вышла на середину балкона к перилам, развела ручищи, что-то пророкотала, толпа взревела от ликования, рычат и воют как оборотни, приветствующие луну. В ее челюстях какой-то усилитель звука, превращает голос в монстроватое эхо, от него стены трясутся, по коже мурашки.

Клыкопатра вещает на яростном искаженном инглише. Переводчик из меня фиговый, но общий смысл проповедей любого вождя секты уловить несложно. Мелькают ассоциации с одним дяденькой с челкой и усиками.

В конце раскаленно-железной речи она зарычала в потолок как дракон, сразивший на охоте жертву, и зарычали все. Харальд, галантно держа ее за руку, усаживает на трон.

Казалось бы, после такого массового психоза зачем еще гладиаторские бои? Все и так уже словили экстаз.

Но на арену меня вытолкнули.

И это оказалось натуральной подставой. Противник, худой и заросший, как Робинзон, запуганным видом и огромными от страха глазами сообщает, что не умеет ни драться, ни убивать, да и не хочет вовсе, а хочет исчезнуть куда-нибудь из этого кошмара, забиться в щель.

Как я его понимаю.

То есть, противник, конечно, халявный, подстава в мою пользу, видимо, и впрямь успел себя ознаменитить, сливать меня в первом же бою явно не хотят. Я еще раз глянул на Клыкопатру.

Но ирония в том, что убить не смогу. Борис заверял, враги будут агрессивные, нападут первыми, таких я мог убивать без угрызений совести, как делал не раз в Руинах.

Но этого – нет.

Ладони устало садятся на пояс, обозреваю трибуны ненавистным взглядом. Вот что хотите делайте, твари, а его убивать не буду! Людоеды, рычавшие благосклонно, теперь все громче изрыгают недовольство, слышу ругательства, жаждущие крови вскакивают с мест, машут руками, на эти звериные морды смотреть страшно, но, стиснув зубы, смотрю.

Я повернулся к врагу спиной, надеясь, что нападет, но дождался лишь того, что из трибун на арену выпрыгнул культист, пошел на нас. Я узнал, это конвоир, брат того уродца, которому я вчера засветил в челюсть, угрожал расправой.

Он навис, как ястреб, над моим затравленным противником, тот на корточках скрючился, ручонки обняли туловище, дрожит, ноет, культист пнул в плечо, бедняга откатился, вжался в борт арены, скелет над ним угрожающе перехватил алебарду.

Культист зыркнул на меня.

– Как смеешь огорчать великую жрицу, падаль?! Раздави эту блоху, порадуй взор жрицы отблесками свежей крови!

Ишь, как завернул, поэт. Вот что культ личности творит с психикой.

Он подбежал ко мне, встал сбоку, когти перчаток дергаются, один удар такими превратит мою руку в тряпку. Культист тыкнул челюстями в раба, тот ползет прочь от скелета к центру арены.

– Убей его, иначе порву тебе глотку!

Я стиснул кулаки, губы в узел, взгляд заострился.

– Дерись!!! – рявкнул культист.

Что ж, это мысль.

Я сделал подсечку, и культист опрокинулся на спину, а когда вскочил, ошеломленный, я уже танцую вокруг него упругий бойцовский танец. Толпа явно не ждала, ей, судя по реву, нравится.

Культист вылупился налитыми кровью глазами, из серебряных челюстей бьют брызги, щеки вздуваются. Зарычал во всю ширь, из-под плаща вылезла…

Черт, вообще-то я рассчитывал увидеть кинжал.

Но это сабля. С характерными зазубринами в стиле культа, как на кинжалах, но все же сабля. Совсем не гуд.

Культист кинулся на меня, и стартовали напряженные, изнурительные «кошки-мышки». Я ловко ухожу от атак, да и враг ослеплен яростью, ни тактики, ни намека на бдительность, но против лома, как говорится… Сабля приблизиться к противнику не позволяет, ее смертельный свист вынуждает отскакивать.

В конце концов, он меня измотал, я допустил ошибку, и, чтобы не стать разрубленным, пришлось отскочить ценой падения, в полете меня развернуло, я упал на живот.

Все, щас заколет, даже вскочить не успею.

Передо мной на плиты, звякнув, упал знакомый мачете, проскользил, замер аккурат на расстоянии вытянутой руки.

На третьем ряду трибун я разглядел Лауру. Она, как и другие, рычит, брызжет слюной. Сложив ладони в рупор, кричит мне, в яростном, как у питбультерьера, взгляде что-то собачьи преданное.

Моя рука пружиной к мачете.

Я вскочил, в полуприседе разворот, мачете прорубил полумесяц, саблю встретил искристый поцелуй, лезвие чиркнуло по запястью культиста. Сабля из его лапы выскочила, он прижал кисть к животу, отшатнулся, рожа перекошена, смелости явно убавилось, пол окропили алые брызги.

Вот тебе и отблеск свежей крови, гнида! Что не рад? Жрица твоя вон какая довольная…

Культист успел подобрать саблю левой рукой, но умело левой фехтовать не умеет. Баланс сил неуклонно смещается в мою сторону. Прытко исчезаю из-под сабли, бью в ответ, враг то и дело пошатывается, на плаще и сутане порезы, мокрые от крови. Его атаки медлительные, даже смешно. Не ровня яросткам. Вчера я столько прыгал от шипастых хлыстов, по сравнению с ними это ерунда. Отвечаю по ногам, чисто машинально, срабатывает рефлекс бить яростки под корень.

Израненные ноги культиста подкосились, падает на колени. Воинственность его сдулась, мало отличается от забившегося в край арены раба.

Людоед попытался было перелезть через борт, но случилось невероятное: скелеты не пустили! Он испуганно отползает от ощетинившихся клинков в руках костяных стражей, из трибун в собрата летят косточки, огрызки, камни…

Неспешно хожу вокруг культиста, тот согнулся на коленях, сабля валяется подле. Пол измазан кровью. Толпа сошла с ума от удовольствия, все на ногах, дружно тычут большими пальцами вниз, рев слился в ритмичный рык, синхронный с ударами моего сердца, а я поигрываю мачете, решаю внезапно свалившуюся задачу.

Как добить, чтобы не мучился?

Борис, конечно, учил многому, но вот наука безболезненного фаталити это пробел. До сих пор нужды не было. В Руинах либо сразу наповал, либо раненый враг убегает, а догонять и добивать никто не заставлял.

Но толпа требует, даже Клыкопатра и Харальд подошли к перилам. Обращаю взгляд к решетке, за которой наблюдает Борис. Он делает жест ладонью поперек горла. А я вспомнил, что когда самурай совершал почетное самоубийство, ему ассистировал друг, его миссией было прекратить мучения героя, отрубив катаной голову.

Что ж, надеюсь, самураи знали толк в милосердии.

Острием мачете поддеваю край капюшона, обнажаются растрепанные волосы культиста. Я крутанул мачете, занося над шеей.

Лишь бы с одного удара…

Я обрушил клинок, и толпа взревела во главе с Клыкопатрой, голова покатилась по арене, тело завалилось набок, дав начало красному озеру.

Я стряхнул с мачете кровь, отвернулся.

Борис кивнул. Лаура уже на первом ряду трибун, держится за край арены, туловище перевешивает вперед, она рычит, но тихо, порывисто, словно дышит, шепчет, ее рык тонет в хоре, томный взгляд полон обожания.

Клыкопатра тоже смотрит на меня, ужасный цветок челюстей раскрыт, исторгает эхо, от него потолок должен рухнуть, но как-то держится, ручищи разведены, словно приглашает в объятия.

И самое страшное, мне нравится.

В кого я превращаюсь?

Глава 18

В тот день я больше не дрался, хоть и должен был. Но распорядитель боев, коротышка с клювом, дал отмену. «Повезло тебе, – сказал, тыкнув меня в бок шаром булавы. – Клыкопатра приказала беречь. Толпа тебя сегодня любит, грех дохлой тушкой расстраивать».

Остаток мероприятия я провел за решеткой как наблюдатель. Борис дрался трижды, только с рабами, хотя каждый был матерый гладиатор. Члены культа против Бориса не выходили. Знали, что огребут.

Они в этом сытом логове вообще расслабились. Тут не Руины, монстры ручные, жилы рвать не надо, противников на арену ставят заведомо слабее, чтоб с гарантией. А вот мы, бродя по диким коридорам, врагов не выбирали.

И вот результат. На следующее утро я снова вышел на арену против культиста, куда более внушительного, его звали Пьер. У него был меч, а я опять с пустыми руками, но к концу битвы оба катались по плитам, сцепившись, и оба безоружные. Ну не лох ли?

Правда, мне опять повезло. Пьер был сильнее, дело шло к тому, что он бы меня задушил, но я поймал момент, перед моим носом оказалась его шея. А у меня было лишь одно острое оружие – зубы.

Либо я, либо меня.

Разум, чтоб не съехать с катушек, отключился, а когда протрезвел, я обнаружил себя на трупе француза, весь в липком, блестящем и красном, горло у трупа разорвано, остекленевшие глаза выпучены, вокруг бордовое озеро. Так вот ты какой, вкус победы. Металлический…

Я пыхтел, выплевывал кусочки мяса, а потом вдруг поднял триумфально руки и – о ужас! – зарычал. Толпа на трибунах от восторга свихнулась, взревела, из когтистых перчаток и зубастых кинжалов вмиг вырос лес.

Было чувство, что поднимут, как рок-звезду, и понесут к их стоматологу-маньяку, вставлять медные челюсти, а то и сразу серебро.

А я в тот момент вспоминал, что уже был в такой ситуации. В первый день в Руинах разделался вот так, как безумный мясник, со стаей рычунов, стоял на коленях, весь в крови, среди остывающего кровавого месива. После того как Борис сказал, что мне никогда не вернуть домой…

– Хочу домой, – промямлил я, свернувшись в углу камеры.

Странная эйфория прошла, ее сменила депрессия. Мне страшно. Боюсь самого себя. Того, в кого эти твари меня превращают. Хочу отсюда исчезнуть, пока не забыл совсем, кто я.

– Все хотят, – вздохнул Борис, сидит рядом, у стены.

– Не уверен… Ты говорил, эти культисты верят, что если обожраться человечиной, Арх откроет портал в наш мир. Только зачем это им? По-моему, они уже дома.

– Руины – рай для маньяков. Можно все, никто не накажет. Такие и впрямь не хотят назад. Что им там делать? За такие выкрутасы сразу мордой в пол, в наручники и на нары. А здесь раздолье. Но начинался культ и правда с желания вернуться. Основал наверняка маньяк, но примыкали к нему вполне нормальные, просто так сильно хотели домой, что готовы были поверить в любой бред, даже в то, что надо жрать людей.

– Но зачем дурацкие обряды, якобы открывающие портал?

– Ну, – Борис пожал плечами, – просто по инерции. Смысл потерялся, а традиция осталась. Как чокаться бокалами. Хотя в культе до сих пор немало тех, кто жрет людей, веря, что так можно вернуться. Новички. Те, кто здесь давно, конечно, просто ловят извращенный кайф от хищничества, от ритуала, опьянения в толпе… А есть те, что кайф ловят, но пока этого не сознают, еще ждут открытия врат.

– Что-то подсказывает, я из последней категории.

– Ну, вряд ли. Голос у тебя совсем не радостный для кайф ловящего.

– Ты же видел меня утром. Еще немного такой жизни, и то ли еще будет… Привыкаю, понимаешь? Человек, скотина, привыкает ко всему. Вон сколько привыкших, в красных плащах… Не хочу привыкать. К такому – не хочу…

– Хорошо бы тебе, Владик, поспать. Сон – лучшее лекарство.

Позволяю теплому киселю утянуть меня на дно. Борис что-то тихо напевает. Пока тону, снова думаю о солнце. Как гуляю по светлому лесу, поют птицы, над головой небо, молочные хлопья облаков… И никакого потолка. Хочу в этот лес. Хочу к маме, к друзьям, к девушке…

Когда проснулся, принесли обед. Жареная взрыба на вертеле. Огромная. И как им удалось вырастить ее до такой акулы? Обычно эти рыбы-камикадзе взрываются мальками. Такое бы на стол Харальду, а не узникам… Ах да, они же на каннибальской диете. А мы и впрямь апнулись, кормят по-царски. Впрочем, обольщаться не надо. Рыба конвертируется в наши мышцы, а те должны попасть на тарелки людоедов.

Депрессняк отпустил. Кружит еще призраком, но за глотку не держит. Борис, обсасывая рыбьи косточки, рассказывает, как однажды около города Хладосвет ловил такую рыбку.

Борис… Что бы я без него делал? Вокруг мир переворачивается, а ему хоть бы что. Непрошибаемый. Почему я как пластилин, мнусь от любого толчка извне?

– Борь, ты же не веришь, что из Руин можно выбраться?

– Нет.

– Неужели не хочешь?

– Хочу. А толку? Из Руин выхода нет.

– Но чтобы утверждать, нужно ЗНАТЬ, что такое Руины. А ты говорил, этого не знает никто. Лишь версии.

– И у меня версия. Не скажу, что верю свято, но в моей личной Вселенной она самая вероятная.

– Расскажи.

– Уверен, что хочешь? У тебя и так… мироздание вверх тормашками.

– Если крушить личную Вселенную, то вдребезги. И за раз. Не хочу проходить снова.

– Что ж…

Усаживается против меня поудобнее. Взрыбу съели, он споласкивает из бутыли пальцы, вытирает о штаны, делаю то же. Он хлебнул воды, пузатая емкость переплывает в ладонь ко мне.

– Скажи, Владик, у тебя в универе с историей было как?

Я чуть не подавился, когда пил, поворот в неожиданные степи. Воду я все-таки проглотил, после задумался.

– Да не то что в универе – в школе-то с историей было неважнецки. Не помню ни одной даты. Честно сказать, и современной политической грызней интересовался краем уха, а уж что было при царе…

– О'кей, что-нибудь помнишь из современной?

– Ну…

Я наморщил лоб, почесал… Затем, просияв, выдал:

– Крым недавно присоединили, во!

– О как! – удивился Борис весело. – Интересно смышки пляшут…

– А что?

– В моей истории Крым никогда не отсоединялся.

Меня переклинило, пытаюсь усвоить. Начинаю жалеть, что сунул нос. Может, ну его? Эх, сам же, дурак, напросился на персональный конец света. Вот и получай…

– Э-это как?

Борис аккуратно, как доктор, извлек бутыль из моих ладоней, закрыл неспешно, поставил. Ладони уперлись в колени, теперь он похож на монгольского хана, острый, как стрела кочевника, взгляд проникает мне в мозг.

– Влад, из Руин нет и не может быть выхода потому, что нет и никогда не было входа. Никто не переносил нас из нашего родного мира. Этого самого мира не существует. И ты никогда не рождался в роддоме номер какой-то там… Ты родился в Руинах. В том коридоре, где я тебя нашел. В тот миг, когда впервые открыл глаза.

Надо было не только вытащить, а еще подложить с трех сторон подушки. И стену к спине пододвинуть. И нашатырь к носу…

– Как и я, – добивает Борис. – Как все руинцы. Так же, как сгенерили рандомно все коридоры и залы, как случайно сгенерили всех монстров, Руины сгенерили нас.

Фаталити.

Интересно, если Руины такие всемогущие, могут ли отмотать время на пару минут, чтобы я отвесил себе подзатыльник в момент, когда начал разговор о выходе?

– Эй, Владик, с тобой все в порядке?

Мне в самом деле дурно, Борис придерживает за плечи, судорожно вдыхаю до упора, воздух стиснул, сплотил изнутри.

– Постой, – уцепился я за какой-то внутренний стерженек, откуда только взялся в бездне, что заполнила меня всего.

Я сосредоточился, произнес:

– Это… невозможно.

– Почему?

– Воспоминания, вот почему. Хочешь сказать, их Руины сгенерили тоже? И тоже случайно? Вот так взяли и враз сочинили мою жизнь?

Уголок губ Бориса приподнялся, пальцы оторвались от моих плеч, как пуповина от хрупкого дитя, я качнулся, обретая зыбкую координацию, а Борис вернулся в позу хана, взгляд снова как нож.

– А ты уверен, что твоя жизнь настолько сложная?

Я не нашел, что ответить. Борис продолжил:

– Уверен, что если тебе дать ручку, кипу листов и усадить за мемуары, ты навспоминаешь что-то толще «Войны и мира»? А даже ее можно уместить в вордовский документ… Даже если все твои воспоминания записать в картинках и звуках, много ли выйдет? Ну десяток самых ярких. Ну сотня поменьше. Еще тысяча совсем пустяковых. Плюс десять тысяч словарного запаса. Вот и вся память. Уместится на древнюю флешку.

– Не верю…

– Мощный компьютер скомбинирует за секунду. Не такой уж он сложный, человек. Что личность? Память – набор образов, и характер – набор реакций на раздражители. Вот и весь человек.

– Ладно… Допустим…

Балансирую на лезвии бритвы. Внизу разверзлось безумие. И все-таки я еще здесь, на грани. Главное, не смотреть вниз…

– Допустим, все так. Но даже если нас случайно собрали, как конструктор, то не могли же создать с нуля. Нужна основа. Кирпичи, из которых собирать. А их Руины придумать не могли! Их можно было только скопировать. Из реальной жизни! А значит, наш мир есть!

Я отдышался.

– Или по крайней мере… был.

– В точку! – воскликнул Борис, тыкнув в меня указательным. – Здесь ты прав. Мы в далеком будущем. Внутри виртуальной реальности, созданной компьютером. Живем в виде электрических или еще каких-нибудь сеточек. И видим себя людьми. Две руки, две ноги, две головы. Одна для думанья, вторая для… кхм… деланья. Главное, живем.

– Но зачем компу создавать Руины? И нас?

– Эволюция.

– Что?

– Компьютер создал Руины, создал монстров и нас, чтобы запустить процесс эволюции на новом уровне.

– Каким образом?

– Таким же, каким природа создала живое из неживого, а микробы превратились в червячков, рачков, жучков, вплоть до человека. Грубым, но эффективным, как лом.

– Каким?

– А ты не догадываешься? Слепым перебором комбинаций.

Я осмыслил.

– Хочешь сказать…

– У генератора Руин, как и у природы, нет сознания, – говорит Борис. – Не ведает, что творит. В него просто загрузили гигантскую библиотеку образов, созданную, как ты верно сказал, на основе нашего мира, на всей мировой культуре, что скопилась за историю человечества. Уверен, на закате своем люди научились записывать воспоминания в виртуал в виде картинок, звуков, запахов, прикосновений и эмоций. На компы переписали память всех людей Земли. К ним добавили все книги, музыку, фильмы, игры, телепередачи, архивы новостей, всю начинку Интернета. Вот и получилась библиотека. И запрограммировали компьютер тасовать эти образы как карты в колоде, а затем раздавать. И результаты раздачи – мы с тобой. Все руинцы. И еще монстры.

– Вряд ли так можно создать что-то внятное. Куда чаще будет получаться бредятина.

– А она и получается. Я же говорил, часто новички появляются либо мертвыми, либо безумными. Помнишь зомби, у которого ты заимел стальную перчатку?

Я вспомнил. И бороду, мокрую от слюней, и закатанные глаза, и пьяную походку… Черт, а я-то думал, почему мы, когда путешествовали, не встретили ни одного новичка, которого могли бы сопроводить в Колыбель. Попадались либо мертвые с тремя базовыми предметами, либо зомбаки, которым уже никакая Колыбель не поможет…

– В большинстве случаев комбинирование заканчивается таким бредом, что мозг просто отказывается работать с такой базой. Или работает, но… результат ты видел. Редко такие зомби что-то соображают. Тебе снятся иногда бессвязные сны?

– Да… Только почти сразу забываются.

– Во. А они хрен забудут, это якобы их прошлая жизнь. Представь, ты однажды вернулся из Тибетских пещер верхом на бомбардировщике, десантировался с парашютом на крышу дома своего в ледниках Антарктиды, вламываешься через окно с автоматом освободить заложников, а там Бэтмен жарит блинчики, говорит, что террористы обезврежены, заложники целы, только Иосиф Кобзон ранен.

– Чего?!

– И вот из такой каши все воспоминания. Как думаешь, какой выйдет человек?

– Вряд ли адекватный, – сказал я. – А кто такой Иосиф Кобзон?

– Певец. Народный артист СССР.

– Хм… Никогда не слышал.

– В общем, нам с тобой повезло сказочно. В нас образы сочлись очень даже логично. Так что понимаешь, почему я решил отвести тебя в Колыбель. Грех такой вменяемый экземпляр бросать на произвол Руин.

Экземпляр, кажется, вот-вот обесценится, ибо ощущаю, что вменяемость дала трещину. А трещин кругом и так до черта, вся камера в них как в паутине, мы будто в коконе. На миг я подумал: стену можно расколупать, чтобы сбежать.

Но куда? Из одной тюрьмы в другую. Выхода нет, потому что нет входа.

– Ты прав, – говорю отстраненно. – Мы, наверное, в виртуале. Очень уж похоже на игру. Случайная генерация лабиринтов, как в Diablo, три предмета в начале, тайники, монстры…

Оглядываю свое тело, хоть и обросло мускулами, а все равно от природы худощавое. Хотя, с учетом новой инфы, природа ни причем. Гляжу на волосатые предплечья. Трогаю лицо, подушечки пальцев внимательно шуршат по каждой выпуклости и впадинке… Неужели и это результат виртуальной рулетки? Впрочем, что удивляться… Сам же, создавая аккаунты в играх, перебирал детали персов, пять минут – и готов новый человек, не скажешь, что плод конструктора, вполне монолитный. А мне еще повезло, создавал меня не любитель эстетики, а псих Случай, могло выйти невесть что, а вышел вполне себе юнец.

Как ни пытаюсь утешаться, не помогает. Не каждый день узнаешь, что ты, оказывается, не человек. Ты – аккаунт.

Борис теребит за плечо.

– Владик, прием… Выйди из астрала. Ты чего? Расстроился, что мы каша из нулей и единичек?

Вяло пожимаю плечами, взгляд на полу.

– Бежать некуда. Из Руин выхода нет. Даже в теории. Раньше хоть помечтать можно было…

– Ну здрассте, некуда! Мы вообще-то в тюрьме людоедов. Вот уж куда более веский повод для грусти, чем философские байки. И потом, какая разница, из чего мы там, из циферок или из атомов? От этого что, жрачка менее сытная? Или задница у твоей Лауры не такая горячая?

Тряхнул за плечи как следует, заглянул в глаза.

– И вообще. Это просто версия. Одна из тысяч. То, что в нее верю я, не значит, что истина в последней инстанции. Я далеко не самый выдающийся руинец.

Прислушиваюсь к ощущениям…

Чуть легче. Странно, Борис ничего такого не сказал, а полегчало. Как я когда-то утешал Катю, хотя говорил банальные вещи. Как меня давным-давно в трудные минуты утешал отец, хоть его никогда и не было…

Нет уж! Не отдам! Если помню, что был, значит, был. В моей голове, но был. И сейчас есть.

Я мотнул головой, прочь клей апатии. Моргаю. Борис теребит за волосы.

– Во-во, не заморачивайся. Думаешь, услышал самую жуткую версию? Бывает вообще цирк. Например, есть чудики, что верят, будто мы в голове какого-то читателя, он читает про нас книжку.

Я усмехнулся.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда! И прикинь, в эту ахинею люди верят! Есть даже такой культ. Доходит до драк, одни доказывают, что Арх – тот, кто читает, а другие уверены, Арх – писатель.

– Да уж…

Качаю головой. Чего только люди не придумают.

Борис встал, руки на пояс, оглядывает камеру по-хозяйски, в одну сторону, в другую. Я на коленях, смотрю на него снизу вверх, сейчас он кажется таким высоким, у меня дыхание аж замерло. Как оживший колосс. Как отец, всегда защитит и успокоит, рядом с ним можно не бояться быть ребенком.

Борис хлопнул в ладоши, потер друг о друга.

– Так-с! Из этой дыры пора валить.

Глава 19

– Как? – удивился я.

– Ножками.

Борис подкрался к решетке, хлысты нервода напряглись, он как шпион заглянул сквозь живую клеть в конец зала, затем в другой.

– И ручками. Главное, не забыть головы…

Два красных плаща и волкоршун проходят мимо, в противоположную сторону скелет-рабочий уносит бочонок, шаги скоро стихают, Борис присел на колено, рука отведена в сторону, вторая пальцами касается пола, Борис закрывает глаза.

– Ко мне, детки…

Долго наблюдаю, пытаясь понять, что он делает. Интересно, но как-то жутковато. Спина его заблестела каплями, он весь в себе…

В камеру по уголку между стеной и полом вползает красный паук. За ним еще один. Плетки нервода заметались, пробуют стегнуть, но не хватает каких-то миллиметров, пауки заползают цепочкой. Сердце бьется как кролик в клетке, я зыркнул в другой угол решетки – то же самое: вереница пауков. Уже ползут через весь периметр. С потолка десантируются на блестящих тугих струнах, красная армия стекается к ногам Бориса, верные вассалы вокруг феодала.

– Хорошо, когда слуги не люди, а кто попроще, – изрек Борис тихо. – Ни анархии, ни разногласий внутри коллектива. Каждый делает лишь то, что прикажут, все подчинено центру.

– Надеюсь, контролируешь их в полной мере, – сказал я с опаской. Они и сами-то по себе «симпатяжки» те еще, а уж в таком количестве…

– О да, – заверил Борис. – Они умеют лишь подчиняться. Нет существ более надежных.

В камеру вползает комок пауков, как пиявка длиной с ботинок, облепили какой-то мягкий продолговатый предмет, втаскивают в камеру. Другие восьмилапые отвлекают хлысты нервода, черные веревки бросаются, но хватают пустоту, их обстреливают липкими нитями, приклеивают к полу.

Пауки внесли предмет в камеру, он приполз к ногам Бориса.

– Лапочка моя, – сказал Борис, рука потянулась вниз.

Арахниды перед пальцами Бориса расступились, он поднял торбу.

Она прильнула к щеке словно котенок, Борис зажмурился.

– Как тебя не хватало, детка.

Понимаю его. Точно так же возился с отцовским кубиком Рубика, иногда с ним даже разговаривал.

– Хорошо, – говорит Борис, отнимая от щеки, осматривает ткань со всех сторон, – что эти уроды посчитали обычной тряпкой, бросили в общий склад. Иначе бы заперли в лаборатории у Коннери, как особо ценный артефакт.

– У кого?

– У того умника, что приручил волкоршунов, нерводов, стеклотин, в общем, который делает для культа научные и технические фишки. Кстати, в его лаборатории твоя пушка.

– Гады!

Почему-то лишь сейчас стало до жути обидно, что у меня отняли такую драгоценность, да еще проапгрейженную лордом комаров-убийц. Подарил мне, а пользуется какой-то старпер.

Пауки все лезут и лезут. Их уже столько, от копошения лапок и жвал камера тонет в звуке, похожем на шепот. Нерводы трещат, живая клеть от массового вторжения сходит с ума, искры сочатся как кровь из змей, прокрученных в мясорубке, угрожают привлечь внимание охраны. А лазутчики все лезут…

Арх всемогущий, да сколько же их?!

Вскоре мне пришлось вжаться в стену, пауки застелили живым ковром весь пол, бегают друг по другу, текут блестящими волнами, в центре красного моря Борис, спокоен как бог, свернутая в рулончик торба прячется в карман штанов.

Борис делает плавный жест ладонью вниз, будто приказ псу лежать, пауки копошиться прекращают, камеру наполняет тишина, только трещат нерводы, но уже не так громко.

Мимо камеры снова проходят два тюремщика и волкоршун, активность нашей решетки побуждает их приблизиться.

– Что шуметь?! Хватит шуметь!

Акцент ужасный. Судя по разрезу глаз, китаец или, может, кореец. А напарник, чернокожий, по-русски ни слова, на нас обрушился шквал иноземной речи, явно не инглиш, что-то совсем экзотическое, скорее всего, чистокровный абориген из сердца Африки. А вдруг попал в Руины уже людоедом, из племени, где бегают с копьями, в набедренных повязках, где каннибализм – норма?

Негр уничижительную тираду закончил, к подножию решетки смачный плевок. Наконец, тюремщики ушли.

– На вашем месте, – тихо сказал Борис вслед, – выпил бы винца с девочкой на коленях… в последний раз.

Развернулся ко мне, оглядывает паучью поляну, брюшки блестят, словно перевернулась телега, груженая черешнями. Я все вжимаюсь в стену.

– Так, ребятки, покажите мне этаж, – сказал Борис.

Пауки приходят в движение, мои глаза бегают за их потоками, сначала просто красивый хаос, но постепенно вижу… пауки выстраиваются в сложный рисунок. До меня наконец дошло.

– Карта!

– Причем козырная, – сказал Борис.

Пауки сжались в алые шарики, жмутся друг к другу, имитируя плиты, другие перевернулись брюшками вверх, лапки шевелятся как пламя факелов, третьи встали парами на задние лапки, мордочки друг к другу, сцепились передними, похожи на ворота, четвертые ходят туда-сюда, показывая заключенных и тюремщиков, есть и пятые, десятые… Подробностей море!

– Когда они успели все изучить? – поразился я.

– В первый же день, – сказал Борис невзначай, взгляд следит за пауками-тюремщиками.

– Серьезно?

– Часа три, и я знал каждый булыжник в этой дыре. Еще тогда, пока ты дрых, я рассчитал путь для побега. Сейчас пробегусь по этажам, проверю, не изменилось ли чего…

Борис прищелкнул пальцами, и красная карта рассыпалась, пауки перестраиваются в другую карту.

Спина моя от стены отлипла, шаг в сторону Бориса, я даже забыл, что боюсь пауков.

– То есть, мы могли сбежать с самого начала?

– Без проблем.

Борис увлечен картой, ступает по пустым островкам, голова, как спутник над Землей, зондирует каждый клочок.

– Так почему мы здесь до сих пор? – не понимаю я.

– А? – Взгляд Бориса на меня, он словно опомнился. – А мы куда-то спешим? Кормят сытно, спи хоть полдня, ни корижоров, ни комароя, охраняют как царей… Работать не заставляют, на арене вообще развлекуха. Давненько я так не отдыхал. Но… дорога зовет!

Не пойму, шутит он или всерьез.

Мое внимание вновь захватили пауки. Как же их много! Уверен, это не все. Наверняка, рассеяны по всей цитадели, шлют в реальном времени данные, какая пылинка от какого сквозняка куда перелетела. И все как-то связаны, чувствуют друг друга на расстоянии, и эту ментальную сеть контролирует Борис. Как мало о нем знаю… Не может быть, чтобы таскал эту орду под плащом. Возможно, когда нас поймали, выпустил пауков, те расползлись по крепости, нашли укромное гнездо и в экстренном режиме расплодились?

– К нам гости, – сообщил Борис, палец тычет в край карты.

Это вновь карта нашего этажа тюрьмы. Из «ворот», изображенных пауками, вышли еще восемь, идут по залу в нашу сторону.

Борис вытащил из кармана торбу.

– Домой, детки!

Присел на колено, матерчатый рот торбы растянулся, губа касается пола, пауки плотным потоком бегут в торбу, словно мощный пылесос всасывает осенние листья.

Похоже, все гораздо проще, чем стратегия экстренного размножения. Интересно, а танковый батальон там часом не завалялся? Сейчас бы в самый раз…

Пол опустел, Борис затянул торбу в момент, когда силуэты красных плащей и волкоршунов уже появились в треугольниках между сплетениями нерводов, Борис прячет торбу в карман, встает лицом к расплетающейся решетке, я уже рядом с ним.

Нерводы втянулись в стены, перед нами четыре фигуры в низких капюшонах, лиц не разглядеть, слишком глубоко в тенях, красные узорчатые балахоны похожи на тот, что на Клыкопатре, но украшены не так богато.

Жрицы.

У бедра каждой по волкоршуну в серебристых доспехах, жрицы гладят когтями перчаток загривки, в руках свернуты хлысты с металлическими шипами.

Жрица указала когтем на меня.

– Ти, – шипит, – идьешь с нами…

Я инстинктивно на полшага назад.

– Куда?

Хлысты размотались, концы звякнули о пол, колышутся как змеи, шипы зловеще скрежещут, волкоршуны рычат.

– Тебье подарить великая честь. Сладкая смерть!

Что-то совсем не хочу этой чести, но сопротивляться смысла нет, альтернатива – смерть здесь и сейчас, причем вряд ли сладкая.

Борис придерживает меня ладонью между лопаток, ее жар питает, не дает провалиться в панику, Борис легонько хлопает по спине.

– Иди, – шепнул он. – Что бы ни было, продержись подольше. Я за тобой приду.

– Было б за что держаться…

– Ты парень смышленый, – подбодрил Борис. – Вон какой богатый ассортимент для держания, так бы и ухватился.

– Может, вместо меня и сходишь?

– Я скромная серая смышь, герой у нас ты.

– Хватит! – оборвала жрица, хлыст грохнул по плитам, стрельнули искры и камушки, ее волкоршун шипит.

Из меня судорожный вздох, густой ком слюны катится в глотку, там сушняк. Переступаю шеренгу электрических кустиков, те за моей спиной начали сплетаться, треск молний.

Меня повели.

Я не один, я не один, подбадриваю себя, пока идем по витиеватой череде ступенек вниз, каждая лестница богаче и мрачнее прежней, от герба с зубастой коброй глазам деться некуда, хоть жмурься, меня ведут словно в покои дьявола. Я не один, я не один, со мной Борис, его пауки всюду, наблюдают за нами из темных щелей…

Наконец, перед нами протянулся широкий зал, в конце – гигантская голова кобры на всю ширину торца, на чешуйках размером с оладьи медные отблески.

Жрица прошипела на английском громко, по залу прокатывается эхо.

Лязгнуло, и тяжеленная медная пасть кобры начала медленно раскрываться, нижняя челюсть опускается как трап инопланетного корабля. Внутри, с боков, в черных тенях крутятся-звенят огромные шестерни.

Нижняя челюсть бахнула о пол, ступни ощутили, как он дрогнул, из глубины пасти выкатывается, грохоча, тяжеленный рулон. Перед нами расстелился кольчужный ковер с раздвоенным, как вилка, концом, жрицы меня повели, одна впереди, другая за спиной, две придерживают за локти бережно, как принца, волкоршуны остались ждать снаружи. Проходим по гигантской пасти, внутри ее украшают черепа, в глазницах светят рубиновые огни.

Глотка входа закрыта розовыми полупрозрачными занавесками, ведущая жрица разводит как невесомое облако, и я оказываюсь в месте, которое увидеть не ожидал. Я думал увидеть хардкор: посуда из человечьих костей, кубки с кровью, горы свежих потрохов на тарелках, лианы кишок… А тут прям райский оазис, покои персидского шаха. Шелка, подушки, дивные ароматы свечей, на стенах вьется зелень с пышными цветами, порхают колибри…

Не успел я осмотреть все детали роскошного изобилия, как жрицы подвели к бассейну, вода в нем бурлит, взвивается пар, расползается по всей комнате. Чувствую, мне похорошело, в этих ароматических свечах явно какой-то дурман, а когда ноздри втянули пар бассейна, картинка всколыхнулась. Я словно соткан из воздуха, жрицы уже не кажутся такими ужасными, хотя по-прежнему уверен: здесь меня ждет смерть, но она уже так не пугает.

Жрица протянула мне кубок, в нем дымится что-то с ароматом клубники, цвета крови.

– Пей…

Даже не противлюсь, тело пьет само, и с каждым глотком исчезаю, меня смывает горячими волнами, уносит в океан беспамятства, могу лишь смотреть издалека, что творится на берегу.

Хлысты и когти падают на шелковые ткани, с плеч соскальзывают жреческие одеяния, обнаженные жрицы входят в бассейн, волосы расползаются по водной пленке, напитываются, тонут, кожа вспыхнула тысячами текучих звезд, в них клубится оранжевый свет лампад. Челюсти больше не пугают, наоборот, будят во мне что-то первобытное, девы рычат, шипят, призывают к себе, и я зашипел в ответ, пустой кубок из пальцев выпадает, кидаюсь в бассейн.

Себе не подчиняюсь, меня нет. Уцелел лишь осколочек сознания, спрятался в какую-то темную забытую извилину, чтобы и его не нашли, только и может наблюдать, как за экраном кинотеатра, где гонят коктейль из хоррора, порнухи и эпика.

Этот осколочек как-то смог уловить, что не все здесь радужно. Растения в шипах, лианы скручивают тушки гидрокрыс, шипы высасывают из них соки, от кого-то остались только скелеты в ветхой шкурке, но все это утоплено в тенях листьев, а красота снаружи, потому заметить трудно. А гора подушек, шелковых простыней, одеял, где дожидается главная героиня, покоится на костях.

Игры в компании четырех жриц – всего лишь разогрев, во мне пробуждают все дикое, делают из мальчика животное, впереди испытание, что ждет на вершине шелковой горы, за облаками занавесок, под наркотиком кажется, что гора эта покруче Эвереста, на такой может жить только богиня, не меньше, и скоро меня туда допустят, вон ее огромная, как мир, тень, Клыкопатра скидывает жреческий халат, пасть раскрывается цветком, эхо нетерпеливого, гневного, но все-таки нежного зова, она умоляет, и нет сил противиться…

Время теряет границы.

Клыкопатра – самое прекрасная на свете. Лишь такие женщины и могут быть прекрасными. Тощие модели хороши для журнальных обложек, но когда доходит до постели, эстетику к чертям, плоть хочет плоти, чем больше, чем лучше, так устроила природа, дикая, жадная, беспощадная. Знаю, что умру прямо на Клыкопатре, от истощения, сердце не выдержит зверской нагрузки, но остановиться не могу, не хочу. А потом она меня сожрет, но я не почувствую, даже если буду жив. Наркотик усыпил болевые рецепторы, я свободен как ветер, нет в Руинах смерти лучше, чем эта…

Надеюсь, Борису удастся сбежать.

Мысль о нем стала ниточкой, за которую остатки сознания зачем-то еще держатся, не дают горячему потоку экстаза утащить меня на дно.

– Тише, парень, тише!..

Откуда голос, не понять, перед глазами вязкая тьма, не знаю, с чем сравнить, время такое хаотичное, плывет, словно отхожу от глубокого наркоза после операции.

– Ты, конечно, герой, но это чересчур…

Разводы стекаются в более-менее четкие линии, в мозг возвращается способность соображать, обнаруживаю себя на стене, привязан к ней тягучими, но крепкими нитями белесого оттенка, вокруг суетятся красные пауки. Происхождение нитей стало очевидным. Меня тошнит, обзор еще качается…

Качается и фигура в карамельном плаще, высоких сапогах со шпорами. На плече Бориса моя энергопушка.

Борис щелкает перед моим носом пальцами.

– Раз, два, три, Том, я Джерри, прием.

– Ч… чего? – выдавил я.

Борис просиял.

– Гляди-ка, соображает!

Поднес к моим ноздрям какой-то флакон, и в мозг будто заехал кулаком Тайсон, в глазах потемнело. Странно, как еще в себя-то пришел. И что еще удивительнее, взгляд стал яснее, дурман отхлынул.

Я все еще в покоях Клыкопатры, но в другой части. Помещение задымлено, запах паленого мяса, занавески обожжены, некоторые горят, подушки вспороты, заснежены пухом, на шелках брызги крови. Замечаю оторванный палец. Женский.

– Что случилось?

– Лучше не видеть. И туда не забирайся, – Борис указал на пирамиду ложа Клыкопатры, – там еще страшнее. Хорошо, что занавесок много. Мощная все-таки штука твоя плазма.

Пушка с плеча шлепается в ладони Бориса, оглядывает ее всю. Штык-нож рассекает нити, что крепят меня к стене, падаю на четвереньки. В теле слабость, даже в таком устойчивом положении шатаюсь.

– Культ остался без символа, – сказал Борис. – Теперь эти уроды будут охотиться за нами по всем Руинам.

– Сперва бы отсюда выбраться.

– Не вопрос. Мы в комнате одного из лидеров.

– И что?

– В княжьих покоях любой крепости всегда есть потайной ход на случай осады.

– И как его найти?

– Паучки нашли.

Счищаю с себя паутину, Борис принес мои штаны. Дает выпить какого-то бодрящего зелья, эффект почти мгновенный. Ни головной боли, ни ломоты, мышцы наливаются свежей силой.

Борис вернул мне плазму.

– Штука хорошая, но с моим закадычным дружком привычнее.

Из-под борта плаща вылез дробовик, двойной щелчок, оружие готово плевать смертью. Борис осклабился.

– Готов в Руины?

– Как к себе домой.

Глава 20

– Слушай, – говорю, когда бегу за Борисом по тесному коридору потайного хода, – а почему ты приказал своим паучкам приклеить меня к стене?

– Ты был слегка не в адеквате.

– Ну, это понятно. А что, представлял угрозу?

– Еще какую! Я чуть не обделался. Я же стащил тебя прямо с Клыкопатры, когда ты ее это самое…

– Интересно, как это выглядело со стороны?

– Жуть как эпично! А когда я ее пристрелил, ты кинулся на меня.

– Чтобы убить?

– Хуже. Видимо, я лишил тебя дикого источника наслаждения, поэтому ты решил найти ему замену в лице моей скромной персоны.

– Ого! Надеюсь, я не успел ничего такого…

– Спасибо моим паучкам, вовремя тебя скрутили, век за них молиться буду.

– Я тоже.

Мы резко свернули направо, приходится нагибаться, чувствую себя крысой в норе, света почти нет, камни и воздух здесь светятся почему-то едва, у меня вся рожа в старой паутине.

– А как ты вернул все свои вещи? – спросил я.

– С моими вещами проблем не было, они были на том же складе, что и торба, а тамошней охране давненько не доводилось выполнять своей прямой обязанности, так что капелька убийственной настойчивости, и путь был свободен.

– А моя пушка? Ты же говорил, она заперта на семь замков в лаборатории какого-то сумасшедшего профессора.

– Мои детки проникли туда через вентиляционный ход, Коннери был так увлечен какими-то лабораторными исследованиями, что даже не заметил, как пауки облепили его с ног до головы. А затем продемонстрировали ему свои скромные возможности, взорвав его рабочий стол и поставив крест на его недельном труде. Это его шокировало даже больше, чем угроза собственной жизни. Одно слово, ученый. Разумеется, впустил меня как миленький. И пушку отдал, и кое-что еще, лишь бы я оставил его и лабораторию в покое.

– И ты оставил?

– Чесались руки наказать за то, что дал такую военную мощь этим ублюдкам, но это же Руины, все не без греха, каждый выживает как может. Ему всего лишь нужна была спокойная обстановка, чтобы заниматься наукой, а людоеды первые предложили защиту, так что это стечение обстоятельств.

– Вот и нам бы сейчас выжить. Даже не верится, что уходим из этого мерзкого улья, я и не надеялся. Подумать только, я больше никогда не увижу эти долбаные эмблемы с коброй, и эти красные плащи, и…

Борис остановился, я налетел на его спину, отпружинил, удержался за стены.

– Эй, ты чего?

Но Борис как вкопанный, сгорбился под низким потолком, пыхтит, тоже придерживаясь за стену.

– За нами, наверное, уже погоню отправили, – поторапливаю, – надо ноги уносить!

Но Борис развернулся ко мне, его вторая рука в торбе, он извлек оттуда что-то, но здесь так мрачно, разглядеть не могу, Борису пришлось достать из кармана зажигалку, огонек вспыхнул, в оранжевом шаре света кулак Бориса держит… черный компас.

И судя по стрелке, что трепещет, как от страха, мы бежали в самое сердце разрастающейся погибели.

Наступает Тьма.

Борис поднял на меня лицо, блестящее от капель, на нем злая маска скрывает страх, как и в прошлое наступление Тьмы. Теперь он уже не кажется защитником, стеной, которой всегда был для меня, теперь мы оба испуганные мальчишки.

– Назад! – скомандовал он.

– Но там же…

– Назад!!!

Борис почти с силой развернул меня, мы побежали обратно. Он подталкивает в спину, не имея возможности обогнать. Думаю, мы прямо в этом туннеле столкнемся лоб в лоб с отрядом людоедов, наверняка уже выслали за нами погоню, держу плазму перед собой, ужасаясь, придется применить ее в такой тесной каменной жилке, взрыв похоронит заживо всех.

Но преследователей не оказалось ни в тайном проходе, ни в покоях Клыкопатры, там по-прежнему только ее труп и тела четырех жриц, я уцепил их краем глаза, нет желания разглядывать в подробностях.

В спальне по-прежнему свет лампад, но стало сумрачно, хотя лампады целы, ни одна не погасла.

Борис опустил рычаг рядом с входом, щелкнуло, зазвенели шестерни, нижняя челюсть металлической гигантской кобры опускается, глотка прохода все шире.

Я ждал толпы людоедов по наши души, но в зале только трупы четырех волкоршунов в лужах крови, их прикончил Борис.

– Куда мы? – спросил я.

– Попробуем сбежать через другой выход, я помню карту.

– Через толпу людоедов?!

– Им уже не до нас.

– Мы же их лидершу убили! Постой!

Но Борис уже рванул в зал к противоположному выходу, оставалось лишь рвануть следом, проклиная все на свете.

Но Борис оказался прав. Бежим с этажа на этаж, по коридорам и залам, нам попадаются людоеды, тоже куда-то бегут сломя голову, но им явно нет до нас никакого дела, в крайнем случае обрызгивают слюной в яростном рыке и несутся дальше.

В итоге мы выбежали через большую арку в зал огромных размеров, самый большой из всех, какие я видел в цитадели, богато украшен статуями, гобеленами, его подпирают рельефные колонны. Множество алтарей, столов, скамеек, как в церкви, фонтаны, вода подкрашена кровью. Никогда не был здесь, но уверен, это и есть главный ритуальный зал.

Эмблем с коброй видимо-невидимо, но самое впечатляющее воплощение символа в конце зала, на высоком и широченном помосте. Гигантская статуя кобры из темного металла, то ли медь, то ли олово, нижняя половина рептилии скручена в кольца, а верхняя вздымается почти до потолка, распущенный воротник нависает горизонтально как крылья руха, пасть разинута во всю ширь, клыки из золота, в глазницах огромные рубины. Голова оборудована как площадка, с нее, наверное, Клыкопатра и читала проповеди.

В зале самое настоящее безумие, мы словно попали на массовый митинг в момент, когда силы правопорядка начали активно разгонять водометами, газом, резиновыми пулями. Все разбегаются кто куда. В зал и из него ведет много арок, пронизывают по всему периметру, толпа бурлит, втекает и вытекает, гвалт страшный.

Борис что-то прокричал мне, но я не услышал, хотя совсем рядом, голос утонул в кипятке общего ора. Борис потянул меня за руку, ловко начал лавировать между потоками беглецов, плащ извивается, а я мчусь следом, стараясь не потерять из виду.

– Тьма!

– На помощь!

– …умрем, все сдохнем!..

– Рррааа!!!

– Арх всемогущий!

– Кара найдет всех!..

Это лишь часть компота, что бурлит в воздухе, только русская часть, а сколько интернациональной паники в сумме, и вообразить страшно. В толпе смешались и людоеды в красных плащах, и полуголые рабы в цепях, и волкоршуны без хозяев… Хищники и жертвы, позабыв друг о друге, уносили ноги кто куда, перед Тьмой равны все.

А Тьма все плотнее, воздух загустел до темного меда, факелы на стенах и шестах пылают, но свет словно остается внутри пламени, не может прорезать какую-то невидимую корку.

Я едва успел затормозить перед упавшей с потолка глыбой, волна осколков ожгла ноги, но я слишком боюсь потерять Бориса, чтобы обращать на боль внимание, перепрыгнул кучку обломков, продолжил преследовать.

Рядом со мной еще одна глыба придавила людоеда, с другой стороны раздавлен плитой скелет-рабочий, по залу каменный дождь. Это кроны нерводов под потолком, они вместо люстр, буйствуют, ощущают приближение Тьмы, но сбежать не могут, в бессильной ярости хлещут потолок, от него откалываются куски, молнии на щупальцах такой силы, что срываются и бьют беглецов.

Мы кое-как выбрались из этого котла через другую арку, но на широкой винтовой лестнице Борис остановился, зло оглядывается, пятерня взъерошивает волосы, досадный кряк.

Я чуть не кинулся тормошить его за грудки.

– Что?!

– Не успеем, – сказал он. – Сердцевина мощная, Тьма накроет километры вокруг. Бежать смысла нет.

Мимо по лестнице время от времени пробегает то красный плащ, то полуголый пленник, то жрица…

– Так куда все бегут?! – не понимаю я.

– Да бес знает. Куда-нибудь. Паника, она и есть паника.

– Но в любой крепости есть потайные ходы для побега, ты же сам говорил. Неужели на такой случай нет?

– Как ты хочешь преодолеть километры? У нас горстка минут. Телепортацию, что ли, освоил?

Борис произнес с упреком и издевкой, а я выслушал с несчастным лицом, но в следующий миг мы оба, глядя друг на друга, застыли.

– Телепортация, – прошептал Борис.

– Стеклотина! – выпалил я. – Мы же попали сюда через стеклотину! Может, есть стеклотина, что ведет отсюда?

– У Харальда точно есть. И у Коннери. Насчет остальных не знаю, но погоди… Я кое-что прихватил в лаборатории Коннери. Думал продать, но…

– Что?

– Нужно место поукромнее! Скорей!

Укромного места найти не получалось, а времени в обрез, место пришлось делать самим. В каком-то коридоре я пальнул в потолок из плазмы, произошел обвал, перед нами образовался тупик из обломков, те, кто бежал навстречу, остались отрезанными, по то сторону гневные голоса, а те, кто с нашей стороны, развернулись и побежали прочь.

Борис прокашлялся, отмахал от лица пылевой туман, садится на колено рядом с завалом, развязывает торбу.

– Не подпускай ко мне никого! – отдал мне приказ. – Мне нужно время и спокойствие, работка будет ювелирная.

– Смышь не проскочит, – пообещал я.

Занял позицию шагах в двадцати от Бориса, пушка уставилась клювом вперед, в коридоре и без того темно, а с учетом наступающей Тьмы и вовсе мрак, лишь маленькие нерводы искрят слабо, выдохлись в попытках вырваться.

На перекрестке, как в телевизоре, мелькают фигуры в красных плащах, волкоршуны, бывшие пленники, жрицы, я увидел кузнеца в железной маске, он работал под ареной…

Иногда оглядываюсь назад, но во мраке не разглядеть.

– Борис, что ты делаешь?

Он ответил не сразу.

– Захватил у Коннери семечко стеклотины. С виду обычный осколок стекла, но если правильно установить и полить настойкой ультравы…

– А у тебя есть настойка?

– Чего в моей торбе только нет.

– Хвала твоей запасливости.

– Мотай на ус.

– Обязательно. Только усы отращу. Хотя с такой жизнью это не проблема, щетина уже как у тебя.

– Моя длиннее.

– Померяемся?

– Если в живых останемся.

Интересно, это только в Руинах можно гнать всякую пургу за несколько минут до конца света? Или паника так влияет? Меня будто облили ведром воды, ребра, наверное, все в трещинах, кровавый кулак сердца долбит по ним как узник по клетке.

В наш коридор за каким-то лешим вбегает здоровенный адепт культа, рядом с ним волкоршун, во мгле глаза людоеда блестят как у оборотня, а блеск челюстей просто жуть, людоед несется на меня. Перевожу дуло то на волкоршуна, то на людоеда, не знаю, в кого стрелять. Волкоршун обгоняет хозяина, прыгает на меня, это определило мой выбор.

Красный снаряд пронзил животное как масло, мне пришлось увернуться от летящей туши, а когда пролетала мимо, толкнуть ее плечом в сторону, чтобы не попала в Бориса. Плечо пронзила боль, я отшатнулся, туша изменила направление полета, но все же улетела вглубь коридора, надеюсь, этот гостинец не сорвет операцию Бориса.

Людоед налетел на меня, я успел лишь поднять пушку, верзила налетел на штык-нож, отбросил меня назад, мы упали, я на спину, а он навис надо мной, насаженный на штык, рычит в лицо, роняет слюну, пытается задавить, но его что-то сковывает.

Я не сразу обнаружил, что вдавливаю гашетку плазмы. Но оружие не стреляет.

Вместо этого…

О ужас! Даже в темноте я увидел: жилы на руках, лице и шее людоеда вздулись, эта сеть начала бешено пульсировать, плазма ревет как зверь, горячая, едва удерживаю, а каннибал начал худеть. Иссыхает на глазах, из него словно выкачивают соки. Хотя почему словно? Так и есть. Меня трясет, но смотрю как под гипнозом. Как назвал это оружие лорд комаров?

Пушка-вампир…

На штыке застыла в красном плаще сморщенная мумия, индикатор зарядов, что показывал «282», теперь показывает:

«283».

Я наклонил ствол, сбросить тело, оно легкое, как из бумаги, а стоило его шевельнуть, и рассыпалось на серые листья пепла, по полу простучали кости, звякнула медная челюсть. Я спешно отполз, вскочил, стряхиваю со штанов прах.

Вот и узнал, чем пополнять боезапас. Только бы знания не исчезли со мной минутой позже.

Я оглянулся.

Борис спиной ко мне, плащ на фоне стеклотины. На ее поверхности появляются и исчезают серебристые линии, зрелище красивое и очень хрупкое. Только момент не для эстетики.

– Долго еще?

– Как только нити перестанут появляться, можно прыгать.

– А стеклотина точно добрая? Не сожрет?

– Гарантирую, кто сожрет точно. Тьма.

– Ладно. Из двух зол…

Волкоршун, которого я прострелил, висит на стене, скручен тугими хлыстами нервода-факела. Тот поймал его в полете и теперь душит и без того мертвую тушу, под перья вонзаются шипы, трещат искры, по стене струится ручеек крови. Полакомился кустик перед смертью. Страшно подумать, что было бы, если бы туша пролетела дальше, быть может, врезалась бы в недостроенную еще стеклотину и перенеслась бы неведомо куда, заставив стеклотину исчезнуть, и мы бы остались в дураках.

– Портал! – рыкнуло близко.

Я повернул голову.

Страж из меня хреновый.

На меня несется людоед с золотыми челюстями, жадный взгляд направлен за мою спину, явно хочет прыгнуть в стеклотину. Пушку даже поднять не успею, собьет меня как кеглю.

Но в метре от меня гигант резко замер, вокруг его шеи с сочным хлестом скрутился кнут. Людоед выпучил глаза, челюсти ходуном, как у выброшенной на берег пираньи, когти пытаются сорвать удавку.

Хлыст дергает назад с такой силой, что каннибала в полете разворачивает, хозяйка хлыста прыгнула, как пантера, ему навстречу, валит на пол, и вот я уже свидетель того, как людоед становится жертвой своего же, так сказать, хобби.

Женщина с роскошными черными волосами, рыча, грызет собрату глотку, под ним лужа крови, каннибал обмяк, и женщина вздернула голову, лицо обратилось ко мне, звериные челюсти сочатся кровью, течет с подбородка.

– Лаура?!

Я не уверен, Тьма сгустилась так, что даже яркие блики светят едва. Но выражение ее глаз поменялось, морщины ярости разгладились, теперь смотрит не зло, а преданно, как нашедшая хозяина собака, при этом продолжает порыкивать, опьяненная кровью.

Да, это Лаура.

Да и кому еще, кроме Бориса, приспичило бы меня спасать? Хотя до сих пор не понимаю, чем я ей приглянулся. Может, ей осточертело быть зверем, захотелось чего-то человеческого, захотела полюбить, а я просто удачно подвернулся?

Не знаю, что делать. Передо мной кровожадный монстр, совершил много зла, но почему-то привязался ко мне. Пушка у меня в руках, но выстрелить не могу, хотя знаю: должен…

Смотрим сквозь Тьму друг другу в глаза. Ее рычание сменилось нежным шипением, глаза стали более открытыми.

– Лаура…

Я шагнул навстречу, рука поднялась, пальцы хотят прикоснуться к ее лицу, Лаура чуть ли не замурлыкала.

– Стеклотина!

– Портал!

Я резко поднял взгляд, пушка вернулась в обе руки, Лаура резко оглянулась через плечо, издала угрожающий рык.

Нас заметила банда красных плащей, у одного в руках два пистолета, у второго автомат, а у остальных я даже не вглядывался, ясно, что ничего хорошего.

Лаура вскочила в развороте, заслонила меня, набычилась, когти в стороны, как вратарь, словно хочет заслонить собой весь поперечник коридора, хлыст ударил как выстрел, веревка очертила кольцом следы на всех четырех плоскостях коридора, Лаура зарычала пронзительно.

– Пора! – услышал я за спиной голос Бориса.

Плечо ощутило его железную хватку, он рванул меня назад. Я хотел сделать то же самое с Лаурой, увлечь за собой…

Но не сделал.

Последнее, что увидел в почти кромешной Тьме, этот черный силуэт женщины в юбке, с хлыстом, пышными волосами, на фоне белых пороховых цветков, град пуль отзывался в женской плоти сочными хлюпами, но Лаура, рассекая хлыстом, неслась навстречу таким же, как она, перекрывая рычанием грохот стрельбы и звон гильз.

А потом резко стихло.

Часть 5

Друг

Глава 21

Старые добрые коридоры… Хотя насчет добрых можно поспорить: едва прошли десяток, а уже напоролись на корижор и двух серн.

И все же свобода. Дикая, опасная, но свобода. Дышим прохладой древних туннелей, мягкий синий свет в воздухе легкой дымкой, на плитах тоже, словно невысохший лак.

И мы идем.

Куда, не важно, главное – идем. Борис что-то насвистывает, будто и не были у людоедов.

Но мыслями я еще там. Ноги несут за Борисом, взгляд опущен.

– Опять нос повесил, Владик.

– Надо было взять…

– Кого?

– Лауру.

– Так и взял бы.

– Испугался.

– Чего? Ее милой улыбки? Тебя, вроде, не смущало, когда ее… это самое…

– Испугался, что запутаюсь, где добро, а где зло. Катя, красавица девочка, мы с ней огонь и воду, бросила меня умирать, а исчадие ада Лаура едва знала, но отдала жизнь… Долбаные Руины, тот еще миксер!

– О да, чего здесь только не химичится. Их создали, чтоб мешать все на свете, даже не сочетаемое.

– Смешаешь все, выйдет грязь.

– Она и выходит. В девяносто девяти из ста. Но случается и что-то сносное. Рандомно, и все же…

– И что вышло бы из меня и Лауры? Я, очарованный ее собачьей верностью, что не нашел в Кате, к ней привязался бы. Ее рацион постепенно перестал бы казаться чем-то ужасным. И так время от времени убиваем, не пропадать же трупам. А потом перестал бы обращать внимание. Видеть, как она ест себе подобных, стало бы нормой, еще и меня бы угостила, а я, чтоб не расстраивать, куснул бы… Продолжать?.. Нет, так нельзя. Когда можно все, это плохо. Мы же видели мерз.

– Видели.

– Не хочу стать таким. Не святой, но все-таки человек. И хочу им быть хоть малость.

– Похвально. Я обеими руками за. Так чего же тебя гнетет?

– Не знаю…

– Дай угадаю. Чтобы поступить правильно, пришлось запачкаться. Предать, как Катя. Бросить умирать того, кто тебя любит.

Вздыхаю тяжко.

– Сочувствую, Владик, но Руины не колышет, в какое пекло нас бросить. Им главное – бросить. И крутись как хочешь. Арху по фиг, треснет твой хребет или нет. Учись думать, что в любой ситуации поступаешь наилучшим образом.

– Извини. Что-то я раскис.

– Ничего, Руины вылечат мигом. Пройдет полчаса, и напоремся на тварь, что захочет нас слопать. Меланхолию сдует, гарантирую.

Спорить я не стал. Не надо быть провидцем, чтобы знать, что так и будет, иначе это не были б Руины.

Наткнулись на каменного голема. Не знаю названия, но с виду – самый настоящий каменный голем. Фигура человека, метра два, кожа из камушков, зерен, глины, песка. Прямоугольные пласты гранита в роли доспехов, когда-то, наверное, лежали в кладках, были частью плит.

– Что за красавец? – спросил я.

– Самураб.

Голем внушительный, но шагает на нас со скоростью ходячего мертвеца, потолок коридора вынуждает его сутулиться, в ручищах громадные мечи, но без рукояток, только клинки, словно из кузницы унесли недоделанными. Видел такие, когда бились с многоножкой. Они торчали в ее воротнике.

Зарядов в плазме до черта, к тому же, узнал, как восполнять, режим экономии теперь не актуален.

Прицелился паршиво, красный головастик нырнул голему не в грудь, а в плечо.

Прежде чем огненно-пылевое облако заставило нас отшагнуть и прикрыть лица ладонями, я заметил, голему оторвало руку, та пробила правую стену, а голем – левую.

Я прокашлялся.

– И почему самураб?

– Лучше показать.

Борис пошел к разорванной середине коридора, вплываю за ним в горячий туман.

Поворот в левую брешь. Пробита не только эта стена. Идем по пещере брешей, она пронизывает стопку коридоров, а упал голем вообще этажом ниже.

Мы замерли на краю ямы, этажом ниже комната, оттуда едкий запах, стены и пол в толстой пористой корке, словно вулканическая накипь. В центре колодец, его живые стены пульсируют во мраке, из них торчат блестящие венцы зубов-кинжалов.

Вертикальный корижор.

Голем упал на берегу зубастой глотки, еще бы чуть-чуть, и… Он медленно, с опорой на клинок поднимается. Из места, где руку оторвало, течет бордовый клей, торчит обломок кости, развороченный сустав, болтаются лоскутки мышц.

Человек?!

Самураб озирает яму, лицо поворачивается к нам. Безглазая серая маска. Там, где должен быть рот, каменная корка с треском рвется, выпускает низкий рев, клинок блеснул в замахе, мы отскочили в разные стороны, стальная полоса пролетела между нами, ее остановил потолок, застыла в нем как луч солнца в щели.

Вновь заглядываем в яму.

Голем воет, но кинуть нечего, а чтобы выбраться, слишком грузный, неуклюжий.

От едкого запаха морщусь все сильнее, из тюрьмы голема что-то бурлит… Сквозь тьму колодца вздымается столп жидкости!

Борис от ямы оттащил. Над ней взвился густой пар, на потолке шипят белесые мхи пузырьков, он словно выеден, мы под громадным каменным зонтом.

Темно-зеленая кислота затопила яму до краев. Голем кувыркается в кислотной воронке, и хотя берег близко, ему это не поможет. Кислота разваливает каменную куклу на глазах, кожа из камня истаяла, человек рассыпается на руки, ноги, голову, ребра…

Мясной бульон начал оседать.

Кислота с разжиженной пищей втянулась в колодец, как вода в раковину, зубы корижора смыкаются, глотка закрылась, внутри урчит на весь лабиринт.

Из глаз слезы, дышим, закрыв носы и рты.

– Упс, – выдал Борис. – Извиняй, показать не вышло. Но есть еще вариант.

Возвращаемся в коридор, где я взорвал голема, нас глотает дыра напротив, куда улетела големова рука.

Вошли в соседний коридор, и эта самая рука прыгнула из пыльной мглы как лицехват из фильмов по Чужих. Я вжался в стену, Борис едва успел пригнуться, рука пролетает над ним, растопыренные пальцы сжали в кулак пустоту, рука упала в нескольких метрах с другой стороны от нас, катится, вновь распустились, как когти, пальцы, их гребень пропахивает в крошеве на полу борозды.

Затормозив, рука согнулась в локте до упора, сработала как пружина, отправила себя в еще один полет к Борису.

Ее встречает дуло дробовика. Грохнул выстрел, я моргнул от вспышки огня, стая дробинок разнесла пальцы летящей пятерни в мясо, на подлете Борис сбивает рукояткой ружья, злая конечность ударяется о стену, отскакивает, два нетронутых пальца, указательный и большой, вцепилась в подол плаща. Борис смял в кулаке глянцевое карамельное полотно, и каменная лапа по широкой дуге хрястнулась о пол, клещи пальцев разжались, дробовик клацает.

– Не смей!..

Бах! Щелк-щелк.

– Трогать!..

Бах! Щелк-щелк.

– Мой!.. Плащ!.. Мразь!

Борис расстрелял руку по всей длине, пришлось зажать уши, на полу дымятся, как сигары, красные гильзы, остро пахнет порохом.

Борис выдыхает с наслаждением, как после секса. Присаживается на корточки, из ножен выскакивает нож.

– А теперь смотри.

Острие втыкается в каменную кожу, туда, где разорвал выстрел. Я тоже присел рядом, глаза щурятся. В толще каменной кожи, кроме камня и красного мяса, что-то еще. Черное, волокнистое.

Борис вырезал кусок, клюв ножа приподнимает нечто живое. Оно пульсирует, извивается, пытается слезть.

Похоже на мышцу. Только явно не человека.

– Властерние, – сказал Борис. – Родственник нервода.

– Да тут все… яблоко от яблони.

– Эта тварь – паразит. Сетка из мышц и нервов. Скручивает с головы до ног, врастает в нервную систему и подчиняет. Из людей ее самурабами обычно становятся зомби и мерзы. У кого психика устойчивая, тех подчиняет редко.

– А каменная корка?

– Камни – первое, с чем властернии вступают в сожительство. Хоть и неживые, зато всегда полно вокруг, самых разных. Когда властернии не могут найти органического носителя, оплетают груду камней, придают ей форму и катаются по туннелям в виде каменного ядра, а если надо что-то захватить или переползти, разворачиваются в паукообразную каменную амебу. И даже найдя самураба, с камнями не расстаются, а облепляют ими носителя для защиты.

Черной мышце удалось спрыгнуть с ножа, упала рядом с рукой, другие уцелевшие мышцы тоже выталкиваются из омертвевшего носителя, хотят сшиться в новую сетку.

– Не по себе как-то, – признался я.

– Правильно, что боишься, – кивнул Борис. – Эту пакость надо сжигать.

Борис достал из торбы флягу со спиртом, и вскоре смотрим, как танцует гудящее пламя, наслаждаюсь теплом.

– Заразиться маловероятно, но бывает, – сказал Борис. – Как-то раз после рейда на самурабов заночевали в лагере неподалеку, а одному из наших упал за шиворот кусочек такой мышцы. Когда засыпали, был нормальный мужик, а под утро перебил половину наших. Пока спали, тот кусочек за ночь разросся в сетку, скрутил его всего. Прикончили с трудом.

На всякий пожарный умылись. Борис посоветовал осмотреть себя. Рядом с пламенем я разделся, тщательно проверил, нет ли черных ошметков.

– А ты? – спросил я.

– Ты забыл, у меня под одеждой армия, – улыбнулся Борис. – Уничтожают любую заразу на своей территории.

– Интересно, каково это, быть ходячей казармой…

– Привыкаешь ко всему.

С гигиеной покончено, рубашка опять на мне, надеваю брюки, запаска из торбы Бориса, щедрый он, хоть и мародер. А мои штаны, я заметил только сейчас, кислотные брызги превратили в сито. Затянул ремень, сажусь завязать шнурки на ботинках. Паразит уже отгорел, пепел дымит, у раскаленных камушков колышется зной. Неподалеку блестит клинок из воротника многоножки.

– Ладно, пошли, – сказал Борис, глядя на отражение в его грани. – Обойдемся без трофеев.

– Согласен.

– Хотя приятное в этой встрече есть.

– Что?

– Где-то рядом может быть Колыбель.

Я внутренне встрепенулся. Забыл, что наш поход имеет пункт назначения.

– Самурабы бродят в окрестностях Колыбели, – пояснил Борис. – Возможно, стеклотина зашвырнула нас удачно.

Мы попали под дождь. Вернее, в систему ветхих коридоров, где-то наверху, судя по всему, бурлит река, ее ручейки через трещины разбегаются по коридорам ниже, просачиваются меж плит, с потолков льет дождь, а полы затоплены.

Такие места, само собой, кишат гидрокрысами. Мы зажгли факелы, вышагиваем, демонстративно махая огненными букетами, пламя рождает галактику отражений в чешуйках и глазах гидрокрыс. Зверьки в стенах, на потолке, на упавших плитах и колоннах, рассекают воду под ногами как торпеды.

– Вообще-то они мирные, – говорит Борис, дирижируя факелом, – но когда их столько… Лучше дать понять, что с нами шутки плохи. А то учуют превосходство, чем Арх не шутит… Кушать хотят все.

– А что, эти две спички дают нам офигеть какой перевес?

– Да не то чтобы… Но гидрокрысы терпеть не могут огня. Как и все живое, но они – особенно.

– Не потухли бы…

– Упаси Арх.

Моя плазма на спине, дробовик под плащом Бориса. Против такой толпы они как бейсбольные биты против пчелиного роя. Если бы эта орда решилась, смяла бы нас вместе с факелами, просто никто не хочет быть первым. Первые – всегда смертники.

Путь преградил водопад, пришлось идти сквозь. Борис накрыл меня плащом, и мы пробежали под стеной воды. Факел Бориса погас, а на моем пламя сжалось в трепещущий комочек, но дождевые коридоры на этом кончились, дальше пласты плит крепкие, сухие.

С помощью моего факела развели костер, одежда сушится.

– Значит, логова культа больше нет? – спросил я. – Его ведь поглотила Тьма.

– Фирма гарантирует. Коннери умник, но укротить Тьму ему не по мозгам. В кои-то веки Тьма сделала что-то хорошее. В Руинах стало чище. Хотя бы на время.

– На время?

– Уверен, Харальд, Коннери и прочая элита сбежали через телепорты, не дураки, такой исход наверняка предвидели. Но пока соберут вокруг себя новых психов, пока найдут место для нового убежища, пока отстроят…

– Они в курсе, что мы пришили жрицу?

– Может, и нет. Подумали, что сгинула во Тьме с другими.

Сидим у костра, я в одних труселях, Борис голый по пояс, играем в шахматы. Плазма и дробовик дежурят бок о бок у осколка статуи ангела – у каменного крыла. Шмотки висят тяжелой улыбкой на веревке, мы натянули поперек коридора. С вещей капает в пламя, вода шипит.

Я повел коня в атаку.

– Ты говорил, Тьма уничтожает не только материю, но и пространство. Расстояния между городами укорачиваются, ведь между ними Тьма съедает куски реальности.

– Да.

Обмен пешками, черная и белая покидают доску.

– А Руины так не исчезнут совсем?

– Руины бесконечны. У бесконечности сколько ни вычти, все равно останется бесконечность.

– Это радует. Лишь бы Руины были бесконечными в самом деле.

– Не сомневайся. Хотя, что Руины могут исчезнуть, и впрямь не исключено…

Моего коня, внезапно угодившего в петлю, срубил конь Бориса. Соображаю, как быть, пальцы нервно поигрывают, а Борис продолжает:

– Есть версия, что вспышки Тьмы – знак того, что Руинам приходит конец, они умирают.

– «Умирают»? Они же камни…

– Виртуальные камни, если помнишь. И если веришь. А виртуалу нужен источник питания.

– Ну… даже если так, почему Руины должны исчезнуть? Их что, выдернули из розетки?

– Вроде того.

– Зачем?

Пока я спасал положение на левом фланге доски, Борис пробил оборону правого, с доски улетел мой слон.

– Руины никому не нужны.

– То есть? Ты же говорил, это какой-то великий эксперимент, здесь запустили новую эволюцию, и все такое…

– Но не говорил, что Руины для этого – полигон не единственный.

– А что, мест, подобных Руинам, несколько?

– Угу. Примерно как звезд в небе.

– И откуда такая уверенность?

Борис глубоко затягивается сигаретой, губы пускают вверх кольца, он смотрит на них задумчиво.

– Люди всегда преувеличивают свою значимость. Когда-то всерьез думали, что Земля в центре мироздания, что солнце, планеты и звезды размером с горошины, вращаются вокруг нее. За попытки доказать обратное сжигали. Но выяснилось, что Земля, оказывается, не центр, а один из булыжников, да еще не самый большой, пляшет вокруг солнца, по сравнению с ним – блоха. Ну ладно, скрипя зубами, приняли. Но если не Земля, то хотя бы солнечная система точно – центр Вселенной. Верили, верили, но и тут облом. Оказалось, и солнце – капля в море, и тоже не в центре, а где-то на обочине…

– Это ты к чему?

Ладью на защиту короля. Кажется, меня зажимают в клещи.

На мою половину доски вторгается вражий ферзь.

– Все, кто, как и я, верят, что Руины – виртуальная реальность внутри компьютера, где запущен процесс генерации, чтобы создать высшее существо… Все почему-то уверены, что это грандиозный эксперимент мирового уровня, вокруг него работают миллионы умов по всей планете, на него брошены вычислительные мощности всех суперкомпьютеров мира, за ним следит мир…

– Хочешь сказать, эксперимент не такой уж грандиозный?

– Может, даже не эксперимент, а рядовая программка. Игрушка на ноуте школьника. Возможно, в будущем у каждого ребенка в планшете сотни таких миров, как Руины.

– Да уж, быть юнитом в игрухе на компе школоты… как-то не слишком эпично.

– Даже если эксперимент, вряд ли единственный. Запустили тысячу таких миров, получили, что хотели, в одном, а про остальные забыли. Даже не выключили. Просто забыли. Это как играл чувак в «Варкрафт» на рабочем месте, разбил врага в пух и прах, потом его позвали на обед, умчался, а закрыть игру забыл, и юниты продолжают жить своей жизнью, что-то строят, добывают, хотя цель игры давно выполнена, в их суете уже смысла нет.

– Но если бы так было в нашем случае, Руины бы не умирали. А они, говоришь, умирают, Тьма – признак старения…

– Думаю, наш случай слегка иной. Представь, что этот самый чувак купил новый ноут, а старый, такой древний, что и продавать нет смысла, решил выбросить на свалку. Причем не удосужился выключить, даже проги не закрыл. Выбросил – и все.

Ферзь рубит мою ладью, король в плену. Шах и мат.

– И валяется наш ноут на помойке, – подытожил Борис. – И работает на батарее.

– А батарея садится?

– Угу. Говорят, когда-то Руины были новенькие, как императорский дворец… Но батарея начала садиться, энергии обновлять мир не хватает, и лабиринт стал ветшать, разваливаться… Превратился в Руины. А сейчас энергии вообще дефицит, не хватает отображать все коридоры, и куски мира просто сворачиваются, исчезают, гаснут…

– Я родился в умирающем мире, – изрек я как в трансе. – Откуда выхода нет.

Борис пожимает плечами, мол, что поделать, эти правила придумал не он.

– Хотя есть же вероятность, – встрепенулся я, – что мимо этого несчастного ноута на свалке пройдет бомж, а у него в кармане окажется флешка, его привлечет то, что на дисплее… Он вставит флешку, сделает скрин, где окажемся мы с тобой, кинет скрин на флешку, и мы спасены.

Борис улыбнулся, как учитель способному ученику, словно давно ждал услышать подобное и наконец услышал.

– Ну вот, начал мыслить позитивно, несмотря ни на что. Осталось этого бомжа дождаться, привлечь и убедить засейвить именно нас.

Глава 22

Нам крупно повезло. Морозавр атаковал наш лагерь как раз после того, как вещи высохли и вернулись на хозяев. Иначе пришлось бы мне отстреливаться в одних трусах, еще бы и одежда попала под перекрестный огонь.

В ходе хитрых тактических маневров удалось загнать морозавра под промочивший нас недавно водопад, за которым – царство гидрокрыс. Масса воды, коснувшись морозавра, превратилась в лед, туннель закупорила гигантская ледяная пробка, рептилия стала ее пленницей.

Из глыбы льда торчат лишь передние лапы и голова, морозавр мотает ими, ревет, плюет сгустки мороза, лед местами потрескался, но сломать не под силу.

– Слушай, давай убивать не будем, – сказал я. – Острой нужды нет.

Мы напротив морозавра, шагах в тридцати, недалеко от лагеря.

– Это ты такой милосердный после людоедов? – спросил Борис с фирменной ухмылкой.

– И это тоже. Уйдем, а? Рано или поздно выберется, пусть живет.

– Я-то не против, но…

В этот момент нам пришлось отпрыгнуть к стенам, я к левой, Борис к правой: сгусток мороза рептилия плюнула в нашу сторону, пролетел между нами, и наш костерок с мусором и объедками исчез в ледяной пирамиде.

– Но выбраться ему не дадут, – закончил Борис.

– Почему?

– А ты забыл, на чьей он территории?

Поворачиваю лицо к рептилии. Ее морду и лапы облепили гидрокрысы, лезут из трещин и дыр, гигант пытается стряхнуть, но когти грызунов цепкие, он исчезает в гуще блестящих чешуек и хвостов-весел, как внутри кроны плюща. С той стороны его тоже, наверное, грызут…

Губы сжимаются в нитку, вскидываю плазму, штык целится в голову ящера. Либо так, либо умрет в медленных муках.

Милосердие…

Но в последний момент я отвел ствол, красная змейка попала не в голову, а в лед. Бахнуло, из тучи пыли и огня летят визжащие гидрокрысы и горячие брызги талой воды.

– Ну вот, только высушились, – посетовал Борис.

Но я рад, потому что в брызгах нет примесей крови. Лабиринт задрожал, тяжелый грохот набирает силу, за пылевой завесой что-то рушится. Пришлось убегать.

Цепочку коридоров спустя в одной из дальних арок мелькнул морозавр. Весь в укусах, ледяных сучьях, но живой. Рыкнул на нас враждебно, но убрался.

– Остались крыски без обеда, – вздохнул Борис. – И без дома. Стольких, наверное, задавило… Придется выжившим кушать трупики своих, не пропадать же мясу, кушать что-то надо.

– Не дави, – сказал я.

– А я чо, я ничо. Руины. Если кого-то не съели, значит, кто-то умирает от голода.

– Да знаю, знаю…

Тащу с собой неприятный осадок, но минут через пятнадцать снова встретились с морозавром. Точнее, с отпечатками инея в форме лап, рядом с ними капли крови. Это наш.

Я пошел по следам.

– Эй, куда? – раздалось за спиной.

Ускоряю шаг, Борису пришлось поравняться.

– Вот же приспичило, – произнес в сердцах. – Ты хоть осматривайся, а то наступишь на яростки, убьежа, а то и, чего доброго, забредешь в корижор.

– Спокойно. Мы же идем по следу. Если на пути какая пакость, первым в нее попадет он.

И я кивнул на пушисто-ледяные рисунки лап.

– Я тебе удивляюсь, – рассмеялся Борис. – То он зверюшек спасает, то этих же зверюшек вперед себя на пушечное мясо…

– Руины, – выдал я универсальное оправдание. – Все здесь смешалось.

Идем долго, морозавр петляет весьма и весьма. Интересно, что его повело по такому витиеватому пути? Или кто? Поднялись на этаж выше, перебрались через высокую гряду завала, танцуем, как эквилибристы, по тонкому мостику над пропастью в пять этажей.

– И за каким чертом преследуем? – проворчал Борис.

– Если бы я знал…

– Потрясающе. Теперь ты истинный руинец.

Борис, как ни странно, доволен, хотя, пока шли, я успел пожалеть, что затеял этот поход. И какой нервод меня дернул?

След привел к еще одной лестнице на этаж выше, лиана ступенек оплетает широченную колонну. Но след ведет не на лестницу, а под нее, в темную нишу.

Борис накормил дробовик патронами, я завел плазму, та гудит как движок звездолета перед рывком в небо. Киваем друг другу, ныряем в нишу…

Колонна внутри полая, потолок высокий, и морозавр мирно спит, прижавшись полумесяцем к дуге стены.

Над ним летают мелкие, точно феи, призрачные создания, от них исходит синее сияние. Особенно много их над головой морозавра, кружат лучистым венцом. Создания летают по всему помещению, неспешно, как тополиный пух в безветренную погоду.

Борис прячет дробовик под плащ.

– Опусти пушку, – сказал не своим голосом. Безмятежным, такого я от него не слышал.

И лицо, и движения его полны умиротворения. Да и мне почему-то стало легко. Кожей чувствую, здесь мы в полной безопасности.

Щелчок рычажка призвал плазму умолкнуть, разогретое оружие возвращается на спину, пропитывает позвоночник теплом. Я поднял голову, зачарованный взгляд плывет за крылатыми фантомами. Это насекомые, похожи на ос, но крупнее. Синие привидения, как ультрава. Крылья играют цветами радуги, с них, будто снежинки, осыпаются разноцветные искорки.

– Храмиосы, – произнес Борис. – Осы надежды.

– Кто они? – прошептал я.

– Наверное, единственные добрые существа в Руинах.

Спящий морозавр сопит, туман из ноздрей намораживает рядом с мордой ледяные башенки, с каждым выдохом они выше и толще.

Кажется, крысиные укусы на его теле как-то… меняются.

– Если уснуть в окружении храмиос, – говорит Борис, – пока спишь, раны и болезни исцеляются.

На хвосте, между шипами гребня, гидрокрыса. Спит на том, кого недавно грызла. Над ее головкой треугольником кружат три осы.

– Храмиосы питаются светлыми воспоминаниями. Делают из них мед. Лакомства чудеснее нет в природе. Редкое, даже в моих запасах нет.

Над нашими макушками уже танцуют нимбы призрачных летуний. Думаю о самых хороших моментах жизни: как рыбачил в детстве с отцом, как отрывался на концерте любимой рок-группы, занимался любовью с первой девушкой… Даже не напрягаюсь, лента памяти плывет через сознание сама.

– А почему… осы надежды?

– Появляются, когда испытываем надежду. Если даже на краю надеемся на лучшее, верим, что победим, не теряем силы духа, они это чуют сквозь измерения. Прилетают как на запах нектара.

– Видимо, этот морозавр очень хотел выжить.

– Да.

– Побудем здесь?

– Разумеется.

И мы остались. Упускать шанс забыть на время, что мы в аду, глупо. Борис сказал, эти осы долго здесь не пробудут – соберут из мозгов все хорошее и исчезнут, улетят в родное измерение.

Храмиосы кружат вокруг наших голов, собирают ментальную пыльцу, сквозь мозг течет светлый теплый поток, в нем даже самые крохотные воспоминания, я бы никогда не вспомнил сам, еще с возраста, когда бегал в подгузниках. Поток мчится, и не нужно прилагать усилий, он сам…

Никакой эротический массаж, который, кстати, тоже промелькнул, не сравнится с тем, что я испытал в те минуты… или часы?.. не знаю, но я задремал, все происходило в сонном трансе.

Когда проснулись, ос уже нет.

Спешим уйти, пока не пробудился морозавр. Раны с его шкуры исчезли, а гидрокрыса, уловив нашу возню, встрепенулась, до нее дошло, на ком она, пулей шмыгнула в щель под стеной.

Вернулись к привычному занятию – меряем шагами коридор за коридором. Но с лиц не сходят улыбки.

– Не знал, что мы богачи, – сказал я. – Столько бриллиантов здесь.

Я постучал себя по черепу.

– И не говори, – выдохнул Борис. – Давненько меня не прошибало…

Потер глаз, взглянул на подушечки пальцев, те блестят ярко.

– Столько было счастливого. Не только там… Но и здесь. В Руинах. А я и забыл. Каждый день карусель с монстрами, успевай отбиваться, нет времени порыться в памяти как следует.

– Мы ведь друг о друге толком и не знаем ничего. Хотя бродим вместе долго.

– Да какая разница… Знаешь же, во что верю.

– Ну да, это все не наше, напичкали головы картинками в момент создания, причем от балды.

– Но вспомнить все равно приятно.

Киваю.

– Главное – результат, – говорю, – какая разница, было, не было… Помним, значит – было! И потом…

Я задумался.

– Что? – спросил Борис.

– Даже если память о том мире фальшивая, о Руинах – настоящая. Наша, честно выстраданная. Даже здесь было хорошее.

И это так. Я столько вспомнил, пока осы надежды собирали урожай с наших извилин. Вспомнил, как с Борисом сидели на вершине горы из обломков, вид был потрясный, я жевал шоколадку в фиолетовой обертке, один из трех подарков Руин в честь рождения… Смотрел с горы на склоны и коридорное небо, дух захватывало!

Помню, ночевали под боком у ништорма, тот ужин был одним из самых вкусных, пусть и холодным. Устал зверски, зато чувствовал себя защищенным, как рядом с богом.

Помню, как мы с Катей впервые занялись любовью в дыре под потолком, над нами простиралась серна, щупальца грязи пытались до нас дотянуться, а нам было плевать, потому что…

Помню Энрике и Лиу, друзей Бориса, мы сидели у костра и болтали на разных языках, но ухитрялись понимать. Лиу подарила Кате горсть женских безделушек, а Энрике вручил мне складной нож.

Помню забавных, но обаятельных адептов культа Небесного Арха, их предводительницу, старую амазонку, они агитировали отправиться с ними вверх по лестницам, толкали нам свою философию, наивную, но красивую.

Помню, как лежал с Катей внутри умирающего корижора, шептались о наших прошлых жизнях, о городах в Руинах, мечтали увидеть солнце и небо, занимались любовью… Да плевать, что предала. Люди переменчивы, глупо обижаться на закон природы. Главное, между нами были мгновения счастья, они со мной навсегда.

Помню… Арх великий, как же было много всего!

– Ты здесь недавно, – сказал Борис. – А представь, сколько было у меня.

– Счастливец.

Мы свернули в длинный коридор, его правая стена – сплошная дыра, угловатый экран на всю длину туннеля, в нем показывают огромную воронку из разрушенных коридоров, там словно когда-то взорвали бомбу.

Вниз по склону воронки бежит человек. Точнее… нет, не человек. Судя по дикарскому виду, явный мерза. Полуголый, грязный, одет во что попало, голова как куст, к патлам привязан всякий мусор. Мерза прыгает с камня на камень на четвереньках, словно оборотень, пыхтит, мычит, ревет. Будто гневно просит оставить в покое.

На берег воронки из полуразрушенного туннеля выметнулась с облаком пыли причина его суеты – бронтера. Даже в тусклом свете панцири, похожие на черепашьи, покрывающие все грациозное тело, отсвечивают сочно, зверь как статуя из металла.

Бронтера поймала взглядом беглеца, зарычала, блеснули темные кинжалы зубов. Прыгнула как из баллисты, в полете кошачья фигура свернулась в шар из панцирей, он мерзу сшибает, хруст, брызнул темный веер, мерза дернулся, шея выгнулась круто, и он падает с утеса.

Шар падает на другой склон, катится вниз, разворачивается в бронтеру, на спинном панцире горит клякса чужой крови, хищница легким прыжком оказалась рядом с добычей, хвост из десятков мелких пластин гибко извивается в танце победы.

– Красавица! – выдал я блаженно.

– Это да, – согласился Борис мне в тон.

Идем как ни в чем не бывало, ритм шагов не изменился. Сказал бы кто раньше, что буду спокоен при таком зрелище, я бы не поверил.

Интересно, а это в памяти останется?

Когда позади оказался еще десяток туннелей, мы услышали: Бух! Бух! Громче и громче…

Замерли.

И это спасло: левую стену коридора впереди нас пробила туша здоровенной твари, мы отскочили, закрываясь от расстрела обломками, а монстр прошиб уже и правую стену, из бреши ревет как из ада, грохот камней, будто из них месят тесто, летят во все стороны, танцует жуткая, как черный пожар, тень.

Кажется, тварь остановилась, крушит все вокруг, как потерявший капитал за одну ночь мирового финансового кризиса глава фирмы ломает в офисе мебель.

Бежим, пригнувшись, по разбитому коридору, перепрыгиваем каменные десны слева – все, что осталось от стены. Они нас прячут.

Выглядываю из-за укрытия.

Ну и бугай… Коктейль из монстров, каких я успел повидать. Тут и панцири, как у ништорма, и мясные хлысты, похожие на отростки нервода, словом, брутальный тролль с пастью экскаватора, ревом сдувает камни, словно пушинки, а кулачищи крошат их в зерно.

– А это что за тварь?!

Борис посмотрел на эту помесь быка, слона и черепахи, голова вновь погрузилась в тень укрытия, глядит перед собой…

Вытер нос кулаком, шмыгнул, взгляд на меня, плечи слегка дернулись.

– Да хрен знает.

Едва успели откатиться в разные стороны, бронированное ядро из костей и мяса обрушилось туда, где мы были только что, плиты под и вокруг этой булавы, что зовется кулаком, падают на этаж ниже.

Борис с воплем запрыгивает на чуть не расплющившую нас дубину, «щелк-щелк» дробовика, его хозяин взбегает по руке чудовища, прыжок к морде, огненно-стальные пчелы ужалили в разинутую пасть, сапоги впечатываются в оттопыренную нижнюю губу, Борис от нее отпружинивает назад через голову, плащ описывает в воздухе колышущийся полумесяц. Борис приземлился на плечо статуи демона в соседнем коридоре.

Тварь схватилась за горло, кашель, глаза меняют выражение с яростного на удивленное и обратно, пытается реветь угрожающе, но выходит лишь хрип, словно душит ангина.

Монстра стошнило комьями крови, он, сгорбившись, разворачивается, лапа зажимает пасть, «тролль» бежит прочь, стены на его пути рвутся как бумажные, в итоге он проваливается. Давно пора – с такой-то жирной задницей.

Я вылез из-под обломков, как крот из норы, оглядываю себя, страшно обнаружить, что чего-нибудь не хватает, но все, кажись, на месте.

Борис со статуи спрыгнул.

Подбегаю.

– Т-то есть, как… не знаешь?!

Ружье прячется под плащ, Борис стряхивает с рукавов пыль.

– А я и не обязан знать всех. Это же Руины! Тут всякие чебурашки генерятся быстрее, чем руинцы успевают обзывать.

Борис поскакал по камням как горный козел по валунам родного склона. Я покачал головой, но подошвы мои застучали по тем же глыбам.

Ну да, Борис опять царь и бог, как петух в курятнике, а я плетусь следом и моргаю, разинув клюв, как цыпленок, удивляясь любой букашке.

В общем, жизнь налаживается.

Глава 23

Для ночлега нашли мавзолей. Не такой, где я нашел плазму, а скромный. Четыре могилы. Разглядел через трещину в стене. Мы вынули плиты, влезли, втащили блоки на место. Костяные жильцы сдвинули крышки гробов, пришлось отправить на покой вторично. Мы распихали кости по урнам, щелям, придавили камнями, чтоб те не вздумали собраться вновь. Затем ужин вокруг костра и главная награда за все руинные муки – сон.

Разбудили выстрелы.

Одиночные. Иногда короткие очереди. Не у нас – где-то за стенами…

Я в обнимку с плазмой, как с верной женой, туловище с неохотой поднимается с нагретого мешка, что вместо матраса, опираюсь на пушку как на посох, подушечки и костяшки пальцев протирают глаза, моргаю…

– Кто-то кого-то мочит, ночь сменяется утром, все как обычно, – сказал Борис.

Сидит на краю постамента для саркофага, у сапог трепещет костерок, рядом парует кружка с чаем, между коленями, как мост между горными пиками, – дробовик. На нем руки, одна пластом, другая упирает локоть. Борис курит.

– Доброе утро, – крякнул я, вставая.

Опять выстрелы, эхо крепкого словца. Борис хмыкнул.

– Кому-то доброе не очень.

Кривые спросонья ходули ковыляют к Борису, зеваю как бегемот. Он протянул кружку с чаем.

– Спасибо.

С удовольствием журчу, за глоток чая горло расплатилось блаженным стоном.

Перестрелка не утихает, мы успели позавтракать, умыться, почистить зубы. Не мешало бы и колючки с рож сбрить, а то как дикари…

Выстрелы наконец отгремели. Мы разобрали тайный выход, тепло нагретого кострами и нашим мясом воздуха в закупоренном помещении сменилось прохладой свободы. Мы начеку, пушки крутятся как в турелях, зондируют коридор, дробовик одну половину, плазма другую.

– За мной.

Борис побежал крадущимся стилем, как спецназовец. Я в той же манере пячусь за ним, прикрываю тыл. Скоро поворот…

– Стволы на землю.

В висок воткнулось горячее дуло, я замер.

Довыпендривались, блин, спецназеры! Спецлузеры… Из какой клоаки он вылез?!

Дуло давит наглее.

– Пушку брось, сопляк! Ты тоже, ху…

Бах!

Огненный цветок опалил рожу лепестком, на дне глаз отпечатался трассер, пуля белой мухой мимо носа, сердце екнуло.

– ААААА!

На пол шмякнулась кисть с пистолетом в окровавленных пальцах.

Мой несостоявшийся убийца согнулся, фонтанирующая красным рука вжалась в живот, заливает штаны.

На Бориса со спины накинулся второй бандит, ему удалось отвоевать дробовик, и теперь, находясь сзади, душит им как перекладиной.

Первый вскинул голову, злобный взгляд упирается в меня, морда черная от морщин оскала. Здоровая рука метнулась к сапогу, там торчит рукоятка…

Но вытащить не успел, в грудь ему воткнулся штык плазмы, я вжал гада в колонну, его глаза выпучились, рот нараспашку. Давлю гашетку.

Борис перекинул душителя через себя, дробовик упал, Борис пинает в солнечное сплетение, бандит врезается в стену.

Крак!

Живот вспороли изнутри шпаги, букет блестящих клинков, словно гигантский репей.

Убьеж! Не знал я, что живут и в стенах…

По иглам течет красное, бандит дергается, ботинки лягают стену. Туша обмякает, глаза наливаются стеклом, с губ свисают тягучие кровавые нити.

Отпускаю гашетку. От моего головореза остались тряпки и кости, скелет рассыпался, клубится тучка сухого праха. Счетчик зарядов плазмы пополнился на единицу.

Борис подобрал дробовик. Пыхтит, с хищного куста взгляд переводится на меня.

– Цел?

– Вроде.

– Расслабились мы что-то… Бежим!

– А дроп?

– Ишь ты, научил на свою голову, – усмехнулся Борис. – Не сейчас. Эти еще не все, будь начеку…

Побежали, Борис впереди, я прикрываю. Присматриваемся к каждой подозрительной щели, за любой колонной и статуей может быть стрелок, тени пугают, всюду мерещатся силуэты ждущих в засаде злодеев.

Через два поворота подошвы стали клейкими, здесь ползла утилитка. Крадемся вдоль блестящих склизких дорожек, те ведут в другой коридор…

Там встретила очередь пуль, мы нырнули обратно за угол.

– Опять вы! Мало вам, стервятники! Прочь, кхо-кхо!..

Хриплый мужской голос прервался кашлем, затем у автоматчика перехватило дыхание.

Осторожно заглядываем за угол.

В коридоре поперек следов утилитки лежит мертвец, в кулаке обрез охотничьего ружья.

У стены, прислонившись к ней спиной, сидит старик. Такому дедушке сидеть бы с палочкой на концерте для ветеранов, медальками поблескивать… А он в Руинах. Простреленное бедро истекает кровью, на коленях пистолет-пулемет. Голова уронена, старик держится за сердце, дышит так, словно идет по канату через пропасть, веки опущены.

Кажется, он не из этих.

– Не стреляйте! – крикнул я. – Мы не с бандитами! Они и нас чуть не убили!

Дед схватился за оружие, я снова нырнул за угол, но не целиком. Черный глаз дула подрагивает.

– Не стреляй, отец! – крикнул Борис. – У нас аптечка, поможем!

– Вы кто?

– Мы в город. Я Борис. Паренька Владом звать.

– Мы хорошие, – ляпнул я.

Тут же понял, что сморозил чушь. Борис засмеялся.

– Ну, хороших в Руинах не бывает, – заметил Борис. – Но не беспредельщики. Нас не трогают – мы не трогаем.

Ждем. На том конце хрипящее дыхание… Кашель, глоток.

– Добро. Только пушки на виду.

– Не вопрос, – сказал Борис. – Но ты тоже стволом особо не тычь… Лады?

– Хорошо, – усталый выдох.

Шаг за шагом выходим. Расстояние между нами и дедом сокращается ценой отмирания нервов, те лопают как веточки в чаще леса при малейшем движении вперед. Пушки смотрят в стороны. Старик следит как волк из кустов, дуло пистолета-пулемета опущено, но в любой момент готово дернуться. Надеюсь, дедуля понимает, что успеет убить лишь одного…

Но вот мы скучковались в треугольник. Три пушки опустились на пол, лапы от рукояток дружно отлипли – и оборвалась какая-то струна, все с облегчением выдохнули.

– Так, дед, надо бы тебя подлатать…

Борис развязывает торбу.

– Что случилось? – спросил я.

– Шел за утилиткой. Неделю преследовал. А тут сердце опять прихватило. Присел отдохнуть, думал, щас пройдет, догоню. И как на зло эти шакалы!.. Попросил помочь довести до утилитки, а они…

Дед осекся, морщины стали глубже, тугие как луки, пальцы нашарили в кармане пластиковую баночку. Крышка отлетает с глухим чпоком, дед опрокидывает в себя как рюмку водки. За щеками захрустело, будто грызет сухари.

– Сынки, доведите до утилитки. Арха ради! Уползет ведь!

Борис подошел с растянутым бинтом, сапог смахивает с подножных плит россыпь пулеметных гильз, плащ опускается рядом с дедом.

– Владик, помоги-ка.

Пока держу ногу старика, Борис бинтует.

– Зачем вам утилитка? – спросил я.

Старик поворачивает голову туда, куда уходит след утилитки. Во взоре тоска.

– Мотор глохнет. Таблетки уже не помогают, копыта откинуть могу в любой момент. А утилитка… моя новая жизнь. Быть может, не слишком долгая, не знаю, но…

Я вспомнил, как мы освобождали из утилитки Катю. Она плавала внутри нее, светилась как ангел. Хотела умереть там, избавиться от ужасов Руин, утилитка дарит жертве грезы из воспоминаний. Время в них течет иначе. Словно погружаешься в другую реальность, уютную, светлую, о какой не мог и мечтать.

– Хотите лечь под утилитку, чтобы она вас…

– …освободила, – закончил Борис.

Я хотел сказать «сожрала», но промолчал. Похоже, ему не впервой такая разновидность эвтаназии, бинтует невозмутимо, словно старик ничего особенного не сказал.

– Я вот-вот умру, мальчик, – шепчет старик. – Не от утилитки, так от сердечного приступа. Не самая мучительная из смертей, но и не самая приятная, поверь сердечнику. И после не будет ничего… Но жизнь я прожил долгую. Даже две жизни. В нашем мире и здесь, в Руинах. Воспоминаний много. В голове будто сундук с драгоценностями. Их можно перебирать, любоваться, но не более…

В душе колыхнулось. Вчера я тоже перебирал бриллианты в своем сундуке.

– А утилитка может дать шанс эти сокровища использовать. Построить из них целый мир. И прожить третью жизнь. Здесь она меня переварит за считанные дни, но там… время растянется. Быть может, и там успею состариться, поверю, что Руины были просто кошмарным юношеским сном…

Узел на бинте готов, опускаю ногу старика, Борис смахнул пот со лба, хлопнул себя по коленям.

– Так, Владик, бери под то плечо, я под это… Ага, вот так. Поднимаем аккуратненько.

Прихватив пушки, поволокли деда. С моей шеи свисает его кисть, она сжимает пистолет-пулемет намертво. Подошвы хлюпают по слизи гигантского моллюска.

– Еще неделю назад почуял, что сердце долго не протянет, – бормочет старик. – Выследил утилитку, шел за ней… Если б только знали, как скучаю… по Анечке, по Мишутке…

– Тише, тише, дед, – осадил Борис. – Придержи коней. Разволнуешься, до рая дотащить не успеем. Скоро увидишь всех.

Силуэт утилитки замерцал за поворотом.

Чем ближе мы к ней, тем прекраснее удивительное существо. Воистину сказочное, из волшебного света, раковина будто конструктор из тысяч рубинов. Кристаллы царапают потолок, едва касаясь, а щупы сияющего киселя колышутся вокруг тела словно под водой.

Утилитку мы обогнали, кладем деда на ее путь ногами к ней. Старик приподнимает голову рассмотреть приближающееся создание, в глазах блестят слезы.

– Сынок, возьми.

Опускает мне на ладони пистолет-пулемет.

– Здесь еще полмагазина. И обувку возьми, твоя износилась, а у меня крепкая…

Стащил с ног обувь, пулемет на моих ладонях похоронили ботинки с высокими голенищами. Я бы возразил, но не до того, в глазах тоже слезы. Утилитка похожа на солнце, что выползает на рассвете из-за горизонта, а я так мечтал увидеть солнце. Божественное создание! Может, это и есть Арх?

Дед улегся как фараон, величественно и умиротворенно, лицо светится счастьем.

– Я к вам, родные мои…

Псевдоподии коснулись его пяток.

Такое существо не может нести зло, оно суть совершенство, так и хочется прикоснуться, пожать лапу, и оно тоже хочет, щуп уже тянется ко мне, разделяясь на тонкие изящные пальцы радужного меда. Здравствуй, друг…

Меня отдернули за шиворот.

Брыкаюсь, будто разлучают с матерью, которую давно не видел. Выронил сапоги, а пулемет чуть не пустил против разлучника, но тот ловок и силен, не дает вырваться.

– Опять двадцать пять! – ворчит Борис. – И чему я только учил, никакого самообладания…

Не сразу дошло, что лицо горит от пощечин, глотаю слезы, колени на полу, руки Бориса все еще держат.

– Эх ты, чудо… Кнута не боишься, а вот на пряник до сих пор иммунитета ноль.

– Домой хочу!..

– Мы дома.

– Нет…

– Наш дом – Руины. Какой-никакой, а дом. Другого нет. Дал нам жизнь. Дал охотничьи угодья. И если не хочешь стать добычей своих же грез, возьми себя в руки.

Знаю, он прав, это чары утилитки, но взять себя в руки прямо сейчас не могу. Агония выворачивает душу наизнанку.

– Ну все-все, тш-ш-ш…

Не пойму, сколько длилось. Может, даже задремал минут на десять. Но к моменту, когда вернулась способность мыслить, утилитка уползла далеко.

День только начался, а я уже как выжатый лимон.

Борис развел костер, вскипятил чаю. Хотя это не чай, сбор каких-то тонизирующих трав, но не важно. Борис дал хлебнуть чего-то явно спиртного, грудь словно выжгло изнутри, но затем наполнила теплая легкость.

Борис, как папаша, надел на меня обувь деда, пришлась в самый раз, а теперь сидит у костра, заливает в дуло пистолета-пулемета масло из бутылочки, рядом лежит шомпол.

Сижу, колени к подбородку, кружка с отваром в ладонях, сквозь шелковые лоскутки пара над напитком смотрю в пламя костра.

– У тебя часом нет кубика Рубика? – спросил я в трансе.

Борис ответил не сразу.

– По-моему, нет. А что?

– Жаль. А я умею собирать. Все шесть сторон. Отец научил. Сейчас бы собрал. А то, боюсь, без практики забуду алгоритм…

– Встретим торговцев, спросим. Только напомни.

– Хорошо.

Я опустил подбородок на колени, а взгляд – на носки ботинок. Теперь моих.

– Она его забрала, да?

– Да, – ответил Борис, проверяя обойму.

– Счастливый…

– Он, может, и на седьмом небе, но до того, как туда попасть, вообще-то прожил жизнь в Руинах. Заслужил человек отдых на старости лет. А ты сперва поживи. В чье-нибудь брюхо всегда успеешь.

Костер горел еще около получаса. Борис возился со мной как усатый нянь, был готов не сдвигаться с места хоть весь день, но я выбрал поход. В лагере зациклюсь на мрачных мыслях, а в пути обязательно будет что-то случаться, станет не до того. Борис выбор одобрил, и мы отправились.

И впрямь попадалось интересное, отвлекало от темных мыслей, но не такое опасное, чтобы темные мысли сменялись более темными. Например, плитожука скрутили яростки, но не могли проломить панцирь, тот поджал лапы, притворился камнем. Или в большом зале проходили по карнизу, а далеко внизу выл пылевой смерчик, рожденный сквозняками. В каком-то туннеле увидели реку кишащих цепезмей, мигрировали куда-то. И много чего по мелочам.

Настроение выправилось. А вот Борис почему-то загрустил, хотя с первого взгляда не скажешь. Улыбается, на вопросы отвечает бодро, рассказывает, но думает словно о другом…

– Помнишь первый день в Руинах? – спросил Борис. – Наткнулись на девчонку в медицинском халате. На нее позарился мерза. А между ней и нами была стеклотина. Ты взял дробовик, пальнул в гада, и стеклотина закрылась. Чем кончилось, так и не узнали.

– Помню, – сказал я.

Хм… С чего он вдруг вспомнил?

– Ты поступил правильно, – сказал он, опять же будто не здесь. Я уловил нотку… сожаления.

– Спасибо, – сказал я осторожно.

– Мы не знаем, принесли наши поступки пользу или нет, но мы хоть попытались.

– Ну да, – пожал я плечами, даже не знаю, что ответить.

– Я хоть попытался, – произнес Борис, глядя вперед.

Что с ним?.. Я тоже посмотрел вперед.

Ого!

Наблюдая за переменами Бориса, я и не заметил, что мы оказались перед воротами. Решетчатые, высокие, словно вход в какой-то собор, вертикальные стрелы прутьев увиты зелеными вьюнами, барельефы на мечеобразной арке в шубе зеленого мха. На стенах горят факелы, за прутьями исчерчена тенями лестница, ведет вверх.

– Вот и пришли, – сказал Борис.

Не верю ушам.

– Колыбель?!

Сердце забилось радостно. Я и не надеялся, что доберемся, а тут вдруг так буднично… Без предзнаменований. Но я рад, конечно. Подумать только, я увижу руинный город: мирных жителей, ремесленников, торговцев…

Словно почуяв нас, подъемный механизм щелкнул, решетка, звеня цепями, начала подниматься.

– Идем, – сказал Борис. – Нас ждут.

И мы пошли.

Решетка поднялась на уровень человеческого роста, проходим под ней. На ступенях тоже мох и вьюны. С каждым шагом лестница поднимает выше, но сама погружается в тень, слышу, как решетка позади опускается.

Входим в еще один длинный высокий зал. На том конце – такая же решетка, идем к ней.

Освещают здесь странные шары в белой полупрозрачной скорлупе, будто гигантские птичьи яйца, внутри что-то мерцает красным. Сферы вжаты в стены белесыми сетками, не только на стенах, но и под ними, растут целыми бутонами, перешагиваем через них, источников красного света не счесть, проход словно затопили окровавленной водой.

Белесые пленки устилают все вокруг, слои внахлест, обломки плит в пушистых шапках, будто шагаю по сугробам при закате, но это не снег, а липкие нити…

Силуэт в плаще, словно залитом кровью, шагает впереди, его сапоги рвут белую массу как ледокол, и каждый шаг дает эхо, так маятник тяжелых напольных часов отмеряет секунды.

– Борис, что это за…

Носок моего ботинка разорвал еще одно розовато-белое полотно, оголился участок пола, из-под ботинка врассыпную хлынули красные пауки.

Лишь сейчас я заметил в лабиринтах нитей копошение, красный свет маскирует, но вижу… Пауки всюду. Такие, как у Бориса, но здесь их столько, зал будто собран из пауков! Я почувствовал себя микробом.

– Борис! Куда мы…

Сделать очередной шаг я не смог. Оказалось, меня уже по пояс обстреляли свежими нитями, руки до локтей тоже. Я как ядрышко одуванчика, нити тянутся из меня во все стороны к брюшкам пауков, и чем сильнее дергаюсь, тем натягиваются туже и обволакивают плотнее.

Голова в панике вертится. В какой-то момент лицо к потолку…

Если бы увидел такое в первый день, точно бы умер от разрыва сердца, обоссавшись и обосравшись. Но тренинг Бориса и закалка руинной жизнью позволили ограничиться криком, в нем смешались страх и гнев.

С потолка падает на канате белого клея красный паучара величиной с корову. Падает на меня, лапы как кошмарный цветок.

Плазма приклеена к спине, пистолет-пулемет на поясе. Не могу ничего.

Все, на что хватило навыков, полученных в Руинах, это не визжать, а стиснуть зубы, когда паук обнял лапами, прижал к чуть теплому, как остывающий труп, телу.

В шею вонзились жвалы.

Глава 24

– Я разочарован, – низкий рычащий голос.

– Прости, хозяин, – голос Бориса.

– Из-за тебя я голодал.

– Я виноват, хозяин. Но как же другие охотники?

– Пришлось давиться тем, что они притащили. Никто не смог добыть ценный экземпляр, и я сожрал худших из них.

– Они заслужили, хозяин.

– И ты будешь наказан.

Молчание.

– Да… хозяин.

Разлепляю веки. Между ними, кроме ресниц, крепкие режущие паутинки, от моих потуг они все-таки лопнули, но теперь веки щиплет, из глаз течет, наверное, кровь.

Борис… Он сидит, преклонив колено и голову, против трона, где восседает… некто огромный и ужасный, помесь человека и паука, но человека пугающе мало. Не сразу понимаю, что существо не сидит на троне, а является с троном одним целым. Вряд ли может передвигаться.

Я сбоку от них, в белом коконе, как мумия в бинтах, в центре огромной паутины, подвешен в паре метров над полом. Моя сеть будто из тросов, такие мог сплести лишь гигант, вроде того, что меня укусил.

И мы трое в сердцевине громадного зала, в нем кишат красные пауки. От тех, что сопровождали Бориса, до великанов, способных дать бой дракону.

Картинка мутная, плывет, тошнота у самых берегов. Меня вырвало, едкая масса течет по подбородку, пачкает кокон.

Укус на шее пылает, словно там выжгли клеймо.

– Мальчишка… экземпляр хороший.

– Я счастлив, что ты доволен, хозяин, – сказал Борис.

– Я… крайне… НЕ доволен.

– Но ведь я привел…

– Ты вел слишком долго!!!

Кулак грохнул по подлокотнику, во тьме под капюшоном вспыхнуло адское пламя глазниц, мозг лорда выплеснул подавляющую волну, Борис зажмурился, стиснул зубы, ему пришлось упереться ладонью в пол, чтобы не упасть, даже у меня в глазах потемнело.

– Было много непредвиденных…

– Мне не нужны оправдания, – отмахнулся лорд. – Ты подвел.

– Да, хозяин…

Борис согнут рабски, дышит с дрожью, с хрипами, будто у него туберкулез в последней стадии. Лицо блестит, капли сыплются с него как с дождевой тучи.

Одна из восьми исполинских лап на спине лорда дотянулась до Бориса, острие коснулось подбородка, приподнимает голову Бориса, взгляды слуги и хозяина сплелись. Смотреть в огненные глаза хозяина для Бориса – испытание тяжкое.

– Борис…

Так отец обращается блудному сыну.

– Ты был лучшим охотником… Помнишь, как попал ко мне? Ты был добычей охотника, одним из моих безымянных завтраков, обедов и ужинов. Я должен был тебя сожрать и забыть, как сделал это с тысячами таких же, но ты жаждал выжить, поклялся в верности, обещал, что принесешь столько деликатесов, сколько не приносил ни один охотник. И ты не подводил. Пока другие носили паршивых людишек раз в неделю, ты притаскивал целые семьи каждый день, и все были так хороши, что хотелось приберечь на праздник… О, ты в самом деле стал лучшим из лучших.

Как много пауков… И все умеют взрываться. Если бы вся эта масса бахнула разом, от Руин бы не осталось и щебня.

– Ты стал мне как сын, – продолжает лорд, – стал первым, кого я вознаградил так щедро. Никто до тебя, и после, не получал в распоряжение моих кровных детей, а ты получил армию! Армию, что скиталась с тобой по Руинам, подчинялась как мне, защищала. А сколько раз мои дети спасали твою шкуру, жертвуя собой… Долго бы протянул без них?

По всему залу арахниды сторожат сети. Другие свисают с нитей, третьи шуршат в общей массе, словно котлы с кровью, четвертые носят яйца из гнезда в гнездо, пятые заматывают в коконы животных и людей…

– И вместо того, чтобы оценить мой дар, ты вдруг исчез… я звал тебя через детей, но ты ухитрялся блокировать зов, хоть и шел навстречу. Но все-таки пришел… не знаю, сколько времени прошло. И вернулся с одним-единственным экземпляром.

Лордова лапа, что держала подбородок Бориса, чуть хлестнула по щеке, но даже от такого голову едва не оторвало. Лорд возвращает конечность к семи таким же, вокруг него крона из восьми страшных сучьев. Их владелец откинулся, облокотился, кулак подпер капюшон. Хотя это не капюшон, тоже часть тела, монстр как монолит, разбитый на сегменты.

– Вот как ты платишь за щедрость. Я знал, роскошь развращает, но позволил себе мягкосердечие… Что ж, за твои прежние заслуги… жизнь сохраню.

Борис склонил голову ниже.

– Благодарю, хозяин! О большем надеяться и не смел.

– Но заберу детей. С тобой останутся лишь те, кто будет тебя контролировать. И контроль станет жестче.

– Справедливо, хозяин.

Плавный жест лорда, когти словно подманивают, из коленопреклоненного Бориса посыпались красные ручьи, пауки льются из рукавов, карманов, воротника, из-за бортов, с краев, растекаются лужищей, растворяются в общей массе.

– Не все, – заметил лорд.

– Да, хозяин.

Борис отстегивает торбу, вжик шнурка на горлышке. Кулак тряпочку опрокинул, и хлынула густая красная струя членистоногих. Вокруг Бориса уже бурлит озеро, казалось, поток не кончится. Но таки иссяк. Пауки разбегаются.

Борис пристегивает торбу к поясу.

– Нет, – остановил лорд. – И это больше не твое.

– Но…

– Молчать!

На сей раз удар лапой уронил Бориса набок, волоски-иглы на последнем сегменте поддевают торбу, лапа сгибается, и артефакт подплывает ко мраку «капюшона», оттуда рассматривают огненные глаза.

– Она для тебя ценнее жизни?

Борис поднимается на колени, еще не сломлен, но подавлен сильно.

– Нет, хозяин.

Лорд отводит торбу в сторону чуть брезгливо, как дохлую крысу, ее хватает жвалами паук размером с собаку, несет к одной из кладок яиц у подножия трона. Разламывает яйцо, торба отправляется внутрь, зубчатые половинки смыкаются. Пока брюхо прядет клейкую нить, паук вертит яйцо в лапах, заматывает. Шар опускается на прежнее место в бутоне яиц.

– А теперь прочь за новой добычей, – приказал лорд.

– Слушаюсь, хозяин.

– И если сегодня не принесешь троих таких же, как этот мальчишка, – заменишь их сам.

– …Да, хозяин.

Паутина, к центру которой прилеплен я, задрожала, меня накрывает тень паука, угловатые крюки лап отрывают мой кокон, перекатываюсь, как бревно, на игольчатую спину паука, он везет к трону, бросает между лордом и Борисом.

Борис встал на ноги. Лицо мокрое, рубашка потемнела, прилипла к груди, словно окатили из ведра.

Смотрит мне в глаза.

– Прости, Владик. Каждый хочет выжить. И я тоже.

Его губы сжались в нитку, меня обдало ветерком крутанувшегося плаща, Борис пошел к решетке, копья-прутья начали подъем, фигура в плаще уменьшается.

Кошмарный сон. Может, я попал по нелепой случайности в утилитку? А та, вместо грез, насылает ужасы?

Пытаюсь шевелиться. Но тело отравлено, да и трудно, когда знаешь, что толку ноль.

Но пытаюсь.

Извиваюсь как полудохлый червяк. Ну же, мышцы, грейтесь…

– О, букашка трепыхается, – услышал я лорда. – Забавно… было когда-то. Но я видел это столько раз… Скучно.

Борис все дальше, а я брыкаюсь. Он так учил. Бороться даже в полной безнадеге. Особенно в безнадеге. Не терять силу духа.

И я не теряю.

Ведь потерял Бориса. И вся моя суть этому противится, хочет сохранить. Не его, так хотя бы то, что он во мне оставил.

Рычу. Мышцы вздулись, путы их режут. Боль и ярость.

– Поразительное упрямство, – сказал лорд. – Экземпляр в самом деле отменный.

Борис замедлил шаг. Казалось, хотел обернуться, но его качнуло, равновесие удержал. Миг замешательства, и вновь застучали шаги. Словно что-то оглянуться не позволило.

Нити прижимают руку к пистолету-пулемету. Если бы удалось снять с предохранителя, нажать на крючок… Возможно, поток пуль разорвал бы кокон на ноге.

– Глупая букашка, – говорит лорд. – Все равно сожру. Но брыкайся, брыкайся…

Пых!

На плите перед лицом вспыхнуло белым, я увидел… смышь. Самая обычная смышь. Что ей тут нужно, дурочке? Заблудилась…

Смышь подбежала к моему носу. Зверек обнюхивает, усики щекочут.

Пых! Еще смышь. Напротив живота. Подбегает, коготки царапают по белым веревкам. Смыши забрались на меня, бегают шустро, как тараканы по булке хлеба.

Пых! Третья, у ног. Прыг – на меня.

– Что за мерзость? – возмутился лорд.

Вокруг меня рождаются вспышки, одна за другой, смыши прыгают со всех сторон. Кольцо вспышек горит вокруг меня как спираль лампы дневного света, из этого кольцевого телепорта меня накрывает серая лавина. Смыши бегают по мне вдоль и поперек, чувствую, как пружинят тысячи лапок, тело согревается, писк словно звон быстрой речки.

– Да как смеете! – взбесился лорд.

Лицо в смышах, как под текучей маской. На нас со всех фронтов несется волна пауков, в авангарде мелочь, за ними крупные. А еще десант с потолка. Сейчас похоронят, размажут…

Пых!

Вспышка ослепила, будто рванула сверхновая. Но стало тише. Вернее, остался писк смышей, а паучьего копошения не слыхать…

Открываю глаза, белизна отступает неохотно. Моргаю…

Лежу, но чувствую, свободы стало больше. Смыши скачут по мне толпой, но суеты в них теперь меньше.

Ого! Да они не просто бегают. Резцы грызут, а когти царапают мои путы. Не успел я поверить в происходящее, а конечности уже могут шевелиться, смыши не только порвали, но и счистили паутину с одежды.

Зверьки разбегаются, а я оглядываю, куда меня телепортировали.

Тупик коридора, самый обычный. За тем исключением, что смышей здесь почти так же много, как пауков в там, откуда меня вытащили.

А рядом, на высокой плите, обособленно, как царь на троне…

Смыш.

Тот, кого я когда-то спас. И кто спас меня и Бориса от Тьмы, осветив путь. Ни с кем не спутать, крупнее собратьев, ему бы родиться крысой. И похоже, он здесь главный.

Лорд смышей.

Черные бусинки смотрят на меня, и я улыбаюсь.

– Малыш…

Я поднялся на колени, чаша ладоней подплывает к краю плиты, смыш переползает ко мне, подношу к лицу.

– Ты не забыл, – прошептал я. – Все это время… помнил.

Смыш обнюхивает мой нос, трется о кончик, ощущаю тепло слабого, но частого дыхания.

«Друг», – прозвучало в голове.

Я погладил зверька, ладони прячут, как раковина прячет жемчужину, прижимаю к сердцу.

Друг…

Слово, как детонатор, воспламенило ассоциации с Борисом. В памяти мелькают наши походы, привалы, сражения… И все, как волна о риф, разбивается о картинку, где он уходит, оставляет меня на съедение пауку-королю.

Нет!

Я мог признать, что Борис предал. Но возненавидеть – выше моих сил. Равносильно смерти, от которой мой маленький друг только что спас. Выдержу предательство хоть десяти Кать, но только не того, кто в первые минуты моей жизни в Руинах подобрал и спас. Кто заменил друга, учителя и отца.

Ну вот, я спасен. И что?

Плазма на спине, пистолет-пулемет на поясе. Охотиться умею. По логике, должен взять себя в руки, уйти подальше от паучьего гнезда, хотя понятия не имею, где оно, и попытаться найти какой-нибудь город. В одиночку.

А где-то, тоже один, будет бродить Борис. Искать для хозяина жертв. Теперь должен водить их каждый день вереницами, иначе лорд сожрет его. И выбора нет, под плащом пауки, ментально связаны с хозяином. Малейшее ослушание, и они взорвутся.

Наверное, это ад, когда под черепом вроде мобильника, который не выключить, которым управляет другой…

Вот почему мы бродили так долго!

Борис тянул время. Не давал попасть в логово хозяина. Если Руины чувствительны к мыслям руинцев, может, и неприятности, что нам попадались в пути, как-то вызваны подпольной волей Бориса, чтобы те нас задержали. Может, и в культ попали не просто так.

Хозяин ужесточил над Борисом контроль, тот, наверное, не способен не только на лишнее движение – лишней мысли подумать не смеет. Добыть для хозяина человечину – и все.

Я снова приблизил смыша к лицу, наши взгляды проникли друг в друга, в черных капельках вижу два своих лица, их выражение как на мордочке смыша. Такое же искреннее. Я буду говорить, что думаю, а он готов внимать.

– Дружок, спасибо, что спас, – сказал я. – Но я не могу уйти без него. Ты помнишь, как я спас тебя. Помнишь, ведь поэтому спас меня…

Мысленные образы он усваивает лучше слов, я напряг память, оттуда поплыли картинки, звуки, ощущения: вот бедный смыш пытается выбраться из-под плиты, но хвост придавлен намертво… Вот пытаюсь поднять плиту руками, но тщетно… Из рюкзака вылезает монтировка, вновь тужусь, и плита медленно, но отпускает хвостик, смыш вспыхивает, и я радуюсь его свободе…

«Друг!» – эхо в мозгу.

– Да, понимаешь, – улыбнулся я. – Пойми и вот что. Я – как ты под плитой, с прижатым хвостиком, а Борис – это я с монтировкой, над плитой, поднимаю ее… И так между мной и Борисом было много раз. Загляни мне в голову…

Я наморщил лоб, и хлынула река образов: Борис утаскивает меня из корижора… отдергивает, когда я чуть не шагнул в стеклотину… вытаскивает из сердца комароя… ловит за руку, когда я соскользнул с карниза над пропастью… моментов не счесть, слились в бурный поток, он разогнался, и приходится остановить, чтобы не опьянеть.

– Борис – друг, понимаешь? Друг!

«Друг! – отозвался комочек шерсти. – Друг друга!»

– Да, да, – закивал я. – И теперь он в беде. Сейчас он – как ты.

И я представил Бориса, крошечного, его плащ придавила плита, пробует вырваться, зовет на помощь, но плита слишком тяжелая…

– Я должен его спасти, малыш. Все равно пойду за ним. Он друг. Но один не справлюсь, малыш. Знаю, прошу слишком много, но…

Закончить не решаюсь. В самом деле прошу много. Бросить вызов армии пауков во главе с их лордом, верная смерть. Пойду ли за Борисом, если смыш откажет? Сомнения причиняют почти физическую боль. Тогда представляю, что решился. И боль отпускает. Объял страх, но боль исчезла. Будто на крепость посыпался град стрел, но пожар внутри потушен.

«Спасти друга!» – раздалось в голове.

Смыш вспыхнул, ладони опустели, но правое плечо потяжелело. Зверек потерся усиками и мехом мордочки о край моего подбородка.

«Спасти друга!»

Я повернул голову. Взгляд погружается в светлую ночь его глаз. Улыбаюсь.

«Спасти друга», – повторяю мысль.

Глава 25

Я и мой маленький друг обменивались мысленными образами, создавая план. Никаких слов, искажающих смысл посредников – мысль вливается в мысль, рождает новую мысль. Общаются лорды на зависть простым смертным, всегда бы так.

Экзоскелет лорда пауков обычным оружием на пробить. Смыш передал мне серию образов, где он свидетель того, как в паука-лорда стреляли, но пули отскакивали как горох, бомбили из ракетницы, но ракеты взрывались, не оставляя на хитине даже трещин. Вся надежда на плазму, хотя не факт, что сработает…

Плазма в руках. Бедро отяжеляет пистолет-пулемет – для шестерок. На мне с ног до головы смыши, я в них как рыцарь в доспехах.

Готовы.

Маленький друг включил меня в свою ментальную сеть, теперь я ее полноправный участник. Вижу… нет, чувствую всех смышей в сети. Мы от логова пауков где-то в полукилометре, смыши от него в радиусе километра, засели по щелями, растворились в тенях, притворились серыми булыжниками… Я во всех местах одновременно, вижу глазами смышей, переселяясь из одной в другую, сеть как единое целое, чувствительный орган внутри меня, как второе сердце и третье легкое.

Но мы не одни. Играем на чужом поле, и я шкурой чувствую жгучую сеть пауков, она внахлест с нашей.

Паук-лорд знает, мы где-то здесь, и лишь тактика «тише воды, ниже травы» позволяет пока быть незаметными. Начнем экшн – и нас обнаружат.

Диверсионной стайке смышей удалось затаиться в сердце паучьего логова, можем наблюдать, что там…

«Издеваешься!» – прорычал лорд.

«Хозяин, я не…»

Бориса оборвал удар огромной паучьей лапой, он, едва оклемавшись от прежнего, снова упал.

«Я ни при чем».

Борис от пола отжимается, руки подрагивают, лицо в крови.

Нижняя пара лап, как крючья, поддевает Бориса под мышки, лорд поднимает раба, ноги того закачались безвольными тряпками вместе с плащом, подбородок на груди.

Лорд сгибает верхнюю лапу в переднем колене, оно бьет слугу в живот, Бориса с «крючьев» скинуло, падает с перекатами далеко от трона, его складывает пополам кашель, плиты у лица забрызгало бордовым веером.

«Спрашиваю еще раз, – рычит лорд. – Почему грызуны в сговоре с сопляком?»

Лорд выставляет к Борису ладонь, в ней открылось что-то вроде крошечной пасти, она плюет белую веревку клея в сапог Бориса, лорд стиснул в кулаке, дергает назад, и Борис подскальзывает к трону.

«Ты видишь мой мозг, хозяин. – Голос Бориса едва не сорвался в мольбу. – Ответа в нем нет».

Удар лапой по щеке чуть не снес голову.

«Он не уйдет! – рычит лорд. – Он близко… Дети поймают, а я размотаю его извилины как проволоку, но узнаю!»

Сплевывая, Борис встает на четвереньки, к пятнам крови на полу добавился зуб.

Арбузный треск, грудь лорда по линии грудины разорвалась, на Бориса глядит черный, остроугольный, как у рептилии, зрачок вертикальной пасти, ряды клыков словно расстегнутая «молния» на куртке дьявола, в глубокой тьме пляшут кровавым костром языки.

«А пока дети ищут, утолю голод».

Треск, пасть раскрылась на всю ширину груди, плечи и руки откинулись за спину.

«Тобой».

Взгляд Бориса в тумане, с губ свисают красные слюни. Лапы лорда, все восемь, разгибаются в сторону раба.

Пора!

Я закрыл глаза, уберечь от вспышки, а когда открыл, сбоку от меня уже трон. Я у подножия, бутоны паучьих яиц сияют выпуклостями.

По телу стучат сотни лапок, смыши стекают с меня будто камни с горы при обвале.

Лапы лорда, не достигнув Бориса, замерли, мрак под «капюшоном» обратился на меня, пламя из глаз полыхнуло как из огнеметов.

– Ты?!

Мешкать нельзя, счет на секунды.

Я рванул к той кладке яиц, что сфоткалась памятью. Надеюсь, не напутал. Лапа пронеслась крылом истребителя на уровне моей груди, но я вовремя сделал перекат, хитиновая гильотина просвистела надо мной, а я вскочил у нужной кладки.

Штык-нож плазмы рубит одно из яиц, кисть ныряет внутрь, пальцы нащупывают материю.

Ура памяти! В кои-то веки не подвела.

Скорлупа выпускает блестящую от слизи торбу.

– Наглец!!! – взревел лорд.

Пытается развернуться, но его анатомия не позволяет.

На меня уже мчится лавина восьмилапых краснопузых псов. Плазма, бьющая точечно, здесь не поможет.

Пистолет-пулемет, твой выход.

Миг – и на стволе расцвело пламя. Оружие грохочет, изрыгает поток свинца, гильзы бьют как из фонтана. Половины обоймы хватило на все полукольцо арахнидов.

Пулемет смолк, швыряю его в раненую тварь, та, хромая, бежит на меня, но в прыжке встречается мордой с пулеметом, хруст.

Взрыв!

Ударная волна меня отбросила, я упал в опасной близости от лорда, под лапами, меня исполосовали их тени.

Откат от трона вбок, а туда, где я был, воткнулось копье лапы, утонуло в плите как в брикете сливочного масла, крякнула черная астра трещин.

Штык-нож рубанул по воткнувшейся лапе, но клинок вместе с плазмой отскочил, пушка из рук едва не вылетела.

Лорд лапу выдернул, я отползаю, на меня уставилась его ладонь. Паутина! Я прикрылся пушкой.

Но липкий канат попал не в меня – в плиту рядом. Перед тьмой «капюшона» и огненными глазами лопнуло белое солнце вспышки, лорд мотнул головой, рука тоже дернулась. По плечам и шее лорда бегает мой маленький друг.

Рычание лорда сотрясает зал, лапы в бешеной пляске пытаются поймать смыша.

– Борис, убей мальчишку! Сейчас же!

Но Борису не до приказов.

Он корчится на полу, кричит, руки ныряют то за шиворот, то под борта, а смыши вспыхивают вокруг него, как пузырьки вокруг кипятильника, залезают под одежду, суетятся там, пищат, словно с кем-то дерутся – и исчезают.

Им приходится царапать Бориса, чтобы достичь цели, рубашка местами обагрилась, но ради него же. Ищут под одеждой пауков, хватают и телепортируются куда-то вместе с ними раньше, чем те успевают убиться. Жертвуют собой, ведь там, куда переносятся, стиснутые зубками пауки взрываются.

Плазма плюнула в лорда.

Но красный метеор отзеркалил от брони как лазерный луч от светового меча в «Звездных войнах». А пауки хлещут со всех сторон, падают с потолка. Стрелять в этот рой толку нет.

Я заорал:

– Отход!

И зажмурился. Сейчас проткнут жвалы!..

Но по всему телу – знакомый мягкий топот сотен крошечных лапок.

Стало тише…

Чувствую, смыши с меня слезают. Веки поднимаются.

Опять какой-то безымянный туннель.

Я на коленях, ладони греет плазма, рядом встает на четвереньки Борис.

Со стороны моего правого плеча мигнуло белым. Радостный писк. Я повернул голову, на плече – маленький друг.

Глажу.

– Вернулся, малыш…

С Бориса стекает лавина смышей, помогаю усесться. В его брюках и рубашке дымятся опаленные края дырок, блестят ожоги. На левой руке оторван мизинец, Борис прижимает к животу, там рубашку будто прополоскали в тазике с кровью.

Похоже, несколько пауков на Борисе взорваться успело.

Пыхтим. Топот и визг смышей, разбегаются по коридору. Борис поднимает ко мне лицо, бровь рассечена, к ней будто присосалась не в меру кровожадная пиявка, кровь в хмурых желобках на лбу, ветвится на щеках красными молниями, капает с подбородка… Его взгляд сконцентрировался, теперь смотрит не сквозь, а на меня.

Держу ладони на его плечах.

– Боря, ты как?

Борис переводит взгляд на мое плечо, где смыш, затем опять на меня.

– Что это было?

– Ты свободен. Надо бежать.

– Сво… свободен?

Борис опять погружается в себя, прислушивается к ощущениям, ладонь здоровой руки робко хлопает по груди, бокам, штанам, в подмышках.

– Их больше нет, – подтвердил я. – Успели потрепать, но ерунда. Палец не член, девять в запасе.

Я усмехнулся, похлопал его по плечу в его же манере, как он когда-то подбадривал меня. Хотя внутри колбасит, самого бы кто успокоил, не могу поверить, что получилось.

– Вот.

Вкладываю в пальцы Бориса комочек бархатистой черной ткани.

Торба.

Он снова смотрит мне в лицо. Смотрит безоружно.

– Почему ты вернулся?

– Друзей не бросают.

Теперь глядит вообще как на марсианина.

– Но я же бросил.

Пожимаю плечами.

– Но ты же и подобрал.

Борис прищурился. Еще не верит, что подвоха нет.

– Я должен был умереть еще тогда, – говорю, – в первый день, в коридоре, где появился. А ты спас. И потом кучу раз спасал. И возился со мной, сопли вытирал, учил выживать…

– Но я же тебя кинул!

– И что? Без тебя я бы до этого не дожил.

Борис еще смотрит какое-то время, затем уголок губ начал-таки подниматься. Голова опускается, он ею качает, тихо смеется. Я тоже заулыбался, смех заразил, и скоро мы хрюкаем, плечи трясутся, смыш телепортнулся с плеча на макушку.

– Чудо в перьях, – сказал Борис, отсмеявшись. – И откуда только взялся? Вон, даже смыши любят. Как тебя угораздило-то?

– Чего только здесь не бывает…

Мы помолчали, а потом он сказал с доброй усмешкой:

– Понятно…

Я хотел спросить, что ему понятно. Но ментальная сеть смышей, где я все еще присутствую, сообщила: лорд смышей включил в сеть Бориса. Передал ему образы, воспоминания о моем знакомстве с ним.

Руины дрогнули. С потолка сыпется песок, камушки. Озираемся.

– Что это? – спросил я.

– Пауки. Мы еще рядом с логовом. Хозяин в бешенстве…

– Он тебе больше не хозяин.

– Ничего, отвыкну.

Мы помогли друг другу подняться.

– Бежим.

Я посадил плазму меж лопаток, и мы побежали.

Придерживаю Бориса, дают о себе знать побои. Крови потерял немало. Опасаюсь, от быстрого бега у него лопнет какой-нибудь важный сосуд, и палец надо забинтовать, не хватает еще гангрены. Позарез нужен лагерь, только не здесь.

Руины тряхнуло сильнее, пришлось на бегу согнуться, по спинам стучит град камней, льется крошево.

Четыре конвейера плит – пол, потолок и две стены – лентами несутся навстречу, мелькают повороты, ступеньки, Руины грохочут как в грозу, тучи пыли, каменный дождь, и сквозь все это перед внутренним взором мерцает рентгеновскими снимками то, что видят смыши в туннелях поблизости.

– Знают, где мы! – крикнул я. – Окружают!

– Не первый раз в дерьме. Вылезем.

Смыш на плече как антенна, вижу через него вторым зрением: туннели затопляет красная хитиновая каша лапок, брюх, жвал, шипов, льется по стенам и потолками, стрекочет, то и дело взрывается.

Мы свернули в высокую галерею статуй, когда на другом ее конце из-за поворота вылезли два паука-гиганта, один карабкается по стене, второй по ребрам свода, у них под ногами путаются прихвостни размером с собак и кошек, и все это в бульоне мелкой саранчи, бывших тюремщиков Бориса.

Едва мы их увидели, как ударил ослепительный жар.

Мы упали, ладони влипли в уши.

Отгремело. Поднимаемся, с кашлем вылетают комочки грязи. Носоглотку дерет, слой пыли там, наверное, уже толщиной со стенку глиняного кувшина.

В конце зала глухой завал, на обломках пылает паучье мясо, шапки растений.

Борис выругался.

– Отрезают пути!

Такое повторилось еще в двух туннелях. Камикадзе превращают проходы в тупики, уничтожают опоры. Ловушка закрывается. Еще немного, и целый блин потолков рухнет, сомнет лабиринт вместе с нами.

Я услышал собственный крик.

Меня перевернуло в воздухе, я упал на спину, корпус плазмы вдавился в нее так, что я чуть не откусил язык. С потолка падают осколки, отворачиваюсь, избыток боли продолжает покидать организм через стон.

Надо мной возник Борис, плащ закрывает от каменных пуль.

– Владя, ты как?!

Поднимает меня. Нога, главный источник боли, вроде цела, но ступать на нее могу едва.

Позади нас торчит бутон длинных, как школьные указки, игл, блестят как сталь, на остриях отсвечивают звездочки.

Убьеж.

Ногу спас ковер обломков, накрывший плиту, где убьеж прятался. Именно этот ковер смягчил пронзительный удар иглы.

Борис перекинул мою руку через свои плечи.

– Надо бежать, Владик. Сдаваться рано.

Борис поволок, я хромаю, ною, а Руины дрожат без продыху, из этого ада исчезнуть бы сразу, но это возможно только таким вот неуклюжим способом. Движемся как черепахи, надежда рассыпается вместе с Руинами, остается гадать, что убьет раньше – обвал или пауки.

Потолок над нами хрустнул.

По руке, что перекинута через плечи Бориса, кувалдой долбанула плита, я вскрикнул, пришлось расцепиться, я вжался в одну стену, Борис в другую, чтобы плитопад не проломил черепа.

Из пробоины спрыгнул паук размером с теленка.

Нервы хлестнули, обезболили вмиг, я рванул дальше по коридору, успел заметить, что Борис сорвался в обратную сторону.

Мозг чуть не лопнул от грохота.

Мир выцвел белизной, словно меня телепортировали смыши. В ад, к чертям на сковородку. Меня будто разодрали на тысячу лоскутов и каждый хорошенько прожарили. И посыпали солью с перцем. Боль такая, что даже крик заклинило…

Нет, не черти.

Обломки. Лежу, утыканный ими как иглами китайского врача. И еще воздух как жидкий свинец, затопил глотку и легкие.

Мышиный писк.

«Друг! Друг! Вставай!» – слышу в голове.

Смыш мечется по мне как по клетке. Язычок защекотал мочку уха.

Сейчас, малыш…

Кое-как ставлю себя на четвереньки, смыш забирается на спину. Хватаясь за стену, встаю на ноги. Раскаленные пылевые пчелы жалят изнутри, глаза слезятся, пытаюсь узреть сквозь горячий туман, что там, на месте взрыва…

Ноги повели туда.

Остановили на краю обрыва. Свежий разлом шириной метров пять дымится, трещина разломила батарею коридоров вширь и вглубь, не знаю, как далеко, дым делает это страшной тайной. Дна не вижу, концов слева и справа, где можно было бы обойти, тоже. Такая же пасть на потолке, истекает каменной слюной.

А еще оттуда падают мелкие пауки.

На другом берегу дым выпустил Бориса.

– О нет, – прошептал я.

Из его живота торчит копье – игла убьежа. Видимо, волна бросила прямо на куст. Шатаясь на пути к обрыву, Борис вырывает копье, колени ударяются о челюсть каньона, кисть прижимается к ране, Бориса выворачивает кашель, окровавленный шип падает в пропасть.

– Борис!

Он согнут как в молитве, рука на животе, другая закрывает рот. Сквозь пальцы брызжет кровь. Перепрыгнуть разлом он не сможет. А паучий стрекот уже отовсюду…

Я погладил смыша на плече.

– Малыш, перебрось его!

Смыш тут же исчез, его силуэт уже на плече Бориса. Зверек спрыгивает, начинает бегать вокруг, то и дело вставая на задние лапки и пища. Вокруг них лопаются белые пузыри вспышек. Смыши, кто может, откликаются. Но паучий террор сказался: многим смышам пришлось исчезнуть из радиуса зова их лорда.

Пока смыши худо-бедно скапливаются вокруг Бориса, мы смотрим друг другу в глаза.

Я разглядел улыбку.

Мне подумалось, так улыбаются самураи, делающие харакири, когда клинок в животе, и назад дороги нет, но есть еще мгновение для последнего полета мысли, как у оторвавшегося лепестка сакуры, пока дружеская катана не снесла голову.

Стоя на коленях, Борис начал отстегивать ремень, что крепит к туловищу кобуру с охотничьим ножом.

Меня обжег страх.

– Борис?

Кобура упала под ноги. Та же участь постигает дробовик. Борис начинает снимать плащ.

– Борис, что ты делаешь?!

Преодолев боль, плащ Борис все-таки снял. И теперь заворачивает в него нож и дробовик. Вокруг Бориса столпились смыши, их лорд возник на плече Бориса. Тот погладил и словно… погрузился в себя.

Он что-то сообщает смышу. Я, будучи в ментальной сети, поймал череду новых образов.

И понял, что Борис задумал.

– Борис, нет…

Борис отстегнул от пояса торбу. Развязывает, кисть проникает внутрь. На свет вылезают два блестящих шара. Узнаю гранаты.

– Хватит! – крикнул я зло.

Борис сунул торбу в карман плаща-свертка. Вздымает сверток обеими руками над собой, как Геракл скалу, даже это ему дается с трудом, кровь из живота как из дырявой винной бочки. Мощный вопль – и багаж летит на мой берег.

Я поймал. Но силы покинули, посылка садится на обломки, колени опускаются рядом.

Смыши заползают на Бориса, его оплетает живая сеть. В каждой руке по гранате.

– Найди Колыбель! – хрипит. – Ты сможешь!

Губы растягиваются в улыбке, сверкнули окровавленные зубы. Он подмигнул.

И я ослеп.

Пока слепота держит, я через ментальную сеть наблюдаю за местом, куда смыши перенесли Бориса. Крепость паучьего лорда.

Смыши стекли с Бориса как вода с высокого рифа, рана по-прежнему свежа и ужасна, но он высится как маяк, словно проснулись резервы. Лицом к лицу с владыкой пауков, между ними метров тридцать.

Большие пальцы продеты в кольца гранат, рычажки вдавлены.

«Не нашел лучшего места скрыться от меня, чем мой дом?» – спросил лорд с издевкой.

«Это тебе не скрыться от меня».

«Что?!»

«Хотел меня сожрать? Ну так жри, мразь!»

«Да как смеешь, наглец! Я твой хозяин!»

«Ты мне не хозяин».

Борис перевернул кулаки. Кольца звякнули о пол.

«Я тебя больше не боюсь».

Борис сорвался навстречу как конь, будто нет в животе никакой раны.

Глаза лорда брызнули пламенем, словно дыхнул дракон, над «капюшоном» всколыхнулись огненные брови, челюсти на груди распахнулась с треском, будто вековой дуб переломился. Сквозь ряды сверкающих влагой кинжалов из тьмы вырвался такой рев, что даже пауки-великаны сжались испуганно.

Но Борис совершил к этой пасти прыжок, достойный олимпийской медали, спинные лапы лорда подхватили в воздухе, общим ударом забили внутрь, языки оплели, втянули выгнутую, как парус, фигуру, и пасть захлопнулась.

«Да! – застонал Лорд. – Раскромсаю на мелк… кх…»

За мгновение лорд лишился триумфального вида, сгорбился, будто сейчас стошнит, а затем грудь выперла к потолку, будто изнутри распирает Чужой.

«Рраааа!..»

Я успел увидеть бутон взрыва прежде, чем ментальная сеть вышвырнула меня в реальность.

Коридор встряхнуло так, что меня подбросило и чуть не скинуло в пропасть.

Тряска не прекращается.

Пауки, лишившись хозяина, взрываются по всем коридорам!

Адреналин свое дело сделал, я подпрыгнул, даже без особых усилий, и так все кругом прыгает, плащ-сверток в охапку – и побежал.

Куда? Да просто.

Ситуация предельно упрощает выбор. Пласты стен складываются карточными домиками, потолки рушатся, и слава Арху, что это предвещают бегущие ветки трещин. Бегу туда и только туда, где обрушиться еще не успело.

Меня каким-то чудом пока не придавило, но через секунду-другую придавит, не избежать, развал на сотни метров вокруг. Все равно что убегать от Тьмы, накрывшей логово людоедов.

Я замешкался на перекрестке.

Меня придавит стена? Потолок? Или пол провалится? Только бы сразу, чтоб не мучиться…

И вдруг…

Горло туннеля справа, который уже начал рушиться, перегораживает пленка, в ней мерцают звездочки застрявшей пыли. Но только что пленки не было.

Стеклотина!

Борис рассказывал, бывает вид стеклотин, что появляются в безвыходной ситуации. Если в такую прыгнуть, может сожрать или перенести в другое место. Шансы фифти-фифти.

Я рванул без раздумий.

Треугольник пола подо мной качнулся, как льдина на реке, потолок просел, чуть не стукнул по черепу.

Прыжок. Либо сожрет, либо…

Все стихло.

Я упал на сверток-плащ как на подушку безопасности.

С потолка падают капельки, где-то скребут гидрокрысы, на плитах оспины, царапины, трещинки, кое-где вместо плит прямоугольники черной пустоты, а то и вовсе угловатые бреши, через них можно пролезть в другие туннели.

Но пока этот коридор, как и соседи, от полного разрушения далек.

Я упал лицом в плащ, и меня накрыла агония. Душевные судороги, тоска по тому, чего не вернуть. Согнулся калачом, реву как мальчишка. Громко, навзрыд, не стесняясь, хотя и стесняться-то некого. Кажется, уже не поднимусь. Воля покинула, хочу устать, уснуть и не проснуться. Пусть, пока буду спать, из стен вылезут плитожуки и сожрут. Или утилитка проползет и заглотит…

«Друг», – шепот в мыслях.

Душа замерла. Не дышу…

Нос защекотало. Открываю глаза.

Смыш. Выбрался из кармана плаща. Носик пульсирует, принюхиваясь, тычет в мой нос, шевелятся усики, в черных жемчужинах отражение меня.

«Другу больно. Помочь другу…»

Соленая влага брызнула в горло, я чуть не захлебнулся.

Ладони обняли смыша, прижимаю к щеке, шерстку пропитывают слезы.

– Малыш… не бросай меня… У меня больше никого… Прошу, не бросай…

Держу его бережно, как свое сердце. Как держал когда-то отцовский кубик Рубика, лежа под дождем на рыхлой земле и колючих венках свежей могилы.

А смышь все обнюхивает щеку.

«Друг… Друг здесь…»

Сколько прошло, не знаю. Быть может, даже вздремнул. Лежу как мертвец, холодный, неподвижный, взгляд прикован к одной точке. Так никто и не убил. Ни рычунов, ни морозавра, ни волкоршуна…

Лишь комочек тепла в руках напоминает, что я жив.

Я шевельнулся. Душа как выжатый лимон, мне все равно, что со мной будет. Если сейчас стену пробьет очередная неведомая тварь, даже бровью не поведу.

Но я поднялся. Подбородок на груди, взгляд затерялся в хаотичном лабиринте царапин и щербин на древних плитах. Тело движется как у зомбака, на тормозном автопилоте. Но движется.

Затягиваю вокруг туловища ремень с ножнами, вес ножа чувствуется, как короткий меч.

Надеваю плащ. Подкладка еще хранит тепло Бориса.

Из кармана вынимаю торбу. Глажу ткань. Пристегиваю к поясу сбоку. Плазма возвращается за спину.

В ладони садится дробовик.

Смыш на плече. Я коснулся щекой мордочки. Прежде чем Борис погиб, зверек обменялся с ним образами, и возможно, в голове маленького друга остались воспоминания Бориса, его крупица…

Найду Колыбель. И выход из Руин найду. Обязательно. А если его нет – сделаю. Но из Руин выберусь!

– Обещаю, Боря. Выберусь.

«Друг», – отозвалось в разуме.

Я улыбнулся.

– Пойдем… Борис.

Смыш ободряюще пискнул.

Я повернулся к выходу в конце коридора. На лице ухмылка. Словно вызов. Может, судьбе, может, Арху…

Щелкнул затвор дробовика. Шаги понесли вперед.

Главное, выжить.

А зачем – узнаю за поворотом.

Октябрь 2015 г. – Март 2016 г.

Content

Олег Фомин
Руины Арха

Часть 1 Руины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 Тьма

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Лорд

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 4 Культ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 5 Друг

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25