Сельма Лагерлеф

― ИМПЕРАТОР ПОРТУГАЛЬСКИЙ ―

(перевод А. Савицкой)

I

СЕРДЦЕ НАЧИНАЕТ БИТЬСЯ

Сколько уже прошло лет, а Ян Андерссон из Скрулюкки[1] не уставал рассказывать о том дне, когда его малышка появилась на свет.

Ранним утром он сходил за повивальной бабкой и другими помощницами, а затем просидел на колоде в дровяном сарае всю первую половину дня и добрую часть второй безо всякого дела, просто ожидая.

Дождь на улице лил как из ведра, и не обошлось без того, что ему тоже досталось, хотя вроде он сидел под крышей. Дождь проникал к нему влагой сквозь щели в стенах и каплями с прогнившего потолка, а ветер то и дело шквалом обрушивался на него через не имевший двери вход в сарай.

«Интересно, считает ли кто-нибудь, что я рад этому ребенку?» — пробормотал он, сидя на своей колоде, и при этом так поддал ногой по щепке, что она вылетела во двор. «Ибо это — самое большое несчастье, которое могло со мной приключиться. Когда мы с Катриной поженились, сделали мы это потому, что нам надоело быть батраком и служанкой у Эрика из Фаллы и хотелось жить своим домом, а уж конечно, не потому, что мы собирались иметь детей».

Он опустил голову на руки и тяжело вздохнул. Естественно, холод, сырость и это долгое, томительное ожидание сделали свое дело, повергнув его в мрачное настроение, но причина была далеко не только в этом. Сетования его имели под собой серьезные основания.

«Работать, — думал он, — работать — вот что мне приходится делать с утра до вечера, но до сих пор я по крайней мере имел покой по ночам. Теперь этот младенец, верно, будет кричать, и покоя не будет и ночью».

После этого его охватило еще большее отчаяние. Он убрал руки с лица и так сцепил их, что затрещали суставы.

«До этих-то пор мы хорошо сводили концы с концами, потому что Катрина так же могла ходить на работу, как и я. Но теперь ей придется сидеть дома и смотреть за ребенком».

Он так мрачно уставился перед собой, словно уже наяву видел, как голод и нужда крадутся через двор, чтобы проникнуть в избу.

«Да уж, — сказал он и в подкрепление своих слов с силой ударил кулаками по колоде, — я хочу только сказать, что знай я в тот раз, когда Эрик из Фаллы пришел и предложил мне строиться на его земле и дал немного паршивых бревен для избы, знай я тогда, что все кончится вот этим, лучше бы отказался от всего и остался бы жить при конюшне в Фалле до конца моих дней».

Это были жестокие слова. Он это чувствовал, но у него не было ни малейшего желания брать их назад.

«Случись какое…» — начал он, потому что зашел уже так далеко, что хотел сказать, что не возражал бы, если бы с ребенком случилось какое-нибудь несчастье еще до появления на свет. Но он так и не успел договорить. Его прервал слабый писк, донесшийся сквозь стену.

Сарай был пристроен к избе, и когда он прислушался, то услышал, что пищание это доносится именно оттуда. Он, конечно, сразу понял, что это означает, и молча застыл на своей колоде, не подавая признаков огорчения или радости. В конце концов он слегка пожал плечами.

«Да, значит, свершилось, — сказал он, — теперь я хоть смогу с Божьей помощью пробраться в избу и обогреться».

Но это утешение тоже пришло не сразу. Он продолжал сидеть и ждать, час за часом.

Дождь продолжал лить, как и прежде, ветер усилился, и, хотя был всего лишь конец августа, погода была ненастной, как в ноябре.

В довершение всего, через некоторое время ему в голову пришла мысль, которая еще больше опечалила его. Он почувствовал, что им пренебрегли и о нем забыли.

«Там у Катрины три бабы, кроме повитухи, — проговорил он вполголоса. — Уж кто-нибудь из них мог бы потрудиться прийти и сказать мне, мальчик это или девочка».

Он сидел, прислушиваясь к тому, как они разводят в плите огонь. Он видел, что они побежали за водой, а о его существовании вроде никто и не вспоминал.

Тут он закрыл лицо руками и принялся раскачиваться взад и вперед.

«Дорогой ты мой Ян Андерссон, — говорил он себе, — ну чем же ты провинился? Почему все у тебя так плохо? Почему у тебя вечно одни несчастья? Почему не довелось тебе жениться на красивой молодой девушке вместо этой старой Катрины, скотницы Эрика из Фаллы?»

Он был в ужасном отчаянии. Промеж пальцев даже просочилось несколько слезинок.

«Почему тебя так мало уважают в приходе, дорогой мой Ян Андерссон? Почему тебя вечно оттесняют другие? Ты знаешь, что есть такие, кто так же беден, как ты, и так же не спор в работе, как ты, но никто так не обойден судьбой, как ты. В чем же дело, дорогой мой Ян Андерссон?»

Этот вопрос он часто задавал себе и раньше, но безо всякого результата. Да и сейчас, пожалуй, не было никакой надежды, что он сможет найти ответ. Может быть, во всем происходившем виноват был вовсе и не он? Может быть, правильным объяснением было то, что и Бог, и люди были просто несправедливы к нему?

Придя к этой мысли, он убрал руки от лица и постарался придать себе бодрый вид.

«Если тебе все же когда-нибудь удастся войти в свою избу, дорогой мой Ян Андерссон, — сказал он, — ты можешь вовсе и не смотреть на младенца. Ты пойдешь прямо к плите и станешь там греться, не говоря ни слова».

«Или подумай, а что, если тебе просто взять да и уйти! Тебе ведь нет больше надобности тут сидеть, раз ты уже знаешь, что все позади. Представляешь, если бы ты показал Катрине и всем этим бабам, что можешь постоять за себя…»

Он как раз собирался подняться, когда в дверях сарая показалась хозяйка Фаллы. Она очень почтительно поклонилась и попросила его войти в избу посмотреть на ребенка.

Если бы приглашение передала не сама хозяйка Фаллы, еще неизвестно, пошел ли бы он, так он был зол. Но с ней он отправился, хотя и безо всякой спешки. Он изо всех сил старался принять такой же вид и осанку, как у Эрика из Фаллы, когда тот переступал порог приходской избы, чтобы опустить в урну избирательный бюллетень. И ему вполне удалось выглядеть таким же торжественно-унылым.

— Пожалуйте, Ян! — сказала хозяйка Фаллы, распахивая дверь избы. Она тут же отступила в сторону, чтобы пропустить его вперед.

С первого же взгляда он увидел, что в избе все было красиво прибрано. Кофейник остужался на краю плиты, а на покрытом белоснежной скатертью столе у окна стояли кофейные чашки хозяйки Фаллы. Катрина лежала на кровати, а две другие женщины, пришедшие помогать, стояли, прижавшись к стене, чтобы ему было хорошо видно, как они все устроили.

Прямо перед накрытым столом стояла повивальная бабка со свертком в руках.

Ему подумалось, что на этот раз, похоже, самой важной персоной здесь был он. Катрина смотрела на него таким кротким взглядом, словно хотела спросить, доволен ли он ею. Все остальные тоже обратили к нему взгляды, как бы ожидая похвалы за все свои хлопоты ради него.

Но не так-то уж легко радоваться, когда ты целый день просидел озлобленный и замерзший. Он продолжал молча стоять с выражением лица Эрика из Фаллы.

Тут повивальная бабка сделала шаг вперед. А изба была столь невелика, что, сделав один-единственный шаг, она оказалась совсем рядом с ним и смогла положить ребенка ему на руки.

— Теперь Ян может посмотреть на малышку. Это, что называется, отличная работа, — сказала она.

И вот он стоял, держа в руках нечто теплое и мягкое, завернутое в большую шаль. Шаль была отогнута настолько, что он видел маленькое сморщенное личико и маленькие худенькие ручки. Он стоял, размышляя, что же, по мнению женщин, он должен делать со свертком, который повитуха вложила ему в руки. В этот момент он ощутил толчок, от которого они оба, и он, и ребенок, вздрогнули. Толчок этот не исходил от кого-либо из окружавших его, а вот исходил ли он от девочки или от него самого — этого он никак не мог уяснить.

Сразу за этим сердце, как никогда прежде, забилось у него в груди. Он тут же перестал мерзнуть и чувствовать себя расстроенным, опечаленным и злым, а все стало прекрасно. Единственное, что его волновало, это то, что он никак не мог понять, отчего все так колотится и бьется в груди, как после танцев, бега или подъема на крутую гору.

— Милая, — сказал он повитухе, — приложите-ка сюда руку! Мне кажется, что сердце бьется очень странно.

— Да, настоящее сердцебиение, — сказала повивальная бабка. — Может, у вас это иногда бывает?

— Нет, прежде у меня никогда этого не было, — заверил он. — Чтобы так — никогда.

— Вы плохо себя чувствуете? У вас что-нибудь болит?

Нет, ничего у него не болело.

Тогда повитухе стало совершенно не понятно, что это с ним.

— Заберу-ка я, на всякий случай, у вас ребенка, — сказала она.

Но тут Ян почувствовал, что ребенка ему отдавать не хочется.

— Нет, дозвольте уж мне оставить девочку! — сказал он.

И тут женщины, должно быть, прочитали у него в глазах или услышали в его голосе что-то такое, что их обрадовало, потому что повитуха улыбнулась, а остальные просто рассмеялись.

— Может, Ян прежде никого так не любил и сердцебиение сделалось именно от этого? — предположила повитуха.

— Не-ет, — сказал Ян.

Но в тот же миг он понял, что привело его сердце в движение. И мало того, он начал догадываться, в чем всю жизнь была его беда. Ибо тот, кто не чувствует своего сердца ни в горе, ни в радости, уж точно не может считаться настоящим человеком.

КЛАРА ФИНА ГУЛЛЕБОРГ

На следующий день Ян из Скрулюкки прождал несколько часов, стоя в дверях избы с девочкой на руках.

Ожидание и на этот раз было долгим, но теперь все было совсем не так, как вчера. Теперь он был в такой хорошей компании, что не ощущал ни усталости, ни скуки.

Он даже не смог бы описать, как это приятно — прижимать к себе маленькое теплое тельце. До этих самых пор он даже самому себе казался достаточно противным и грубым, зато теперь весь состоял из одного только сладостного блаженства. Он никогда и не знал, что можно быть до такой степени счастливым оттого, что по-настоящему любишь кого-нибудь.

Надо понимать, стал он тут, в дверях, вовсе не без дела. Пока он стоял, ему нужно было постараться сделать нечто важное.

Всю первую половину дня они с Катриной пытались выбрать имя для ребенка. Они потратили на это очень много времени, но так и не смогли ни на что решиться.

— Я не вижу никакого другого выхода: тебе нужно взять малышку и встать с ней на пороге, — сказала наконец Катрина. — Ты спросишь первую проходящую мимо женщину, как ее зовут. И то имя, которое она назовет, придется дать девочке, будь оно грубое или прекрасное.

Но изба их находилась немного в стороне. Не так-то уж часто кто-нибудь проходил мимо. Ян простоял уже очень долго, а никто так и не шел. День к тому же был пасмурным, дождя, правда, не было, не дуло, и было не холодно, а скорее немного душно.

Если бы Ян стоял не с маленькой девочкой на руках, то он бы уже совсем пал духом.

«Дорогой мой Ян Андерссон, — сказал бы он сам себе, — ты что, забыл, что живешь возле озера Дувшён в Аскедаларна, где всего-то одна настоящая усадьба, а остальное — только маленькие избы бедняков да рыбацкие лачуги? У кого же здесь может быть настолько красивое имя, что тебе захочется дать его твоей девочке?»

Но когда дело касалось дочки, Ян не сомневался, что все будет хорошо. Он стоял и смотрел в сторону озера Дувшён, не желая видеть того, как далеко от всех селений лежало оно в своей котловине. Могло же ведь статься, что кто-нибудь из господ с изысканным именем приплывет на лодке от Дувнесского завода, что стоит у южной оконечности озера. Он был почти уверен, что только ради девочки именно так это и произойдет.

Ребенок все время спал, поэтому он мог стоять тут и ждать сколько угодно. Хуже обстояло дело с Катриной. Она волновалась и раз за разом спрашивала, не идет ли кто. Потому что ему, пожалуй, уже не следовало дольше стоять с девочкой на улице.

Ян поднял глаза к горе Стурснипа, которая возвышалась прямо над маленькими пастбищами и клочками вспаханной земли в Аскедаларна и охраняла их, как крепостная башня, преграждая путь посторонним. Может же случиться, что какие-нибудь знатные дамы, поднявшиеся на гору, чтобы полюбоваться прекрасным видом, заблудятся, спускаясь вниз, и случайно забредут в Скрулюкку.

Он успокаивал Катрину, как только мог. И с ним, и с ребенком все будет в порядке. Коль скоро он уже простоял тут так долго, ему хотелось подождать еще немного.

Не было видно ни души, но он был уверен, что если потерпит, то что-нибудь ему да поможет. Иначе и быть не могло. Его бы даже не удивило, если бы королева прибыла сюда в своей золотой карете через горы и заросли, чтобы дать свое имя этой маленькой девочке.

Прошло еще некоторое время, и он уже чувствовал, что приближается вечер и ему скоро нельзя будет больше тут стоять.

Катрина, которой видны были часы в избе, вновь принялась упрашивать его войти в дом.

— Потерпи еще минутку! — сказал он. — Мне кажется, что-то поблескивает там, на западе.

Весь день было пасмурно, но именно в это мгновение солнце вдруг вырвалось из облаков и направило несколько лучей на ребенка.

— Меня не удивляет, что ты хочешь немного посмотреть на девочку, прежде чем зайти, — сказал Ян солнцу. — Она стоит того, чтоб на нее взглянуть.

Солнце пробивалось все сильнее, бросая красный отсвет на ребенка и избу.

— Может быть, тебе даже хочется стать ей крестной матерью? — сказал Ян из Скрулюкки.

Солнце ничего на это не ответило. Оно еще раз выглянуло, такое большое и красное, а затем накрылось облачным покрывалом и исчезло.

Тут вновь послышался голос Катрины.

— Кто-то приходил? Мне показалось, что ты с кем-то разговаривал. Теперь тебе все же пора идти в дом.

— Да, теперь я иду, — сказал он и тут же вошел в избу. — Тут проходила очень знатная госпожа. Но она так спешила, что я едва успел поздороваться с ней, как она снова скрылась.

— О, Боже! Какая досада, мы ведь так долго ждали. Ты, верно, и не успел спросить, как ее зовут?

— Нет, успел. Ее зовут Клара Фина Гуллеборг, уж это-то я вызнал.

— Клара Фина Гуллеборг! Это, пожалуй, чересчур шикарное имя,[2] — сказала Катрина, но никаких других возражений не высказала.

А Ян из Скрулюкки просто дивился самому себе, что ему могла прийти в голову такая чудесная мысль, как взять солнце в крестные. Да, он стал совсем другим человеком в тот миг, когда ему дали в руки эту маленькую девочку.

КРЕСТИНЫ

Когда маленькую девочку из Скрулюкки нужно было везти к пастору, чтобы крестить, Ян, отец ее, повел себя настолько глупо, что чуть не заработал нагоняй от Катрины и крестных.

Везти ребенка на крестины должна была жена Эрика из Фаллы. Она ехала к пасторской усадьбе с малышкой на руках, а сам Эрик из Фаллы шел рядом с повозкой и держал вожжи. Первый отрезок пути до самого Дувнесского завода был настолько плох, что его и дорогой назвать было нельзя, а Эрик из Фаллы хотел быть осторожным, раз ему выпало везти некрещеного ребенка.

Ян из Скрулюкки стоял и смотрел, как они отъезжали. Он сам вынес ребенка из избы, и никто лучше его не знал, какие прекрасные люди взяли теперь на себя заботу о нем. Он знал, что как возница Эрик из Фаллы так же надежен, как и во всем остальном, а о хозяйке Фаллы он знал, что она родила и вырастила семерых детей, поэтому ему вовсе не следовало беспокоиться.

Но когда они уже уехали и Ян снова взялся за рытье канав на полях Эрика из Фаллы, его охватил ужасный страх. А что, если лошадь Эрика из Фаллы понесет, или пастор уронит ребенка, когда будет брать его у крестной, или вдруг хозяйка Фаллы закутает девочку во столько шалей, что та задохнется, пока они везут ее в пасторскую усадьбу!

Он уговаривал себя, что нет никаких оснований так волноваться, раз крестными взялись быть Эрик из Фаллы и его жена. Но беспокойство не проходило. И внезапно он отставил лопату и отправился, в чем был, к пасторской усадьбе. Он пошел кратчайшим путем через холм, да так торопился, что первое, что увидел Эрик из Фаллы, подъезжая к конюшне пастора, был Ян Андерссон из Скрулюкки.

А отцу или матери ведь вовсе не подобало присутствовать при крещении ребенка, и Ян сразу увидел, что господа из Фаллы очень недовольны тем, что он прибежал в пасторскую усадьбу. Эрик не подозвал его помочь с лошадью, а распряг ее сам, а хозяйка Фаллы подняла ребенка повыше и, не говоря Яну ни слова, взошла на пригорок и скрылась в кухне пасторского дома.

Раз крестные не хотели его замечать, то и Ян не осмелился приблизиться к ним. Но когда хозяйка Фаллы проходила мимо него, он услышал из свертка легкий писк и по крайней мере узнал, что ребенка не задушили по дороге.

Он и сам считал, что поступает глупо, не уходя сразу же домой, но теперь был настолько уверен, что пастор уронит ребенка, что просто вынужден был остаться.

Он немного подождал возле конюшни, а затем поднялся к главному дому усадьбы и вошел в сени.

Вовсе уж не пристало отцу заходить к пастору, особенно если у его ребенка такие крестные, как Эрик из Фаллы и его жена. Когда же дверь в приемную пастора открылась и Ян Андерссон из Скрулюкки в своей грязной рабочей одежде тихо проскользнул в комнату, пастор уже начал чтение, а посему выставить вошедшего не было никакой возможности. Тут оба крестных дали себе слово, что, лишь только они приедут домой, он услышит все о своем дурном поведении.

Крещение шло своим чередом, ничто не предвещало несчастного случая, и Яну Андерссону было абсолютно нечем объяснить свое вторжение. Перед самым концом обряда он открыл дверь и тихонько выскользнул в сени. Он ведь видел, что все идет благополучно и без него.

Немногим позже в сени также вышли Эрик из Фаллы и его жена. Им предстояло вернуться в кухню, где хозяйка Фаллы снимала с ребенка все шали.

Эрик из Фаллы пошел вперед и открыл перед женой дверь кухни. Но как только он это сделал, в сени, прямо под ноги хозяйке Фаллы, вылетели, перекатываясь друг через друга, два котенка, да так, что она споткнулась об них и начала уже было падать. Не успела она подумать: «Сейчас упаду с ребенком, он убьется, и я буду несчастна всю оставшуюся жизнь», как чья-то сильная рука подхватила ее и удержала. Когда она оглянулась, то обнаружила, что спасителем был Ян Андерссон из Скрулюкки, который остался в сенях, словно зная, что здесь он понадобится.

Прежде чем она успела опомниться и что-нибудь ему сказать, он исчез. А когда они с мужем подъехали к дому, он уже снова стоял и рыл канаву.

Он почувствовал, что теперь, когда это несчастье предотвращено, он мог спокойно идти домой.

Но ни Эрик, ни хозяйка Фаллы ничего не сказали ему о том, что он вел себя неподобающе. Вместо этого хозяйка Фаллы пригласила его на кофе, как есть — в рабочем, перемазанным в глине раскисшей по-осеннему пашни.

ПРИВИВКА

Когда маленькой девочке из Скрулюкки должны были прививать оспу, никто и не ставил под сомнение, что Ян, отец ее, может пойти вместе с ней, раз уж ему этого так хочется. Прививку должны были делать в один из вечеров в конце августа. Когда Катрина выходила из дому, было уже так темно, что она была рада тому, что с ней пойдет кто-то, кто сможет помочь ей перебираться через изгороди, канавы и другие препятствия на этой ужасной дороге.

Прививку проводили у Эрика из Фаллы. Хозяйка Фаллы развела в плите очень сильный огонь и явно полагала, что может не заботиться о каком-нибудь дополнительном освещении, поставив тонкую сальную свечу на столик, где звонарь должен был заниматься своим делом.

Жителям Скрулюкки, как и всем остальным, казалось, что в комнате необычайно светло. Но тем не менее света было настолько мало, что темнота словно висела вдоль стен серо-черной завесой, и комната казалась тесной. В этой темноте виднелось множество женщин с детьми, которым было не более года и которых надо было носить на руках, качать, кормить и окружать всяческой заботой.

Большинство женщин развертывали шали и одеяла, раскутывая своих малышей. Затем они стягивали с них пестрые ситцевые кофточки и развязывали кушаки, подпоясывавшие рубашонку, чтобы потом быстро обнажить верхнюю часть тельца, когда звонарь позовет к столу на прививку.

В комнате было на удивление тихо, хотя в одном месте и находилось множество маленьких крикунов. Казалось, им было так интересно смотреть друг на друга, что они просто забывали шуметь. Матери тоже молчали, чтобы лучше слышать, что говорит звонарь. Он был занят делом и все время тихонько приговаривал.

— Нет ничего приятнее, чем ездить прививать оспу и смотреть на всех этих прекрасных детишек, — говорил звонарь. — Сейчас увидим, хорошие ли детки достались мне в этом году.

Он был не только звонарем, но и школьным учителем и прожил в этом приходе всю жизнь. Он делал прививки и этим матерям, учил их, видел их конфирмацию и венчание, а теперь ему предстояло прививать оспу их детям. Это была первая встреча малышей с человеком, который затем должен был сыграть столь важную роль в их жизни.

Сначала, казалось, все шло хорошо. Матери подходили одна за другой, усаживаясь на стул возле стола и держа ребенка так, чтобы свет от свечи падал на обнаженную левую ручку. Все время приговаривая, звонарь делал три надреза на сверкающей белой коже, и малыш при этом не издавал ни звука.

Затем мать подходила с ребенком к плите и останавливалась поблизости от огня, чтобы вакцина могла подсохнуть. Тем временем она размышляла над тем, что сказал звонарь о ее ребенке: что он большой и красивый, что он сделает честь своему дому и будет таким же умным, как его отец и дед, а может, и превзойдет их.

Так тихо и спокойно все продолжалось, пока не настала очередь Катрины из Скрулюкки садиться к столу с ее Кларой.

Малышка и знать ничего не хотела о какой-то там прививке. Она кричала, отбивалась и брыкалась. Катрина шикала на нее, звонарь говорил с ней мягко и ласково, но она по-прежнему не могла угомониться.

Катрине пришлось унести ее и попытаться успокоить. После этого прививку сделали большому сильному мальчику, и он даже ни разу не вскрикнул, но когда Катрина снова подошла с девочкой, началась та же беда. Она не могла успокоить ребенка даже на то время, пока звонарь сделает один-единственный надрез.

И вот теперь уже некому было больше делать прививку, кроме Клары из Скрулюкки, и Катрина совсем упала духом от того, что ее ребенок так плохо себя ведет. Она просто не знала, что ей предпринять, и тут из темноты возле двери быстро вышел Ян.

Он взял ребенка к себе на руки, и Катрина встала со стула, уступив ему место. «Да, попробуй ты, может, у тебя выйдет лучше!» — сказала она с легкой усмешкой в голосе, потому что не таким она была человеком, чтобы считать, что этот жалкий батрак Эрика из Фаллы, за которого она вышла замуж, мог быть хоть в чем-нибудь лучше ее самой.

Но прежде чем сесть, Ян сбросил куртку, и тут оказалось, что, пока он стоял там, в темноте, он закатал рукав рубахи и его левая рука была оголена.

Он сказал, что ему очень хочется, чтобы ему сделали прививку. Ему ее делали всего лишь однажды, а он ничего на свете так не боится, как оспы.

Как только девочка увидела голую руку, она успокоилась и стала пристально смотреть на отца большими умными глазами.

Она очень внимательно следила за тем, как звонарь делал на руке три красные черточки. Она переводила взгляд с одного на другого и, должно быть, отметила, что отцу было не так уж больно.

Когда Яну Андерссону сделали прививку, он обратился к звонарю.

— Сейчас девочка так спокойна, что, пожалуй, можно попробовать.

И звонарь попробовал, и на этот раз все вышло хорошо. Девочка все время сидела с тем же, не по годам умным, выражением лица и не издала ни единого крика.

Звонарь тоже молчал до тех самых пор, пока не закончил свою работу.

— Если Ян делал это только для того, чтобы успокоить ребенка, — сказал он, — мы могли бы притвориться…

Но Ян сказал:

— Нет, да будет звонарю известно, что тогда бы ничего не вышло. С детьми дело особое. И думать нечего заставить их поверить во что-нибудь, если на самом деле это не так.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В тот день, когда девочке исполнялся год, Ян, отец ее, рыл канавы на пашне Эрика из Фаллы.

Он пытался припомнить, как это было прежде, когда ему не о ком было думать во время работы в поле, когда сердце в груди еще не билось, когда он вовсе не тосковал и не волновался.

«Подумать только, что человек может так жить!» — сказал он, презирая сам себя.

«Да, — продолжал он, — это единственное, что чего-нибудь стоит. Будь я богат, как Эрик из Фаллы, или силен, как Бёрье, что роет тут рядом в поле канавы, это все равно не могло бы сравниться с биением сердца в груди».

Он посмотрел в сторону своего товарища, который был невероятно сильным мужчиной и мог делать почти вдвое больше него. При этом он заметил, что дело с рытьем канав в этот день не спорилось у Бёрье, как обычно.

Работали они поурочно. Бёрье всегда брал на себя больше, чем он, но тем не менее заканчивали работу они всегда почти одновременно. Но сегодня дело у Бёрье не шло. Он даже не держался вровень, а сильно отставал.

Правда, Ян работал изо всех сил, чтобы скорее прийти домой к своей девочке. Сегодня он тосковал по ней еще больше, чем обычно. По вечерам она всегда сонная, и если он не поторопится, то может статься, что она уже ляжет спать.

Когда Ян уже закончил, он увидел, что Бёрье сделал едва ли половину своей нормы. Ничего подобного не случалось за все годы, что они работали вместе. Ян так удивился, что подошел к нему.

Бёрье стоял на дне канавы и пытался отковырнуть ком земли. Он наступил на кусок стекла и сильно поранил ногу. Теперь невыносимо больно было даже просто стоять в сапогах, и можно представить, какой мукой для него было вгонять в землю лопату такой израненной ногой.

— Может, тебе лучше бросить это дело? — спросил Ян из Скрулюкки.

— Мне необходимо закончить сегодня, — сказал Бёрье. — Эрик из Фаллы не даст мне зерна, пока я не сделаю всю норму. А у нас кончилась ржаная мука.

— Ну, тогда прощай! — сказал Ян.

Бёрье не ответил. Он был настолько устал и измучен, что у него даже не было сил произнести обычные слова прощания.

Ян из Скрулюкки дошел до края поля, но там он остановился. «Какая польза маленькой девочке, если ты придешь домой на ее день рождения? — сказал он сам себе. — Ей будет ничуть не хуже без тебя. А у Бёрье семеро детей, и им нечего есть. Неужто ты оставишь их голодать, только чтобы иметь возможность пойти домой поиграть с Кларой Гуллей?»

Он встал работать рядом с Бёрье, но усталость сказывалась, и поэтому дело у него продвигалось медленно. Было уже почти совсем темно, когда они закончили.

«Теперь уже Клара Гулля давно спит», — подумал он, взмахивая в последний раз лопатой.

— Прощай! — прокричал он Бёрье во второй раз.

— Прощай, — сказал Бёрье, — и спасибо за помощь! Я сейчас сразу же пойду за рожью. Будь уверен, в другой раз я тебе помогу!

— Мне ничего не надо. Прощай!

— Ты что, ничего не хочешь за то, что ты мне помог? Что это с тобой, что ты такой щедрый?

— Да, это… сегодня у девочки день рождения.

— И поэтому ты помог мне с канавой?

— Да, поэтому и еще кое-почему. Ну, прощай!

Он быстро пошел прочь, чтобы не отвечать, почему еще. У него прямо вертелось на языке: «Сегодня день рождения не только у Клары Гулли, но и у моего сердца».

Но, пожалуй, хорошо, что он не произнес этого, потому что Бёрье бы наверняка подумал, что он сошел с ума.

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ УТРО

Когда девочке был год и четыре месяца, Ян Андерссон из Скрулюкки в рождественское утро взял ее с собой в церковь.

Катрина, жена его, считала, что девочка еще слишком мала для церкви, и боялась, что она примется кричать, как это случилось во время прививки. Но мужу удалось настоять на своем, потому что все-таки было принято брать малышей с собой к рождественской службе.

Таким образом, часов в пять в рождественское утро они вместе с девочкой отправились в путь. Небо было затянуто облаками, и было темно, хоть глаз выколи, но воздух был не холодным, а почти теплым и совершенно спокойным, как это обычно бывает к концу декабря.

Сначала им надо было пройти по маленькой узкой тропинке через поля и пастбища Аскедаларна. Затем они должны были проследовать по крутой зимней дороге через горный хребет Снипа и уже только после этого выйти на настоящую дорогу.

Во всех окнах большого двухэтажного дома в Фалле горел свет, и он стоял словно маяк, указывающий жителям Скрулюкки фарватер, чтобы они могли добраться до избы Бёрье. Здесь они встретили нескольких соседей, приготовивших в сочельник факелы, чтобы освещать дорогу, и присоединились к ним. Во главе каждой маленькой группы людей шел человек с факелом. Почти все молчали, но были в прекрасном настроении. Им казалось, что они вышли, словно те три волхва, которых звезда вела на поиски новорожденного Царя Иудейского.

Когда они поднялись на поросший лесом холм, им надо было пройти мимо большого камня, которым в одно рождественское утро великан из Фрюкеруда бросил в церковь Свартшё.[3] Камень, по счастью, пролетел над колокольней и остался лежать на горном хребте Снипа. И теперь, когда шедшие в церковь приблизились к нему, камень, как обычно, лежал на земле, но все они знали, что ночью он поднимался на двенадцати золотых столбах и под ним ели, пили и танцевали тролли.

Не так-то уж приятно было идти мимо такого камня в рождественское утро, и Ян посмотрел на Катрину, чтобы проверить, достаточно ли крепко она прижала к себе девочку. Катрина, как обычно, шла уверенно и спокойно, тихонько переговариваясь с одним из соседей. Казалось, она вовсе не думала о том, какое это опасное место.

Ели здесь, на вершине холма, были старыми и пышными. Глядя при свете факелов на то, как они стоят с огромными снежными комьями на ветвях, невозможно было не заметить, что многие из них, казавшиеся ранее деревьями, были не чем иным, как троллями с остренькими глазками под белыми снежными капюшонами и длинными острыми когтями, торчащими из толстых снежных варежек.

Все хорошо, пока они ведут себя спокойно, а что, если кто-нибудь из них протянет руку и схватит кого-нибудь из проходящих мимо! Для взрослых и стариков это, пожалуй, не так уж опасно, но Ян всегда слыхал, что тролли особенно любят маленьких, маленьких человечьих детишек, и чем меньше, тем лучше.

Он все же считал, что Катрина держит девочку уж очень беспечно. Огромные, вооруженные когтями, лапы троллей могли без труда вырвать у нее ребенка. Забрать же у нее из рук ребенка посреди такого опасного места он тоже не смел. Это как раз могло бы привести свору троллей в движение.

Уже послышался шелест и шепот от одного дерева-тролля к другому. Наверху, в ветвях, уже что-то скрипнуло, словно они пытались двинуться с места.

Спросить других, видят ли они и слышат ли то, что видно ему, он тоже не осмеливался. Ведь, возможно, именно этим вопросом он еще больше расшевелит свору троллей.

Он знал лишь одно средство, к которому можно было прибегнуть в такую трудную минуту. Он запел в лесу псалом.

У него не было голоса, и никогда прежде он не пел на людях. У него был такой плохой слух, что он ни разу не осмелился петь в церкви, но раз уж этого не миновать, то будь что будет.

Он видел, что соседи немного удивились. Шедшие впереди стали толкать друг друга и оглядываться. Но это не могло помешать ему, он должен был продолжать.

И тут же одна из женщин прошептала ему: «Погодите немного, Ян, я помогу вам!» И она совершенно правильно запела рождественский псалом.

Это прекрасно звучало в ночи среди деревьев. Остальные не смогли удержаться и тоже запели. «Благословен будь прекрасный утренний миг, предреченный нам святыми устами пророка!»

И тут словно шорох ужаса пронесся среди деревьев-троллей. Они опустили снежные капюшоны, так что злые глаза уже больше были не видны, и вновь втянули под еловую хвою и снег свои торчащие когти. Когда отзвенел первый стих, на лесном холме уже нельзя было увидеть ничего, кроме обычных старых безопасных елей.

Когда люди из Аскедаларна вышли на проселочную дорогу, факелы, освещавшие им путь через лес, догорели. Но здесь они продвигались вперед, ведомые огнями крестьянских изб. Когда один дом скрывался из виду, сразу же невдалеке начинал светиться другой. Во всех окнах домов были поставлены свечи, чтобы указывать бедным путникам дорогу в церковь.

В конце концов они поднялись на холм, с которого была видна церковь. Сквозь все ее окна струился свет свечей, и она стояла, словно огромный фонарь. Когда путники увидели церковь, они были вынуждены остановиться, затаив дыхание. После всех маленьких избушек и низких окон, мимо которых они прошли, церковь показалась им удивительно большой и удивительно сияющей.

Когда Ян увидел церковь, он невольно подумал о бедных людях из Палестины, которые шли однажды ночью и несли с собой крохотного Младенца, свое единственное утешение и радость. Шли они из Вифлеема в Иерусалим, потому что Младенцу должны были сделать обрезание в Иерусалимском храме. Но им пришлось пробираться темной ночью, ибо многие посягали на жизнь этого Младенца.

Люди из Аскедаларна вышли из дому пораньше, чтобы успеть добраться раньше тех, кто ехал, но вблизи церкви те все-таки их нагнали. Лошади фыркали, колокольчики звенели, и сани неслись что есть духу, вынуждая бедных пеших путников отступать в глубокий снег.

Теперь уже Ян нес ребенка. Ему приходилось то и дело отскакивать в сторону перед проезжающими. Идти по темной дороге было трудно, но перед ними стоял светящийся храм, и стоит им только добраться до него, как они окажутся в надежном укрытии.

Сзади послышался громкий звон колокольчиков на упряжи и конский топот. Это ехали большие сани, запряженные парой коней. В санях сидел молодой господин в черной шубе и высокой меховой шапке. Рядом с ним сидела его молодая жена. Правил он сам, но позади него стоял кучер с горящим факелом в руке. Факел он держал высоко поднятым, и пламя отбрасывалось потоками воздуха назад, оставляя за собой длинный хвост искр и дыма.

Ян стоял высоко на сугробе, держа ребенка на руках. Выглядело это очень опасно, потому что одна его нога вдруг провалилась в сугроб, и он чуть не упал. Проезжавший господин сильно натянул вожжи и окликнул тех, кого вытеснил с дороги.

— Давайте сюда ребенка, и он сможет проехать со мной до церкви! — любезно сказал он. — Опасно идти с малышом, когда так много народу едет.

— Спасибо! — сказал Ян Андерссон. — Ничего, мы как-нибудь сами.

— Мы посадим девочку между нами, Ян, — сказала молодая госпожа.

— Спасибо! Но мы уж сами.

— Вот оно что, ты боишься отпустить ее от себя? — сказал проезжающий и со смехом покатил дальше.

Итак, путники пошли дальше, но идти становилось все труднее и опаснее. Сани следовали за санями. Не было ни одной лошади в приходе, которая бы осталась не запряженной в это рождественское утро.

— Тебе надо было позволить им взять девочку, — сказала Катрина. — Боюсь, что ты упадешь с ней.

— Чтобы я позволил им взять ребенка? Да ты не знаешь, что говоришь. Ты что, не видела, кто это был?

— Что худого в том, чтобы позволить ей поехать с заводчиком из Дувнеса?

Ян Андерссон из Скрулюкки резко остановился.

— Это был заводчик из Дувнеса? — сказал он, словно очнувшись ото сна.

— Конечно, он! А ты думал кто?

И вправду, куда унесся Ян в своих мыслях? Что это за ребенка он нес? Куда направлялся? Что это была за страна, по которой он шел?

Он провел рукой по лбу и казался несколько смущенным, когда ответил Катрине.

— Я думал, что это был царь Ирод из Иудеи и Иродиада, жена его!

СКАРЛАТИНА

Когда девочке было около трех лет, она заболела. Скорее всего это была скарлатина, потому что все тело девочки покраснело, а когда к ней прикасались, то чувствовалось, что она горит, точно в огне. Она ничего не хотела есть. Спать она тоже не могла, а только лежала и бредила. Ян был не в состоянии оставить больного ребенка, и день за днем просиживал в избе, так что похоже было, что рожь Эрика из Фаллы так и останется необмолоченной.

Ухаживала за девочкой Катрина. Она укрывала ее каждый раз, когда та сбрасывала с себя одеяло, и давала ей пить разбавленный черничный сок, который ей удалось одолжить у хозяйки Фаллы. Когда малышка была здорова, то занимался ей в основном Ян. Но с того момента, как она заболела, он не смел приближаться к ней. Он боялся, что будет с ней недостаточно осторожен и может сделать ей больно.

Но из избы он не выходил, а сидел у плиты, неотрывно глядя на маленькую больную.

Она лежала в своей собственной постели прямо на двух набитых соломой матрасах, безо всяких простыней. Они были шершавыми, и маленькому нежному тельцу, ставшему таким чувствительным от сыпи и отеков, должно быть, причиняли страдания эти грубые чехлы из пакли.

Странно, но каждый раз, когда Ян видел, как она мечется в постели, он начинал думать о самой роскошной вещи, которой он обладал, — о своей воскресной рубашке.

У него была всего одна такая рубашка, из сверкающего белизной полотна с крахмальной манишкой. Она была настолько хорошо пошита, что могла бы сгодиться и для заводчика из Дувнеса, и Ян испытывал к ней глубокое почтение. Вся остальная одежда, которой он пользовался, была так же груба, как чехлы матрасов, на которых лежала девочка.

Но думать об этой рубашке было безумием. Катрина ни за что на свете не пойдет на то, чтобы позволить ему испортить ее, потому что сама подарила ему эту рубашку к свадьбе.

Катрина и так делала все, что было в ее силах. Она одолжила у Эрика из Фаллы лошадь, закутала малышку в шали и одеяла и отвезла ее к врачу. Поступила Катрина разумно, но Ян не видел, чтобы от этого была какая-нибудь польза. Не помогли ни большая бутыль микстуры, которую она привезла из аптеки, ни все остальное, что прописал доктор.

Может быть, дело было в том, что человеку не дано сохранить такой удивительный дар, каким была эта маленькая девочка, если он не готов пожертвовать ради нее лучшим, что у него есть. Но не так-то легко было заставить такого человека, как Катрина, понять это.

В один из дней, когда девочка болела, в избу зашла старуха Финн-Карин. Она, как и все в ее роду, разбиралась в том, как лечить болезни животных, и могла пригодиться, если надо было заговорить ячмень на глазу, нарыв или ядовитый укус. В отношении других болезней ей особенно не доверяли. Считалось, вроде бы, что неправильно просить у знахарки помощи при серьезных недугах.

Когда она вошла в избу, то сразу увидела, что ребенок болен. Катрина сказала ей, что у девочки скарлатина, но никто не попросил у нее доброго совета.

Она все равно заметила, что родители напуганы и взволнованы, и когда Катрина угостила ее кофе, а Ян дал ей табаку, она, не дожидаясь никаких вопросов, сама сказала:

— Вылечить эту болезнь не в моих силах. Но я хотя бы могу научить вас, как распознать, идет ли дело на поправку или к смерти. Дождитесь сегодня ночью двенадцати часов, соедините в кольцо большой палец и мизинец на левой руке и глядите через это кольцо на малышку! Обратите внимание на того, кто будет лежать рядом с ней в постели, и тогда узнаете, чего вам ждать!

Катрина любезно поблагодарила ее, ибо с такими людьми лучше держаться почтительно. Но она и не собиралась делать того, что ей было велено.

И Ян тоже не придал совету никакого значения. Он не думал ни о чем другом, кроме рубашки. Если бы он только не боялся Катрины! Но просить у нее разрешения разорвать свадебную рубашку было просто невозможно. Девочке от этого легче не будет. Он это понимал. А если ей все равно суждено умереть, то это и вовсе бессмысленно.

Когда настал вечер, Катрина легла спать в обычное время, а Ян не мог успокоиться и заснуть, и поэтому, как всегда, сидел в своем углу. Он видел, как лежит и мучается Клара Гулля. Постель у нее была слишком грубая и жесткая. Он подумал, как было бы чудесно, если бы он мог постелить ей что-нибудь прохладное, красивое и приятное.

Свежевыстиранная и неношеная рубашка лежала в сундуке для одежды. Ему больно было сознавать, что она там лежит, но было бы нечестным по отношению к Катрине использовать ее подарок как простыню для малышки.

Как бы там ни было, когда время приблизилось к полуночи, а Катрина спала самым что ни на есть глубоким сном, он подошел к сундуку и вынул рубашку. Сперва он отодрал крахмальную манишку, а затем разорвал рубашку на две части. Одну часть он подсунул под маленькое тельце, а вторую разостлал между девочкой и толстым теплым одеялом, которым она была укрыта.

Потом он снова заполз в свой угол и стал, как и прежде, наблюдать за девочкой. Он просидел совсем недолго, и часы пробили двенадцать. Почти не сознавая, что делает, он поднес кольцо из пальцев левой руки к глазам и посмотрел на кровать.

И надо же! На краю кровати сидел маленький голый ангелочек Господень. Он весь исцарапался и искололся о грубую постель и уже, конечно, собирался уйти прочь от всего этого. Но вот он обернулся, пощупал чудесную рубашку, провел по полотну обеими ручками и тут же, закинув ножки на кровать, снова улегся охранять ребенка.

А по одной из ножек кровати в это же самое время вверх ползло что-то черное и ужасное. Когда оно увидело, что ангел Господень собирается уходить, оно высунуло голову над изголовьем кровати и ухмыльнулось от радости, что сможет залезть в постель и лечь на его место.

Затем, при виде того, что ангел Господень вновь стал на стражу, оно задрожало всем телом, словно предчувствуя самые жуткие муки преисподней, и опять сползло на пол.

На следующий день дела у маленькой девочки пошли на поправку. Катрина была так рада, что болезнь отступила, что у нее язык не повернулся сказать что-нибудь об испорченной свадебной рубашке, хотя можно было не сомневаться, что, по ее мнению, в мужья ей достался дурень.

ВИЗИТ В УСАДЬБУ

Однажды воскресным днем, когда девочке из Скрулюкки шел уже пятый год, Ян Андерссон взял ее за руку и они вместе отправились в сторону леса.

Они прошли мимо тенистой березовой рощи, где обычно присаживались отдохнуть. Они прошли мимо пригорка с земляникой, и они даже прошли, не останавливаясь, мимо извилистого ручейка Тветбеккен.

Они шли, взявшись за руки, молчаливые и серьезные, словно желая показать, что им предстоит нечто торжественное.

Они направились к востоку и скрылись в чаще леса, но не остановились и там, а через некоторое время показались на поросшей лесом горушке, возвышавшейся над деревней Лубюн.

Отсюда они спустились к развилке, где проселочная дорога пересекалась с дорогой, ведущей в деревню, и теперь наконец стало ясно, куда они направляются.

Но они не пошли к Нэста или Нюста. Они даже не взглянули на Дэр Фрам или По Вальн.

Они все продолжали идти в глубь деревни. Было почти невозможно понять, куда они держат путь. Ведь не могло же статься, что они собираются навестить Бьёрна Хиндрикссона из Лубюн!

Что правда то правда, жена Бьёрна Хиндрикссона приходилась матери Яна сводной сестрой, и поэтому Ян действительно состоял в родстве с самыми богатыми людьми прихода и имел право называть Бьёрна Хиндрикссона с женой дядей и тетей. Но до сих пор Яну вовсе не хотелось придавать этому значения. Он едва ли даже когда-нибудь говорил Катрине о том, что у него такая важная родня. Он всегда сходил с дороги, пропуская Бьёрна Хиндрикссона. Ян ни разу не подошел к нему на холме перед церковью, чтобы поздороваться и пожать ему руку.

Но теперь, с тех пор как у Яна появилась такая удивительная дочка, он был уже не просто бедным поденщиком. Теперь у него было сокровище, которое он мог показывать, цветок, который украшал его. Теперь он был не беднее богатых и не слабее сильных. И теперь он шел прямо к огромному главному дому усадьбы Бьёрна Хиндрикссона, чтобы впервые в жизни навестить своих важных родственников.

Визит в усадьбу получился недолгим. Меньше чем через час Ян с маленькой девочкой уже снова шли через двор, направляясь к калитке.

Но, дойдя до калитки, Ян остановился и оглянулся, будто ему захотелось вернуться в дом.

И дело было не в том, что ему пришлось пожалеть о том, что он приходил сюда. Приняли их во всех отношениях хорошо. Жена Бьёрна Хиндрикссона сразу же подвела девочку к стоящему в центре длинной стены голубому буфету и дала ей кусочек сахара и сухарь. А сам Бьёрн Хиндрикссон стал расспрашивать, сколько ей лет и как ее зовут, а потом открыл большой кожаный кошелек, который он носил в кармане брюк, и подарил ей блестящую монетку.

Яна угостили кофе, и тетушка расспросила его о Катрине и поинтересовалась, держат ли они корову или поросенка, холодно ли у них в избе зимой и получает ли он за работу у Эрика из Фаллы достаточно денег, чтобы жить на них, избегая долгов.

Нет, не то, как прошел сам визит, огорчало Яна. Когда он уже просидел некоторое время, разговаривая с Бьёрном Хиндрикссоном и его женой, они извинились перед ним — что само по себе было совершенно справедливым, — сказав, что вечером приглашены на праздник и через полчаса должны ехать. Ян, естественно, понял, что это время необходимо им, чтобы собраться, встал и попрощался.

Но тут тетушка поспешила к буфету, достала масло и сало, наполнила один мешочек крупой, другой — мукой, завязала все это в узелок и вручила Яну. Она сказала, что это маленький гостинец для Катрины. Должна же она получить хоть какое-то вознаграждение за то, что осталась стеречь дом.

Вот над этим-то узелком Ян и размышлял.

Он прекрасно понимал, что в узелке были всевозможные лакомства, о которых они так мечтали каждый раз за едой у себя в Скрулюкке, но взять узелок казалось чем-то несправедливым по отношению к девочке.

Если подумать, он ведь приходил к Бьёрну Хиндрикссону не побираться, а просто навестить родню. Ему не хотелось, чтобы они заблуждались на этот счет.

Вообще-то, он подумал об этом сразу же, еще в доме, но его уважение к Бьёрну Хиндрикссону и его жене было так велико, что он не осмелился не принять этот узелок.

Он вернулся обратно от калитки и положил узелок у угла конюшни, где постоянно мимо ходили слуги, которые просто не могли не заметить его.

Ему было досадно оставлять узелок. Но его девочка не какая-нибудь нищенка. Никто не должен думать, что она и ее отец ходят и побираются.

ШКОЛЬНЫЙ ЭКЗАМЕН

Когда девочке было шесть лет, Ян из Скрулюкки отправился однажды весенним днем в школу в Эстанбю, чтобы послушать школьный экзамен.

Это была первая школа в приходе, и все жители находили, что это очень здорово, что ее удалось построить. Ведь прежде у звонаря Свартлинга не было иного выхода, как вместе с учениками переходить от одного двора к другому.

Вплоть до 1860 года, когда этот новый дом был закончен, ему приходилось менять помещение для занятий каждые две недели, и частенько он вместе со своими маленькими учениками был вынужден сидеть в той же комнате, где хозяйка готовила еду, а хозяин стоял у верстака и столярничал, где старики целыми днями лежали в постели и под скамьей стояла клетка с курами.

Тем не менее обучение проходило успешно, ибо звонарь Свартлинг был человеком, умевшим сохранять свою высокую репутацию при любых обстоятельствах. Но все же ему, наверное, было приятно получить возможность работать в комнате, которая использовалась только как школьный класс. Здесь уже никто не загромоздит стены откидными кроватями и не завесит их полками с посудой и рабочей утварью. Заслоняющий свет ткацкий станок не будет стоять здесь прямо перед окном, и уже никакая соседка не зайдет поболтать и выпить кофе прямо посреди уроков.

Нет, здесь он получил возможность развесить по стенам картинки из библейской истории, изображения животных и портреты шведских королей. Здесь у детей появились настоящие маленькие парты с низенькими скамейками, и им уже не надо было тесниться вокруг высокого стола с откидными краями, из-под которого едва виднелись кончики носов. У звонаря Свартлинга была здесь собственная кафедра с полочками и ящиками, где он держал большие классные журналы. Тут он выглядел во время занятий гораздо более величественно, чем в прежние времена, когда частенько спрашивал урок, сидя у самой плиты, и когда за спиной у него полыхал огонь, а на полу перед ним сбивались стайкой ребятишки. Здесь у него было определенное место для доски и крюки для карт и таблиц, и их уже больше не приходилось, как раньше, прислонять к дверцам шкафов и спинкам диванов.

Теперь он знал, где у него лежат гусиные перья, и имел возможность учить детей чертить прямые линии и овалы, чтобы весь приход мог писать так же красиво, как и он сам. Теперь стало возможным научить детей разом вставать и выходить из класса ровным солдатским строем. Просто конца не было тем изменениям к лучшему, которые стали возможными с постройкой дома для школы.

Но как бы все ни радовались школе, не обошлось без того, что родители почувствовали некоторое отчуждение от своих детей с тех пор, как они стали в нее ходить. Было такое впечатление, будто дети приобщились к чему-то новому и благородному, а для старших это недоступно. Но думать так было вовсе не верно. Они ведь должны были радоваться, что детям досталось так много хорошего, чего сами они были лишены.

В тот день, когда Ян из Скрулюкки решил отправиться на школьный экзамен, они с маленькой Кларой Гуллей, как обычно, шли, держась за руки, всю дорогу как добрые друзья-приятели. Но когда Клара Гулля подошла поближе и увидела собравшихся перед школой ребят, она вырвала свою руку из его руки и перешла на другую сторону дороги. А как только они оказались у школы, она и вовсе бросила его, присоединившись к детской компании.

Во время экзамена Ян из Скрулюкки сидел на стуле поблизости от кафедры учителя, на почетном месте среди господ и членов школьного совета. Ему пришлось занять это место, так как иначе он смог бы видеть только затылок Клары Гулли, сидевшей в первом ряду, справа от кафедры, где были места для самых маленьких. Никогда в прежние времена он не уселся бы на столь почетное место, но отцу такой девочки, как Клара Гулля, незачем было считать себя хуже других.

С того места, где сидела Клара Гулля, невозможно было не видеть отца, но она даже не взглянула в его сторону. Он словно не существовал для нее.

Зато взгляд Клары Гулли был прикован к учителю. Он был занят опросом старших детей, которые сидели слева от кафедры. Они должны были читать вслух, показывать на карте города и страны и считать на доске. У учителя просто и времени не было взглянуть на малышей, сидящих справа. Конечно же, ничего бы не случилось, если бы Клара Гулля покосилась на отца, но она даже не поворачивала головы в его сторону.

Немного утешало его только то, что и все остальные дети вели себя точно так же. Они сидели, устремив маленькие ясные глаза на учителя. Эти крошки делали вид, что понимают, когда он говорил что-нибудь смешное, и тут же начинали толкать друг друга локтями и смеяться.

Для родителей, наверное, было неожиданным видеть, как прилично ведут себя дети на экзамене. Но звонарь Свартлинг был удивительным человеком. Он мог подвигнуть их на что угодно.

Ян из Скрулюкки, со своей стороны, начал понемногу смущаться и волноваться. Он уже больше не был уверен, что там сидит его собственная дочурка, а не чей-то чужой ребенок. Внезапно он взял и перебрался с места среди членов школьного совета поближе к двери.

Наконец опрос старших детей закончился и очередь дошла до малышей, которые только-только научились правильно читать. Запас знаний, которым они обладали, был невелик, но на несколько вопросов должны были ответить и они. Им предстояло показать, что они знают по истории сотворения мира.

Сперва надо было ответить на вопрос, кто же создал мир, и с этим они справились. А вот затем, к несчастью, вышло так, что учитель спросил, знают ли они еще какое-нибудь имя Создателя, кроме имени «Бог».

Вот тут-то они и попались, все эти маленькие первоклашки. Их щеки зарделись, они морщили лбы, но никак не могли придумать ответ на этот вопрос — вопрос на сообразительность.

Со скамеек, где сидели старшие дети, замахали руками, зашептали и захихикали. Но все восемь малышей поджали губы и не могли выдавить из себя ни слова, ни Клара Гулля, ни кто-нибудь другой.

— Есть молитва, которую мы читаем каждый день, — сказал учитель. — Как мы там называем Бога?

И тут Клара Гулля уловила! Она поняла, что учитель хочет, чтобы они ответили, что называют Бога Отцом, и подняла руку.

— Как мы называем Бога, Клара Гулля? — сказал учитель.

Клара Гулля поднялась из-за парты. Щеки ее пылали, а маленький хвостик косички стоял торчком на затылке.

— Мы называем Его Ян, — ответила она громко и отчетливо.

По всей школе тут же прокатился легкий смешок. И господа, и члены школьного совета, и родители, и дети, все заулыбались, и даже учитель, казалось, развеселился.

— Клара Гулля, наверное, хотела сказать «Отец», — сказал он, — но вместо этого она сказала «Ян», потому что ее собственного отца зовут Яном. Однако нам не следует так уж удивляться этой маленькой девочке, ибо, я думаю, вряд ли найдется в этой школе ребенок, у которого был бы такой хороший отец, как у нее. Я видел, как он стоит, поджидая ее перед школой в дождь и непогоду, и как он приносит ее в школу в метель, когда дорога завалена снегом. Нет ничего удивительного в том, что она говорит «Ян», когда хочет назвать самое лучшее, что ей известно.

Учитель погладил девочку по голове, а люди засмеялись и вместе с тем были растроганы.

Клара Гулля сидела, опустив глаза и не зная, куда деваться, а Ян из Скрулюкки был счастлив, словно король, потому что вдруг ясно понял, что эта маленькая девочка всегда принадлежала и будет принадлежать только ему и никому больше.

ШКОЛЫ СОРЕВНУЮТСЯ

Чудно обстояло дело с этой маленькой девочкой из Скрулюкки и ее отцом. Казалось, они настолько сделаны из одного теста, что могут читать мысли друг друга…

В Свартшё жил один школьный учитель, бывший солдат. Он учил детей в одном из дальних уголков прихода, и у него не было такого помещения для школы, как у звонаря, но дети его невероятно любили. Они и сами не подозревали, что учатся у него. Им казалось, что они просто играют вместе с ним.

Между двумя учителями царила величайшая дружба, но иногда случалось, что более молодой из них пытался заставить старика идти в ногу со временем и использовать фонетический метод и другие новшества. Старик по большей части относился к этому спокойно, но как бы там ни было, однажды он разозлился.

— Ты так много строишь из себя, Свартлинг, потому что получил дом для школы, — сказал он. — Но надо тебе сказать, мои дети учатся так же хорошо, как и твои, хотя у нас для занятий есть всего лишь крестьянские избы.

— Да, — сказал звонарь, — я это знаю, и никогда не говорил, что это не так. Я только считаю, что если дети могут что-нибудь выучить с меньшими трудностями…

— Это как же? — спросил старик.

Звонарь по его голосу понял, что обидел старика, и попытался пойти на попятный.

— Во всяком случае, ты так доходчиво все объясняешь детям, что они никогда не жалуются на уроки.

— Может, я делаю это слишком просто для них? Может, я ничему их и не учу? — сказал старик и ударил рукой по столу.

— Господи, да что это с тобой сегодня, Тюберг? — сказал звонарь. — Ты злишься на все, что бы я ни сказал.

— Да, вечно ты со своими насмешками.

Тут подошли люди, и спор между учителями прекратился, так что в конце концов расстались они такими же добрыми друзьями, как и прежде. Но когда по дороге домой старик Тюберг остался один, его мысли снова вернулись к словам звонаря, и он разозлился чуть ли не пуще прежнего. «Почему же этот мальчишка утверждает, что я учил бы детей лучше, если бы шел в ногу со временем? — думал он. — Он, вероятно, считает, что я слишком стар, хотя и не хочет этого сказать прямо».

Он никак не мог отделаться от чувства досады, и когда пришел домой, рассказал обо всем своей жене.

— Не обращай внимания на то, что болтает звонарь, — сказала она. — Я всегда говорю: молодой судит легче, а старый — вернее. Вы оба хорошие учителя, и ты, и звонарь.

— Ну, и что с того, что ты так говоришь? — сказал в ответ муж. — Другие-то все равно остаются при своем мнении.

Несколько дней он ходил таким мрачным, что до смерти надоел жене.

— Раз уж так, ты что, не можешь показать им, что они не правы? — сказала она.

— Показать им… Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, если ты знаешь, что твои школьники не глупее звонаревых…

— Конечно, я это знаю.

— Ну вот, тогда тебе и следует потребовать, чтобы ваших детей испытали одновременно.

Старик сделал вид, будто ему безразлично то, что она говорит, но тем не менее мысль эта засела у него в голове. Через несколько дней звонарь получил письмо, в котором учитель предлагал, чтобы дети из этих двух школ померились друг с другом силами.

Конечно, звонарь ничего не имел против, только выразил пожелание, чтобы состязание прошло в рождественские каникулы, потому что тогда его можно превратить в развлечение для детей и не надо запрашивать разрешения школьного совета.

«Это просто замечательная затея, — подумал звонарь. — И тогда я смогу избежать дополнительных уроков в этом семестре».

И он их избежал. Аж смотреть было страшно, с каким усердием все занимались в обеих школах.

Это великое состязание должно было состояться вечером во второй день Рождества. Школьный класс был украшен елками, на которых горели все те свечи, что остались в церкви после рождественской службы. Было столько яблок, что всем детям должно было хватить по два, и поговаривали о том, что родителей и опекунов, пришедших послушать детей, угостят кофе.

Но главным все-таки было великое состязание. С одной стороны в классе сидели дети Тюберга, а с другой — дети звонаря. И теперь уже делом учеников было защищать репутацию своих учителей, потому что детей звонаря должен был спрашивать учитель Тюберг, а детей Тюберга — звонарь. Если же с какими-нибудь вопросами или подсчетами одна из школ не могла справиться, то их должны были передавать другой. Каждый такой вопрос учитывался, чтобы определить, какая же из школ лучше.

Звонарю выпало начинать, и было заметно, что поначалу он осторожничал, но как только понял, с какими знающими детьми имеет дело, он стал задавать им все более и более сложные вопросы. Истинным наслаждением было слушать детей Тюберга. Они настолько уверенно держались, что не оставили без ответа ни одного вопроса.

Затем настала очередь старика Тюберга спрашивать детей звонаря.

Теперь, когда его дети уже показали, что все знают, старик больше не сердился, и в него словно бес вселился. Для начала он задал детям звонаря несколько основательных вопросов, но потом уже не смог сохранять серьезность и стал таким же веселым, каким обычно бывал в своей собственной школе.

— Я ведь знаю, что вы выучили гораздо больше, чем мы, обитатели глухого уголка нашего прихода, — сказал он. — Вы изучили и естествознание, и многое другое. Но вот интересно, может ли кто-нибудь из вас сказать мне, каковы камни в речке Мутала?

Никто из детей звонаря руки не поднял, зато на другой стороне вырос целый лес рук.

А ведь на стороне звонаря сидели Улоф Ульссон, знавший, что он самая светлая голова в приходе, и Август Дэр Ноль из славного крестьянского рода, но они ничего не могли сказать. Сидела там и Карин, дочь Свена, смекалистая девчушка из солдатской семьи, ни разу не пропустившая школу, но и она, как и остальные, могла только изумляться и сожалеть о том, что звонарь не рассказал им, что же такого примечательного было в камнях речки Мутала.

Сидела там и Клара Фина Гуллеборг из Скрулюкки, названная по имени самого солнца, но и в ее голове не родилось ни одной светлой мысли, как и у всех остальных.

Учитель Тюберг стоял с серьезным видом, а звонарь сидел в великом огорчении, уставившись в пол.

— Пожалуй, ничего другого не остается, как лишить вас этого вопроса, — сказал учитель. — Подумать только, все такие сообразительные мальчики и девочки, и не могут сказать такой простой вещи!

В самую последнюю минуту Клара из Скрулюкки обернулась и посмотрела на Яна, как она привыкла делать, когда не знала, как быть. Ян стоял так далеко от Клары Гулли, что не мог шепнуть ей ответ, но достаточно было Кларе Гулле встретиться с отцом взглядом, как она уже знала, что надо сказать.

Она не просто подняла руку. Она поднялась сама во весь рост, такой уж она была усердной.

Все ее товарищи повернулись к ней, а звонарь обрадовался, что его детей не лишат этого вопроса.

— Они мокрые! — крикнула она, не дожидаясь, пока ей зададут вопрос, потому что на это уже не было времени.

Но в следующее мгновение она подумала, что сказала какую-то глупость и только все испортила. Она снова опустилась на скамью и почти заползла под парту, чтобы ее никто не видел.

— Ну вот, это и есть правильный ответ, моя девочка, — сказал учитель. — Повезло вам, ребята, что среди вас нашлась девочка, которая смогла ответить, потому что вы чуть было не попались, хоть и такие бойкие.

И тут уже вовсю рассмеялись и дети с обеих сторон, и взрослые. Некоторым детям пришлось встать, чтобы посмеяться вволю, а некоторым — лечь лицом на скамейки, и с порядком было покончено.

— Ну, теперь, я думаю, мы вынесем скамейки и потанцуем вокруг рождественской елки, — сказал старик Тюберг.

Такого веселья в школе не было ни до того, ни после.

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

Конечно, никто не мог так сильно любить маленькую девочку из Скрулюкки, как ее любил отец. Но все же можно сказать, что в лице Улы-сеточника она имела настоящего друга.

Дружба между ними началась с того, что однажды весной Клара Гулля отправилась к речке Тветтбеккен ставить снасти на снующих там маленьких пеструшек. У нее все вышло гораздо лучше, чем можно было предположить. Уже в первый день она пришла домой с двумя вязками рыбы.

Было ясно, что она проявила в этом деле достаточное упорство, и девочка заслужила похвалу даже от своей матери: ведь она сумела принести в дом еду, а ей не было и восьми лет от роду. Чтобы поощрить ее, Катрина разрешила ей почистить и поджарить рыбу, и когда Ян попробовал, то сказал, что ничего подобного он в жизни не ел. И сказал чистейшую правду, потому что рыба была настолько костлявой, сухой и пережаренной, что сама девочка не могла проглотить даже маленький кусочек.

Но это нисколько не охладило ее стремления к рыбной ловле. Она вставала по утрам рано, вместе с Яном. На руку она вешала корзинку, чтобы было в чем принести домой рыбу, а червей для насадки несла в маленькой жестяной коробочке. Снаряженная таким образом, она поднималась к речке Тветтбеккен, которая, словно пританцовывая, спускалась с горы, перемежая крутые водопады и длинные пороги темной, стоячей водой и чистыми участками, где дно реки было устлано песком и ровными каменными плитами, а вода совершенно прозрачна.

Но подумать только, рыбацкое счастье кончилось после первой же недели! Червяки по большей части исчезали с крючков, но рыбы вместо них там не появлялось. Она переносила свои приспособления от порогов к стоячей воде и от стоячей воды к крутым водопадам и меняла крючки, но лучше от этого не становилось.

Она спрашивала мальчишек в доме Бёрье и в усадьбе Эрика из Фаллы, не они ли это вставали на заре и забирали ее рыбу, но они даже отвечать не хотели на подобные вопросы, потому что ни один парень не опускался до того, чтобы рыбачить на речке Тветтбеккен. Для этого у них было целое озеро Дувшён. Только маленьким девчонкам, которым не позволяли ходить на берег озера, впору было ловить рыбу в лесных речках.

Но как бы дерзко мальчишки ни отвечали, она не очень-то им верила. Ведь должен же был быть кто-то, кто снимал рыбу с крючков, потому что она опускала в речку Тветтбеккен настоящие крючки, а не какие-нибудь согнутые булавки.

Для того, чтобы прояснить это дело, она в конце концов встала однажды утром раньше Яна и Катрины и побежала на речку. Подойдя совсем близко, она сбавила ход и пошла маленькими шажками, ступая осторожно, чтобы не запнуться о камни и не зашуршать кустами.

И подумать только! Она просто остолбенела, когда подошла к берегу реки и увидела, что была права. На том месте, где она прошлым утром оставила свои крючки, стоял рыбак-вор и проверял их.

Но был это не кто-нибудь из мальчишек, как она предполагала, а взрослый мужчина. Он стоял, наклонившись над водой, и как раз вытаскивал рыбку. Она видела, как та блеснула, когда он снимал ее с крючка.

Кларе Гулле исполнилось лишь восемь лет, но она была не робкого десятка. Она подбежала и поймала вора на месте преступления.

— Ах, так это вы приходите и забираете тут мою рыбу! — сказала она. — Тогда хорошо, что я вас все же застукала, и можно теперь положить конец этому воровству.

Тут мужчина поднял голову, и Клара Гулля смогла увидеть его лицо. Это был старый сеточник, который жил в одной из соседних изб.

— Да знаю я, что это всё твои снасти, — сказал он совершенно спокойно, вовсе не разозлившись и не вспыхнув, как это обычно бывает, когда человека застают за чем-то недозволенным.

— Но как вы смеете брать то, что вам не принадлежит? — сказала девчушка растерянно.

Тогда мужчина посмотрел на нее взглядом, который она запомнила навсегда. Ей показалось, что из этих полупогасших глаз, не выражавших ни горя, ни радости на нее глянула зияющая бездна.

— Видишь ли, я знаю, что родители ни в чем тебе не отказывают и ты ловишь рыбу только для развлечения. А мы дома помираем с голоду.

Девочка густо покраснела. Она не могла понять, как это получилось, но стыдно теперь было ей.

Сеточник не сказал больше ничего. Он поднял шапку, упавшую у него с головы, когда он наклонялся к крючкам, и пошел своей дорогой.

Клара Гулля тоже ничего не сказала. На берегу лежали и бились несколько рыбок, но она не подняла их. Постояв и немного посмотрев на них, она поддала по ним ногой так, что они полетели обратно в воду.

Весь этот день девочка была недовольна собой, сама не понимая почему. Ведь это же не она поступила нечестно.

Старый сеточник не шел у нее из головы. Люди говорили, что когда-то он был богат. Он, вроде, владел семью дворами, каждый из которых не уступал поместью Эрика из Фаллы. Но он каким-то странным образом всего лишился и теперь был ужасно беден.

На следующее утро она все-таки отправилась к речке Тветтбеккен проверить свои крючки. Теперь уже никто не приходил и не трогал их, и на всех до единого была рыба. Она сняла рыбу с крючков, положила в корзину, но не понесла ее домой, а пошла прямиком к дому сеточника.

Старик стоял на пригорке и колол дрова, когда появилась Клара Гулля со своей корзиной. Она остановилась у приступки возле изгороди и, прежде чем перелезть, посмотрела на него. Он был одет почти в лохмотья. Она никогда не видела своего отца в таком виде.

Она слыхала о том, что были состоятельные люди, предлагавшие ему жить у них до самой смерти. Но он вместо этого переехал к невестке, которая жила здесь, в Аскедаларна, чтобы помогать ей, чем мог. У нее было много маленьких детей, а муж давно ушел от нее и теперь, должно быть, уже умер.

— Вся рыба была сегодня на крючках! — прокричала девочка, стоя на приступке.

— Ах, вот как, — сказал сеточник, — ну что ж, это хорошо.

— Я с удовольствием буду отдавать вам всю рыбу, которую поймаю, только хочу сама снимать ее с крючков, — сказала девочка.

Она подошла к нему и высыпала на землю рядом с ним все содержимое корзины, ожидая, что сеточник обрадуется и похвалит ее. Она ведь привыкла, что Ян, ее отец, радовался всему, что она говорила или делала.

Но он воспринял это так же спокойно, как и все остальное.

— Оставь у себя то, что принадлежит тебе! — сказал он. — Мы тут уже так привыкли голодать, что как-нибудь обойдемся без нескольких рыбешек.

Что-то странное было в этом старом бедняке. Он же должен полюбить ее. На меньшее Клара Гулля была не согласна.

— Вы можете снимать рыбу с крючков и насаживать червей; заберите все это, — предложила она.

— Нет уж, я не хочу лишать тебя этого развлечения, — сказал старик.

Но Клара Гулля продолжала стоять. Она не хотела уходить, не придумав, как сделать так, чтобы он был доволен.

— Хотите, я буду приходить сюда за вами каждое утро и мы будем вместе вытаскивать крючки, а рыбу — делить пополам? — спросила она.

Тут старик перестал колоть дрова. Он посмотрел на нее своими несчастными, погасшими глазами, и тень улыбки скользнула по его лицу.

— Да, под конец у тебя все же клюнуло, — сказал он. — От этого предложения я уже не откажусь.

АГРИППА

Какой удивительной была эта маленькая девочка. Ей было не более десяти лет, когда она сумела справиться с самим Агриппой Престбергом.

Один его вид чего стоил! Из-под густых бровей виднелись желтые глаза, окаймленные красными веками; нос был жуткий, загнутый крючком; огромная косматая борода ощетинилась вокруг рта; лоб прорезали глубокие морщины; сам он был долговязый и тощий; на голове — прохудившаяся солдатская шапка. И надо признаться, любой побоялся бы поссориться с ним…

В один прекрасный день маленькая девочка сидела совершенно одна на плоской каменной плите перед входом в избу и ела причитавшийся ей на ужин бутерброд.

И тут она увидела, что по дороге идет высокий мужчина. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы узнать Агриппу Престберга.

Но при этом она вовсе не потеряла присутствия духа. Прежде всего она разломила бутерброд пополам и положила кусочки друг на друга так, чтобы ничего не запачкать, а затем засунула их под передник.

После чего она не бросилась прочь и не попыталась запереться в избе, потому что знала, что это ничего не даст, когда имеешь дело с таким человеком. Вместо этого она осталась сидеть на месте. Единственное, что она сделала, это взяла недовязанный чулок, который только что оставила на каменной плите Катрина, уходя к Яну с ужином, и принялась вязать, да так, что спицы застучали.

Она сидела так, словно была совершенно спокойна и всем довольна и только исподтишка поглядывала в сторону калитки. Да, ошибки не было — он направлялся к ним. Он как раз приподнимал крюк.

Она заползла повыше на камень и расправила юбку, потому что чувствовала, что теперь именно ей придется позаботиться о доме.

Клара Гулля была, конечно, достаточно наслышана об Агриппе Престберге и знала, что он не из тех, кто ворует или дерется, если только не называть его «Греппой» и не предлагать ему бутерброд. Он вообще нигде долго не задерживался, разве что в доме, на беду, оказывались далекарлийские часы.

Он ходил по окрестностям в поисках таких часов для починки, и если, заходя в избу, видел старый высокий футляр с часами, то не унимался до тех пор, пока ему не позволяли вынуть часовой механизм и посмотреть, все ли с ним в порядке. А что-нибудь не в порядке бывало всегда. Он был просто вынужден разобрать часы полностью. После чего могло пройти несколько дней, прежде чем ему удавалось вновь собрать их, и все это время его надо было кормить и давать кров.

Самым ужасным в этом было то, что если Престбергу удавалось как следует приложить руку к часам, то после этого они уже никогда больше не ходили так хорошо, как прежде. И минимум раз в год приходилось давать Престбергу ими заниматься, иначе они просто прекращали ходить. Старик, конечно, старался делать свою работу добросовестно и честно, но ничего не поделаешь — часы оказывались испорченными.

Поэтому лучше всего было вовсе не давать ему прикасаться к вашим часам. Это Клара Гулля знала хорошо, но она не видела никакой возможности спасти далекарлийские часы, которые стояли и тикали в избе. Престберг знал, что они есть, и уже давно подбирался к ним, но в предыдущие разы, когда он появлялся, Катрина была дома и не подпускала его.

Подойдя к избе, он остановился прямо перед девочкой, с силой воткнул палку в землю и пробубнил:

— Пришел Юхан Уттер Агриппа Престберг, барабанщик Его Величества и королевства. Он выстоял под пулями в пороховом дыму и не боится ни ангелов, ни дьяволов. Есть кто дома?

Кларе Гулле не потребовалось ничего отвечать. Он проследовал мимо нее в избу и сразу же направил стопы к большим далекарлийским часам.

Девочка вбежала за ним, пытаясь рассказать ему, как хорошо они ходят. Они не отстают и не спешат. Их совершенно точно не надо чинить.

— Как могут правильно ходить часы, к которым не притрагивался Юхан Уттер Агриппа Престберг? — сказал старик.

Он был так высок, что смог открыть футляр часов, даже не вставая на стул. В следующее мгновение он уже высвободил циферблат и механизм и положил на стол. Клара Гулля сжимала кулаки под передником, на глазах у нее выступили слезы, но она была бессильна остановить его.

Престберг торопился узнать, что не в порядке с часами, прежде чем домой придут Ян или Катрина и скажут, что никакой починки не требуется. У него с собой был узелок с инструментами и баночками со смазкой. Он впопыхах развязал его и, делая это, так спешил, что часть содержимого упала на пол.

Кларе Гулле было велено подобрать все, что упало. Тот, кто видел Агриппу Престберга, поймет, что она не посмела ослушаться. Она опустилась на пол и протянула ему пилку и долото.

— Еще что-нибудь есть? — проревел старик. — Ты должна быть рада, что можешь услужить барабанщику Его Величества и королевства, проклятое торпарёво отродье!

— Нет, насколько я вижу, — сказала девочка. Она была подавлена и несчастна, как никогда прежде. Она ведь должна была стеречь избу, пока не было отца с матерью, а все вышло наоборот.

— Ну а очки? — спросил Престберг. — Они, должно быть, тоже упали.

И тут у нее затеплилась надежда. А что, если он ничего не сможет сделать с часами без очков! А что, если он их потерял!

В этот момент она увидела футляр с очками. Он завалился за ножку стола.

Старик с грохотом рылся в старых шестеренках и пружинах, лежавших у него в узле. Может быть, повезет и он не обнаружит очков?

— Ничего не поделаешь, придется, видать, мне самому поискать на полу, — сказал он. — Встать, торпарёво отродье!

Девочка с быстротой молнии протянула руку, схватила футляр и засунула его под передник.

— Эй, ты, поднимайся! — зашумел старик. — Не очень-то я тебе верю. Что это ты там держишь под передником? Давай сюда, говорю!

Она тут же протянула одну руку вперед. Другую она все время держала под передником.

Теперь ей пришлось показать ее тоже, и он увидел бутерброд.

— Фу! Сдается мне, что это бутерброд, — сказал Агриппа Престберг и отпрянул, словно в руке девочки была гадюка.

— Я сидела и ела его, когда вы пришли, и спрятала, так как знаю, что вы не любите масла.

Старик сам улегся на пол, но тщетно. Он ничего не нашел.

— Вы, верно, забыли их там, где были в последний раз, — сказала Клара Гулля.

О том же подумал он и сам, хотя ему и не верилось, что это так.

Но в любом случае он ничего не мог делать с часами, раз у него не было очков. Ему ничего не оставалось, как снова завязать узелок и засунуть механизм обратно в футляр.

Когда он повернулся спиной, девочка тихонько положила очки обратно в узелок.

Там он и нашел их, когда пришел в усадьбу Лёвдала, где работал в последний раз, чтобы спросить о них. Он развязал узелок, чтобы показать, что их там нет, и первое, что он увидел, был футляр с очками.

Когда он в следующий раз увидел Яна с Катриной на холме возле церкви, он подошел к ним.

— Эта ваша девчонка, — сказал он, — эта ваша маленькая ловкая девчонка еще принесет вам счастье.

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Многие предсказывали Яну из Скрулюкки, что маленькая девочка принесет ему счастье, когда вырастет. Люди, конечно, не понимали, что она уже сделала счастливым каждый его день, каждый миг, данный ему Господом. Только один-единственный раз за то время, что она подрастала, он рассердился и ему было стыдно за нее.

В то лето, когда девочке было одиннадцать лет, Ян пошел с ней через гору в Лёвдала. Дело было семнадцатого августа, в день рождения лейтенанта Лильекруны, хозяина Лёвдала.

Семнадцатое августа было таким радостным днем, что его весь год с нетерпением ждали и в Свартшё, и в Бру. И ждали этого дня не только господа, которых приглашали на торжество, но и дети, и молодежь из окрестных деревень. Они огромными толпами стекались в Лёвдала, чтобы посмотреть на нарядно одетых людей, послушать песни и танцевальную музыку.

Было и еще одно обстоятельство, делавшее поход в Лёвдала семнадцатого августа весьма заманчивым для молодежи. Дело в том, что в это время в саду было много всяких соблазнов. Вообще-то, ребята были воспитаны в строжайшей честности, но с кустов и деревьев все можно было рвать в любом количестве, если только делать это осторожно, чтобы тебя не поймали.

Когда Ян вошел с Кларой Гуллей в сад, он, конечно, заметил, как широко раскрылись глаза девочки, когда она увидела прекрасные яблони, усыпанные зелеными созревающими плодами. И Ян бы, конечно, не запретил ей их попробовать, если бы не увидел, что староста Седерлинд и еще несколько слуг ходят и караулят деревья, чтобы их не обобрали.

Он увел Клару Гуллю во двор, где не было ничего соблазнительного. Но все же отметил, что мысли ее остались среди кустов крыжовника и яблонь. Она не смотрела ни на нарядную господскую молодежь, ни на прекрасные клумбы с цветами. Он не мог заставить ее слушать красивые речи, которые произносили в честь лейтенанта Лильекруны пробст из Бру и инженер Буреус из Борга. Она не захотела послушать даже поздравительные стихи звонаря Свартлинга.

Из комнат послышался кларнет Андерса Эстера. Он играл такую веселую танцевальную музыку, что трудно было устоять на месте. Но маленькая девочка только искала предлог снова вернуться в сад.

Ян все время преданно держал ее за руку. Он не выпускал ее руки, как она ни пыталась освободиться. И у него это прекрасно получалось вплоть до наступления темноты.

Тут зажглись разноцветные фонари, причем не только на деревьях, но и на земле, среди цветов, и в пышных виноградных лозах, обвивавших стену дома. Стало так красиво, что у Яна, который никогда раньше ничего подобного не видел, закружилась голова, и он уже не знал, на каком он находится свете.

Но он все равно крепко держал девочку за руку.

Когда фонари зажглись, лавочник, торговавший возле церкви, его брат, Андерс Эстер, и его племянник стали петь, и пока они пели, Ян чувствовал, что в воздухе растекается удивительная радость. Она уносила все, что угнетало и печалило. Она подступала так спокойно и сладостно этой теплой ночью, что Ян не мог противиться ей. Так же было и со всеми остальными. Они были счастливы тем, что существуют, что мир, в котором они живут, так прекрасен.

Вокруг него послышался шепот:

— Да, теперь чувствуется, что это семнадцатое августа.

— Наверное, такое чувство испытывали те, кто жил в раю, — с очень торжественным видом произнес какой-то молодой человек.

Ян был согласен с ними, но он все еще настолько владел собой, что не выпускал маленькой детской ручки.

После песни было выпущено несколько ракет. Когда маленькие огненные шарики устремились прямо в темно-синее ночное небо, а затем рассыпались дождем красных, голубых и желтых звезд, Ян был так изумлен и в то же время так вдохновлен, что на мгновение забыл о Кларе Гулле. А когда он опомнился, она уже исчезла.

«Ну что ж, ничего не поделаешь, — подумал Ян. — Будем надеяться, что ей, как обычно, повезет, и что ни Седерлинд, ни кто-нибудь другой из сторожей ее не поймает».

Не было смысла пытаться найти ее в этом огромном темном саду. Самое умное, что он мог сделать, это остаться на том же самом месте и ждать ее.

И ожидание оказалось недолгим. Была пропета еще одна песня, и как только она закончилась, он увидел, как староста Седерлинд идет с Кларой Гуллей на руках.

Лейтенант Лильекруна стоял с несколькими господами на верхней ступеньке крыльца и слушал песню. Староста Седерлинд остановился перед ним и опустил девочку на землю.

Клара Гулля не кричала и не пыталась убежать. Она набрала целый передник зеленых яблок и думала только о том, как покрепче держать их, чтобы ни одно не выпало.

— Этот ребенок сидел на яблоне, — сказал староста Седерлинд. — А господин лейтенант сказали, что ежели я поймаю кого-нибудь из яблочных воришек, то господин лейтенант сами хотят поговорить с ними.

Лейтенант Лильекруна посмотрел на девочку, и морщинки вокруг его глаз задергались. Было не понятно, что он сделает в следующую секунду — рассмеется или расплачется.

Он собирался поговорить серьезно с тем, кто ворует его яблоки, но когда увидел, как девочка сжимает руки, обхватив передник, наоборот проникся к ней глубоким сочувствием. Он только не знал, как бы ему устроить так, чтобы она могла оставить яблоки себе. Потому что, если он отпустит ее просто так, это может привести к разорению всего его сада.

— Так ты, значит, лазала по яблоням, — сказал он. — Но ты же учила в школе про Адама и Еву, и тебе бы следовало знать, как опасно воровать яблоки.

В этот момент Ян вышел вперед и встал рядом с Кларой Гуллей. Он был очень недоволен ею, потому что она испортила ему праздник, но все равно должен был поддержать ее.

— Отпустите девочку, лейтенант! — сказал он. — Потому что это я разрешил ей залезть на дерево и нарвать яблок.

Не успел Ян произнести эти слова, как Клара Гулля бросила на отца негодующий взгляд и нарушила свое молчание.

— Нет, это неправда, — сказала она. — Это мне захотелось яблок. Отец держал меня за руку весь вечер, чтобы я не могла их нарвать.

Теперь лейтенант был очень доволен.

— Вот это правильно, моя девочка, — сказал он. — Правильно, что ты не позволила отцу взять на себя твою вину. Смотри, ты же знаешь, что Господь рассердился на Адама и Еву не потому, что они украли яблоки, а потому, что струсили и валили все друг на друга. Ты можешь идти, и возьми эти яблоки себе, потому что ты не побоялась сказать правду.

И тут он обратился к одному из своих сыновей.

— Дай Яну бокал пунша! — сказал он. — Мы выпьем с ним, поскольку его девочка сумела лучше ответить за свой поступок, чем матушка Ева в стародавние времена. Нам всем бы очень повезло, если бы вместо нее в райском саду оказалась Клара Гулля.

II

ЛАРС ГУННАРССОН

Однажды холодным зимним днем Эрик из Фаллы и Ян из Скрулюкки валили деревья в чаще леса.

Они подпилили огромный ствол. Дерево должно было вот-вот упасть, и они отошли в сторону, чтобы не оказаться под ветками, когда оно рухнет на землю.

— Берегитесь, хозяин! — сказал Ян. — Мне кажется, оно идет в вашу сторону.

У Эрика было вполне достаточно времени, чтобы отбежать, пока ель стояла, раскачиваясь и кренясь. Но он за свою жизнь повалил немало деревьев и считал, что должен разбираться в этом деле лучше Яна, поэтому он остался стоять на том же самом месте. В следующее мгновение он уже был опрокинут на землю и оказался под елью.

Падая, он не издал ни звука, а веток на него навалилось так много, что они полностью скрыли его. Ян стоял, озираясь, и не мог понять, куда подевался хозяин.

Тут он услышал старческий голос, которому повиновался всю свою жизнь, только такой слабый, что с трудом мог разобрать слова.

— Ступай за лошадью и людьми, Ян, чтобы отвезти меня домой!

— Не помочь ли мне сперва вам выбраться? — спросил Ян. — Вам не тяжело там?

— Делай, что я говорю, Ян! — сказал Эрик из Фаллы. А Ян знал, каков его хозяин. Прежде всего он хотел, чтобы ему повиновались, поэтому Ян больше не стал возражать.

Он со всех ног бросился домой в Фаллу. Но путь был не близкий, и ему потребовалось порядочно времени, чтобы добраться туда.

Первым из обитателей усадьбы, кого он встретил, был Ларс Гуннарссон, муж старшей дочери Эрика из Фаллы, который должен был принять усадьбу после смерти хозяина.

Как только Ларс Гуннарссон все узнал, он велел Яну идти в дом к хозяйке и рассказать ей, как обстояло дело. Затем Яну надо было пойти и позвать парня-батрака. Сам Ларс должен был бежать в конюшню и запрячь одну из лошадей.

— Не так уж обязательно сразу говорить о несчастье женщинам, — сказал Ян. — Дело может затянуться, если они начнут причитать и волноваться. Голос Эрика слышался так слабо оттуда, где он лежит, что нам бы лучше поторопиться.

Но Ларс Гуннарссон с того самого дня, как появился в усадьбе, очень заботился о том, чтобы его уважали. Он так же неохотно отменял свои приказания, как и его тесть.

— Немедленно ступай к матушке! — сказал он. — Ты что, не понимаешь, что им надо приготовить постель, чтобы нам было куда его положить, когда мы его привезем?

Яну пришлось идти к хозяйке Фаллы, и как он ни спешил, все же какое-то время ушло на то, чтобы рассказать ей, что случилось и как это произошло.

Когда Ян снова вышел во двор, он услышал, как Ларс шумит и ругается в конюшне. Ларс не умел обращаться с животными. Лошади начинали лягаться, лишь только он к ним приближался. Теперь же оказалось, что он не смог вывести ни одну из них из стойла за все время, пока Ян разговаривал с хозяйкой Фаллы.

Если бы Ян попытался помочь ему, это не было бы воспринято хорошо. Ян это знал, так что вместо этого отправился выполнять второе поручение и привел батрака. Довольно странно было, что Ларс не попросил его кликнуть Бёрье, который совсем неподалеку молотил на току, а послал его за парнем, что прореживал молодняк в березовой роще, порядком удаленной от усадьбы.

Слабый голос из-под еловых веток все время звучал у Яна в ушах, пока он выполнял эти ненужные поручения. Голос уже не был больше таким повелительным, а умолял и просил его поспешить. «Я иду, я иду», — шептал Ян в ответ, но у него было такое же ощущение, как в кошмарном сне, когда пытаешься сделать все возможное, чтобы поторопиться, но не трогаешься с места.

Наконец Ларсу удалось запрячь лошадь, но тут появились женщины, которые велели ему взять с собой солому и одеяла. Это было, конечно, правильно и хорошо, но, естественно, вызвало новую задержку, пока все было собрано.

В конце концов они — Ларс, Ян и парень-батрак — выехали со двора, но не проехали и опушки леса, как Ларс остановил лошадь.

— Прямо голову теряешь, когда узнаешь такие новости, — сказал он. — Только сейчас мне пришло в голову, что у нас Бёрье работает на току.

— Да, — сказал Ян, — было бы хорошо взять его с собой. Он вдвое сильнее любого из нас.

Тут парень-батрак получил от Ларса распоряжение сбегать в усадьбу и привести Бёрье, а им снова пришлось ждать.

Пока Ян сидел на санях, не имея возможности ничего предпринять, ему казалось, что у него внутри разверзлась огромная пустота, леденящая бездна, в которой было темно и в которую страшно было заглянуть. Но в то же время это была никакая не бездна, а только сознание того, что они доберутся слишком поздно.

Наконец, запыхавшись, прибежали Бёрье и батрак, и они смогли отправиться в лес.

Но двигались они не быстро. Ларс запряг в сани старую, разбитую на ноги кобылу Брунинген. Должно быть, и вправду, как он сказал, потерял голову.

Скоро вновь подтвердилось, что голова у него не в порядке. Ему вдруг захотелось свернуть не на ту дорогу.

— Нет, если поедете в эту сторону, мы поднимемся на гору Стурснипа, — сказал Ян, — а нам надо в лес над деревней Лубюн.

— Да, я знаю, — сказал Ларс, — но там, повыше, есть окольная дорога, по которой лучше ехать.

— Что это еще за окольная дорога? — спросил Ян. — Что-то я ее никогда не видел.

— Обожди, увидишь!

Он и впрямь хотел двигаться дальше в гору. Но Яна поддержал Бёрье, и Ларсу пришлось уступить. Но все равно на споры с ним ушло некоторое время, и Ян чувствовал, как черная пустота распространяется по всему его телу. Ему казалось, что руки у него стали такими безжизненными и настолько одеревенели, что он не мог ими пошевелить. «Все едино, — думал он. — Мы доберемся слишком поздно. Эрику из Фаллы уже не нужна будет наша помощь, когда мы приедем».

Старая лошадь рвалась вперед по лесной дороге что было мочи, но у нее не хватало сил для такой поездки. Она была плохо подкована и раз за разом спотыкалась, а когда дорога шла в гору, мужчинам приходилось слезать и идти пешком. Когда же им пришлось двигаться по целине в лесной чаще, от Брунинген было больше хлопот, чем пользы.

Когда они наконец добрались до места, Эрик из Фаллы был еще не так уж плох. Его не раздавило, и ничего не было сломано. Одно бедро было значительно повреждено от сильного удара веткой. Но ничего такого, от чего ему было бы не оправиться.

На следующее утро, когда Ян пришел на работу, он услыхал, что Эрик лежит с высокой температурой и очень мучается.

Он простудился, пока лежал на земле в долгом ожидании. У него сделалось воспаление легких, и через две недели после несчастья он был уже мертв.

КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ

Когда девушке из Скрулюкки исполнилось семнадцать лет, однажды воскресным летним днем она шла в церковь в сопровождении родителей.

Пока она шла по дороге, на ней была шаль, но, поднявшись на церковный холм, она сняла ее, и тут все увидели, что на ней надето платье, подобного которому в приходе никто никогда не видел.

Один из тех торговцев, что бродят с большими мешками за спиной, добрался аж до Аскедаларна. Когда он увидал Клару Гуллю во всем великолепии юности, он вынул из мешка ткань и хотел было уговорить родителей купить ее. Ткань была красного цвета и переливалась почти как шелк.

Ткань была столь же дорогой, сколь красивой, и у Яна с Катриной не было никакой возможности купить девочке такую на платье, хотя понятно, что, по крайней мере Яну, ничего другого бы так не хотелось.

И подумать только, торговец долго настаивал и упрашивал, но все впустую! Тут он просто вышел из себя, поскольку не мог настоять на своем. По его словам, у него засело в голове, что эта ткань должна быть у их дочери. Во всей округе он не видел никого, кому бы она так шла.

А затем он взял и отмерил столько ткани, сколько требовалось на платье, и отдал Кларе Гулле. Оплата его не волновала. Он попросил только дать ему возможность увидеть Клару Гуллю в красном платье, когда в следующий раз придет в Скрулюкку.

Потом платье было сшито у лучшей портнихи прихода, у той, что обычно шьет мамзелям из Лёвдала. И когда Клара Гулля надела его, то они так красиво смотрелись вместе, она и платье, что можно было подумать, они выросли на одном из прекрасных кустов шиповника на лесной горе.

В то воскресенье, когда Клара Гулля должна была появиться возле церкви в своем новом платье, ни Ян, ни Катрина не смогли усидеть дома. Уж очень любопытно им было послушать, что станут говорить люди.

И случилось так, что все обращали внимание на платье, а глянув на него один раз, оборачивались и смотрели снова. Но во второй раз они уже смотрели не только на платье, а и на молодую девушку, на которой оно было надето.

Одни слыхали о платье и раньше, а других занимало, как это вышло, что стоявшая на холме перед церковью девушка из бедняцкого дома оказалась так хороша. Яну и Катрине приходилось вновь и вновь рассказывать историю с торговцем. И когда люди узнавали, как все это получилось, они уже больше не удивлялись. Все были рады, что удаче вздумалось заглянуть в этот бедный домик в далеком Аскедаларна.

Господские сыновья прямо говорили, мол, если бы эта девушка принадлежала к такому роду, что они могли бы жениться на ней, то она бы оказалась помолвлена, даже не успев выйти из церкви.

А дочери помещиков, даже из тех, кто и в самом деле «кое-что» имел, признавались себе в том, что, не сомневаясь, отдали бы целое поле в придачу в обмен на такое ослепительно румяное и так сияющее молодостью и здоровьем лицо.

Случилось так, что в это воскресенье читать проповедь в Свартшё должен был пробст из Бру, а не их пастор. А пробст был строгим и старомодным человеком, и его очень сердили излишества, как в одежде, так и во всем остальном.

Когда он увидел эту молодую девушку в красном платье, он, конечно, испугался, что оно шелковое, и велел звонарю позвать девушку вместе с родителями, чтобы поговорить с ними.

Даже он, верно, видел, что платье девушке очень идет, но для него это не меняло дела.

— Послушай, дочь моя, что я тебе скажу, — сказал он Кларе Гулле, положив руку ей на плечо. — Ничто не помешало бы мне одеться в епископские одежды и повесить золотой крест на шею, если бы мне этого захотелось. Но я не делаю этого, потому что не хочу казаться лучше, чем я есть. Так же и тебе не следует одеваться роскошно, как мамзели из господского дома, коль скоро ты всего лишь дочь бедняка.

Это были суровые слова, и Клара Гулля была так смущена, что не смогла ничего ответить. Но Катрина поспешила рассказать, что девушка получила эту ткань в подарок.

— Ну что ж, возможно, — сказал пробст. — Но разве не понимаете вы, родители, что если вы позволите вашей дочери так разодеться раз-другой, то потом уже не заставите ее надевать ту жалкую одежду, которую вы в состоянии покупать ей?

Он повернул прочь от них, так как уже ясно высказал им свое мнение. Но прежде чем он отошел настолько, чтобы не услышать ответ, Ян сказал:

— Если бы эта маленькая девочка была одета, как ей подобает, — сказал он, — то она была бы прекрасна, как само солнце, потому что стала солнцем и радостью для нас с тех самых пор, как родилась.

Пробст повернул обратно и стал задумчиво разглядывать всех троих. И Ян, и Катрина выглядели старыми и изнуренными, но глаза сияли на их морщинистых лицах, когда они обращали их к искрящейся молодостью дочери, стоявшей между ними.

Тут пробст наверняка сказал себе, что жаль портить старикам их радость.

— Если это верно, что ты была светом и радостью для твоих бедных родителей, то можешь с честью носить свое платье, — сказал он ласково. — Ибо дитя, которое умеет приносить радость отцу с матерью, это лучшее, что может предстать нашему взору.

НОВЫЙ ХОЗЯИН

Жители Скрулюкки вернулись домой в то самое воскресенье, когда пробст сказал такие красивые слова Кларе Гулле, и увидели двух человек, сидевших на изгороди возле калитки.

Один из них был Ларс Гуннарссон, вступивший теперь в права хозяина после смерти Эрика из Фаллы, а другой — приказчик из лавки в Брубю, где Катрина обычно покупала сахар и кофе.

Они сидели с таким безразличным и отчужденным видом, что Ян и не подумал, что у них есть к нему дело. Он просто приподнял шапку и прошел мимо них в избу, ничего не сказав.

Они продолжали сидеть на том же месте, а Яну хотелось, чтобы они поскорее куда-нибудь убрались и набавили его от необходимости их видеть. Он чувствовал, что Ларс Гуннарссон замышляет что-то недоброе по отношению к нему с того самого дня, когда произошло несчастье в лесу. Много раз он слышал, как тот намекал, что Ян-де стареет и навряд ли долго сможет отрабатывать свои поденные.

Катрина поставила ужин на стол, и с едой было быстро покончено. Ларс Гуннарссон с приказчиком все продолжали сидеть на изгороди, весело болтая. Яну казалось, что они сидят там, как два ястреба. Они выжидают удобного момента и посмеиваются над маленькими пташками, которые думают, что смогут ускользнуть от них.

Тут они все-таки слезли с изгороди, отворили калитку и направились к избе. Значит, дело у них было именно к нему.

У него возникло сильнейшее предчувствие, что они хотят ему зла, и он огляделся, словно стремясь найти угол, где бы спрятаться. Но тут взгляд его упал на Клару Гуллю, которая тоже сидела и смотрела в окно, и мужество вернулось к нему.

Чего ему бояться, когда у него такая дочь? Она умная и находчивая и ничего не боится. И удача сопутствует ей во всем, за что она ни возьмется. Ларсу Гуннарссону будет нелегко справиться с ней.

Теперь, когда Ларс с приказчиком вошли в избу, они были все такими же безразличными и отчужденными, как и раньше. Ларс сказал, что они так долго сидели на изгороди, глядя на эту милую избушку, что в конце концов им захотелось зайти.

Они похвалили все, что было в избе, и Ларс заметил, что Ян с Катриной должны быть очень благодарны Эрику из Фаллы, потому что это ведь он устроил так, что они смогли построить избу и пожениться.

— Я вот о чем думаю, — сказал он и сразу же отвел глаза, чтобы не смотреть ни на Яна, ни на Катрину. — Эрик из Фаллы, верно, был настолько предусмотрителен, что выдал вам бумагу, по которой земля, где стоит изба, перешла в вашу собственность?

Ни Ян, ни Катрина, не ответили ни слова. Они сразу поняли, что вот Ларс и подошел к тому, о чем хотел с ними говорить. Лучше было сперва дать ему высказаться до конца.

— Я, правда, слыхал, что никаких бумаг нет, — сказал Ларс, — но я просто не могу поверить, что дело обстоит так плохо. Потому что тогда, возможно, эта изба достанется тому, кто владеет землей.

Ян по-прежнему ничего не говорил, а Катрина до того разозлилась, что не могла больше молчать.

— Эрик из Фаллы отдал нам землю, на которой стоит изба, — сказала она, — и никто не вправе отнять ее у нас.

Новый хозяин дружелюбным тоном заметил, что об этом никто и не говорит. Он хочет только, чтобы все устроилось. Это единственное, чего он хочет. Вот если бы Ян мог заплатить ему сто риксдалеров к октябрьской ярмарке…

— Сто риксдалеров! — воскликнула Катрина, и голос ее почти сорвался на крик.

Ларс больше ничего не добавил. Он только вскинул голову и поджал губы.

— Ян, и ты не говоришь ни слова! — сказала Катрина. — Ты что, не слышишь, что Ларс хочет отобрать у нас сто риксдалеров?

— Может быть, Яну будет не так-то легко выложить сто риксдалеров, — сказал Ларс Гуннарссон. — Но я же имею право на то, что мне принадлежит.

— И поэтому вы хотите забрать у нас избу? — закричала Катрина.

— Нет, конечно же, я этого не хочу. Изба принадлежит вам. Меня интересует только земля.

— Ну, тогда нам надо убрать избу с вашей земли, — сказала Катрина.

— А может, нет смысла вам тратить силы на то, что вы все равно не сможете сохранить.

— Вот оно что, — сказала Катрина, — вы так или иначе собираетесь прибрать нашу избу к рукам?

Ларс Гуннарссон замахал руками.

Нет, он вовсе не хочет конфисковать избу, Боже упаси, он же сказал, что не хочет, но дело в том, что лавочник из Брубю прислал сюда приказчика с несколькими неоплаченными счетами.

Тут приказчик вынул счета. Катрина передала их Кларе Гулле и попросила подсчитать, сколько там выходит.

Оказалось, что они задолжали не менее сотни риксдалеров. Катрина побледнела как полотно.

— Я вижу, вы хотите выгнать нас из дому, — сказала она.

— О нет, — ответил Ларе, — конечно же, нет, если вы только заплатите долг…

— Вам бы следовало вспомнить ваших собственных родителей, Ларс, — сказала Катрина. — Им тоже жилось не слишком хорошо, пока вы не стали зятем помещика.

Говорила все это время только Катрина. Ян не сказал ни слова. Он сидел и смотрел на Клару Гуллю, смотрел и ждал. Ему было совершенно ясно, что все это было устроено ради нее, чтобы она могла показать, на что она способна.

— Когда у бедняка отнимают избу, ему приходит конец, — стонала Катрина.

— Я же не хочу забирать избу, — оборонялся Ларс Гуннарссон. — Я хочу только, чтобы был произведен расчет.

Но Катрина не слышала его.

— Пока у бедняка есть изба, он чувствует себя таким же человеком, как и все остальные. Но тот, у кого нет своего дома, уже не может чувствовать себя человеком.

Ян считал, что Катрина права во всем, что говорит. Изба была построена из бросового дерева, и зимой в ней было холодно. Она стояла покосившись на своем плохоньком фундаменте, была тесной и маленькой, но тем не менее похоже было, что им придет конец, если они ее лишатся.

Ян, со своей стороны, ни на секунду не мог поверить в то, что все будет настолько ужасно. Здесь ведь сидела Клара Гулля, и он видел, как у нее засверкали глаза. Скоро она скажет или сделает что-нибудь такое, что прогонит прочь этих мучителей.

— Ну, у вас еще будет время, чтобы принять решение, — сказал новый хозяин. — Но помните: или вы выезжаете первого октября, или платите лавочнику из Брубю! И еще мне сто риксдалеров за землю!

Катрина сидела, ломая свои старые натруженные руки. Она настолько ушла в себя, что разговаривала сама с собой, не обращая внимания на окружающих.

— Как смогу я ходить в церковь, как смогу показаться на люди, раз у меня все настолько плохо, что нет даже своей избы?

Ян думал о другом. Он предавался прекрасным воспоминаниям, которые были связаны с этой избой. Это здесь повитуха подала ему ребенка. Там, в дверях, он стоял, когда солнце выглянуло из облаков, чтобы дать девочке имя. Эта изба составляла одно целое с ним, с Кларой Гуллей и Катриной. Они не могли ее лишиться.

Он видел, как Клара Гулля сжала руку в кулак. Теперь уже совсем скоро она, наверное, придет им на помощь.

Ларс Гуннарссон с приказчиком поднялись и направились к двери. Уходя, они попрощались. Но никто из остававшихся в избе им не ответил.

Как только они ушли, молодая девушка гордо вскинула голову и встала.

— Дозвольте мне отправиться по белу свету! — сказала она.

Катрина перестала бормотать и ломать руки. Эти слова пробудили в ней слабую надежду.

— Наверное, это не так уж невозможно — заработать двести риксдалеров к первому октября, — сказала Клара Гулля. — Сейчас только конец июня, а значит, есть еще три месяца. Если вы только разрешите мне поехать в Стокгольм и наняться там на работу, я обещаю вам, что изба останется у вас.

Когда Ян из Скрулюкки услыхал эти слова, он ужасно побледнел, и его голова откинулась назад, как если бы он падал в обморок.

Как прекрасно это было со стороны девочки! Именно этого он все время и ждал. Но как, как сможет он жить, если она уедет от него?

ГОРА СТУРСНИПА

Ян из Скрулюкки шагал по той самой лесной тропинке, по которой он и его женщины всего несколько часов назад шли домой из церкви, веселые и счастливые.

Они с Катриной долго совещались и пришли к выводу, что, прежде чем отпускать дочку или предпринимать что-нибудь еще, Яну надо сходить к депутату риксдага Карлу Карлссону из Стурвика и спросить, имеет ли Ларс Гуннарссон право отобрать у них избу.

Во всем приходе Свартшё никто так хорошо не знал законов и предписаний, как депутат из Стурвика. Тот, кто был достаточно сообразителен, чтобы взять его в помощь при разделе имущества или его покупке, при описи наследства, торгах или составлении завещания, мог быть уверен в том, что все будет сделано по закону и что не останется никакой возможности оспорить дело в суде.

Но депутат риксдага был человеком строгим и властным, с суровой внешностью и грубым голосом, и Ян не испытывал особой радости от того, что ему надо было с ним поговорить. «Первое, что он сделает, когда я к нему приду, это прочитает мне нравоучение из-за того, что у меня нет никаких бумаг, — думал он. — Многих он до того пугал с самого начала, что они так никогда и не решались заговорить о том, в чем хотели попросить совета».

Ян выбежал из дома с такой поспешностью, что не было времени думать о том, с каким ужасным человеком ему предстоит встретиться. Но когда он уже шел через луга Аскедаларна, поднимаясь к лесной чаще, прежний страх охватил его. Глупо, что он не взял Клару Гуллю с собой.

Он не видал девушки, когда выходил из дома. Она, наверное, пошла посидеть в каком-нибудь уединенном уголке леса, чтобы поплакать над своим горем. Она никогда никому не показывалась на глаза, когда бывала чем-нибудь опечалена.

Как раз когда Ян собирался свернуть в лес, он услышал, как кто-то поет на горе справа от него.

Он остановился и прислушался. Пела женщина. Ее голос показался Яну удивительно знакомым. Но возможно ли это?

И все равно ему захотелось узнать, кто это, прежде чем идти дальше. Песню он слышал ясно и отчетливо, но лес заслонял от него певунью. Он свернул с дороги и стал пробираться через густой кустарник, чтобы выйти ей наперерез.

Но она была не так близко от него, как он думал. Она тоже не стояла на месте, а уходила все дальше и дальше по мере того, как он следовал за ней. Все дальше и выше в гору; иногда ему казалось, что песня слышится прямо над головой.

Должно быть, та, что пела, поднималась к горе Стурснипа.

Он понял, что она пошла той дорогой, которая огибала гору в тех местах, где было особенно круто. По обеим сторонам дороги молодые березки росли так плотно, что он, совершенно естественно, не мог ее видеть. Но какой бы крутой ни была дорога, она шла все так же быстро. Ему казалось, что она поднимается со скоростью летящей птицы, и все это время она продолжала петь.

Ян снова двинулся наискосок, прямо в гору. Но он так увлекся, что сошел с дороги, и ему пришлось пробиваться через вставший на пути лес, поэтому было неудивительно, что он сильно отстал. К этому добавилась ужасная тяжесть, возникшая в груди, и по мере того, как он шел, слушая песню, он чувствовал, что ему становится все труднее и труднее дышать.

Под конец он передвигался уже так медленно, что было почти не заметно, что он идет.

Узнавать голоса не так-то уж легко, а в лесу это труднее, чем где бы то ни было, потому что там много такого, что шуршит и шелестит, будто подпевая. Ему просто необходимо было добраться до такого места, откуда он смог бы увидеть эту молодую девушку, которая была так счастлива, что почти летела вверх по крутизне, иначе сомнения и подозрения терзали бы его всю оставшуюся жизнь.

Он знал также, что ему все будет ясно, как только он поднимется на вершину горы, голую и пустынную, где девушке уже не скрыться от него.

В свое время на горе Стурснипа тоже был лес, но двадцать с лишним лет назад по горе прошелся лесной пожар, и с тех пор плоская горная вершина стояла обнаженной. На камни постепенно выползли вереск, водянка и исландский мох, но ни одного деревца, которое могло бы заслонить певунью, здесь так и не выросло.

С тех пор, как исчез лес, с вершины открывался прекрасный вид. Оттуда можно было увидеть все длинное озеро Лёвен, всю зеленую долину, окружавшую озеро, все голубые вершины гор, защищавших долину. Когда молодые люди из Аскедаларна поднимались из своей узкой ложбины на вершину горы Снипа, они думали о той горе, на которую искуситель отвел Господа Нашего, чтобы показать ему все страны мира в их великолепии.

Когда наконец лес остался позади и Ян вышел на открытое место, он сразу же увидел певунью. На самой верхушке горы, откуда открывался такой замечательный вид, когда-то сложили из камней пограничный знак, и на самом верхнем камне стояла Клара Фина Гуллеборг в своем красном платье. Она была ясно и отчетливо видна на фоне поблекшего вечернего неба, и если люди в долинах и лесах далеко внизу под ней устремили бы свои взоры к горе Стурснипа, они должны были видеть, как она стоит в своем великолепном наряде.

Она озирала свой край на мили и мили вокруг. Она видела белые церкви на крутых холмах по берегам озера, заводы и господские усадьбы, окруженные парками и садами, крестьянские дворы, вытянувшиеся в ряд длинной полосой вдоль опушки леса, клетки распаханной земли, длинные извивающиеся дороги и леса, без конца и края.

Сначала она пела, но вскоре умолкла, поглощенная видом открывшегося перед ней необъятного простора.

В конце концов она широко распростерла руки. Она будто хотела заключить в объятия все богатство этого огромного мира, от которого была отгорожена вплоть до этого дня.

Ян вернулся домой уже глубокой ночью, однако ничего толком не мог объяснить. Он утверждал, что был у депутата риксдага и разговаривал с ним, но что тот посоветовал им делать, не помнил.

— Нет смысла что-либо делать, — повторял он раз за разом. Это было единственное, чего Катрине удалось добиться.

Ян ссутулился и выглядел смертельно больным. К его куртке пристали мох и земля. Катрина спросила, не падал ли он и не ушибся ли.

Нет, он не падал, хотя, конечно, немного и полежал на земле.

Тогда, наверное, заболел?

Нет, и не заболел тоже. Просто что-то остановилось.

Но что именно остановилось в тот миг, когда он понял, что его маленькая девочка вызвалась спасти для них избу не из любви, а потому, что рвалась прочь от них, рвалась в мир, этого он сказать не хотел.

ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ОТЪЕЗДА

Вечером накануне того дня, когда Клара Гулля из Скрулюкки должна была уезжать в Стокгольм, Ян, отец ее, никак не мог покончить со своими делами. Как только он вернулся домой с работы, ему понадобилось отправиться в лес за дровами. Затем он взялся чинить планку калитки, сломавшуюся еще год назад, а когда это было сделано, принялся собирать и готовить свои рыболовные снасти.

Все это время он думал о том, как странно, что он не опечален всерьез. Теперь он снова был таким же, как восемнадцать лет назад. Он не мог ни радоваться, ни огорчаться. Сердце остановилось, словно часовой механизм от сильного удара, когда он увидел, как Клара Гулля распростерла свои руки на вершине горы Снипа, готовая заключить в объятия весь мир.

Повторилось то, что уже однажды было. Тогда людям хотелось, чтобы он радовался появлению у него маленькой девочки. Но он не проявлял ни малейшего интереса. А теперь все ждали, что он будет в полном отчаянии. Ничего подобного.

В избе было полно людей, которые пришли попрощаться с Кларой Гуллей. Ему было просто стыдно входить: все увидят, что он не плачет и не жалуется. Лучше уж оставаться снаружи.

В любом случае для него было к лучшему, что вышло именно так. Если бы все оставалось по-прежнему, он не знал бы, как вынести эту печаль и тоску.

Проходя только что мимо окна, он видел, что изба прибрана. А на столе стояли кофейные чашки, точно так же, как в тот день, о котором он думал. Катрине хотелось устроить маленький праздник для дочери, которая отправлялась по белу свету, чтобы спасти родной дом.

В избе, конечно, плакали и пришедшие проститься, и его домочадцы. Даже во дворе он слышал плач Клары Гулли, но это его не трогало.

«Милые вы мои люди, — бормотал он, — все идет, как должно. Смотрите на птенцов! Их выбрасывают из гнезда, если они не улетают по доброй воле. А видали вы кукушонка? Нет, пожалуй, ничего отвратительнее этой картины: толстый и жирный, он лежит в гнезде и только и делает что требует пищи, в то время как его приемные родители выбиваются ради него из сил».

«Нет, все правильно. Эти молодые, они не могут оставаться дома и быть обузой нам, старикам. Им надо отправляться по белу свету, милые вы мои люди».

Наконец в избе все стихло. Теперь уж, конечно, все соседи разошлись и он может осмелиться войти.

Но он еще немного повозился с рыболовными снастями. Больше всего ему хотелось, чтобы к тому времени, когда он переступит порог, Клара Гулля с Катриной уже улеглись и заснули.

Прошло уже довольно много времени, до него не доносилось ни звука, и тогда он осторожно, как вор, подкрался к избе.

Но женщины еще не легли. Проходя мимо открытого окна, он увидел Клару Гуллю. Она сидела за столом, вытянув перед собой руки и уронив на них голову. Казалось, она плачет.

Катрина стояла в глубине комнаты. Она заворачивала в свою большую шаль узел с одеждой Клары Гулли.

— Оставьте это, мама, — сказала девушка, не поднимая головы. — Вы же видите, что отец сердится на меня за то, что я уезжаю.

— Ему придется смириться, — тихо сказала Катрина.

— Конечно, вы так говорите, потому что вам наплевать на него, — всхлипывая, продолжала Клара Гул-ля. — Вы думаете только об избе. Но поймите, отец и я, мы с ним одно целое. Я не уеду от него!

— А как же изба? — сказала Катрина.

— С избой пусть будет, что будет, только бы отец снова полюбил меня.

Ян тихонько отошел от двери и уселся на пороге. Он не верил в то, что Клара Гулля останется дома. Нет, он лучше чем кто-либо другой знал, что она должна уехать. Но тем не менее ему словно вновь положили на руки тот маленький мягкий сверток. И сердце опять заработало. Оно билось с такой скоростью, точно несколько лет простояло неподвижно, и теперь ему надо было наверстать все это упущенное время.

Он тут же почувствовал свою беззащитность.

Теперь навалилось горе, и пришла тоска. Он видел их черные тени вдали под деревьями.

Он раскрыл объятия, и лицо его озарила счастливая улыбка.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать! — проговорил он.

НА ПРИСТАНИ

Когда пароход «Андерс Фрюксель» с Кларой Гуллей из Скрулюкки на борту отчалил от пристани у мыса Борг, Ян с Катриной стояли, глядя ему вслед, до тех пор, пока не стало видно ни парохода, ни девушки. Все остальные люди, у которых были какие-то дела на пристани, уже ушли. Начальник пристани спустил флаг и запер склад, а они все стояли.

Наверное, было естественно, что они стояли, пока им все еще казалось, что пароход виден. Но почему они не уходили и потом, это они навряд ли понимали и сами.

Может быть, дело было в том, что они боялись прийти домой и войти в опустевшую избу вдвоем.

«Теперь мне придется готовить еду только для него, — думала Катрина, — теперь только его придется ждать. Но что мне за дело до него? Он мог с таким же успехом тоже уехать. Ведь это девочка понимала его и его болтовню, а не я. Уж лучше было остаться одной».

«Мне было бы легче приходить домой со своим горем, если бы в избе не сидела эта старая надутая Катрина, — думал Ян. — Девочка умела с ней управляться, чтобы она была ласковой и веселой. А теперь уж от нее ни за что не услышишь доброго слова».

Внезапно Ян вздрогнул. Он наклонился вперед и в изумлении опустился на колени. В его глазах зажглась новая жизнь, и все его лицо засветилось и засияло.

Взгляд его был прикован к воде, и Катрина не могла отделаться от мысли, что он видит там что-то удивительное, хотя она, стоя рядом, не может разглядеть ничего. Она не видела абсолютно ничего, кроме мелких серо-зеленых волн, в нескончаемой игре гонявшихся друг за другом по водной поверхности.

Ян подскочил к самому краю пристани и склонился к воде с таким выражением лица, какое было у него всегда, когда Клара Гулля шла ему навстречу и какое ему никогда не удавалось принять, когда он разговаривал с кем-нибудь другим.

Его рот приоткрылся, губы подрагивали, но до Катрины не долетало ни одного слова. Одна улыбка на его лице сменяла другую: так бывало, когда девочка шутила с ним.

— Ян, — сказала Катрина, — что это с тобой?

Он не ответил, а только сделал ей рукой знак, чтобы она замолчала.

Сразу вслед за этим он приподнялся, и было заметно, что он провожает взглядом нечто направляющееся вдаль по маленьким серым волнам, но что бы это могло быть?

Это нечто, казалось, быстро двигалось в том же направлении, куда только что ушел пароход. Вскоре Ян уже больше не стоял склонившись, а выпрямился и прикрыл рукой глаза, чтобы лучше видеть.

Так он стоял, пока, должно быть, смотреть стало не на что. Тогда он повернулся к Катрине. Он даже подошел к ней.

— Ты, может быть, ничего и не видела? — спросил он.

— А что тут было видеть, кроме озера и волн? — спросила она в ответ.

— Девочка приплывала на лодке, — сказал он, тут же понизив голос и перейдя на шепот. — Она одолжила лодку у капитана. Я видел на борту ту же надпись, что и на пароходе. Она сказала, что забыла кое-что, когда уезжала. Она кое о чем хотела поговорить с нами.

— Мой дорогой, ты и сам не знаешь, что говоришь! — сказала Катрина. — Если бы девочка возвращалась, я бы уж, верно, тоже видела ее.

— Помолчи, сейчас ты услышишь, что она хотела нам сказать! — все так же таинственно и торжественно прошептал Ян. — Так вот, она беспокоилась, как мы будем тут вдвоем. В прежние времена, сказала она, она ходила промеж нас, держа меня одной рукой, а тебя — другой, и все шло хорошо. Теперь же, когда она больше не соединяет нас, она прямо и не знает, что же будет. «Может быть, отец и мать будут жить теперь каждый сам по себе», — сказала она.

— Боже, неужели она могла такое подумать! — сказала Катрина. Она была так поглощена этими словами, которые повторяли ее собственные мысли, что забыла о том, что дочь никак не могла подплыть к пристани и поговорить с мужем без того, чтобы она сама это заметила.

— «И вот я вернулась, чтобы соединить ваши руки, и вы должны не разжимать их, а ради меня крепко держаться друг друга, пока я не вернусь и снова, как в прежние времена, не возьму вас за руки», — сказала она. Как только она произнесла это, она снова погребла прочь.

На некоторое время на пристани воцарилось молчание.

— Вот моя рука, — сказал Ян нетвердым голосом, будто был смущен и испуган. Он протянул руку, всегда сохранявшую удивительную мягкость, какой бы тяжелой работой он ни занимался. — Ведь это девочка так хотела, — добавил он.

— Да, а вот — моя, — сказала Катрина. — Я не понимаю, что ты там мог увидеть, но раз уж вы с девочкой хотите, чтобы мы держались вместе, то тогда этого хочу и я.

И потом уже всю дорогу до самой избы они шли, держась за руки.

ПИСЬМО

Прошло около двух недель с тех пор, как уехала Клара Гулля из Скрулюкки. Однажды днем Ян, отец ее, чинил изгородь пастбища возле самого леса. Пастбище было настолько близко к лесу, что он мог слышать, как шумят ели, и видеть, как глухарка ходит и клюет под деревьями, ведя за собой целый выводок птенцов.

Он уже почти покончил с работой, когда услышал громкий рев, доносившийся с горы. Рев был так ужасен, что он чуть было не испугался.

Он замер и прислушался, и вскоре рев послышался снова. Когда он донесся во второй раз, Ян понял, что бояться нечего. Напротив, наверняка это кто-то зовет на помощь.

Он отбросил прутья и колья и бросился через березовую рощу в черную еловую глушь. Ему не пришлось особенно далеко идти, прежде чем он увидал, в чем было дело. Здесь наверху было огромное гиблое болото, и все случилось именно так, как он и думал. Одна из коров хозяев Фаллы завязла в трясине.

Он сразу увидел, что это лучшая корова на скотном дворе, та, за которую Ларсу Гуннарссону предлагали двести риксдалеров.

Ее глубоко засосало в трясину, и она была так напугана, что лежала без движения и только изредка слабо мычала. Но он мог заметить, как она боролась поначалу. До самых рогов она была забрызгана грязью, и повсюду вокруг нее зеленые бугорки мха были ободраны.

Сперва она мычала с такой силой, что Яну казалось, что ее должно было быть слышно по всему Аскедаларна. Но никто, кроме него, не поднялся к болоту. Лишь только он понял, как обстоит дело, он, ни минуты не мешкая, помчался вниз к усадьбе за подмогой.

Работать пришлось очень долго. Надо было разложить по болоту доски и жерди и подсунуть под корову веревки, чтобы поднять ее. Когда они добрались до нее, она уже погрузилась по самую спину, и лишь ее голова торчала над трясиной.

Когда они наконец вытащили корову на твердую почву и доставили ее в Фаллу, им сообщили, что хозяйка приглашает всех, кто спасал корову, зайти на чашечку кофе.

Никто не проявил такого усердия в спасательных работах, как Ян из Скрулюкки. Вся заслуга в том, что корова была спасена, принадлежала ему. И подумать только, ведь это была корова, стоившая минимум двести риксдалеров!

Это была невероятная удача для Яна, потому что невозможно было себе представить, что новые хозяева не обратят внимания на такой подвиг.

Однажды нечто подобное случилось при старых хозяевах. Тогда сильно поранилась об изгородь лошадь. Тот, кто обнаружил лошадь и организовал ее доставку домой, получил от Эрика из Фаллы десять риксдалеров, хотя она поранилась так сильно, что Эрику пришлось ее пристрелить.

А корова была жива и совсем не пострадала. Было ясно, что на следующий день Ян сможет пойти к звонарю или к кому-нибудь другому, кто умеет писать, и попросить его написать письмо Кларе Гулле, чтобы она возвращалась домой.

Когда Ян вошел в хозяйскую избу в Фалле, то тут уж он, конечно, преисполнился гордости. Кофе разливала старая хозяйка Фаллы, и Ян не удивился, что она протянула ему чашку даже раньше, чем Ларсу Гуннарссону.

За кофе все только и говорили о том, каким молодцом был Ян. И только хозяева не сказали ничего. Ни новый хозяин, ни его жена не раскрыли рта, чтобы произнести хоть слово похвалы.

Но раз уж Ян теперь твердо знал, что трудные времена позади и счастье возвращается, то ему не сложно было утешиться.

Могло же ведь статься, что Ларс молчит только для того, чтобы придать больший вес тому, что он собирается сказать.

Он очень долго медлил с похвалой. Остальные тоже замолчали и выглядели несколько смущенно.

Когда старая хозяйка Фаллы стала предлагать еще кофе, многие застеснялись, и Ян тоже. «Ну вы-то выпейте, Ян! — сказала она. — Если бы вы не были так расторопны сегодня, мы бы лишились коровы, которая стоит целых двести риксдалеров».

После этого наступило глубокое молчание. Все обратили свои глаза к хозяину, потому что теперь не оставалось ничего другого, как ждать, что последуют слова благодарности и от него.

Он пару раз откашлялся, словно для того, чтобы то, что он собирался сказать, прозвучало достаточно весомо.

— Мне кажется, что в этом деле есть что-то немного странное, — сказал он. — Все мы знаем, что Ян должен двести риксдалеров, и все мы знаем, что именно эту сумму мне прошлой весной предлагали за Звездочку. Уж как-то больно удачно складывается для Яна, что Звездочка угодила сегодня в болото, а ему удалось ее спасти.

Ларс замолчал и еще раз откашлялся. Ян поднялся и подошел поближе, но ни он, ни кто другой не нашелся что ответить.

— Я не знаю, почему вышло так, что именно Ян услыхал рев коровы там, в болоте, — продолжал Ларс Гуннарссон. — Может, потому, что, когда произошло несчастье, он был еще ближе, чем уверяет. Может, потому, что он увидел возможность избавиться от долга, и именно он завел корову…

Тут Ян с такой силой ударил кулаком по столу, что чашки высоко подскочили на блюдечках.

— Ты судишь о других по себе, — сказал Ян. — Такое мог сделать ты, но не я. Знай же, что я замечаю твои хитрости. Однажды прошлой зимой ты…

Но как раз когда Ян собирался сказать нечто такое, что не могло бы кончиться не чем иным, как непримиримой враждой между ним и хозяевами, хозяйка Фаллы дернула его за рукав.

— Посмотрите на улицу, Ян! — сказала она.

Он посмотрел и увидел, что через двор идет Катрина с письмом в руке.

Это, наверное, было письмо от Клары Гулли, которого они с таким нетерпением ждали с тех самых пор, как она уехала. Катрина знала, как он обрадуется, и поэтому пришла с письмом сюда.

Ян растерянно огляделся. Много гневных слов вертелось на языке, но теперь на это не было времени. Какое значение для него могла иметь месть Ларсу Гуннарссону? Какой смысл ему было защищаться? Письмо притягивало его с силой, которой он не мог противостоять, и он оказался на улице возле Катрины раньше, чем люди в избе опомнились от испуга по поводу тех обвинений, что он чуть было не осмелился бросить хозяину.

АВГУСТ ДЭР НОЛЬ

Однажды вечером, когда с отъезда Клары Гулли из Скрулюкки прошло уже около месяца, в Аскедаларна пришел Август Дэр Ноль из Престеруда.

Многие годы он был товарищем Клары Гулли по школе в Эстанбю, где учился одновременно с ней. Это был серьезный и хороший парень, пользовавшийся доброй славой. Родители его были богаты, и никого не ожидало более спокойное и хорошее будущее.

Последние полгода он был в отъезде, и лишь вернувшись домой, узнал, что Клара Гулля отправилась по белу свету, чтобы заработать двести риксдалеров.

Ему случайно сказала об этом мать, и он, даже не дослушав ее, взял шапку и отправился в путь. После этого он уже не останавливался до тех пор, пока не оказался перед калиткой, ведущей в маленький зеленый двор Скрулюкки.

Но, дойдя до калитки, он не пошел дальше, а остановился и стал смотреть на избу.

Катрина заметила, что он там стоит, и решила отправиться к роднику за водой. Но он не поздоровался и ничем не показал, что хочет поговорить с ней.

Через некоторое время из лесу пришел Ян с охапкой дров. Когда Август Дэр Ноль увидел, что он приближается к калитке, он отошел в сторону, но как только Ян прошел через нее, вновь занял свое место.

Когда он простоял уже некоторое время, распахнулось окно избушки, до которой было прямо рукой подать. Он видел, как Ян сидит со своей трубкой по одну сторону окна, а Катрина со своим вязаньем — по другую.

— Да, любезная моя Катрина, — сказал Ян, — хорошо у нас сегодня вечером. Одного-единственного мне бы хотелось.

— Мне хотелось бы многого, — сказала Катрина, — и даже если бы я все получила, все равно осталась бы недовольна.

— Нет, мне хотелось бы только, чтобы сеточник или кто-нибудь другой, кто умеет читать, заглянул бы к нам в избу, — сказал Ян, — и почитал бы нам письмо Клары Гулли.

— Это письмо ты уже столько раз слышал, с тех пор как получил, что можешь прочесть его наизусть слово в слово, — ответила Катрина.

— Может, и так, — сказал Ян, — но все равно так приятно слушать, когда его читают. Тогда мне кажется, что девочка стоит тут и разговаривает со мной, и при каждом слове я вижу, как сияют ее глаза, обращенные ко мне.

— Да, я тоже не против послушать письмо еще разок, — сказала Катрина и посмотрела в окно. — Но в такой светлый и прекрасный вечер люди, верно, заняты другими делами. Нечего и ждать, что кто-нибудь заглянет в нашу избу.

— Если бы я мог послушать письмо Клары Гулли, пока я сижу тут и курю, это было бы слаще, чем белый хлеб к кофе, — сказал Ян. — Но я уж и так, конечно, надоел здесь всем в Аскедаларна своими просьбами почитать письмо. Уж и не знаю, к кому теперь обращаться.

Тут Ян вздрогнул от неожиданности. Не успел он это сказать, как дверь открылась и на пороге появился Август Дэр Ноль.

— Боже, ты пришел, прямо будто за тобой посылали, любезный мой Август, — сказал Ян, поздоровавшись и пригласив гостя сесть. — У меня тут есть письмо, которое я хотел попросить тебя почитать нам, старикам. Оно от твоей школьной приятельницы. Ты, верно, ничего не имеешь против, чтобы услышать, как у нее дела.

Август Дэр Ноль совершенно спокойно взял письмо и стал читать. Он медленно выговаривал слова, словно желая тут же впитать их в себя.

Когда он кончил, Ян сказал:

— Как удивительно хорошо ты читаешь, мой любезный Август. Никогда еще я не слыхал, чтобы слова Клары Гулли звучали так прекрасно, как в твоих устах. Не доставишь ли ты мне удовольствия и не прочтешь ли письмо еще раз?

Юноша прочитал письмо во второй раз с тем же благоговением. Казалось, будто он с пересохшим горлом приник к роднику с водой.

Закончив чтение, он сложил письмо и разгладил его рукой. Он уже собирался было отдать письмо, но тут, верно, заметил, что оно недостаточно хорошо сложено, и ему понадобилось сложить его снова.

После этого он продолжал сидеть в полном молчании. Ян попытался завести разговор, но из этого ничего не вышло. Наконец юноша поднялся и собрался уходить.

— Как это хорошо, когда тебе иногда помогут, — сказал Ян. — Мне бы нужна была помощь еще в одном деле. Это касается котенка Клары Гулли. Он, верно, теперь помрет, потому что у нас нет денег, чтобы кормить его, а я никак не могу решиться его прикончить, да и у Катрины рука не поднимается его утопить. Мы как раз толковали, что надо бы поговорить с кем-нибудь посторонним.

Август Дэр Ноль, запинаясь, пробормотал несколько никому не слышных слов.

— Посади этого котенка в корзинку, Катрина, — продолжал Ян, — Август заберет его и сделает так, чтоб нам его больше не видеть.

Жена взяла маленького белого котенка, спавшего на кровати, посадила его в старую корзинку, повязала сверху косынку и вручила бедному парню.

— Я буду рад избавиться от этого котенка, — сказал Ян. — Он такой веселый и ловкий и уж больно похож на саму Клару Гуллю. Лучше пусть его тут не будет.

Юноша Дэр Ноль молча пошел к двери, но вдруг он обернулся, взял Яна за руку и пожал ее.

— Спасибо! — сказал он. — Вы и сами не знаете, как много вы мне дали.

«Не будь так в этом уверен, любезный мой Август Дэр Ноль, — сказал Ян из Скрулюкки про себя, когда юноша ушел. — В таких делах я разбираюсь. Я знаю, что я дал тебе, и знаю, кто научил меня этому».

ПЕРВОЕ ОКТЯБРЯ

Всю вторую половину дня первого октября Ян из Скрулюкки пролежал одетым на кровати, отвернувшись лицом к стене, и из него невозможно было вытянуть ни слова.

Утром они с Катриной ходили на пристань встречать свою маленькую девочку. И не потому, что она написала, что приедет, — она, конечно, этого не сделала. Просто Ян вычислил, что должно было быть именно так.

Ведь именно в этот день надо было заплатить Ларсу Гуннарссону, и значит, Клара Гулля должна была приехать с деньгами домой именно в этот день. Что она приедет домой раньше, он не ждал. Ей ведь нужно было пробыть в Стокгольме как можно дольше, чтобы заработать такую большую сумму. Но что она задержится дольше, он тоже не мог предположить, потому что если ей так и не удалось наскрести этих денег, то у нее не было никакой причины оставаться там после первого октября.

Пока Ян стоял на пристани и ждал, он говорил себе, что, когда девочка увидит их с парохода, она, верно, прикинется грустной и, как только сойдет на берег, скажет, что ей так и не удалось собрать достаточно денег.

И когда она это скажет, Ян с Катриной оба притворятся, что поверили ее словам, и Ян скажет, что не может понять, как она посмела вернуться домой, хорошо зная, что их с Катриной ничего, кроме денег, не интересует.

Он был уверен, что, еще не сойдя с пристани, она вынет из кармана юбки толстый бумажник и отдаст им в руки.

Он решил, что позволит Катрине принять и пересчитать деньги. Сам же он будет просто стоять и смотреть на Клару Гуллю.

Она, конечно, заметит, что его ничто не волнует, кроме того, что она вернулась домой, и скажет, что он все такой же чудак, как и до ее отъезда.

Такой представлял себе Ян их первую встречу. Но мечты так и не сбылись.

В этот день им с Катриной не пришлось особенно долго ждать на пристани. Пароход пришел даже раньше времени. Но когда он причалил, то оказался настолько переполненным товарами и людьми, направляющимися на большую ярмарку в Бру, что в первое мгновение было невозможно увидеть, на борту Клара Гулля или нет.

Ян ожидал, что она первой сбежит по трапу, но появились лишь двое мужчин. Когда же она не показалась и потом, Ян попытался справиться о ней на пароходе. Но он никуда не мог пробиться в этой толчее. Все равно он был настолько уверен, что она на пароходе, что, когда начали убирать трап, закричал капитану, чтобы он Бога ради задержал отход. Есть еще один человек, кому надо сойти на берег.

Капитан спросил матросов, но те ответили, что больше никаких пассажиров до пристани Свартшё нет, и пароход отчалил. Им с Катриной пришлось идти домой одним, и как только он вошел в избу, он бросился на кровать. Он настолько устал и был так разбит, что не мог представить себе, откуда у него когда-нибудь возьмутся силы, чтобы снова встать.

Жители Аскедаларна видели, как они возвращались с пристани без Клары Гулли, и их всех очень интересовало, что же теперь будет. Один за другим соседи придумывали повод, чтобы пойти в Скрулюкку и разузнать, как там дела.

Это правда, что Клары Гулли не было на пароходе? А правда, что они не получили от нее ни письма, ни привета за весь сентябрь месяц?

Ян не отвечал ни слова на все эти расспросы. Он лежал не шевелясь, кто бы ни заходил.

Катрина была вынуждена отвечать, как могла. Соседи, верно, думают, что он лежит так потому, что расстроен тем, что лишится избы. Ну и пусть думают. Ему было совершенно все равно.

Жена плакала и жаловалась, и те, кто заходил, считали, что должны посидеть, чтобы выразить ей свое сочувствие и сказать то, что им удавалось придумать в утешение.

Не может быть, чтобы Ларсу Гуннарссону позволили отобрать у них избу. Старая хозяйка Фаллы не допустит, чтобы это случилось. Она всегда прежде была справедливым и честным человеком.

И день ведь еще не кончился. Клара Гулля, может быть, все же даст о себе знать прежде, чем будет поздно. Да, но это, конечно, при условии, что ей удалось заработать двести риксдалеров за неполных три месяца. Но ведь этой девочке всегда так невероятно везло.

Они сидели и взвешивали доводы за и против. Катрина напомнила им, что в первые недели Клара Гулля не смогла ничего заработать. Она поселилась у людей из Свартшё, переехавших в Стокгольм, но у них она должна была за себя платить.

Но потом ей ужасно повезло. Она встретила на улице того самого торговца, что подарил ей красное платье, и он помог ей получить место.

А разве нельзя предположить, что он достал ей и денег? В этом нет ничего невозможного.

Нет, конечно, ничего невозможного в этом нет, сказала Катрина, но сейчас она ни сама не приехала, ни письмо не прислала. И надо понимать, что ничего у нее не получилось.

Всем сидящим в избе становилось с каждой минутой все страшнее. Они чувствовали, что скоро с теми, кто здесь живет, произойдет что-то ужасное.

Когда они уже совсем загрустили, дверь снова отворилась, и вошел человек, которого вряд ли когда-либо прежде видали в Аскедаларна, потому что не в его привычках было захаживать в подобное захолустье.

Когда он вошел, в избе воцарилась тишина, какая бывает зимней ночью в лесу. Все глаза были прикованы к нему, кроме глаз Яна, поскольку он не пошевельнулся, хотя Катрина и прошептала ему, что к ним пришел депутат риксдага Карл Карлссон из Стурвика.

Депутат держал в руке свернутую бумагу, и все посчитали, что он прислан новым хозяином Фаллы, чтобы объявить жителям Скрулюкки, что будет с ними теперь, когда они не смогли заплатить ему то, чего он требовал.

На Карла Карлссона было устремлено много озабоченных взглядов, но он сохранял обычный важный вид, и никто не мог догадаться, насколько тяжелым будет удар, который он приехал нанести.

Сперва он протянул руку Катрине, а затем всем остальным. Все по очереди встали и поздоровались. Единственным, кто не пошевелился, был Ян.

— Я не очень-то хорошо ориентируюсь в этих местах, — сказал депутат риксдага. — Но это ведь то место Аскедаларна, которое называется Скрулюкка?

Да, именно так. Все утвердительно закивали в ответ, но никто в избе не был в состоянии вымолвить хоть что-нибудь внятное. Все просто поразились тому, насколько сохранила присутствие духа Катрина: она подтолкнула Бёрье, чтобы он встал и уступил место депутату риксдага.

Тот пододвинул стул к столу и прежде всего положил на него свернутую бумагу. Затем он достал коробочку жевательного табаку и положил рядом с бумагой. После этого из футляра были вынуты очки и протерты голубым клетчатым носовым платком.

Закончив эти приготовления, он еще раз обвел всех по очереди взглядом. Сидевшие здесь были настолько мелкими людьми, что он вовсе не помнил, как их зовут.

— Мне надо поговорить с Яном Андерссоном из Скрулюкки, — сказал он.

— Вон он там лежит, — сказал сеточник и показал на кровать.

— Он болен? — спросил депутат.

— Да нет, — сказали сразу несколько человек.

— И он не пьян, — добавил Бёрье.

— И не спит, — сказал сеточник.

— Он очень далеко ходил сегодня и устал, — сказала Катрина. Она сочла, что лучше всего объяснить дело таким образом.

Тут же она склонилась над мужем и попробовала заставить его подняться.

Но Ян продолжал лежать не шевелясь.

— Он понимает, что я говорю? — спросил депутат риксдага.

— Да, конечно, понимает, — заверили все сидевшие.

— Он, должно быть, не ждет никаких хороших новостей, раз его пришел навестить депутат риксдага Карл Карлссон из Стурвика, — сказал сеточник.

Депутат повернул голову и посмотрел на сеточника своими маленькими, налитыми кровью глазами.

— Уль Бенгтса из Юстерсбюн не всегда ведь так боялся встречи с Карлом Карлссоном из Стурвика, — сказал он.

Затем он снова повернулся к столу и начал читать письмо.

А все остальные были просто вне себя от изумления. Голос его звучал дружелюбно, да и больше того — он чуть ли не улыбнулся!

— Дело в том, — сказал депутат риксдага, — что несколько дней тому назад я получил письмо от девушки, именующей себя Клара Фина Гуллеборг Янсдоттер из Скрулюкки. В этом письме она сообщает, что уехала из дома, чтобы заработать двести риксдалеров, которые ее родители должны заплатить Ларсу Гуннарссону из Фаллы первого октября за право владеть землей, на которой построена их изба.

Тут он сделал паузу, чтобы слушатели могли лучше следить за его словами.

— И вот она посылает мне деньги, — продолжал депутат, — и просит меня поехать в Аскедаларна и как следует оформить дело с новым хозяином Фаллы, чтобы он потом не смог больше причинить неприятностей. Это очень умная девушка, — сказал он и свернул письмо. — Она с самого начала обращается ко мне. Если бы все поступали, как она, дела в этом приходе шли бы куда лучше.

Прежде чем он договорил, Ян уже сидел на краю кровати.

— А девочка? Где же она?

— Теперь же я должен спросить, согласны ли родители с дочерью и поручают ли они мне завершить…

— А девочка, девочка? — прервал Ян. — Где же она?

— Где девочка? — проговорил депутат риксдага и посмотрел в письмо. — Она пишет, что у нее не было никакой возможности заработать все эти деньги за каких-то два месяца. Но она получила место у доброй госпожи, которая дала ей часть денег вперед, и теперь ей придется остаться у нее до тех пор, пока она не расплатится.

— Значит, она не вернется домой? — сказал Ян.

— В ближайшее время — нет, насколько я могу судить, — сказал депутат.

Ян лег на кровать и отвернулся к стене, как прежде.

Что ему было за дело до избы и всего остального? Какой смысл ему жить, если девочка не вернется?

МЕЧТАНИЯ НАЧИНАЮТСЯ

Первые недели после посещения депутата риксдага Ян из Скрулюкки не мог ничем заниматься. Он только лежал в постели и горевал.

Каждое утро он вставал, одевался и собирался идти в Фаллу на работу. Но не успевал он выйти за дверь, как чувствовал такую смертельную усталость и такой упадок сил, что ему ничего не оставалось делать, как только снова лечь.

Катрина старалась быть с ним терпеливой, потому что она ведь знала, что тоска — все равно что другие болезни: нужно время, чтобы она прошла. Но ее все же интересовало, сколько же должно пройти времени, прежде чем такая тоска, какую испытывал Ян по Кларе Гулле, отступит. Может, он пролежит так до самого Рождества, а может, и всю зиму?

Так бы оно наверняка и получилось, если бы однажды вечером старый сеточник не зашел в Скрулюкку узнать, как дела, и не был бы приглашен выпить кофе.

Сеточник всегда был молчаливым, как человек, мысли которого витают где-то далеко и который не особенно следит за тем, что происходит поблизости. Но когда кофе был уже налит в чашки и он вылил его на блюдечко, чтобы дать ему остыть, он, верно, посчитал, что следует что-нибудь сказать.

— Я думаю, что сегодня все-таки должно прийти письмо от Клары Гулли. Я чувствую это, — сказал он.

— Мы же получили от нее привет в письме к депутату две недели назад, — ответила Катрина.

Прежде чем сказать что-нибудь еще, сеточник пару раз подул на кофе. Затем он снова счел уместным нарушить несколькими словами затянувшееся молчание.

— Могло же ведь с ней случиться что-нибудь хорошее, о чем ей захотелось бы вам написать.

— Что же это может быть такое хорошее? — удивилась Катрина. — Когда человек трудится, один день похож на другой.

Сеточник откусил кусочек сахара и большими глотками выпил кофе. После того как он это проделал, в избе воцарилась такая тишина, что его просто охватил ужас.

— Могло же ведь случиться, что Клара Гулля встретила на улице человека, — выпалил он и понуро уставился прямо перед собой своими погасшими глазами. Трудно было поверить, что он сам понимает, что говорит.

Катрина не посчитала нужным что-нибудь на это ответить. Она наполнила его чашку, не сказав ни слова.

— Могло же ведь статься, что тем, кого она встретила, была какая-нибудь старая госпожа, которой трудно ходить и которая упала, как раз когда Клара Гулля шла мимо, — продолжал сеточник с таким же отсутствующим видом, как раньше.

— Разве тут есть о чем писать? — сказала Катрина, похоже порядком уставшая от его настойчивости.

— Ну, представьте, а если Клара Гулля остановилась и помогла ей подняться, — сказал сеточник, — и эта старая госпожа так обрадовалась помощи, что тут же вынула бумажник и дала девушке целых десять риксдалеров! Это все-таки, пожалуй, такое, о чем стоит рассказать.

— Стоило бы, конечно, — сказала Катрина, в голосе которой ощущалось нетерпение, — если бы это было правдой. А это всего лишь ваши выдумки.

— Это хорошо, пока человек может устраивать себе воображаемые праздники, — оправдываясь, сказал сеточник. — Они приятнее настоящих.

— Да, уж вам-то довелось испытать и те и другие, — сказала Катрина.

Сразу вслед за этим сеточник ушел, и Катрина даже думать забыла обо всей этой истории, как только он скрылся.

Что касается Яна, то и он тоже поначалу отнесся к этому как к пустой болтовне. Но, лежа в постели безо всякого дела, он начал раздумывать: а не могло ли за этими словами быть скрытого смысла?

Разве не странный тон был у сеточника, когда он говорил о письме? Неужели он мог сидеть и выстраивать такую длинную цепочку только для того, чтобы что-нибудь сказать? Может, он что-нибудь слышал? Может, он получил письмо от Клары Гулли?

Ведь может же быть, что ей выпало такое большое счастье, что она не осмеливается послать известие о нем прямо родителям. Может быть, она написала сеточнику и попросила, чтобы он их подготовил. Это он и пытался сделать сегодня вечером, хотя они так ничего и не поняли.

«Завтра он придет снова, — подумал Ян, — и тогда мы услышим всю правду».

Но как бы там ни было, сеточник не пришел снова ни в этот день, ни на следующий. На третий день нетерпение Яна было уже настолько сильно, что он встал и пошел к соседу, чтобы узнать, был ли какой-то смысл в его словах.

Старик сидел один и был занят старой сетью, которую ему доверили починить. Когда пришел Ян, он обрадовался. У него так разыгралась подагра, что в последние дни он не мог выходить из дому.

Ян не хотел прямо спрашивать его, получил ли он письмо от Клары Гулли. Он подумал, что легче доберется до цели, если пойдет по пути, проложенному сеточником.

— Я тут думал о том, что вы рассказали о Кларе Гулле, когда были у нас в последний раз, — сказал он.

Старик поднял глаза от работы. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, на что намекает Ян.

— Это была просто моя маленькая выдумка, — сказал он.

Ян подошел к нему вплотную.

— Все равно приятно было послушать, — сказал он. — Вы, может быть, могли бы рассказать и больше, если бы Катрина не была такой недоверчивой.

— Ну конечно, — сказал сеточник, — это ведь из числа тех удовольствий, что мы можем позволить себе здесь, в Аскедаларна.

— Я подумал, — сказал Ян, совершенно осмелев от поддержки, — может быть, история не кончилась на том, что старая госпожа дала Кларе Гулле десять риксдалеров. Может быть, она еще и пригласила ее в гости?

— Да, может быть и так, — сказал сеточник.

— А может быть, она так богата, что владеет целым каменным домом? — предположил Ян.

— Не так уж глупо придумано, Ян, — похвалил старик.

— Может быть, эта богатая госпожа заплатит долг Клары Гулли? — начал было Ян, но тут же замолчал, потому что в избу вошла невестка старика, а ее он не хотел посвящать в эту тайну.

— О, вы сегодня вышли из дому, Ян? — сказала она. — Это хорошо, что вам стало лучше.

— За это я должен благодарить доброго моего Уль Бенгтсу, — сказал Ян заговорщицким тоном. — Это он меня вылечил.

Он попрощался и тут же ушел. Старик долго сидел и смотрел ему вслед.

— Слышь, Лиса, а я и не знаю, что он имеет в виду, говоря, будто я его вылечил, — сказал он. — Ведь не начал же он…

СЕМЕЙНЫЕ РЕЛИКВИИ

Однажды осенним вечером Ян шел домой из Фаллы, где целый день был занят молотьбой. После того разговора с сеточником у него вновь появилось желание работать. Он считал, что должен делать все возможное, чтобы продержаться. Тогда, когда маленькая девочка вернется, ей не придется стыдиться того, что ее родители опустились до нищеты.

Когда Ян уже отошел на такое расстояние, что его нельзя было увидеть из окон хозяйской усадьбы, навстречу ему на дорогу вышла женщина. Уже стемнело, но Ян сразу узнал, что это была сама хозяйка, не новая, та, что замужем за Ларсом Гуннарссоном, а старая, настоящая хозяйка Фаллы.

Она шла, завернувшись в большую шаль, доходившую до подола ее юбки. Ян никогда прежде не видел, чтобы она так куталась, и подумал, уж не заболела ли она. Она плохо выглядела в последнее время. Когда прошлой весной умер Эрик из Фаллы, у нее на голове не было ни единой белой пряди, а теперь, спустя полгода, Яну казалось, что у нее вряд ли сохранилась хоть одна черная.

Она остановилась, поздоровалась, и они разговорились. Она не сказала ничего такого, что указывало бы на то, что она вышла специально, чтобы дождаться Яна, но он чувствовал, что это так. У него мелькнула мысль, что она, может быть, хочет поговорить с ним о Кларе Гулле, и он был довольно неприятно удивлен, когда она начала совсем с другого.

— Скажите, Ян, — сказала она, — вы помните старого владельца Фаллы, моего отца, который был хозяином усадьбы до того, как там появился Эрик?

— Как же я могу его не помнить? — сказал Ян. — Мне было, пожалуй, по меньшей мере двенадцать лет, когда он умер.

— Ему достался хороший зять, — сказала старая хозяйка.

— Да, это уж точно, — подтвердил Ян.

Она немного помолчала и пару раз вздохнула, прежде чем снова заговорить.

— Мне нужно спросить вашего совета в одном деле, Ян. Вы ведь не такой, что будете болтать о том, что я скажу, направо и налево?

— Нет, я умею молчать.

— Да, мне кажется, что я заметила это в этом году.

У Яна снова появилась надежда. Было бы не так уж неразумно, если бы Клара Гулля обратилась к хозяйке Фаллы и попросила ее рассказать родителям о том великом событии, которое с ней произошло.

Старый сеточник слег с подагрой сразу же после того разговора, который прервала его невестка, и ему было настолько плохо, что Ян уже несколько недель не мог пойти поговорить с ним. Теперь же он встал на ноги, но был все еще очень слаб, и самым ужасным было то, что он, казалось, потерял после болезни память. Ян все ждал, что он сам скажет что-нибудь о письме Клары Гулли, но он ничего не говорил и никаких намеков не понимал, и тогда Ян спросил его прямо.

Старик стал утверждать, что не получал никакого письма. Он даже выдвинул ящик стола и откинул крышку сундука с одеждой, чтобы показать Яну, что там нет никакого письма.

Он, конечно, забыл, что он с ним сделал. Нечего удивляться, если девочка теперь обратилась к хозяйке Фаллы. Жаль, что она не сделала этого с самого начала.

Хозяйка Фаллы довольно долго стояла молча и сомневаясь, и Ян успел настолько утвердиться в своем мнении, что ему было очень трудно уследить за ходом ее мыслей, когда она вновь заговорила о своем отце.

— Когда отец лежал при смерти, он подозвал Эрика к кровати и поблагодарил его за то, что тот был добр к нему, хотя он много лет был немощен и не мог приносить никакой пользы. «Не думайте об этом, отец, — сказал Эрик. — Как бы долго вы ни пожелали остаться с нами, мы будем только рады». Да, так он сказал, и так он и думал.

— Да, он наверняка так и думал, — сказал Ян. — Эрик никогда не лукавил.

— Погодите, Ян! — сказала хозяйка Фаллы. — Мы пока будем говорить только о стариках. Вы помните длинную трость с серебряным набалдашником, с которой отец обычно ходил?

— Да, и ее, и высокую шапку, которую он надевал, когда шел в церковь.

— Ах, вы помните и картуз тоже? Знаете, что сделал отец, когда лежал при смерти? Так вот, он послал меня за тростью и картузом и отдал их Эрику. «Я мог бы подарить тебе что-нибудь более ценное, — сказал он, — но я дарю тебе эти вещи, потому что это большая честь для тебя — получить то, что всем знакомо и про что все знают, что я этим пользовался. Это будет лучшим свидетельством моего отношения к тебе».

— Да, уж конечно, это было хорошим свидетельством, и к тому же он это заслужил.

Как только Ян сказал это, он заметил, как хозяйка Фаллы запахнула шаль. У нее там определенно что-то было спрятано. Это ведь могла быть посылка от Клары Гулли. Да, она, наверное, дойдет до нее, когда настанет время. Разговор об отце и его подарке — это только повод, чтобы перейти к этому.

— Я много раз рассказывала об этом детям, и Ларсу Гуннарссону тоже, — сказала хозяйка Фаллы, — и прошлой весной, когда Эрик болел, я думаю, что и он, и Анна ждали, что Ларса позовут к постели, как когда-то позвали Эрика. Я достала эти вещи, чтобы они были под рукой, если он захочет подарить их Ларсу. Но у него и в мыслях этого не было.

Голос хозяйки Фаллы задрожал, и когда она вновь заговорила, в нем чувствовались страх и сомнение.

— Однажды, когда мы были одни, я спросила, как он хочет поступить, и тогда он сказал, что, если хочу, я могу подарить эти вещи Ларсу, когда он умрет. У него нет сил, чтобы держать речь, сказал он.

С этими словами хозяйка Фаллы распахнула свою большую шаль, и тут Ян увидел, что она держала под ней необыкновенно длинную трость с большим набалдашником из серебра и жесткий картуз с высокой тульей.

— Есть такие слова, которые языку слишком тяжело выговаривать, — сказала она с величайшей серьезностью. — Если хотите, ответьте мне только одним знаком, Ян: могу я подарить это Ларсу Гуннарссону?

Ян отступил на шаг. Вопрос касался того, от чего его мысли были уже так далеки. Ему казалось, что со смерти Эрика из Фаллы прошло так много времени, что он вряд ли и помнил то, как было дело.

— Вы понимаете, Ян, что я больше ничего не хочу знать, кроме того, может ли Ларс принять трость и шапку с тем же правом, что Эрик, а вы ведь это знаете, вы же были вместе с ним в лесу.

— Для меня, конечно, было бы хорошо, — добавила она, поскольку Ян продолжал молчать, — если бы я могла подарить их Ларсу. Я полагаю, что тогда отношения промеж моих молодых дома стали бы лучше.

Голос снова выдал ее, и Ян начал понимать, почему она так постарела. Сам он был настолько поглощен другим, что и не помышлял уже о мести новому хозяину.

— Лучше смириться и все простить, — сказал он. — Этим можно добиться большего.

Старуха глубоко вздохнула.

— Значит, вы говорите так? Тогда все именно так и есть, как я думала, — сказала она. Она выпрямилась, став просто ужасно высокой. — Я не спрашиваю вас, как было дело. Мне лучше ничего не знать. Но ясно одно: Ларе Гуннарссон никогда не получит трость моего отца.

Она уже повернулась было, чтобы уйти, как вдруг остановилась.

— Послушайте, Ян, — сказала она, — вы можете забрать трость вместе с шапкой. Я хочу, чтобы они были в хороших и верных руках. Я не смею нести их обратно домой. Меня могут заставить подарить их Ларсу. Возьмите их на память о старом хозяине, который всегда хорошо к вам относился!

Она пошла своей дорогой, высокая и гордая, а Ян остался стоять с тростью и шапкой в руках.

Он просто не понимал, как это произошло. Такой высокой чести он никогда и ждать-то не мог. Неужели теперь эти семейные реликвии станут его собственностью?

Но он сразу же нашел объяснение. Все дело было в Кларе Гулле. Хозяйка Фаллы знала, что он скоро так возвысится, что нет такой вещи, которая была бы слишком хороша для него. Да, если бы трость была из серебра, а шапка — из золота, тогда бы они, может быть, даже больше подошли для отца Клары Гулли.

ВСЯ В ШЕЛКАХ

Никакого письма от Клары Гулли ни отцу, ни матери не приходило. Но это было не так уж и важно теперь, когда стало понятно, что она молчит только для того, чтобы они еще больше удивились и обрадовались, когда настанет время и она объявит им великую новость.

Но все равно, Яну повезло, что ему удалось немного подсмотреть в ее карты, потому что иначе его легко смогли бы одурачить другие люди, полагавшие, что знают больше него о судьбе Клары Гулли.

Вот, например, взять хотя бы поход Катрины в церковь.

Катрина сходила в церковь в первое воскресенье адвента[4] и вернулась напуганной и расстроенной.

Она увидела, что двое молодых парней, которые осенью работали на стройке в Стокгольме, стоят и разговаривают с другими парнями и девушками. Когда Катрина их увидела, она подумала, что, возможно, сумеет что-нибудь разузнать о Кларе Гулле, и подошла к ним, чтобы спросить.

Они явно рассказывали о каких-то веселых приключениях. Парни, по крайней мере, хохотали так громко, что Катрина сочла это совершенно неподобающим, раз уж они стоят около самой церкви. Верно, и до них самих это дошло, потому что, когда Катрина приблизилась к ним, они сразу стали толкать друг друга и замолчали.

Она услышала только несколько слов, произнесенных парнем, который стоял к ней спиной и не видел ее.

— И представляете, она была вся в шелках! — сказал он.

В этот момент молодая девушка с такой силой толкнула его, что он сразу замолчал. Он обернулся, и его лицо побагровело, когда он увидел, что Катрина стоит прямо позади него. Но он тут же вскинул голову и громко сказал:

— Чего тебе? Почему это я не могу сказать, что королева была вся в шелках?

Когда он произнес эти слова, вся молодежь захохотала еще пуще прежнего. Катрина просто прошла мимо них, так и не решившись о чем-нибудь спросить.

Она пришла домой из церкви настолько расстроенной, что Ян стал было рассказывать ей о том, как в действительности обстояло дело с Кларой Гуллей, но опомнился и только попросил ее еще раз повторить то, что они сказали о королеве.

Она повторила.

— Но ты же понимаешь, что они сказали это только для того, чтобы запутать меня, — добавила она.

Ян не сказал ровным счетом ничего. Но он не удержался и слегка улыбнулся.

— О чем это ты думаешь? — спросила Катрина. — У тебя в последнее время такое странное выражение лица. Ты-то ведь всяко не знаешь, что они имели в виду?

— Да, конечно же, я этого не знаю, — сказал Ян, — но нам надо, любезная моя Катрина, настолько-то уж полагаться на нашу девочку, чтобы верить, что все идет, как должно.

— Я так испугалась…

— Еще не время говорить ни им, ни мне, — перебил ее Ян. — Это Клара Гулля сама попросила их ничего не говорить нам, и мы должны сохранять спокойствие, слышишь, Катрина, должны.

ЗВЕЗДЫ

В один прекрасный день, когда после отъезда маленькой девочки из Скрулюкки прошло уже около восьми месяцев, на ток Фаллы, где Ян был занят молотьбой, пришла Безумная Ингборг.

Безумная Ингборг была племянницей Яна, но он редко ее видел, потому что она боялась Катрины. Наверное, чтобы избежать встречи с его женой, она и разыскала его в Фалле посреди рабочего дня.

Ян не очень-то обрадовался, когда увидел ее. Она не была по-настоящему безумной, конечно же нет, но она была совершенно неуправляемой и ужасно много болтала. Он по-прежнему продолжал колотить цепом, не обращая на нее внимания.

— Прекрати молотить, Ян, — сказала она, — а то я не смогу рассказать, что мне сегодня приснилось!

— Лучше бы ты пришла в другой раз, Ингборг, — сказал Ян. — Как только Ларс Гуннарссон услышит, что я отдыхаю от молотьбы, он придет сюда посмотреть, что тут происходит.

— Я быстренько-быстренько управлюсь, — сказала Безумная Ингборг. — Ты же помнишь, что я была дома самой проворной из всех братьев и сестер. Впрочем, все остальные вообще ни на что не годились, так что тут и хвастать-то нечем.

— Ты собиралась рассказать о своем сне, — напомнил Ян.

— Сейчас, сейчас! Ты не бойся. Я понимаю. Строгий хозяин теперь в Фалле, строгий хозяин. Но ты не бойся меня, слышь! Ты не получишь из-за меня нагоняй. Нет нужды бояться, когда имеешь дело с таким умным человеком, как я.

Яну очень хотелось послушать, что ей могло про него присниться, потому что как ни уверен он был в своих великих надеждах, все же повсюду искал им подтверждения. Но мысли Безумной Ингборг уже работали в своем направлении, и ее нелегко было остановить.

Она подошла к Яну вплотную и при каждой новой фразе все ниже наклонялась вперед. Голова ее тряслась, глаза были зажмурены, а говорила она так, что слова, словно брызги, вылетали у нее изо рта.

— Ты не должен бояться, — сказала она. — Неужели я стала бы разговаривать с человеком, который занят молотьбой в Фалле, если бы не знала, что хозяин ушел в лес, а хозяйка торгует маслом в деревне? «Всегда держи их перед глазами», — написано в катехизисе. Это-то уж я знаю. Я никогда не прихожу, когда меня могут увидеть.

— Отойди в сторону, Ингборг! — сказал Ян. — А то я могу случайно задеть тебя цепом!

— Подумать только, как вы, мальчишки, лупили меня в прежние-то времена! — сказала она. — Лупят меня и теперь. Но когда нас должны были проверять по Закону Божьему, уж тут-то сильна была я. «Никто не может провести Ингборг, — говорит пробст, — она знает свой урок». И я в доброй дружбе с маленькими мамзелями из Лёвдала. Рассказываю им катехизис, и вопросы, и ответы, от начала до конца. Представляешь, какая у меня память! Я еще и Библию знаю, и всю книгу псалмов, и все проповеди пробста. Рассказать тебе что-нибудь или тебе больше хочется, чтобы я спела?

Ян уже больше ничего не отвечал. Он снова принялся молотить.

Но и после этого она не ушла. Она уселась на сноп соломы и сперва пропела псалом из целых двадцати стихов, а затем рассказала несколько глав из Библии. Наконец она ушла, даже не попрощавшись, и довольно долго ее не было. Но внезапно она снова появилась в воротах гумна.

— Молчи, молчи! — сказала она. — Теперь мы больше не будем говорить ни о чем, кроме того, о чем следует. Только молчи!

Она подняла указательный палец вверх и застыла с широко открытыми глазами.

— Никаких других мыслей, никаких других мыслей! — сказала она. — Только о деле. Только перестань молотить!

Она подождала, пока Ян подчинился.

— Ты приходил ко мне сегодня ночью во сне, вот так-то. Ты пришел ко мне, и я сказала так: «Ты что, гуляешь, Ян из Аскедаларна?» — «Нет, — сказал ты, — теперь меня зовут Ян из Ленгтедаларна — Долины Тоски». — «Вот как, добро пожаловать! — сказала я. — Я прожила здесь всю свою жизнь».

И она исчезла из ворот. Ян был поражен ее словами. Он не сразу взялся за работу, а стоял и размышлял.

Через несколько мгновений она снова появилась.

— Теперь я вспомнила, зачем пришла сюда, — сказала она. — Мне надо было показать тебе мои звезды.

На руке у нее висела маленькая корзинка, обвязанная платком. Пока она мучалась, развязывая узел, она беспрерывно говорила.

— Это настоящие звезды. Когда человек живет в Долине Тоски, он не довольствуется земными вещами, а вынужден отправляться на поиски звезд. Нет никакого другого средства. Тебе тоже теперь придется идти искать их.

— Ну нет, знаешь, Ингборг, — сказал Ян, — я уж буду держаться того, что есть на земле.

— Ради Бога, замолчи! — сказала Безумная Ингборг. — Ты что, думаешь, я такая дура, ищу те звезды, что на небе? Я разыскиваю только те, что упали. Я ведь, насколько мне известно, человек разумный.

Она открыла корзинку, и Ян увидел, что там было полно самых разных звезд, которые она, должно быть, навыпрашивала в господских усадьбах. Это были звезды из олова, бумаги и стекла, рождественские елочные украшения и обертки от конфет.

— Это настоящие звезды, — сказала она. — Они упали с неба. Ты единственный, кому я их показала, и когда тебе понадобится, ты можешь взять несколько штук.

— Спасибо тебе, Ингборг! — сказал Ян. — Когда наступит такое время, что мне понадобятся звезды, а оно, может быть, наступит довольно скоро, я не собираюсь просить их у тебя.

Теперь она наконец совсем ушла, но прошло некоторое время, прежде чем Ян принялся молотить.

Это был еще один знак. И не потому, что такая слабоумная, как Ингборг, знала что-нибудь о судьбе Клары Гулли, но она была из тех, что нюхом чуют, когда должно произойти что-нибудь необыкновенное. Она могла слышать и видеть то, о чем умные люди не имеют никакого понятия.

В ОЖИДАНИИ

Инженер Буреус из Борга имел обыкновение почти каждый день заворачивать на пристань, чтобы встретить пароход, и в этом не было ничего удивительного. Ему и надо-то было всего лишь пройти через прекрасный еловый парк, а уж с пароходом всегда приезжал кто-нибудь, с кем он мог перекинуться парой слов, чтобы таким образом внести некоторое разнообразие в монотонную сельскую жизнь.

Как раз на границе парка, где дорога внезапно круто спускалась к пристани, из земли торчало несколько больших голых каменных плит, и часто случалось, что приходившие издалека люди садились на них, ожидая парохода. А возле боргской пристани всегда было много ожидающих, потому что никогда нельзя было точно знать, когда придет пароход. Он редко приходил раньше двенадцати, но быть совершенно уверенным, что он не окажется у пристани уже в одиннадцать часов, тоже было нельзя. В том, что пароход задерживался аж до часу или двух, опять-таки не было ничего необычного, поэтому предусмотрительные люди, приходившие к пристани около десяти, вполне могли просидеть здесь всю первую половину дня.

Инженеру Буреусу хорошо было видно озеро Лёвен из окна его комнаты в Борге. Он видел, когда пароход показывался из-за мыса, и никогда не приходил на пристань раньше времени. Таким образом, ему самому не было необходимости сидеть на этих камнях ожидания, и он, проходя мимо, лишь бросал взгляд на тех, кто там сидел.

Но он не мог не обратить внимания на маленького человека с кротким и добрым выражением лица, который сидел и ждал здесь день за днем. Он держался совершенно спокойно и безразлично до тех самых пор, пока не показывался пароход. Тогда он вскакивал с сияющим от радости лицом. Он опрометью сбегал с горы и вставал на самом дальнем конце пристани, словно был уверен, что встретит кого-то. Но ни один приезжий никогда к нему не подходил. Когда корабль отчаливал, он оставался стоять так же одиноко, как и прежде.

Радости на его лице уже не было, и когда он отправлялся домой, то выглядел старым и усталым. Было даже страшно, хватит ли у него сил подняться в гору.

Инженер Буреус не знал этого человека, но в один прекрасный солнечный день, когда он снова увидел его сидящим и неотрывно глядящим в сторону озера, он заговорил с ним. Он вскоре узнал, что у этого человека уехала дочь и сегодня ее ждут домой.

— А вы точно знаете, что она приедет сегодня? — спросил инженер. — Я вижу, что вы сидите здесь и ждете уже несколько месяцев. Должно быть, раньше в письмах она вводила вас в заблуждение.

— О нет, конечно же нет, — смиренно сказал человек. — Ни в какое заблуждение она нас не вводила.

— О, Боже мой, — сказал инженер и немного разгорячился, поскольку был господином вспыльчивым, — что же вы хотите сказать? Вы тут сидели и ждали день за днем, а она все не приезжала, и при этом не вводила вас в заблуждение!

— Да, — сказал маленький человек и поднял на инженера свои добрые, ясные глаза, — она не могла этого сделать. От нее вообще не было никаких вестей.

— Вы вообще не получали никаких писем? — спросил инженер.

— Нет, у нас не было от нее вестей с первого октября прошлого года.

— Но зачем же вы сюда приходите? — поинтересовался инженер. — Вы же каждое утро сидите здесь, ничего не делая. Неужели у вас есть возможность вот так уходить с работы?

— О нет, конечно же, я поступаю плохо, — сказал человек и чему-то улыбнулся, — но это, верно, уладится.

— Но разве можно быть таким глупцом, — воскликнул инженер Буреус, совершенно рассвирепев, — чтобы сидеть тут и ждать безо всякой причины? Вас следует посадить в сумасшедший дом.

Человек ничего не ответил. Он сидел, обхватив руками колени, и был совершенно невозмутим. Легкая улыбка все еще играла на его губах, становясь с каждой секундой все более победной.

Инженер пожал плечами и отошел от него. Но, наполовину спустившись с горы, он раскаялся и вернулся обратно. Лицо его приняло доброе выражение, вся та горечь, которую обычно так ярко выражали его суровые черты, исчезла, и он протянул человеку руку.

— Я только хотел пожать вам руку, — сказал он. — Раньше я думал, что лучше всех в этом приходе знаю, что значит тосковать, но теперь вижу, что появился человек, который превосходит меня в этом.

ИМПЕРАТРИЦА

Прошло уже целых тринадцать месяцев с тех пор, как уехала маленькая девочка из Скрулюкки, а Ян так ни единым словом и не выдал, что ему что-то известно о том великом чуде, которое с ней произошло. Он вбил себе в голову, что должен молчать до тех пор, пока она не вернется. Если Клара Гулля не будет знать, что он что-то знал заранее, то еще большей радостью для нее будет удивить его своим величием.

Но в этом мире происходит больше неожиданного, чем ожидаемого. И вот настал день, когда Яну пришлось нарушить молчание и без обиняков сказать, как обстоит дело. Сделал он это не ради себя, нет, он мог бы еще сколько угодно ходить в своей старой, потрепанной одежде, и пусть бы люди думали, что он всего лишь нищий бедняк. Лишь ради своей маленькой девочки он вынужден был обнародовать великую тайну.

Однажды в начале августа он был возле пристани и ждал ее. Ведь не мог же он отказать себе в удовольствии ежедневно ходить на пристань и ожидать ее прибытия, да и ее это тоже не могло обидеть.

Пароход как раз только что причалил, и он уже видел, что Клары Гулли на нем нет. Он-то полагал, что ей пора бы уже со всем управиться и приехать домой. Но, очевидно, на ее пути возникли новые препятствия, как это было в течение всего лета. Ведь человеку, у которого так много дел, нехорошо от них отрываться.

Все же очень жаль, что она не приехала сегодня, потому что на пристани было как никогда много ее старых знакомых. Тут стояли и депутат риксдага Карл Карлссон из Стурвика, и Август Дэр Ноль из Престеруда. Был тут и зять Бьёрна Хиндрикссона, и даже случайно подошел старый Агриппа Престберг. Агриппа, кстати, все еще имел зуб на девочку с тех пор, как она провела его с очками. Ян не мог отрицать, что было бы здорово, если бы Клара Гулля стояла на пароходе во всем своем великолепии в этот день, когда Престберг мог бы ее увидеть.

Но раз уж она не приехала, Яну ничего не оставалось делать, как повернуть к дому. Он как раз собирался сойти с пристани, когда на его пути стал злой Греппа.

— Вот как, — сказал Греппа, — ты и сегодня прибежал сюда за своей дочкой?

С таким человеком, как Греппа, лучше было и не заговаривать, и Ян просто свернул в сторону, чтобы пройти мимо.

— Да, меня не удивляет, что тебе хочется встретить такую шикарную даму, какой она, говорят, стала, — сказал Греппа.

Тут к Греппе подскочил Август Дэр Ноль и дернул его за рукав, чтобы он замолчал.

Но Греппа не унимался.

— Раз уж весь приход это знает, — сказал он, — пора бы, пожалуй, и родителям узнать, как обстоит дело. Ян Андерссон — хороший мужик, хотя он и избаловал свою дочку. Я больше не могу терпеть того, что он сидит тут неделю за неделей и ждет эту…

И тут он сказал такое отвратительное слово о маленькой девочке из Скрулюкки, что Ян, отец ее, даже в мыслях никогда не решился бы повторить его.

Но теперь, когда Агриппа Престберг бросил ему это слово, да так громко, что все люди на пристани слышали, что он сказал, наружу выплеснулось все то, что Ян молча носил в себе весь этот год. Он не мог уже больше скрывать этого. Девочке придется простить его за то, что он выдал ее.

Он сказал то, что должен был сказать, без какой-либо злобы или тщеславия. Он отмахнулся от Агриппы и усмехнулся, словно сама необходимость отвечать вызывала у него презрение.

— Когда императрица приедет…

— Императрица, это еще кто такая? — ухмыльнулся Греппа, будто он ничего и не слыхал о том, как возвысилась маленькая девочка.

Но Ян из Скрулюкки не дал помешать себе и продолжал так же спокойно, как и прежде:

— Когда Клара, императрица Португалии, будет стоять здесь на пристани с золотой короной на голове, а семь королей вокруг нее будут нести ее мантию, семь львов будут послушно лежать у ее ног и семьдесят семь военачальников будут идти впереди нее с обнаженными мечами в руках, вот тогда-то мы и посмотрим, посмеешь ли ты, Престберг, сказать ей самой то, что сказал мне сегодня.

Произнеся это, он с минуту постоял неподвижно, чтобы насладиться их испуганным видом. Затем повернулся на каблуках и пошел своей дорогой, но, само собой разумеется, безо всякой поспешности.

Как только он повернул прочь, на пристани за его спиной начались шум и суматоха. Поначалу он не стал обращать на это внимания, но потом услышал, как что-то тяжело упало, и тут ему пришлось обернуться.

Старый Греппа лежал на пристани, а поваливший его Август Дэр Ноль склонился над ним со сжатыми кулаками.

— Ты же знал, живодер, что он не вынесет правды, — говорил Август. — У тебя, должно быть, нет сердца.

Это Ян из Скрулюкки услышал, но ему противны были такие вещи, как ссоры и драки. Он пошел дальше в гору, не впутываясь в это дело.

Но самым удивительным было то, что, как только он скрылся из виду людей, у него потоком хлынули слезы. Он не мог объяснить, что бы это могло означать. Должно быть, это были слезы радости от того, что ему удалось обнародовать тайну. Ему казалось, что он вновь обрел свою маленькую девочку.

ИМПЕРАТОР

Можно себе представить, что людям, пришедшим в церковь в Свартшё в первое воскресенье сентября, было чему подивиться.

В церкви Свартшё большие и широкие хоры располагались наискосок через весь длинный неф. На первой скамье на хорах обычно сидели господа: мужчины — справа, а жены и мамзели — слева. И так было, сколько можно припомнить, всегда.

Остальным сидеть там вовсе не запрещалось. Все могли садиться, куда угодно. Но, конечно же, никому из бедняков никогда бы и в голову не пришло усесться на эту скамью.

В прежние времена Яну всегда казалось, что сидящие там великолепны и благородны. И даже сегодня он тоже не стал бы отрицать, что заводчик из Дувнеса и инженер из Борга были мужчинами видными и выглядели прекрасно. Но о чем тут было говорить в сравнении с тем великолепием, которое теперь открылось людским взорам? Такая персона, как настоящий император, еще никогда не сиживала здесь, на господской скамье.

Но теперь такой великий человек все же сидел на самом видном месте с края скамьи. Обеими руками он опирался на длинную трость с большим серебряным набалдашником, на голове у него был высокий зеленый кожаный картуз, а на груди блестели две большие звезды, одна — похоже, золотая, другая — похоже, серебряная.

Когда зазвучал орган, император возвысил голос и запел. Ведь императору дозволено громко и отчетливо петь в церкви, даже если у него нет ни голоса, ни слуха. Народ все равно рад возможности услышать его. Господа, сидевшие рядом с ним, стали поворачиваться и раз за разом поглядывать на него, но в этом не было ничего удивительного. Пожалуй, впервые среди них была такая высокопоставленная особа.

Картуз ему пришлось снять, потому что даже король должен это делать, когда приходит в церковь, но он не снимал его как можно дольше, чтобы народ мог на него насмотреться.

Многие из тех, что сидели внизу в церкви, в этот день тоже поднимали головы и смотрели на хоры. Они словно думали больше о нем, чем о проповеди. Но это нужно было им простить. Это, верно, пройдет, лишь только они привыкнут к тому, что в церкви сидит император.

Возможно, их немного удивляло, что он так возвысился. Но им следовало бы понимать, что тот, кто приходится отцом императрице, сам должен быть императором. Иначе и быть не может.

Когда он вышел из церкви после богослужения, многие направились к нему, но он не успел поговорить ни с одним человеком, потому что подошел звонарь Свартлинг и попросил его пройти с ним в ризницу.

Когда Ян со звонарем вошли в ризницу, пастор, сидя на высоком кресле спиной к двери, разговаривал с депутатом риксдага Карлом Карлссоном. Пастор был чем-то расстроен. Это было слышно по голосу. Он чуть не плакал.

— Эти две души были доверены моему попечению, — говорил он, — а я допустил их до погибели.

Депутат риксдага пытался утешить его.

— Ведь пастор нисколько не виновен в том зле, что творится в больших городах, — сказал он.

Но пастор не давал себя успокоить. Он опустил прекрасное молодое лицо в ладони и заплакал.

— Нет, конечно же, нет, — сказал он. — Но что сделал я для того, чтобы уберечь молодую восемнадцатилетнюю девушку, которую бросили в мир совершенно беззащитной? А что сделал я, чтобы утешить ее отца, который и жил-то только ради нее?

— Вы ведь только-только появились в этом приходе, — сказал депутат. — Если уж говорить об ответственности, то она в гораздо большей степени лежит на нас, остальных, знавших об этих обстоятельствах. Но кто мог предвидеть, что все это будет так ужасно? Молодые ведь должны отправляться в мир. Нас всех в этом приходе бросали туда таким же образом, и у большинства все было в порядке.

— О, Господи, если бы я мог поговорить с ним! — молил пастор. — Если бы я мог удержать ускользающий разум…

Стоявший рядом с Яном звонарь Свартлинг кашлянул, и пастор повернулся к ним. Он тут же встал, взял руку Яна и вложил в свою.

— Дорогой Ян! — начал он.

Пастор был высоким, светловолосым и красивым. Когда он обращался к человеку своим добрым голосом и смотрел мягкими голубыми глазами, в которых светилось милосердие, ему нелегко было противостоять. Но на этот раз ничего не оставалось делать, как только с самого начала наставить его на путь истинный, и Ян так и поступил.

— Здесь нет больше Яна, любезный мой пастор, а есть Юханнес, император Португалии, а с тем, кто не желает называть его настоящим именем, ему не о чем разговаривать.

С этими словами Ян по-императорски кивнул пастору на прощание и надел картуз. Те трое, что остались в ризнице, выглядели довольно сконфуженно, когда он распахнул дверь и вышел.

III

ИМПЕРАТОРСКАЯ ПЕСНЬ

На лесной горе над деревней Лубюн еще сохранился кусок старой проселочной дороги. Той самой, по которой все были вынуждены ездить в прежние времена, а теперь заброшенной, потому что она только и знала, что плутала вверх и вниз по всевозможным холмам и горным вершинам, и у нее никогда не хватало ума обогнуть их. Этот сохранившийся участок был настолько крут, что им больше никогда не пользовались те, кто ехал, и лишь пешеходы взбирались по нему иногда, потому что это намного сокращало путь.

Дорога была по-прежнему широкой, какой и должна быть настоящая государственная проезжая дорога, и так же усыпанной прекрасным желтым песком. Да, она была даже красивее, чем прежде, потому что на ней не было следов колес, грязи и пыли. Вдоль обочин и по сей день цвели придорожные цветы. Купырь, кукушкин лен и лютики стояли здесь ровными рядами, а канавы совсем заросли, поскольку в них умудрилась спуститься целая вереница елок. Росли тут одни только молодые елочки, все одной высоты и сплошь покрытые ветвями, от корней до самых верхушек. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, как в живой изгороди господской усадьбы, но ни одна из них не зачахла, и даже сухих веток на них не было. Верхушки всех елочек были светлыми от молодых побегов, и когда солнце светило на них с ясного неба, все они пели и жужжали, словно шмели погожим летним днем.

Когда Ян из Скрулюкки шел домой из церкви в то воскресенье, когда впервые показался в своем императорском наряде, он забрел на старую дорогу. День был теплым и солнечным, и, поднимаясь в гору, Ян услыхал такое громкое пение елок, что был поражен. Он подумал, что никогда прежде не слыхал, чтобы елки так пели, и ему пришло в голову, что надо бы выяснить, почему они так разошлись именно сегодня. Поскольку он никуда не спешил, он уселся на красивую песчаную дорогу прямо посреди елей, положил трость рядом с собой, снял картуз, чтобы вытереть пот со лба, а потом сложил руки, притаился и стал слушать.

В воздухе было совершенно спокойно, и значит, это не ветер заставил играть все эти маленькие инструменты. Да, оставалось думать, что эти елочки стоят тут и поют, чтобы показать, как они рады тому, что они так свежи и молоды, тому, что стоят тут так мирно вдоль заброшенной проезжей дороги, и тому, что пройдет еще много лет, прежде чем какому-нибудь человеку придет в голову срубить их.

Но если дело обстояло так, это все равно не объясняло, почему деревца поют столь громко именно сегодня. Всем этим замечательным дарам они могли радоваться в любой погожий летний день, ради этого не стоило устраивать такой концерт.

Ян тихо сидел посреди дороги и слушал.

Шелест елей был прекрасен, хотя и звучал все время на одной ноте и без единой паузы, отчего невозможно было уловить мелодию.

Да, приятно и хорошо было на лесной горе, это уж точно, и не было ничего удивительного в том, что деревца чувствуют себя счастливыми и радуются. Удивляло то, что елочки не могли петь лучше, чем пели. Он смотрел на их маленькие веточки, на которых каждая хвоинка была прекрасной, зеленой и совершенной, и сидела точно в нужном месте. Он вдыхал запах живицы, который исходил от них. Ни одна травинка на лугу, ни один цветок в поле не издавали такого благоухания. Он обратил внимание на созревающие шишки, все чешуйки которых были так искусно расположены, чтобы охранять семена.

Эти деревца, которые так хорошо все умеют, должны бы играть и петь так, чтобы было понятно, что они хотят этим сказать.

Но они по-прежнему продолжали все ту же песнь, от которой его стало клонить в сон. Пожалуй, неплохо было бы растянуться на этой прекрасной чистой песчаной дороге и немного вздремнуть.

Но погодите! Что это? Как только он опустил голову на землю и сомкнул глаза, ему показалось, что они запели что-то другое. Теперь появился такт и возникла мелодия.

Все остальное было только прелюдией, как в церкви перед началом псалма. А сейчас появились и слова, слова, которые он мог разобрать.

Да, именно это он все время и чувствовал, хотя говорить об этом не хотел даже в мыслях. Но деревья тоже знали обо всем, что произошло. Это в его честь они так громко запели сразу, как только он пришел.

Теперь же они пели о нем, ошибиться было невозможно. Теперь, когда они решили, что он спит. Может быть, они не хотели, чтобы он слышал, как они его чествуют.

Какая песня, какая песнь! Он лежал, сомкнув глаза, но так ему было лучше слышно. Ни один звук не ускользал от него.

Когда первые строфы были пропеты, зазвучала интермедия без слов, но именно она-то и была восхитительна.

Вот это была музыка! Пели уже не только маленькие молодые деревца вдоль старой дороги, но и весь лес. Тут были органы, барабаны и трубы; маленькие флейты дроздов и дудочки зябликов, журчание ручейков и голоса водяных, звон голубых колокольчиков и барабаны дятлов.

Никогда он не слышал такого великолепия. И никогда не слушал музыку таким образом. Она настолько прочно засела у него в ушах, что ее уже было невозможно забыть.

Когда пение кончилось и лес снова стих, он вскочил, словно очнувшись ото сна, и сразу же запел эту императорскую песнь леса, чтобы не позабыть ее.

Отцом императрицы

народ весь так гордится.[5]

Дальше шел припев, его он не смог как следует разобрать, но все-таки спел, приблизительно, так, как, ему показалось, он звучал.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

Картуз стал золотым венцом,

Златою саблей — ружьецо.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

В котел насыпал налитых,

Как реп, он яблок золотых.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

Выходит из избушки в сад,

Там ждет в поклоне фрейлин ряд.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

Он мимо дерева идет,

Листва ликует и поет.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

Именно это «бум-бум» звучало великолепнее всего. Он сильно ударял тростью о землю на каждое «бум» и старался произносить это как можно басовитее и громче.

Он пел и пел, и песня эхом отдавалась в лесу. Что-то удивительное было в этой песне. Он совершенно не уставал петь ее раз за разом.

К тому же она сложилась таким необыкновенным образом. Единственный раз в жизни ему удалось запомнить мелодию, а это, конечно же, было еще одним признаком того, как прекрасна была эта песня.

СЕМНАДЦАТОЕ АВГУСТА

В первый раз, когда Ян из Скрулюкки семнадцатого августа побывал в Лёвдала, визит прошел для него не столь почетно, как бы ему того хотелось. Он больше ни разу и не повторял его, хотя и слыхал от людей, что в Лёвдала с каждым годом было все веселее и торжественнее.

Но теперь, после того, как его маленькая девочка так возвысилась, все для него переменилось. Теперь он полагал, что лейтенант Лильекруна будет очень разочарован, если такой великий человек, как Юханнес, император Португалии, не захочет оказать ему честь и поздравить его в день рождения.

И вот он надел императорский наряд и отправился в путь. Но он не желал прийти в числе первых гостей. Ему как императору более подобало явиться не раньше, чем все эти многочисленные гости немного освоятся и начнется веселье.

Во время прошлого визита он не осмелился пойти дальше сада и песчаной аллеи перед домом и, уж конечно, не подходил здороваться с хозяином, но теперь и речи быть не могло о том, чтобы вести себя столь невоспитанно. Теперь он сразу же направился прямо к большой беседке, слева от крыльца, где лейтенант сидел в окружении множества господ, приехавших из Свартшё и других мест, пожал ему руку и пожелал долгих счастливых лет жизни.

— Вот как, Ян, и ты тут? — сказал лейтенант Лильекруна с некоторым удивлением в голосе. Он должно быть, все-таки не ожидал такой чести и, наверное, не успев опомниться, назвал его прежним именем.

Но такой обходительный человек, как лейтенант, не имел при этом в виду ничего плохого, Ян это знал и поэтому наставил его на путь истинный со всей кротостью.

— Мы не будем так уж строго подходить к лейтенанту, поскольку сегодня его день рождения, — сказал он. — Но вообще-то с полным на то основанием должно было быть сказано: «Юханнес, император Португальский».

Эти слова он произнес столь милостиво, насколько это было возможно, но тем не менее остальные господа стали смеяться над лейтенантом из-за того, что он повел себя так глупо, а Яну вовсе не хотелось доставлять ему неприятность в такой торжественный день. Он поспешил обратиться к остальным, чтобы все загладить.

— Здравствуйте, здравствуйте, любезные мои генералы, епископы и ландсхёвдинги! — сказал он и величественным императорским жестом приподнял шапку. Затем он намеревался пройти по кругу и пожать всем руки, как это и следует делать, когда приходишь на празднество.

Ближе всех к лейтенанту сидел маленький толстый мужчина. На нем был белый жилет, его воротник был расшит золотом, а на боку висела шпага. Когда Ян подошел, чтобы поздороваться, мужчина не протянул ему всю руку, а дал только два пальца.

Может быть, он и не имел в виду ничего плохого, но ведь такой человек, как император Юханнес, знал, как надо блюсти свое достоинство.

— Тебе все же придется дать мне всю руку, любезный мой епископ и ландсхёвдинг, — сказал он, но очень-очень дружелюбно, так как не хотел нарушать радости этого великого дня.

Но представьте себе, мужчина поморщился.

— Я только что слышал, что тебя не устроило, когда Лильекруна назвал тебя по имени, — сказал он. — Но теперь же меня интересует, почему ты позволяешь себе говорить мне «ты». Ты что, не видишь вот этого? — спросил он, показав при этом на три жалкие звездочки, которые были у него на фраке.

Коль скоро были произнесены такие слова, то настало время отбросить кротость. Тотчас была распахнута куртка, так, чтобы стал виден жилет, весь в крупных, великолепных «регалиях» из золота и серебра! Обычно-то он ходил, застегнув куртку, поскольку они были такими хрупкими и могли легко поблекнуть или попортиться. Люди к тому же имели обыкновение так странно смущаться в обществе великих особ, что он не хотел пугать их, без особой нужды демонстрируя все свое величие, но теперь его надо было показать.

— А ну, смотри сюда! — сказал он. — О-ля-ля! Вот что надо иметь, чтобы похваляться. Три жалкие звездочки, чем тут гордиться?

Теперь-то уж, будьте уверены, мужчина его зауважал. Свое дело сделало и то, что все, кто знал про императрицу и империю, просто чуть не поумирали со смеху, так они над ним хохотали.

— О, силы небесные! — сказал он, встав и поклонившись. — Передо мной ведь и впрямь настоящая особа королевских кровей. К тому же она знает, как ответить должным образом.

Вот как оно выходит, когда знаешь, как вести себя с людьми. Никто из господ потом так не радовался возможности поговорить с правителем Португалии, как именно тот, что поначалу был так привередлив и не пожелал подать ему больше двух пальцев, когда он, император, протягивал ему всю руку.

Нет нужды и говорить, что уже больше никто из сидевших в беседке не отказался поприветствовать императора должным образом. Когда прошли первая растерянность и смущение и господа поняли, что с ним нетрудно договориться, таким уж императором он был, они стали, так же как и все остальные, рваться послушать о возвышении маленькой девочки и о ее скором возвращении в родной приход. Под конец у него установилась с ними такая дружба, что он даже спел им ту песнь, что выучил в лесу. Он оказал им, быть может, даже слишком большую милость. Но когда они стали так радоваться каждому его слову, он не смог отказать им в удовольствии еще и послушать, как он поет.

Но когда он возвысил голос и запел, тут уж, будьте уверены, начался настоящий переполох. Его слушателями стали не только эти старые господа — сюда подошли и старые графини, и генеральши, которые сидели на диванах в гостиной и пили чай с конфетами. Прибежали послушать его и молодые бароны с фрейлинами, которые танцевали в зале. Они окружили его плотным кольцом, и все взоры были устремлены на него, как и положено, раз он — император.

Ничего подобного этой песне они, конечно же, никогда не слыхали. И как только он допел ее до конца, им захотелось, чтобы он начал снова. Он довольно долго жеманился, ведь нельзя же быть слишком сговорчивым, но они не отступали, пока он не удовлетворил их желания. Когда же он дошел до припева, они начали подпевать, а на словах «бум-бум» молодые бароны стали притопывать, а фрейлины — хлопать в такт ладонями.

Да, это была удивительная песнь. Когда он запел ее вновь, а такое множество великолепно одетых людей стали подпевать ему, такое множество красивых молодых девушек стали бросать на него ласковые взгляды и такое множество бравых молодых господ стали кричать ему после каждого куплета «браво», у него так закружилась голова, словно бы он потанцевал. Ему казалось, что чьи-то руки ухватили его и подняли высоко в воздух.

Сознания он не терял. Он все время знал, что по-прежнему стоит на земле, но в то же время чувствовал, как приятно подняться столь высоко, чтобы оказаться над всеми остальными. С одного бока его несла вверх слава, а с другого — величие. Они подняли его на своих сильных крыльях и усадили на императорский трон, который парил в вышине среди красных вечерних облаков.

Не хватало только одного-единственного. Представляете, если бы при этом присутствовала великая императрица, маленькая Клара Гулля из Скрулюкки!

Не успел он додумать эту мысль до конца, как над всем садом распространилось красное сияние. И когда он присмотрелся получше, то увидел, что оно исходило от одетой в красное девушки, которая вышла из дома и стояла на крыльце.

Она была высокого роста, с пышными светлыми волосами. Она стояла так, что он не мог видеть ее лица, но кто это еще мог быть, кроме Клары Гулли!

Тут он понял, почему он чувствовал себя таким блаженно счастливым в этот вечер. Это просто было предзнаменование того, что она появится.

Он прервал песню прямо на середине, оттолкнул в сторону тех, кто стоял у него на пути и помчался к дому.

Когда он достиг нижней ступеньки лестницы, ему пришлось остановиться. Сердце так бешено билось, что казалось, готово было вырваться из груди.

Постепенно у него появились силы, чтобы снова двинуться вперед. Но поднимался он медленно, одолевая ступеньку за ступенькой. Наконец он был на крыльце и, раскрыв объятия, прошептал ее имя.

Тогда девушка обернулась. Но это была не Клара Гулля! Это была незнакомая девушка, смотревшая на него с удивлением.

Ни одного слова он вымолвить не мог, зато слезы хлынули потоком. Он не мог сдержать их. Он снова сошел с лестницы, повернул прочь от всего этого веселья и роскоши и двинулся по аллее.

Люди кричали ему вслед. Они хотели, чтобы он вернулся и спел им. Но он их не слушал. Со всех ног он поспешил в лес, где мог укрыться со своим горем.

ЯН И КАТРИНА

Никогда прежде Яну из Скрулюкки не приходилось так много думать и размышлять, как теперь, когда он сделался императором.

Прежде всего ему приходилось быть невероятно осторожным с тех пор, как на него снизошло величие, чтобы не допустить высокомерия в свою душу. Он должен был постоянно помнить, что все люди сделаны из одной и той же материи, что все происходят от одной и той же родительской пары, что все мы слабы и грешны, а посему, в сущности, одному нечем хвалиться перед другим.

Всю жизнь ему противно было наблюдать, как люди стремятся возвыситься друг над другом, и теперь ему не хотелось поступать так же. Но он все же заметил, что ему, человеку, настолько возвысившемуся, что теперь во всем приходе ему не было равных, не так-то уж легко сохранять должную кротость.

Больше всего он, ясное дело, боялся сделать или сказать что-нибудь такое, от чего старые друзья, продолжавшие свой каждодневный тяжелый труд, почувствовали бы себя обойденными и позабытыми. Пожалуй, даже лучше было ни словом не упоминать им о том, что с ним происходило, когда он бывал на празднествах и пирах по всей округе, посещать которые был теперь обязан. Сказать, что ему завидуют, он не мог. Вовсе нет! Но в любом случае не следовало вынуждать их к сравнениям.

Нельзя было также и требовать от таких людей, как Бёрье и сеточник, чтобы они звали его императором. Старые друзья могли говорить ему «Ян», как они это делали всегда. По-другому у них бы никогда и не получилось.

Но человеком, о котором ему больше всего приходилось думать и с которым надо было соблюдать наибольшую осторожность, была, ясное дело, его старая жена, жившая с ним под одним кровом. Было бы огромным облегчением и радостью, если бы ей тоже пришло какое-нибудь известие о возвышении, но оно не приходило, и она оставалась такой же, что и прежде. Может, иначе и быть не могло. Клара Гулля ведь понимала, что никакой императрицы из Катрины не выйдет. Невозможно было представить себе, чтобы она приколола к волосам золотую звезду, отправляясь в церковь. Она скорей осталась бы дома, но не надела бы на голову ничего, кроме обыкновенного черного шелкового платка.

Катрина прямо заявила, что не желает и слушать о том, что Клара Гулля сделалась императрицей. В конце концов, может, и лучше было ей в этом уступить.

Но легко понять, что не так-то просто было человеку, который каждое утро ходил на пристань и находился там в окружении ожидавших парохода людей, которые, всякий раз обращаясь к нему, называли его императором, совсем отбрасывать свое величие, переступая порог собственного дома. Таскать дрова и воду для Катрины и так было для него пыткой, к тому же она обращалась с ним так, словно он опустился еще ниже, чем прежде, а не возвысился.

Если бы Катрина довольствовалась этим, это бы еще куда ни шло, но она вдобавок сетовала на то, что он больше не хотел ходить на работу, как в прежние времена. Но когда она заговаривала об этом, он не желал и слушать. Он же знал, что императрица Португальская пришлет столько денег, что ему больше никогда в жизни не придется надевать рабочую одежду. Было бы просто нехорошо по отношению к ней — уступить в этом Катрине.

Однажды вечером в конце августа Ян сидел на камне перед дверью избы и курил свою маленькую трубку. И тут он увидел, как замелькали светлые платья, и услышал молодые голоса, доносящиеся из леса.

Катрина пошла в березовую рощу нарезать для метлы веток, но прежде чем уйти, она сказала ему, что впредь ей, видно, ничего не остается, как самой ходить в Фаллу рыть канавы. Он может оставаться дома готовить еду и латать одежду, раз уж он сделался слишком хорош, чтобы работать на других. Он не сказал ей в ответ ни слова, но ему все равно тяжело было ее слушать, поэтому он по-настоящему обрадовался возможности отвлечься от этих мыслей. Со всех ног он побежал за императорской шапкой и тростью и подоспел к калитке как раз, когда эти молодые девушки должны были пройти мимо.

Их было человек пять. В этой компании были три маленькие мамзели из Лёвдала. Другие были ему незнакомы. Они, наверное, приехали в гости.

Ян широко распахнул калитку и выступил им навстречу.

— Здравствуйте, любезные мои фрейлины! — сказал он и так взмахнул шапкой, что она чуть ли не коснулась земли.

Они остановились как вкопанные и поначалу немного застеснялись, но ему вскоре удалось вывести их из этой первой растерянности.

Тогда послышалось «здравствуйте» и «наш дорогой император», и стало более чем очевидно, что для них было настоящей радостью вновь увидеть его.

Эти маленькие мамзели были не то что Катрина и весь остальной народ в Аскедаларна. Они вовсе ничего не имели против того, чтобы послушать об императрице, и сразу же спросили, как у нее дела и скоро ли следует ждать ее домой.

Они поинтересовались также, нельзя ли им зайти в избу и осмотреть ее внутри. Ему незачем было им отказывать, потому что Катрина всегда содержала дом в чистоте и порядке, и они спокойно могли пригласить к себе любого.

Когда эти маленькие мамзели из усадьбы вошли, они, конечно, удивились, что великая императрица выросла в такой тесной избушке. Раньше, когда это было ей привычно, это еще, пожалуй, могло сойти, сказали они, но как же будет, если она вернется? Останется она жить здесь, у родителей, или уедет обратно в Португалию?

Ян, конечно, уже думал об этом. Он же понимал, что Клара Гулля не сможет остаться в Аскедаларна, раз у нее есть целое государство, которым надо управлять.

— Пожалуй, императрица воротится обратно в Португалию, — сказал он.

— Тогда вы, наверное, уедете вместе с ней? — спросила одна из маленьких мамзелей.

Яну, конечно, хотелось, чтобы она об этом не спрашивала. Поначалу он ей и не ответил, но девушка не отступала.

— Вы, может быть, еще и не знаете, как будет? — сказала она.

Нет, это он как раз знал, но не был полностью уверен, как воспримут его решение люди. Они, может, посчитают, что не подобает императору так поступать.

— Нет, я, пожалуй, останусь дома, — сказал он. — Ведь нельзя же мне оставить Катрину.

— Ах вот как, Катрина не поедет?

— Нет, Катрину не убедишь уехать от избы. И я, пожалуй, останусь с ней. Ведь я ей обещал быть верным и в горе, и в радости.

— Да, я понимаю, что этому слову нельзя изменить, — сказала та мамзель из усадьбы, что больше всех рвалась обо всем расспрашивать. — А вы-то слышите? — обратилась она к подругам. — Ян не хочет уезжать от жены, хотя его и манит великолепие всей Португалии.

И представляете, они действительно обрадовались этому! Они похлопали его по плечу и сказали, что он поступает правильно. Это хороший знак, сказали они. Еще не все кончено со старым добрым Яном Андерссоном из Скрулюкки.

Он не совсем понял, что они хотели этим сказать. Очевидно, радовались тому, что он останется у них в приходе.

Сразу после этого они попрощались и ушли. Им надо было идти в Дувнесский завод на праздник.

И представляете, только они скрылись, как вошла Катрина! Она, должно быть, стояла тут же за дверью и ждала. Она, верно, не хотела заходить при посторонних, но как долго она там простояла и что слышала из их разговора — неизвестно.

Но как бы там ни было, она выглядела более кроткой и доброй, чем все последнее время.

— Дурной ты у меня, — сказала она. — Хотела бы я знать, что бы сказали другие женщины, если бы у них был такой муж. Но все-таки хорошо, что ты не захотел от меня уехать.

ПОХОРОНЫ

Яну Андерссону из Скрулюкки не приходило никакого приглашения или известия о том, что он должен присутствовать на похоронах Бьёрна Хиндрикссона из Лубюн, что верно, то верно. Но ведь домочадцы Бьёрна не могли быть уверены, захочет ли Ян считать их своими родственниками после того, как он возвысился до той славы и величия, которыми был теперь окружен.

Может быть, они подумали также, что им будет трудно все устроить, как подобает, если такой человек, как он, придет на похороны. Ближайшие родственники Бьёрна Хиндрикссона, конечно, хотели ехать во главе похоронной процессии, но там, по справедливости, следовало бы оставить место для него, императора.

Они ведь не знали, что он никогда не придавал значения тому, что другие ценят превыше всего. Он оставался верен себе. Ему никогда не приходило в голову вставать на пути у тех, кто радовался возможности посидеть на почетном месте во время пира.

Чтобы не стать причиной какого-нибудь недовольства, он не пошел с утра к дому покойного перед тем, как похоронная процессия двинулась в путь, а направился прямо к церкви. И только когда зазвонили колокола и вся длинная процессия выстроилась на холме перед церковью, он вышел вперед и занял место среди родственников.

Участники похоронной процессии были, казалось, несколько удивлены его появлением, но он теперь уже привык к тому, что людей поражает его снисходительность. К таким вещам надо относиться спокойно. Наверняка они хотели поставить его в первый ряд, но на это не было времени, потому что процессия уже двинулась к кладбищу.

Когда после погребения он последовал за приглашенными на похороны и уселся в церкви на одну с ними скамью, они, казалось, снова немного смутились. Но они не успели ничего сказать о том, что он ради них спустился со своего почетного места на хорах. Нельзя же было пускаться в извинения в тот самый момент, когда зазвучал первый псалом.

После окончания богослужения, когда все повозки похоронной процессии подъехали к церкви, он уселся на большую телегу, на которой по дороге в церковь стоял гроб. Телега поедет обратно домой пустой, это он знал, а значит, ничье место он здесь не занимает. Зять и дочь Бьёрна Хиндрикссона прошли несколько раз мимо, поглядывая на него. Они, может быть, переживали, что не могут предложить ему ехать в одном из лучших экипажей, но он вовсе не хотел, чтобы ради него кому-нибудь пришлось пересаживаться. Он все равно был верен себе.

Пока он ехал из церкви, он не переставая думал о том дне, когда они с маленькой Кларой Гуллей ходили навестить этих богатых родственников. Да, теперь все переменилось, это уж точно. Кто теперь был всемогущ и почитаем? Кто теперь оказывал другим честь своим посещением?

По мере того как гости прибывали к дому покойного, их отводили в большую гостиную на первом этаже, где они раздевались. Затем появились соседи Бьёрна Хиндрикссона, которым было поручено принимать гостей, и попросили самых почетных из них подняться на второй этаж, где был накрыт стол.

Это было очень ответственное поручение — выбрать тех, кому следовало подняться наверх, потому что на таких больших похоронах невозможно было разместить за столом всех гостей сразу, и приходилось устраивать несколько застолий. Но многие сочли бы знаком полного неуважения, если бы не попали к столу в первый же раз, и никогда бы этого не простили.

Что же касается того, кто возвысился до положения императора, то он мог быть сговорчив во многих отношениях, но на том, что должен участвовать в первом застолье, он вынужден был настаивать. Иначе народ мог подумать, что он не знает, что имеет право идти впереди всех остальных.

Хотя его и не попросили подняться на верхний этаж в числе самых первых, в этом, конечно же, не было ничего страшного. Само собой разумелось, что он должен был есть одновременно с пастором и господами, поэтому ему вовсе не следовало беспокоиться.

Он в одиночестве молча сидел на скамье, поскольку здесь к нему никто не подходил поговорить об императрице. Пожалуй, он все же был немного недоволен. Когда он уходил из дома, Катрина сказала ему, что на эти похороны ему бы не надо ходить, потому что хозяева этой усадьбы принадлежат к такому высокому роду, что не церемонятся ни с королями, ни с императорами. Теперь же все выглядело так, будто она была права. Старые крестьяне, испокон веков жившие в этой усадьбе, вели себя и то лучше, чем все эти важные особы.

Собрать всех, кто должен был участвовать в первом застолье, было не так-то просто. Хозяин с хозяйкой долго ходили, отыскивая самых достойных, но к нему они не подошли.

Рядом с ним сидели две незамужние женщины, у которых не было ни малейшей надежды, что их пригласят уже сейчас, поэтому они совершенно спокойно разговаривали. Они говорили о том, как хорошо было, что Линнарт Бьёрнссон, сын Бьёрна Хиндрикссона, успел домой вовремя и смог помириться с отцом.

Собственно, вражды как таковой между ними не было. Дело в том, что тридцать лет назад, когда Линнарту было чуть более двадцати лет и он собирался жениться, он спросил старика, не позволит ли тот ему взять на себя усадьбу или не может ли как-то иначе устроить так, чтобы Линнарт получил свое собственное хозяйство. Но старый Бьёрн ответил отказом и на то, и на другое. Ему хотелось, чтобы сын остался в доме, как и прежде, и взял бы на себя усадьбу только тогда, когда старик уйдет на покой.

— Нет, — сказал тогда, должно быть, сын, — я не хочу оставаться в доме и быть при вас батраком, хоть вы мне и отец. Уж лучше я уйду отсюда и всего добьюсь сам, потому что я должен быть таким же достойным человеком, как и вы, иначе дружба между нами скоро кончится.

— Она может кончиться и так, если ты захочешь пойти своим путем, — ответил тогда Бьёрн Хиндрикссон.

После этого сын отправился в дремучие леса к северо-востоку от озера Дувшён, обосновался в самом глухом месте и выстроил себе там усадьбу. Дом его находился в приходе Бру, и он никогда не показывался в Свартшё. За тридцать лет родители ни разу не видели его, но восемь дней назад он неожиданно приехал домой, как раз когда старый Бьёрн Хиндрикссон лежал при смерти.

Ян из Скрулюкки по-настоящему обрадовался. Это были хорошие новости. В прошлое воскресенье, когда Катрина пришла домой из церкви с известием, что Бьёрну Хиндрикссону скоро конец, Ян сразу спросил о сыне и поинтересовался, послали ли за ним. Но за ним не посылали. Катрина слыхала, что жена Бьёрна Хиндрикссона просила и умоляла, чтобы ей позволили дать ему знать, но ей строго-настрого запретили. Старик объяснил, что хочет умереть спокойно.

Но Ян с этим не смирился. Он не переставал думать о Линнарте Бьёрнссоне, который был там, в своем далеком лесу, и ничего не знал. И тогда он, Ян, решил поступить наперекор желанию старого Бьёрна и отправиться с известием к его сыну.

До самых похорон он ничего не слышал о том, что из всего этого получилось. Его настолько захватило то, о чем говорили эти две женщины, что он и думать забыл о первом и втором застолье.

Так вот, когда сын приехал домой, они были очень нежны друг с другом, он и отец. Старик посмеялся, посмотрев на его одежду.

— Ты пришел в рабочем, — сказал он.

— Да, мне следовало бы быть празднично одетым, поскольку сегодня воскресенье, — ответил Линнарт Бьёрнссон, — но, видите ли, этим летом у нас, там, было ужасно много дождей. Я как раз собирался убрать немного овса в воскресенье днем.

— И ты успел что-нибудь убрать? — спросил старик.

— Я успел только нагрузить один воз, но оставил его прямо в поле, когда пришло известие. Я тут же отправился в путь, не думая о переодеваниях.

— Кто же это пришел к тебе с известием? — спросил отец немного погодя.

— Это был человек, которого я никогда прежде не видел, — ответил сын. — Я даже не подумал спросить его, кто он. Он больше всего походил на нищего старичка.

— Ты должен обязательно разыскать этого человека и поблагодарить его от меня, — повелительно сказал старый Бьёрн. — Ты должен быть почтителен с ним, где бы ни встретил. Он хотел нам добра.

Вот так, хорошо и спокойно, у них все и вышло. А потом старик умер. Они были так рады примирению, что вышло, будто смерть принесла им счастье, а не горе.

Когда Ян услыхал, что Линнарт Бьёрнссон назвал его нищим старичком, он недовольно поморщился. Но он ведь понимал, что так вышло потому, что у него не было с собой ни картуза, ни императорской трости, когда он ходил в эту глушь.

Это вновь вернуло его мысли к теперешним огорчениям. Теперь он уже наверняка ждал достаточно долго. Его уже пора было пригласить, пока не поздно. Это уже никуда не годилось.

Он встал, решительно прошел через комнату и сени, поднялся по лестнице и открыл дверь в большую залу верхнего этажа.

Он сразу увидел, что обед в полном разгаре. Вокруг всего большого стола, в форме подковы, сидели люди, и первое блюдо было уже подано. Его и не собирались приглашать с самыми почетными гостями. Тут сидел пастор, тут сидел звонарь, тут сидели лейтенант из Лёвдала и его жена, тут сидели все, кому следовало сидеть, — кроме него.

Одна из девушек, разносивших еду, поспешила к Яну, как только он вошел.

— Что вам здесь надо, Ян? — тихо сказала она. — Ступайте вниз!

— Но любезная моя хозяйка стола! — сказал Ян. — Ведь должен же Юханнес, император Португальский, принять участие в первом застолье.

— Ой, замолчите, Ян! — сказала девушка. — Сегодня не время для ваших глупостей. Ступайте теперь вниз, и вы получите еду, когда придет ваш черед!

Дело было в том, что Ян питал большее уважение к этому дому, чем к любому другому в приходе. И именно поэтому он особенно высоко оценил бы, будь он принят здесь, как подобает. Он стоял у двери с картузом в руке, и его охватила какая-то удивительная робость. Он чувствовал, как утрачивает все императорское великолепие.

Но, очутившись в таком затруднительном положении, он вдруг услышал, как вскрикнул там, за столом, Линнарт Бьёрнссон.

— Вот ведь стоит тот человек, который приходил ко мне в прошлое воскресенье сообщить, что отец болен! — сказал он.

— Что ты говоришь? — удивилась его мать. — Ты уверен в этом?

— Да, конечно, это он и никто другой. Я видел его сегодня и раньше, но не узнал, потому что он так странно нарядился. Но теперь я вижу, что это он.

— Ну, если это он, ему не следует стоять там у дверей, как нищему, — сказала старая хозяйка. — А мы должны дать ему место здесь, за столом. Мы обязаны выразить ему свою благодарность и уважение, потому что это он облегчил смерть старому Бьёрну, а мне помог обрести единственное утешение в безграничном горе от потери такого хорошего мужа, как мой.

И место нашлось, хотя казалось, что уже и так было тесно. Ян смог сесть с внутренней стороны подковы прямо напротив пастора. Лучше было и не придумать.

Поначалу он немного растерялся, потому что не мог понять, с чего это они подняли вокруг него такой шум только из-за того, что он пробежал пару миль через лес, чтобы известить Линнарта Бьёрнссона. Но затем догадался, почему так получилось. Конечно, они все же хотели выразить императору свое почтение. И, может быть, для того, чтобы никто не чувствовал себя обиженным, сделали это таким образом.

Никакого другого объяснения быть не могло. Потому как добрым, скромным и всегда готовым прийти на помощь он был всю свою жизнь, но никогда прежде за это его никак не почитали и не славили.

УМИРАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ

Когда инженер Буреус из Борга совершал свои ежедневные прогулки к пристани, он, конечно же, не мог не обратить внимания на людское сборище, которое теперь постоянно окружало этого маленького старичка из Скрулюкки. Тому уже больше не нужно было сидеть в одиночестве и молчаливо мечтать, заглушая свою тоску, как ему приходилось делать этим летом. Вместо этого к нему теперь подходили все, кто ждал парохода, чтобы послушать его рассказы о том, как все произойдет, когда прибудет домой императрица, и прежде всего, когда она сойдет с парохода здесь, на боргской пристани. Каждый раз, проходя мимо, инженер Буреус слышал о золотой короне, которая будет у императрицы на голове, и о золотых цветах, которые распустятся на кустах и деревьях, как только она ступит на берег.

Однажды утром, в конце октября, когда прошло около трех месяцев с того дня, как Ян из Скрулюкки именно здесь, на боргской пристани, впервые объявил новость о возвышении Клары Гулли, инженер увидел, что вокруг него собралась необычайно большая толпа народу. Инженер намеревался пройти мимо, как всегда ограничившись коротким приветствием, но передумал и остановился, чтобы узнать, что тут происходит.

С первого взгляда он не обнаружил ничего достойного внимания. Ян, как обычно, ждал на камнях парохода, преисполненный достоинства, с торжественной миной. Рядом с ним сидела рослая женщина, которая говорила так быстро и оживленно, что слова, словно брызги, вылетали у нее изо рта. Глаза ее были зажмурены, и она трясла головой, медленно наклоняясь вперед, в результате чего ее лицо оказалось возле самой земли, когда она договорила все, что хотела сказать.

Инженер Буреус, конечно, сразу узнал Безумную Ингборг, но поначалу он никак не мог расслышать, что она говорила. Ему пришлось спросить одного из стоявших в толпе, в чем было дело.

— Она просит его устроить так, чтобы она смогла отправиться вместе с императрицей в Португалию, когда та поедет назад, — сообщил тот. — Она уже давно говорит с ним об этом, но он не хочет ей ничего обещать.

Теперь инженеру было уже не трудно следить за их разговором. Но то, что он услышал, его не обрадовало. За время, пока он слушал, складка у него меж бровей углубилась и покраснела.

Вот сидит та единственная во всем мире, кто, кроме самого Яна, верит в великолепие Португалии, и ей отказывают в поездке туда! Эта несчастная старуха знает, что в той стране нет голода и нищеты, нет жестоких людей, которые издеваются над несчастными, нет детей, которые бегают за одинокими беспомощными странниками и бросают в них камнями. Там постоянно царит мир и благоденствие, и она хочет, чтобы ее увезли туда, прочь от всех бед ее злосчастной жизни. Она плакала и просила, используя все свое умение уговаривать, но в ответ получала только отказ за отказом.

И тем, кто оставался глух к ее мольбам, был человек, который сам провел весь последний год в тоске и горе! Он, наверное, не сказал бы «нет» всего несколько месяцев тому назад, когда его сердце было еще живым, но теперь казалось, что за прошедшее время оно совершенно окаменело.

Даже его внешность выдавала ту большую перемену, что произошла с ним. Щеки округлились, у него появился второй подбородок, и густые усы темнели над верхней губой. Глаза были немного навыкате, а взгляд стал застывшим и направленным в одну точку. Да, инженеру даже подумалось, что нос у него стал больше и приобрел более благородную форму. Волосы, казалось, полностью выпали, ни единой пряди не торчало из-под кожаного картуза.

Инженер наблюдал за ним со времени их первого разговора прошлым летом. Уже не великая тоска влекла старика на пристань. Он почти не следил за пароходом. Он приходил сюда только для того, чтобы встретиться с людьми, которые поддавались его безумию и называли его императором, чтобы послушать, как он поет и рассказывает свои небылицы.

Но на что же тут было сердиться? Старик ведь сумасшедший.

Но, может быть, его безумие могло и не зайти так далеко, как теперь? Инженеру пришло в голову, что, если бы в самом начале его решительно и безо всякой жалости свергли с императорского трона, его можно было бы спасти.

Инженер бросил еще один испытующий взгляд на Яна из Скрулюкки. Он выглядел милостиво сожалеющим, но был все так же непреклонен.

В этой прекрасной стране Португалии должны были, естественно, обитать одни только принцы и генералы, лишь шикарно одетые люди. Дело было, очевидно, в том, что Безумная Ингборг, в своем бумажном платке и самовязаной кофте, туда не годилась. О, Господи! Инженер действительно подумал, что…

Казалось, ему хотелось самому преподать Яну тот урок, какого он заслуживал, но он только пожал плечами. Он был неподходящим для этого человеком, он только усугубит зло.

Он молча отделился от толпы и направился к пристани, куда как раз подходил из-за ближайшего мыса пароход.

ОТСТАВКА

Еще задолго до того, как Ларс Гуннарссон женился на Анне Эриксдоттер из Фаллы, он однажды попал на аукцион.

Аукцион был устроен людьми бедными, и возможно, они не могли предложить покупателям ничего заманчивого, потому что торговля шла на удивление плохо. Они вполне могли рассчитывать на лучшее, поскольку аукционистом был Йёнс из Чистеруда, а он был таким затейником, что люди обычно ходили на аукционы только для того, чтобы послушать его. Но хотя Йёнс и пустил в ход все свое обычное остроумие, на этот раз он никак не мог оживить торги. В конце концов он не нашел ничего лучшего, как отложить молоток и сказать, что охрип и не может больше кричать.

— Пусть депутат выставит кого-нибудь другого, кто может вести торги, — сказал он Карлу Карлссону из Стурвика, который отвечал за аукцион. — Я доорался до такой хрипоты перед этими истуканами, что стоят тут вокруг меня, что мне надо пойти домой, посидеть и помолчать несколько недель, пока у меня снова появится голос.

Для депутата риксдага это было делом серьезным, — остаться без глашатая, когда большинство товаров еще не продано, и он сделал несколько попыток уговорить Йёнса из Чистеруда продолжить, но было ясно, что Йёнс не уступит. Он не хотел утратить свою добрую репутацию, ведя плохой аукцион, и сразу настолько охрип, что даже слова не мог прошептать. Он только шипел.

— Ну, может быть, найдется кто-нибудь, кто согласится немного повыкрикивать товары, пока Йёнс отдохнет? — сказал тогда депутат.

Он оглядел толпу без особой надежды найти помощника, и тут к нему протиснулся Ларс Гуннарссон и сказал, что хочет попытаться. В то время он выглядел настолько молодо, что Карл Карлссон только посмеялся над ним и сказал, что ему ни к чему мальчишки, которые никогда ничему не учились. Но Ларс ответил, что он этим уже занимался, и с таким упорством просил разрешить ему взяться за молоток, что депутат сдался.

— Ну ладно, мы, пожалуй, можем разрешить тебе попробовать, — сказал он. — Вряд ли получится хуже, чем было.

Ларс поднялся на место Йёнса из Чистеруда, взял в руки старую кадушку для масла, но вместо того чтобы предложить ее на продажу, остановился и продолжал стоять и смотреть на нее. Он перевернул ее вверх дном, постучал по дну и бокам и, казалось, был удивлен, что не нашел в ней ни малейшего изъяна. После чего он выкрикнул ее таким огорченным голосом, словно ему было жаль продавать такую драгоценность.

Со своей стороны, он явно считал, что уж лучше бы никаких предложений и не последовало. Он полагал, что для владельца было бы выгоднее, если бы никто не понял, как великолепна эта кадушка, и он смог бы оставить ее себе.

Когда же предложения посыпались одно за другим, можно было заметить, что ему это причиняло настоящую боль. Все было еще ничего, пока цены были столь низкими, что он мог их и не слушать, но когда они стали расти и расти, его лицо исказилось от горя. Он принес тяжкую жертву, когда в конце концов дал себя уговорить продать эту старую гадкую кадушку для масла.

После этого настала очередь ведер для воды, ушатов и чанов для белья. Ларс Гуннарссон был немного более сговорчив, когда дело касалось старых вещей, и продавал их без особенно тяжких вздохов. Но те, что были поновее, он просто не хотел предлагать на продажу.

— Они слишком хороши, — сказал он человеку, которому они принадлежали. — Ими так мало пользовались, что вы могли бы продать их на рынке за новые.

Посетители аукциона и сами не знали, как это получилось, что они стали все более и более рьяно выкрикивать свои предложения. При каждом новом Ларс Гуннарссон изображал такой испуг, что они набавляли цену, конечно же, не для того, чтобы ублажить его. Но они каким-то образом вдруг осознали, что он продает действительно ценные вещи. Они стали думать, что и то, и это может им пригодиться дома. Тут уже речь шла о серьезных сделках, теперь они покупали не только ради удовольствия, как это было, когда аукцион вел Йёнс из Чистеруда.

После того как Ларс Гуннарссон показал такое мастерство, ему стали постоянно доверять быть глашатаем. С тех пор как молоток оказался в его руках, на аукционах стало не так весело, как раньше. Но никто другой не обладал такой способностью пробуждать в людях стремление стать обладателем старого бесполезного барахла, никто другой не умел так вовлечь двух сильных мира сего в торги и заставить бороться за вещи, которые им совершенно не были нужны, только для того, чтобы показать, как много им позволяют их средства.

Ларс Гуннарссон обычно продавал все подчистую на всех аукционах, где он работал. Единственный раз дело чуть не обернулось для него плохо на том самом аукционе в Бергвике, где распродавалось имущество после смерти Свена Эстерберга из Стурстюги. Ему надо было распродать шикарное наследство. Собралось много народу, и хотя была уже поздняя осень, стояла такая прекрасная погода, что аукцион смогли проводить под открытым небом, но тем не менее торговля не шла. Ларсу никак не удавалось заинтересовать людей, чтобы они стали торговаться и набавлять цену. Казалось, что все обернется для него не лучше, чем для Йёнса из Чистеруда в тот день, когда Ларсу пришлось взяться за молоток вместо него.

Но у Ларса Гуннарссона не было ни малейшего желания уступать свое место кому-то другому. Вместо этого он попытался выяснить, что же делало людей такими рассеянными и мешало им заниматься делом. И ему потребовалось не так уж много времени, чтобы обнаружить причину.

Ларс стоял на столе, для того чтобы всем было видно, что он продает, а с этого места ему нетрудно было заметить, что в толпе ходит новоявленный император, проживающий в маленькой избушке по соседству с Фаллой, где он всю свою жизнь занимался поденной работой. Ларс видел, как он со снисходительной улыбкой здоровался налево и направо, демонстрируя всем свою прекрасную трость и звезды. Длинная вереница детей и молодежи следовала за ним по пятам, куда бы он ни сворачивал, да и старики не гнушались перекинуться с ним словечком. Неудивительно, что аукцион не удавался, раз здесь присутствовал такой великий человек, привлекавший к себе всеобщее внимание.

Поначалу Ларс не стал прерывать аукциона. Он только следил глазами за Яном из Скрулюкки до тех пор, пока тот не добрался до самого первого ряда и не оказался совсем близко к аукционисту. Можно было не бояться, что Юханнес Португальский останется в тени. Он пожимал руки всем, кого знал, бросая им несколько любезных слов, и в то же время протискивался мимо них, в результате чего уже вскоре стоял в центре круга.

Как только он там оказался, Ларс Гуннарссон в тот же миг соскочил со стола, набросился на него, схватил кожаный картуз и императорскую трость и был уже снова на столе, прежде чем Ян успел хотя бы подумать о сопротивлении.

Ян громко закричал и хотел было вскочить на стол, чтобы отобрать похищенные сокровища, но Ларс замахнулся на него тростью, и ему пришлось отступить. Тут же в толпе возник ропот недовольства, но Ларс не дал себя запугать.

— Я понимаю, что вы удивлены моим поведением, — закричал он своим громким голосом аукциониста, так что было слышно во всей усадьбе. — Но эти шапка и трость принадлежат нам, жителям Фаллы. Ими владел мой тесть Эрик Эрса, а он унаследовал их от старого хозяина, который управлял усадьбой до него. Эти вещи всегда высоко почитались у нас в доме, и я не могу потерпеть, чтобы какой-то сумасшедший разгуливал с ними. Ян не может объяснить, как они попали к нему, но я ручаюсь, что теперь он уже больше не сможет украшать себя тем, что принадлежит нам.

Ян быстро успокоился, и пока Ларс держал свою речь, он стоял, скрестив руки на груди, с таким видом, словно то, что говорит Ларс, ему безразлично. Как только тот замолчал, Ян, сделав властный жест, обратился к присутствующим.

— Теперь, мои любезные придворные, — сказал он, — вам придется вернуть мне мое имущество.

Но ни один человек не пошевелился, чтобы помочь ему. Многие даже стали смеяться над ним. Теперь все перешли на сторону Ларса.

Только один-единственный человек пожалел его. Он услышал, как какая-то женщина крикнула из толпы аукционисту:

— Ах, Ларс, оставьте ему императорский наряд! Вы же сами не станете пользоваться ни тростью, ни шапкой.

— Как только я приду домой, я дам ему одну из моих собственных шапок, — сказал Ларс, — но он больше никогда не будет расхаживать с этими семейными реликвиями и выставлять их на посмешище.

На это его высказывание толпа громко захохотала, и Ян был так обескуражен этим, что не мог двинуться с места, а только озирался по сторонам. Он поворачивался то к одному, то к другому, не переставая удивляться. Господи! Неужели никто из тех, кто прославлял и почитал его, не захочет помочь ему в тяжелую минуту? Но все стояли неподвижно. Он видел, что ничего для них не значит и что они ничего не хотят для него сделать. Он так испугался, что все императорское величие покинуло его и он стал больше всего похож на ребенка, готового расплакаться, потому что лишился своих игрушек.

Ларс Гуннарссон повернулся к огромной куче сложенных возле него вещей и хотел уже снова начать торговлю. Тогда Ян предпринял попытку справиться сам. Со стонами и жалобами он подошел к самому столу, где стоял Ларс, а подойдя, быстро наклонился и попытался опрокинуть его.

Но Ларс не дал застать себя врасплох. Он взмахнул императорской тростью и так сильно ударил Яна по спине, что ему пришлось отступить.

— Нет уж, — сказал Ларс, — я пока попридержу эти вещи. Я думаю, ты и так потратил слишком много времени на все это императорство. Теперь тебе бы лучше пойти домой и взяться за канавы. Таким, как ты, нечего делать на аукционе.

Казалось, у Яна не было большого желания подчиниться, но тогда Ларс снова замахнулся тростью. Большего и не требовалось, чтобы император Португальский развернулся и побежал.

Никто не шевельнулся, чтобы пойти за ним и сказать ему слово утешения, никто не позвал его обратно. Да, большинство из них просто не могло перестать хохотать, видя, как жалко и безо всяких церемоний он лишился всего своего величия.

Но Ларса Гуннарссона это тоже не устраивало. Ему хотелось, чтобы его аукционы проходили столь же торжественно, как богослужение.

— Я считаю, что лучше поговорить с Яном серьезно, чем смеяться над ним, — сказал он. — Многие подыгрывают его безумию и даже называют императором, но в этом ничего хорошего по отношению к нему нет. Тогда уж, пожалуй, лучше попытаться заставить его понять, кто он такой, даже если ему это будет неприятно. Я так долго был его хозяином, что считаю своим долгом проследить за тем, чтобы он снова начал работать. Иначе он скоро станет обузой приходу.

После этого Ларс провел по-настоящему прекрасный аукцион, с массой предложений и высокими ценами. И удовлетворение, которое он испытывал, не стало меньше, когда, вернувшись на следующий день домой, он услыхал, что Ян из Скрулюкки надел рабочую одежду и начал рыть в поле канавы.

— Теперь нам никогда больше не следует напоминать ему о его безумии, — сказал Ларс Гуннарссон, — и может быть, рассудок останется при нем. Он никогда особым умом не отличался, так что ему необходимо сохранить его в целости.

ДОМАШНЕЕ ИСПЫТАНИЕ ПО ЗАКОНУ БОЖЬЕМУ[6]

Ничему так не радовался Ларс Гуннарссон, как тому, что ему пришло в голову отобрать трость и кожаный картуз у Яна из Скрулюкки. Было полное впечатление, что он одновременно избавил его и от безумия.

Через пару недель после аукциона в Бергвике в Фалле должно было состояться домашнее испытание по Закону Божьему. Туда собрались люди со всей округи озера Дувшён. Вместе с остальными пришли и жители Скрулюкки. И представьте себе, по Яну было совершенно не заметно, что рассудок у него не в порядке!

Все имевшиеся в Фалле лавки и стулья были снесены в большую комнату на первом этаже. Здесь и уселись тесными рядами люди, пришедшие на испытание. Вместе с ними сел и Ян, вовсе не пытаясь протиснуться к лучшему, чем ему подобало, месту. Ларс все время следил за ним глазами и должен был признать, что безумие и вправду покинуло его. Ян вел себя как совершенно другой человек.

Он сидел довольно тихо, и тот, кто здоровался с ним, не получал в ответ ничего, кроме быстрого кивка, но это могло быть связано и с тем, что он не хотел нарушать благоговейной обстановки церковного испытания.

Перед началом самого испытания всех присутствующих должны были записать, и когда пастор выкрикнул имя Яна Андерссона из Скрулюкки, Ян, ни минуты не размышляя, ответил «да», словно императора Юханнеса Португальского никогда и не существовало.

Пастор сидел за столом на почетном месте, и перед ним лежала огромная книга для испытаний по Закону Божьему и церковной грамотности. Рядом с ним сидел Ларс Гуннарссон и помогал ему разобраться, сообщая, кто за этот год переехал и должен был проходить испытания в другом месте и кто повыходил замуж.

Когда же Ян так правильно ответил, все присутствующие заметили, что пастор повернулся к Ларсу Гуннарссону и тихо спросил его о чем-то.

— Все не так страшно, как казалось, — ответил Ларс. — Я выбил из него это. Он приходит сюда в Фаллу на работу каждый день, как и всегда.

У Ларса не хватило сообразительности понизить голос, как это сделал пастор. Все поняли, о ком он говорит, и многие стали искать Яна глазами, но тот сидел так спокойно, будто ничего и не слыхал.

Затем, когда испытание уже началось, вышло так, что пастор попросил одного из трепещущих молодых людей, которых предстояло проверить на знание христианства, прочесть четвертую заповедь.

Пастор не совсем случайно избрал для беседы в этот вечер именно эту заповедь. Сидя вот так, в крепкой и богатой старой избе с прибитыми к стенам лавками и старомодной также и во всем остальном обстановкой, с явными, куда ни глянь, признаками благополучия, он почувствовал себя обязанным напомнить людям о том, как хорошо все складывается у тех, кто держится вместе, поколение за поколением, у тех, кто позволяет старикам управлять, пока у них есть на это силы, а после уважает и почитает их все оставшиеся годы их жизни.

Он как раз начал раскрывать смысл тех великих обещаний, которые Господь дал тем, кто почитает отца и мать, когда поднялся Ян из Скрулюкки.

— Кто-то стоит за дверьми и не смеет войти, — сказал он.

— Бёрье, вы сидите ближе всех к двери, посмотрите, в чем там дело, — попросил пастор.

Бёрье поднялся, открыл дверь и выглянул в сени.

— Нет, тут никого нет, — сказал он. — Яну послышалось.

Испытание возобновилось. Пастор объяснил своим слушателям, что заповедь эта является не столько приказом, сколько добрым советом, которому надо аккуратно следовать, если хочешь, чтобы тебе жилось хорошо. Он сказал, что хоть сам он еще молод, но все же успел довольно повидать жизнь и с уверенностью может утверждать, что непочтительность к родителям и неповиновение их воле непременно делают людей несчастными на всю жизнь.

Пока пастор говорил, Ян из Скрулюкки снова и снова оборачивался к двери. Он делал знаки сидевшей в самом дальнем ряду Катрине, которой было легче, чем ему самому, пробраться к дверям, чтобы она пошла и отворила. Она долгое время сидела спокойно, но в эти дни она побаивалась перечить Яну и в конце концов подчинилась. Но, отворив дверь, она точно так же, как и Бёрье, никого в сенях не увидела. Она покачала Яну головой и вернулась обратно на свое место.

Пастор не стал отвлекаться на поведение Катрины. К великой радости тех, кто должен был проходить испытание, он почти прекратил задавать вопросы, а вместо этого принялся излагать те прекрасные мысли, которые переполняли его.

— Подумайте, — сказал он, — как это замечательно, когда дорогие нам старики живут вместе с нами в наших домах! Разве не приятно нам получить возможность стать поддержкой тем, кто помогал нам, когда мы ничего не умели, постараться облегчить жизнь тем, кто, может быть, голодал и мерз ради того, чтобы добыть для нас хлеб? Это честь для молодой пары, если их старый отец или мать счастливы и довольны…

Как только пастор сказал это, из угла в другом конце комнаты послышался тихий плач. Ларс Гуннарссон, сидевший благоговейно склонив голову, сразу же встал. На цыпочках, чтобы не помешать, он прошел через комнату, обнял за талию свою тещу и подвел ее к столу, за которым сидел пастор. Ларс Гуннарссон усадил ее на свое место, а сам встал сзади, глядя на нее. Еще он сделал знак жене, и она тоже подошла и встала с другой стороны. Это выглядело прекрасно. Все поняли, что Ларс хотел показать им, что в его доме все обстоит именно так, как и должно было быть по словам пастора.

Пастор выглядел просветленным и счастливым, глядя на эту старую мать и ее детей. Немного тревожило его только то, что старушка все время так плакала, что казалось, вот-вот ей станет плохо. Никогда прежде ему не удавалось до такой степени растрогать кого-либо из прихожан.

— Да, — продолжал пастор, — вовсе не трудно соблюдать четвертую заповедь, пока мы молоды и зависимы от наших родителей, трудным это делается потом. Когда мы сами становимся взрослыми и считаем, что мы столь же умны…

Тут пастора снова прервал Ян из Скрулюкки. Он наконец сам пробрался к двери и отворил ее.

Яну повезло больше других. Было слышно, как он поздоровался с кем-то, стоявшим в сенях.

Все повернулись к выходу, чтобы посмотреть, кто же это простоял там в течение всего испытания, так и не посмев войти. Они слышали, как Ян на чем-то настаивал, видели, как он распахнул дверь настежь, но человек, стоявший в сенях, явно возражал. В конце концов Ян закрыл дверь и вернулся в комнату один. Но он не пошел на свое прежнее место, а с большим трудом пробрался к столу, за которым сидел пастор.

— Ну, Ян, — с некоторым нетерпением сказал пастор, — может быть, мы теперь наконец узнаем, кто же это мешал нам весь вечер?

— Там за дверьми стоял старый хозяин Фаллы, — объявил Ян без малейшего удивления или волнения по поводу того, что ему предстояло рассказать. — Он не захотел войти и попросил меня передать привет Ларсу и сказать, что ему следует остерегаться первого воскресенья после летнего равноденствия.[7]

В первый момент не многие поняли, что кроется за этими словами. Сидевшие в задних рядах не смогли как следует расслышать, но по тому, как вздрогнул пастор, они поняли, что Ян сказал что-то ужасное. Они повскакивали со своих мест и стали пробираться поближе, спрашивая сидевших слева и справа, от кого же это Ян передал привет.

— Но Ян! — воскликнул строгим голосом пастор. — Ты понимаешь, что говоришь?

— Конечно, понимаю, — сказал Ян, утвердительно кивнув головой. — Я все время слышал, что там кто-то есть. Я просил его войти, но он не захотел и, передав привет зятю, сразу ушел. «Скажи ему, — сказал он, — что я не желаю ему зла за то, что он оставил меня лежать в снегу, когда со мной приключилась беда, и не пришел вовремя на помощь! Но четвертая заповедь — это суровая заповедь. Передай ему от меня, что лучше пусть сознается и покается! У него есть время до первого воскресенья после летнего равноденствия».

Ян говорил так разумно и изложил это удивительное сообщение с такой достоверностью, что и пастор, и все остальные на несколько секунд уверились, что Эрик из Фаллы действительно был за дверьми своего старого дома и разговаривал с ним. Само собой, они обратили взоры к Ларсу Гуннарссону, чтобы посмотреть, какое воздействие слова Яна оказали на него.

Но Ларс стоял и смеялся.

— Я думал, что Ян в своем уме, — сказал он, — иначе не позволил бы ему прийти на церковное испытание. Надеюсь, пастор будет так добр и извинит за то, что его прерывали. Это снова дает себя знать безумие.

— Да, конечно! — сказал пастор с облегчением и провел рукой по лбу. Он уже чуть было не поверил, что столкнулся с чем-то сверхъестественным. Хорошо, что это была лишь выдумка безумца.

— Видите ли, пастор, Ян не питает ко мне большой любви, — продолжал объяснять Ларс, — и сейчас, когда разум не в силах удержать его, в нем это открыто проявляется. Я должен признать, если уж быть точным, что это я виноват в том, что его дочери пришлось отправиться по белу свету зарабатывать деньги. Этого он и не может простить мне.

Пастора, конечно, немного удивила его горячность. Он испытующе взглянул на Ларса своими глубокими голубыми глазами. Ларс не захотел встретиться с ним взглядом и отвел глаза в сторону. Понимая, что это плохо, он попытался заставить себя посмотреть пастору прямо в глаза, но не смог и, выругавшись, отвернулся.

— Ларс Гуннарссон! — воскликнул пастор. — Что это с вами?

Ларс сразу же опомнился.

— Могу я наконец избавиться от этого дурака? — сказал он так, будто бы выругался в адрес Яна. — Здесь находится пастор и все мои соседи, и все смотрят на меня, как на убийцу, только потому, что один ненормальный питает ко мне давнюю злобу. Я же говорю вам, что он хочет расквитаться со мной за свою дочь. Я же не знал, что она уедет и попадет в беду из-за того, что я захотел получить долг. Неужели никто не может заняться Яном, чтобы мы, все остальные, смогли продолжить?

Пастор снова провел рукой по лбу. От слов Ларса ему стало не по себе, но он не смел осуждать его, поскольку сам ничего не знал наверняка. Он оглянулся в поисках старой хозяйки, но она уже успела ускользнуть прочь. Он оглядел собравшихся, но и тут не нашел ответа. Он был уверен, что все до единого знали, виновен Ларс или нет, но когда пастор повернулся к ним, лица их, казалось, закрылись и потеряли всякое выражение. Катрина подошла к Яну и взяла его под руку. Они направились к выходу, но пастор все равно не хотел устраивать безумцу никакого допроса.

— Я полагаю, на сегодня достаточно, — спокойно сказал пастор. — Давайте на этом закончим.

Он прочел короткую молитву, и все пропели псалом. Затем все посторонние удалились.

Пастор уходил последним. Провожая его до калитки, Ларс сам завел разговор о том, что только что произошло.

— Пастор обратил внимание, что я должен опасаться первого воскресенья после летнего равноденствия? — сказал он. — Это как раз и доказывает, что Ян думает о своей девочке. Именно в воскресенье после летнего равноденствия в прошлом году я приходил к Яну, чтобы решить вопрос об избе.

От всех этих объяснений у пастора становилось все тяжелее на душе. Внезапно он положил руку на плечо Ларса Гуннарссона и попробовал заглянуть ему в глаза.

— Ларс Гуннарссон! — сказал он мягким, убеждающим голосом. — Я вам не судья. Но не забудьте, что, если у вас есть что-то на совести, вы можете прийти ко мне! Я буду ждать вас, Ларс Гуннарссон, в любой день. Только смотрите, чтобы не было слишком поздно!

СТАРЫЙ ТРОЛЛЬ

Уже вторую зиму девочки из Скрулюкки не было дома, и конец января выдался просто ужасно холодный. Стояли настолько жестокие холода, что приходилось сгребать снег вокруг маленьких избушек в Аскедаларна, чтобы с его помощью удерживать тепло. Люди были вынуждены каждую ночь укрывать коров соломой из боязни, что те околеют от холода.

Было так холодно, что хлеб и сыр замерзали, и даже масло превращалось в кусок льда. Во время самых ужасных морозов казалось, что даже огонь вовсе не в состоянии греть так же, как обычно. Как бы сильно его ни разводили в плите, тепло все равно не распространялось за ее пределы.

Однажды, когда холод ощущался сильнее обычного, Ян из Скрулюкки не пошел на работу, а остался дома помогать Катрине поддерживать огонь. Ни он, ни жена с самого утра не осмеливались выйти за дверь, но чем дольше они сидели дома, тем больше замерзали. Когда около пяти часов начало смеркаться, Катрина сказала, что, пожалуй, можно ложиться спать. Какой прок в том, чтобы сидеть дольше и мучиться.

Несколько раз за день Ян подходил к окну и смотрел сквозь уголок стекла, который все время оставался прозрачным, хотя остальное окно было покрыто толстым слоем ледяных узоров. И теперь он снова подошел туда.

— Иди, пожалуйста, ложись, дорогая моя Катрина, — сказал он, стоя у окна и глядя на улицу, — а я, пожалуй, должен еще немного подождать.

— Ну конечно! — сказала Катрина. — Что это тебе там понадобилось? Почему это ты не можешь отправиться спать, как я?

Ян не ответил прямо на вопрос.

— Странно, что я еще не видел, чтобы мимо прошел Агриппа Престберг, — сказал он.

— Это его ты, что ли, поджидаешь? — сказала Катрина. — Не такой уж он тебе друг, чтобы надо было ради него сидеть и мерзнуть.

Ян сделал повелительный жест. Только от этой привычки, приобретенной за время своего императорства, он так и не избавился. Он вовсе не ждал, что Престберг зайдет к ним, а просто слыхал, что его пригласили на пирушку к рыбакам здесь, в Аскедаларна, и теперь его удивляло, что он не видел, чтобы тот проходил.

— У него, вероятно, хватило ума остаться дома, — сказала Катрина.

К концу дня становилось все холоднее и холоднее. Мороз на дворе трещал так, что казалось, хотел постучаться и попросить разрешения войти. Все кусты и деревья закутались в такие толстые шубы из снега и инея, что казались бесформенными, но ведь они, как и все остальное, были вынуждены надеть на себя все что попало, чтобы защититься от холода.

Вскоре Катрина снова вернулась к своему предложению.

— Я вижу, что сейчас еще только половина шестого, — сказала она, — но все-таки я поставлю греться горшок с кашей и приготовлю ужин. А потом уж можешь ложиться или сидеть и ждать Престберга, как тебе будет угодно.

Все это время Ян не отходил от окна.

— Я думаю, что просто никак не мог пропустить его, — сказал он.

— Тебе-то уж должно быть без разницы, пройдет он мимо или нет, — резко сказала Катрина, потому что ей уже надоело слушать про этого старого бродягу.

Ян тяжело вздохнул. В словах Катрины было гораздо больше правды, чем она думала. Яна ничуть не интересовало, пройдет ли мимо этот старый Греппа. Ян сказал об этом только для того, чтобы у него был предлог постоять у окна.

Никакого знака, никакой весточки не было ему от великой императрицы, от маленькой девочки из Скрулюкки с того самого дня, когда Ларс из Фаллы лишил его власти и великолепия. Он знал, что этого не могло случиться без ее ведома, а значит, он, Ян, сделал что-то такое, что было ей неприятно. Но что же именно, до этого он никак не мог додуматься. Над этим он непрерывно размышлял и длинными зимними вечерами, и долгим темным утром, когда молотил на току в Фалле, и коротким днем, когда возил дрова из лесной чащи.

Он не мог поверить в то, что ей не понравилось само императорство. Все так удачно и хорошо шло в течение целых трех месяцев. Он, как человек бедный, даже и мечтать не мог, что ему когда-нибудь доведется пережить такое время, но ведь Клара Гулля не могла же быть против этого.

Нет, он сделал или сказал что-то такое, чем она осталась недовольна. За это он и был наказан.

Но не может же она быть настолько злопамятной, что никогда не простит его? Если бы только она соизволила сказать ему, за что рассердилась! Что бы ему ни пришлось сделать, чтобы умилостивить ее, он готов был исполнить без единой жалобы. Она же и сама видит, что он надел рабочую одежду и отправился работать, как только она дала ему знать, что хочет этого.

О том, что с ним происходило, ему не хотелось говорить ни с Катриной, ни с сеточником. Он должен набраться терпения и подождать, пока не получит верного знака от Клары Гулли. К тому же он много раз чувствовал, что знак этот так близок, что ему стоит только протянуть руку.

Именно сегодня, когда он уже целый день просидел взаперти, он чувствовал полнейшую уверенность в том, что весть от Клары Гулли совсем близко. И именно ее, эту весть, он стоял и высматривал через прозрачный уголок окна. Он чувствовал, что если она скоро не появится, то ему больше не вынести этой жизни.

Но теперь уже все равно настолько стемнело, что он едва мог различить калитку, а значит, сегодня уже не было никакой надежды. Он больше и не возражал против того, чтобы ложиться спать. Катрина подала кашу, ужин был съеден, и не было еще и четверти седьмого, как они уже отправились на покой.

Они даже заснули, но сон их оказался недолгим. Стрелки больших далекарлийских часов едва успели дойти до половины седьмого, как Ян выскочил из кровати. Он кинулся подбрасывать в еще не совсем погасший огонь и затем начал одеваться.

Он старался действовать как можно тише, но не разбудить Катрину ему не удалось. Она села на кровати и удивилась, что так быстро настало утро.

Нет, конечно, еще не утро. Но девочка позвала его во сне и велела ему идти в лес.

Теперь уже настала очередь Катрины вздохнуть. Верно, это опять вернулось безумие. В последнее время она ждала этого со дня на день, ибо Ян был удручен и взволнован.

Она не стала предпринимать никаких попыток уговорить его остаться дома. Вместо этого она поднялась и тоже оделась.

— Обожди немного! — сказала она, когда Ян был уже готов и стоял у двери, собираясь выйти. — Если тебе надобно в лес сегодня ночью, то я хочу пойти с тобой.

Она ожидала, что Ян будет возражать, но никаких возражений не последовало. Он остался стоять возле двери до тех пор, пока она не собралась. Казалось, он очень спешил, но в то же время сейчас был более разумен и рассудителен, чем в течение всего дня.

Да, уж вечерок был как раз для прогулок! Мороз встретил их, словно стена из колющих и царапающих осколков стекла. Всю кожу кололо, было такое ощущение, будто нос начинает отваливаться, кончики пальцев на руках жгло, а пальцы ног, казалось, отрубили сразу же, их просто вроде больше не было.

Но Ян не издал ни единой жалобы, Катрина тоже. Они продолжали идти и идти. Ян свернул на зимнюю дорогу через гору, ту самую дорогу, по которой они однажды шли рождественским утром с Кларой Гуллей, когда она была такой маленькой, что ее приходилось нести.

Небо было ясным, и в западной стороне светил узенький белый осколочек луны, так что было не так уж и темно. Но тем не менее держаться дороги было трудно, оттого что вокруг было белым-бело. Раз за разом они заходили слишком далеко на обочину и глубоко проваливались в сугробы.

Они все-таки добрались до того огромного камня, что был однажды брошен великаном в сторону церкви Свартшё. Ян уже успел его миновать, когда шедшая позади него Катрина вскрикнула.

— Ян! — кричала она, и Ян не слыхал в ее голосе такого испуга с того дня, когда Ларс приходил, чтобы отобрать у них избу. — Ты что, не видишь, здесь кто-то сидит?

Ян повернул обратно и подошел к ней. Они с Катриной уже готовы были пуститься наутек, ибо там и впрямь сидел, не касаясь камня, почти полностью покрытый инеем огромный старый тролль со щетинистой бородой и хоботом вместо носа.

Он сидел совершенно неподвижно, и единственное, что можно было предположить, это что он настолько оцепенел от холода, что не смог залезть обратно в свою земляную пещеру, или где там еще живут тролли.

— Подумать только, бывает же такое! — сказала Катрина. — А я-то все не хотела верить, сколько ни слыхала о них.

Первым, кто пришел в себя настолько, чтобы понять, что перед ними такое, был Ян, а не Катрина.

— Никакой это не тролль, Катрина, — сказал он. — Это Агриппа Престберг.

— Господи, что ты такое говоришь? — воскликнула Катрина. — Да, пожалуй, но у него такой вид, что и не узнать.

— Он присел тут и заснул. Хорошо, если он еще жив!

Они звали старика по имени и трясли его, но он оставался все таким же застывшим и неподвижным.

— Беги назад за санками, и мы перетащим его домой! — сказал Ян. — Я останусь тут и буду растирать его снегом, пока он не проснется.

— Только ты сам-то смотри не замерзни до смерти! — сказала Катрина.

— Дорогая моя Катрина, — сказал Ян, — давно мне не было так жарко, как сегодня вечером. Я так счастлив за нашу девочку. Разве не прекрасно с ее стороны было послать нас спасать жизнь тому, кто болтал о ней повсюду так много неправды?

Две недели спустя, когда Ян шел домой с работы, навстречу ему попался Агриппа Престберг.

— Я снова здоров и в полном порядке, — сказал Греппа, — но я же понимаю, что, если бы вы с Катриной не пришли мне тогда на помощь, не много бы осталось от Юхана Уттера Агриппы Престберга, и поэтому я все думал, чем бы мне вам отплатить.

— Об этом вам вовсе и не следовало беспокоиться, дорогой мой Агриппа Престберг, — сказал Ян, повелительно взмахнув рукой.

— Помолчи, сейчас ты все услышишь! — сказал Престберг. — Когда я говорю, что думал об ответной услуге, то это не пустая болтовня, а именно это я и имею в виду. И теперь дело уже сделано. На днях я встретил того торговца, что подарил вашей девчонке красное платье.

— Кого? — сказал Ян и так разволновался, что ему стало трудно дышать.

— Того мужика, что подарил девчонке платье, а потом устроил так, что с ней приключилась беда в Стокгольме. Сперва я всыпал ему за вас, сколько он смог вытерпеть, а потом сказал, что, когда он в следующий раз появится в этой округе, я всыплю ему еще столько же.

Ян просто не мог поверить, что не ослышался.

— Ну а он что сказал? Вы не спросили о Кларе Гулле? Он не привез от нее привета?

— А что ему было говорить? Я его лупил, а он молчал. Вот я и оказал вам ответную услугу, так что теперь мы в расчете. Юхан Уттер Агриппа Престберг не желает быть ни перед кем в долгу.

Он проследовал дальше, а Ян остался стоять на дороге и громко застонал. Моя девочка, моя девочка! Она хотела послать ему весточку. Наверняка у этого торговца были какие-то вести от нее. А теперь Ян ничего не узнает. Этого человека прогнали.

Ян заломил руки. Он не плакал, но боль, которую он чувствовал во всем своем теле, была сильнее, чем при болезни.

Теперь он понял, что Клара Гулля хотела, чтобы Престберг, который вечно бродит по дорогам, получил у торговца весть и передал ее Яну. Но Престберг был не лучше тролля: захочет он причинить зло или помочь, из этого все равно выходят одни только несчастья.

ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОСЛЕ ЛЕТНЕГО РАВНОДЕНСТВИЯ

В первое воскресенье после летнего равноденствия жители Аскедаларна были приглашены в дом сеточника на большой праздник, который сеточник с невесткой ежегодно устраивали об эту пору.

Могло показаться удивительным, что два до крайности бедных человека каждый год приглашают гостей, но тем, кто знал причину, это казалось совершенно естественным.

А дело, собственно, обстояло так. Когда сеточник еще был богатым человеком, он подарил каждому из своих двух сыновей по усадьбе. Старший сын распорядился своей собственностью примерно так же, как и сам Уль Бенгтса, и умер в нищете. Второй сын был более положительным и серьезным. Он сберег подаренное ему и даже приумножил, став достаточно состоятельным человеком.

Но то, чем он теперь владел, было всего лишь мелочью по сравнению с тем, что он мог бы иметь, не предайся его отец жизни шикарной и беспечной и не спусти все деньги и имущество безо всякой пользы. Если бы такое богатство попало в руки сына, когда он был еще совсем молод, трудно даже представить себе, чего бы он достиг. Он мог бы владеть всеми лесами в окрестностях Лёвшё, иметь лавки в Брубю и пароход на озере Лёвен. Да, возможно, он стал бы даже заводчиком в Экебю.

Конечно, сыну трудно было простить отцу его мотовство, но он всегда сдерживался, чтобы дело не дошло до разрыва. Когда отец разорился, естественно, многие, и в том числе Уль Бенгтса, ждали, что сын поможет ему тем, что имеет, но что бы это дало? Все бы только пошло кредиторам. Именно с мыслью о том, чтобы отцу было куда деваться, коль скоро он всего лишился, сын и сохранил то, что когда-то им было получено.

Сын не был виноват в том, что теперь Уль Бенгтса поселился у вдовы его старшего брата, пытаясь прокормить себя и ее плетением сетей. Не единожды, а чуть ли не сотню раз предлагал он отцу идти жить к нему. То, как отец поступил с ним, было чуть ли не новой несправедливостью по отношению к нему, потому что теперь он пользовался плохой репутацией среди тех, кто знал, как трудно старику живется.

Но и это не внесло между ним и отцом никакого раздора. Чтобы доказать ему свою дружбу, сын каждое лето один раз вместе с женой и детьми добирался по смертельно опасной дороге в Аскедаларна и проводил там целый день.

Если бы люди только знали, какими подавленными чувствовали себя и жена, и он всякий раз, когда видели эту маленькую избушку и эти несчастные развалины на месте дворовых построек, это каменистое картофельное поле и всех этих оборванных детишек невестки, они бы тогда поняли, как он любит отца, если может ежегодно проходить через все это, чтобы иметь возможность повидать его.

Самым ужасным они с женой считали то, что ради них устраивался праздник. Каждый раз, уезжая, они просили и умоляли старика, чтобы он больше не созывал соседей в их честь, когда они приедут на следующий год, но тот был непреклонен. Он не хотел отказываться от праздника, хотя, конечно же, ему это было не по средствам. Глядя на то, как он постарел и угас, невозможно было подумать, что в нем осталось что-нибудь от прежнего Уль Бенгтсы из Юстербюн, но желание устраивать все на широкую ногу у него сохранилось. Желание это уже однажды привело его к несчастью, но, казалось, что от него он не избавится никогда.

До сына окольными путями доходило, да он и сам понимал, что старик с невесткой экономили и копили целый год только для того, чтобы иметь возможность устроить роскошный пир, когда он приедет. Но тут уж была еда так еда. Кофе с множеством бутербродов подавался, едва они успевали сойти с повозки. И ужин для всех соседей, с рыбой и мясом, рисовым пудингом и фруктовым кремом и множеством напитков. Было так грустно, что хотелось плакать. Они с женой ничего не делали, чтобы поощрять это безумие. Они не привозили с собой никаких припасов, кроме самых обыденных. Но праздника им было все равно не избежать.

Они иногда говорили между собой, что в конце концов единственное, что им остается, — это больше не приезжать, чтобы отец не разорился из-за них еще раз. Но они боялись, что никто не поймет их благих намерений, если они останутся дома.

А представляете, что это была за компания, с которой им приходилось общаться на этих празднествах! Старые кузнецы, рыбаки и крестьянская беднота. Если бы такие солидные люди, как хозяева Фаллы, не имели обыкновения приходить тоже, им просто не с кем было бы и словом перекинуться.

Конечно, сын Уль Бенгтсы больше всего любил Эрика из Фаллы, но он по-настоящему уважал и Ларса Гуннарссона, ставшего хозяином после смерти тестя. Он, правда, не принадлежал к какому-нибудь знатному роду, но был человеком, у которого хватило ума хорошо жениться и который, верно, добьется и богатства, и положения, прежде чем выйдет из игры.

Поэтому для сына было большим разочарованием, когда, приехав в Аскедаларна на третий год после смерти Эрика из Фаллы, он сразу по приезде услыхал, что в этот раз Ларс Гуннарссон, вероятно, не придет на праздник.

— Это не моя вина, — сказал старый сеточник. — Он не принадлежит к числу моих друзей, но ради тебя я дошел вчера до Фаллы и пригласил его.

— Может быть, ему наскучили эти празднества, — сказал сын.

— О нет, — сказал старик, — я думаю, он более чем с радостью пришел бы, но его останавливает кое-что другое.

Старик не объяснил подробнее, что он имеет в виду, но когда они по первому разу сели пить кофе, снова вернулся к этому.

— Тебе не стоит так уж огорчаться, что Ларс не придет сегодня вечером, — сказал он. — Еще не известно, понравилось ли бы тебе теперь его общество, потому что в последнее время он перестал быть солидным человеком.

— Не хотите же вы сказать, что он ударился в пьянство? — воскликнул сын.

— Да, ты, в общем-то, не ошибся, — ответил старик. — Это у него началось весной, а со дня летнего равноденствия он просто не был трезвым ни дня.

Обычно во время этих посещений, сразу после кофе, отец с сыном брали свои удочки и отправлялись на озеро ловить рыбу. При этом старик почти ничего не говорил, чтобы не спугнуть рыбу, но в этом году он сделал исключение.

Он снова и снова заговаривал с сыном. Выходило у него это, понятно, с трудом, из-за привычки говорить короткими фразами, но было заметно, что он гораздо оживленнее, чем в предыдущие годы.

Можно было даже подумать, что он хочет сказать сыну что-то особенное или, вернее, получить у сына на что-то ответ. Он напоминал человека, который стоит возле пустого дома и кричит, и зовет, не желая терять надежду, что кто-нибудь выйдет и откроет.

Несколько раз он возвращался к Ларсу Гуннарссону. Он немного рассказал о том, что произошло во время последнего церковного испытания, вытащил на свет божий и те разговоры, которые ходили в Аскедаларна после смерти Эрика из Фаллы.

Сын согласился с ним, тут, должно быть, есть вина Ларса. А раз он теперь начал пить, то это, конечно, дурной признак.

— Да, любопытно мне, как он переживет этот день, — сказал старик.

Тут у сына стало клевать, и он уклонился от ответа. Вся эта история не имела ничего общего с тем, что было между ним и отцом, но ему все время казалось, что отец хочет вложить в сказанное какой-то особый смысл.

— Надеюсь, что он поедет к пастору сегодня вечером, — сказал старик. — Ведь прощение возможно, если только он захочет получить его.

После того как он произнес эти слова, на долгое время воцарилось молчание. Сын так спешил насадить на крючок нового червя, что и не думал об ответе. Да и отвечать было не на что. Но тут старик так глубоко вздохнул, что ему пришлось посмотреть в его сторону.

— Вы разве не видите, что у вас клюет, отец? — сказал он. — Вы, кажется, хотите, чтобы окунь утащил у вас удочку.

Старик вздрогнул. Он снял рыбину с крючка, но был так неловок, что она упала обратно в озеро.

— Сегодня у меня, видимо, ничего не получится с рыбалкой, как бы мне того ни хотелось, — сказал он.

Да, ему явно хотелось, чтобы сын что-то сказал и в чем-то признался. Но он же все-таки не мог требовать, чтобы тот сравнил себя с человеком, которого подозревают в убийстве собственного тестя.

Старик так и не насадил нового червя на крючок. Сцепив руки, он стоял на камне и смотрел потухшими глазами на сверкающую воду.

— Да, прощение возможно, — сказал он. — Для всех, кто оставляет стариков лежать и ждать, замерзая от леденящего холода, прощение возможно вплоть до сегодняшнего дня. А потом его уже не будет.

Это было сказано не для сына. Старик, наверное, просто думал вслух, как это часто делают старые люди.

Но все равно сыну пришло в голову, что надо постараться сменить тему разговора.

— А как дела с тем мужиком из Аскедаларна, что спятил прошлой осенью? — спросил он.

— Ах, с Яном из Скрулюкки! — сказал старик. — Ничего, он вел себя разумно всю зиму. Он тоже не собирается сегодня на праздник, но его тебе, верно, не будет недоставать. Он ведь всего лишь простой бедняк, как и я.

Пожалуй, это было правдой, но сын так обрадовался возможности поговорить о ком-нибудь другом, кроме Ларса Гуннарссона, что он с большим участием стал расспрашивать, что же случилось с Яном из Скрулюкки.

— Всего лишь то, что он заболел от тоски по дочери, которая уехала два года назад и не подает о себе никаких вестей.

— Это та, с которой приключилось несчастье…

— Надо же, ты это помнишь. Но отец убивается не из-за этого. Он не может перенести этой ужасной жестокости.

Эта словоохотливость становилась слишком опасной. Вряд ли отцу было полезно столько говорить.

— Знаете, что я думаю, пойду-ка я на тот дальний камень, — сказал сын. — Вон как вокруг него играет рыба.

Благодаря этому перемещению, он оказался на таком расстоянии, что старик уже не мог его слышать, и после этого они так ни разу и не разговаривали в течение всего утра. Но куда бы сын ни шел, он чувствовал, как за ним следят тусклые поблекшие глаза.

На этот раз он просто даже обрадовался, когда пришли гости.

Перед избой был накрыт стол, и, садясь ужинать, отец постарался отбросить все печали и заботы. Когда он был хозяином праздника, то прежний Уль Бенгтса проявлялся в нем настолько, что можно было представить себе, каким он был раньше.

Из Фаллы никто не пришел, но было заметно, что у всех мысли заняты Ларсом Гуннарссоном. Конечно, тут не было ничего удивительного, раз Ларса предупреждали именно об этом дне. Тут уж сыну Уль Бенгтсы пришлось выслушать об испытании по Закону Божьему и о том, как удивительно, что пастор говорил о долге перед родителями именно в тот вечер значительно больше, чем ему бы того хотелось. Тем не менее сын ничего не сказал, но старый Уль Бенгтса, должно быть, по лицу заметил, что он просто умирает от скуки, потому что обратился к нему.

— А что ты скажешь обо всем этом, Нильс? Ты, верно, сидишь и думаешь про себя, как странно, что Господь не написал заповеди для родителей, как вести себя по отношению к своим детям?

Это было так неожиданно для сына. Он почувствовал, что покраснел, словно его поймали на месте преступления.

— Но дорогой отец! — воскликнул он. — Я вовсе не думал и не говорил…

— Да, это правда, — прервал его старик и обратился к сидящим за столом. — Я знаю, что вам будет трудно поверить в то, что я скажу. Но это правда, что ни этот сын мой, ни жена его никогда не сказали мне грубого слова.

Старик ни к кому конкретно не обращал эти слова, и никто и не посчитал нужным ответить.

— Им пришлось пройти через тяжкие испытания, — продолжал Уль Бенгтса. — Они лишились большого богатства. Поведи я себя правильно, они могли бы сейчас быть господами. Но они никогда ни слова не сказали. И каждое лето приезжают навестить меня, чтобы показать, что не держат на меня зла.

Все лицо старика вновь помертвело, и голос стал очень спокойным. Сын не понимал, хочет ли он подвести к чему-то определенному или просто говорит ради того, чтобы что-то сказать.

— Это не то что эта Лиса, — сказал старик и показал на жену другого сына, у которой он жил. — Она каждый день ругает меня за то, что я растратил деньги.

Невестка вовсе не смутилась, а ответила ему с добродушным смехом:

— Так ведь и вы ругаете меня за то, что я не поспеваю латать дыры на одежде мальчишек.

— Да, это правда, — согласился старик. — Видите, мы не стесняемся друг друга, а говорим прямо. Мы можем говорить обо всем, и все, что есть у меня, — ее, а все, что есть у нее, — мое. И я уже начинаю думать, что она и есть мое истинное дитя.

Сын снова смутился и заволновался. К чему-то старик хотел его вынудить. Он ждал какого-то ответа. Но нельзя же было требовать, чтобы он отвечал тут, при посторонних.

Настоящим облегчением для сына Уль Бенгтсы было, когда, подняв глаза, он увидел, что возле калитки стоят Ларс Гуннарссон и его жена и что они собираются войти.

Но не только он, а и все присутствующие обрадовались, что они пришли. Теперь все вроде бы и забыли о всяких мрачных подозрениях.

Ларс с женой долго извинялись за опоздание: у Ларса так сильно болела голова, что они уж и не думали, что вообще смогут прийти. Теперь боль немного отпустила, и он решил попытаться пойти на праздник. Может быть, на людях ему и удастся забыть о своих муках.

У Ларса немного ввалились глаза и поубавилось волос у висков, но он был так же весел и общителен, как и в прошлом году. Он едва успел проглотить пару кусков, как они с сыном Уль Бенгтсы завели разговор о торговле лесом, о больших доходах и о данных в долг деньгах.

Окружавшие их мелкие людишки сидели в полной растерянности от таких крупных сумм и не осмеливались ничего сказать. Только старый Уль Бенгтса захотел вмешаться в разговор.

— Раз уж вы заговорили о деньгах, — сказал он, — интересно, припоминаешь ли ты, Нильс, ту долговую расписку на семнадцать тысяч риксдалеров, которую я получил от старого заводчика из Дувнеса. Если ты помнишь, она была утеряна и ее не удалось отыскать, когда я оказался в крайней нужде. Я все-таки написал заводчику и потребовал свои деньги, но получил ответ, что он при смерти. А после его смерти люди, занимавшиеся наследством, так и не смогли ничего найти в книгах о причитавшемся мне долге. Они сообщили мне, что, раз я не могу предъявить долговую расписку, они не считают возможным мне его выплатить. Мы искали эту расписку — и я, и мои сыновья, но так и не сумели найти ее.

— Неужели вы хотите сказать, что теперь нашли ее? — воскликнул сын.

— Все произошло очень странно, — продолжал старик. — Однажды утром сюда зашел Ян из Скрулюкки и уверенно заявил мне, что знает, будто долговая расписка лежит в потайном отделении моего сундука с одеждой. Он видел во сне, как я ее оттуда вынимаю.

— Но вы же там, конечно, искали?

— Да, я искал в потайном отделении, которое находится в сундуке слева. Но Ян сказал, что расписка должна лежать справа. И когда я посмотрел, с той стороны тоже оказалось потайное отделение, о котором я даже и не подозревал. Там она и лежала.

— Наверное, вы положили ее с той стороны, будучи во хмелю, — предположил сын.

— Да, верно, так оно и было, — согласился старик.

На мгновение сын отложил нож и вилку, но затем снова взял их. Что-то в голосе старика настораживало его. Может, все это была ложь?

— Наверное, она уже устарела? — сказал он.

— О да, — сказал старик, — так бы оно, пожалуй, и оказалось при другом должнике. Но я взял ее с собой и отправился на лодке к молодому заводчику из Дувнеса, и он сразу же признал, что она еще действительна. «Ясно как день, что я обязан выплатить вам долг моего отца, Уль Бенгтса, — сказал он, — но вам придется дать мне несколько недель сроку. Сумма слишком велика, чтобы я мог выложить ее сразу».

— Он поступил как честный человек, — сказал сын и уронил руку на стол. Радость начала овладевать им, несмотря на все недоверие. Подумать только, такую замечательную новость старик носил в себе весь день и не мог высказать!

— Я сказал заводчику, что ему ничего не надо выплачивать, — сообщил сеточник. — Пусть он только напишет мне новую расписку и может оставить деньги при себе.

— Это тоже хорошо, — сказал сын. Ему трудно было казаться настолько спокойным, насколько бы ему хотелось. В его голосе так и прорывалась радость. Он знал, что со старым Уль Бенгтсой всего можно было ожидать. В следующее мгновение он может взять и сказать, что все это лишь выдумка.

— Ты, конечно, мне не веришь, — сказал старик. — Хочешь посмотреть расписку? Сходи за ней, Лиса!

Сразу вслед за этим расписка оказалась у сына перед глазами. Прежде всего он посмотрел, кто ее подписал, и тут же узнал ясную и отчетливую роспись. Затем взглянул на сумму. Она тоже была правильной. Он кивнул сидевшей напротив него жене, мол, все верно, и тут же протянул ей расписку, понимая, как ей не терпится ее увидеть.

Жена внимательно прочитала долговую расписку от начала до конца.

— Что это? — сказала она. — «Выплачу Лисе Персдоттер из Аскедаларна, вдове Бенгтса Ульссона из Юстербюн…» Разве деньги перейдут Лисе?

— Да, — сказал старик, — я отдал ей эти деньги, потому что она — мое истинное дитя.

— Но это несправедливо по отношению к…

— Нет, — сказал старик своим усталым голосом, ничего несправедливого в этом нет. Я сделал так, как счел нужным, и никому ничего не должен. На эти деньги, — продолжал он, повернувшись к сыну, — мог бы претендовать кое-кто еще, но я проверил, как обстоит дело, и знаю, что таких у меня нет.

— Да, вы имеете в виду меня, — сказал сын. — Обо мне вы никогда не думаете…

Но что сын собирался сказать отцу, никто так и не узнал. Его прервал громкий крик с другого конца стола.

Это Ларс Гуннарссон внезапно схватил целую бутыль водки и поднес ко рту. Его жена громко закричала от страха и попыталась ее у него отнять.

Он отворачивался от нее, пока не опорожнил бутыль наполовину. Тогда он поставил ее на стол и снова повернулся к жене. Его лицо покраснело, глаза смотрели дико, и он крепко сжал руки.

— Ты разве не слышала, что это Ян нашел расписку? Все, что ему снится, — правда. Ты ведь понимаешь, он же «провидец». И вот увидишь, сегодня со мной случится несчастье, как он и сказал.

— Он только просил тебя поостеречься!

— Ты умоляла и просила меня пойти сюда, чтобы забыть, что сегодня за день. И вот вместо этого такое напоминание!

Он снова поднес бутыль с водкой ко рту, но жена бросилась к нему со слезами и мольбами. Он со смехом поставил бутыль на стол.

— Ради Бога, забирай ее! — С этими словами он встал и опрокинул ногой стул. — Прощайте, Уль Бенгтса! Вы ведь простите мне, что я ухожу? Сегодня мне надо поехать в такое место, где я смогу пить спокойно.

Он пошел к калитке. Жена последовала за ним.

Но, выходя за калитку, он оттолкнул жену.

— Чего тебе надо от меня? Я получил предупреждение и иду навстречу гибели.

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

Весь этот день, когда у сеточника был большой праздник, Ян из Скрулюкки просидел дома, но с наступлением вечера он, как всегда, вышел и сел на каменную плиту возле порога. Он был не так уж и болен, а просто чувствовал усталость и слабость. Изба накалилась за долгий солнечный день, и он подумал, что будет хорошо немного побыть на свежем воздухе. Он сразу же заметил, что и на улице не было особой прохлады, но все-таки остался сидеть, в основном из-за того, что вокруг была такая красота.

Июнь выдался невероятно жарким и сухим, и лесные пожары, всегда свирепствующие в засушливое лето, уже начались. Он понял это по красивым бело-голубым клубам дыма, которые вздымались над горами Дувшёберген на противоположной стороне озера прямо перед ним. Вскоре он увидел еще и на юге сверкающую белизной кудрявую голову облака, а когда повернулся на запад к горе Стурснипа, то и в той стороне тоже виднелись высокие, с примесью дыма, облака. Казалось, весь мир был охвачен пламенем.

С того места, где он сидел, огня видно не было, но все равно ужасно было сознавать, что огонь вырвался на свободу и теперь все было в его власти. Оставалось только надеяться, что огонь задержится в лесу и не сможет перекинуться на избы и дворы.

Дышать было тяжело, словно воздух уже настолько выгорел, что теперь просто начинал иссякать. Не то чтобы постоянно, но через короткие промежутки времени до Яна долетал запах гари. Запах этот шел не от какой-нибудь плиты в Аскедаларна, а был приветствием от тех огромных костров из хвои, мха и веток, которые шипели и пылали за несколько миль отсюда.

Огненно-красное солнце только что зашло, но оставило после себя достаточно красок, чтобы расписать ими все небо. Небо стало красноватым не только в том углу, где только что находилось солнце, а по всему горизонту. Одновременно с этим вода в озере Дувшён возле крутых гор Дувшёберген почернела, словно зеркальное стекло, и в этой черноте возникли ручейки красной крови и сверкающего золота.

В такую ночь кажется, что на землю даже смотреть не стоит. Имеет смысл смотреть только на небо и на воду, в которой оно отражается.

Но именно тогда, когда Ян сидел и смотрел на всю эту красоту, его вдруг стала занимать одна вещь. Конечно, такого быть не могло, но ему казалось, что небосвод стал опускаться. По крайней мере на его взгляд, он приблизился к земле значительно больше обычного.

Все, определенно, было в полном порядке! Но ведь и он не мог настолько ошибаться. И вправду, этот огромный красноватый купол двинулся к земле. В то же время духота и жара так усилились, что он стал просто задыхаться. Он уже чувствовал, как страшный жар раскаленного свода надвигается на него.

Ян слыхал много разговоров о том, что однажды земле придет конец, но чаще всего представлял, что произойдет это при сильной грозе и землетрясении, которое столкнет горы в озера, выплеснет воды на долины и равнины, от чего все живое и погибнет. Никогда прежде он не думал, что конец может прийти таким образом, что земля окажется погребенной под небосводом, а люди умрут от жары и удушья. Ему казалось, что это ужаснее чего бы то ни было.

Он отложил трубку в сторону, хотя она и была выкурена только наполовину, и сидел, не двигаясь с места. А что еще ему оставалось делать? Этого было не предотвратить и не избежать. Нельзя было ни взяться за оружие, чтобы защититься, ни отыскать укрытие, куда заползти. Даже если бы можно было опорожнить все моря и озера, их воды все равно не хватило бы, чтобы охладить жар небосвода. Даже если бы удалось оторвать горы от их оснований и воздвигнуть из них опоры для неба, они были бы не в силах удержать этот тяжелый купол, раз уж ему суждено было опускаться.

Удивительно, что никто, кроме него, не обращал внимания на происходящее.

Но посмотрите! Что это поднимается там над горным хребтом? На фоне светлых дымных облаков появилось будто бы множество черных точек. Они неслись, обгоняя друг друга, с такой быстротой, что, казалось, сливались в короткие черточки; они были похожи на роящихся пчел.

Конечно же, это были птицы. Удивительно, что они поднялись в воздух с ночных ветвей прямо среди ночи.

Они всегда знают больше людей. Они почувствовали что-то неладное.

В воздухе не становилось прохладнее, как это было бы в любую иную ночь, а напротив, делалось все жарче и жарче. Да другого, собственно, и ждать было нечего, ведь красный купол небосвода все приближался. Яну казалось, что он уже настолько опустился, что задевает вершину горы Снипабергет прямо перед ним.

Но раз уж погибель так близка и нельзя надеяться получить какое-нибудь известие от Клары Гулли, а тем более увидеть ее, прежде чем все будет кончено, он молил об одной-единственной милости: чтобы он все-таки смог понять, чем прогневил ее, и успеть искупить свою вину, раньше чем всему земному наступит конец. Что же он сделал такого, чего она не может забыть и простить ему? За что его лишили императорских регалий?

Не успел он задать эти вопросы, как его взгляд упал на маленький кусочек золотистой бумаги, который, поблескивая, лежал на земле прямо перед ним. Кусочек этот сверкнул, словно желая привлечь к себе внимание, но ему не хотелось сейчас об этом думать. Это, вероятно, был обрывок одной из тех звезд, что дала ему Безумная Ингборг. Но он уже целую зиму не думал обо всей этой ерунде.

Становилось все жарче и все тяжелее дышать. Это надвигался конец, но, может быть, и к лучшему, что он наступит сейчас.

Он почувствовал, как к нему подкрадывается ужасная слабость. Она настолько овладела им, что он уже больше не в силах был сидеть, а соскользнул с камня и растянулся на земле.

Пожалуй, было бы несправедливо по отношению к Катрине не рассказать ей о том, что происходит. Но ее не было дома. Она все еще была на празднике у сеточника. Если бы только у него достало сил добраться туда! Старому Уль Бенгтсе он тоже с удовольствием сказал бы словечко на прощание.

Он порядком обрадовался, когда в это самое время увидел, что Катрина идет в компании сеточника. Он хотел крикнуть им, чтобы они поторопились, но был не в состоянии вымолвить ни слова. Вскоре оба уже стояли, склонившись над ним.

Катрина сходила и принесла ему воды, и тогда силы вернулись к нему настолько, что он смог сказать им о наступлении Страшного суда.

— Да уж знаю, знаю! — сказала Катрина. — Страшный суд! Просто у тебя жар, и ты бредишь.

Тогда Ян обратился к сеточнику.

— Уль Бенгтса, вы тоже не замечаете, что небосвод опускается все ниже и ниже?

Сеточник ничего ему не ответил. Вместо этого он обратился к Катрине.

— Это добром не кончится, — сказал он. — Думаю, нам придется испробовать то, о чем мы говорили по дороге. Будет лучше, если я пойду в Фаллу прямо сейчас.

— Но Ларс, верно, воспротивится, — сказала Катрина.

— Вы же знаете, что Ларс поехал на постоялый двор. Я думаю, хозяйка Фаллы возьмет на себя смелость…

Ян прервал его. Он не мог больше слушать, как они болтают об обыденных вещах, когда происходит нечто великое.

— Не говорите больше ничего! — сказал он. — Вы что, не слышите гласа судных труб? Вы разве не слышите, как грохочет в горах?

Они успокоились и на мгновение прислушались, чтобы доставить Яну удовольствие, и тут по ним стало заметно, что и они слышат что-то странное.

— По лесу с грохотом едет какая-то повозка, — сказала Катрина. — Господи, что бы это значило?

По мере приближения звука их удивление все возрастало.

— К тому же сегодня воскресенье! — сказала Катрина. — Был бы это будний день, тогда еще можно было бы понять. Но кто же поедет по лесной дороге в воскресный вечер?

Она снова умолкла, чтобы послушать, и тут стало слышно, как скрежещут по каменным плитам колеса и лошадь спускается по крутому склону.

— Слышите? — сказал Ян, — слышите?

— Да, я слышу, — сказала Катрина, — но мне нет дела до того, кто это. Сейчас я прежде всего должна постелить тебе постель. Вот о чем мне надо думать.

— А я пойду в Фаллу, — сказал сеточник. — Это важнее всего. А пока прощайте!

Старик поспешно отправился в путь, а Катрина пошла в избу готовить постель. Не успела она войти в дом, как звук, который они с сеточником приняли за шум от обычной телеги, раздался совсем рядом. Это был грохот тяжелых боевых колесниц, и вся земля задрожала при их приближении. Ян громко позвал Катрину, и она тут же вышла.

— Дорогой мой, не надо так бояться! — взмолилась Катрина. — Я уже вижу лошадь. Это старушка Брунинген из Фаллы. Сядь, и ты тоже ее увидишь!

Она обхватила Яна рукой за шею и приподняла его. Сквозь придорожные ольховые кусты Ян увидел, как промелькнула лошадь, с дикой скоростью несущаяся в сторону Скрулюкки.

— Видишь теперь? — сказала Катрина. — Это всего лишь Ларс Гуннарссон едет домой. Он, верно, до того допился на постоялом дворе, что не разбирает, по какой дороге едет.

Как раз когда она говорила это, повозка промчалась мимо их калитки, и они смогли получше рассмотреть ее. Ян с Катриной оба заметили, что телега пуста и лошадь несется без возницы.

В тот же миг Катрина вскрикнула и так резко отдернула руку, что Ян тяжело плюхнулся обратно.

— Господи помилуй! — воскликнула она. — Ян, ты видел? Его волочит за телегой!

Она не стала дожидаться ответа, а кинулась через двор к дороге, по которой только что пронеслась лошадь.

Ян ничего не имел против того, что она ушла. Он был рад снова остаться один. Он еще так и не нашел ответа на вопрос, за что на него рассердилась императрица.

Этот маленький кусочек золотистой бумаги лежал у него теперь прямо перед глазами и так блестел, что он был просто вынужден взглянуть на него еще раз. От обрывка бумаги его мысли перенеслись к Безумной Ингборг и тому разу, когда он повстречал ее возле боргской пристани.

И тут его осенило, что это и есть ответ на то, о чем он спрашивал. Теперь он знал, чем всю зиму была недовольна девочка. Это по отношению к Безумной Ингборг он поступил несправедливо! Ему ни за что не следовало отказывать ей в поездке в Португалию.

Как мог он так плохо подумать о великой императрице, будто она не пожелает взять Безумную Ингборг с собой! Именно таким людям она больше всего и хочет помочь.

Неудивительно, что она рассердилась. Ему бы следовало понимать, что для бедных и несчастных врата ее государства всегда открыты.

Тут уж ничего не поделаешь, если завтрашнего дня не будет. А если все-таки будет! Первое, что он сделает, это пойдет и поговорит с Безумной Ингборг.

Он закрыл глаза и сложил руки. Все-таки приятно, что это беспокойство улеглось. Теперь было уже совсем не так тяжело умирать.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он услыхал голос Катрины совсем рядом с собой.

— Мой дорогой, ну как ты тут? Ты ведь у меня не станешь умирать?

В ее голосе был такой испуг, что ему пришлось потрудиться открыть глаза.

И в тот же миг в руках у Катрины он увидел императорскую трость и зеленый кожаный картуз.

— Я упросила хозяев Фаллы дать это мне для тебя. Я сказала им, что как бы там ни было, но уж лучше ты получишь эти вещи обратно, чем вовсе утратишь желание жить.

Ян крепко сжал руки.

Ах, эта маленькая девочка, эта великая императрица, какая же она все-таки удивительная! Она вернула ему свою милость и расположение, как только он осознал, в чем его грех, и пообещал искупить его.

Он почувствовал невероятное облегчение. Это небосвод стал подниматься, выпуская воздух и отдаляя свой ужасный жар. Он смог встать и дотянуться до императорских регалий.

— Да, теперь уж ты можешь спокойно владеть ими, — сказала Катрина. — Никто у тебя их больше не отнимет, ибо Ларс Гуннарссон мертв.

ЖЕНА ИМПЕРАТОРА

Катрина из Скрулюкки принесла пряжу на кухню в Лёвдала, и фру Лильекруна сама взяла у нее нитки, взвесила их, расплатилась и похвалила ее работу.

— Хорошо, Катрина, — сказала она, — что вы так умеете работать. Вам ведь теперь приходится зарабатывать на хлеб и себе, и мужу.

Катрина немного распрямилась, и на ее острых скулах выступил слабый румянец.

— Ян, конечно, старается, — сказала она, — но у него ведь никогда и не было столько сил, как у обычного работника.

— Он же сейчас все равно ничего не делает, — сказала фру Лильекруна. — Я слышала, что он только бегает со двора на двор, чтобы показывать свои звезды и петь песни.

Фру Лильекруна была серьезным и сознающим свой долг человеком, и ей нравились другие трудолюбивые и прилежные люди, вроде Катрины из Скрулюкки. Она сочувствовала ей, и именно это и хотела ей показать.

Но Катрина продолжала защищать мужа.

— Он стар и в последние годы перенес так много горя. Может быть, ему и надо немного отдохнуть, ведь у него всю жизнь была такая тяжелая работа.

— Это хорошо, что вы можете так спокойно относиться к своему несчастью, Катрина, — сказала фру Лильекруна с некоторой резкостью в голосе. — Но я все-таки считаю, что вам, как человеку разумному, следовало бы постараться отговорить Яна от этих его выдумок. Вот увидите, если так будет продолжаться, то кончится тем, что нам придется отправить его в сумасшедший дом.

Но тут Катрина встала с весьма оскорбленным видом.

— Ян не слабоумный, — сказала она. — Но Господь опустил завесу у него перед глазами, чтобы ему не видеть того, чего ему не вынести. Можно быть лишь благодарным за это.

Фру Лильекруна не хотела упорствовать. К тому же она, должно быть, считала совершенно правильным, что жена держит сторону мужа.

— Ну что ж, тогда все хорошо, как есть, Катрина, — сказала она. — И помните, что здесь для вас работы хватит на весь год!

В тот же миг она увидела, как напряженное лицо стоящей перед ней старой женщины смягчилось и преобразилось. Все то, что сковывало ее и сдерживало, отступило. Горе, страх и любовь вырвались наружу, и в глазах появились слезы.

— Моя единственная радость — работать ради него, — сказала она. — Он стал с годами настолько удивительным, что он уже больше, чем человек. Но именно поэтому его, видать, и отнимут у меня.

IV

ПРИВЕТСТВИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ

Она приехала, его маленькая девочка приехала. Трудно подобрать слова, чтобы описать такое великое событие.

Она приехала, когда уже была поздняя осень и по озеру уже не ходили пассажирские пароходы, а только маленькие грузовые суденышки. Но ехать на них она, должно быть, не захотела — или просто не знала об их существовании — и наняла лошадей от железнодорожной станции до Аскедаларна. В результате Яну из Скрулюкки так и не удалось встретить ее на боргской пристани, где он прождал ее целых пятнадцать лет. Ведь именно пятнадцать лет ее не было. Восемнадцать лет провела она в его доме, радуя его своим присутствием, и почти столько же времени ему пришлось по ней тосковать.

Так уж неудачно получилось, что Яна не было дома, и он не смог встретить Клару Гуллю, когда она приехала. Он как раз пошел немного поболтать со старой хозяйкой Фаллы, которая теперь переехала из общего дома и жила в отдельной пристройке, сама по себе. Она принадлежала к числу тех многих одиноких старых людей, которых императору Португальскому приходилось довольно часто навещать, чтобы добрым словом поддерживать в них бодрость духа.

Только одна Катрина стояла на пороге и встречала девочку, когда та вернулась домой. Катрина просидела весь день за прялкой и как раз остановила колесо, чтобы передохнуть, когда услыхала грохот повозки на дороге. Это было настолько необычным событием, чтобы кто-нибудь проезжал через Аскедаларна, что она подошла к дверям послушать. И тут она заметила, что это была не простая рабочая телега, а повозка на рессорах. У Катрины сразу же задрожали руки. Теперь они начинали у нее дрожать всякий раз, когда она была напугана или взволнована. А в остальном она была бодрой и работоспособной, несмотря на свои семьдесят два года. Она только боялась, что дрожь в руках усилится и она будет не в состоянии зарабатывать на хлеб Яну и себе, как она это делала до сих пор.

К этому времени Катрина, верно, уже потеряла надежду когда-нибудь увидеть дочь и за весь этот день ни разу не вспомнила о ней. Потом она, правда, говорила, что с того момента, как услыхала повозку, ни минуты не сомневалась, кто это едет. Она подошла к комоду, чтобы достать чистый передник, но ее руки так дрожали, что она не могла вставить ключ в замочную скважину. Не имея возможности приодеться, она была вынуждена выйти навстречу, в чем была.

Девочка прибыла отнюдь не в золотой карете, она даже не приехала, а пришла пешком. Дорога в Аскедаларна была по-прежнему такая же плохая, как и в те времена, когда Эрик из Фаллы с женой возили ее к пастору крестить, и теперь она и кучер шли каждый со своей стороны повозки и придерживали два больших чемодана, уложенные позади сидения, чтобы они не свалились в канаву. Особой торжественностью ее приезд отмечен не был, но, может быть, большего и не следовало ожидать.

Катрина как раз успела отворить входную дверь, когда повозка остановилась у калитки. Ей бы следовало побежать и открыть калитку, но она этого не сделала. Она внезапно почувствовала такую тяжесть в груди, что была не в силах сделать и шага.

Она знала, что приехала именно Клара Гулля, хотя та, что открывала сейчас калитку, и выглядела как настоящая госпожа. На ней была шляпа с цветами и перьями и одежда из покупной ткани, но тем не менее это все равно была маленькая девочка из Скрулюкки.

Она поспешила во двор впереди повозки и, подойдя к Катрине, протянула ей руку. Но Катрина стояла, не шевелясь и закрыв глаза. Именно в эту минуту в душе у нее поднялось так много горечи. Ей показалось, что она не может простить дочери того, что та жива и появилась целой и невредимой после того, как заставила их понапрасну ждать ее все эти годы. Она почти желала, чтобы дочь так никогда и не подумала бы о возвращении.

Должно быть, было такое впечатление, что она вот-вот упадет, потому что Клара Гулля поспешно заключила ее в объятия и чуть ли не внесла в избу.

— Дорогая мама, не надо так пугаться! — сказала она. — Вы разве не узнаете меня?

Катрина открыла глаза и стала ее внимательно рассматривать. Она была человеком разумным и вовсе не ожидала, что тот, кто отсутствовал пятнадцать лет, будет выглядеть так же, как при отъезде из дому, но тем не менее то, что она увидела, испугало ее.

Та, что стояла теперь перед ней, казалась гораздо старше, чем следовало, ведь ей было лишь немногим более тридцати лет. Но напугало Катрину не то, что волосы ее тронуло белизной у висков или что на лбу было полно морщинок, а то, что Клара Гулля сделалась некрасивой. У нее стал странный серовато-желтый цвет лица, и что-то тяжелое и грубое появилось вокруг рта. Белки глаз посерели и налились кровью, а кожа под глазами набухла большими мешками.

Катрина опустилась на стул и сидела там, сжав руками колени, чтобы тем самым унять в них дрожь, и думала о сияющей восемнадцатилетней девушке в красном платье. Именно такой, вплоть до этой минуты, жила она в ее памяти. Она не была уверена, сможет ли она когда-нибудь порадоваться возвращению Клары Гулли.

— Тебе бы все же следовало писать нам, — сказала Катрина. — И уж по крайней мере ты могла бы хоть передать нам привет, чтобы мы знали, что ты еще жива.

— Да, я и сама это знаю, — сказала дочь. Хоть голос у нее сохранился. Он был бодрым и веселым, как и прежде. — Но я тогда поначалу попала в беду… Ну да об этом вы, наверное, слыхали?

— Да, об этом-то мы наслышаны, — сказала Катрина и вздохнула.

— Вот потому-то я и перестала писать, — сказала Клара Гулля и усмехнулась. В ней по-прежнему была какая-то сила и решимость. Она, по-видимому, была не из тех, кто мучается раскаянием и тяготится своими поступками.

— Не думайте теперь об этом, мама! — сказала она, поскольку Катрина продолжала молчать. — Теперь у меня действительно все хорошо. Я стала рестораторшей на большом пароходе, который ходит между Мальме и Любеком, то есть я хочу сказать, что всех там кормлю, а этой осенью я сняла комнату в Мальме. Конечно, иногда я думала, что надо бы написать, но так трудно было снова за это взяться. Я решила отложить это дело, пока у меня не появится возможность забрать вас с отцом к себе. А теперь, когда я все устроила и могу принять вас, приятнее было приехать самой и забрать вас, чем писать.

— И ты ничего о нас не слыхала? — сказала Катрина. Все эти новости должны бы были обрадовать ее, но она чувствовала себя все такой же подавленной.

— Нет, — ответила Клара Гулля и, как бы оправдываясь, добавила: — Я же знала, что вам помогут, если уж будет совсем плохо.

Тут она, должно быть, заметила, как дрожат руки Катрины, хотя та и сидела, крепко сцепив их. Она поняла, что им тут, дома, пришлось тяжелее, чем она предполагала, и попробовала объясниться.

— Мне не хотелось посылать домой маленькие суммы, как это делают другие. Я хотела накопить денег, чтобы у меня был настоящий дом и я смогла бы взять вас к себе.

— Нам не нужны были деньги, — сказала Катрина. — Нам бы хватило, если бы ты просто писала.

Клара Гулля попробовала отвлечь мать от печалей, как она это всегда делала в прежние времена.

— Не портите мне этого мгновения, мама! — сказала она. — Я ведь теперь снова здесь. Пойдемте занесем мои чемоданы и распакуем их! В них есть еда. Мы должны приготовить пир к приходу отца.

Она вышла, чтобы помочь снять вещи с повозки, но Катрина за ней не пошла.

Клара Гулля не спросила, как дела у отца. Ей и в голову не приходило ничего другого, кроме того, что он по-прежнему ходит на работу в Фаллу. Катрина, конечно, знала, что должна рассказать ей, как обстоит дело, но все откладывала и откладывала. Ведь с появлением девочки в доме словно пахнуло свежим ветром. Ей не хотелось сразу лишать ее радости возвращения домой.

Пока Клара Гулля помогала разгружать вещи, она видела, как к калитке подошли шестеро-семеро ребятишек и заглянули во двор. Они ничего не сказали, а только засмеялись, показывая на нее пальцами, и побежали своей дорогой.

Но через несколько мгновений они появились снова. На этот раз вместе с ними был маленький старичок. Он выглядел пожелтевшим и сморщенным, но шел, вытянувшись и откинув голову назад и чеканя шаг, словно солдат на марше.

— До чего странная фигура, — сказала Клара Гулля кучеру в тот момент, когда старичок вместе с ватагой детишек протискивался сквозь калитку. Она не имела ни малейшего представления, кто это такой, но не могла не обратить внимания на человека в таком шикарном наряде. На голове у него был высокий кожаный картуз с пышными перьями, вокруг шеи и ниже, на груди, висели звезды и кресты из плотной золотой бумаги, крепко привязанные к цепям. Создавалось впечатление, что на нем золотой воротник.

Дети уже больше не молчали, а кричали, что было сил: «Императрица, императрица!» Бедный старик даже не пытался их утихомирить. Он шествовал так, словно эти орущие и хохочущие малыши были его почетным караулом.

Когда эта орава подошла уже почти к самой двери, Клара Гулля закричала и бросилась в дом к Катрине.

— Кто это? — спросила она в полном ужасе. — Это отец? Он что — сошел с ума?

— Да, — сказала Катрина. Она заплакала от волнения и поднесла передник к глазам.

— Это из-за меня?

— Господь сделал это из милосердия, — сказала Катрина. — Он видел, что ему было слишком тяжело.

Больше она ничего не успела объяснить, потому что Ян стоял уже на пороге. За ним толпились ребятишки, которым хотелось посмотреть, как же произойдет в действительности та встреча, которую им столько раз описывали.

Император Португальский не пошел прямо к дочери. Он остановился возле двери и произнес приветствие по случаю ее прибытия.

Добро пожаловать, о Клара,

О Фина, о всемогущая Гуллеборг!

Он произнес эти слова с таким сдержанным достоинством, какое высокопоставленные особы проявляют в великие мгновения своей жизни, но вместе с тем в его глазах были настоящие слезы радости, и ему стоило большого труда сдерживать дрожь в голосе.

После того, как это торжественное и хорошо продуманное приветствие было произнесено, император трижды ударил императорской тростью об пол, призывая к тишине и вниманию, и запел тонким и скрипучим голосом.

Клара Гулля стояла, тесно прижавшись к Катрине. Казалось, она хотела спрятаться, укрыться за матерью. До сих пор она молчала, но когда Ян повысил голос и запел, она вскрикнула от испуга и попыталась остановить его.

Но тут Катрина крепко схватила ее за руку.

— Оставь его! Он мечтал спеть для тебя эту песню с тех самых пор, как ты уехала от нас.

Тогда она затихла и предоставила Яну продолжать.

Отцом императрицы

народ весь так гордится.

В газете написали,

Так было в Португалии,

Японии иль Австрии,

Так это было там.

Бум-бум-бум, кружись,

Бум-бум-бум.

Но дольше Кларе Гулле было этого не вынести. Она поспешно бросилась выгонять детей и закрыла за ними дверь.

Затем она повернулась к отцу и даже затопала на него ногами. Она не на шутку разозлилась.

— Пожалуйста, замолчите! — вскричала она. — Вы что, собираетесь сделать из меня посмешище, называя императрицей?

Ян, казалось, немного удивился, но это мгновенно прошло. Она и впрямь была великой императрицей! Что бы она ни делала, делалось правильно. Что бы она ни говорила, это было медом и бальзамом. От радости он совсем забыл поискать глазами золотую корону, золотой трон и военачальников в золотых одеждах. Если ей захотелось показаться при приезде бедной и беспомощной, то это ее дело. Ведь это же счастье, что она вернулась к нему.

БЕГСТВО

Утром, через восемь дней после возвращения Клары Гулли домой, они с матерью стояли на боргской пристани, готовые уехать отсюда навсегда. На старой Катрине была шляпа и шикарное пальто. Она собиралась вместе с дочерью отправиться в Мальме и стать добропорядочной городской дамой. Никогда больше ей не придется зарабатывать на хлеб тяжелым трудом. Она будет сидеть на диване сложа руки и проведет остаток своих дней спокойно и беззаботно.

Но, несмотря на все ожидавшие ее радости, Катрина никогда не чувствовала себя такой жалкой и несчастной, как сейчас, стоя здесь на пристани. Клара Гулля, должно быть, все же что-то заметила, потому что стала спрашивать, не боится ли она морского путешествия. И тут же принялась объяснять ей, что в этом нет ничего страшного, хотя ветер и дует с такой силой, что люди едва стоят на пристани. Клара Гулля ведь была привычной к морским путешествиям и знала, о чем говорит.

— Разве это волны, — сказала она матери. — Конечно, я вижу, что озеро побелело, но я бы не побоялась переплыть его даже на нашей старенькой плоскодонке.

Буря не пугала Клару Гуллю, и она осталась на пристани. А Катрина, чтобы хоть как-то спрятаться от ветра, зашла в большой склад и забилась в темный угол за ящики. Она собиралась просидеть здесь до самого прибытия парохода, поскольку ей не хотелось до отъезда столкнуться с кем-либо из их прихода. В то же время она думала, что, должно быть, поступает неправильно, раз ей стыдно показаться на люди.

Но одно оправдание у нее все же было. Она ехала с Кларой Гуллей не в погоне за хорошей жизнью, а только потому, что руки перестали ее слушаться. Что же ей еще оставалось делать, раз она чувствовала, что они становятся такими слабыми, что она уже больше не сможет прясть?

Она видела, как в склад вошел звонарь Свартлинг, и молила Бога, чтобы он ее не заметил и не подошел спросить, куда она собирается. Как она сможет сказать ему, что намеревается покинуть Яна и избу и всю свою прежнюю жизнь?

Она предприняла попытку устроить все так, чтобы остаться жить с Яном в Скрулюкке. Если бы только дочь присылала им немного денег, к примеру десять риксдалеров в месяц, они смогли бы как-нибудь прожить. Но говорить об этом с Кларой Гуллей оказалось бессмысленно. Она не хотела давать им ни эре, если Катрина не поедет с ней.

Катрина, конечно, понимала, в чем тут было дело. Клара Гулля отказала ей не по злобе. Она ведь уже сняла комнату и все приготовила для родителей. Она с радостью ждала того момента, когда сможет показать им, как она о них думала и работала ради них. И ей хотелось взять с собой хотя бы одного из них, чтобы труды ее не пропали даром.

Конечно, когда она готовила им дом, она прежде всего думала о Яне, потому что именно с отцом была особенно дружна в прежние времена, но теперь сочла абсолютно невозможным взять его с собой.

В этом-то и было все несчастье. У Клары Гулли возникла ужасная неприязнь к отцу. Она просто не могла выносить его присутствия. Ему было запрещено говорить с ней о Португалии, о ее богатстве и власти. Она с трудом переносила один его вид в императорском наряде. Он же, несмотря ни на что, был все так же рад ей и хотел постоянно находиться возле нее, но она только избегала его, и Катрина была уверена, что дочь не задержалась дома больше одной-единственной недели именно из-за того, что ей постоянно приходилось видеть его.

Теперь Клара Гулля тоже вошла в склад. Она-то не боялась звонаря Свартлинга и тут же направилась к нему, чтобы поговорить. В первых же обращенных к нему словах она рассказала, что уезжает к себе домой и что Катрина едет с ней.

Звонарь, как и следовало ожидать, сразу спросил, что сказал на это ее отец. И Клара Гулля совершенно спокойно, словно речь шла о чужом человеке, рассказала ему, как она все устроила для Яна. Она сняла ему комнату у Лисы, невестки старого сеточника. Лиса построила себе после смерти Уль Бенгтсы новый дом, и у нее была свободная комната, где Ян и сможет жить.

Лицо у звонаря Свартлинга было такое, что отражало его мысли ровно настолько, насколько ему того хотелось, и пока он говорил с Кларой Гуллей, оно оставалось совершенно неподвижным. Но Катрина, конечно, все равно знала, что думал этот человек, который был для всего прихода как отец. «Почему старик при живых жене и дочери должен отправляться к чужим людям? Лиса — человек добрый, но все-таки она никогда не сможет проявить к нему такого терпения, как его родные». Вот что он думал. И, думая так, был прав.

Катрина быстро посмотрела на свои руки. Может, она все-таки обманывает себя, говоря, что все из-за них. Настоящая причина того, что она покидает Яна, наверное, в том, что дочь имеет на нее слишком большое влияние. Ему-то она и не в силах противостоять.

Клара Гулля все еще стояла и говорила со звонарем. Сейчас она рассказывала ему, как им пришлось украдкой выбираться из дому, чтобы Ян не узнал, что они уезжают.

Для Катрины это было ужаснее всего. Клара Гулля послала Яна за покупками в лавку аж в приход Бру, а как только он ушел, они упаковали чемоданы и отправились. Катрина чувствовала себя воровкой и злодейкой, выбираясь из дому таким образом, но Клара Гулля сказала, что у них нет другого выхода. Если бы отец что-нибудь узнал об их отъезде, он скорее лег бы под колеса телеги, чем дозволил бы им уехать. Ну а теперь, когда он вернется домой, его встретит Лиса и, конечно, постарается утешить, но все же очень тяжело было думать о том, как он огорчится, когда узнает, что Клара Гулля уехала от него.

Звонарь Свартлинг стоял и молча слушал Клару Гуллю. Катрина как раз начала интересоваться, удовлетворен ли он тем, что узнал, когда он внезапно взял Клару Гуллю за руку и очень серьезно сказал:

— Ну, поскольку я — старый учитель Клары Гулли, я прямо скажу то, что думаю. Клара Гулля хочет бежать от исполнения своего долга, но нигде не сказано, что это ей удастся. Я видел, как другие пытались поступить точно так же, но они за это поплатились.

Когда Катрина услышала это, она поднялась и с облегчением вздохнула. Именно эти слова ей и самой хотелось сказать дочери.

Клара Гулля довольно кротко ответила, что не знает, как поступить иначе. Она не может взять ненормального человека с собой в чужой город, и сама тоже не может остаться в Свартшё. Об этом Ян уж позаботился. Стоит ей только пройти мимо какого-нибудь двора, как оттуда выбегают дети и кричат ей вслед «императрица», а возле церкви в прошлое воскресенье люди так рвались посмотреть на нее, что чуть не сбили с ног.

Но звонарь тем не менее стоял на своем.

— Я понимаю, что это может быть тяжело, — сказал он, — но между тобой и твоим отцом всегда была такая тесная связь. Не думай, что тебе так легко удастся ее разорвать.

Когда это было сказано, они оба вышли из склада, и Катрина последовала за ними. Она передумала, и теперь ей очень хотелось поговорить со звонарем, но прежде чем подойти к нему, она остановилась взглянуть на гору. Она чувствовала, что скоро там должен появиться Ян.

— Вы боитесь, что придет отец? — спросила Клара Гулля, направляясь от звонаря к матери.

— Ну да, боюсь! — сказала Катрина. — Да я только и молю Бога о том, чтобы Ян успел сюда, прежде чем я уеду. — Она собрала всю свою волю и продолжала: — Знаешь, у меня такое чувство, будто я сделала что-то ужасное. Думаю, я буду страдать из-за этого всю оставшуюся жизнь.

— Вы говорите так только потому, что вам пришлось столько лет просидеть во мраке и нищете, — сказала Клара Гулля. — Все будет по-другому, когда вы отсюда благополучно уедете. Отец в любом случае не может прийти сюда, раз он не знает, что мы уехали, — добавила она.

— Не будь так в этом уверена, — сказала Катрина. — Ян все равно знает то, что ему надобно знать. Эта способность у него с тех самых пор, как ты покинула нас, и с каждым годом она все усиливается. Господь, видимо, посчитал, что раз уж Ян лишился рассудка, Он должен зажечь в нем какой-то новый свет.

Катрина в нескольких словах рассказала Кларе Гулле о смерти Ларса Гуннарссона и о еще нескольких событиях последних лет, чтобы показать ей, что Ян был, что называется, провидцем. Клара Гулля слушала ее с большим вниманием. Катрина уже и раньше пыталась рассказывать ей о том, как добр был Ян ко многим бедным старикам, но она не хотела этого слушать.

То, что она услышала сейчас, казалось, напротив, так захватило ее, что Катрина начала уже было надеяться, что она изменит свое отношение к Яну и, может быть, даже повернет домой.

Но эта надежда теплилась у нее недолго.

— Смотрите, мама, вот и пароход! — радостным голосом воскликнула Клара Гулля. — Все-таки все, кажется, складывается для нас хорошо, и мы можем ехать.

На глазах у Катрины выступили слезы, когда она увидела, что пароход причаливает. Она собиралась попросить звонаря Свартлинга замолвить за них с Яном словечко перед Кларой Гуллей, чтобы она позволила им остаться в их старом доме, но на это уже не было времени. Она не видела для себя никакой возможности избежать отъезда.

Пароход, должно быть, задержался, потому что его очень спешили снова отправить. Не было времени даже спустить трап. Пара несчастных пассажиров, которым надо было сойти, была почти что выброшена матросами на пристань. Клара Гулля подхватила Катрину под локти, какой-то мужчина принял ее, и она оказалась на борту. Она плакала и хотела вернуться, но над ней никто не сжалился.

Как только Катрина поднялась на палубу, Клара Гулля приобняла ее, словно желая поддержать.

— Давайте перейдем на другую сторону! — сказала она.

Но было уже поздно. Старая Катрина увидела человека, бегущего с горы, и к тому же узнала его.

— Это Ян! — сказала она. — Господи, что же он задумал?

Ян остановился на самом краю пристани. Он стоял там, маленький и жалкий. Он увидел Клару Гуллю на уходящем пароходе, и ни одно лицо не смогло бы выразить большего отчаяния и горя, чем выражало в этот момент его лицо.

Катрине стоило лишь увидеть его, большего ей и не требовалось, чтобы обрести необходимую силу и восстать против дочери.

— Ты можешь ехать, — сказала она, — а я выхожу на следующей пристани и возвращаюсь домой.

— Можете поступать, как вам угодно, мама, — устало сказала Клара Гулля. Она, очевидно, понимала, что бороться с этим бесполезно. Может быть, ей тоже показалось, что они слишком жестоко обошлись с отцом.

Но исправить дело им не привелось. Ибо во второй раз лишиться счастья всей своей жизни Ян не захотел. Он бросился с пристани в озеро.

Может быть, он думал доплыть до парохода, а может быть, просто почувствовал, что жизнь для него потеряла всякий смысл.

На пристани раздались громкие крики, в тот же миг оттуда отошла лодка, маленький грузовой пароходик остановился и тоже спустил свой ялик, но Ян утонул мгновенно. Он даже ни разу не показался на поверхности воды.

Императорская трость и зеленый кожаный картуз плыли по озеру, а сам император исчез так тихо и бесследно, что, если бы этих регалий не было, вряд ли можно было бы поверить в его исчезновение.

ПЛЕННИЦА

Люди находили удивительным, что Клара Гулля из Скрулюкки считала необходимым день за днем стоять на боргской пристани и ждать того, кто никогда не вернется.

Клара Гулля стояла тут, ожидая, не в погожие летние денечки, а в сумраке ноябрьских штормов и декабрьских холодов. Все это время она отнюдь не погружалась в прекрасные и приятные грезы о путешественниках из дальних стран, которые должны были с великолепием и пышностью сойти на берег. Ее глаза и помыслы были прикованы к лодке, которая плавала взад и вперед по озеру перед пристанью в поисках утопленника. Поначалу она думала, что стоит им только начать поиски, как тот, кого она ждет, сразу же будет найден, но этого не произошло. День за днем двое старых рыбаков терпеливо шарили кошкой по дну, но ничего не могли обнаружить.

На дне озера, возле самой боргской пристани, должны были быть две глубокие ямы, и многие полагали, что Яна затянуло в одну из них. Другие говорили, что здесь у мыса и далее, к большому заливу Чурквикен, сильное течение. Может быть, его отнесло туда. Клара Гулля велела удлинить трос, чтобы его хватало на самую большую глубину озера Лёвен, и распорядилась пройти кошкой каждый дюйм залива Чурквикен, но поднять отца на свет Божий ей все равно не удалось.

В первый же день после несчастья Клара Гулля велела заказать гроб, и когда он был готов, привезла его на пристань, чтобы покойный смог обрести пристанище сразу, как только будет найден. Впоследствии она всегда держала гроб на пристани и не хотела даже заносить его в склад. Склад запирали, когда начальник уходил с пристани, а гроб должен был всегда быть под рукой, чтобы Яну не пришлось его дожидаться.

Вокруг старого императора на пристани часто собирались добрые друзья, помогавшие ему коротать время ожидания, а Клара Гулля почти всегда бродила тут в полном одиночестве. Она ни с кем не заговаривала, и ее, конечно, предпочитали не беспокоить, ибо в глазах людей на ней лежала печать чего-то зловещего из-за того, что она явилась причиной смерти своего отца.

В декабре навигация закончилась, и Клара Гулля осталась полновластной хозяйкой пристани. Никто ей не мешал. Рыбаки, занимавшиеся поисками на озере, тоже хотели прекратить их, но это привело Клару Гуллю в полное отчаяние. Единственной ее надеждой и спасением было найти отца. Они должны продолжать поиски, пока озеро не покроется льдом. Они обязаны поискать возле мыса Нюгорд, в заливе Стурвик, они должны проверить все озеро Лёвен.

С каждым днем Клара Гулля все больше боялась не найти покойного. Она сняла комнату у одного из торпарей возле Борга и поначалу позволяла себе хоть изредка бывать днем дома. Но постепенно ее охватил такой страх, что она почти не могла спать или есть. Она постоянно находилась на пристани и простаивала там не только все короткое дневное время, но и бесконечно длинные вечера, пока не наступало время ложиться спать.

В первые два дня после смерти Яна старая Катрина стояла рядом с Кларой Гуллей на пристани и ждала его. Но затем она вернулась домой в Скрулюкку.

Покинула она пристань не из безразличия, а потому, что ей было невыносимо находиться вместе с дочерью и слышать, как та говорит о Яне. Ибо Клара Гулля не притворялась. Катрина знала, что Клара Гулля с таким рвением пеклась о том, чтобы его тело покоилось в освященной земле, не из нежной заботы или угрызений совести, а потому, что пребывала в страхе, в безумном страхе, пока тот, в чьей смерти она была повинна, лежал на дне озера не похороненным. Если бы ей удалось закопать отца в кладбищенскую землю, он не был бы для нее так опасен. А пока он находился там, где находился, она испытывала неописуемый страх перед ним и перед той расплатой, которую он мог бы от нее потребовать.

Клара Гулля стояла на боргской пристани и смотрела в озеро, вечно неспокойное и серое. Взгляд ее не проникал глубже водной поверхности, но ей все равно казалось, что она видит бескрайнее дно, раскинувшееся у нее под ногами.

Там, внизу, сидел он, император Португальский. Он сидел на камне, обхватив руками колени и уставившись в серо-зеленую воду, в постоянном ожидании, что она придет к нему.

Все императорские регалии он отдал. Трость и кожаный картуз так и не последовали за ним на глубину, а бумажные звезды, верно, растворились в озерной воде. Он сидел там в своей старой поношенной куртке с пустыми руками. Но зато теперь в нем не было никакой фальши или комизма. Теперь он был только всемогущим и наводящим ужас.

Он не без оснований называл себя императором. При жизни он обладал такой силой, что враг, которого он ненавидел, оказался поверженным, а друзьям его была оказана помощь. Эту силу он по-прежнему сохранил. Она не покинула его из-за того, что он был мертв.

Было всего только два человека, которые причинили ему зло. С одним из них он уже посчитался. Другим человеком была она, его дочь, которая сперва довела его до безумия, а затем стала причиной его смерти. И ее он поджидал там, на глубине.

Любви к ней у него больше не было. Теперь он ждал ее не для того, чтобы воспеть ей хвалу. Он хотел утянуть ее в мрачную страну смерти в наказание за все то, в чем она провинилась перед ним.

Что-то манило Клару Гуллю. Ей хотелось снять большую тяжелую крышку с гроба и спустить его с пристани в озеро, как лодку. Затем она хотела сама сойти в него, оттолкнуться от берега и потом осторожненько улечься на ложе из опилок.

Она не знала, утонет ли она сразу или немного продержится на поверхности озера, пока волна не наполнит ее суденышко водой и не утянет его на глубину.

Она думала также, что, может быть, и не утонет вовсе, а ее просто поносит по озеру и выбросит на берег у какого-нибудь поросшего ольхой мыса.

Был большой соблазн подвергнуться такому испытанию. Она намеревалась все время лежать совершенно спокойно, не делая никаких движений. Она бы не стала грести руками, чтобы продвигать гроб вперед, а целиком отдалась бы во власть судьи. Он мог бы, как захочет, или притянуть ее к себе, или позволить ей избежать этого.

Если она таким образом предастся его воле, то, может быть, великая любовь снова скажет свое слово. Может быть, он сжалится над ней и помилует ее.

Но ее страх был слишком велик. Она не смела больше полагаться на его любовь. Она так никогда и не отважилась спустить этот черный гроб в озеро.

В эти дни Клару Гуллю разыскал один ее старый знакомый. Звали его Август, и он по-прежнему жил в родительском доме Дэр Нолей в Престеруде.

Это был спокойный и умный человек, с которым ей полезно было поговорить. Он сказал, что ей следовало бы уехать и взяться за свою прежнюю работу. Нечего ей ходить по этой одинокой пристани в ожидании мертвеца. Она ответила, что не смеет уехать, прежде чем ее отец не окажется в освященной земле, но он не хотел и слышать об этом.

После их первого разговора ничего решено не было, но когда пришел снова, она пообещала последовать его совету. Они расстались, договорившись, что он на следующий день придет со своей лошадью, заберет ее и отвезет на железнодорожную станцию.

Если бы он так и сделал, все бы, может быть, и вышло хорошо. Но он не смог прийти сам и отправил с лошадью парнишку-батрака. Клара Гулля тем не менее села в повозку и поехала. Но по дороге она заговорила со своим возницей об отце, и он стал рассказывать истории о его ясновидении, те самые, о которых говорила ей на пристани Катрина и другие люди.

Послушав, она попросила парня повернуть обратно. Она настолько испугалась, что не осмеливалась ехать дальше. Он был слишком могуч, этот старый император Португальский. Она хорошо знала, как мертвецы, не похороненные в кладбищенской земле, преследуют своих врагов. Она должна достать отца из воды, ей необходимо, чтобы он лежал в гробу. Над ним должно быть произнесено слово Божье, иначе у нее не будет ни минуты покоя.

ПРОЩАЛЬНЫЕ СЛОВА

Ближе к Рождеству Клара Гулля получила известие, что Катрина лежит при смерти, и это наконец смогло оторвать ее от пристани.

Она отправилась домой пешком, потому что это был наилучший способ передвижения для того, кто намеревался попасть в Аскедаларна. И пошла она по старой привычной дороге через деревню Лубюн и дальше через лесную чащу и горы Снипа.

Когда она проходила мимо усадьбы, где когда-то жил старый Бьёрн Хиндрикссон, она увидела, что возле дороги стоит высокий мужчина с умным и суровым лицом и чинит изгородь. Он приветственно кивнул, когда она проходила мимо, но затем, немного постояв и посмотрев ей вслед, в конце концов бросился ей вдогонку.

— Вы ведь Клара Гулля из Скрулюкки? — сказал он. — Мне бы надо вам кое-что сказать. Я — Линнарт, сын Бьёрна Хиндрикссона, — добавил он, поняв, что она не знает, кто он такой.

— У меня очень мало времени, — сказала Клара Гулля, — нельзя ли подождать до другого раза? Я получила известие, что моя мать умирает.

Но Линнарт Бьёрнссон предложил вместо этого немного ее проводить. Он не раз собирался сходить на пристань, чтобы встретиться с ней, и теперь ему не хотелось упускать удобный случай. Он считал необходимым, чтобы она услышала то, что ему надо было ей сказать.

Клара Гулля больше не возражала. Но она поняла, что мужчине трудно начать говорить о своем деле, и не ожидала ничего хорошего. Он несколько раз откашливался и явно подбирал слова.

— Я не думаю, чтобы вы знали, что я был последним, кто разговаривал с вашим отцом, с императором, как мы его обычно называли.

Клара Гулля ответила, что этого она не знала. И тут же ускорила шаг. Она, должно быть, подумала, что этот разговор — именно то, чего ей хотелось бы избежать больше всего.

— Как-то прошлой осенью я был во дворе и запрягал лошадь, собираясь ехать в лавку, — продолжал Линнарт Бьёрнссон, — и тут я увидел, что по дороге бежит император. Было заметно, что он очень спешит, но, увидев меня, он все-таки остановился, чтобы спросить, не проезжала ли мимо императрица. Я не мог этого отрицать, и тогда из его глаз хлынули слезы. Он сказал, что шел было в Бру, но почувствовал такое беспокойство, что повернул назад. И когда пришел домой, изба была пуста. Катрины тоже не было. Они наверняка собираются уплыть на пароходе, и он не знает, как ему попасть в Борг, пока они еще не уехали.

Клара Гулля резко остановилась.

— И вы, должно быть, подвезли его? — сказала она.

— Да, — ответил он. — Ян оказал мне в свое время огромную услугу, и мне хотелось отплатить ему. Может быть, я поступил дурно, что помог ему?

— О нет, вся вина лежит на мне, — сказала Клара Гулля. — Это мне никогда не следовало пытаться уехать от него.

— Все то долгое время, пока он сидел на телеге, он плакал, как ребенок, — сказал Линнарт Бьёрнссон, — и я прямо не знал, что и сказать, чтобы утешить его, поэтому молчал. «Мы должны успеть, Ян, — сказал я в конце концов. — Не надо так плакать! Эти маленькие пароходики, что ходят по осени, не так уж быстроходны». Не успел я произнести это, как он положил свою руку на мою и спросил, как я думаю, будут ли суровы и жестоки с императрицей те, что увезли ее.

— Те, что увезли меня! — с удивлением в голосе повторила Клара Гулля.

— Я удивился, так же как и вы, и спросил, кого он имеет в виду. Так вот, он имел в виду тех, кто подкарауливал императрицу, пока она была дома. Всех тех врагов, которых Клара Гулля настолько боялась, что не осмеливалась надевать золотую корону и даже говорить о Португалии, тех, что теперь набросились на Клару Гуллю и увезли ее в неволю.

— Ах вот как! — воскликнула Клара Гулля.

— Да, Клара Гулля, именно так, — значительно сказал Линнарт Бьёрнссон. — Клара Гулля должна понять, что ее отец плакал не потому, что его бросили и оставили одного, а потому, что он полагал, будто его дочь в опасности.

Последние слова дались Линнарту Бьёрнссону не без труда. Они норовили застрять у него в горле. Может быть, он подумал о старом Бьёрне Хиндрикссоне и о самом себе. Вероятно, нечто в собственной истории заставило его понять, как следует ценить такую любовь, которая всегда остается неизменной.

Но Клара Гулля этого еще не понимала. С тех самых пор, как она приехала домой, она думала об отце только с отвращением и страхом. Она что-то пробормотала про себя о том, что отец был ненормальным.

Линнарт Бьёрнссон услыхал, что она сказала, и это его задело.

— Я вовсе не уверен, что Ян был глуп, — вставил он. — Я сказал ему, что не видел никакой стражи вокруг Клары Гулли. «Любезный мой Линнарт Бьёрнссон не видел, — ответил он тогда, — тех, кто стерег ее, когда она проезжала мимо? То были Спесь и Суровость, Порок и Похоть, все те, с кем ей приходится бороться там, в ее империи».

Клара Гулля остановилась и повернулась к нему.

— И что же? — только и сказала она.

— Я ответил ему, что этих врагов я тоже видел, — сурово ответил Линнарт Бьёрнссон.

Клара Гулля засмеялась.

— Но я сразу же пожалел, что сказал это, — продолжал хозяин усадьбы. — Ибо тут Ян просто зарыдал от отчаяния. «Да поможет мне Господь, любезный мой Линнарт Бьёрнссон, — сказал он, — чтобы я сумел спасти мою маленькую девочку от всего этого зла! Не важно, что будет со мной, только бы помочь ей».

Клара Гулля пошла еще быстрее, ничего не говоря в ответ. Что-то начало скрести и раздирать ее сердце, но она заставила его успокоиться. Если бы то, что было в нем скрыто, вырвалось наружу, она просто не представляла, как она это смогла бы вынести.

— Да, значит, получилось, что это были как бы его прощальные слова, — сказал Линнарт Бьёрнссон. — И очень скоро ему привелось доказать, что он так действительно и думал. Клара Гулля вовсе не должна считать, что Ян прыгнул в озеро, чтобы избавиться от своего собственного горя. Он бросился за пароходом только для того, чтобы спасти Клару Гуллю от ее врагов.

Все быстрее и быстрее устремлялась вперед Клара Гулля. Перед ней начала вставать вся любовь ее отца, от первой минуты до последней. Но ей хотелось только убежать от нее. Мысль об этом была ей невыносима.

— Мы все понемногу следим друг за другом здесь в приходе, — продолжал Линнарт Бьёрнссон, следуя за ней без малейших усилий. — Поначалу, сразу после того как утонул император, к Кларе Гулле возникла большая неприязнь. И я, со своей стороны, считал, что Клара Гулля не достойна того, чтобы услышать его последние слова и мысли. Но теперь наше мнение переменилось. Нам нравится, что Клара Гулля стоит на пристани и ждет его.

Клара Гулля остановилась. Ее щеки пылали, а глаза сверкали от злости.

— Я стою там только потому, что боюсь его, — сказала она.

— Клара Гулля никогда не хотела казаться лучше, чем она есть. Это мы знаем. Но может быть, мы лучше, чем сама Клара Гулля, понимаем, что кроется за этим ожиданием. У нас ведь тоже когда-то были родители. И мы тоже неправильно поступали по отношению к ним.

Клара Гулля настолько разозлилась, что ей хотелось сказать что-то ужасное, но из этого ничего не получилось. Она хотела топнуть на него ногой, чтобы заставить замолчать, но была не в силах сделать и этого. Тогда ей ничего не осталось, как отвернуться и побежать прочь.

Линнарт Бьёрнссон за ней не последовал. Он уже сказал то, что хотел сказать, и остался вполне доволен проделанной в это утро работой.

СМЕРТЬ КАТРИНЫ

Когда Клара Гулля вошла в маленькую избушку в Скрулюкке, мертвенно бледная Катрина лежала на кровати с закрытыми глазами. Казалось, конец уже наступил.

Но как только Клара Гулля оказалась подле нее и погладила ее руку, она открыла глаза и сразу же заговорила.

— Ян зовет меня к себе, — выговорила она с большим трудом. — Он не винит меня в том, что я покинула его.

Клара Гулля вздрогнула. Она начала понимать, почему мать умирает. Будучи верна мужу всю свою жизнь, она умирала от огорчения, что под конец все-таки предала Яна.

— Вам нечего печалиться из-за этого! — сказала Клара Гулля. — Ведь это же я заставила вас поехать.

— Все равно ужасно тяжело было думать об этом, — сказала Катрина. — Но теперь все снова хорошо.

Она снова закрыла глаза и затихла. Ее изможденное лицо словно озарилось лучом счастья.

Но вскоре она снова заговорила. Она непременно должна была кое-что сказать. Без этого она не сможет обрести покой.

— Не сердись так на Яна за то, что он прыгнул за тобой! Он хотел только добра. Тебе не было хорошо после того, как вас разлучили. Он это знал. И ему тоже было плохо. Вы, каждый по-своему, сбились с пути.

Клара Гулля знала, что она скажет что-нибудь в этом роде, и заранее приготовилась к этому. Но то, что мать сказала, взволновало ее больше, чем она предполагала, и она попыталась найти достойный ответ.

— Я буду вспоминать отца таким, каким он был в прежние времена, — сказала она. — Вы ведь помните, какими добрыми друзьями мы тогда были?

Казалось, Катрина была довольна ответом, потому что она снова успокоилась. Она явно не собиралась больше ничего говорить, но внезапно с большой нежностью улыбнулась дочери.

— Я так рада, Клара Гулля, — сказала она, — что ты снова стала красивой.

От этой улыбки и от этих слов Клара Гулля совсем потеряла самообладание. Она упала на колени возле низкой кровати и заплакала. Впервые после приезда домой она по-настоящему разрыдалась.

— Не знаю, как это вы можете быть так добры ко мне, мама. Ведь это из-за меня вы сейчас умираете, и в смерти отца тоже виновата я.

Катрина все время улыбалась и шевелила руками, стараясь приласкать ее.

— Вы так добры, мама, вы так добры ко мне, — плача и всхлипывая, говорила Клара Гулля.

Катрина крепко ухватилась за ее руку и приподнялась на кровати, чтобы сделать последнее признание.

— Всему хорошему, что есть во мне, — сказала она, — я научилась у Яна.

После этого она опять опустилась на подушки и уже ничего не произнесла внятно и отчетливо. Началась агония, и на следующее утро она умерла.

Во время всех этих предсмертных мук Клара Гулля, плача, лежала на полу рядом с кроватью. Она лежала, и вместе со слезами уходили ее страх, ее кошмары, бремя ее вины. И слезам не было конца.

ПОГРЕБЕНИЕ ИМПЕРАТОРА

Катрину из Скрулюкки должны были хоронить в воскресенье накануне Рождества. В это время возле церкви обычно не бывает много народу, поскольку большинство предпочитает отложить посещение церкви до дней великого праздника.

Но когда люди, ехавшие в этой маленькой похоронной процессии из Аскедаларна, поднялись на холм между церковью и приходской избой, они просто пришли в смущение. Ибо такой огромной толпы людей, какая собралась здесь в этот день, нельзя было увидеть даже тогда, когда старый пробст из Бру приезжал в Свартшё читать свою ежегодную проповедь, или во время выборов пастора.

Само собой разумеется, люди все до единого пришли сюда вовсе не для того, чтобы проводить в могилу старую Катрину. Должно быть, дело было в чем-то другом. Может быть, в церкви ожидалась какая-нибудь важная особа или проповедь должен был читать какой-нибудь другой пастор? Они жили в своем Аскедаларна столь разобщенно, что в приходе могло случиться многое, о чем они и не знали.

Прибывшие на похороны, как обычно, подъехали к площадке позади приходской избы и сошли с повозок. Здесь было так же много народу, как и на холме, а в остальном они не увидели ничего примечательного. Их удивление все возрастало, но им не хотелось спрашивать, в чем дело. Тем, кто занят похоронами, лучше держаться самим по себе и не вступать в разговоры с теми, кто не разделяет их горя.

Гроб сняли с телеги, на которой его везли в церковь, и опустили на черные козлы, заранее выставленные перед приходской избой. Здесь гроб и сопровождающие его люди должны были стоять и ждать, пока зазвонят колокола и пастор со звонарем будут готовы отправиться с ними на кладбище.

Погода все это время была ужасной. Дождь лил как из ведра и барабанил по крышке гроба. Ясно было одно: что бы там ни привлекло к церкви так много народу, во всяком случае они выбрались на улицу не ради хорошей погоды.

Но в этот день никто словно и не обращал внимания на дождь и ветер. Люди молча и терпеливо стояли на улице, не пытаясь укрыться в церкви или в приходской избе.

Шестеро людей, принесшие гроб, и все остальные, собравшиеся вокруг Катрины, обратили внимание на то, что была приготовлена еще пара козел, помимо тех, на которых покоился ее гроб. Значит, собирались хоронить еще одного покойника. Об этом они тоже раньше не слыхали. И не было видно, чтобы приближалась какая-нибудь другая похоронная процессия. Однако, судя по времени, ей бы уже следовало быть возле церкви.

Когда до десяти часов оставалось каких-нибудь десять минут и в любой момент могло настать время идти на кладбище, жители Аскедаларна заметили, что все двинулись к усадьбе Дэр Нолей из Престеруда, находившейся в нескольких минутах ходьбы от церкви.

Теперь они увидели то, на что прежде не обратили внимания, — путь от приходской избы до главного дома усадьбы был устлан еловыми ветками, а по обеим сторонам от входа стояли елки. Вот, значит, у кого в доме был покойник. Но они все же не понимали, как могло случиться, что они ничего не слыхали о том, что в такой усадьбе кто-то умер. И окна не были завешены простынями, как это должно быть, когда в доме горе.

Но вот двери дома широко распахнулись, и оттуда тем не менее показалась похоронная процессия. Впереди с траурным посохом в руке шел Август Дэр Ноль, а за ним несли гроб.

Затем к этой процессии стала присоединяться вся та масса народу, что ждала перед церковью. Значит, они пришли сюда ради этого умершего.

Гроб донесли до приходской избы и опустили справа от другого, уже стоявшего здесь. Август Дэр Ноль пододвинул козлы так, чтобы эти два гроба стояли совсем рядом.

Только что принесенный гроб был не таким новым и блестящим, как гроб Катрины. Казалось, что на него еще до этого дня пролилось много дождей. С ним настолько неаккуратно обращались, что он был исцарапан, и его края были оббиты.

Все жители Аскедаларна одновременно издали глубокий вздох, ибо теперь они уже начали все понимать. В этом гробу лежал никакой не родственник Августа Дэр Ноля. И вовсе не ради какой-нибудь чужой знатной особы к церкви пришло так много людей.

Теперь все взоры устремились к Кларе Гулле, чтобы посмотреть, понимает ли и она, в чем дело. И по ней было видно, что она поняла.

Все это время она, бледная и заплаканная, стояла возле самого гроба матери, и теперь, когда она узнала второй гроб, принесенный от Дэр Нолей, казалось, она была вне себя от радостного ожидания, как человек, получивший то, чего он долго добивался. Но она сразу же успокоилась. Она только грустно улыбнулась и несколько раз медленно провела рукой по крышке гроба. «Теперь тебе так хорошо, как ты только когда-нибудь могла мечтать», — казалось, хотела она сказать своей покойной матери.

Август Дэр Ноль подошел к Кларе Гулле и взял ее за руку.

— Клара Гулля ведь не будет ничего иметь против, что мы все устроили таким образом? — сказал он. — Мы нашли его только в пятницу. Я подумал, что так вам будет легче.

Клара Гулля произнесла в ответ всего несколько слов. Их с трудом можно было разобрать, так дрожали при этом ее губы.

— Спасибо! Конечно, это хорошо. Я знаю, что он пришел не ко мне, а к матери.

— Он, конечно же, пришел к вам обеим, вы еще поймете это, — сказал Август Дэр Ноль.

Старая хозяйка Фаллы, которой было восемьдесят лет и которую согнули многие горести, тоже приехала в церковь, чтобы почтить память Катрины, бывшей долгие годы ее преданной служанкой и другом. Она привезла с собой императорскую трость и шапку, которые были возвращены ей. Она собиралась положить их в могилу Катрины. Она подумала, что той было бы приятно иметь возле себя что-нибудь, напоминающее о Яне.

Теперь Клара Гулля подошла к ней и попросила дать ей императорские реликвии. Затем она прислонила длинную трость к гробу Яна и надела шапку на набалдашник. Люди поняли, что она подумала о том, что не позволяла Яну выряжаться в императорский наряд с тех пор, как вернулась домой. Ей хотелось хоть немного загладить свою вину. Не так уж много можно сделать для мертвого.

Не успела она поставить трость, как зазвонили колокола, и тут же из ризницы вышли пастор, звонарь и церковный сторож и встали во главе процессии.

Ливший в этот день дождь, к счастью, прекратился на то время, пока собравшиеся выстраивались ряд за рядом — сперва мужчины, потом женщины, — чтобы проводить этих двух стариков на кладбище.

У тех, кто выстраивался, было такое выражение на лицах, словно их удивляло, что они находятся здесь. Ибо нельзя сказать, что они были действительно опечалены или очень стремились почтить память кого-либо из усопших. Просто когда по приходу распространилась новость, что Ян из Скрулюкки нашелся как раз вовремя, чтобы его могли похоронить в одной могиле с Катриной, все посчитали, что в этом есть нечто прекрасное и удивительное, и всем захотелось прийти посмотреть, как смерть соединит старых супругов.

Невозможно было предположить, что так многим придет в голову та же мысль. Теперь же получился слишком большой переполох из-за двух бедных и вовсе не значительных людей. Собравшиеся, немного смущаясь, поглядывали друг на друга, но раз уж теперь они были здесь, им ничего не оставалось, как только пойти на кладбище.

Они даже позволили себе слегка улыбнуться тайком, когда подумали о том, что императору Португальскому это бы понравилось. Перед их с Катриной гробами несли две траурные трости, поскольку еще одну привезли из Аскедаларна, и почти весь приход следовал в похоронной процессии. Лучше и быть не могло, даже если бы он все это организовывал сам.

Впрочем, нельзя было утверждать, что все это не было делом его рук. Он сделался после смерти настолько удивительным, этот старый император. Неспроста заставил он дочь сидеть и ждать его и неспроста поднялся из глубины как раз в нужное время, это уж точно.

Когда все подошли к широкой могиле и гробы были опущены в нее, звонарь запел:

— Я иду к смерти…

К этому времени звонарь Свартлинг был уже старым человеком. Его песня напомнила Кларе Гулле песню другого старика, которую она не пожелала выслушать.

Это воспоминание причинило ей сильную боль. Она прижала руки к сердцу и закрыла глаза, чтобы никто не мог видеть ее страданий.

Пока она стояла так, опустив веки, она видела перед собой своего отца, такого, каким он был в годы ее юности, когда они с ним были добрыми друзьями.

Она вспоминала его лицо, каким она видела его однажды утром, когда ночью бушевала метель и дорога была занесена снегом, а ему надо было нести ее в церковь.

Она вспоминала это лицо в тот день, когда пришла в церковь в красном платье. Не было тогда человека радостнее и счастливее Яна.

Затем его счастье кончилось, да и она тоже никогда после этого не была особенно счастлива.

Она стремилась удержать это лицо перед глазами. От этого ей становилось легче. Пока она смотрела на него, У нее внутри неудержимо поднималась огромная волна нежности.

Его лицо говорило о том, что он желал ей только Добра. И его нечего было бояться.

Это ведь был всего лишь старый добрый Ян из Скрулюкки. Он не собирался вершить над ней суд, он не хотел навлечь несчастье и кару на свое единственное дитя.

Она совсем успокоилась. Теперь, когда она сумела увидеть его прежним, она погрузилась в мир любви. Как могла она думать, что он ненавидит ее? Он хотел только простить.

Куда бы она ни шла, где бы ни находилась, он хотел быть подле нее и защищать ее. Это было единственное, чего он хотел.

Она снова почувствовала, как великая нежность выплескивается из сердца огромной волной и заполняет все ее существо. И в тот же миг она поняла, что все опять хорошо. Теперь они с отцом снова слились воедино. Теперь, когда она любила его, нечего было больше искупать.

Клара Гулля очнулась, словно ото сна. Пока она стояла и вглядывалась в доброе лицо отца, пастор завершил погребение. И теперь он уже произносил несколько слов, обращаясь к собравшимся людям. Он благодарил их за то, что они все до единого пришли на похороны.

— Мы проводили на покой не какого-нибудь знатного или высокопоставленного человека, — говорил он, — но, возможно, это был человек, обладавший самым горячим и щедрым сердцем в этой округе.

Когда пастор произнес это, люди снова посмотрели друг на друга, но теперь они уже выглядели удовлетворенными и довольными. Пастор был прав. Именно поэтому они и пришли на эти похороны.

Затем он также обратился с несколькими словами к Кларе Гулле. Ей выпало на долю больше родительской любви, чем кому-либо другому из тех, кого он знает, а такая любовь ниспосылает благословение.

Когда пастор сказал это, все люди посмотрели в сторону Клары Гулли, и их поразило то, что они увидели.

Казалось, слова пастора уже сбылись. Здесь, возле могилы своих родителей, стояла Клара Фина Гуллеборг из Скрулюкки, названная в честь самого солнца, сияющая и преображенная.

Она была так же прекрасна, как в то воскресенье, когда пришла в церковь в красном платье, а может быть, еще прекраснее.

― ВОЗНИЦА ―

(перевод Н. Беляковой)

I

Умирает маленькая, хрупкая сестра Армии спасения.[8] Она получила чахотку и смогла протянуть всего один год. Почти до самого конца она продолжала выполнять свои обязанности, но, когда силы у нее окончательно иссякли, ее послали в санаторий. Она лечилась там несколько месяцев, но лучше ей не стало, и поняв под конец, что нет никакой надежды, она отправилась домой к матери, которая жила в собственном доме на окраине города. Теперь она в ожидании смерти лежит на постели в тесной комнатушке, в той самой, где жила в детстве и юности.

Ее мать сидит рядом, испуганная и печальная. Она настолько поглощена уходом за дочерью, что плакать ей недосуг. Подруга больной, работавшая с нею вместе, стоит у изголовья постели и тихо плачет. Взгляд ее, полный любви и сострадания, устремлен на лицо умирающей. Когда же глаза ее затуманиваются слезами, она резким движением вытирает их.

На маленьком неудобном стуле, который почему-то так нравился больной, что она постоянно возила его с собой, куда бы ни переезжала, сидит рослая женщина. На воротнике платья у нее вышита большая буква F.[9] Ей предлагали сесть на другое место, но она упорно предпочитала этот скверный стул, словно желая этим доказать свое внимательное отношение к больной.

Этот день не такой, как все дни, — стоит новогодний вечер. Небо висит серое и тяжелое. Тому, кто сидит дома, кажется, что погода холодная и ненастная, но стоит ему выйти на улицу, как его обдает на удивление теплый и ласковый воздух. Чернеет не покрытая снегом земля. Редкие белые снежинки падают на тротуар и тут же тают. Кажется, что вот-вот начнется сильный снегопад, но он никак не хочет начинаться. Видимо, снег и ветер не желают утруждать себя и бушевать в старом году, предпочитая сберечь силы для наступающего нового.

Что-то похожее творится и с людьми. Можно подумать, что им не хочется ничем заниматься. На улицах пустынно, в домах тихо. Напротив маленького дома, где лежит умирающая, находится участок земли — там начали забивать сваи под фундамент. Утром туда пришли рабочие. Они подняли молот, и он, падая, запел свою грохочущую песню труда. Но работали они недолго, скоро устали и ушли.

Со всем остальным творится то же самое. Несколько женщин с корзинами прошли торопливо за покупками к празднику. Но вскоре всякое движение в городе прекратилось. Детей, игравших на улице, позвали домой, велели им надеть выходное платье и сидеть дома. Лошадей, тянувших тяжелые возы, погнали в конюшни в городском предместье, где им предстоит отдыхать целые сутки. Чем ближе к вечеру, тем тише становится вокруг, под конец всякий шум прекратился, отчего людям, казалось, полегчало на душе.

— Хорошо, что она умрет в канун праздника, — говорит мать. — Скоро станет совсем тихо, и ничто не будет ей мешать.

Больная лежит в забытьи с самого утра, и три женщины, собравшиеся у ее постели, могут говорить что угодно, она их не слышит. Но, несмотря на это, можно легко определить, что ее состояние — не тупое беспамятство. В начале дня выражение ее лица много раз менялось. Оно отражало то удивление и испуг, то страдание и мольбу, а сейчас — сильный гнев, отчего оно кажется почему-то крупнее и в то же время красивее.

Маленькая сестра Армии спасения настолько преобразилась, что ее подруга, стоящая у изголовья постели, повернулась к своей начальнице и прошептала:

— Взгляните, капитан! Как красива сейчас сестра Эдит. Она похожа на королеву.

Рослая женщина поднимается с низенького стула, чтобы лучше рассмотреть лицо умирающей.

Видно, она до последнего дня привыкла видеть на лице маленькой сестры, даже усталой и больной, покорную и веселую мину. Пораженная переменой в лице Эдит, она не садится на стул, а продолжает стоять.

Сделав нетерпеливое движение, больная резко приподнимается и садится в постели, опираясь на подушки. На лице ее появилась печать неописуемого величия, и хотя губы ее не шевелятся, кажется, что с них готовы сорваться слова осуждения и презрения.

Мать смотрит на удивленных женщин.

— Вот такое с ней случается каждый день, — сказала она. — Разве не в этот час она обходила бедных?

Подруга бросает взгляд на старенькие часы, тикающие на столике рядом с кроватью.

— Да, — отвечает она, — как раз в это время она отправлялась к обездоленным.

Она резко обрывает фразу и подносит к глазам платок. Как только она начинает говорить, подступивший к горлу ком вынуждает ее замолчать.

Мать берет сухонькую руку дочери и начинает ее гладить.

— Ей было не по силам помогать им, приводить в порядок их трущобы и увещевать, чтобы они отучались от дурных привычек, — говорит она со скрытым осуждением в голосе. — Непосильную работу трудно выбросить из головы. Ей, поди, кажется, что она все еще ходит помогать им.

— Такое может случиться, если слишком сильно любишь свою работу, — тихо отвечает капитан Армии спасения.

Они видят, что брови больной расширяются и сдвигаются, отчего пролегающая между ними морщинка становится глубже, а верхняя губа слегка приподнимается. Они ждут, что глаза ее вот-вот раскроются и бросят на них испепеляюще-гневный взгляд.

— Она похожа на карающую птицу небесную, — благоговейно прошептал капитан.

— Что там может случиться сегодня в трущобах? — успокаивающе говорит подруга и протискивается между сидящими возле постели, чтобы погладить больную по лбу. — Не думай о них, сестра Эдит, — продолжает она. — Ты и без того сделала для них так много добра.

Эти слова, казалось, помогли Эдит отогнать прочь занимавшие ее мысли. Печать крайнего напряжения на ее лице сменяется выражением кротости и страдания, столь обычным для нее в дни болезни.

Она открывает глаза и, увидев наклонившуюся к ней подругу, берет ее за руку, пытаясь привлечь к себе. Подруга не понимает, что означает это легкое прикосновение, но, увидев мольбу в ее глазах, пригибается ниже, к самым губам больной.

— Давид Хольм, — шепчет Эдит.

Сестра из Армии спасения качает головой. Ей показалось, что она ослышалась.

Больная напрягается изо всех сил, стараясь, чтобы ее поняли. Она повторяет фразу, выговаривая отдельно каждый слог:

— По-шли за Да-ви-дом Холь-мом!

Больная смотрит подруге в глаза, чтобы удостовериться, что та ее правильно поняла. Потом она снова откидывается на подушки, а через несколько минут опять впадает в забытье, и перед ее глазами вновь появляется какая-то безобразная сцена, наполняющая ее душу гневом и страхом.

Подруга выпрямляется, она больше не плачет. Ее охватывает сильное душевное волнение, заставившее слезы высохнуть.

— Она хочет, чтобы я послала за Давидом Хольмом!

Казалось, больная пожелала чего-то ужасного. Большую, грубую женщину-капитана Армии спасения охватывает столь же сильное волнение, как и ее подопечную.

— За Давидом Хольмом? — повторяет она. — Но ведь это невозможно. Не можем же мы привести Давида Хольма к умирающей!

Мать больной видит, как лицо дочери вновь приобретает выражение гневного судии. Она глядит вопросительно на двух растерявшихся женщин.

— Сестра Эдит хочет, чтобы мы послали за Давидом Хольмом, — объясняет капитан, — но мы не знаем, следует ли это делать.

— За Давидом Хольмом? — спрашивает мать. — А кто такой Давид Хольм?

— Один из тех, с кем сестре Эдит пришлось немало помучиться. Но Господу было неугодно, чтобы она сумела наставить его на путь истинный.

— Быть может, капитан, Господу угодно возыметь над ним власть в эти последние часы ее жизни?

Мать больной недовольно глядит на них.

— Вы распоряжались моей дочерью до тех пор, покуда в ней оставалась хоть искра жизни. А теперь оставьте ее мне в час кончины!

Эти слова решают дело. Подруга снова встает у изголовья постели. Капитан Армии спасения садится на маленький стул, закрывает глаза и начинает тихо бормотать молитву. Остальные еле различают отдельные слова. Она просит Господа, чтобы молодая сестра ушла из жизни без печали и волнений о своих обязанностях и заботах, присущих суетному миру испытаний и скорбей. Но ее, глубоко погруженную в молитву, разбудила подруга Эдит, положив ей руку на плечо. Она мгновенно очнулась и открыла глаза.

Больная снова пришла в себя. Но на этот раз в глазах ее нет кротости и покорности. И на лбу ее по-прежнему лежит печать грозного гнева.

Подруга тут же наклоняется над ней и отчетливо слышит вопрос, в котором звучит упрек:

— Почему ты, сестра Мария, не послала за Давидом Хольмом?

Весьма возможно, что подруге хочется возразить, но в глазах Эдит она читает нечто, заставившее ее промолчать.

— Я приведу его сюда, сестра Эдит, — соглашается она.

Она поворачивается к матери больной и говорит, как бы извиняясь:

— Я никогда не отказывала в просьбе сестре Эдит, не могу этого сделать и сегодня.

Больная закрывает глаза со вздохом облегчения, и подруга выходит из комнаты, где снова воцаряется тишина. Капитан Армии спасения тихо молится со страхом и тоской. Грудь умирающей тяжело вздымается, и мать придвигается поближе к постели, словно хочет уберечь свое несчастное дитя от страданий и смерти.

Через несколько секунд Эдит снова открывает глаза. Лицо ее по-прежнему выражает нетерпение, но, когда она видит, что подруги нет в комнате, и понимает, что ее желание будет исполнено, оно смягчается. Она не делает попытки говорить, но больше не впадает в беспамятство, а лежит с открытыми глазами.

Стукнула наружная дверь, и больная снова приподнимается в постели. Сестра Мария слегка приоткрывает дверь спальни.

— Я не смею войти, — говорит она, — не хочу вносить с собой холод. Не будете ли вы любезны, капитан Андерссон, выйти сюда на минутку?

В этот момент она видит смотрящие на нее с надеждой глаза больной.

— Я не могла найти его, — объясняет она, — но я встретила сестру Густавссон и еще нескольких наших, и они обещали мне отыскать его. Густавссон приведет его сюда, к сестре Эдит, если только найдет.

Едва она умолкла, как умирающая закрывает глаза и погружается в созерцание сцены, занимавшей ее ум целый день.

— Она видит его, — говорит Мария с досадой, но тут же берет себя в руки. — Да будет воля Божия, видно, так надо.

Она тихо уходит в переднюю, и капитан следует за ней.

Там стоит женщина лет тридцати, не старше, с серой морщинистой кожей, жидкими волосами, исхудавшая и изможденная хуже иной старухи. Одежда на ней до того ветхая, что в голову невольно приходит мысль, будто она надела эти лохмотья намеренно, чтобы просить милостыню.

Капитан Армии спасения смотрит на нее со все возрастающим страхом. Самое ужасное в ней не одежда, не преждевременная старость, а неподвижное, застывшее лицо. Эта женщина двигается, ходит, стоит, но, кажется, не сознает, где она находится. Очевидно, ей пришлось так сильно страдать, что душа ее достигла предела терпения: еще мгновение, и ее поглотит безумие.

— Это жена Давида Хольма, — говорит сестра Мария, — я пришла к ним в дом, чтобы позвать его, и нашла ее в таком состоянии. Его я дома не застала, она была одна. Ни на один мой вопрос она не могла ответить ни слова. Я не посмела оставить ее одну и взяла с собой.

— Так это жена Давида Хольма? — восклицает капитан Андерссон. — Я точно видела ее раньше, но не узнала. Что могло случиться с ней?

— Нетрудно догадаться, что с ней случилось, — с горячностью отвечает сестра Мария, охваченная бессильной яростью. — Муж замучил ее до полусмерти.

Капитан Армии спасения со страхом смотрит на женщину, у которой глаза, казалось, готовы выкатиться из орбит, а зрачки уставились куда-то в одну точку. Она сомкнула руки в замок и крутит большими пальцами, губы ее слегка дрожат.

— Что он сделал ей?

— Не знаю. Она не могла мне ответить. Когда я пришла к ней, она сидела и дрожала. Детей дома не оказалось, и мне не у кого было спросить. О, Боже, надо же было случиться этому именно сегодня! Разве могу я помочь ей, когда мне нужно думать о сестре Эдит?

— Видно, он бил ее.

— Думаю, он сделал что-нибудь еще хуже. Я видела женщин, которых били мужья, они не выглядели так ужасно. Нет, с ней случилось что-то худшее, — нотки страха в голосе сестры Марии все усиливаются. — Мы видели по лицу сестры Эдит, что с ней случилось нечто ужасное.

— Да! — восклицает капитан Андерссон. — Теперь понятно, что ей привиделось. И слава Богу, что сестра Эдит поняла это и ты смогла прийти туда вовремя, сестра Мария! Слава Господу Богу! Видно, Его святая воля, чтобы мы спасли ее рассудок.

— Но чем я могу помочь ей? Она идет за мной, когда я веду ее за руку, но не слышит моих слов. Душа ее не здесь. Как могу я вернуть ее ей? У меня нет над нею власти. Может быть, вам это удастся лучше, капитан Андерссон?

Рослая женщина-капитан берет несчастную за руку и говорит с ней ласково и строго, но на лице ее не появляется даже малейший проблеск сознания, все попытки тщетны. Внезапно дверь приотворяется, и мать больной высовывает голову в прихожую.

— Эдит начинает волноваться, — говорит она, — лучше вам войти в комнату.

Обе женщины из Армии спасения возвращаются в маленькую спальню. Больная мечется на постели, то привстает, то снова откидывается на подушки. Но это беспокойство, по-видимому, результат душевных, а не физических страданий. Увидев, что ее друзья снова заняли свои места у ее постели, она немного успокаивается и закрывает глаза.

Капитан Армии спасения подает знак сестре Марии оставаться возле больной и поднимается, чтобы прокрасться на цыпочках к двери. Но в этот момент дверь отворяется, и в комнату входит жена Давида Хольма.

Она подходит к постели и останавливается, бессмысленно тараща глаза, дрожа и продолжая крутить негнущиеся пальцы до треска в суставах. Какое-то время она, по-видимому, не сознает, где находится, но постепенно взгляд ее теплеет. Она наклоняется к лицу умирающей.

И тут лицо вошедшей искажает зловещая и страшная гримаса. Ее пальцы раздвигаются и скрючиваются. Оба солдата Армии спасения вскакивают на ноги, боясь, что она бросится на умирающую.

И тут маленькая сестра открывает глаза. Увидев перед собой кошмарное, полубезумное существо, она садится и обвивает эту женщину руками, прижимает ее к себе изо всех своих слабых сил, начинает целовать ее лоб, щеки, губы и не переставая шептать:

— Ах, бедная фру Хольм! Бедная фру Хольм!

Нищая, обезумевшая от горя женщина вначале отшатывается назад, но тут по телу ее пробегает судорога, и, разразившись рыданием, она, прижимаясь головой к щеке умирающей, опускается перед кроватью на колени.

— Она плачет, сестра Мария, — шепчет капитан Андерссон. — Теперь она уже не сойдет с ума.

Сестра Мария крепко сжимает в кулаке мокрый от слез платок и, тщетно пытаясь говорить спокойно, отвечает шепотом:

— Только она может это сделать, капитан. Что будет с нами, когда ее не станет?

Секунду спустя они замечают умоляющий взгляд матери больной.

— Да, конечно, — говорит капитан, — нам нужно увести ее. Не годится, чтобы муж застал ее здесь. Нет, нет, ты, сестра Мария, оставайся возле своей подруги! — возражает она, увидев, что та собирается уходить. — А я позабочусь об этой женщине.

II

В тот же самый новогодний вечер, только позднее, после наступления темноты в маленьком садике, окружающем церковь, сидели и распивали пиво и водку трое мужчин. Они устроились на траве под липами с блестящей мокрой темной листвой. Сначала они пили в погребке, но когда его закрыли, обосновались под открытым небом. Им хорошо было известно, что ночь эта новогодняя, потому-то они и отправились в церковный садик. Они хотели быть поближе к башенным часам, чтобы не пропустить новогодний тост.

Они сидели не в темноте, сюда падал свет электрических фонарей с соседних улиц. Двое из них — старые опустившиеся бродяги с большой дороги — застряли в городе, чтобы пропить выпрошенные медяки. Третьему было тридцать с небольшим.

Из боязни, что их увидит и прогонит полиция, они уселись рядышком и разговаривали тихо, почти шепотом. Молодой рассказывал, а двое других слушали его с таким вниманием, что на время забыли про стоявшие перед ними бутылки.

— Был у меня один товарищ, — начал он серьезным и почти зловещим тоном, хотя в глазах у него светилось лукавство, — с которым в канун Нового года произошла сильная перемена. И вовсе не оттого, что он, подсчитав доходы, был недоволен годовыми барышами, а оттого, что услыхал, будто в этот день с ним может случиться нечто опасное и страшное. Уверяю вас, господа, что весь этот день, с утра до вечера, он сидел притихший и испуганный и даже не пропустил ни рюмочки. Вообще-то он из себя был человек веселый, и сыграть с ним в новогоднюю ночь такую шутку было так же непросто, как любому из вас выпить на брудершафт с губернатором.

Итак, господа, вас, наверное, разбирает любопытство: чего же он боялся? Нелегко было заставить его об этом рассказать, но однажды он все же мне это поведал. Однако, быть может, вам неохота слушать об этом сегодня ночью? Ведь в этом церковном садике жутковато, когда-то здесь было кладбище. Что вы на это скажете?

Бродяги, разумеется, тут же стали его уверять, что не верят в привидения, и он стал продолжать свой рассказ.

— Этот мой приятель был из хорошей семьи. Он учился в Упсале[10] и знал, стало быть, чуть больше, чем мы с вами. И могу вам сказать, что он сидел смирно в канун Нового года и не выпил ни капли спиртного, лишь потому, что боялся, как бы не ввязаться в драку, не попасть еще в какую-нибудь беду и не умереть в этот день. В любой другой день он бы этого не испугался. Ему страшно было лишь умереть под Новый год, не хотел, чтобы его заставили править телегой мертвецов.

— Телегой мертвецов? — ахнули бродяги.

Чтобы подзадорить их, долговязый нарочно спросил, желают ли они дослушать его рассказ до конца, сидя в таком мрачном месте, но они велели ему поскорее продолжать.

— Так вот, мой приятель точно уверил меня, что есть на свете старая-престарая телега, в которых крестьяне возят всякую всячину на рынок, только такая ветхая, какой на дороге не увидишь. Она до того замызгана глиной и грязью, что не разобрать, из чего она сделана. Ось треснута, обода разболтаны и дребезжат, колеса не смазаны с незапамятных времен и скрипят так, что можно спятить. Дно телеги прогнило, сиденье рваное, обшарпанное, половина спинки облучка оторвана. А тащит эту повозку древняя кляча, одноглазая и хромая, с поседевшей от старости гривой и хвостом. Лошадка эта до того тощая, что хребет у нее похож на полотно пилы, обтянутое кожей, а ребра пересчитать можно. Она неповоротлива, ленива и упряма, а тащится до того медленно, что дитя ползком обгонит. Упряжь у этой клячи потертая, истлевшая, все крючки и пряжки с нее отвалились, и теперь ее связывают обрывками бечевки да ивовыми прутьями. Латунные и серебряные украшения осыпались с нее все до одного, осталось лишь несколько реденьких грязных нитяных кистей, которые не украшают упряжь, а обезображивают ее. Вожжи у нее под стать упряжи, их так часто чинили, что остались лишь одни узлы, так что поправить их уж никак нельзя.

Он приподнялся и потянулся за бутылкой, быть может главным образом для того, чтобы дать слушателям время переварить сказанное.

— Может, вам, господа, все это кажется странным, — продолжал он, — но скажу дальше, что вдобавок к упряжи и вожжам есть также и возница, он сидит, сгорбленный и злой, на рваном сиденье и погоняет старую лошадь. Губы у него сине-черные, а щеки серые, глаза мутные, как разбитое зеркало. На нем длинный черный засаленный плащ с большим капюшоном, надвинутым на глаза. В руке он держит заржавленную тупую косу с длинным черенком. И знаете ли, господа, человек, который держит в руках рваные вожжи, не простой возница, он состоит на службе у строгой госпожи по имени Смерть. День и ночь ездит он по ее поручениям. Умирает человек, а он уже спешит туда на скрипучей, громыхающей телеге, погоняя хромую клячу.

Рассказчик на мгновение умолкает и вглядывается в лица своих приятелей. Увидев, что они слушают его с большим вниманием, он продолжает:

— Вам, господа, должно быть, доводилось видеть Смерть на картинках, и вы, верно, заметили, что ее всегда рисуют идущей пешком. Но сейчас речь идет не о самой Смерти, а о ее вознице. Можно подумать, что сама Смерть собирает лишь самый богатый урожай, а маленькие стебельки и придорожные травы велит косить своему вознице. А сейчас расскажу я вам про самое удивительное. Дело в том, что, хотя по этому поручению одна и та же кляча возит одну и ту же телегу, возница время от времени сменяется. Новым возницей Смерти становится тот, кто умирает последним в году, кто испускает дух, когда часы в новогоднюю ночь бьют двенадцать. Его мертвое тело хоронят, а его неприкаянная душа должна надеть плащ, взять в руки косу и разъезжать целый год от одного умирающего к другому, покуда ее не сменят в следующую новогоднюю ночь.

Он умолкает и бросает на своих щуплых собутыльников хитрый выжидающий взгляд. Он замечает, что они тщетно пытаются разглядеть стрелки на башенных часах.

— Часы только что пробили без четверти двенадцать, — поясняет он. — Так что вам не стоит беспокоиться, роковой час еще не настал. Однако теперь вы, верно, поняли, чего боялся мой приятель. Именно того, что может умереть, когда часы будут бить полночь, и что ему придется стать таким возницей. Мне думается, он целый день сидел, воображая, будто ему слышится скрип и громыханье телеги Смерти. И надо вам сказать, господа, самое невероятное, что он умер как раз в прошлую новогоднюю ночь.

— Он умер как раз в полночь?

— Мне известно лишь, что он умер в канун Нового года, но в котором часу, не знаю. Я мог бы предсказать ему, что он умрет именно в этот день, раз он так боялся этого. Если вы тоже это вообразите, то с вами случится то же самое.

Оба бродяги, словно по уговору, разом схватили свои бутылки и сделали по большому глотку. Потом они стали медленно и неуклюже подниматься.

— Неужто вы, господа, собираетесь нарушить компанию, не дождавшись полуночи? — спрашивает рассказчик, увидев, что ему отлично удалось напугать их. — Я думаю, вы не придаете ни малейшего значения этой старой сказке? Тот приятель, о котором я говорил, был человек слабый, не отличался настоящей здоровой шведской породой, как мы с вами. Но давайте-ка выпьем, а после еще посидим.

— Вот и прекрасно, — говорит он, заставив их снова сесть на землю, — за целый день я впервые отдыхаю здесь. Где бы я ни показался, на меня тут же набрасывались солдаты Армии спасения и тащили к сестре Эдит, которая лежит при смерти. Но я благодарил их и отказывался. Кто добровольно слушает эти тошнотворные проповеди?

Услышав имя сестры Эдит, хилые бродяги, не раз приложившиеся к бутылке и порядком захмелевшие, разом вздрагивают. Они спрашивают, не она ли учредила приют в трущобах.

— Ну конечно, она, — отвечает долговязый, — целый год она удостаивала меня особым вниманием. Надеюсь, она не из числа ваших близких знакомых и вы не станете сильно скорбеть о ней.

Очевидно, она сделала для них какое-то благодеяние, и они не забыли об этом. Они решительно и дружно заявляют, что если сестра Эдит хочет кого-нибудь видеть, то нужно немедленно идти к ней.

— Вы так считаете, господа? Я согласен идти, если только вы — а вы хорошо меня знаете — сможете сказать, доставит ли сестре Эдит радость встреча со мной.

Ни один из бродяг не берет на себя смелость ответить на этот вопрос. Они лишь настаивают на том, чтобы он шел к ней. Он решительно отказывается и поддразнивает их, а они приходят в ярость и угрожают поколотить его, если он не пойдет добровольно.

Потом они поднимаются на ноги и засучивают рукава, готовясь к нападению.

Их противнику, который знает, что он самый рослый и сильный во всем городе, вдруг становится жаль этих тщедушных людишек.

— Если вы непременно хотите драться, я готов в любую минуту. Только, мне думается, лучше решить дело полюбовно, в особенности учитывая то, о чем я вам только что рассказал.

Быть может, у опьяневших бродяг были и другие причины рассвирепеть, но боевой задор в них уже проснулся, и они бросаются на него со сжатыми кулаками.

Уверенный в своем превосходстве, он даже не удосуживается встать, а продолжает сидеть на земле. Он лишь размахивает вытянутыми руками и расшвыривает нападающих, как щенков, налево и направо. Но они снова нападают на него, и одному из них удается нанести этому рослому, сильному человеку довольно серьезный удар в грудь. Мгновение спустя он чувствует, как что-то горячее поднимается у него в горле и наполняет рот. Он знает, что одно легкое у него разрушено, и понимает, что это начало кровохарканья. Он перестает драться и бросается на землю, а изо рта у него струйкой течет кровь.

Но беда становится непоправимой, когда его собутыльники, обнаружив, что их руки запачканы теплой кровью, и увидев, что он упал, решают, что убили его, и пускаются наутек, оставив его одного. Вскоре кровотечение прекращается, но стоит ему сделать малейшую попытку подняться, как оно начинается снова.

Ночь еще не слишком холодная, но, лежа на сырой земле, он замерзает. Он начинает понимать, что погибнет, если никто не придет ему на помощь и не отведет его в теплый дом. Он лежит почти в центре города, и в новогоднюю ночь на улицах рядом с церковным садом немало людей, но сюда никто не заходит. Они совсем близко, он слышит их голоса. Как обидно умереть, когда помощь так близка.

Он ждет еще немного, но холод становится все невыносимее, и он, чувствуя, что не сможет подняться, пытается позвать на помощь.

Но ему снова не везет, как раз в этот момент башенные часы начинают бить полночь. Голос человека тонет в этом металлическом звоне, и никто его не слышит. Он не может даже сделать новую попытку, потому что от напряжения кровь полилась сильнее. Она хлынула потоком, и он успевает подумать, что вся кровь выливается из него, и, очевидно, так оно и случилось. «Не может того быть, что я умру сейчас, когда часы бьют полночь», — мелькает в его голове, и тут же его охватывает чувство, будто он гаснет, как догоревшая свеча. И в тот самый миг, когда звучит последний удар, возвещающий о том, что новый год вступил в свои права, он погружается в темноту, в небытие.

III

Едва башенные часы успели звонко, на всю округу, ударить двенадцать раз, как воздух прорезал короткий и жуткий скрип.

Этот звук повторяется снова и снова с малым промежутком. Кажется, будто скрипит немазаное колесо какой-то повозки, только звук этот гораздо резче и неприятнее скрипа самой скверной телеги. Он причиняет боль. Он повергает в страх и отчаяние.

Какое счастье, что его не слышат все те, кто гуляет по улицам в ожидании Нового года. Если бы веселые молодые люди, слонявшиеся всю ночь по улицам вокруг площади и церковного садика и теперь кричавшие друг другу поздравления с Новым годом, услышали этот скрип, то новогодние пожелания сменились бы воплями страха перед ужасами, ожидающими их самих и их друзей. Если бы эти звуки услышали прихожане, которые собрались в маленькой миссионерской часовне и только что затянули благодарственный новогодний гимн, они, верно, подумали бы, что в их песнь вмешались стенания и вой падших ангелов. Если бы их услышал человек, поднявший на веселом празднике бокал шампанского и кричащий «ура» Новому году, он замолчал бы, приняв их за зловещее карканье ворона, предвещающее крушение всех его надежд и желаний. Если бы их услышали все, кто в эту ночь бодрствует у себя в доме, подводя итог своим делам и поступкам в истекшем году, в сердцах у них зародилось бы глубокое отчаянье от сознания своей слабости и бессилия.

К счастью, этот скрип слышит лишь один-единственный человек, и человек этот заслужил, чтобы в душе его проснулась тревога, угрызения совести и чувство презрения к самому себе, если он вообще на это способен.

IV

Человек, только что потерявший так много крови, лежит, пытаясь прийти в сознание. Ему кажется, что его кто-то будит, что над его головой, пронзительно крича, кружит какая-то птица. А он погружен в прекрасный сладостный сон и не может очнуться.

Но тут же он догадывается, что это вовсе не крик птицы, а скрип старой телеги Смерти, о которой он рассказывал двум бродягам. Она с ужасным скрипом и дребезжанием едет к церковному садику и не дает ему спать. Лежа в полузабытьи, он хочет отогнать мысль о телеге Смерти. Видимо, это мерещится ему, потому что он не так давно думал об этом.

Он опять впадает в транс, но беспрерывный скрип по-прежнему доносится до него, не давая обрести покой. Он начинает понимать, что это и в самом деле скрипит телега. Что это вовсе не игра воображения, а реальность, и нет надежды на то, что этот скрип прекратится.

Тогда он решает, что должен проснуться. Больше ничего не остается делать.

Он тут же замечает, что лежит на прежнем месте, что никто ему не помог. Ничего не изменилось, только воздух прорезают отрывистые и резкие заунывные звуки. Кажется, будто они доносятся издалека, но они так назойливы и так режут слух, что он понимает: это они разбудили его.

Неужто он долго лежал в беспамятстве? Нет, не может этого быть. Ведь вокруг столько людей, он слышит, как они громко поздравляют друг друга с Новым годом, стало быть, часы совсем недавно пробили полночь.

Скрип раздается снова и снова, и человек, который всегда терпеть не мог резких, визгливых звуков, решает попробовать встать на ноги и уйти, чтобы не слышать эту мерзость. Ведь можно же хотя бы попытаться. Теперь, очнувшись, он чувствует себя вполне хорошо. Похоже, что у него в груди нет больше открытой кровоточащей раны. Он не чувствует больше ни холода, ни усталости и, как в ту пору, когда был здоров, вовсе не ощущает своего тела.

Он все еще лежит на боку, в том же положении, как тогда, когда началось кровохарканье и он бросился на землю. Теперь он хочет повернуться на спину и посмотреть, на что способно его ослабевшее тело. «Сейчас я осторожно приподнимусь на локте, — думает он, — перевернусь и снова лягу».

Обычно, когда человек говорит: «Сейчас сделаю то-то и то-то», он одновременно и делает это. Но на этот раз с ним происходит нечто удивительное, тело лежит неподвижно, отказываясь повиноваться его воле. Неужели он лежал здесь так долго, что заледенел? Но если бы он настолько окоченел, то, верно, уже умер бы, а он жив, ведь он видит и слышит. Да, впрочем, не так уж сейчас и холодно, с веток деревьев на него то и дело падают капли.

Его мысли были настолько заняты этим странным состоянием, что он на время забыл про назойливый скрип. Но вот он снова услышал его. «Да, теперь уж не придется думать, Давид, о том, как бы убежать от этой музыки! — говорит он себе. — Придется терпеть изо всех сил».

Нелегко человеку, который вроде бы только что был здоров и силен, да и сейчас не чувствует себя больным, набраться терпения и лежать неподвижно. Он не перестает делать попытки хотя бы шевельнуть пальцем или приподнять веки. Но все напрасно. Он пытается представить себе, как он это делал, когда мог двигаться. Но ему кажется, что он, как ни странно, забыл, как это делается.

Тем временем скрип становится все громче. Он уже доносится не издалека, и человек понимает, что это скрипит повозка, которая медленно движется по Лонггатан[11] в сторону площади. Ясно, что это чья-то злая шутка. Вот слышится уже не только стук колес, но и треск дерева, и стук копыт лошади о камни мостовой. Будь это сама разнесчастная телега Смерти, которой так боялся его старый товарищ, страшнее, поди, не было бы.

«Ну что, Давид, — думает он, — мы с приятелем не очень-то жаловали полицию, но, если бы она сейчас заявилась и прекратила бы это безобразие, мы бы сказали ей спасибо».

Этот человек имел обыкновение хвастаться своей храбростью, но сейчас он начинает бояться, что эта скрипучая музыка, вдобавок ко всему случившемуся с ним этой ночью, доконает его. Ему приходят в голову страшные мысли: когда его найдут здесь, то посчитают мертвым и повезут обряжать и хоронить. «А ты, Давид, будешь лежать и слушать, что говорят возле твоего мертвого тела, и вряд ли услышишь что-нибудь получше того, что слышишь сейчас».

Видно, из-за этого скрипа он опять начинает думать о сестре Эдит, но не с чувством раскаянья, а с досадой на то, что она как бы взяла над ним верх.

Скрип наполняет воздух и режет слух, но вовсе не вызывает у лежащего на земле человека чувство раскаянья за зло, причиненное им людям, а лишь раздражает и напоминает про обиды, которые причинили ему другие.

Когда же его раздражение достигает апогея, он вдруг перестает об этом думать и целую минуту лежит, прислушиваясь. Повозка доехала до конца Лонггатан, но не свернула на площадь. Копыта лошади не бьют больше, соскальзывая, по булыжникам мостовой, сейчас они ступают по песчаной дорожке. Она движется по направлению к нему. Она въехала в церковный садик.

Радуясь, что ему смогут сейчас помочь, он пытается приподняться. Но у него опять ничего не получается. Движутся в нем только мысли.

Но зато он теперь слышит, что старая повозка в самом деле приближается к нему. Трещит гнилое дерево, бренчит упряжь, немазаные колеса скрипят до того жалобно, что того и гляди повозка развалится, не доехав до места, где он лежит.

Повозка тащится ужасно медленно, и одинокому, уставшему ждать человеку кажется, что она никогда не подъедет к нему. Он никак не может взять в толк, что это за повозка, зачем она едет по церковному саду в новогоднюю ночь. Может, кучер пьян и заехал не туда, куда нужно? Вряд ли он сможет кому-нибудь помочь.

«Да просто этот скрип испортил тебе настроение, Давид, — думает он. — Не беспокойся, этот тарантас не свернул на другую аллею, а едет прямо сюда».

Повозка уже в нескольких шагах от него, и невыносимый скрип заставляет его упасть духом. «Не везет тебе нынче ночью, Давид, — думает он. — Вот увидишь, это новая беда приближается к тебе. Либо тяжелый каток на тебя наедет, либо еще что-нибудь приключится».

Секунду спустя он уже видит то, чего он так долго ждал. И хотя это вовсе не каток, который может раздавить его, он приходит в ужас.

Он не может повернуть голову, и потому видит только то, что находится прямо перед ним. Он лежит на боку лицом к дорожке, и повозка предстает перед ним как бы по частям. Первое, что он видит, — голова старой лошади с седой гривой, с обращенным к нему слепым глазом, затем видит ее перед, ногу и упряжь, связанную обрывками бечевки и ивовыми прутьями, с грязными нитяными кистями. А вот он видит и всю жалкую клячу и старую телегу со сломанным облучком и разболтанными, вихляющимися колесами, обычную крестьянскую телегу, но такую старую и разбитую, что на ней и возить-то ничего невозможно.

Сидящий на облучке возница тоже точь-в-точь как тот, о ком он недавно рассказывал. В руках он держит связанные из обрывков вожжи, узел на узле, капюшон надвинул на глаза, сам сгорбился от вечной усталости.

Когда Давид, потеряв много крови, лишился чувств, ему казалось, что душа его трепещет, как гаснущий огонек. Теперь же ему кажется, будто ее так сильно трясут, выкручивают и перетряхивают, что ей никогда не вернуться на прежнее место. Можно подумать, что от всего того, что предшествовало появлению этой телеги, он должен был ожидать чего-то сверхъестественного, но если у него и мелькали подобные мысли в голове, то он тогда не придавал им значения. Но увидеть своими глазами то, о чем говорится в сказке… такого с ним еще никогда не бывало.

«Ты, кажется, вовсе рехнулся, Давид! — окончательно растерявшись, думает он. — Мало того, что твое тело искалечено, теперь ты и разума лишишься».

Спасает его то, что в это самое мгновенье он видит лицо возницы. Поравнявшись с Давидом, лошадь остановилась, и возница распрямился, словно проснувшись. Усталым движением руки он сдвинул капюшон на затылок и внимательно огляделся. При этом лежащий на земле встретился с ним взглядом и узнал в нем старого знакомого.

«Так это ты, Георг, — думает он. — Хоть ты и странно нарядился, я узнал тебя, узнал».

«Скажи, Давид, где он был все это время? — продолжает он про себя. — Думается, мы не виделись целый год. Но ведь Георг человек свободный, не связан, как ты женой и детьми. Может, он ездил куда-нибудь далеко, может, едет аж с северного полюса. Весь он какой-то бледный и замерзший».

Он пристально смотрит на возницу, потому что в выражении его лица что-то кажется ему незнакомым. Но это точно Георг, его старый товарищ и собутыльник, иначе и быть не может. Он узнает его большую голову, орлиный нос, здоровенные черные усы и бородку. Человеку с такой внешностью, какой гордился бы любой сержант, можно сказать даже — любой генерал, нечего и надеяться на то, что его не узнает старый друг.

«Да что ты говоришь, Давид, — продолжает он про себя. — Разве ты не слыхал, что Георг умер в прошлом году в стокгольмской больнице под самый Новый год? Мне кажется, я тоже слыхал об этом, но мы с тобой не раз ошибались. Ведь это и есть Георг, живехонький. Погляди-ка на него, вот он встает! Разве это не Георг? Тело у него хилое, мне всегда казалось, что оно не подходит для его сержантской головы. Ну, что ты теперь скажешь, Давид? Когда он спрыгивал с телеги, плащ у него распахнулся, и было видно, что на нем длинный, застегнутый до самого ворота, драный сюртук, который вечно свисал у него чуть ли не до самых пят. На шее большой красный шарф, и ни намека на жилет или рубашку».

Человек, лежащий без движения, приободрился. Он даже расхохотался бы, если бы только был в состоянии это сделать.

«Если только сила когда-нибудь вернется к тебе, Давид, ты ему заплатишь за это представленье. Надо же так вырядиться, у меня голова чуть на куски не раскололась, будто он ее динамитом взорвал. Кто, кроме Георга, мог найти такую клячу, такую телегу и подъехать к церкви! Даже ты сам, Давид, не мог бы придумать такого представления. Георг всегда умел тебя переплюнуть».

Возница подходит к лежащему на земле, останавливается и смотрит на него. Лицо у него застывшее, серьезное. Он явно не узнает, кто лежит перед ним.

«Чего я не понимаю во всей этой истории, — думает Давид, — так это, во-первых, как он узнал, что я с товарищами сижу здесь на траве, и зачем ему понадобилось пугать нас. Во-вторых, для чего ему было наряжаться возницей Смерти, которого он всегда так боялся?»

Возница наклоняется над ним, с лица его по-прежнему не сходит странное, чужое выражение.

— Не очень-то обрадуется этот бедняга, — бормочет он, — когда узнает, что ему придется сменить меня.

И человек, распростертый на земле, слышит его слова.

Опираясь на косу, возница наклоняется все ниже, и вдруг узнает товарища. Нагнувшись совсем близко к его лицу, он нетерпеливо откидывает падающий на лоб капюшон и смотрит ему в глаза.

— О! — восклицает он с ужасом, — да это Давид Хольм лежит здесь! Этого я боялся больше всего.

— Так, значит, это ты, Давид, значит, это ты, — повторяет он, бросая косу на землю и опускаясь на колени перед лежащим. — Весь этот год, — продолжает он взволнованно и горько, — я хотел сказать тебе одно-единственное слово, пока не поздно. Однажды я чуть было уже не сказал его, но ты этому воспротивился, и я не смог подойти к тебе. Я думал, что мне удастся сделать это час спустя после того, как меня освободят от этой службы, но ты уже лежишь здесь. Теперь слишком поздно говорить тебе: «Берегись!»

Давид Хольм слушает его и несказанно удивляется. «Что он хочет этим сказать? — спрашивает он себя. — Он говорит так, словно его уже нет в живых. И когда это он был со мною рядом, а я помешал ему? Однако так и должно быть, — утешает он себя. — Ведь он вырядился так нарочно, чтобы испугать меня».

— Это я виноват в том, что тебя постигла такая участь, — продолжал дрожащим голосом возница. — Думаешь я не знаю? Если бы ты не связался со мной, то и по сей день вел бы спокойную и честную жизнь. Вы оба молодые и толковые, ничто не должно было вам мешать. Знай же, Давид, во всем этом бесконечном году не было ни дня, чтобы я не думал с болью о том, что ты из-за меня свернул с трудового пути и пристрастился к пьянству! Ах, — продолжает он, проводя рукой по лицу друга, — боюсь, что ты успел наделать таких бед, о которых я даже не знаю! Недаром вокруг твоих глаз и рта начертаны эти ужасные знаки!

Хорошее настроение Давида Хольма начинает сменяться раздражением. «Хватит шутить, Георг! — думает он. — Приведи сюда кого-нибудь, пусть помогут поднять меня на твою телегу и отвезти в больницу!»

— Я знаю, Давид, тебе известно, чем я занимался весь этот год и что это за телега, что за лошадь привезла меня сюда. И мне не нужно говорить тебе, кто после меня возьмет в руки косу и вожжи. Но помни, что не я уготовил тебе эту судьбу. Весь этот ужасный год помни, что я не мог избежать встречи с тобой в эту ночь! Знай же, если бы я мог, то сделал бы все на свете, чтобы тебе не пришлось пройти через это!

«Может, Георг и в самом деле спятил? — думает Давид. — Что же он медлит, неужто не понимает, что речь идет о жизни и смерти?»

В этот момент возница бросает на него бесконечно горестный взгляд.

— Не волнуйся, Давид, из-за того, что я не везу тебя в больницу. Когда я являюсь к больному, врача уже звать поздно.

«Видно, сегодня ночью все тролли и дьяволы забавляются, устраивая представление, — думает Давид. — Когда наконец-то сюда является человек, оказывается, что он не то спятил, не то нарочно хочет, чтобы я погиб здесь».

— Хочу напомнить тебе, Давид, о том, что случилось с тобой прошлым летом, — говорит возница. — Был воскресный день, дорога, по которой ты шел, вела через широкую долину мимо просторных пашен, красивых усадеб с цветниками. Стоял душный послеполуденный зной, какой нередко бывает в начале лета. Думаю, ты заметил, что, кроме тебя, вокруг не было ни души. Коровы паслись на выгонах, прячась в тени деревьев, а людей вовсе не было видно. Они, верно, сидели по домам, спасаясь от жары. Не правда ли, было такое с тобой, Давид?

«Может, и было, — думает Давид, — я столько раз бродил и в стужу, и в жару, что всего не упомнишь».

— И вот когда наступила полная тишина, ты услышал позади себя на дороге скрип. Ты повернул голову, думая, что кто-то едет, но никого не увидел. Ты оборачивался несколько раз и решил, что таких чудес с тобой еще не приключалось. Скрип слышался отчетливо, но откуда он? Откуда ему было взяться среди бела дня на открытой со всех сторон равнине, в тишине? Ты не догадался, что это в самом деле был скрип колес, хотя повозки ты видеть не мог. А если бы ты понял это, то я смог бы показаться тебе, тогда еще время не было упущено.

Давид Хольм прекрасно помнил этот случай. Помнил, как он заглядывал в садики, смотрел в канавы, пытаясь понять, что за звуки преследуют его. Под конец он испугался и зашел в одну крестьянскую усадьбу, чтобы не слышать этот противный скрип. Когда же он снова вышел на дорогу, все было тихо.

— Это был единственный раз в этот год, когда я увидел тебя, — продолжал возница. — Я сделал все, что мог, чтобы ты увидел меня, сделал так, чтобы ты услышал скрип колес, большего мне сделать было не дано. Ты шел, словно слепой, со мной рядом.

«В самом деле, я слышал этот скрип, — мысленно соглашается Давид, — но что это доказывает? Неужто он хочет сказать, что ехал позади меня? Ведь я мог рассказать кому-нибудь эту историю, а он, в свою очередь, рассказал ее Георгу».

Возница наклоняется над ним и говорит таким тоном, будто утешает больное дитя:

— К чему спорить, Давид. От тебя не требуется понимать, что с тобой случилось, но ведь тебе прекрасно известно, что меня, говорящего сейчас с тобой, нет в живых. Ты еще раньше слышал, что я умер, но не хочешь в этом признаваться. И если даже ты не слыхал об этом, то ты ведь видел, как я только что ехал на этой телеге. А на этой телеге, Давид, живые не ездят.

Он показывает на обшарпанную телегу, стоящую посреди аллеи.

— Ты посмотри не только на телегу, Давид! Погляди на деревья позади нее!

Давид Хольм повинуется ему и в первый раз соглашается, что столкнулся с явлением, которое не может объяснить. Он видит сквозь телегу деревья на противоположной стороне аллеи.

— Ты много раз слышал мой голос, — говорит возница. — И не можешь не заметить, что я говорю не так, как прежде.

Давид Хольм вынужден согласиться с ним. У Георга всегда был красивый голос, и у этого возницы тоже, но говорит он все же как-то по-другому. Сейчас его голос какой-то тонкий, звенящий, но слушать его нелегко. Играет тот же музыкант, но инструмент у него теперь другой.

Возница протягивает руку, и Давид Хольм видит, что на нее с ветки падает маленькая прозрачная капля. Но рука не останавливает каплю, она падает сквозь нее на землю.

На гравиевой дорожке лежит упавшая ветка. Возница подсовывает под нее косу и поднимает ее сквозь эту ветку. Но ветка не ломается, а остается целой.

— Не вздумай истолковать это неправильно, — продолжает возница, — попробуй понять! Ты видишь меня и думаешь, что я такой же, как всегда, но видеть меня может лишь тот, кто лежит на смертном одре или уже умер. Но это не значит, что мое тело есть пустота. Это обитель души, как и твое тело, как тело каждого. Только не представляй его себе плотным, тяжелым и сильным. Представь его отражением в зеркале, попробуй вообразить, что оно отделилось от зеркала и может говорить, видеть и двигаться.

Давид Хольм больше не пытается сопротивляться. Он смотрит правде в глаза и не делает больше попыток улизнуть от нее. С ним говорит привидение, и сам он — мертвец. И в то же время, сознавая это, он чувствует, как в нем начинает закипать яростный гнев. «Не хочу быть мертвецом, — думает он, — не хочу быть отражением, пустотой. Хочу, чтобы у меня был кулак, которым можно ударить, и рот, которым можно есть». Ярость сгущается в нем в густое темное облако, которое мечется и душит его, вызывает отвращение. Пока еще оно мучит только его самого, но готово при первой возможности излиться наружу.

— Я хочу попросить тебя об одном, Давид, — обращается к нему возница. — Ведь мы были с тобой друзьями в этом мире. Ты так же, как и я, знаешь, что в жизни каждого наступает момент, когда тело его либо уничтожается, либо вконец изнашивается и обитавшей в нем душе приходится покидать его. И перед тем, как войти в неведомую страну, душа трепещет от страха. Она стоит, как дитя на берегу морском, не смея пуститься вплавь. Чтобы ей достало смелости отправиться в путь, она должна услышать чей-то голос из бесконечного пространства. И тогда она отправится в путь без страха. Таким голосом был я в течение целого года, Давид, и таким голосом станешь ты в грядущем году. И я прошу тебя лишь не противиться судьбе, покориться ей. А иначе навлечешь тяжкие страдания и на себя, и на меня.

Сказав это, возница склоняет голову, чтобы заглянуть Давиду Хольму в глаза. Он будто боится упрямства и протеста во взгляде друга.

— Пойми, Давид, — говорит он еще настойчивее, — ты не можешь этого избежать. Я не успел еще понять хорошенько, что происходит здесь, по эту сторону вселенной. Я, можно сказать, находился лишь на грани миров, но из того, что я успел увидеть, мне стало ясно, что пощады здесь не жди. Нужно делать то, что тебе предназначено, хочешь ты этого или нет.

Он снова смотрит в глаза Давиду, но не видит в них ничего, кроме мрачного облака гнева.

— Не стану отрицать, Давид, что сидеть в этой телеге и ездить от дома к дому — самое страшное занятие, на какое только можно обречь человека. Куда бы ни приехал возница, повсюду его ждут плач и стенания, его доля — видеть лишь болезнь, страдание, раны, кровь, кошмар. И все же это не самое страшное. Хуже всего видеть то, что сокрыто внутри, то, что корчится от ужаса перед тем, что его ожидает. И еще скажу я тебе: ты уже слышал, что возница стоит на грани миров. Он, как и живые люди, видит лишь несправедливости, разочарования, неравное распределение благ, напрасные стремления и беспорядок. Он не может заглянуть глубже в мир иной, чтобы увидеть, есть ли во всем этом смысл и преднамеренность. Иной раз может он узреть какие-то проблески, но почти все время должен с трудом продвигаться вперед на ощупь, в темноте, терзаясь сомнениями. И подумай еще о том, Давид, что, хотя вознице суждено возить телегу Смерти всего один год, время здесь исчисляется не земными часами и минутами. Для того, чтобы он мог успеть всюду, куда ему велено, этот единственный год растягивается и становится равным сотням, тысячам земных лет. И, ко всему прочему, возница знает, что его презирают за это ремесло. Но страшнее всего, Давид, то, что он, разъезжая, встречается с последствиями зла, которое он сам совершил во время земной жизни, и никак этого не избежать!..

Голос возницы срывается на крик, он в отчаянье сжимает руки. Но мгновение спустя, видимо, замечает холодное презрение в глазах товарища. Он плотнее запахивает плащ, будто хочет согреться.

— Послушай меня, Давид, — упорно продолжает он, — как ни тяжела работа, которая ждет тебя, отказываться и упорствовать ты не должен, иначе и тебе, и мне будет еще хуже. Ведь я не могу предоставить тебя самому себе, покуда не научу этому ремеслу, и боюсь, что это будет самым тяжким из всего, что на меня возложено. Ты можешь противиться сколько тебе угодно. Можешь заставить меня держать косу недели, месяцы, до следующего года. Мой год истек, но я не получу свободы до тех пор, пока ты добровольно не примешь это ремесло.

Возница говорит все это, стоя на коленях перед Давидом Хольмом, и голос его звучит все убедительнее и искреннее. Он умолкает на мгновение, ища глазами признаки того, что его слова возымели действие. Но его бывший товарищ полон решимости сопротивляться во что бы то ни стало. «Может быть, я и в самом деле умер, — думает он, — тут уж ничего не поделаешь. Но ничто не может меня заставить иметь дело с телегой и лошадью смерти. Пускай находят мне другую работу. А этой я заниматься не стану».

Возница собрался уже было встать, но вдруг вспомнил, что забыл сказать нечто важное:

— Помни, Давид, что до сей минуты с тобой говорил Георг! Но теперь ты будешь иметь дело с возницей. Ты, верно, давно знаешь, о ком идет речь, когда вспоминают о Ней, не знающей пощады.

Мгновение спустя он уже стоит, поднявшись во весь рост с косой в руке. Капюшон надвинут на глаза.

— Ты, узник, выйди из своей темницы! — кричит он зычно и звонко.

И тут же Давид Хольм поднимается с земли. Он не знает, как это случилось, но теперь он стоит выпрямившись. Вот он пошатнулся, на миг все вокруг закружилось: и деревья, и церковная стена, но он сразу же обрел равновесие.

— Оглянись, Давид Хольм! — приказывает ему громкий голос.

Он растерянно повинуется. Перед ним, распростертый на земле, лежит рослый, складно скроенный человек, одетый в грязные лохмотья. Он измазан кровью и землей, рядом валяются пустые бутылки. Лицо у него распухшее, с красными прожилками, трудно догадаться, какие у него на самом деле черты. Блуждающий луч света, падающий от дальних фонарей, высвечивает злобный, полный ненависти взгляд в щелках приоткрытых глаз.

Перед этой лежащей фигурой стоит он сам, тоже высокий и стройный. На нем такая же оборванная грязная одежда, как на лежащем мертвеце. Он стоит перед своим двойником.

Но это не в полном смысле слова его двойник, потому что сам он — пустота. Вернее, не пустота, а зеркальное отражение, которое вышло из зеркала и начало жить и двигаться.

Он резко оборачивается. Там стоит Георг, и теперь он видит, что бывший его друг тоже пустота, всего лишь отражение тела, когда-то ему принадлежавшего.

— Слушай, душа, потерявшая власть над своим телом с последним ударом часов в новогоднюю полночь, — говорит Георг, — ты сменишь меня на этом посту. Ты станешь освобождать души от земного бремени, покуда не истечет этот год.

После этих слов Давид Хольм приходит в себя. В ярости он бросается на возницу, хватает его косу, чтобы сломать ее, пытается разорвать на куски его капюшон.

И тут он чувствует, как кто-то с силой хватает его за руки, как этот кто-то сшибает его с ног. Потом ему связывают руки у запястий и ноги у щиколоток.

Затем его грубо, словно падаль, швыряют на дно телеги, не беспокоясь, ушибется ли он.

Еще мгновение, и телега трогается с места.

V

Узкая, длинная, но довольно просторная комната в домике на городской окраине. Домик столь мал, что состоит почти что из одной этой комнаты, не считая маленькой спаленки. Комнату освещает одна лампа, свисающая с потолка, и при ее свете можно увидеть, что здесь чисто и уютно. Помимо этого, комната имеет еще одну особенность, вызывающую улыбку у всякого, кто в нее входит. С первого взгляда заметно, что живущие в ней обставили ее весьма остроумно, чтобы она выглядела, как целая квартира. Вход в нее с торцовой стены, и почти у самых дверей стоит маленькая плита. Стало быть, это кухня, и здесь собрана вся кухонная утварь. В середине комнаты устроена столовая с круглым столом, дубовыми стульями, стенными часами и небольшим буфетом с фарфором и стеклом. Лампа, разумеется, висит прямо над круглым столом, но она освещает также и гостиную — дальнюю часть комнаты, где на цветастом ковре стоит диван красного дерева и пальма в красивом фарфоровом горшке, а на стене развешаны фотографии.

Обычно те, кто входят в эту комнату, сразу же представляют себе, сколько шуток вызывает такая расстановка мебели. Если сюда с улицы заходит хороший друг, хозяева шутливо проводят его в гостиную, просят извинения за то, что ненадолго оставят его одного, так как им, мол, нужно похлопотать в кухне. За обеденным столом, стоящим так близко к кухонному закутку, что сюда доходит жар от плиты, хозяева не раз торжественно заявляют:

— Ах, нужно позвонить, чтобы служанка убрала тарелки!

А когда кто-нибудь из детей начинает плакать в кухне, то ему в шутку говорят, мол, не шуми, а то папа в гостиной услышит, и малыш начинает смеяться.

Подобные мысли возникают обычно у тех, кто в первый раз входит в эту комнату, но тем, кто явился сюда в эту новогоднюю ночь, не до шуток. Это двое мужчин, опустившихся и оборванных. Их можно было бы принять за обыкновенных бродяг, если бы на одном из них поверх лохмотьев не был бы надет черный плащ, а в руках он не держал бы заржавленную косу. На одежду бродяги это мало похоже. Еще более странно то, как он появился в комнате. Он не повернул ключ в замке, не приотворил дверь даже хотя бы чуть-чуть, а просто прошел сквозь нее, хотя она и была заперта. На втором нет столь пугающего наряда, но он внушает еще больший страх, потому что не входит в комнату сам, его тащит приятель. И хотя его с величайшим презрением собственный товарищ швырнул на пол, руки и ноги у него связаны и сам он лежит на полу, как темная куча жалкого тряпья, его искаженное гневом лицо и мечущие молнии глаза наводят страх.

В комнате эти двое не одни. Они видят, что за круглым столом в середине комнаты сидят молодой человек с мягкими чертами лица и по-детски добрым взглядом и женщина, немного постарше, но маленькая и тщедушная. На мужчине красная трикотажная блуза, на которой крупными буквами вышито: «Армия спасения». На черном платье женщины надписи нет, но на столе перед ней лежит шапочка, указывающая на ее принадлежность к этой организации.

Оба они глубоко опечалены. Женщина молча плачет, то и дело вытирая глаза мокрым смятым платком, нетерпеливо и нервно. Можно подумать, что слезы мешают ей делать что-то важное. Глаза мужчины тоже красны от слез, но он не дает волю своему горю в присутствии женщины.

Время от времени они обмениваются словами, и можно понять, что все их мысли находятся сейчас в соседней комнате, где лежит больная, которую они покинули ненадолго, чтобы дать возможность ее матери побыть с нею наедине. Они целиком поглощены мыслями о больной и, как ни странно, не замечают появления двух мужчин. Правда, последние не говорят ни слова, один из них стоит, прислонясь к дверному косяку, другой лежит у его ног, и все же сидящие за столом, казалось бы, должны были бы удивиться этим гостям, явившимся сюда среди ночи и проникнувшим в дом сквозь запертую дверь.

Во всяком случае, человеку, лежащему на полу, странно, что люди за столом иногда смотрят в сторону, где находится он и его товарищ, и, видимо, не замечают их. А вот он, проезжая только что по городу, видел все так, словно вовсе и не изменился, хотя его никто не видел. Он был взбешен, ему хотелось напугать людей, которые были его врагами, показаться им таким, каким он есть сейчас, но понял, что не может стать видимым для них.

Он прежде не был в этой комнате, но те, кто сидят здесь за столом, ему знакомы, и поэтому он точно знает, где сейчас находится. И то, что его насильно притащили сюда, куда он целый день ни за что не хотел идти, только усиливает его ярость.

Внезапно солдат Армии спасения отодвигает стул.

— Уж перевалило за полночь, — говорит он. — Его жена думает, что он должен к этому времени вернуться домой. Попробую сходить туда и еще раз позвать его.

Он медленно и неохотно поднимается, берет висящее на спинке стула пальто и собирается надеть его.

— Я понимаю, ты, Густавссон, не надеешься на то, что сможешь привести его, — говорит молодая женщина, с трудом сдерживая подступающие к горлу рыдания, — и просто считаешь это последней услугой сестре Эдит.

Солдат Армии спасения, собиравшийся было сунуть руки в рукава, останавливается:

— Видишь ли, сестра Мария, — отвечает он, — может, это последняя моя услуга сестре Эдит, и все же я не хочу, чтобы Давид Хольм оказался у себя дома или захотел идти со мной. Сегодня я говорил с ним много раз и просил его прийти, коль скоро вы с капитаном Андерссон приказывали мне. И каждый раз я был рад тому, что он отказывается, что ни мне, ни другим не удавалось привести его сюда.

Услышав свое имя, человек, лежащий на полу, вздрагивает, и губы его растягиваются в презрительной улыбке.

— Видно, у него ума чуть побольше, чем у остальных, — бормочет он.

Сестра Мария смотрит на солдата Армии спасения и говорит резко, слезы больше не душат ее:

— Постарайся на этот раз объяснить Давиду Хольму, что он должен прийти сюда.

Юноша идет к двери с таким видом, будто повинуется, хотя его и не убедили.

— Надо ли мне вести его сюда, даже если он смертельно пьян? — спросил он, подойдя к двери.

— Приведи его, Густавссон, живого или мертвого. Разве ты не слышал, что я сказала? В худшем случае, он сможет выспаться здесь и протрезвиться. Нам важно лишь, чтобы он был здесь.

Юноша уже взялся за ручку двери, но вдруг резко повернулся и подошел к столу.

— Не хочу, чтобы такой человек, как Давид Хольм, приходил сюда, — сказал он, бледнея от волнения. — Ты, сестра Мария, знаешь не хуже меня, каков он. Неужто ты считаешь, что он достоин войти туда? — Он показал на дверь импровизированной гостиной.

— Считаю ли я… — начала она, но он не дал ей договорить.

— Разве ты не знаешь, что он станет лишь издеваться над нами? Начнет хвастаться, что сестра Армии спасения до того влюблена в него, что не может умереть, не простившись с ним.

Сестра Мария бросает на него нетерпеливый взгляд, и рот ее уже было приоткрылся, чтобы резко ответить ему, но она тут же овладевает собой, кусая губы.

— Я не смогу стерпеть, если он станет говорить так о ней после ее смерти! — восклицает Густавссон.

— Разве ты не знаешь, что, сказав эти слова, Давид Хольм был бы прав? — спрашивает сестра Мария серьезно, отчеканивая каждое слово.

Лежащего на полу при этих словах пронизывает внезапное чувство радости, его всего передергивает. Несказанно удивленный, он бросает взгляд на Георга, желая увидеть, заметил ли тот его движение. Возница продолжает стоять неподвижно, но на всякий случай бормочет Давиду Хольму, мол, жаль, что тот не знал этого при жизни. Было бы чем хвастать перед приятелями.

Солдат Армии спасения настолько потрясен словами сестры Марии, что вынужден схватиться за спинку стула. Вся комната идет кругом у него перед глазами.

— Что ты говоришь, сестра Мария? Уж не хочешь ли ты, чтобы я поверил…

Сестру Марию охватывает необычайное душевное волнение. Она с силой сжимает в кулаке носовой платок, слова потоком вырываются у нее изо рта, гневно, торопливо, будто она стремится высказать все, покуда ее не остановит благоразумие:

— А кого ей еще любить? Нас с тобой и других, кого она сумела образумить и обратить на путь истинный? Мы не смогли противостоять ей до конца. Мы не смеялись над ней, не издевались. Из-за нас ей не пришлось испытывать страх и угрызения совести. Ни ты, Густавссон, и ни я не виноваты в том, что она лежит сейчас на смертном одре.

Казалось, этот взрыв чувств успокоил юношу.

— Я не понял, сестра, что вы говорите о любви к грешникам.

— Ты и сейчас меня не понял.

Это твердое убеждение снова заставляет одного из призраков почувствовать неизъяснимую и глубокую радость. Но из страха, что его гнев и яростное желание сопротивляться может улетучиться, он стремится задушить это чувство. Его застали врасплох, он думал, что здесь его ожидают одни лишь нравоучения. Впредь он будет держаться настороже.

Сестра Мария кусает губы, чтобы побороть свое волнение. Кажется, что она поспешно принимает решение.

— Это ничего, что я расскажу тебе все, — продолжает она. — Теперь это ничего не значит, ведь она умирает. Если ты посидишь минутку, то все узнаешь.

Солдат Армии спасения снимает пальто и садится на прежнее место у стола. Он сидит молча, устремив на сестру Марию искренний взгляд своих красивых глаз.

— Сначала я расскажу тебе, Густавссон, что мы с сестрой Эдит делали в канун прошедшего Нового года. Прошлой осенью нашим правлением было решено основать здесь в городе приют, для этого нас и послали сюда. Работы у нас было уйма, но братья и сестры помогали нам, не щадя сил, и в канун Нового года мы уже смогли переехать в этот приют. Кухня и спальни были уже вполне готовы, и мы надеялись, что сможем открыть приют перед Новым годом, но это не получилось, потому что не были готовы стерилизационная печь и прачечная.

Сначала сестре Марии было трудно сдерживать слезы, но чем дольше она рассказывала, тем больше отдалялась от момента настоящего и тем тверже становился ее голос.

— Ты, Густавссон, в то время еще не вступил в Армию спасения, а не то был бы тогда вместе с нами в новогодний вечер. Несколько братьев и сестер пришли к нам, и мы в первый раз угостили их чаем в новом приюте. Ты и представить себе не можешь, как радовалась сестра Эдит, что ей поручили открыть приют здесь, в ее родном городе, где она знала каждого бедняка, знала, чем ему можно помочь. Она ходила и разглядывала одеяла и матрацы, свежевыкрашенные стены и начищенные до блеска кастрюли с такой радостью, что мы не могли не подшучивать над ней. Она, что называется, радовалась, как дитя. А ведь ты знаешь, Густавссон, когда сестра Эдит радуется, рады и все вокруг.

— Аллилуйя! Уж это мне известно! — сказал солдат Армии спасения.

— Она не переставала радоваться, и друзья сидели у нас долго, когда же они ушли, на нее напал неизъяснимый страх перед всеми злыми силами, и она попросила меня молиться с ней о том, чтобы они не одолели нас. Мы опустились на колени и стали молиться за наш приют, за нас самих и за всех тех, кто будет нам помогать. И тут вдруг зазвонил дверной колокольчик. Товарищи наши только что ушли, и мы решили, что это, верно, один из них забыл у нас что-нибудь и вернулся, но на всякий случай пошли к воротам вдвоем. Когда же мы открыли дверь, то увидели, что это вовсе не кто-то из наших друзей, а один из тех, для кого мы основали приют.

Сказать по правде, Густавссон, при виде стоявшего в дверях человека, здоровенного, одетого в лохмотья и до того пьяного, что он еле держался на ногах, меня охватил страх и мне захотелось, сославшись на то, что приют еще не открыт, не пускать его в дом. Но сестра Эдит была рада, что Господь послал ей гостя. Она решила, что Он желал этим показать свое благоволение к нашему труду, и позволила ему войти. Она подала ему ужин, но он стал браниться и заявил, что хочет лишь выспаться. Его впустили в спальню, он швырнул на пол пальто, бросился на койку и минуту спустя заснул.

«Подумать только, как она тогда испугалась меня! — говорит про себя Давид Хольм с тайной надеждой, что стоящий позади него услышит и поймет: Давид Хольм остался таким же, как был. — Жаль, что она не может видеть, каков я сейчас. Верно, умерла бы от страха».

— Сестра Эдит хотела оказать первому посетителю приюта особое благоволение, — продолжает сестра Мария, — и я поняла, ей было досадно, что он сразу заснул. Но тут же, увидев его пальто, она снова обрадовалась. Думается, такой грязной и рваной одежды я прежде не видела. Она до того пропахла табаком и водкой, что противно было до нее дотронуться. Когда сестра Эдит стала разглядывать это пальто, я невольно испугалась и попросила ее не трогать его, ведь плита и прачечная у нас еще не были готовы и мы не могли выстирать его, чтобы убить заразу.

Однако ведь ты понимаешь, в глазах сестры Эдит этот человек был послан ей Богом, для нее привести в порядок хоть что-то из его одежды было радостью, и я не могла остановить ее. И помочь ей она мне не разрешила. Мол, я сама сказала, что это пальто может быть заразным. Она не разрешила мне даже притронуться к нему. Мол, я ее подчиненная, она за меня в ответе и должна заботиться о моем здоровье. А сама стала зашивать и латать это пальто и просидела за этим занятием всю новогоднюю ночь.

Сидящий напротив сестры Марии солдат Армии спасения в восторге ударяет руками по столу.

— Аллилуйя! — восклицает он. — Благословенна будь сестра Эдит.

— Аминь, аминь! — отвечает сестра Мария, и лицо ее озаряется внезапным вдохновением. — Благословенна будь сестра Эдит, станем мы твердить в горе и в радости. Благодарение Господу за то, что он послал нам ее. Ведь она смогла целую ночь сидеть, склонясь над этим пальто и чинить его с такой радостью, будто это была королевская мантия!

Тот, кто был прежде Давидом Хольмом, представляя себе, как молодая девушка чинит в ночной тиши одежду нищего бродяги, испытывает при этом ощущение удивительного покоя и отдохновения. После всего, что раздражало и возмущало его, это чувство словно бы исцеляет и убаюкивает его. Ему хочется, чтобы это чувство долго не покидало его. Кабы только Георг не стоял позади него, мрачный и неподвижный, и не следил бы за каждым его движением!

— Благословен будь Господь, создавший ее такою, ведь она ни разу не пожалела о том, что сидела тогда до четырех утра и зашивала эти лохмотья, вдыхая вонь и не боясь заразы! Благодарение Господу за то, что она ни разу не пожалела о том, что сидела в комнате, которую мороз выстудил до того, что она легла поутру в постель вовсе окоченевшая!

— Аминь, аминь! — подхватил юноша.

— Когда она окончила работу, то вовсе продрогла. Я слышала, как она долго ворочалась в постели и никак не могла согреться. Едва она успела уснуть, как пришло время вставать, но тут я уговорила ее полежать еще немного и позволить мне накормить гостя, если он встанет с постели до того, как она выспится.

— Вы всегда были ей добрым другом, сестра Мария.

— Я знаю, что сестре Эдит этого ужасно не хотелось, — продолжает с улыбкой сестра Мария, — но она согласилась, не желая меня огорчать. Ей пришлось поспать недолго. Когда этот человек выпил кофе, он спросил, не я ли починила его пальто. Услышав, что то была не я, он велел позвать сестру, которая это сделала.

Он был трезв, говорил тихо и складно, не так, как прочие бродяги, и я, зная, какую радость доставит сестре Эдит его благодарность, пошла за ней. Она пришла, и было вовсе не похоже, что она не спала всю ночь. Щеки у нее порозовели, она была так хороша в этом радостном ожидании, что при виде ее незнакомец сильно удивился и даже отчасти растерялся. Он ждал ее, стоя у дверей, лицо его было искажено злобой, и я боялась, что он ударит ее. Но, когда она вошла, лицо его просветлело. «Нечего бояться, — подумала я. — Он ничего ей не сделает. Разве может кто-нибудь обидеть ее?»

— Аллилуйя, аллилуйя! — согласился с ней солдат Армии спасения.

Но незнакомец тут же помрачнел, и когда она подошла, сорвал с себя рывком коротенькое пальтишко, так что пришитые ночью пуговицы отлетели. Потом он резко сунул руки в только что починенные карманы, и мы услышали, как они затрещали, и оторвал подкладку. Вид у драного пальто стал еще хуже, чем был.

«Видите ли, фрёкен, я привык к такому наряду, — сказал он. — Мне в нем легко и удобно. Жаль, что фрёкен старалась зря, но тут уж я ничем помочь не могу».

Перед лежащим на полу предстает лицо, сияющее от счастья, которое тут же омрачается, и он уже почти готов признать, что эта озорная мальчишеская выходка была жестокой и бессовестной, но снова вспоминает про Георга. «Хорошо, что Георг слышит, каков я есть, если только он этого не знал раньше, — думает он, — Давида Хольма нелегко сломить. Он зол и жесток, смеяться над мягкосердечными — его любимое дело».

— До этой минуты, — продолжает сестра Мария, — я не обращала внимания на его внешность. Но тут, когда он рвал то, что сестра Эдит чинила с такой любовью, я разглядела его. Он был на удивление строен и высок, держался свободно и с достоинством. Голова у него была большая, красивой формы. Лицо, некогда красивое, по-видимому покраснело и распухло, так что трудно было угадать его прежний облик.

И, несмотря на то, что он рвал свое пальто с громким злобным смехом, на то, что его глаза с пожелтевшими белками злобно сверкали из-под покрасневших и распухших век, думается мне, что сестре Эдит казалось, будто она встретилась с чем-то прекрасным, чему суждено погибнуть. Я видела, как она сначала отшатнулась, будто ее ударили, но тут же в глазах у нее загорелся ясный свет, и она сделала шаг ему навстречу.

Перед тем как он ушел, она сказала ему лишь, что просит его прийти в следующую новогоднюю ночь. И, когда он посмотрел на нее с недоумением, добавила:

«Видите ли, я просила этой ночью Иисуса, чтобы он послал счастливый новый год гостю, который первым придет в наш приют, и хочу увидеть вас снова, чтобы узнать, услышана ли моя молитва».

Поняв, что она хочет сказать, он разразился бранью:

«Да уж, обещаю вам, приду и докажу, что он и не думал слушать ваш детский лепет».

Бедняге, которому таким образом напомнили о его забытом и теперь невольно исполненном обещании на мгновение кажется, что он уцепился за соломинку, что сопротивляться теперь не имеет смысла, но он тут же подавляет эту мысль. Он не хочет покоряться. Если надо, он будет противиться до Страшного суда.

Слушая рассказ сестры Марии, солдат Армии спасения волнуется все сильнее. Он уже не в силах усидеть на месте и вскакивает со стула.

— Ты не назвала мне имени этого бродяги, сестра Мария, но я понимаю, что это Давид Хольм.

Сестра Мария кивает головой.

— Боже милостивый, Боже милосердный! — восклицает он, простирая руки к небу. — Почему вы тогда посылаете меня за этим человеком? Разве он в то утро почувствовал раскаяние? И вы хотите пригласить его сюда, чтобы она увидела, что молилась напрасно? Для чего вы хотите причинить ей такую боль?

Сестра Мария смотрит на него с нетерпением, граничащим с гневом.

— Я еще не закончила…

Но юноша прерывает ее:

— Нам следует остерегаться, не давать волю жажде отомстить. Во мне тоже теплится грешное желание позвать нынче ночью Давида Хольма, чтобы показать ему ее на смертном одре и сказать, что она уходит от нас из-за него. Я думаю, вы хотите сказать ему, что она заразилась смертельной болезнью, когда чинила его одежду, которую он после этого бессовестно порвал. Я слышал, как вы говорили, что после той новогодней ночи сестра Эдит не была здоровой ни одного дня. Но мы должны быть осторожнее. Мы так хорошо знали ее, да и сейчас она стоит у нас перед глазами, что не должны давать волю своему жестокосердию.

Сестра Мария наклонила голову к столу и говорит, не поднимая глаз, будто расставляет свои слова в виде узора на скатерти:

— Месть? — спрашивает она. — Неужто это месть — заставить человека понять, каким богатством он обладал и потерял его? Если я положу ржавое железо в огонь и заставлю его снова стать блестящим и твердым, неужто это можно назвать местью?

— Я так и знал, сестра Мария! — восклицает солдат Армии спасения с той же пылкостью. — Вы надеетесь наставить Давида Хольма на путь истинный, переложив на его плечи тяжесть вины. А не подумали ли вы о том, что мы при этом тешим себя, удовлетворяем свою жажду мести? Это опасная западня. Тут так легко ошибиться.

Маленькая бледная сестра Мария смотрит на юношу, и в глазах ее светится экстаз самоотречения. «Сегодня я думаю не о себе», — отчетливо говорит ее взгляд.

— В таком деле нас подстерегает не одна западня, — повторяет она, со значением подчеркивая каждое слово.

Щеки солдата Армии спасения заливает румянец. Он пытается ответить, но не находит нужных слов. Момент спустя он роняет голову на стол и, закрыв лицо руками, начинает плакать. Долго сдерживаемое горе прорвалось наружу.

Сестра Мария не мешает ему, губы ее шепчут молитву:

— Господи Боже наш, Иисусе Христе, помоги нам пережить эту ночь! Ниспошли мне силу помочь ближним моим, мне, самой слабой и неразумной из них!

Связанный человек не придает почти никакого значения обвинению в том, что он заразил сестру Эдит, но, когда молодой солдат Армии спасения начинает рыдать, он делает резкое движение. Он сделал открытие, которое потрясло его, и не собирается это скрывать от возницы. Его радует, что та, которую любит этот красивый юноша, предпочла его.

Когда всхлипывания солдата Армии спасения затихают, сестра Мария перестает молиться и ласково говорит ему:

— Ты, верно, думаешь о том, что я только что сказала тебе про сестру Эдит и Давида Хольма.

Из-под руки юноши слышится сдавленное «да», и по телу проходит судорога боли.

— Я понимаю, что это причиняет тебе страдание, — говорит она. — Я знаю человека, который тоже любит Эдит всей душой, она заметила это и сказала тебе, что не может этого понять. Она имела в виду, что если и полюбит кого-нибудь, то это будет человек, стоящий выше нее. Так же считаешь ты, Густавссон. Мы можем посвятить свою жизнь служению несчастным, но свою естественную человеческую любовь ни ты, ни я не можем им подарить. Когда я говорю тебе, что сестра Эдит создана иначе, тебе это кажется унизительным, и ты от этого страдаешь.

Солдат Армии спасения не двигается, все так же уронив голову на стол. Невидимая фигура напротив делает попытку подвинуться поближе, чтобы лучше их слышать, но тут же Георг приказывает ему лежать, не шевелясь.

— Аллилуйя! — восклицает сестра Мария, лицо ее отражает крайнее волнение. — Аллилуйя! Кто мы такие, чтобы судить ее? Разве не наблюдал ты, что сердце, исполненное высокомерия, отдает свою любовь сильным и могущественным мира сего. А кому отдаст все тепло своей любви сердце, в котором есть место лишь покорности и милосердию, как не ожесточившемуся, падшему, заблудшему?

После этих слов наступает очередь Давида Хольма ощутить болезненный укол. «Что это происходит с тобой этой ночью? — думает он. — Какое тебе дело до того, что эти люди говорят о тебе? Неужто ты ожидал, что они станут хвалить тебя?»

Солдат Армии спасения поднимает голову и смотрит испытующе на сестру Марию.

— Дело ведь не только в этом.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но не забудь, что вначале сестра Эдит не знала, что Давид Хольм женат. И во всяком случае, — продолжает она после некоторого колебания, — вся ее любовь была направлена на то, чтобы исправить его. Если бы он, стоя на помосте, признал, что он спасен, счастье ее было бы полным.

Юноша хватает сестру Марию за руку и напряженно ловит каждое ее слово. Когда она кончает говорить, он с облегчением вздыхает.

— Но это не та любовь, о которой я думаю!

Сестра Мария слегка пожимает плечами, его настойчивость утомила ее.

— Сестра Эдит никогда не говорила мне о своих чувствах, — соглашается она со вздохом. — Быть может, я ошибаюсь.

— Если сама она не говорила вам об этом, думаю, что вы ошибаетесь, — говорит он подчеркнуто серьезно.

Призрак, лежащий у дверей, мрачнеет. Ему не нравится, что разговор принял такой оборот.

— Я не хочу сказать, что в сердце сестры Эдит возникли какие-либо другие чувства, кроме сострадания, когда она впервые увидела его. Казалось бы, она и потом не должна была бы его любить, ведь он часто вставал у нее на пути и во всем был ей помехой. К нам приходили жены и жаловались, что их мужья бросили работу, после того как в городе появился Давид Хольм. Мы ходили помогать бедным и видели, что насилие и порок торжествуют все больше. И почти всегда следы их вели к Давиду Хольму. Но ведь для сестры Эдит вполне естественно, что именно это и заставляло ее делать все, чтобы обратить его на путь истинный во имя Господне. Он был для нее дичью, на которую она охотилась с метким оружием, и чем дальше эта дичь ускользала от нее, тем настойчивее она ее преследовала, твердо веря, что в конце концов победит, потому что из них двоих она сильнее.

— Аллилуйя! — воскликнул юноша. — Без сомнения, она сильнее! Помните, как однажды вечером вы с сестрой Эдит пошли в трактир и стали раздавать объявления о новом приюте? Сестра Эдит увидела, что за столом рядом с Давидом сидит молодой человек, который слушает, как этот бродяга насмехается над сестрами Армии спасения и хохочет вместе с ним. Ей стало жаль юношу, она сказала ему несколько слов о том, чтобы он не позволял развращать себя. Тот ничего не ответил и не последовал за ней. Но, продолжая сидеть в той же компании, он уже не мог заставить себя улыбаться и, наполнив свой стакан, не мог поднести его к губам. Давид Хольм и остальные стали смеяться над ним, говорили, что он боится сестер Армии спасения. Но он вовсе не испугался, просто ее желание помочь ему, ее сострадание глубоко тронули его и заставили бросить своих приятелей и пойти за ней. Ведь вы, сестра Мария, знаете, что это правда, вам известно, кто этот человек.

— Аминь, аминь, это правда, я знаю, кто этот человек, знаю, что с тех пор он стал нашим лучшим другом, — говорит сестра Мария и ласково кивает юноше. — Не стану отрицать, что сестре Эдит случалось и брать верх над Давидом Хольмом, но чаще всего она терпела поражение. К тому же в ту новогоднюю ночь она простудилась и тщетно боролась с кашлем, который никак не хотел проходить, не прошел и по сей день. Болезнь мучила ее, и потому, верно, ей уже не так, как прежде, везло в борьбе, которую она неустанно вела.

— Сестра Мария! — перебивает ее юноша. — Ничто из того, что вы сказали, не доказывает ее любовь к нему.

— Да, ты прав, Густавссон. Вначале ничто на это не указывало. Я скажу тебе, что меня заставило в это поверить. Мы знали одну бедную портниху, больную туберкулезом. Она изо всех сил боролась со своей болезнью и пуще всего боялась заразить детей. Она рассказала нам, что однажды, когда с ней случился приступ кашля на улице, к ней подошел бродяга и стал ругать ее за то, что она кашляла, отворачиваясь от людей.

«У меня тоже чахотка, — сказал он, — и доктор просит меня быть осторожнее, но я плюю на это. Я кашляю людям прямо в лицо, хочу, чтобы они заразились. Чем они лучше нас, хотел бы я знать?»

Больше он ничего не сказал, но портниха так испугалась, что весь день чувствовала себя разбитой. По ее описанию, это был высокий и статный мужчина, по-видимому, когда-то красивый, одежда на нем была грязная и рваная. Лицо его она хорошо не разглядела, помнила лишь глаза: две желтые злобные щелки под опухшими веками. Потом они прямо-таки часами глядели на нее. Но больше всего ее испугало то, что он не казался пьяным и вконец опустившимся, а говорил с такой ненавистью к людям.

Неудивительно, что сестра Эдит по этому описанию сразу же узнала Давида Хольма. Но нас удивило не то, что она стала защищать его. Она принялась уверять эту женщину, что он лишь шутя хотел напугать ее.

«Вы должны понять, что у такого сильного мужчины не может быть чахотки, — сказала она. — Ясное дело, он злой человек, раз хотел испугать вас, но ведь не стал бы он нарочно заражать людей, если бы даже и был болен. Что же он, по-вашему, чудовище какое-то?»

Мы не согласились с ней, считая, что таков он и есть на самом деле, но она горячо защищала его и даже рассердилась на нас за то, что мы так плохо о нем думаем.

Возница снова показывает, что следит за тем, что говорят. Он наклоняется и смотрит товарищу в глаза:

— Я думаю, сестра Мария права. Только тот, кто сильно любит тебя, может защищать тебя и не видеть твоих пороков.

— Быть может, — продолжает сестра Мария, — это ни о чем не говорит, так же как и то, что произошло несколько дней спустя, а может, это вообще ничего не значит. Но случилось так, что однажды вечером, когда мы с сестрой Эдит возвращались домой, усталые и опечаленные бедами наших подопечных, к ней подошел Давид Хольм. Он объяснил, что уезжает из города и что теперь ей будет спокойнее жить, мол, он подошел к ней только затем, чтобы это сообщить.

Я думала, это ее обрадует, но по ее ответу видно было, что она опечалена. Она ответила, что предпочла бы, чтобы он остался, чтобы она смогла продолжать бороться за него.

Он ответил, что, к сожалению, остаться не может, так как собрался поездить по Швеции в поисках одного человека, которого непременно должен найти. Мол, ему не будет ни сна, ни покоя, покуда он не найдет его.

И знаешь, сестра Эдит с явным испугом стала расспрашивать, кто этот человек. Я уже готова была шепнуть ей, чтобы она была осторожнее и не унижалась перед этим бродягой, но он, казалось, ничего не замечал, а просто отвечал, что если найдет этого человека, то она точно об этом узнает. Мол, он надеется, что она порадуется за него, что ему тогда не надо будет больше шататься по стране нищим бродягой.

Сказав это, он ушел и, видно, сдержал слово, потому что мы больше его не видели. Я надеялась, что нам никогда больше не придется иметь с ним дела, ведь он приносил несчастье повсюду, где появлялся. Но однажды к нам в приют пришла женщина и спросила у сестры Эдит про Давида Хольма. Она сказала ей откровенно, что она его жена и что она, не выдержав его пьянства и дурного поведения, оставила его. Она взяла детей, ушла от него тайком и приехала в наш город, который находится так далеко от их бывшего дома, что ему не могло прийти в голову искать ее здесь. Теперь она нашла работу на фабрике, и жалованья хватает, чтобы накормить себя и детей. Женщина эта была хорошо одета, внушала доверие и уважение. Она стала своего рода начальницей девушек, работавших на фабрике и уже сумела купить приличный домик, мебель и домашнюю утварь. А прежде, когда она жила со своим мужем, ей нечем было кормить детей и вся семья голодала.

Теперь она услышала, что его видели в городе и что сестры Армии спасения знают его, и потому она пришла сюда, чтобы узнать, как он живет.

Если бы ты, Густавссон, видел и слышал, как вела себя при этом Эдит, ты никогда бы этого не забыл. Когда эта женщина пришла к нам и сказала, кто она, сестра Эдит побледнела, и вид у нее был такой, словно ее постигло смертельное горе, но она скоро подавила это чувство, и в глазах у нее появилось какое-то неземное выражение. Видно было, что она овладела собой и ничего не желала для себя самой в этом мире. А с его женой она говорила до того ласково и сердечно, что растрогала ее до слез. Она не упрекнула ее ни одним словом и все же заставила ее раскаяться в том, что она покинула своего мужа. Мне думается, она внушила этой женщине, что та была чудовищно жестокой. Более того, сестра Эдит сумела вызвать в ней воспоминания о старой любви, любви ее юности, которую она питала к мужу, когда они только что поженились. Она заставила его жену рассказать, каким он был в первое время ее замужества, вызвала в ней желание увидеть мужа. Не думай, что сестра Эдит скрыла от нее, каким он теперь стал, но убедила ее, что она тем более должна стремиться помочь ему стать прежним Давидом Хольмом, которого она знала когда-то.

Стоящий у дверей возница снова наклоняется, смотрит на своего пленника и выпрямляется, не говоря на этот раз ни слова. Вокруг его товарища сгущаются тучи, настолько темные и мрачные, что он не в силах этого выносить. Он прислоняется к стене и надвигает капюшон на глаза, чтобы не видеть лежащего на полу.

— Без сомнения, в душе жены Давида Хольма уже были зачатки угрызения совести за то, что она, покинув мужа, предоставила порокам и злобе окончательно погубить его, — продолжает сестра Мария, — и во время этого разговора это чувство начало расти в ней. Правда, во время первой встречи она еще не решилась дать знать мужу, где она находится, к этой мысли она пришла во время второго долгого разговора. Я не хочу сказать, что сестра Эдит уговорила ее, что она внушила ей большие надежды, но я знаю, она хотела, чтобы жена позвала его к себе домой. Она думала, что это спасет его, и не стала ее отговаривать. Я должна сказать, что это дело рук Эдит, что это она соединила мужа с семьей, которую он погубил. Я долго думала над этим и решила, что она не смогла бы взять на себя такую ответственность, если бы не любила его.

Сестра Мария произносила эти слова с твердой уверенностью, но те двое, которые были так взволнованы, слушая рассказ о любви больной девушки, теперь, казалось, замерли. Солдат Армии спасения сидел, закрыв глаза рукой, а на лице лежащего у дверей снова появилось выражение злобы и ненависти, как в первый момент, когда его принесли в комнату.

— Никто из нас не знал, куда ушел Давид Хольм, — снова начала Мария, — но сестра Эдит велела другим бродягам передать ему, что ей известно, где находятся его жена и дети. И вскоре он пришел сюда. Сестра Эдит позаботилась вначале о том, чтобы он обзавелся приличной одеждой, нашла ему работу на стройке, а после свела с женой. Она не потребовала от него никаких заверений и обязательств, зная, что таких, как он, нельзя связать обещаниями, а просто хотела пересадить семена, проросшие среди сорняков и колючек, на добрую почву, и была уверена в том, что ей это удастся.

И кто знает, быть может, ей это и удалось бы? Но вот случилась большая беда. Сестра Эдит захворала воспалением легких, и когда начала вроде бы поправляться и мы надеялись на ее скорое выздоровление, вдруг начала таять, и пришлось отправить ее в санаторий.

А как Давид Хольм обошелся с женой, говорить тебе не надо. Ты знаешь это не хуже всех нас. Мы хотели скрыть это от сестры Эдит, пощадить ее. Надеялись, что она умрет, не узнав этого. Но теперь, я думаю, ей это известно.

— Откуда она могла это узнать?

— Узы, связывающие ее с Давидом Хольмом, настолько крепки, что она смогла почувствовать, что с ним происходит, узнать об этом необычным путем. И потому, что ей все известно, она весь день так жаждала увидеть его. Она навлекла страшную беду на его жену и детей, и теперь у нее остались лишь эти короткие часы, чтобы все исправить. А мы здесь медлим и не можем помочь ей такой малостью, не можем привести его сюда!

— Но чему это послужит! — упорствует юноша. — Она ведь будет даже не в силах говорить с ним. Она слишком слаба.

— Я смогу говорить с ним от ее имени, — твердо говорит сестра Мария. — И он станет слушать слова, которые ему будут сказаны у ее смертного одра.

— Что вы скажете ему, сестра Мария? Что она любила его?

Сестра Мария поднимается со стула. Она сжимает руки на груди и стоит, обратив лицо к небу и закрыв глаза.

— О, Господи Иисусе! — молит она. — Сделай так, чтобы Давид Хольм пришел сюда, прежде чем она умрет! Боже милостивый, сделай так, чтобы он увидел ее любовь, чтобы ее любовь, огонь ее любви растопил его душу! Боже милосердный, разве эта любовь не ниспослана ей, чтобы победить его сердце? Боже правый, пошли мне силы, чтобы я смогла, не щадя ее, бросить его душу в огонь ее любви! Боже милостивый, пусть этот огонь дохнет на его душу ласковым ветром, взмахом ангельского крыла, алым огнем, что зажигается поутру на востоке и разгоняет мрак ночи! Боже милостивый, не дай ему поверить, что я делаю это из мести! Боже милостивый, пусть он поймет, что сестра Эдит любит лишь то сокровенное в нем, что сам он стремился задушить, убить! Боже милостивый…

Сестра Мария вздрагивает и открывает глаза. Солдат Армии спасения стоит и надевает пальто.

— Я пойду за ним, сестра Мария, — говорит он сдавленным голосом. — Я не вернусь без него.

Человек, лежащий на полу у дверей, поворачивается к вознице:

— С меня довольно, Георг! Когда ты принес меня сюда, вначале их слова тронули меня. Может, ты таким образом и мог смягчить мою душу, но тебе следовало упредить их. Они не должны были говорить о моей жене.

Вместо ответа возница слабым жестом указывает ему на кого-то в глубине комнаты. Это старая женщина, она вошла, отворив оклеенную обоями дверь в гостиной. Она подходит к друзьям ее дочери, которые вели столь долгую беседу, и говорит голосом, дрожащим от волнения, строго и торжественно:

— Она не хочет больше там лежать. Она просит перенести ее сюда. Конец близок.

VI

Несчастная маленькая сестра Армии спасения, лежащая при смерти, чувствует, как силы ее с каждой минутой убывают, как бессилие овладевает ею все неотвязнее. Боли больше не мучают ее, она лежит и борется со смертью так же, как много ночей, бодрствуя у постели больных, она боролась со сном.

— Ах, как сладко ты манишь меня! Да только нельзя тебе меня одолеть сейчас, — говорила она тогда сну, и если сну удавалось на несколько мгновений побороть ее, то она тут же стряхивала его с себя и возвращалась к своим обязанностям.

А сейчас ей кажется, что где-то в прохладной комнате, где воздух чист и свеж и где ее больным легким станет легче дышать, кто-то стелет широкую и удобную постель с подушками мягкими и рыхлыми, как поднявшееся тесто. Она знает, что постель эту стелют для нее, и ей так хочется поскорее опуститься на нее и заснуть, избавиться от чувства бесконечной слабости, но где-то в глубине души она сознает, что тогда ей уже не удастся проснуться. Она продолжает отгонять от себя соблазн покоя. Его время еще не пришло.

Маленькая сестра Армии спасения оглядывает спальню, и в глазах ее мать читает укор. Эдит выглядит сейчас такой строгой, какой прежде не бывала.

«Почему вы так жестоки и не можете помочь мне в такой малости? — жалуются ее глаза. — Разве я не исходила столько дорог, служа вам, когда была здорова? Отчего же вы не хотите взять на себя труд позвать сюда того, кого я хочу видеть?»

Но большей частью она лежит с закрытыми глазами в ожидании и прислушивается столь напряженно, что ни один шорох в маленьком домике не может ускользнуть от ее ушей. Внезапно у нее появляется такое чувство, будто в соседнюю комнату вошел кто-то, что он стоит и ждет, когда его приведут к ней. Она открывает глаза и с мольбой смотрит на мать.

— Он стоит у дверей в кухню. Ты не можешь, мама, впустить его сюда?

Мать поднимается со стула, открывает оклеенную обоями дверь и выглядывает в большую комнату. Потом она возвращается и качает головой.

— Там никого нет, доченька, — говорит она, — никого, кроме сестры Марии и Густавссона.

Больная вздыхает и снова закрывает глаза. Но к ней снова возвращается ощущение, что он стоит возле двери и ждет. Если бы только ее одежда лежала, как обычно, на стуле возле кровати, она бы оделась и вышла сама, чтобы поговорить с ним. Но одежды там нет, к тому же она боится, что мать не позволит ей встать.

Она лежит и пытается придумать, как ей попасть в соседнюю комнату. Она уверена, что сейчас он там. Просто мать не хочет впустить его сюда. Она, верно, считает, что вид у него ужасный, и не желает, чтобы дочь разговаривала с таким человеком. Матушка, верно, считает, что ей не к чему его видеть. Мол, теперь, когда дочь умирает, ей все равно, что станется с ним.

Под конец в голову приходит мысль, которая кажется ей удивительно хитрой уловкой. «Скажу матушке, что хочу лежать в большой комнате, — думает она. — Этому она не станет противиться».

Она говорит матери о своем желании, но та, видно, разгадала причину желания дочери и начинает возражать.

— Разве тебе плохо здесь? Ведь в другие дни ты хотела лежать здесь.

Она не делает ничего, чтобы исполнить желание дочери, и продолжает сидеть не шелохнувшись. Сестра Эдит чувствует себя, как в ту пору, когда была ребенком и просила мать о чем-нибудь, чего та не хотела исполнить. И, как тогда, она начинает просить и хныкать, искушая терпение матери.

— Матушка, мне так хочется перебраться в большую комнату. Позови Густавссона и сестру Марию, пусть перенесут меня туда. Моей кровати недолго придется там стоять.

— Сама увидишь, что лучше там тебе не будет, и запросишься назад, — говорит мать, но все же выходит и возвращается с друзьями дочери.

Счастье еще, что она лежит на маленькой легкой деревянной кровати, на которой спала в детстве, и им втроем — сестре Марии, Густавссону и матери — нетрудно перенести ее.

Как только ее вынесли из дверей, она сразу же бросает взгляд в сторону кухни и сильно удивляется тому, что не видит его. Ведь на этот раз она была так уверена.

Она так сильно разочарована, что не разглядывает эту поделенную на три части комнату, которая хранит так много воспоминаний, а закрывает глаза. И тут в ней снова возникает ощущение, что возле двери находится кто-то чужой. «Не может быть, чтобы я ошибалась, — думает она, — кто-то здесь есть, либо он, либо кто-то другой».

Она снова открывает глаза и пристально оглядывает комнату. И тут она с трудом различает, что у дверей что-то темнеет. Что-то неотчетливое и неясное, как тень.

Мать наклоняется над ней.

— Тебе здесь не полегче? — спрашивает она.

Девушка кивает и шепчет, что рада находиться здесь. Но думает не о комнате, а все время лежит и смотрит на дверь. «Что там может быть?» — удивляется она и чувствует, что для нее важнее жизни узнать это.

Сестра Мария вдруг встала так, что загородила дверь, и она изо всех сил стала умолять ее отойти чуть-чуть в сторону.

Они поставили ее кровать в часть комнаты, именуемую гостиной и расположенную в противоположном конце по отношению к двери. Полежав здесь немного, она шепчет матери:

— Я уже поглядела на гостиную, теперь хочу поглядеть на столовую.

Она замечает, что ее мать и друзья обмениваются огорченными взглядами и покачивают головами. Она решает, что они боятся перенести ее поближе к тени у двери.

Она бросает на мать и друзей умоляющий взгляд, и они переносят ее, не пытаясь возражать.

Теперь, находясь в столовой, гораздо ближе к двери, она видит, что там стоит какая-то темная фигура со странным инструментом в руках. Это точно не он, но, во всяком случае, кто-то, с кем ей очень важно встретиться.

Ей необходимо придвинуться к нему поближе, и она с робкой улыбкой подает знак, чтобы ее перенесли в кухню. Больная видит, что мать это так сильно огорчает, что она начинает плакать. В душе девушки возникает смутное ощущение того, что мать сейчас вспоминает, как Эдит девочкой сидела на полу перед плитой, раскрасневшаяся от огня, и рассказывала ей обо всем, что было с ней в школе, а мать в это время готовила ужин. Она понимает, что матери видится ее дочь повсюду, что с каждой вещью в доме связаны воспоминания, что она уже начинает сгибаться под тяжестью надвигающегося на нее одиночества. Но сейчас она не должна думать о матери. Она не должна думать ни о чем, кроме главного, кроме того, что она должна успеть сделать за отпущенное ей короткое время.

Ее перенесли в противоположный конец комнаты, и теперь она наконец отчетливо видит то невидимое, что стоит у двери. Это человек в черном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. В руке он держит длинную косу. Ей не приходится сомневаться ни мгновения, она понимает, кто это.

«Это смерть», — думает она. И ей становится страшно, оттого что смерть пришла слишком рано. Сама же по себе она ей страха не внушает.

Когда несчастную больную перенесли к дверям, пленник Смерти, лежащий на полу, съежился, словно стараясь сделаться меньше, чтобы девушка его не заметила. Он замечает, что она не отрывает взгляда от двери, видно что-то видит там. Он не хочет, чтобы она увидела его. Это было бы для него слишком большим унижением. Ее взгляд не встречается с его взглядом. Она смотрит не на него, и ясно, что заметила она не его, а Георга.

Когда ее постель придвинули совсем близко к ним, он видит, что она кивком головы позвала Георга. Георг плотнее запахивает плащ, будто мерзнет, и подходит к ней. Она смотрит на него с жалобной, умоляющей улыбкой.

— Ты видишь, я не боюсь тебя, — шепчет она почти беззвучно. — Я охотно последовала бы за тобой, но прошу тебя погодить до утра, чтобы я смогла выполнить великое поручение, ради которого Господь послал меня в этот мир.

Она говорит с Георгом, а Давид Хольм в это время поднял голову, чтобы лучше разглядеть ее. Он видит, что святая возвышенность ее души придала ей невиданную красоту, нечто гордое, высокое, недостижимо прекрасное, неодолимо притягивающее, и он не в силах отвести от нее глаз.

— Ты, верно, не слышишь меня? — спрашивает она Георга. — Наклонись ко мне пониже. Я должна поговорить с тобой так, чтобы другие не слышали.

Георг наклоняется над ней так низко, что капюшон почти касается ее лица.

— Ты можешь говорить тихо! — отвечает он. — Я все равно тебя услышу.

И она начинает шептать ему так тихо, что никто из троих людей, стоящих возле ее постели, не слышит ее слов. Ей внимают лишь возница и призрак, лежащий на полу.

— Не знаю, известно ли тебе, что мне назначено сделать, но мне непременно нужно дотянуть до утра, чтобы я могла увидеть одного человека и уладить с ним все. Ты не знаешь, как скверно я с ним поступила. Я была слишком самонадеянной и смелой. Как смогу предстать пред ликом Господним я, причинившая им такое горе?

Глаза ее широко раскрыты от страха, она задыхается, но продолжает, не дожидаясь ответа:

— Я должна сказать тебе, что жду человека, которого люблю. Ты понимаешь меня? Человека, которого я люблю.

— Но послушай, сестра, этот человек…

Она не хочет слушать его ответа, покуда не скажет ему все, покуда не уговорит его.

— Ты видишь, я попала в беду, потому и говорю это тебе. Нелегко мне признаваться, что я люблю именно этого человека. Стыдно было мне, что я столь низко пала, что полюбила человека, связанного узами с другой. Я противилась этому чувству, я боролась с ним. Мне казалось, что я, призванная помогать людям, исправлять несчастных и заблудших, стала хуже самого скверного из них.

Георг молча гладит рукой ее лоб, позволяя ей продолжать.

— Однако худшее унижение не в том, что я люблю женатого. Самое отвратительное то, что это скверный и злой человек. Сама не знаю, почему я бросила себя под ноги этому негодяю. Я хотела, я надеялась найти в нем хоть крупицу хорошего, но каждый раз обманывалась. Видно, сама я скверная, раз мое сердце могло так ошибиться. О, неужто ты не можешь понять, что я не могу уйти, не сделав последней попытки, не увидев, что он раскаялся?

— Ты делала уже так много попыток, — уклончиво говорит Георг.

Она закрывает глаза, погружаясь в раздумье, но тут же открывает их, и в ее взгляде светится твердая уверенность.

— Ты думаешь, что я прошу лишь ради меня самой, и считаешь, как и другие, что мне должно быть безразлично, что с ним случится, мол, я все равно ухожу от суеты. Позволь мне рассказать тебе о том, что случилось в тот день, и ты поймешь: мне нужна эта отсрочка, чтобы помочь другим.

Она закрывает глаза и продолжает говорить:

— Случилось это сегодня утром. Не помню точно, куда я шла, знаю, что несла корзинку с едой кому-то из бедняков. Я очутилась в незнакомом дворе. Кругом стоят высокие красивые дома, везде чистота, порядок, видно было, что здесь живут люди зажиточные. Я не знала, зачем сюда явилась, но вдруг заметила, что к стене одного дома пристроен сарайчик, что-то вроде курятника. Его, видно, приспособили для человеческого жилья. Стены здесь и там залатаны фанерой и картоном, кривые оконца, жестяные трубы на крыше.

Из одной трубы поднималась тоненькая струйка дыма. Я поняла, что жилище это обитаемо, и сказала себе: «Конечно, сюда-то мне и нужно идти».

«Словно лезу к птичьему гнезду», — подумала я, поднимаясь по крутой деревянной лестнице, похожей на стремянку. Дверь была не заперта, и я, услыхав внутри голоса, отворила ее без стука.

Никто из находившихся здесь не обернулся и не поглядел на меня. Я встала в угол у двери и решила подождать, чтобы они обратили на меня внимание. Я твердо знала, что пришла сюда по очень важному делу.

Мне казалось, что я вошла в сарай, а не в комнату. Мебели здесь не было никакой, даже кровати. В одном углу лежало несколько рваных матрасов, очевидно служивших постелью. Ни одного стула, по крайней мере ни одного целого, пригодного для продажи, один лишь грубый некрашеный стол.

Внезапно я сказала себе, что знаю, где нахожусь. В середине комнаты стояла жена Давида Хольма. Стало быть, они переехали сюда, когда я была в санатории. Почему же здесь так бедно и убого? Куда девалась их мебель? Где же их красивый шифоньер, швейная машинка и…

Я перестала перечислять… Я не могла сказать, чего здесь не хватало, здесь не было просто ничего.

«Какой измученный вид у его жены, — думала я, — и как бедно она одета. До чего же она изменилась с прошлой весны!»

Я хотела было уже броситься к ней и расспросить ее, но остановилась, заметив, что в комнате были две незнакомые дамы, которые разговаривали с ней.

У всех у них был очень серьезный вид, и я скоро поняла, о чем идет речь. Они хотели поместить двоих детей этой женщины в приют, чтобы они не заразились туберкулезом от отца.

Я не верила своим ушам. «Не может быть, что у Давида Хольма туберкулез, — думала я. — Правда, я слышала однажды об этом, но не поверила».

Я только не могла понять, почему речь шла только о двух детях. Мне помнилось, их было трое.

Мне не пришлось долго ломать голову. Одна из дам-благотворительниц, увидев, что несчастная мать плачет, ласково сказала, что за детьми там будет уход лучше, чем дома.

«Не обращайте внимания, госпожа докторша, на мои слезы, — ответила мать. — Я плакала бы еще горше, если бы не смогла отправить детей. Младшенький лежит в больнице. И когда я увидела, как он страдает, то сказала себе, что, если у меня заберут детей, не стану противиться, лишь обрадуюсь и скажу спасибо».

При этих словах сердце мое сжалось от страха. Что сделал Давид Хольм со своей женой, своим домом и детьми? Ведь это я виновата в том, что он отыскал их.

Стоя в углу, я начала всхлипывать. Мне было ясно, что они заметили меня, но делали вид, что не замечают. Я увидела, что жена идет к дверям.

— Выйду на улицу, позову детей, — сказала она, — они здесь неподалеку.

Она прошла мимо меня так близко, что ее нищенское залатанное платье коснулось моей руки. Я упала на колени, поднесла подол ее платья к губам, поцеловала его и заплакала. Но сказать ничего не могла. Я была слишком виновата перед ней.

Меня удивило, что она не заметила меня, хотя она, должно быть, не хотела говорить с той, что навлекла такую беду на ее дом.

Однако несчастная мать не вышла из комнаты, одна из дам объяснила ей, что до прихода детей нужно сделать одно дело. Она достала из сумочки бумагу и прочитала ее вслух. Это было свидетельство о том, что родители доверяют детей ее попечению, пока в доме у них есть опасность заражения туберкулезом. Бумагу эту должны были подписать отец и мать.

В противоположном конце комнаты была дверь. Она отворилась, и вошел Давид Хольм. Я невольно подумала, что он, стоя за дверью, подслушивал, чтобы появиться в нужный момент.

На нем была ветхая грязная одежда. Глаза его горели злым огнем. Я поняла, что он испытывает явное наслаждение, словно радуется своим бедам.

Он начал говорить о том, как он любит своих детей, как ему тяжело из-за того, что одного из них увезли в больницу, а теперь он должен потерять и остальных.

Две дамы, не желая его слушать, заметили лишь, что он наверняка потеряет их, если оставит у себя.

В этот момент я повернулась и взглянула на его жену. Она прислонилась к стене и смотрела на него, как избитая и истерзанная жертва смотрит на своего палача.

Я начала сознавать, что причинила им гораздо большее зло, чем думала до сих пор. Мне показалось, что Давид Хольм питал тайную ненависть к этой женщине. Что он стремился найти ее не потому, что хотел обрести семейный очаг, а для того, чтобы мучить ее.

Я слушала, как он развлекал знатных дам разговором об отцовской любви. Они говорили ему, что он мог доказать свою любовь, выполняя предписания врача, а не распространяя заразу. Ведь тогда они не стали бы возражать против того, чтобы дети остались дома.

Ни одна из них еще не поняла, что творится у него в душе. А мне это стало ясно. «Он хочет удержать детей, — подумала я, — ему наплевать на то, что они заразятся».

Но его жена, видно, тоже поняла его. Вне себя, она дико закричала:

— Убийца! Он не хочет позволить мне отдать детей! Он хочет оставить их дома, чтобы они заразились и умерли! Он рассчитал, что таким образом отомстит мне!

Давид Хольм пожал плечами и отвернулся от нее.

— Да, правда, я не хочу подписывать эту бумагу.

Начались горячие споры и уговоры. Жена бросала ему в лицо гневные слова, и даже благородные дамы, раскрасневшись от волнения, говорили с ним резко.

А он стоял совершенно спокойный и отвечал, что не может жить без детей.

Я слушала их с неописуемым страхом, страдая больше всех, потому что любила человека, совершившего преступление. Я надеялась, что они найдут нужные слова которые смягчат его. Мне самой хотелось броситься к нему. Но какая-то странная сила связывала меня и заставляла стоять в углу. «Что толку спорить и уговаривать? — думала я. — Такого человека нужно испугать». Ни одна из женщин не сказала ему ни слова о Боге. Ни одна из них не угрожала ему гневом Господним. Мне казалось, будто я держу в руках карающую молнию Божию, но не в силах поразить его ею.

В комнате вдруг стало тихо. Благородные дамы поднялись и собрались уходить. У них ничего не вышло. Ничего не могла поделать и жена. Она перестала кричать и погрузилась в немое отчаянье.

Я сделала еще раз нечеловеческую попытку шевельнуться и заговорить. Слова жгли мне язык. «Ах ты, лицемер! — хотелось мне сказать. — Неужто ты думаешь, я не вижу твоих намерений? Я скоро умру и назначаю тебе свидание на Божием суде. Я обвиняю тебя в намерении убить своих собственных детей. Я стану свидетельствовать против тебя!»

Но когда я поднялась, чтобы сказать это, то находилась уже не у Давида Хольма, а лежала обессиленная дома, в своей постели. И с той поры я все зову и зову его, но никто не приводит его ко мне.

Маленькая сестра Армии спасения, рассказывая это, лежала с закрытыми глазами. Закончив рассказ, она широко раскрыла глаза и посмотрела на Георга с неописуемым страхом.

— Ведь ты не дашь мне умереть, прежде чем я поговорю с ним? — умоляет она его. — Подумай о его жене и детях!

Лежащий на полу удивляется упорству Георга. Ведь он мог бы успокоить ее одним-единственным словом, сказав, что Давид Хольм выбыл из игры и больше не может нанести вреда детям и жене. Но он скрывает от нее эту новость. Вместо того он еще больше огорчает ее.

— Как сможешь ты заставить Давида Хольма? — говорит Георг. — Его убедить невозможно. То, что ты видела сегодня, месть, которую он давно вынашивал в своем сердце.

— Ах, не говори так! Не говори так!

— Я знаю его лучше тебя, — говорит возница, — и могу рассказать, что сделало Давида Хольма таким.

— Расскажи, я охотно выслушаю тебя. Я так хочу лучше понять его!

— Тогда ты пойдешь за мной в другой город. Мы остановимся возле здания тюрьмы. Вечер. Человека, просидевшего восемь или четырнадцать дней за пьянство, только что выпустили. Его никто не ждет у ворот тюрьмы, но он останавливается и смотрит по сторонам в надежде, что кто-нибудь придет за ним, он так сильно этого хочет.

Дело в том, что человеку, выпущенному из тюрьмы, пришлось пережить тяжкое потрясение. Пока он сидел, с его младшим братом случилась беда. Он напился и убил человека, его арестовали. Старший брат ничего об этом не знал, пока тюремный священник не привел его в камеру убийцы и не показал ему юношу, все еще сидевшего в кандалах, которые пришлось надеть при аресте, оттого что он буйствовал.

«Видишь, кто здесь сидит?» — спросил Давида священник.

Увидев, что это его любимый брат, Давид Хольм был сильно потрясен.

«Ему теперь придется сидеть в тюрьме много лет, — сказал священник, — но, по правде говоря, тебе следовало отбывать за него срок, ведь это ты, и никто другой, сманил и развратил его, сделал горьким пьяницей, не помнящим, что творит».

Давид Хольм сдерживался с трудом, а когда вернулся в камеру, заплакал, как не плакал с детства. После этого он сказал себе, что свернет с дурного пути. Ведь до тех пор он не знал, каково чувствовать, что ты навлек беду на дорогого тебе человека. Потом мысли его с брата перешли на жену и детей, он понял, как им тяжело, и дал себе слово, что им никогда не придется больше обижаться на него. И в этот вечер, выйдя из тюрьмы, он жаждал увидеть жену и сказать ей о своем решении начать новую жизнь.

Но она не пришла к тюрьме встретить его, не встретилась она ему и на пути к дому. Он приходит домой и стучит в дверь, но она не раскрывает ее настежь и не спешит ему навстречу, как обычно после долгой разлуки. В голову ему закрадывается подозрение, но он не хочет этому верить. Не может быть, чтобы это случилось именно сейчас, когда он решил стать другим человеком.

Жена всегда оставляла ключ под ковриком у дверей, когда выходила из дому. Он наклоняется и находит ключ на обычном месте. Он отпирает дверь, входит в дом и не может ничего понять: комната пуста. Да нет, не совсем пуста, большая часть мебели осталась, но никого из его семьи здесь нет.

Нет ни дров, ни еды, ни занавесок на окнах. Комната выглядит неуютной, заброшенной, словно здесь никто не жил много лет.

Он идет к соседям спросить, не захворала ли его жена, покуда его не было. Он пытается внушить себе, что ее увезли в больницу.

— Нет, вроде бы она не болела, когда съезжала с квартиры, — был ответ.

— А куда она уехала?

— Этого никто не знает.

Он видит их любопытство и злорадство и чувствует, что иначе и быть не могло. Ясно, что жена воспользовалась случаем и уехала, пока он сидел в тюрьме. Она взяла с собой детей и все необходимое и не подумала подготовить его к этому, а предоставила вернуться домой к пустому очагу. А он-то так ждал встречи с ней! Повторял без конца, что он скажет ей. Хотел от всего сердца просить у нее прощения. У него был друг из круга людей образованных, но вовсе опустившийся. Давид намеревался обещать жене не водиться больше с этим человеком, хотя его влекли к нему не только его пороки, но также знания и ум. На другой день он отправился к своему прежнему наставнику и сказал, что снова поступает в его распоряжение. Он собирался было начать гнуть спину ради жены и детей, чтобы они были одеты и обуты и не знали больше забот. А теперь, когда он принял такое решение, она убежала от него!

Его бросало то в жар, то в холод, его трясло от бессердечия жены. Да, он мог бы понять ее, если бы она ушла честно и открыто. Тогда бы у него не было права возмущаться, ведь ей тяжко жилось с ним. Но то, что она улизнула потихоньку, без предупреждения и заставила его прийти в пустой дом — бессердечно. Этого он никогда не сможет простить ей.

Она опозорила его перед всеми. Теперь весь квартал смеется над ним. Но он сказал себе, что они перестанут смеяться. Он найдет-таки свою жену и сделает ее такой же несчастной, как он сам, нет, несчастной вдвойне. Он заставит ее узнать, каково человеку, когда леденеет сердце, как у него сейчас.

Единственным утешением для него была мысль о том, как он накажет ее, когда найдет. Три года он искал ее, и все это время он подогревал свою ненависть мыслью о том, как она поступила с ним, и под конец ее поступок стал казаться ему страшным преступлением. Он бродил один по пустынным дорогам, лелея все усиливающуюся ненависть и жажду мести. Он так долго искал ее, что успел хорошенько обдумать, как он станет мучить ее, если они вновь сойдутся.

Маленькая сестра Армии спасения до сих пор молчала, лишь выражение ее лица говорило о том, что она слушает. Но тут она прервала рассказ призрака, жалобно воскликнув:

— О нет, не говорите более ничего! Это так ужасно. Как я отвечу за то, что сделала? Ах, если бы я не свела их! Его грех не был бы так велик, если бы не я…

— Нет, я не скажу более ничего, — отвечает возница, — я ведь только хочу, чтобы ты поняла, что бесполезно просить об отсрочке.

— Но ведь я хочу… — восклицает она в смертельном страхе. — Я не могу так умереть, не могу! Дай мне лишь несколько мгновений! Ведь ты знаешь, что я люблю его. Я никогда не любила его так сильно, как сегодня.

Призрак, лежащий у дверей, вздрагивает. Пока сестра Эдит разговаривала с возницей, он пристально смотрел на нее. Он ловил каждое слово, вглядывался в выражение ее лица, чтобы запомнить его навеки. Все, что она говорила, даже самые жестокие слова о нем, были сладостны для его слуха. Когда Георг рассказывал о нем, ее страх за него, ее сострадание исцеляли его душу. Он еще не знает, как назвать чувство, которое он питает к ней. Он знает лишь, что от нее он бы мог стерпеть все. То, что она любит его таким, какой он есть, его, ставшего причиной ее смерти, кажется ему сверхъестественно прекрасным. Каждый раз, когда она говорит, что любит его, душа его испытывает неведомый доселе восторг. Он изо всех сил пытается привлечь внимание возницы, но тот не смотрит в его сторону. Тогда он делает попытку подняться, но падает вниз, испытывая страшную боль.

Он видит, как сестра Эдит беспокойно мечется в постели. Она ломает руки, протягивает их с мольбой к Георгу, но лицо его строго, он неумолим.

— Я бы дал тебе отсрочку, кабы она помогла тебе, — говорит он ей. — Да только знаю, что над ним у тебя нет власти.

И возница наклоняется над ней, чтобы произнести слова, которые освобождают душу от телесной оболочки.

И тогда, в это самое мгновение темная фигура подползает к умирающей. С колоссальным напряжением сил, стоящим ему боли, какой он еще никогда не испытывал, он разорвал свои оковы, чтобы приблизиться к ней. Он думает, что в наказание за это боль будет длиться вечно, но он не может допустить, чтобы сестра Эдит ждала напрасно, когда он находится в этой же комнате. Он подполз к ее постели так, чтобы его не видел его враг Георг, и сумел взять ее за руку.

И хотя он не в силах даже слегка пожать эту руку, она чувствует его присутствие и быстрым движением поворачивается к нему. Она видит, что он стоит на коленях у ее постели, уткнувшись лицом в пол, не смея взглянуть на нее и лишь держа ее руку в своей, выражает ей свою любовь и благодарность начинающего смягчаться сердца.

И тогда лицо ее освещается блаженным светом счастья. Она смотрит на мать, на своих друзей, которым ей раньше было недосуг сказать слова прощания, чтобы они стали свидетелями выпавшего ей на долю счастья. Свободной рукой она показывает на пол, чтобы они разделили с нею несказанную радость, оттого что Давид Хольм лежит раскаявшийся у ее ног. Но в этот миг черный человек наклоняется над ней и говорит:

— Узница, любезная моему сердцу, выходи из своей тюрьмы!

Она мгновенно откидывается на подушку, и вместе с последним дыханием жизнь покидает ее.

В этот же самый момент Давида Хольма отрывают от нее невидимые узы, которые он может только чувствовать, связывают ему руки, ноги его остаются свободными. Георг с гневом шепчет ему, что его ждали бы вечные муки, кабы не их старая дружба.

— Идем отсюда! — продолжает он. — Нам здесь нечего делать. Те, кто унесут ее отсюда, уже явились.

Он грубо хватает Давида Хольма и насильно тащит его прочь. Давиду кажется, что комнату вдруг наполняют какие-то светлые существа. Они видятся ему и на лестнице, и на улице, но неведомая сила тащит его с такой скоростью, что он не успевает разглядеть их.

VII

Давид Хольм снова брошен на дно телеги Смерти. Теперь он зол не только на весь окружающий его мир, но и на себя самого. Что это нашло на него? Неужто он спятил? Почему он бросился к ногам сестры Эдит, словно раскаявшийся грешник, готовый искупить свою вину? Георг, верно, смеется над ним. Настоящий мужчина должен иметь мужество отвечать за свои поступки. Он знает, почему совершил их. Он не должен нестись со всех ног и каяться вопреки своим принципам только потому, что девчонка говорит, что любит его.

Что это на него накатило? Неужто это любовь? Но ведь он умер. И она умерла. Что же тогда это за любовь?

Хромая кляча снова тронулась в путь. Теперь она ступает по одной из улиц предместья. Увозит его из города. Дома встречаются все реже, расстояния между фонарными столбами все длиннее. Вот уже виднеется городская застава, дальше их не будет вовсе.

Приближаясь к последнему столбу, он вдруг начинает испытывать горечь и непонятный страх, он не хочет покидать город.

И в тот же самый момент он слышит голоса сквозь мерзкий скрип телеги. Он поднимает голову и прислушивается.

Это Георг разговаривает с кем-то, кто едет с ними в телеге, с незнакомым пассажиром, которого он раньше не замечал.

— Дальше я уже не могу сопровождать вас, — говорит еле слышный ласковый голос, исполненный печали и боли. — Я хотела бы так много сказать ему, но он разгневан и зол и не может ни видеть, ни слышать меня. Передай ему привет от меня и скажи, что я была здесь, чтобы повидать его, но с этой минуты меня унесут отсюда и я не смогу показаться ему такой, какова я сейчас.

— А если он раскается и исправится? — спрашивает Георг.

— Ты сам сказал, что он не может исправиться, — отвечает голос с горечью и дрожью. — Передай ему мой привет и скажи, что я надеялась, мы вечно будем вместе, но с этой минуты он никогда более не увидит меня.

— А если он искупит свою вину? — повторяет Георг.

— Скажи ему, что дальше мне не позволено ехать с ним, — жалуется голос, — и передай ему мой прощальный привет.

— А если он переменится, станет другим? — настаивает Георг.

— Передай ему, что я буду любить его всегда, — прозвучал еще печальнее голос, — другой надежды я дать ему не могу.

Давид Хольм встал на колени в телеге. Услышав эти слова, он поднимается во весь рост. Размахивая руками, он тщетно пытается ухватить что-то, что ускользает от него. Он не может разглядеть, что это, сознает лишь, что это нечто мерцающе-светлое, невыразимо прекрасное.

Ему хочется вырваться, поспешить за этим улетающим прочь чудом, но что-то держит его онемевшее тело, держит крепче оков и веревок.

Это на него нахлынула любовь души, то же чувство, которое осенило его у постели умирающей. Любовь земная — лишь ее бледное подобие. Она постепенно раскалила его душу, подобно огню, медленно разгорающемуся в дровах. Его сила еще не видна, но вот он вспыхивает раз и другой, показывая, что вот-вот разгорится ярким пламенем. Такой огонь и побежал сейчас по его жилам. Он еще не разгорелся вовсю, но уже светит ярко, и при этом свете Давид Хольм видит свою возлюбленную, столь прекрасную, что впадает в оцепенение, сознавая, что он не смеет, не хочет, не может приблизиться к ней.

VIII

Телега возницы движется со скрипом в глубоком мраке. По обеим сторонам дороги высокой стеной стоит густой лес. Дорога так узка, что неба вовсе не разглядеть. По этой дороге лошадь плетется еще медленнее, скрип колес режет уши еще невыносимее, мысли гложут душу еще яростнее, и безнадежное однообразие становится еще более унылым. Георг натянул поводья, скрип на мгновение прекратился, и возница высоким звонким голосом воскликнул:

— Что мне былые мучения, что мне мученья грядущие, ведь мне более не придется пребывать в неведении о самом главном. Благословенно будь имя Господне за то, что я вышел из мрака земного. Я, ничтожный раб Твой, воздаю Тебе хвалу, оттого что знаю отныне: Ты даровал мне жизнь вечную.

Лошадь снова пустилась в путь, телега затряслась и заскрипела, но слова возницы продолжали звенеть в ушах Давида Хольма.

Долог был этот путь, казалось, ему не будет конца. В первый раз ему стало немного жаль своего старого товарища. «Он человек храбрый, — подумал Давид. — Он не жалуется хотя бы на то, что не может оставить это страшное ремесло».

Они ехали так долго, что Давиду показалось, будто прошли целые сутки, но вот наконец выбрались на равнину, небо над которой было не хмурое, а ясное. Между Большой Медведицей и Тремя Волхвами[12] сиял лунный серп.

Хромая кляча еле ковыляла по равнине, и, когда они наконец проехали ее, Давид Хольм поглядел на месяц, чтобы определить, как долго они тащились по ней. И тут, к своему удивлению, он увидел, что месяц не сдвинулся с места.

Они потряслись дальше. Время от времени он бросал взгляд на месяц и видел, что тот стоит неподвижно между Большой Медведицей и Тремя Волхвами.

И тут он понял, что, хотя они вроде бы ехали целые сутки, ночь не сменилась утром, день не сменился вечером, царила все та же ночь.

Они продолжали ехать час за часом, как ему казалось, но на небесном циферблате стрелки замерли и стояли без движения.

Он поверил бы, что время во всей вселенной остановилось, кабы не вспомнил слова Георга о том, что время намеренно растягивается для того, чтобы возница мог поспеть повсюду, куда ему следует явиться. Он понял, к своему ужасу, что время, кажущееся днями и сутками по исчислению людей, всего лишь короткие минуты.

В детстве ему рассказывали про человека, который гостил у святых в их небесных обителях. Воротясь домой, он сказал, что в Царствии небесном сто лет проходят, как один день на земле.

Он снова пожалел Георга: «Неудивительно, что он ждет не дождется, когда его сменят, — подумал он. — Долгим был для него этот год».

Съезжая с крутого пригорка, они увидели человека, который передвигался еще медленнее, чем они, и которого они, стало быть, могли обогнать.

Это была старуха, сгорбленная и тщедушная. Она шла, опираясь на посох, и, несмотря на свою слабость, тащила такую тяжелую поклажу, что ей приходилось сильно наклоняться на один бок.

Старуха, должно быть, заметила телегу Смерти, потому что отошла в сторону и встала у обочины дороги, чтобы пропустить ее.

Потом чуть прибавила шагу, чтобы поравняться с телегой, и шла рядом, разглядывая эту странную повозку.

При ясном свете луны ей не трудно разглядеть, что лошадь эта — жалкая одноглазая кляча, что упряжь на ней связана из обрывков кожи и ивовых прутьев, телега ветхая, того и гляди потеряет колеса.

— Ну и ну, — бормочет старуха себе под нос, не думая о том, что ее могут услышать, — и как это люди могут отправляться в дорогу на такой телеге да с такой лошадью. Я-то думала попросить подвезти меня немного, да ведь эта лошадь и без того еле плетется, а сядь я на телегу, она непременно развалится.

Услыхав ее слова, Георг тут же наклонился и принялся расхваливать свой выезд.

— Не скажите, — возразил он, — телега и лошадь моя вовсе не так плохи. Я ездил с ними по бурному морю, когда волны были вышиной с дом, большие корабли тонули, а телега даже не перевернулась.

Старуха слегка ошалела, но, решив, что возчик этот большой шутник, решила не отстать от него:

— Может, они у тебя в бурном море-то лучше управляются, чем на земле, тут-то, я вижу, им нелегко тащиться.

— Да, я спускался на ней в шахту, к самому сердцу земли, и лошадь даже не споткнулась, — продолжал возница, — проезжал по горящим городам, где пламя бушевало со всех сторон, и жар был, как в плавильной печи. Ни один пожарный не смел сунуться туда, в дым и огонь, а моя лошадь не испугалась.

— Никак, ты, возница, вздумал смеяться над старым человеком, — обиделась старуха.

— Иной раз меня посылали на высокие горы, где нет ни проезжих дорог, ни хоженых троп, и моя лошадь взбиралась по скалам и прыгала через пропасти. И телега уцелела, хотя иной раз дорогой ей была каменная гряда. Я ездил по болотам, где ни одна кочка не удержала бы и малого ребенка, по снегу толщиной в человеческий рост, и нигде не пропал, так что жаловаться мне на лошадь мою и на телегу не пристало.

— Коли ты правду говоришь, тебе и в самом деле жаловаться грех, — согласилась с ним старуха. — Видно, ты и сам храбрый богатырь, раз у тебя такой выезд.

— Мне дана такая сила, что дети человеческие подвластны мне, — отвечал возница громко и сурово. — Я покоряю тех, кто живет в богатых дворцах и в убогих хижинах. Я даю свободу рабам и сбрасываю с тронов королей. Нет замка со столь мощными стенами, чтобы я не мог проникнуть в него. Нет на свете столь хитрой науки, которая могла бы помешать моему приходу. Я побиваю уверенных в себе, греющихся в лучах своего счастья, и дарую наследство и богатство нищим и несчастным.

— Вот я и вижу, — засмеялась старуха, — что повстречала знатного господина! А раз ты такой сильный и выезд у тебя распрекрасный, подвез бы ты меня маленько! Я думала поспеть к дочерям на новогодний ужин, да заблудилась, и теперь мне, видно, придется идти по проселку всю ночь, коли ты мне не поможешь.

— Нет, об этом ты меня не проси, — ответил возница. — Лучше тебе идти по проселку, чем ехать в моей телеге.

— Пожалуй, ты прав, — снова согласилась старуха. — Думается мне, твоя лошадь сдохнет, коли я сяду. Но пусть она хоть мой узелок повезет, уж в этом ты, верно, мне не откажешь.

И, не спрашивая позволения, она быстро бросает узел на дно телеги. Но он тут же падает на дорогу, словно она положила его на клубящийся дым или стелющийся туман.

И в тот же миг она, очевидно, потеряла способность видеть телегу, так как осталась стоять на дороге, растерянная и дрожащая, не делая попытки снова заговорить с возницей.

Этот разговор снова заставил Давида Хольма немного пожалеть Георга. «Видно, здорово пришлось ему натерпеться, — подумал он. — Неудивительно, что он так переменился».

IX

Возница привел Давида Хольма в комнату с высокими зарешеченными окнами, высокими, голыми стенами без малейших украшений. Вдоль одной стены здесь стоят несколько кроватей, и только одна из них занята. В нос ему ударяет слабый запах лекарств. Возле одной постели сидит человек в форме тюремного надзирателя. Давид понимает, что очутился в тюремном лазарете.

С потолка свисает маленькая электрическая лампочка, и при ее свете он видит, что на кровати лежит больной юноша с красивым, но изможденным лицом. Едва успев бросить на него взгляд, Давид забывает, что лишь недавно испытывал известное сострадание к Георгу. Теперь он готов наброситься на него с прежней яростью.

— Что тебе здесь надо? — кричит он вне себя. — Если ты посмеешь дотронуться до того, кто лежит на этой постели, то будешь мне заклятым врагом, сам знаешь.

Возница бросает на него скорее сострадательный, нежели строгий взгляд.

— Теперь я понимаю, Давид, кто лежит здесь. Когда мы вошли сюда, я этого не знал.

— Знал ты или нет, Георг, дело не в этом, пойми только…

Но Георг делает знак рукой, и Давид тут же обрывает фразу, погружается в молчание, подавленный, охваченный неодолимым страхом.

— Нам с тобой остается лишь покоряться и слушаться, — говорит возница. — Ты не должен ни желать, ни требовать, твое дело молча ждать.

Георг надвигает капюшон на глаза, давая этим понять, что не желает с ним больше говорить. В наступившей тишине Давид слышит, что больной арестант начинает разговор с сержантом.

— Вы думаете, я смогу снова стать человеком? — спрашивает он слабым, но не сердитым и не печальным голосом.

— Ясное дело, сможешь, Хольм, — ласково, но неуверенно, — тебе нужно только сначала поправиться, главное, чтобы спал жар.

— Вы ведь знаете, сержант, я говорю вовсе не про болезнь. Я про то, смогу ли я стать другим, ведь это нелегко тому, кто осужден за убийство.

— Все будет хорошо, Хольм, ведь у тебя есть к кому идти, — отвечает надзиратель, — есть место, где тебя примут.

Лицо больного освещает добрая улыбка.

— Что сказал доктор, осмотрев меня нынче вечером?

— Ничего страшного, ничего страшного. Доктор все время говорит: «Если бы только я мог вызволить его из этих стен, я бы в два счета поставил его на ноги».

Грудная клетка узника поднимается, он втягивает воздух сквозь зубы.

— За эти стены, — бормочет он, — да, за эти стены.

— Я повторяю то, что говорил мне доктор, — продолжает сержант, — но ты не лови меня на слове, а то убежишь от нас опять, как осенью, год тому назад. Это ничего не даст, только дольше будешь сидеть, ясно тебе, Хольм?

— Не бойтесь, сержант. Я теперь стал умнее. Я теперь думаю только о том, чтобы поскорее отсидеть свой срок. А после начну новую жизнь.

— Да, в этом ты прав, теперь у тебя будет новая жизнь.

В голосе надзирателя звучат торжественные нотки.

Давид Хольм, слушая их, страдает сильнее, чем больной.

— Они заразили его в этой тюрьме, — бормочет он, в ужасе раскачиваясь всем телом. — Теперь здоровье его погублено. А какой красивый он был, какой сильный и веселый.

— А вы, сержант… — начал больной, но тут же, заметив нетерпеливый жест надзирателя, быстро спросил: — А может, мне не положено с вами разговаривать?

— Нет, сегодня ночью ты можешь разговаривать со мной, сколько тебе вздумается.

— Сегодня ночью… — говорит задумчиво больной. — Может быть, потому, что это новогодняя ночь?

— Да, — отвечает сержант, — именно потому, что для тебя начинается счастливый новый год.

— Этот человек знает, что больной умрет нынче ночью, — жалуется брат узника в бессильной ярости. — Поэтому-то он так ласков с ним.

— А вы не заметили, сержант, — продолжает больной свой прерванный вопрос, — что я переменился после побега?

— Да, ты, Хольм, стал с тех пор тихим, смирным, как овечка, у меня нет ни малейшего повода на тебя жаловаться. И все же я снова говорю тебе: не вздумай это повторить!

Больной улыбается.

— А вы не знаете, сержант, отчего со мной случилась эта перемена? Может, вы думаете, это оттого, что после побега я заболел еще сильнее?

— Да, мы, в общем-то, так и решили.

— А это вовсе не оттого, — возражает узник. — Причина тому совсем другая. Я раньше не смел об этом говорить, а сегодня ночью мне хочется рассказать вам.

— Я боюсь, однако, что ты говоришь слишком много, — говорит сержант.

Но видя, что лицо больного мрачнеет, он добавляет:

— Вовсе не потому, что мне надоело тебя слушать, я о тебе же забочусь.

— А вам здесь, в тюрьме, не показалось странным, что я вернулся добровольно? Ведь никто не знал, где я находился, а я сам явился в контору ленсмана и сдался. Вот вы, например, считаете, что я поступил странно?

— Ну, мы, конечно, подумали, что ты так намаялся, что решил сдаться добровольно.

— В самом деле, первые дни мне было лихо. Но ведь меня не было здесь целых три недели. Неужто вы думали, что я все это время сидел зимой в дремучем лесу?

— Нам пришлось так думать, раз ты сам это сказал.

Видно, что слова надзирателя позабавили больного.

— Иной раз приходится обманывать начальство волей-неволей, чтобы не подвести тех, кто тебе помог. Больше мне ничего не оставалось делать, понимаете, сержант? Тем, у кого хватило храбрости принять беглого арестанта, приютить его, нужно отплатить добром. Вы, верно, тоже так думаете.

— Ты задаешь мне вопрос, ответа на который я дать не могу, — терпеливо отвечает надзиратель.

Молодой арестант тяжело вздыхает:

— Дожить бы мне только до того дня, когда меня выпустят, и вернуться к ним, в дом на опушке леса!

Он умолкает и лежит, задыхаясь. Надзиратель смотрит на него с беспокойством. Он хватает бутылку с лекарством, но, увидев, что она пуста, встает.

— Пойду принесу еще этого снадобья, — говорит он и выходит из комнаты.

Возница тут же садится на его место возле постели. Он ставит косу так, чтобы юноша не мог видеть ее, и откидывает назад капюшон.

При виде этой страшной фигуры, сидящей рядом с его братом, Давид Хольм начинает всхлипывать жалобно, как ребенок, но сам юноша не проявляет беспокойства. Он лежит в горячке, не замечая, что рядом с ним сидит незнакомец, он думает, что это все тот же сержант.

— Это такой маленький домишко, — говорит он, задыхаясь.

— Помолчи лучше, тебе тяжело напрягаться, — успокаивает его возница. — Начальству известно все до мелочей, оно только виду не показывает.

Больной смотрит на него с удивлением.

— Да, Хольм, не делай большие глаза, — продолжает возница, — погоди-ка, я все тебе сам расскажу! Думаешь, мы не знаем, что один человек прокрался однажды утром в маленький домишко на краю большого села, надеясь, что дома никого нет? Ведь мы здесь, в тюрьме, тоже люди. Скажу тебе, что было дальше. Этот человек вошел в дом и испугался, потому что дом этот не был пуст, как он полагал. На широкой постели возле стены лежал и смотрел на него больной мальчик. Человек медленно подошел к нему, но тот закрыл глаза и лежал не шевелясь, как мертвый.

«Почему ты лежишь среди бела дня? — спросил человек. — Ты что, болен?»

Ребенок не шелохнулся.

«Не бойся меня, — продолжал человек. — Скажи только, где мне взять у вас немного еды. Я быстро поем и уйду!»

Мальчик продолжал лежать неподвижно. Тогда незнакомец вытащил из постели соломинку и пощекотал ему нос.

Мальчик чихнул, а человек засмеялся. Ребенок сначала посмотрел на него с удивлением, а после тоже принялся смеяться.

«Я хотел притвориться мертвым, — сказал он. — Ты, верно, слыхал, что, если повстречаешь в лесу медведя, нужно броситься на землю и притвориться мертвым. Тогда медведь уйдет и станет рыть тебе яму, чтобы положить тебя туда. А ты тем временем можешь улизнуть».

Тут человек покраснел от досады:

«Стало быть, ты решил, что я пойду рыть яму, чтобы уложить тебя в нее?»

«Да, это я так, по глупости, мне ведь все равно не убежать. У меня нога болит в бедре. Я даже ходить-то не могу».

Больной арестант удивляется.

— Может, ты, Хольм, не хочешь, чтобы я продолжал рассказ?

— Нет, продолжайте, мне приятно вспоминать об этом. Только я никак не пойму…

— Ничего удивительного в этом нет. Был один такой бродяга по имени Георг. Ты, верно, слыхал про него? Он узнал про эту историю, странствуя по дорогам, и рассказал ее другому бродяге. Так слухи о ней дошли до тюрьмы.

Ненадолго наступает тишина, но тут больной снова спрашивает слабым голосом:

— И что случилось потом с этим человеком и с ребенком?

— Так вот, человек этот еще раз попросил еды.

«К вам в дом, верно, заходят иной раз нищие и просят накормить их?»

«Случается», — отвечает мальчик.

«И твоя мать подает им милостыню?»

«Если у нас есть в доме еда, она кормит их».

«Вот видишь, я тоже бедняк и пришел к вам попросить, чтобы вы меня накормили. Скажи, где мне взять чего-нибудь съестного? Я много не возьму, мне бы только утолить голод».

Ребенок поглядел на него лукаво и понимающе:

«Матушка знала, что тут у нас по округе ходит беглый, и потому спрятала еду в шкаф и заперла».

«Да ты, верно, знаешь, куда она ключ положила, так скажи мне. А не то мне придется сломать шкаф».

«Да это не так просто, у нас замки крепкие».

Человек прошелся по дому, поискал ключи. Он пошарил на припечке, заглянул в ящик стола, но так и не нашел их. Мальчик тем временем сидел на постели и глядел в окно.

«Гляди, матушка идет и с ней куча народу», — воскликнул он.

Беглец одним прыжком отскочил к двери.

«Если ты сейчас выбежишь, то тут же попадешь им в лапы, — сказал мальчик, — спрячься лучше в шкаф».

Человек помедлил у двери.

«Так ведь у меня нет ключа», — возразил он.

«Да вот он!»

И мальчик протянул ему большой ключ.

Беглец взял ключ, подбежал к шкафу и отпер его.

«Бросай сюда ключ! — крикнул мальчик. — И захлопни шкаф!»

Человек послушался, и через секунду оказался запертым в шкафу. Он стоял и прислушивался к тому, что делали его преследователи. Сердце у него стучало. Он слышал, как дверь отворилась и в комнату вошло много людей.

«Здесь был кто-нибудь?» — громко спросил пронзительный женский голос.

«Да, — отвечал мальчишка, — приходил один человек сразу, как ты, матушка, ушла».

«Господи Боже мой! Господи Боже мой! — запричитала женщина. — Вот они и сказали, что видели, как он вышел из лесу и вошел сюда».

Беглец стоял и думал о мальчишке, который предал его. Хитрец заманил его в мышеловку. Он уже начал было толкать дверь, чтобы вырваться наружу, как вдруг услышал, что кто-то спросил, куда подевался беглый арестант.

«Так его теперь тут нет, — послышался звонкий голос мальчика, — он увидал, что вы идете, и убежал».

«Он взял у нас что-нибудь?» — спросила мать.

«Нет, он просил дать ему еды, а у меня ничего не было».

«А он не обидел тебя?»

«Он пощекотал мне нос соломинкой».

Беглец услыхал, как люди засмеялись.

«В самом деле?» — спросила мать с облегчением и засмеялась вместе с остальными.

«Так чего тогда нам стоять здесь и глазеть на стены?» — сказал мужской голос, и беглец услышал, что люди уходят.

«Так ты остаешься дома, Лиса?» — спросил кто-то.

«Да, сегодня я больше не хочу оставлять Бернхарда одного», — ответил голос матери.

Беглец слышал, как заперли входную дверь, и понял, что мать с сыном остались вдвоем. «Что теперь будет со мной? — думал он. — Оставаться мне здесь или попробовать выйти?» И тут он услышал шаги, кто-то подошел к шкафу.

«Не бойся, — сказал голос матери, — выходи, давай поговорим».

Она повернула ключ в замке и открыла дверцу шкафа. Человек робко вылез оттуда.

«Это он сказал, чтобы я спрятался туда», — сказал он, показывая на мальчика.

Мальчишка, довольный этим приключением, засмеялся и даже захлопал в ладоши.

«Ему до того надоело лежать одному и думать свою думу, что скоро с ним сладу не будет», — сказала мать.

Беглец понял, что она его не выдаст, потому что мальчик заступился за него.

«Ваша правда, — ответил арестант. — Я зашел сюда к вам, чтобы попросить хоть немного поесть, но ничего не нашел. Сынишка ваш не дал мне ключей. Он толковей многих, у кого здоровые ноги».

Мать поняла, что он хочет к ней подольститься, и все же осталась довольна.

«Я сперва накормлю тебя», — сказала она.

Пока беглец ел, мальчик расспрашивал его про побег, и он рассказывал обо всем откровенно. Он не готовил побег заранее, просто случай помог. Он работал на тюремном дворе, и ворота были распахнуты, ждали, что привезут несколько возов угля. Мальчик спрашивал его без конца о том, как он пробирался через город в лес. Несколько раз человек порывался уйти, но мальчик и слушать об этом не хотел.

«Да вы можете посидеть весь вечер у нас и потолковать с Бернхардом, — сказала под конец хозяйка. — Вас ищет столько людей, что бежать вам еще опаснее, чем оставаться здесь».

Беглец продолжал сидеть и рассказывать, когда вошел хозяин. В комнате было полутемно, и торпарь подумал вначале, что сын разговаривает с кем-то из соседей. «Никак, это ты, Петер, рассказываешь сказки Бернхарду?»

Мальчик начал весело смеяться.

«Нет, отец, это не Петер. Тут дело намного интереснее, садись послушай».

Отец подошел к постели, но ничего не понял, покуда сын не шепнул ему в ухо:

«Это беглый».

«Господи спаси! Что ты болтаешь, Бернхард!» — воскликнул отец.

«Это правда, — сказал сын. — Он сам рассказал мне, как прокрался через тюремные ворота, как три ночи ночевал в заброшенной лесной хижине. Я теперь все знаю».

Мать быстро зажгла лампу, и торпарь поглядел на беглого, который встал у дверей.

«Могу я услышать, что тут стряслось?» — спросил хозяин.

Мать с сыном принялись наперебой рассказывать. Торпарь был человек немолодой и рассудительный. Пока они рассказывали, он внимательно рассматривал арестанта. «Видно, бедняга совсем больной, не жилец, — подумал он, — еще одна ночь в лесной хижине, и ему крышка».

Когда все замолчали, он сказал:

«Немало людей пострашнее тебя слоняется по большим дорогам, и никто их не забирает».

«Да ведь во мне-то что страшного? Просто пьян был, а один человек сильно раздразнил меня».

Торпарь не хотел, чтобы сын слышал это, и прервал его:

«Думаю, что так оно и было».

В доме наступила тишина. Торпарь задумался, остальные со страхом смотрели на него. Никто не смел сказать ни слова, чтобы упросить его. Под конец он повернулся к жене:

«Не знаю, правильно ли я поступаю, но я, как и ты, думаю, что если наш сын спрятал его, то нам не годится его выгонять».

Итак, было решено, что беглец останется ночевать и уйдет рано утром. Но на другое утро у него был такой жар, что он едва мог стоять на ногах. Пришлось оставить его в доме на несколько недель.

Странно смотреть на двух братьев, слушающих этот рассказ. Когда возница рассказал, что беглец остался в крестьянском доме, больной лежал спокойно, вытянувшись на кровати. Казалось, боли перестали мучить его, и он погрузился в счастливые воспоминания. Другой брат смотрит подозрительно, думая, что за этим кроется какая-то западня. Время от времени он делает брату знак, чтобы тот не очень-то верил вознице, но не может привлечь его внимание.

— Врача они не смели позвать, — продолжал возница, — в аптеку за лекарством тоже пойти боялись. Пришлось больному обходиться без него. Если кто-нибудь проходил мимо и хотел зайти к ним, хозяйка выходила на крыльцо и говорила, что у Бернхарда высыпала какая-то сыпь на теле. Мол, она боится, не скарлатина ли это, и не смеет пригласить гостя в дом.

Через несколько недель беглецу полегчало, он сказал себе, что дольше не годится оставаться у этих хозяев, что ему нужно идти дальше. Мол, нельзя дольше быть обузой этим бедным людям.

И тут хозяева заговорили с ним о том, что для него было нелегко слушать. Однажды вечером Бернхард спросил его, куда он собирается отправиться, когда уйдет от них.

«Верно, пойду опять в лес», — ответил он.

«Знаете, что я вам скажу? — сказала ему тогда жена торпаря. — Ничего хорошего не выйдет из того, что вы опять отправитесь в глухомань. Будь я на вашем месте, я бы примирилась с правосудием. Что за радость бегать от людей, словно дикий зверь?»

«Так ведь и в тюрьме сидеть радости мало».

«Уж лучше отсидеть и больше горя не знать».

«Да ведь когда я бежал, мне оставалось ждать совсем недолго, а теперь, поди, прибавят срок».

«Вот беда-то, и зачем вы только бежали!»

«Нет, — горячо возражает он, — это лучший поступок за всю мою жизнь!»

Сказав это, он смотрит на мальчика и улыбается, а тот смеется и кивает ему. Беглецу нравится этот мальчишка. Ему так и хочется поднять его с постели, посадить на плечи и унести.

«Вам трудно будет видеться с Бернхардом, если вы всю жизнь будете скитаться несчастным беглецом».

«А еще труднее будет, если меня запрут в тюрьме».

Сидевший у огня торпарь вмешивается:

«Мы уже начали к вам привыкать, да только теперь, когда вы поднялись на ноги, мы не сможем вас дольше прятать от соседей. Другое дело, если бы вас честь по чести выпустили из тюрьмы».

В голове беглеца быстро проносится мысль: «Быть может, они хотят заставить меня выдать себя добровольно, потому что боятся ссориться с правосудием?»

«Я уже здоров и могу завтра уйти», — отвечает он.

«Я вовсе не к тому говорю, — ответил торпарь. — Просто вы могли бы поселиться у нас, помогать нам крестьянствовать, кабы отсидели срок».

Беглец знал, как тяжело найти место тому, кто вышел из тюрьмы, и предложение это тронуло его. Но вернуться в тюрьму ему было нелегко, и он промолчал.

В этот вечер Бернхарду было хуже обычного.

«Неужто нельзя отправить его в больницу и полечить?» — спрашивает беглец.

«Он лежал там уже много раз, да все без толку. Они говорят, что ничего не поможет, кроме морских соленых ванн, а откуда у нас на это деньги?»

«А что, туда далеко ехать?»

«Деньги нужны не только на дорогу, но и на еду, и на жилье. Нет, этого нам, ясное дело, никак не осилить».

Беглец сидит молча и думает о том, что когда-нибудь он смог бы заработать деньги Бернхарду на поездку к морю.

Он повернулся к торпарю и сказал:

«А ведь нелегко взять себе в работники бывшего арестанта».

«Я бы взял вас с удовольствием, — отвечает торпарь, — да только вы, быть может, не любите деревню, хотите жить в городе?»

«Когда я сидел в камере, то вовсе не вспоминал про город, думал только о зеленых полях и лесах».

«Когда отсидите срок, у вас гора спадет с плеч».

«Вот и я это говорю», — вмешалась жена.

«Хорошо, кабы ты спел нам, Бернхард, да только тебе, может быть, сильно нездоровится сегодня?»

«Я могу», — отвечает мальчик.

«Мне думается, твоему другу это понравится», — говорит мать.

Арестанту стало страшно, он словно бы почуял беду. Он хотел было уже просить мальчика не петь, но тот уже затянул песнь. Он пел звонким и чистым голосом, и, слушая его, беглый арестант сильнее, чем прежде, в тюрьме, почувствовал себя пожизненно заключенным, жаждущим свободы, простора, возможности двигаться.

Арестант закрыл лицо руками, но слезы сочились между пальцами и падали. «Из меня уже ничего не выйдет, — думал он, — но я должен попытаться вернуть свободу этому ребенку».

На следующий день он попрощался и ушел. Никто не спросил его, куда он идет. Они все трое сказали ему лишь: «Возвращайся к нам!»

— Да, они это сказали, — прерывает наконец больной возницу. — Знаете ли, сержант, это было единственно хорошее в моей жизни.

Некоторое время он лежит молча, две слезинки медленно катятся по его щекам.

— Я рад, что вы про это знаете, — продолжает он. — Теперь я могу говорить с вами про Бернхарда, сержант… Мне казалось, что я уже свободный… Что я был у него… Я никак не мог вообразить, что буду так счастлив нынче ночью…

Возница наклонился глубже над больным.

— Послушай меня, Хольм! — говорит он. — Что бы ты сказал, если бы смог увидеть своих друзей теперь, сию же минуту, хотя иначе, чем ты себе представлял? Если бы я предложил тебе не томиться годами, а сделал бы тебя свободным сейчас, этой ночью? Хочешь ли ты этого?

С этими словами возница откинул капюшон и сжал рукой косу.

Больной лежит и смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых загорается искра надежды.

— Понимаешь ли ты, Хольм, о чем я говорю? — спрашивает возница. — Понимаешь ли ты, что я тот, кто может открывать все тюрьмы, тот, кто может помочь тебе бежать туда, где ни один преследователь тебя не догонит?

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — шепчет узник, — а как же Бернхард? Ведь ты знаешь, я вернулся сюда, чтобы по-честному стать свободным и помочь ему.

— Ты принес ему самую большую жертву, какую только мог принести, и в награду за это срок твоего наказания сократился, великая, незыблемая свобода уже ожидает тебя. Тебе не надо больше думать о нем.

— Но ведь я обещал отвезти его к морю, — говорит больной. — Я шепнул ему на прощанье, что повезу его к морю, когда вернусь. Нужно держать слово, данное ребенку.

— Значит, тебе не нужна свобода, которую я тебе предлагаю? — спрашивает возница, поднимаясь со стула.

— Нет, нет! — восклицает юноша, хватая полы плаща возницы. — Не уходи! Ведь ты знаешь, как я томлюсь! Если бы только был кто-нибудь, кто мог бы помочь ему! Но у него нет никого, кроме меня.

Внезапно он радостно восклицает:

— Да вот же тут сидит мой брат Давид! Вот и хорошо. Я попрошу его помочь Бернхарду.

— Твой брат Давид! — презрительно говорит возница. — Нет, его ты не можешь просить защитить ребенка. Ты не знаешь, как он обошелся со своими детьми!

Он умолкает, видя, что Давид Хольм уже сидит на другой стороне кровати, готовый помочь брату.

— Давид, — говорит больной, — у меня перед глазами зеленые лужайки и огромное открытое море. Понимаешь, Давид, я сидел здесь так долго, что не могу устоять, раз мне предлагают честную свободу. Да вот только этот ребенок. Ты ведь знаешь, я обещал.

— Не беспокойся, — дрожащим голосом говорит Давид, — я не оставлю этого ребенка, этих людей, которые пожалели тебя, обещаю тебе помочь им. Выходи на свободу! Иди куда хочешь! Я позабочусь о них. Выходи спокойно из своей темницы!

После этих слов больной откидывается на подушку.

— Ты сказал ему слова смерти, Давид, — говорит возница. — Идем отсюда! Пришла пора нам уходить. Освобожденный не должен встретиться с нами, живущими в рабстве и во мраке.

X

«Если бы только Георг мог услышать мои слова сквозь этот скрип и грохот, — думает Давид, — я бы сказал ему спасибо за то, что он помог сестре Эдит и моему брату. Я не хочу слушаться его и браться за его работу, но мне хочется показать, что я понимаю, как он помог им».

Едва он подумал это, как возница, словно подслушав его мысли, дернул вожжи и придержал лошадь.

— Я лишь несчастный и неумелый возница, — говорит он. — Иной раз мне удается помочь кому-нибудь, иной раз — нет. Этих двоих мне было легко переправить через границу. Ведь одна из них жаждала попасть к Господу на небеса, а другого почти ничего не связывало с землей. Знаешь ли, Давид, — продолжает он, переходя вдруг на прежний, товарищеский тон, — сидя в этой телеге и слушая, я думал, что, если бы я мог подать людям весть, я послал бы им наставление.

— Это я могу понять, — говорит Давид Хольм.

— И знаешь ли, что не большая беда быть косцом, когда зерно на поле созрело. Но вырывать неспелые колоски, не достигшие и половины своего роста, работа жестокая и неблагодарная. Хозяйка, которой я служу, считает эту работу недостойной себя и поручает ее мне, бедному вознице.

— Я это понял, — говорит Давид Хольм.

— Если бы люди только знали, как легко переводить через границу тех, кто закончил свою работу, выполнил свой долг и почти разорвал свои земные узы, и как тяжело освободить тех, кто не успел ничего закончить и совершить и оставил на земле всех, кого любит, они, быть может, постарались бы облегчить работу возницы.

— Что-то я не пойму тебя, Георг.

— Ты только подумай, Давид! За то время, что ты был со мной, ты слыхал только про одну болезнь, а со мной так было весь год. И все потому, что эта болезнь косит неспелые колосья, урожай, снимать который приходится мне. В первое время, когда я начал править телегой Смерти, у меня постоянно не выходило из головы: «Кабы этой болезни не стало, работа моя не была бы столь тяжелой».

— Так ты это хотел бы сказать людям?

— Нет, Давид. Теперь я лучше, чем прежде, знаю, на что способны люди. Они, без сомнения, победят этого врага с помощью оружия и упорства. Они не успокоятся, покуда не освободятся от нее и от других тяжелых болезней, которые косят их, не давая созреть. Но главное не в этом.

— И как же тогда им облегчить работу возницы?

— Люди столь рьяно стремятся устроить для себя на земле все наилучшим образом, что, думается мне, придет день, когда бедность, пьянство и прочее зло, сокращающие жизнь, исчезнут. Но это не значит, что труд возницы станет тогда легче.

— Что же тогда ты хотел бы сказать людям?

— Скоро наступит новогоднее утро. И люди, проснувшись и вспомнив, что наступил новый год, будут думать о всех своих надеждах и желаниях, о своем будущем. И тут я хотел бы сказать им, чтобы они желали себе не счастья в любви, не успехов, не богатства и власти, не долгой жизни или даже здоровья. Я хотел бы, чтобы они, сложив молитвенно руки, просили у Бога лишь одного: «О Боже, дай моей душе созреть, прежде чем настанет час жатвы».

XI

Две женщины сидят, углубившись в беседу, которая длится вот уже много часов. Она прервалась лишь, когда они обе в послеобеденное время слушали мессу в помещении Армии спасения, а после снова возобновилась. Одна из женщин пытается изо всех сил пробудить в душе другой чувство мужества и умиротворения, но ей, по-видимому, это плохо удается.

— Знаете, фру Хольм, — говорит та, что пытается утешить и приободрить довольно странным образом другую, — я думаю, что теперь вам станет легче жить. Ведь он, мне кажется, сделал уже все самое плохое, что только мог. С тех самых пор, как вы снова сошлись, он все грозил вам отомстить, вот и отомстил. Но вы, верно, понимаете, что одно дело — заставить себя однажды проявить жестокость и не позволить увести детей, а другое — тешиться мыслями об убийстве и совершить его на деле. Этого, я думаю, никто не вынес бы.

— Спасибо вам, капитан, за вашу доброту, за то, что вы стараетесь утешить меня, — отвечает жена.

Но про себя она, видимо, думает: мол, если капитан Армии спасения не знает того, кто мог бы вынести подобное, то ей-то самой известен такой человек.

Видно, что капитан Армии спасения уже отчаялась, но делает еще последнюю попытку убедить несчастную.

— Вы должны, фру Хольм, принять во внимание одно обстоятельство. Не знаю, можно ли назвать грехом то, что вы несколько лет назад покинули мужа, и все же это был дурной поступок. Вы бросили его на произвол судьбы, и печальные последствия не замедлили проявиться. Но в этом году вы сделали попытку все исправить. Вы поступили так, как того хочет Господь, и потому должна произойти перемена к лучшему. Сильный шторм сразу не усмирить, но доброе дело, которое начали вы, фру Хольм, и сестра Эдит, должно принести свои плоды.

Слова капитана Армии спасения слышит теперь не только жена Давида Хольма. Пока она говорила, в комнате появились и встали у дверей Давид и его товарищ Георг, вернее, их тени.

Руки и ноги у Давида уже больше не связаны. Он следует за возницей без принуждения. Но когда он замечает, куда его привели, волна возмущения снова захлестывает его. Ведь здесь никто не собирается умирать. Зачем же его снова заставляют видеть дом и жену?

Он уже поворачивается к Георгу, чтобы с гневом спросить его, но тот делает ему знак молчать.

Жена Давида поднимает голову, кажется, будто твердая уверенность другой женщины придает ей бодрости.

— Ах, если бы можно было этому поверить! — вздыхает она.

— Нужно верить, — говорит гостья и улыбается ей. — Завтрашний день уже принесет перемены. Вот увидите, что с новым годом придет помощь.

— С новым годом? — повторяет жена Давида. — Да, ведь сегодня новогодняя ночь, я совсем об этом забыла. Который сейчас час, как вы думаете, капитан Андерссон?

— Новый год давно наступил, — отвечает капитан и смотрит на свои часы. — Уже без четверти два.

— Тогда не стоит вам сидеть здесь со мной. Идите домой и ложитесь спать. Я уже успокоилась, сами видите.

Женщина бросает на нее испытующий взгляд.

— Не уверена, что вы вполне успокоились.

— Не беспокойтесь за меня, капитан. Я знаю, что наговорила много лишнего нынче ночью, но сейчас все прошло.

— Верите ли вы, фру Хольм, что можете всецело положиться на Господа, на Его святую волю и что Он устроит все к лучшему?

— Да, — отвечает женщина, — верю.

— Я охотно бы осталась до утра, но вижу, что вы хотите, чтобы я ушла.

— Я всегда рада вам, но теперь он скоро придет, и лучше будет, если я останусь одна.

Обменявшись еще несколькими фразами, обе женщины выходят из комнаты. Давид Хольм понимает, что жена идет отворить ей ворота.

— Давид, ты слышал, что она сказала? — спрашивает возница. — Ты понимаешь, что люди знают все, что им положено знать. Им нужно только помочь, укрепить их в желании жить долго и счастливо.

Едва он успел произнести эти слова, как вернулась жена. Видно, что она собирается сдержать слово и лечь. Она садится на стул, нагибается и начинает расшнуровывать ботинок.

Она сидит внаклонку, и вдруг громко хлопают ворота. Она встает и прислушивается.

— Это он идет! — говорит она. — Точно, он.

Она подбегает к окну и вглядывается в темноту двора. Стоит у окна минуту-другую, пристально всматриваясь. Когда же она отходит от окна и идет назад, они видят, как сильно изменилось ее лицо. Оно стало серым, глаза, губы словно посыпаны пеплом. Движения стали неловкими, неуверенными, губы слегка дрожат.

— Мне этого не вынести, — шепчет она, — не вынести.

— Я должна уповать на Господа, — говорит она, останавливаясь посреди комнаты, — они велят мне уповать на Господа. А разве я не молила Его, не звала? Что я должна делать, как вести себя, чтобы Он помог мне?

Она не плачет, но слова ее сплошной стон. Видно, что она в крайнем отчаянье и сама не знает, что делает.

Давид Хольм наклоняется вперед, пристально смотрит на нее и вдруг вздрагивает от пронзившей его мысли.

Жена не идет, а, едва волоча ноги, добирается до постели в углу комнаты, где спят ее двое детей.

— Жаль их, — говорит она, склоняясь над ними, — они такие красивые.

Она садится рядом с ними на пол и долго смотрит сначала на одного, потом на другого.

— Но мне надо уходить отсюда, а оставить их здесь я не могу.

Она как-то неловко и непривычно гладит каждого из них по голове.

— Не сердитесь на меня за это. Я не виновата.

Она продолжает еще сидеть на полу и гладить детей, когда ворота снова хлопают. Она опять вздрагивает и сидит неподвижно, выжидая, пока не убеждается, что пришел кто-то другой, не ее муж. Потом она торопливо встает.

— Мне нужно спешить, — таинственно шепчет она детям. — Я быстро это сделаю, лишь бы он не помешал мне.

Однако она ничего не делает, а лишь ходит по комнате взад и вперед.

— Что-то говорит мне, что нужно подождать до утра, — бормочет она вполголоса, — но что это даст? Завтра будет такой же день, как и все остальные. С чего бы это ему завтра смягчиться?

Давид Хольм думает про мертвое тело, лежащее на дорожке в церковном садике, которое скоро зароют, как ни на что более не годное. И ему почти хочется, чтобы жена узнала, что ей не надо более его бояться.

Снова слышится слабый шум. Это хлопает какая-то дверь в доме, ее открывают и закрывают. И снова жена начинает дрожать, вспоминая о том, что она собирается сделать. Она, шаркая ногами и дрожа всем телом, подходит к печке и кладет в нее дрова, чтобы развести огонь.

— Ничего, если он придет и увидит, что я развожу огонь, — говорит она, словно в ответ на чье-то возражение. — Могу же я в новогоднее утро сварить себе чашку кофе, чтобы не заснуть, дожидаясь его!

Слыша эти слова, Давид Хольм испытывает большое облегчение. Он снова недоумевает, зачем Георг привел его сюда. Здесь никто не собирается умирать. И больных здесь нет.

Возница стоит неподвижно, надвинув капюшон на глаза. Он так глубоко погружен в раздумье, что задавать ему сейчас вопросы бесполезно.

«Он хочет, чтобы я поглядел на своих в последний раз, — думает Давид. — Быть может, мне больше никогда не придется повстречать их».

— И это меня вовсе не печалит, — говорит он в первый момент, ему кажется, что в его сердце есть место лишь одному, и все же он подходит к постели на полу, где лежат его дети.

Он стоит и смотрит на них, и в голову ему вдруг приходит мысль о мальчишке, которого его брат любил так сильно, что добровольно вернулся в тюрьму. И ему становится горько, оттого что он не может так любить своих детей.

«Пусть они все же будут счастливы в этом мире! — думает он с внезапной слабостью. — Завтра они обрадуются, когда узнают, что им больше не придется бояться меня».

«Какими людьми они станут? — думает он с интересом, какого раньше к ним не проявлял, и ему вдруг становится страшно, что они станут такими же, как он. — Уж я-то был невезучим!»

«Не знаю, — продолжает он думать, — не могу понять, почему я раньше не думал о них. Кабы можно было, я хотел бы вернуться и сделать из них честных людей».

Он стоит, прислушиваясь к тому, что чувствует его сердце.

— Странно, но я больше не питаю к ней ненависти, — бормочет он. — Мне хотелось бы, чтобы она была счастлива после всего, что ей пришлось выстрадать. Кабы я мог, я вернул бы ей мебель. Хотелось бы, чтобы она по воскресеньям ходила в церковь нарядная. Но ведь теперь, когда я не буду им мешать, ей будет хорошо. Думается, Георг привел меня сюда, чтобы я порадовался тому, что умер.

В этот момент он сильно вздрагивает. Углубившись в свои мысли, он уже было перестал следить за тем, что делает жена. А сейчас он тихо вскрикивает от ужаса.

Она снимает с полки над плитой банку и насыпает немного молотого кофе в кофейник. Потом достает из-за пазухи пакетик с белым порошком и тоже сыплет его в воду.

Давид Хольм таращит на нее глаза, отказываясь понимать, что она делает.

— Увидишь, Давид, этого хватит, — говорит она, поворачиваясь к двери, словно обращаясь к нему. — Этого хватит на детей и на меня. Я не могу больше смотреть на то, как они тают с каждым днем. Если ты еще задержишься на часок, то все будет сделано по твоему желанию до того, как ты воротишься.

Муж больше не может стоять и слушать. Он бросается к вознице.

— Георг! — молит он. — О Господи, Георг, неужто ты не слышишь?

— Слышу, Давид, — отвечает возница. — Ведь я стою здесь. Должен стоять. Это мой долг.

— Но пойми же ты, Георг! Дело не только в ней. Но и в детях. Она хочет забрать с собой детей.

— Да, Давид. Она хочет взять с собой твоих детей.

— Но это не должно случиться! Это бессмысленно! Неужто ты не можешь дать ей понять, что это не имеет смысла?

— Ты просишь невозможного, Давид! У меня нет власти над живыми!

Но Давид Хольм не дает запугать себя, он бросается на колени перед возницей.

— Подумай о том, что прежде ты был моим другом, моим товарищем, не дай этому случиться! Не дай этому пасть на мою голову! Не дай этим несчастным беднякам умереть!

Он смотрит на Георга, ожидая ответа, но тот лишь мотает головой.

— Я сделаю для тебя все, что могу, Георг. Я отказался сменить тебя и стать возницей, но теперь с радостью соглашусь, только не заставляй меня пройти через это. Ведь они оба еще совсем малы, я вот стоял здесь и желал быть живым, чтобы сделать из них людей. А она… она же потеряла разум этой ночью. Она не знает, что делает. Сжалься над ней, Георг!

Но возница продолжает стоять, неподвижный и неумолимый, и лишь слегка отворачивается от него.

— Ведь я одинок, совсем одинок. Я не знаю, кого мне просить. Молить мне Бога-Отца или Христа? Я только что пришел в этот мир. Кто здесь власть имущий? Кто скажет мне, кому молиться?

О, я, бедный грешник, молю Того, кто властвует над жизнью и смертью. Я недостоин взывать к Тебе с мольбой. Я нарушал все Твои заповеди и законы. Но погрузи меня в кромешный мрак! Дай мне исчезнуть совершенно! Сделай со мной, что хочешь, но пощади их!

Он умолкает и ждет ответа. Но слышит лишь слова жены, которая говорит сама с собой:

— Ну вот он растаял, и вода вскипела, остается лишь немного остудить.

И тут Георг склоняется над ним. Его капюшон откинут, лицо освещает улыбка.

— Давид, — говорит он, — если ты в самом деле раскаялся, то, возможно, есть выход, чтобы спасти их. Ты сам должен сказать жене, что ей не нужно больше тебя бояться.

— Но она не сможет услышать меня. Или все-таки сможет?

— Нет, не такого, каков ты сейчас. Ты должен вернуться к тому Давиду Хольму, который лежит в саду возле церкви. По силам ли это тебе?

Давид Хольм вздрагивает от ужаса. Жизнь человеческая предстает перед ним как нечто удушающее, убивающее. Неужто свободное растение души должно снова стать человеком? Счастье ждет его лишь в мире ином. Но он не колеблется ни мгновенья.

— Если я могу, если я свободен… я думал, что должен…

— Да, ты прав, — отвечает Георг, и лицо его радостно сияет. — Ты должен стать возницей Смерти на весь этот год, если другой не станет делать эту работу за тебя.

— Другой? — спрашивает Давид. — Кто станет жертвовать собой ради такого ничтожества, как я?

— Давид, ты знаешь, что есть человек, который никогда не переставал каяться в том, что сманил тебя с честного пути. Быть может, этот человек захочет выполнять за тебя эту работу, радуясь, что ему больше не придется болеть за тебя душой!

Не давая Давиду Хольму времени опомниться, возница склоняется над ним и смотрит чудесно сияющими глазами ему в лицо:

— Старый друг, Давид Хольм, постарайся изо всех сил! А я останусь здесь и дождусь тебя. У тебя мало времени.

— Ну а как же ты, Георг?

Возница прерывает его властным движением руки, которому нельзя не повиноваться. В тот же миг он надвигает капюшон на глаза и звонко произносит:

— Ты, узник, войди снова в свою темницу!

XII

Давид Хольм приподнялся на локте и огляделся. Фонари погасли, но небо прояснилось, и светила луна. Он без труда понял, что лежит в церковном садике на увядшей траве под сенью черных липовых ветвей.

Не задумываясь ни на минуту, он поднялся на ноги. Он чувствовал себя бесконечно слабым, его тело будто парализовано, голова кружилась, и все же ему удалось подняться с земли. Вот он, шатаясь, пустился в путь по аллее, но, сделав несколько шагов, схватился за дерево, чтобы не упасть.

«Я не смогу, — думал он. — У меня не хватит сил на то, чтобы явиться вовремя». У него ни на мгновение не возникло чувство, что все, только что случившееся с ним, нереально. Он ясно и полно представлял себе все события минувшей ночи.

«В моем доме стоит возница с косой, — подумал он. — Я должен торопиться!»

Он оторвал руку от дерева, за которое держался, и сделал несколько шагов, но слабость снова одолела его, и он упал на колени.

И в этот момент он, оставленный всеми, почувствовал, как что-то легко прикоснулось к его лбу. Он не знал, была ли то рука, или губы, или край легчайшей одежды, но этого было достаточно для того, чтобы все его существо пронизало блаженство.

— Она вернулась ко мне! — ликовал он. — Она снова со мной. Она защитит меня.

Он простер руки к небу в восторге, оттого что возлюбленная любит его, оттого что любовь к ней переполнила его сердце, даже после того, как он вновь обрел жизнь земную.

Он услышал за собой шаги в пустынной ночи. Это шла невысокая девушка, голову которой скрывала большая шляпа сестры Армии спасения.

— Сестра Мария! — воскликнул он, когда она поравнялась с ним. — Сестра Мария, помогите мне!

Видимо, узнав голос, она робко покосилась на него и поспешила дальше, не обращая никакого внимания на его слова.

— Сестра Мария, я не пьян. Я болен. Помогите мне дойти домой.

Она вряд ли поверила его словам, однако тут же подошла к нему, помогла подняться, и он пошел, опираясь на нее.

Итак, он снова был на пути к дому, но как медленно тянулось сейчас время! Несчастье с ними могло уже произойти в любую минуту. Он остановился.

— Сестра Мария, вы очень помогли бы мне, если бы пошли раньше меня ко мне домой и сказали бы моей жене…

— И сказала бы, что ее муж вернется домой пьяный, как всегда? К этому ей, очевидно, не привыкать.

Он закусил губу и молча пошел вперед, изо всех сил стараясь прибавить шагу, но его окоченевшее тело отказывалось слушаться.

Вскоре он сделал новую попытку уговорить ее пойти вперед него.

— Мне приснился сон, — сказал он, — будто я видел, как умирала сестра Эдит, и что вы, сестра Мария, сидели подле нее… Мне приснились также мои, у меня дома… Жена этой ночью не в себе. Вот я и прошу вас, сестра Мария. Если вы не поспешите, она может что-нибудь сделать с собой.

Он говорил тихо и сбивчиво. Сестра Мария не отвечала, она все еще думала, что он пьян.

И все же она продолжала вести его. Он сознавал, что ей стоило большого труда заставить себя помогать тому, кого она считала причиной гибели сестры Эдит.

Он продолжал ковылять к дому, как вдруг его охватил новый страх. Как он сможет заставить жену, которая боится его, поверить ему, раз даже сестра Мария…

Наконец они остановились у ворот дома, где он жил, и сестра Мария помогла ему отворить их.

— Теперь-то уж вы, Хольм, верно, сами справитесь?

— Будьте так добры, крикните жену, чтобы она спустилась и помогла мне.

Сестра Мария пожала плечами.

— Знаете что, в другой раз я, быть может, и помогла бы вам, но нынче ночью у меня на это нет никакой охоты. С меня довольно.

В голосе ее послышались всхлипывания, она замолчала и поспешила прочь.

Карабкаясь по крутой лестнице, он боялся, что опоздал. Да и как он мог заставить жену поверить ему?

Он уже готов опуститься на ступеньку от слабости и отчаянья, как вдруг снова чувствует чье-то легкое и ласковое прикосновение ко лбу. «Она здесь, со мной, — думает он. — Она охраняет меня». Мысль об этом придала ему силы, и он поднялся на верхнюю ступеньку.

Когда он открыл дверь, то увидел ее почти у самого порога — казалось, она спешила запереть дверь, чтобы он не смог войти. Увидев, что опоздала, она быстро попятилась к плите и встала к ней спиной, будто хотела что-то спрятать и защитить. Лицо у нее было такое же мертвенно-неподвижное, как в тот момент, когда он уходил, и он тут же сказал сам себе: «Она еще не успела это сделать. Я пришел вовремя». Он бросил быстрый взгляд на детей, чтобы убедиться в этом. «Они еще спят. Она не сделала этого. Я пришел вовремя», — повторяет он.

Он протянул руку туда, где недавно стоял Георг, и почувствовал, что ее пожала чья-то рука.

— Спасибо! — тихо говорит он, голос его задрожал, и глаза внезапно заволокла пелена.

Шатаясь, он пересек комнату и опустился на стул. Он видел, что жена следит за его движениями так, будто в дом вошел дикий зверь. «Она тоже решила, что я пьян», — подумал он.

Чувство безнадежности вновь овладело им. Он бесконечно устал и хотел отдохнуть. В задней комнатушке была кровать, и ему так хотелось растянуться на ней, а не сидеть столбом. Но он не смел туда идти. Ведь стоило ему повернуться к жене спиной, как она выполнила бы задуманное. Он должен был оставаться здесь и караулить ее.

— Сестра Эдит умерла, — начал было он, — я был у нее. Я обещал ей, что буду добр к тебе и детям. Завтра ты сможешь отослать их в приют.

— Полно врать! — оборвала его жена. — Густавссон был здесь и сказал капитану Андерссон, что сестра Эдит умерла и что ты так и не пришел к ней.

Сидя на стуле, Давид Хольм как-то обмяк и, к своему удивлению, заплакал. Его угнетала бесполезность возвращения в мир вялых мыслей и закрытых глаз. Уверенность в том, что ему никогда не преодолеть стены, воздвигнутые его собственными поступками, отнимала у него силы. Жажда, бесконечная жажда сейчас, немедля соединиться с душой, витавшей где-то рядом, и невозможность этого заставляла его лить слезы.

Сквозь сотрясавшие его рыдания он услышал голос жены:

— Ты плачешь, Давид? — спросила она.

Он поднял к ней лицо, мокрое от слез.

— Я хочу стать лучше, — сказал он сквозь зубы, как будто гневался. — Хочу стать честным человеком, но никто мне не верит. Как же мне не плакать?

— Нелегко поверить тебе, Давид, — сказала она, еще колеблясь. — Но я верю, раз ты плачешь. Теперь я верю тебе.

Словно в доказательство своих слов, она села на пол у его ног и уткнулась головой в его колени.

Она сидела так с минуту неподвижно и тоже начала всхлипывать.

Он вздрогнул:

— Ты тоже плачешь?

— Я не могу не плакать. Не смогу стать счастливой, покуда не выплачу все свое горе.

И в этот момент Давид Хольм снова ощутил на лбу легкий холодок. Слезы перестали литься по его лицу, и оно осветилось таинственной смутной улыбкой.

Он исполнил первое, что ему было предназначено этой ночью. Ему осталось помочь ребенку, которого любил его брат. Ему осталось показать таким людям, как сестра Мария, что сестра Эдит не ошибалась, подарив ему свою любовь. Ему осталось поднять из руин свой очаг. Ему осталось передать людям завет возницы. Когда же он все это исполнит, то сможет отправиться к ней, к любимой, желанной.

Он чувствовал себя бесконечно старым. Он стал терпеливым и покорным, как старики. Он не смел ни надеяться, ни желать, а лишь, сжимая руки, шептал новогоднюю молитву возницы:

— О Господи, дай душе моей созреть, прежде чем настанет час жатвы!

― ПРЕДАНИЕ О СТАРОМ ПОМЕСТЬЕ ―

(перевод Ф. Золотаревской)

Глава первая

Это случилось погожим осенним днем в конце тысяча восемьсот тридцатого года. В ту пору был в Упсале высокий, желтый двухэтажный дом, стоявший одиноко посреди небольшой лужайки на самом краю города. Дом был весьма унылый и непривлекательный, но его неприглядность скрашивалась густым диким виноградом, который здесь, на солнечной стороне, расползся так высоко по желтому фасаду, что обрамлял три окна верхнего этажа.

В комнате у одного из этих увитых диким виноградом окон сидел студент и пил свой утренний кофе. Это был высокий красивый юноша благородной наружности. Его прекрасные вьющиеся волосы были откинуты назад, и лишь одна непокорная прядь то и дело падала ему на лоб. Одет он был в удобное, просторное платье, сидевшее, однако, на нем весьма элегантно.

В комнате у него было уютно. Тут находились прекрасный диван, мягкие стулья, большой письменный стол и превосходные книжные полки, на которых, впрочем, почти не было книг.

Не успел он допить кофе, как к нему явился другой студент. Это был малый совсем иного склада — плотный, широкоплечий коротышка, краснолицый и уродливый, с жидкой шевелюрой и грубой кожей.

— Послушай, Хеде, — сказал он, — я пришел к тебе для серьезного разговора.

— У тебя неприятности?

— Да нет, речь не обо мне, — ответил гость, — это скорее тебя касается. — Он умолк и смущенно потупился. — Чертовски неприятно начинать этот разговор, — сказал он.

— Ну так и не начинай, — посоветовал Хеде.

Эта преувеличенная серьезность показалась ему несколько комичной, и он с трудом удерживался от смеха.

— Вот этого-то как раз я и не могу, — возразил гость, — мне, в сущности, давно уже следовало поговорить с тобой, да все, знаешь ли, неловко было. Я боялся, что ты подумаешь: с какой стати этот Густав Олин, сын одного из моих арендаторов, позволяет себе читать мне мораль.

— Бог с тобой, Олин, — сказал Хеде, — оставь эти мысли. Вовсе я так не подумаю. Ведь у меня самого дед был крестьянином.

— Да, но про это уже все давным-давно забыли.

Он сидел перед Хеде, по-мужицки тяжеловесный и медлительный, и все больше давала себя знать его крестьянская порода, словно это могло помочь ему одолеть замешательство.

— Как подумаю, сколь велика разница между нашими семействами, так мне кажется, что я должен помалкивать, а как вспомню, что это твой отец дал мне средства на ученье, так мне начинает казаться, что молчать я не вправе.

Хеде дружелюбно посмотрел на него.

— Ну так говори же, облегчи душу! — подбодрил он гостя.

— Дело вот в чем, — начал Олин, — я постоянно слышу от людей, что ты бездельничаешь. Говорят, за все четыре семестра, что ты провел тут в академии, ты ни разу не удосужился даже книгу раскрыть. Только и знаешь, что целыми днями пиликать на скрипке. И это похоже на правду, потому что, когда ты ходил в школу в Фалуне,[13] ты и тогда ничем иным заниматься не хотел. Правда, там тебя заставили взяться за ум.

Хеде выпрямился на стуле с несколько принужденным видом. Олин казался совсем убитым, но все-таки продолжал с отчаянной решимостью:

— Ты, видно, полагаешь, что владелец такого поместья, как Мункхюттан, может жить, как ему вздумается. Захочет — будет заниматься, не захочет — не будет. Сдал экзамен — ладно, не сдал — тоже не беда. Оно и понятно. Ты ведь ни о чем ином и не помышляешь, как стать помещиком и коротать весь свой век у себя в имении. Я-то ведь знаю твои мысли.

Хеде молчал, и Олину казалось, что он и его видит в том же ореоле знатности и благородства, каким в его глазах всегда были окружены родители Хеде, советник и советница.

— Только ведь имение Мункхюттан уже не то, что в прежние времена, когда рудник приносил доход, — несмело продолжал Олин, — это уже и советнику было известно, потому-то он и распорядился перед смертью, чтобы тебя отправили учиться. Советница, бедняжка, тоже знает об этом, да и весь приход, по сути дела, знает. Один ты ни о чем не ведаешь.

— Так ты полагаешь, мне неизвестно, что рудник давно выработан? — с чуть заметным раздражением спросил Хеде.

— О нет, — возразил Олин, — это-то тебе известно. Но ты не знаешь другого. Имение ваше на грани разорения. Ну посуди сам, можно ли у нас, в Западной Далекарлии, прокормиться одним сельским хозяйством? Не пойму, отчего советница скрывает от тебя положение дел? Правда, закладывать поместье пока надобности нет, поэтому ей не нужно посвящать тебя в свои дела. Однако все знают, что она живет в стесненных обстоятельствах. Говорят, она ездит по соседям и занимает деньги в долг. Видно, не хочет тревожить тебя своими заботами, надеется продержаться до твоих выпускных экзаменов. Она не хочет продавать имение до тех пор, пока ты не кончишь курс и не сможешь обзавестись новым домом.

Хеде вскочил со стула и прошелся по комнате. Потом остановился перед Олином.

— Какой ты, однако, вздор городишь, братец! Ведь мы же богаты.

— Знаю, знаю, в наших краях вы все еще слывете богачами, — сказал Олин, — но ты ведь понимаешь, что никаких богатств не хватит, если все из дома и ничего в дом. Когда рудник приносил доход — тогда было дело иное.

Хеде снова сел на стул.

— Моя мать должна была бы уведомить меня обо всем этом. Я благодарен тебе, Олин, за заботу, но уверен, что ты дал запугать себя досужим сплетникам.

— Ну да, я так и думал, что ты ни о чем не подозреваешь, — упрямо возразил Олин. — Дома в Мункхюттане советница бережет каждый грош, чтобы послать тебе денег в Упсалу и чтобы ты по-прежнему жил беспечно и весело, когда приезжаешь домой на каникулы. А ты тем временем тут бездельничаешь, не подозревая о том, что тебе грозит. Не мог я больше спокойно наблюдать, как вы обманываете друг друга. Ее милость думает, что ты тут прилежно учишься, а ты думаешь, что она по-прежнему богата. Не имею я права своим молчанием губить всю твою будущность.

Хеде немного посидел в раздумье, а затем встал и с грустной улыбкой протянул Олину руку.

— Ты ведь понимаешь, что я верю тебе. Просто мне не хочется этому верить.

Олин, просияв, пожал протянутую руку.

— Пойми, Хеде, еще не все потеряно. Тебе надо только приналечь на занятия. С твоей головой ничего не стоит кончить курс за каких-нибудь семь-восемь семестров.

Хеде выпрямился.

— Будь покоен, Олин, — сказал он, — теперь-то уж я возьмусь за ум!

Олин встал и пошел к двери, но как-то нерешительно. На полпути он остановился и снова обернулся к Хеде.

— У меня к тебе еще одно дело, — начал он, вконец смутившись. — Я прошу тебя отдать мне скрипку на то время, что ты будешь заниматься.

— Отдать тебе скрипку?

— Ну да, завернуть ее в шелковый платок, запереть в футляр и дать мне унести ее, иначе все твои благие намерения пойдут прахом. Я знаю, что стоит мне выйти за дверь, как ты тотчас же схватишь скрипку и начнешь играть. Ты слишком привык к ней, и если скрипка останется у тебя, ты не сможешь устоять против искушения. В таких случаях человеку с собой не совладать.

Хеде колебался.

— Что за вздор! — сказал он.

— И вовсе не вздор. Ты же знаешь, что тягу к скрипке ты унаследовал от советника, она у тебя в крови. И с тех пор, как ты тут в Упсале стал сам себе хозяином, ты только и делал, что играл. Ты и квартиру нанял на отшибе, чтобы никого не беспокоить своей игрой. В этом деле ты себе не помощник. Так что отдай мне скрипку!

— Верно, — согласился Хеде. — Раньше так оно и было. Но теперь речь идет о моем поместье, а оно мне дороже, чем скрипка.

Но Олин стоял на своем и требовал отдать ему скрипку.

— Ну что толку, если я тебе ее отдам? — возражал Хеде, — захочу играть, так и за другой скрипкой ходить недалеко.

— Знаю, — отвечал Олин, — но другая скрипка не так опасна. Опаснее всего для тебя вот эта, твоя старая итальянская скрипка. И к тому же я хочу предложить, чтобы ты позволил мне запирать тебя в первые дни. Пока ты не втянешься в работу.

Олин долго упрашивал Хеде, но тот все упирался. Что за нелепая затея — стать арестантом в собственной комнате!

Олин густо покраснел.

— Я должен унести скрипку, — сказал он, — иначе весь наш разговор впустую.

Он вновь заговорил горячо и взволнованно.

— Не хотелось бы мне упоминать об этом, да, видно, придется. Я ведь знаю, что ты рискуешь не только поместьем. Прошлой весной я видел тут, на выпускном балу, одну девушку. Говорили, что она помолвлена с тобой. Сам-то я никогда не танцую, но я от души радовался, наблюдая, как она порхает в танце, сияющая и прекрасная, как полевой цветок. И когда я услышал, что она твоя невеста, мне стало жаль ее.

— Вот как?

— Ну да, я же понял, что из тебя ничего путного не выйдет, если ты и дальше будешь так себя вести. И я поклялся в душе, что этому юному созданию не придется всю жизнь прозябать в девицах, дожидаясь тебя. Я не хочу, чтобы она высохла в ожидании. И я не хотел бы повстречать ее через несколько лет с заострившимися чертами и скорбной складкой у рта…

Он запнулся под испытующим взглядом Хеде.

Но Гуннар Хеде уже понял, что Олин влюблен в его невесту. Его глубоко тронуло, что приятель тем не менее стремится его спасти, и под влиянием этого чувства он наконец сдался на уговоры и вручил Олину футляр со скрипкой.

После ухода Олина Хеде целый час трудился как одержимый, но затем он отшвырнул от себя книгу. Что толку в этих занятиях! Он кончит курс через три или четыре года, а кто может поручиться, что за это время имение не будет продано?

И вдруг он почти со страхом почувствовал, до чего дорого ему это старое родовое гнездо. Он был попросту очарован им. Каждая комната, каждое дерево вдруг возникли перед его взором. Без всего этого не будет ему счастья!

И он принужден корпеть тут над книгами в то время, как все это может пойти с молотка! Беспокойство все больше овладевало им, кровь застучала в висках, как в приступе лихорадки. И он был вне себя оттого, что не может взять в руки скрипку и успокоить себя игрой.

— О Господи! — воскликнул он. — Этот Олин добьется того, что сведет меня с ума! Сперва преподнести мне такую весть, а потом отнять у меня мою скрипку! Такой человек, как я, должен чувствовать в руках смычок и в горе, и в радости. Надо что-то делать, надо придумать, как раздобыть денег, но голова моя пуста. Без скрипки я не могу думать.

Хеде был в ярости, оттого что вынужден сидеть тут взаперти со своими книгами. Что за безумие — не спеша готовиться к экзамену, в то время как ему нужны деньги, деньги, деньги!

Мысль о том, что он заперт, сводила его с ума. Он был так зол на Олина, который затеял эту глупость, что боялся не выдержать и прибить его, когда тот вернется.

Ясное дело, он стал бы играть, будь при нем скрипка, но ведь это-то как раз то, что ему сейчас нужно. Вся кровь в нем кипела, казалось, он вот-вот сойдет с ума. И в тот самый момент, когда Хеде изнемогал от желания взять в руки скрипку, перед его домом заиграл бродячий музыкант. Это был старый слепец, который играл фальшиво и невыразительно, но Хеде при первых же звуках скрипки пришел в такое волнение, что на глазах у него выступили слезы, а руки сжались в кулаки.

В следующее мгновение он подбежал к распахнутому окну и по дикому винограду, как по веревке, спустился вниз. Он не испытывал угрызений совести из-за того, что бросил занятия. Ему казалось, что скрипка для того и появилась у него под окном, чтобы утешить его в горе.

Наверное, никогда и ни о чем не просил Хеде так униженно, как молил он теперь о том, чтобы старый слепец дал ему поиграть на скрипке. Он снял перед ним шапку и стоял с обнаженной головой, хотя старик все равно был слеп, как крот.

Старый музыкант, похоже, не понимал, чего от него хотят. Он вопросительно повернулся к девочке-поводырю. Хеде поклонился маленькой нищенке и повторил свою просьбу. Девочка смотрела на него во все глаза. Взгляд этих огромных, серых глаз был столь пристальным, что Хеде почти физически ощущал его на себе. Вот он коснулся его воротника и оглядел свеженакрахмаленное жабо, затем устремился на тщательно отутюженный сюртук и наконец остановился на вычищенных до блеска сапогах.

Никогда еще Хеде не подвергался столь внимательному осмотру. Ему показалось, что осмотр закончился не в его пользу, но на самом деле это было не так.

У девочки была необычная манера улыбаться. Личико ее было так серьезно, что когда на нем появлялась улыбка, возникало впечатление, будто оно повеселело впервые в жизни. И вот теперь одна из этих нечастых улыбок тронула ее губы. Она взяла у старика скрипку и вручила ее Хеде.

— Сыграйте вальс из «Вольного стрелка»,[14] — сказала она.

Хеде был несколько озадачен тем, что именно сейчас он должен играть вальс, но ему, в сущности, было все равно, что играть, лишь бы чувствовать под пальцами смычок. Ничего другого ему не нужно было. И скрипка тотчас же принялась утешать его.

Она заговорила с ним слабым, надтреснутым голосом.

«Я всего лишь скрипка нищего музыканта, — говорила она. — Но какова бы я ни была, я служу опорой и утешением бедному слепцу. Я для него и свет, и краски, и зрение. Я утешаю его в его мраке, бедности и старости».

Хеде почувствовал, как невыносимая тяжесть, томившая его душу и убивавшая его надежды, стала потихоньку ослабевать.

«Ты молод и здоров, — говорила ему скрипка, — ты можешь действовать, можешь бороться. И ты способен удержать то, что готово уплыть из твоих рук. Почему же ты так пал духом и отчаялся?»

Хеде играл, опустив глаза в землю, но теперь он поднял голову и оглядел тех, кто собрался вокруг него. Это была небольшая группа детей и уличных зевак, привлеченных звуками музыки.

Впрочем, сбежались они не только ради музыки. У бродячего музыканта и его спутницы были компаньоны.

Напротив Хеде стоял человек в расшитом блестками цирковом трико и с обнаженными руками, которые он скрестил на груди. На первый взгляд, он показался Хеде старым и изможденным, но потом он увидел, что это молодец с могучей грудью и длинными усами. Рядом с ним стояла его жена, маленькая и толстая особа далеко не первой молодости, впрочем, необычайно гордая своим костюмом с блестками и с пышными газовыми юбочками.

При первых же звуках музыки они застыли на месте, отсчитывая такт, а затем, с обворожительной улыбкой на устах, взялись за руки и, ступив на небольшой лоскутный коврик, начали представление.

Хеде обратил внимание на то, что во время всех эквилибристических кульбитов, которые они показывали, женщина почти не двигалась и работал, по сути дела, один только ее муж. Он перескакивал через нее, ходил колесом, делал антраша. Она же только тем и занималась, что посылала публике воздушные поцелуи. Впрочем, Хеде не обращал на них особого внимания. Смычок его так и летал по струнам. Он говорил ему о счастье, которое заключено в борьбе и победе. Он, можно сказать, считал Хеде счастливчиком из-за того, что все его благополучие теперь поставлено на карту. Хеде играл, чтобы вселить в себя надежду и мужество, и ему было не до старых акробатов.

Но вдруг он заметил в них какое-то беспокойство. Они больше не улыбались и не посылали публике воздушных поцелуев. Акробат сделал неудачный прыжок, а жена его стала покачиваться под звуки вальса.

Хеде играл все увлеченнее. Он бросил на полпути «Вольного стрелка» и заиграл старинную народную танцевальную мелодию, из тех, от которых и стар и млад сходили с ума на деревенских пирушках.

Пожилые акробаты все больше теряли самообладание. Дыхание их участилось. И вот наступил момент, когда они больше не в силах были устоять перед этой зажигательной музыкой. Одним прыжком они очутились в объятиях друг друга и закружились в вальсе прямо на лоскутном коврике.

Ах, как они танцевали! Как танцевали! Они делали пробежку короткими семенящими шажками, а потом принимались кружить маленькими плотными кругами, почти не выходя за края коврика. Лица их сияли от наслаждения и восторга. Молодая страсть и любовный жар охватили этих пожилых людей.

Толпа зрителей пришла в полный восторг от их танца. Маленькая серьезная спутница слепого музыканта улыбалась во весь рот, и Хеде почувствовал необычайное волнение.

Подумать только, какие чудеса может творить в его руках скрипка! Точно бес вселяется в людей. Огромной силой владеет он, и в любой момент сможет ею воспользоваться.

Всего лишь два-три года обучения за границей у какого-нибудь известного мастера, и он сможет разъезжать по свету, добывая своей игрой деньги, славу, известность.

Гуннару Хеде подумалось, что эти акробаты именно для того и появились здесь, чтобы внушить ему такую мысль. Теперь путь для него открыт и ясно обозначен.

И он сказал себе: «Я хочу и стану музыкантом, я должен им стать. Это не то что корпеть над книгами. Я могу завораживать людей своей игрой, и я стану богатым».

Хеде кончил играть. Бродячие артисты подошли к нему и принялись расточать ему комплименты.

Мужчина сказал, что его зовут Блумгрен. Это его настоящее имя, но в цирке он выступал под другими именами. Он и его жена — старые цирковые артисты. Фру Блумгрен когда-то называлась мисс Виола, она была наездницей. Но даже и сегодня, когда они покинули цирк, они продолжают оставаться артистами, пламенно преданными искусству. Он только что сам мог в этом убедиться. Именно поэтому они не в силах были устоять на месте при звуках его скрипки.

Несколько часов Хеде ходил по дворам вместе с акробатами. Он не мог расстаться со скрипкой, и к тому же ему льстило восхищение старых акробатов. Он решил испытать себя. «Я хочу увидеть, есть ли во мне талант, могу ли я вызывать восторги публики и заставлять детей и уличных зевак ходить за мной по пятам». По дороге господин Блумгрен набросил на себя старое, поношенное пальто, а фру Блумгрен закуталась в коричневый широкий плащ, и в таком виде шли они, беседуя, рядом с Хеде.

Господин Блумгрен не хотел говорить о той славе, которой они с госпожой Блумгрен пользовались в былые времена, когда работали в настоящем цирке. Но директор уволил фру Блумгрен под тем предлогом, что она слишком располнела. Господин Блумгрен не был уволен, но он сам потребовал расчета. Да и кто мог ожидать, что он останется служить у директора, который уволил его жену!

Фру Блумгрен жить не может без искусства, и ради нее господин Блумгрен решил стать вольным артистом, с тем чтобы она могла продолжать выступления. Зимой, когда давать представления на улице невозможно из-за холодов, они выступают в небольшом шатре. В такие периоды репертуар у них куда богаче. Они разыгрывают пантомимы, показывают фокусы, жонглируют.

Их можно было отлучить от цирка, но никто не сможет отлучить их от искусства. И они продолжают служить искусству, оно стоит того, чтобы оставаться верным ему до гроба. И они всегда будут артистами! Так считает господин Блумгрен, и госпожа Блумгрен с ним в этом согласна.

Хеде шел и молча слушал их. В голове его царила сумятица. Иногда в жизни случаются события, которые следует воспринимать как символы, знаки, требующие истолкования. В том, что с ним сейчас происходит, наверняка есть какой-то смысл. И если он правильно его истолкует, то получит путеводную нить к тому, чтобы принять разумное решение.

Господин Блумгрен попросил господина студента уделить немного внимания маленькой спутнице слепого музыканта. Видел ли он когда-нибудь такие глаза? Не кажется ли ему, что такие глаза неспроста даны человеку? Можно ли иметь такие глаза и не быть предназначенным для чего-то большого?

Хеде обернулся и посмотрел на маленькое бледное дитя. Да, верно, глаза у девочки были как звезды, сиявшие на печальном, исхудалом личике.

— Господь всегда знает, что делает, — сказала фру Блумгрен, — я готова допустить Божий промысел даже в том, что такому артисту, как господин Блумгрен, приходится выступать на улицах. Но скажите на милость, о чем думал Всевышний, награждая девочку такими глазами и такой улыбкой?

— Вот что я вам скажу, — заявил господин Блумгрен, — у нее нет ни малейшей склонности к искусству. При этаких-то глазах!

Хеде начал догадываться, что они говорят все это не столько для него, сколько хотят преподать урок девочке, которая шла следом за ними и могла слышать каждое слово.

— Ей всего тринадцать лет, и в таком возрасте ее еще можно было бы чему-нибудь обучить, но из этого ничего не получается! Ничего! Ну ни малейшей склонности! Обучайте ее шитью, господин студент, но если вы не хотите зря тратить время, не вздумайте обучать ее стойке на голове!

— Из-за этой ее улыбки все, кто ее видит, без ума от нее, — продолжал господин Блумгрен, — только из-за этой улыбки многие предлагают девочке удочерить ее. Она могла бы воспитываться в каком-нибудь богатом доме, если бы решилась бросить своего дедушку. Но к чему ей эта улыбка, от которой люди без ума, если девочка никогда не покажется перед публикой на спине лошади или на трапеции?

— Мы знаем многих артистов, — сказала фру Брумгрен, — которые подбирают детей с улицы, чтобы сделать из них артистов, когда сами они уже не могут выступать. И многим удавалось воспитать цирковую звезду, получающую колоссальные доходы. Но мы с господином Блумгреном никогда за доходами не гнались. Мы мечтали лишь о том, чтобы увидеть, как Ингрид прыгает через обруч, а цирк при этом сотрясается от аплодисментов. Это было бы для нас все равно что начать жизнь сначала.

— Почему мы держим у себя ее деда? — сказал господин Блумгрен. — Разве это подходящий для нас музыкант? К нам просился скрипач из придворной капеллы. Но мы любим девочку, мы жить без нее не можем и ради нее держим старика.

— Ну разве это не бессердечно с ее стороны — не давать нам сделать из нее артистку? — спрашивали они.

Хеде оглянулся. Маленькая внучка слепого музыканта шла позади с выражением терпеливого страдания на лице. По ней было видно, что она вполне понимает, сколь бездарен и достоин презрения тот, кто не умеет ходить по проволоке. Они подошли еще к одному двору, но, прежде чем бродячая труппа начала представление, Хеде уселся на перевернутую тачку и начал свою проповедь.

Он взял бедную девочку под защиту. Он укорял господина и госпожу Блумгрен в том, что они хотят отдать Ингрид во власть безжалостной многочисленной публики, которая какое-то время будет обожать ее и рукоплескать ей, но затем, когда она истощит силы и состарится, бросит ее на произвол судьбы, предоставив бродить по дорогам в дождь и холод. Нет, артистом можно считать и того, кто принесет счастье хотя бы одному человеку. И глаза, и улыбка Ингрид предназначены для того единственного, кто не предаст ее, кто подарит ей домашний очаг и будет заботиться о ней, пока жив.

При этих словах слезы выступили на глазах Хеде. Он говорил все это более для себя, чем для других. Он вдруг понял, как это ужасно — быть выброшенным в широкий мир, быть отлученным от тихой домашней обители.

И тут он, взглянув на девочку, увидел, как засияли ее глаза-звезды. Видно было, что она поняла каждое слово. Видно было, что она снова осмеливается жить.

Господин Блумгрен и его жена отнеслись к его словам весьма серьезно. Они пожали руку Хеде и пообещали ему, что отныне никогда больше не станут принуждать девочку идти по артистической стезе. Пускай идет тем путем, какой ей больше по душе. Его речь тронула их сердца. Они ведь артисты, пламенные жрецы искусства, и им понятны его слова о верности и любви.

После этого Хеде расстался с бродячими артистами. Он больше не пытался отыскать скрытый смысл в том, что с ним приключилось. По сути дела, во всем случившемся не было никакого иного смысла, кроме того, что ему удалось вдохнуть надежду в это бедное печальное дитя, до смерти удрученное своей бесталанностью.

Глава вторая

Поместье Гуннара Хеде Мункхюттан находилось в бедном лесном приходе в глубине Западной Далекарлии. Это был обширный и пустынный край, со скудной и суровой природой. Ландшафт, по большей части, состоял из каменистых, поросших лесом склонов да небольших озер. Местным жителям было бы ни за что здесь не прокормиться, если бы они не имели возможности бродить по стране, занимаясь торговлей вразнос. И по всему этому нищему краю ходили легенды о неимущих крестьянских парнях и девушках, которые отправлялись из дому с мешком мелочного товара на спине, а возвращались назад в золоченой карете с сундуками, набитыми деньгами.

Самым увлекательным было предание о дедушке Гуннара Хеде. Сын нищего музыканта, выросший, можно сказать, под звуки отцовской скрипки, он семнадцати лет от роду отправился из дому с мешком товара. Но куда бы он ни шел, при нем всегда была скрипка, которая сослужила ему немалую службу в его торговых делах. Он зазывал народ музыкой, и люди попеременно то плясали под звуки его скрипки, то покупали у него шелковые платки, гребни да иголки. Таким образом, торговля шла под перепляс, шутки и прибаутки, и шла так бойко, что под конец он сумел купить имение Мункхюттан вместе с рудником и железоделательным заводом у обедневшего и разорившегося владельца.

Так вот и превратился он в помещика, а красивая дочь бывшего владельца имения вышла за него замуж.

С той поры старые господа, как их теперь называли, только о том и думали, как бы украсить и благоустроить свое поместье. Это они перенесли господский дом на живописный остров, находившийся вблизи от берега, на небольшом озере, вокруг которого раскинулись их земельные угодья и рудничные поля. Это при них был надстроен верхний этаж дома, поскольку они любили жить просторно и принимать множество гостей. Тогда же появилась и большая наружная лестница с двумя боковыми пролетами. Весь скалистый остров был обсажен деревьями, на его каменистых склонах прорублены были узкие извилистые тропки и сооружены небольшие смотровые беседки, нависавшие над морем, словно птичьи гнезда.

Это их стараниями появились в старой усадьбе чудесные французские розы вдоль террасы, голландская мебель, дорогая итальянская скрипка, и они же возвели каменную ограду, защищавшую фруктовый сад от северных ветров, и соорудили теплицу для виноградных лоз.

Старые господа были, как водилось в прежние времена, людьми веселыми и благожелательными. Госпожа, может, и была чуточку высокомерна, но старый господин — нисколько! Несмотря на всю роскошь, которой он был теперь окружен, он никогда не забывал, кем был прежде, и в его кабинете, где он вел свои дела и принимал посетителей, над рабочей конторкой висели кожаный мешок и сработанная деревенским умельцем расписная скрипка.

И даже после того, как он умер, мешок и скрипка по-прежнему оставались на своем месте. И всякий раз при виде их сердца наследников старика, его сына и внука, преисполнялись благодарности. Ведь с помощью этих нехитрых предметов дед добыл для них Мункхюттан, а лучше Мункхюттана не было, по их мнению, места на всем белом свете.

Трудно сказать, почему так случилось, скорее всего из-за того, что жилось им в поместье счастливо, весело и беззаботно, но члены семейства Хеде чересчур горячо были привязаны к Мункхюттану, и это в конце концов не принесло им счастья. Гуннар Хеде, пожалуй, больше всех любил свою родовую усадьбу, и про него даже говорили, что не он владеет поместьем, а поместье владеет им.

И не сделайся он рабом этого большого, продуваемого ветрами дома, нескольких акров пашни и леса и нескольких старых яблонь, он, может статься, и продолжил бы свои занятия в Упсале или, что еще лучше, всерьез занялся бы музыкой, которая, судя по всему, и была его истинным жизненным призванием. Но когда он, возвратясь домой из Упсалы и узнав о положении дел, понял, что усадьбу и впрямь придется продать, если он в самое ближайшее время не сумеет раздобыть много денег, он сразу же отбросил все свои планы и решил стать бродячим торговцем, каким некогда был его дед.

Мать Гуннара Хеде и его невеста заклинали его лучше продать имение, но не жертвовать ради него всем своим будущим, однако он был непреклонен. Он переоделся в крестьянское платье, накупил товару и пошел бродить по дорогам. Он рассчитывал, что за два-три года торговли сумеет заработать достаточно денег, чтобы выплатить долги и спасти имение.

И в отношении поместья план его вполне удался. Но на себя он навлек ужасную беду.

Хеде уже с год ходил по дорогам, когда ему пришло в голову попытать счастья и разом сорвать огромный куш. Он отправился далеко на север и купил там стадо коз, примерно сотни две. Он и его товарищ решили перегнать стадо на ярмарку в Вермланд, потому что козы стоили там вдвое дороже, чем на севере. Если бы ему удалось продать всех коз, он совершил бы весьма прибыльную сделку.

Был еще только ноябрь, и земля была голая, когда Хеде и его товарищ пустились в путь со своим стадом. Сначала все шло хорошо, но на следующий день, когда они ступили в большой лес, тянущийся на десятки миль, начался снегопад. Снег валил густо, поднялся ветер, разыгралась буря. Вскоре животным стало трудно пробираться вперед по снегу. Козы — животные крепкие и выносливые, и они довольно долго сопротивлялись непогоде, но буран продолжался несколько дней и ночей, и к тому же стоял жуткий холод.

Хеде делал все, что мог, чтобы спасти животных. Но с началом снегопада он не в состоянии был раздобыть для них ни корма, ни воды. После того как они целый день шли по глубокому снегу, ноги у них были изранены в кровь, каждый шаг причинял им мучительную боль, и они отказывались двигаться дальше. Первую козу, которая легла на дорогу и не захотела встать, чтобы идти вслед за стадом, Хеде поднял на плечи и понес. Но когда на дорогу легла вторая, а за ней третья, он понял, что все равно унести всех не сможет. Ему ничего не оставалось, как отвести от них взгляд и двинуться дальше.

Вам, наверное, известно, что такое лес, тянущийся на десятки миль. На многие мили вокруг не встретишь ни усадьбы, ни избушки, один только лес и лес — длинноствольный сосняк с твердой корой и высоко растущими ветками. Здесь не найдешь молодого подроста с мягкой корой и мягкими ветками, которые животные могли бы разжевать. Если бы не снег, они миновали бы этот лес за каких-нибудь два-три дня, но теперь они так и не сумели пройти его. Все животные полегли здесь, да и люди сами едва не погибли.

И за все это время им не встретилось ни одной живой души. Никто не пришел им на помощь.

Хеде пробовал разгребать снег, чтобы животные могли питаться мхом, но снег все падал и падал, и мох примерз к земле. Да и можно ли было таким способом раздобыть корм для двухсот голов? И все-таки он не падал духом до тех пор, пока животные не начали жалобно блеять. В первый день пути это было бойкое, подвижное и довольно шумливое стадо. Немалого труда стоило ему уследить за тем, чтобы животные не разбегались в стороны и чтобы они не затоптали друг друга насмерть. Но когда они поняли, что им не спастись, нрав их переменился и они точно обезумели от страха. Они начали блеять, но не тоненько и слабо, как обычно блеют козы, но зычно, отчаянно. И чем труднее им приходилось, тем громче они блеяли. И когда Хеде услышал это громкое, исступленное блеяние, он начал опасаться, что рассудок его не выдержит.

Лес был глухой, безлюдный, и помощи здесь ждать было неоткуда. Козы одна за другой валились на дорогу. Снег, кружа над ними, покрывал их тела. Когда Хеде, оглядевшись назад, увидел этот ряд холмиков с торчащими наружу рогами и копытцами, в голове у него помутилось. Он ринулся на животных, превратившихся в снежные холмики, взмахнул бичом и начал стегать их. Это был единственный способ их спасти, но животные не трогались с места. Он хватал их за рога и тащил вперед. Они позволяли себя тащить, но сами не делали ни шага. Когда он отпускал их, они лизали ему руки, словно бы прося помочь. Как только он приближался к ним, они вновь принимались лизать ему руки.

Все это так потрясло Хеде, что он почувствовал, как сходит с ума.

Быть может, это происшествие и не имело бы для него столь ужасных последствий, если бы он, после того как в лесу все было кончено, не отправился сразу же к той, которая была ему дороже всех на свете. Нет, это была не его мать, это была его невеста. Он вообразил, что должен немедля отправиться к ней и сообщить, что потерял огромные деньги и теперь еще долгие годы у него не будет средств, чтобы жениться. Но наверняка он отправился к невесте именно затем, чтобы услышать от нее, что она по-прежнему горячо любит его, несмотря на приключившееся с ним несчастье. Он надеялся, что это поможет ему изгнать из памяти лес, тянущийся на десятки миль.

Может быть, ей и впрямь удалось бы его спасти, но она не захотела. Она и без того уже была недовольна тем, что он ходит по дорогам с мешком и выглядит как простолюдин. Ей казалось, что из-за этого она больше не может любить его, как прежде. А когда она услышала, что еще много лет придется вести такую жизнь, то сказала, что больше не станет его ждать. И тогда Хеде почти лишился рассудка.

Впрочем, он был не совсем сумасшедший. У него еще хватило здравого смысла настолько, что он мог продолжать торговлю. Дела у него пошли даже лучше, чем прежде, потому что люди забавлялись, дразня его, и он был всегда желанным гостем в крестьянских избах. Люди донимали его своими насмешками, но ему это было только на руку, потому что он заботился лишь о том, чтобы разбогатеть.

Через несколько лет он заработал достаточно, чтобы выплатить все долги, и теперь мог бы без забот жить в своей усадьбе. Но он этого не понимал. Тупо и бессмысленно продолжал он ходить по дворам, не подозревая о том, что является владельцем богатого поместья.

Глава третья

Рогланда — так назывался приход в глубине Восточного Вермланда, на самой границе с Далекарлией.[15] Здесь находилась большая усадьба пробста и маленькая, нищая усадьба его помощника, младшего пастора. Однако обитатели маленькой усадьбы при всей их бедности оказались людьми столь милосердными, что взяли на воспитание приемыша. Это была девочка по имени Ингрид, и попала она в усадьбу, когда ей было тринадцать лет.

Пастор увидел ее однажды на ярмарке. Она сидела перед шатром канатоходцев и безутешно плакала. Пастор остановился и спросил, отчего она плачет. И она рассказала ему, что ее слепой дедушка умер и теперь у нее на всем белом свете не осталось никого из родных. Она странствует с четой акробатов, и они очень добры к ней, но ей горько, что она такая бестолковая и никак не может научиться ходить по проволоке, чтобы помочь своим благодетелям зарабатывать на хлеб.

И столь трогательным показалось пастору горе этого ребенка, что он был взволнован до глубины души. Он решительно сказал себе, что не может оставить это юное создание на погибель у каких-то бездомных бродяг. Он вошел в шатер и, застав здесь господина и госпожу Блумгрен, предложил им отдать ему девочку на воспитание. Старые акробаты расплакались и сказали, что, хотя из девочки никогда не получится цирковой артистки, они все-таки хотели бы оставить ее у себя. Но потом они рассудили, что девочка будет счастливее, если станет воспитываться в настоящем семейном доме, у людей, которые живут оседло. И они согласились отдать Ингрид господину пастору, если только он пообещает, что она будет для него все равно что родное дитя.

Пастор обещал им это, и с той поры девочка жила в пасторской усадьбе. Это был тихий и кроткий ребенок, о котором все окружающие заботились нежно и любовно. На первых порах приемные родители души в ней не чаяли, но когда она подросла, в ней развилась сильная склонность к мечтам и фантазиям. Мир видений и грез увлекал ее настолько, что, случалось, средь бела дня она роняла работу из рук и погружалась в мечтания. Пасторше, женщине проворной, работящей и суровой, это было не по нраву. Она жаловалась, что девочка ленива и медлительна, и до того донимала ее своей строгостью, что та в конце концов превратилась в несчастное, запуганное существо.

Когда Ингрид исполнилось девятнадцать лет, она тяжко занемогла. Никто толком не знал, что у нее за болезнь, потому что в те далекие времена лекарей в Рогланде не водилось. Но девушка была очень плоха, и скоро всем стало ясно, что дни ее сочтены.

Сама же она только и делала, что молила Всевышнего взять ее к себе. Она твердила, что хочет умереть. И Господь как будто решил испытать, вправду ли она так жаждет смерти. Однажды ночью она почувствовала, что тело ее застыло и похолодело и что всю ее охватило глубокое оцепенение.

«Наверное, это смерть моя пришла», — сказала она себе.

Но что удивительно, сознания она не потеряла. Она сознавала, что лежит, как мертвая, что ее заворачивают в саван и кладут в гроб. Но ни страха, ни ужаса, оттого что ее живой зароют в могилу, она не ощущала. Она думала лишь о том, какое это счастье, что она наконец умерла и избавилась от этой немилосердной жизни. Она единственно опасалась, как бы кто-нибудь не обнаружил, что она не умерла, ведь тогда ее не зарыли бы в могилу. Должно быть, жизнь и впрямь стала ей немила, раз смерть ее нисколько не пугала.

Впрочем, никто не обнаружил, что она жива. Ее отпели в церкви, потом отнесли на кладбище и опустили в могилу. Но землей ее не засыпали, потому что, по здешнему обычаю, ее хоронили утром, перед большим воскресным богослужением. После обряда похорон все отправились в церковь, а гроб оставили в открытой могиле. После литургии люди намеревались вернуться на кладбище и помочь могильщику засыпать могилу землей.

Девушка ощущала все, что с ней происходит, но страха не испытывала. Если бы даже она и захотела показать, что жива, то все равно не могла бы пошевельнуться, но если бы она и могла шевелиться, то все равно лежала бы неподвижно. Она была только рада, что ее принимают за умершую.

Хотя, с другой стороны, едва ли ее можно было бы счесть по-настоящему живой. Ни сознания, ни ощущений в обычном смысле у нее не было. В ней жила лишь та часть души, которая принадлежит ночным грезам.

Сознания ее недоставало даже на то, чтобы понять, как ужасно было бы для нее очнуться после того, как могилу засыпали бы землей. Она владела своим разумом не больше, чем владеет им человек, спящий глубоким сном.

«Хотела бы я знать, — подумала Ингрид, — есть ли на свете хоть что-нибудь, что могло бы пробудить во мне желание жить?»

И только она так подумала, как крышка гроба и платок, покрывавший ее лицо, сделались прозрачными и перед ее взором возникли огромные груды денег, нарядные платья и прекрасные сады с невиданными фруктами.

— Нет, ничего этого мне не нужно, — сказала она и закрыла глаза, не желая видеть всего этого великолепия.

Когда она снова подняла взгляд, видение исчезло, но вместо него она явственно увидела маленького ангела Божия, сидящего на краю ее могилы.

— Здравствуй, ангелочек Божий, — сказала она ему.

— Здравствуй, Ингрид, — ответил ангелочек. — Пока ты тут лежишь праздно, давай-ка потолкуем о минувших временах.

Ингрид отчетливо слышала каждое слово ангела, но голос его не был похож ни на что, слышанное ею ранее. Он походил на звуки какого-то струнного инструмента, только вместо мелодии звучали слова. Это было похоже не на пение, а скорее на голос скрипки или арфы.

— Ингрид, — сказал ангел, — припоминаешь ли ты, как в ту пору, когда был еще жив твой дедушка, ты встретила молодого студента, который целый день ходил с тобой по дворам, играя на скрипке твоего деда?

Лицо мнимоумершей озарилось улыбкой.

— Думаешь, я могла его забыть? С тех пор не было дня, когда бы я о нем не вспоминала.

— И не было ночи, когда бы ты не видела его во сне?

— Да, и не было ночи, когда бы я не видела его во сне.

— И ты хочешь умереть, хотя так хорошо его помнишь? Но ведь тогда ты больше не увидишь его!

При этих словах ангела мнимоумершая ощутила всю сладость любви, но и это не смогло привязать ее к жизни.

— Нет, нет, — сказала она. — Я боюсь жить, пускай я лучше умру.

Тогда ангел взмахнул рукой, и мнимоумершая увидела перед собой безбрежную песчаную пустыню. Это была бесплодная, лишенная деревьев, жаркая и сухая пустыня, простиравшаяся в бесконечность. На песке то тут, то там видны были какие-то возвышения, на первый взгляд напоминавшие скалы. Но когда Ингрид пригляделась получше, то увидела, что это были звери, громадные чудища с могучими когтями и большими зубастыми пастями. Они лежали на песке, подстерегая добычу. И между этими грозными хищниками беспечно расхаживал студент, не подозревая о том, что это не скалы, а живые звери.

— Его надо предостеречь! Скорее, скорее! — закричала ангелу Ингрид, охваченная невыразимым ужасом. — Скажи ему скорее, что они живые, пусть остерегается их!

— Мне не позволено говорить с ним, — ответил ангел своим мелодичным голосом. — Ты должна предостеречь его сама.

И тут мнимоумершая с ужасом почувствовала, что она лежит, как в параличе, и не может помчаться на помощь студенту. Она делала одну безуспешную попытку за другой, силясь подняться, но мертвая слабость сковывала ее. Но вот наконец, наконец! Она ощутила, как забилось ее сердце, кровь побежала по жилам и тело освободилось от смертной неподвижности. Она поднялась и поспешила к нему…

Глава четвертая

Нет на свете ничего достовернее и непреложнее того факта, что солнце особенно любит открытые пространства перед деревенскими церквушками. Замечали ли вы, как бывает залита солнцем площадка перед входом в маленькую белоснежную церковь во время воскресных богослужений? Нигде лучи его не посылают на землю столько света, нигде в другом месте не ощутите вы столь торжественной тишины.

Кажется, будто солнце бдительно следит за тем, чтобы люди не топтались без толку перед храмом Божьим и не затевали пустых разговоров. Оно хочет, чтобы они сидели в церкви и прилежно слушали проповедь пастора. Оттого-то и поливает оно столь обильно своими жаркими лучами дорогу, ведущую к церкви.

Разумеется, трудно предполагать, что солнце каждое воскресенье обходит дозором все деревенские церквушки, но зато можно сказать с полной уверенностью, что в то утро, когда мнимоумершую опустили в могилу на кладбище в Рогланде, оно основательно припекало на площадке перед местной церковью.

Даже булыжники в дорожной колее были до того раскалены, что искрились на солнце, и казалось, что они в любую минуту могут вспыхнуть огнем. Затоптанная низкая трава пожухла и стала похожа на сухой мох, а желтые одуванчики, красовавшиеся на лужайке, выпрямились на своих длинных стеблях и сделались большими, как астры.

На дороге показался далекарлиец, из тех, что бродят по округе, продавая ножи и ножницы. Он был одет в длинный белый овчинный тулуп, а на спине он нес большой черный кожаный мешок. В таком виде он шел уже много часов, не ощущая жары, но когда свернул с проезжего тракта и вышел на площадку перед церковью, ему пришлось остановиться и, сняв шапку, отереть со лба пот.

Сейчас, стоя на солнце с непокрытой головой, он выглядел красивым и вполне разумным человеком. У него был высокий, белый лоб, глубокая складка между бровями, красиво очерченный рот с тонкими губами. Волосы у него были расчесаны на прямой пробор, подстрижены в кружок и, закрывая уши, вились на концах. Он был высокий и плотный, но не толстый, с прекрасной фигурой. Впечатление портил, однако, его взгляд, блуждающий, беспокойный, и глубоко запавшие, точно стремившиеся спрятаться, глаза. Безумная гримаса искажала его рот, в губах было нечто тупое, безвольное, что не вязалось с этим красивым лицом.

Навряд ли он был в здравом уме, если притащился сюда со своим тяжелым мешком в воскресный день. Будь он в полном рассудке, он бы знал, что это напрасный труд, поскольку сегодня ему ничего не удастся продать. Никто из далекарлийцев, бродивших по округе с товаром, по воскресеньям не гнет спину под мешком; они, как все добрые люди, являлись в храм Божий с пустыми руками, не обремененные поклажей. А этот бедняга, как видно, и не догадывался, что сегодня праздник, до тех пор, пока не остановился на солнцепеке перед церковью и не услышал пения псалмов, доносившегося из храма. Но тут он все же сообразил, что нынче торговли не будет. И перед ним встала непосильная для его больного ума задача — придумать, как ему провести свободный день.

Долго стоял он, беспомощно глядя перед собой. В обычные дни для него не составляло особого труда справляться со своими обязанностями. Он вполне способен был ходить по дворам, занимаясь торговлей. Но к воскресенью он так и не смог привыкнуть. Оно всегда возникало перед ним как большое, непредвиденное препятствие.

Взгляд его застыл в неподвижности, на скулах заходили желваки.

Первое, что, вероятно, пришло ему в голову — это войти в церковь, чтобы послушать песнопения. Но он тотчас же отверг эту мысль. Хотя он очень любил слушать пение, но в церковь войти не решался. Люди не пугали его, однако в иных церквах на стенах намалеваны диковинные и страшные картины, где изображены существа, о которых ему и думать-то было невмоготу.

Наконец после долгих умственных усилий он пришел к мысли, что раз это церковь, то тут поблизости наверняка должно быть кладбище. А если ему удастся попасть на кладбище, он будет спасен. Лучшего места для воскресного отдыха никто не мог бы ему предложить. Он и в будний день, завидев с дороги кладбище, заходил туда немного посидеть.

Но когда он теперь направился к кладбищу, перед ним неожиданно возникла преграда. Поскольку церковь в Рогланде стояла на каменистом холме, то место упокоения здесь находилось не рядом с ней, а чуть поодаль, около приходского управления. И для того, чтобы пройти в кладбищенскую калитку, ему нужно было миновать дорогу, где стояли на привязи лошади находившихся в церкви прихожан.

Все лошади стояли, погрузив морды в мешки, и с хрустом жевали сено и овес. Конечно, они не могли причинить ему никакого вреда, но у безумца были свои понятия о том, какая опасность подстерегает человека, проходящего мимо длинного ряда лошадей. Раз, другой делал он попытки пройти мимо них, но решимости не хватало и приходилось возвращаться назад. Он не боялся, что лошади лягнут или укусят его. Довольно было и того, что они находятся так близко и могут его заметить. Довольно было того, что они звенят сбруей и бьют по земле копытами.

Наконец наступил момент, когда все лошади, казалось, были целиком поглощены едой и не смотрели по сторонам. И он двинулся мимо них. Он придерживал рукой полы тулупа, чтобы они не хлопали и не могли бы выдать его присутствия. Он старательно шел на цыпочках. Но стоило какой-нибудь из лошадей скосить на него зрачок, как он тут же замирал на месте и кланялся. Он изо всех сил старался быть учтивым в этот опасный момент, но должны же лошади проявить благоразумие и понять, что ему не так-то удобно кланяться, когда у него на спине мешок с товаром. Ему оставалось лишь приседать в реверансе.

Он тяжело вздохнул. Нелегка участь того, кто, как он, боится всех четвероногих. В сущности, боялся он одних только коз. Он нипочем не боялся бы ни лошадей, ни собак, ни кошек, будь он уверен, что это не козы, прикинувшиеся другими животными. Но в этом он никогда не был уверен. Так что ему все равно было так же несладко, как если бы он боялся всех четвероногих.

Бесполезно было бы ему вспоминать о том, какой он сильный и как неопасны эти низкорослые крестьянские лошадки. Такие мысли не помогут тому, у кого душа опалена страхом. Тяжкая это вещь — страх, и нелегка участь того, в ком он угнездился.

Как ни странно, но он все-таки миновал этот лошадиный ряд. Последний отрезок пути он одолел в два больших прыжка и, забежав на кладбище, захлопнул за собой железную калитку, остановился и погрозил лошадям кулаком:

— Окаянные, дрянные, проклятые козлы!

Он всех животных называл козлами, иначе он не мог. И это было весьма неразумно, потому что из-за этого он и сам получил прозвище, которое было ему очень не по душе. Все, с кем он встречался, называли его Козлом.

Он не хотел, чтобы его так называли. Он предпочел бы, чтобы его называли настоящим именем, но его настоящее имя в этих местах, похоже, никому не было известно.

Он постоял немного у калитки, радуясь тому, что так ловко уберегся от лошадей, а потом двинулся в глубь кладбища. Он останавливался и кланялся каждому кресту и каждому надгробному камню. Но теперь он делал это не из страха, а от радости, что вновь повстречался со своими старыми и добрыми знакомцами. Лицо его преобразилось, стало кротким и приветливым. Те же кресты, те же надгробья, какие он много раз встречал прежде. До чего они похожи между собой! Он узнает их! И он должен поздороваться с каждым из них.

Ах, до чего любы ему кладбища! Здесь никогда не пасутся животные, и люди здесь не насмехаются над ним. Тут он чувствует себя лучше, чем где бы то ни было, потому что тут всегда пустынно, вот как сейчас, а если даже и есть люди, то они не докучают ему. Конечно, ему известны и другие красивые места, лужайки, сады, которые нравятся ему даже больше, но в них он никогда не испытывал такого покоя. Их и сравнить нельзя с кладбищем. Кладбище даже лучше, чем лес, потому что лесное безлюдье пугает его. А на кладбище тихо, как в самой глухой чаще, и в то же время тут он не остается без компании, потому что под каждым холмиком, под каждым крестом спят люди. Как раз такая компания и требуется ему, чтобы не чувствовать одиночества и тревоги.

Он направился прямо к разверстой могиле. Он шел туда отчасти потому, что там стояли группой деревья, дававшие тень, а отчасти потому, что любил общество. И он, должно быть, рассудил, что этот мертвец, только что положенный в могилу, сумеет куда лучше скрасить его одиночество, чем те, кто спит в них уже давным-давно.

Он согнул колени и уперся спиной в большую песчаную кучу, высившуюся рядом с могилой. Ему удалось водрузить мешок поверх этой кучи, а затем он отстегнул толстые кожаные ремни, стянутые на спине.

Предстоял долгий день, день отдыха, и он скинул с себя даже тулуп. С чувством огромного облегчения уселся он на траву около самой могилы, так что его длинные ноги в гетрах и грубых высоких зашнурованных башмаках свесились внутрь ямы.

Долго сидел он так, не спуская глаз с гроба. Когда в тебе живет такой страх, нелишне будет проявить особую осторожность. Но гроб стоял без движения, и заподозрить в нем какую-нибудь ловушку было невозможно.

Убедившись в полной своей безопасности, он сунул руку в боковой карман мешка и вытащил оттуда скрипку и смычок. Одновременно он кивнул лежавшему в могиле мертвецу. Раз уж он лежит так тихо, то сейчас услышит что-то очень красивое.

Такое случалось с ним не часто. Мало кому доводилось слышать его игру. В тех усадьбах, где на него науськивали собак и называли Козлом, он никогда не прикасался к скрипке. Но случалось, что он играл в какой-нибудь избе, где разговаривали тихо и двигались бесшумно и где никто не спрашивал его, хочет ли он купить козлиную шкуру. В таких местах он обычно вынимал скрипку и начинал играть. Это было признаком величайшего доверия, какое только он мог проявить к человеку.

И сейчас, когда он сидел на краю ямы и играл, музыка его звучала весьма недурно. Он не фальшивил, играл так тихо и нежно, что его с трудом можно было бы услышать у соседней могилы.

Поразительнее всего было то, что не он, далекарлиец, извлекал эти прекрасные звуки, а его скрипка сама по себе наигрывала эти простенькие, запоминавшиеся ей мелодии. Они возникали, стоило ему лишь провести смычком по струнам. Может, для кого другого это и не было бы так важно, но для него, не помнившего ни единой мелодии, это был поистине бесценный дар — обладать скрипкой, которая играет сама по себе.

Играя, он сиял и улыбался, как человек, слушающий щебетание и лепет ребенка. Скрипка все говорила и говорила, а он только слушал. И все-таки до чего удивительно — стоит ему провести смычком по струнам, как сразу же возникают эти красивые звуки. И всему причиной была скрипка, она знала, как это делается, а далекарлиец лишь сидел и слушал.

Мелодии вырастали из скрипки, как трава из земли. Как это происходит — никому не ведомо. Господь так сотворил.

Далекарлиец намеревался весь день просидеть тут, и пусть бы вырастали из скрипки эти чудесные звуки, похожие на белые и яркие цветы. Он мог бы наиграть целый луг этих цветов, целую долину и даже целую степь.

Но та, что лежала в гробу, мнимоумершая, очевидно, услышала звуки скрипки, и на нее они оказали странное воздействие. Мелодия навеяла на нее сон, и то, что она увидела во сне, привело ее в такое волнение, что сердце у нее забилось, кровь побежала по жилам, и она пришла в себя.

И следует заметить, что в тот самый миг, как она очнулась, все, что она пережила, будучи мнимоумершей, все ее мысли, и даже этот ее последний сон — все это исчезло и было забыто. Она даже не сознавала, что находится в гробу, и думала, что лежит дома в своей постели, больная. Она лишь подивилась тому, что все еще не умерла. Перед тем как она заснула, душа ее рвалась вон из тела, и она быстро приближалась к смерти. Кончина давно должна была наступить. Она уже простилась с приемными родителями, братьями и сестрами, прислугой. Старший пастор пришел к ним в дом и дал ей последнее причастие, потому что его помощнику, ее приемному отцу, сделать это было бы слишком тяжело. Прошло уже много дней с тех пор, как она отвратила свои мысли от всего земного. Странно, что она до сих пор жива.

Удивляло ее и то, что в комнате, где она лежит, было так темно. Во время ее болезни все ночи здесь горела свеча. К тому же те, кто за ней ходил, недосмотрели, одеяло сползло с нее, и она закоченела, как ледышка.

Она чуть приподнялась, чтобы натянуть на себя одеяло. При этом она ударилась лбом о крышку гроба и, слабо вскрикнув от боли, упала назад.

Удар был довольно сильный, и она снова впала в беспамятство. Она лежала неподвижно, как прежде, и казалось, жизнь опять ее покинула. Далекарлиец, услышав стук и возглас, сразу же отложил в сторону скрипку и стал прислушиваться. Но больше ничего не было слышно, ровно ничего.

Он стал следить за гробом так же настороженно, как тогда, когда появился на кладбище. Он сидел, кивая головой, как бы в подтверждение своим мыслям. А думал он о том, что никому в этом мире нельзя доверять.

Уж казалось бы, какого превосходного молчаливого товарища он тут нашел, но вот теперь и он обманул его ожидания.

Он сидел, пристально уставившись на гроб, точно хотел посмотреть, что там внутри. Наконец, убедившись, что гроб больше не издает ни звука, он снова взялся за скрипку. Но теперь скрипка не хотела играть. Он осторожно протирал ее, ласково гладил, но мелодии больше не вырастали из нее. Он до того огорчился, что готов был заплакать. Он намеревался весь день просидеть здесь, слушая свою скрипку, а она отказывалась играть.

Впрочем, причину он понимал. Скрипка была встревожена и напугана тем, что шевелилось там, в гробу. Она позабыла все свои мелодии и думает лишь о том, что бы это могло стучать о крышку гроба. Известное дело — страх отшибает память.

И он понял, что должен успокоить скрипку, если хочет и дальше слушать ее музыку. А ему было так хорошо! Целую вечность уже не было ему так хорошо, как нынче. Но если и вправду там в гробу таится нечто опасное, то не лучше ли будет вытащить его оттуда? И тогда скрипка успокоится, и красивые цветы вновь начнут вырастать из нее.

Он решительно открыл свой мешок и стал рыться среди пил, ножей и топоров, пока не наткнулся на отвертку. Мгновение спустя он уже был на дне могилы и, стоя на четвереньках, отвинчивал крышку гроба.

Он вывинчивал винт за винтом, пока наконец не смог снять крышку и прислонить ее к стене ямы. Но в этот момент платок соскользнул с лица мнимоумершей. Почувствовав свежий воздух, Ингрид открыла глаза. Теперь вокруг было светло. Наверно, ее куда-то перенесли. Она лежала в желтой комнатке с зеленым потолком, на котором висела большая люстра. Комнатка была узкая, а кровать — меньше некуда. Почему ей кажется, будто у нее спеленуты руки и ноги? Может быть, это сделано для того, чтобы она неподвижно лежала в своей крохотной кроватке?

Странно, зачем ей положили псалтырь под подбородок? Ведь его обычно кладут покойникам.

В пальцах у нее был букетик цветов. Ее приемная мать срезала со своего куста несколько веточек мирта и положила ей в руки. Ингрид удивилась. Что это нашло на ее приемную мать?

Она заметила, что под голову ей положили подушечку с широкими углами, а сверху покрыли батистовой простыней, уложенной красивыми складками. Ей это понравилось, она любила нарядную постель. Но лучше бы все-таки ее накрыли теплым одеялом. Нехорошо больной лежать без одеяла.

Ингрид готова была закрыть лицо руками и расплакаться. Ей было ужасно холодно.

В этот момент она почувствовала у своей щеки что-то твердое и прохладное. Она тихонько засмеялась. Рядом с ней на подушке лежала старая красная деревянная лошадка, трехногая Камилла. Маленький братец, который никогда не мог заснуть, пока ему не клали эту лошадку в постель, теперь положил ее к ней на подушку. Как это мило со стороны мальчугана! Ингрид еще больше захотелось плакать, когда она подумала о том, что малыш надеялся, видно, утешить ее, отдав свою любимую игрушку.

Но она так и не заплакала. Истина вдруг разом открылась ей. Братец отдал ей свою деревянную лошадку, мать вложила ей в руки белые цветы, и псалтырь лежит у нее под подбородком потому, что ее сочли мертвой.

Ингрид схватилась обеими руками за края гроба и села. Узенькая кроватка была гробом, а желтая комнатка — могилой. Понять это было трудно. Она никак не могла постичь, что все это происходит с ней, что это ее завернули в саван и опустили в могилу. Нет, наверное, все-таки она лежит дома в своей кровати, а все остальное ей пригрезилось. Наверняка вскоре окажется, что это сон, и все станет, как было.

Наконец-то она нашла объяснение происходящему. «Мне часто снятся странные сны, — подумала она, — и теперь я вижу именно такой сон». Она удовлетворенно вздохнула и снова улеглась в гроб. Она была совершенно убеждена, что это ее девичья кровать, которая и впрямь была очень узка.

Все это время далекарлиец стоял в могиле, у самых ног Ингрид. Он находился всего на расстоянии нескольких локтей от нее, но она его не видела. И вовсе не потому, что, как только мертвая в гробу открыла глаза и зашевелилась, он забился в угол, стараясь стать как можно незаметнее. Она, наверное, все-таки смогла бы его увидеть, несмотря на то, что он загородился крышкой гроба, как ширмой, но глаза ее застилала мутная пелена, и она видела ясно лишь то, что находилось прямо перед ней.

Ингрид не могла даже видеть песчаные стены вокруг. Солнце она принимала за огромную люстру, а крону дерева — за потолок.

Бедняга далекарлиец стоял, дожидаясь, когда нечто, шевелящееся в гробу, уберется восвояси. Он иначе и не мыслил, что все это произойдет само собой. Оно ведь стучало, значит, хотело выйти вон. Он долго стоял, загородившись крышкой гроба, ожидая, когда оно уйдет. Он выглянул в надежде, что его уже нет. Но оно не шевелилось и продолжало лежать на своем ложе из стружек.

Он был раздосадован, ему не терпелось положить этому конец. Давно уже его скрипка не говорила так чудесно, как сегодня, и он жаждал снова усесться с нею в тишине и покое.

Ингрид, которая стала было снова засыпать, вдруг услышала, как к ней обращаются на певучем далекарлийском диалекте:

— По-моему, тебе пора убраться отсюда.

Произнеся эту фразу, он снова спрятал голову. От своей смелой выходки он дрожал так, что чуть не выронил крышку гроба из рук.

Мутная пелена, застилавшая взор Ингрид, окончательно упала с ее глаз, как только она услышала человеческую речь. Она увидела человека, скорчившегося в углу могилы и держащего перед собой крышку гроба. И в ту же минуту ей стало ясно, что она не может больше внушать себе, будто все это сон. Это, безусловно, явь, и надо согласиться с этим. Выходит, что гроб и вправду гроб, а могила и вправду могила. А сама Ингрид всего лишь несколько минут назад была не чем иным, как завернутым в саван и опущенным в могилу трупом.

И тут ее впервые обуял ужас от того, что с ней произошло. Подумать только, она ведь и впрямь могла быть мертвой в эту минуту. Она могла бы стать безобразным, гниющим трупом. Ее опустили в могилу, чтобы затем засыпать землей и песком, и цена ей была бы тогда не более чем горсточке праха. Она стала бы ненужным хламом. Ее ели бы черви. И никому не было бы до нее дела.

Ингрид почувствовала бесконечное облегчение оттого, что в этот жуткий миг рядом с нею оказалось человеческое существо. Она узнала Козла еще тогда, когда он высунул голову из-за крышки. Он часто бывал в пасторском доме, и она его нисколько не боялась. Она хотела, чтобы он подошел к ней. Ее не смущало то, что перед ней всего лишь жалкий дурачок. Во всяком случае, это был живой человек. Она хотела, чтобы он приблизился к ней и она могла бы почувствовать, что принадлежит к миру живых, а не мертвецов.

— Подойди же ко мне, Бога ради! — произнесла она дрожащим от слез голосом. Она села в гробу и протянула к нему руки.

Но далекарлиец был себе на уме.

Раз ей так хочется, чтобы он подошел, он поставит свои условия.

— Я подойду, если ты уберешься отсюда, — сказал он.

Ингрид попыталась сразу же исполнить его желание, но она была туго запеленута в саван, и подняться на ноги ей было трудно.

— Подойди и помоги мне, — сказала она. Отчасти она сказала так из страха, отчасти оттого, что руки и ноги у нее были точно скованы. Без помощи какого-нибудь живого существа ей не обойтись. Он и впрямь подошел к ней, протиснувшись между гробом и стеной могилы. Он наклонился над ней, поднял ее из могилы и посадил на траву около ямы. Сама не сознавая, что делает, Ингрид обвила обеими руками его шею, положила голову ему на плечо и всхлипнула. Потом она и сама не понимала, как могла так поступить и почему нисколько его не испугалась. Наверное, тут была и радость из-за того, что подле нее живое существо, и благодарность за то, что он спас ее.

Великий Боже, что стало бы с нею, не случись тут этот человек! Это ведь он снял крышку с гроба и тем вернул ее к жизни. Она не знала, как все произошло, но не сомневалась в том, что это он, и никто иной, открыл гроб. А что было бы с нею, если бы он этого не сделал? Она очнулась бы, закрытая в черном гробу. Она стала бы стучать, взывать о помощи. Кто услышал бы ее, лежащую под землей на глубине шести футов? Ингрид не решалась даже додумать эту мысль, она лишь была полна благодарности за свое спасение. Ей нужно было кого-нибудь благодарить. Она должна была прислонить голову к чьему-нибудь плечу и плакать от благодарности.

И самым поразительным из всего, случившегося в этот день, было то, что далекарлиец не оттолкнул ее от себя. Но он не совсем ясно понимал, живая она или мертвая, и вместе с тем знал, что мертвым лучше не перечить. Однако при первой же возможности он высвободился от нее и спрыгнул назад в могилу. Он водворил крышку обратно на гроб, вставил винты и крепко завинтил их, так же, как было раньше. Теперь гроб снова будет вести себя тихо и к скрипке вернутся спокойствие и способность играть свои мелодии.

Тем временем Ингрид, сидя на траве, пыталась осознать свое положение. Она бросила взгляд в сторону церкви и увидела на церковном холме лошадей и повозки. Она начала понимать происходящее. Сегодня воскресный день, утром совершили обряд ее похорон, и теперь все находятся в церкви.

Ингрид охватил жуткий страх. Богослужение скоро кончится, народ явится сюда и увидит ее. А на ней нет ничего, кроме савана. Она в буквальном смысле голая и босая. Господи, спаси и сохрани, какая уйма народу явится сюда и застанет ее в таком виде! Этого они никогда не забудут. Она будет опозорена на всю жизнь.

Она стала думать, где же ей раздобыть одежду. В первую минуту ей пришло в голову набросить на себя тулуп далекарлийца, но потом она поняла, что от этого вид у нее будет не лучше.

Она обернулась к дурачку, который все еще возился с крышкой гроба.

— Послушай! — сказала она. — Позволь мне залезть в твой мешок.

В тот же миг она очутилась около большого мешка, набитого товаром для торговли, и начала освобождать его.

— Голубчик, иди сюда, помоги мне!

Ей не пришлось просить его дважды.

Увидев, что девушка трогает его мешок, он тотчас же выбрался из могилы.

— Ты зачем мой мешок трогаешь? — с угрозой в голосе сказал он.

Но Ингрид не обратила внимания на его грозный тон. Для нее он все еще был лучшим другом.

— Ох, голубчик, миленький, — повторила она. — Помоги мне! Я не хочу, чтобы люди увидели меня тут. Выложи куда-нибудь свои товары, посади меня в мешок и отнеси домой! Пожалуйста, прошу тебя! Я из пасторской усадьбы, это совсем близко отсюда. Ты ведь знаешь, где она.

Далекарлиец стоял, тупо уставившись на нее. Она даже не знала, понял ли он хоть слово из того, что она говорила.

Она повторила свою просьбу, но он и не собирался выполнять ее.

Она начала снова вынимать вещи из мешка. Тогда он топнул ногой и рывком потянул мешок к себе.

Господи, что ей сделать, чтобы он послушался ее?

Рядом с ней на траве лежали скрипка и смычок. Она подняла их, сама не зная зачем. Наверное, потому, что она выросла в семье скрипача и не могла видеть, как инструмент валяется на земле.

Как только она взяла скрипку, далекарлиец выпустил мешок, подошел к ней и вырвал скрипку у нее из рук.

Он пришел в ярость, оттого что она посмела тронуть его скрипку. Вид его был страшен.

Святой Боже, что бы ей такое придумать, чтобы исчезнуть отсюда до того, как прихожане выйдут из церкви?

Она стала обещать помешанному всякие блага, как обычно обещают детям, когда хотят от них послушания.

— Я скажу отцу, чтобы он купил у тебя целую дюжину кос. Я запру всех собак, когда ты придешь в пасторскую усадьбу. Я попрошу мать, и она даст тебе много-много еды.

Похоже, все это не действовало на помешанного, и не видно было, что он собирается уступить ей. Она вспомнила о скрипке и в полном отчаянье пообещала:

— Если ты отнесешь меня в пасторскую усадьбу, я сыграю для тебя на скрипке.

Вот! На лице его появилась улыбка. Так вот чего ему хочется!

— Я буду играть для тебя весь день, я буду играть, сколько захочешь.

— А ты научишь скрипку новым мелодиям? — спросил он.

— Конечно!

Ингрид была одновременно удивлена и обескуражена. Он схватил мешок и рванул его на себя. Потом он поволок его через поросшие сорняком могилы, и полынь вместе с другими травами приминались под ним, как под катком.

Он подтащил мешок к куче сухой листвы, хвороста и увядших букетов, сваленных у кладбищенской ограды. Здесь он вытащил из мешка все содержимое и тщательно спрятал его под хворостом.

Вернувшись с пустым мешком, он сказал Ингрид:

— Полезай сюда!

Ингрид залезла в мешок и скорчилась на дне его клубочком. Далекарлиец тщательно затянул все ремни, как он это делал тогда, когда в мешке был настоящий товар, согнулся в три погибели, просунул руки сквозь кожаные петли, затянул несколько ремней у себя на груди и встал во весь рост. Пройдя несколько шагов, он разразился веселым смехом. Мешок у него на спине был до того легкий, что впору было пускаться с ним в пляс.

* * *

От церкви до пасторской усадьбы пути было не более четверти мили. Этот путь далекарлиец мог проделать за каких-нибудь двадцать минут. Но девушке хотелось, чтобы он прошел его еще быстрее, с тем чтобы она могла попасть домой до того, как народ сойдется туда на поминальный обед. Мысль о том, что такая уйма народу может увидеть ее, была невыносима. Лучше, если она появится там, когда в усадьбе не будет никого, кроме ее приемной матери и служанок.

Ингрид унесла с собой из могилы букетик цветов, положенный приемной матерью. Она так была ему рада, что поминутно целовала его. Благодаря ему она стала думать о матери куда лучше, чем прежде. Впрочем, она и без того думала бы о ней лучше. Тот, кто только что встал из могилы, может испытывать лишь добрые и светлые чувства ко всему живому на земле.

Теперь она хорошо понимала, что пасторша должна была любить собственных детей больше, чем приемную дочь. А раз в пасторской усадьбе жили бедно и не имели средств нанимать няньку, то пасторша считала вполне естественным, что девушка должна нянчить младших братьев и сестер. А то, что малыши не были к ней добры, объяснилось лишь тем, что они привыкли считать ее своей служанкой. Разве могли они постоянно помнить о том, что она была взята в дом, чтобы стать им сестрой?

И наконец, всему виной была бедность. Если бы отец получил повышение, стал бы старшим пастором или, может быть, даже главным пастором, все бы уладилось. И вернулись бы прежние времена, когда все ее любили. Ну конечно, когда-нибудь все станет по-прежнему! Ингрид поцеловала букетик. Мать, верно, не хотела быть жестокой. Это бедность ожесточила ее сердце и сделала ее такой злой.

Но, в сущности, ей теперь было все равно, как с ней будут обращаться. Отныне ничто на свете больше не сможет омрачить ее, потому что она теперь всегда будет радоваться жизни. А если когда-нибудь ей станет тяжело, то она вспомнит о материнских цветах и о деревянной лошадке маленького братца.

Прекрасно уже то, что ее несут по дороге живую. Нынче утром никто бы не поверил, что она сможет вновь очутиться на этой дороге, среди этих холмов. И пахучий клевер, и певчие птицы, и прекрасные тенистые деревья — все это существует, чтобы радовать живых. Еще совсем недавно все это было уже не для нее.

Но, как было сказано, времени для раздумий у нее было немного, потому что спустя двадцать минут далекарлиец подошел к пасторской усадьбе.

Дома были только пасторша и служанки, как того и хотела Ингрид. Все утро пасторша хлопотала над поминальным обедом. Теперь обед уже поспел, и оставалось только дожидаться гостей. Она сходила в спальню и нарядилась там в черное платье.

Пасторша выглянула на дорогу, но гости пока что не показывались. Тогда она решила снова наведаться в кухню и снять пробу с приготовленных блюд. Она осталась вполне довольна, стряпня нынче удалась ей, а это не может не радовать хозяйку, даже если в доме траур. В кухне находилась лишь одна служанка, из тех, кого пасторша взяла сюда с собой из родительского дома, и она решила, что с ней можно пооткровенничать.

— Знаешь, Лиза, я думаю, любой остался бы доволен такими поминками, — сказала она.

— Хотела бы я, чтобы она взглянула с небес на землю и увидела, как хозяйка старается ради нее, — ответила Лиза. — Уж как бы это ее порадовало!

— Ну, я-то никогда не могла ей угодить, — возразила хозяйка.

— Она умерла, — сказала служанка, — и не мне говорить худое про ту, которую, можно сказать, еще земле не предали.

— Немало попреков наслушалась я от мужа из-за нее.

Дело в том, что у пасторши была потребность говорить с кем-нибудь о покойнице. Она чувствовала некоторые угрызения совести из-за своей приемной дочери. Оттого-то и затеяла она столь пышные поминки. Ей казалось, что совесть не будет так сильно мучить ее, если она взвалит на себя все эти хлопоты с поминальным обедом. Но этого не случилось. Ее мужа тоже мучила совесть. Он говорил, что они не сдержали слова и не обращались с девушкой, как с родной дочерью, хотя он и обещал это, когда удочерил ее. И он утверждал, что лучше было бы вовсе не брать ее в дом, раз они не сумели полюбить ее, как собственное дитя. И теперь приемной матери требовалось поговорить с кем-нибудь о девушке, чтобы выведать, не кажется ли людям, будто она чересчур жестоко обходилась с ней.

Она заметила, как Лиза в сердцах стала энергично помешивать поварешкой в котле, точно ей было трудно совладать со своими чувствами. Девушка она была сметливая и знала, как подольститься к хозяйке.

— Сдается мне, — начала Лиза, — если уж у тебя есть мать, которая печется о тебе денно и нощно, холит тебя и лелеет, так не грех бы, кажется, постараться угодить ей и быть послушной. И коль тебя взяли в почтенный пасторский дом и воспитывают, как благородную, то надо бы хоть какую ни на есть пользу приносить, а не все только бездельничать да мечтать. Хотела бы я знать, что сталось бы с нею, ежели бы пастор не взял к себе в дом эту маленькую нищенку. Небось, шаталась бы по дорогам с этими циркачами да и померла бы где-нибудь под забором, как последняя побродяжка.

Тут во дворе усадьбы появился далекарлиец, тот самый, что и в воскресенье бродит со своим мешком по дорогам. Он тихо вошел в открытую дверь кухни и поклонился, хотя никто не ответил ему на приветствие. Хозяйка и служанка обернулись, но, увидев, кто пришел, как ни в чем не бывало продолжали беседу.

— Может, оно и к лучшему, что девушка померла, — сказала пасторша.

— Вот что я вам скажу, хозяйка, — подхватила служанка, — сдается мне, что пастор и сам понимает это, а если нет, то в скорости непременно поймет. В доме наконец настанет покой, и пастор этому только рад будет!

— Да уж наверняка поймет, — сказала пасторша. — Ведь мне то и дело приходилось препираться с ним из-за нее. На ее одежду такая пропасть денег уходила, что уму непостижимо. А он все боялся, как бы ее не обделили, так что иной раз ей перепадало даже больше, чем собственным детям. Она ведь старше всех была, и на нее материи много надо было.

— Теперь, небось, вы, хозяйка, ее платье Грете отдадите?

— Да, либо Грете отдам, либо себе оставлю.

— Не больно-то много от нее, бедняжки, осталось.

— Никто и не ждал от нее наследства, — сказала пасторша. — Хватило бы и того, чтобы она по себе добрую память оставила.

Именно такие речи и ведутся, когда у человека совесть нечиста и ему хочется оправдать себя. Приемная мать Ингрид наверняка говорила не то, что думает.

Далекарлиец повел себя точно так же, как он обычно поступал, приходя в усадьбу торговать. Постояв немного и оглядевшись в кухне, он очень бережно поставил мешок на стол и принялся расстегивать ремни. Затем оглядевшись еще раз, чтобы окончательно убедиться, что ему не грозит опасность со стороны кошки или собаки, он выпрямился и стал открывать верх мешка, завязанный многочисленными веревочными узлами.

— Нечего тебе мешок развязывать, — сказала Лиза. — Нешто не знаешь, что мы в воскресный день куплей-продажей не занимаемся? — Больше она не обращала на него внимания, хотя дурачок продолжал расстегивать ремни. Она вновь обратилась к хозяйке, чтобы продолжить разговор. Нельзя было упускать столь удобного случая заслужить ее благоволение.

— Я вот думаю, не обижала ли она малышей? Я частенько слышала, как они плачут в детской.

— Как она к их матери относилась, так и к ним, — сказала пасторша. — А теперь они, ясное дело, плачут, горюют, что она умерла.

— Бедные несмышленыши, сами не знают, об чем горюют, — ответила служанка. — Вот помяните мое слово, хозяйка, и месяца не пройдет, как никто в доме по ней больше тужить не станет.

Тут они обе повернули головы от очага и посмотрели на стол, где далекарлиец открывал свой огромный мешок. Им послышалось нечто необычное — не то вздох, не то всхлипывание. Далекарлиец наконец-то открыл мешок, и перед ними предстала лишь нынче утром похороненная приемная дочь, точно такая, какой они положили ее в гроб.

Впрочем, она была теперь не совсем такая. Если можно так выразиться, она была куда мертвее, чем утром, когда ее хоронили. Тогда лицо у нее было почти такое же белое, как при жизни, а теперь оно было серое, точно у призрака, с иссиня-черными губами и жутко ввалившимися глазами. Она ничего не говорила, но глубокая скорбь читалась в ее лице, а букетик цветов, полученный от приемной матери, она протянула ей с выражением жалобного укора.

Это было зрелище, которого никто из людей не смог бы вынести. Приемная мать тут же свалилась в обмороке, а служанка сперва остолбенела на месте, переводя взгляд с дочери на мать, а затем, закрыв лицо руками, убежала в кладовку и заперлась там.

— Нет, нет, — сказала она, — не ко мне она явилась, и ни к чему мне там быть.

Но Ингрид обернулась к далекарлийцу.

— Завяжи меня в мешок и унеси отсюда! Слышишь! Слышишь? Унеси меня отсюда! Унеси туда, откуда принес!

В эту минуту далекарлиец выглянул за дверь. Он увидел, как по аллее движется к дому целая вереница повозок. Ну нет, тут он нипочем не останется! Это ему не с руки.

Ингрид снова свернулась калачиком на дне мешка Она больше ни о чем не просила, а только плакала. Ремни снова были затянуты, ее подняли на спину и понесли.

Гости, прибывшие на поминальный обед, чуть не лопнули от смеха, глядя, как спешил прочь отсюда Козел, кланяясь при этом каждой лошадиной морде.

Глава пятая

Матушка Анна Стина была старая женщина, которая жила в глухом лесу. Она частенько наведывалась в пасторскую усадьбу, чтобы помочь там по хозяйству. Проделав долгий путь по лесистым склонам, она являлась, как по заказу, именно тогда, когда в усадьбе пекли хлеб или затевали большую стирку. Это была умная и славная старуха, и очень скоро они с Ингрид стали добрыми друзьями. И теперь, как только девушка вновь обрела способность соображать, она тотчас же решила искать помощи у Анны Стины.

— Послушай, — сказала она далекарлийцу, — когда выйдешь на проезжий тракт, сверни в лес и иди прямо, пока не выйдешь на тропу. Там свернешь налево и опять пойдешь прямо, пока не увидишь большую песчаную яму. Оттуда видна будет избушка. К ней ты меня отнесешь, и там я буду играть для тебя.

Даже для ее собственного слуха невыносим был этот резкий и повелительный тон, каким она говорила с далекарлийцем. Но она вынуждена была так говорить с ним, чтобы заставить его повиноваться. Иного выхода у нее не было. И все же не ей бы приказывать другому человеку, ведь она даже и жить-то не вправе!

После того, что произошло, она считала себя не вправе жить. Ужаснее того, что с ней случилось, и быть не могло. Шесть лет провела она в пасторской усадьбе и не сумела снискать любовь у окружающих хотя бы настолько, чтобы кто-нибудь пожалел о ее смерти. А тот, кого никто не любит, не имеет права жить. Она не смогла бы объяснить, откуда у нее это убеждение, но ей это казалось само собою разумеющимся. Она убедилась в этом потому, что с той минуты, как она услышала, что они не любили ее, сердце ее словно сжала чья-то железная рука и сжимала его все сильнее и сильнее, словно вынуждая остановиться. Отныне вход во врата жизни ей заказан. Именно в тот момент, когда она вырвалась из когтей смерти и почувствовала властный и неодолимый зов жизни, то, что дает право на жизнь, было у нее отнято.

Это было хуже, чем смертный приговор. Да, это было ужаснее обыкновенного смертного приговора. Она знала, на что это похоже. Так бывает, когда в лесу валят дерево, но не обычным способом, подпиливая ствол, а подрубая корни и оставляя дерево погибать в земле. И вот стоит это дерево и не понимает, почему не поступают к нему более из земли соки и питание. Оно изо всех сил борется за жизнь, но листьев становится все меньше, не появляются новые побеги, опадает кора. Оно обречено на смерть, потому что отторгнуто от источника жизни. И ему ничего больше не остается, кроме как умереть.

Наконец далекарлиец снял со спины мешок и водрузил его на каменную глыбу около маленькой избушки, скрытой в глухой лесной чаще.

Избушка была заперта, но Ингрид, выбравшись из мешка, пошарила за порогом под дверью, нашла ключ, отомкнула замок и вошла.

Девушке хорошо знакома была и эта избушка, и ее внутренность. Не впервые являлась она сюда в поисках утешения. Уже, бывало, приходила она к старой Анне Стине и жаловалась, что ей больше невмоготу оставаться у пастора, что приемная мать слишком сурово с ней обходится и что она не хочет возвращаться в пасторскую усадьбу.

Но всякий раз старушке удавалось успокоить и образумить ее. Она варила для Ингрид превосходный кофе, в котором не было ни единого кофейного зерна, а были лишь горох да цикорий, и все-таки этот кофе вселял в нее бодрость. И старая Анна Стина умела настолько успокоить девушку, что та в конце концов сама начинала смеяться над своими невзгодами. Повеселевшая, спускалась она почти вприпрыжку по лесистым холмам и возвращалась домой.

Впрочем, на этот раз и превосходный кофе Анны Стины не помог бы, даже если бы она была дома и попотчевала им свою гостью. Но старушка находилась в пасторской усадьбе на поминках Ингрид, потому что пасторша позаботилась о том, чтобы пригласить всех, кого любила ее приемная дочь. Видимо, и тут нечистая совесть давала себя знать.

В самой же избушке старой Анны было все на своих местах. И когда Ингрид увидела деревянный диван, и стол с дочиста выскобленной столешницей, и кошку, и спиртовку для варки кофе, то она хотя и не почувствовала облегчения, но по крайней мере поняла, что здесь она может без помехи предаться своему горю.

Утешительно было уже то, что ей ни о чем другом не надо думать и что тут она может вволю выплакаться.

Она подошла к дивану, бросилась на его деревянное ложе, и так она лежала здесь и плакала, сама не зная, сколько времени.

Далекарлиец сидел на каменной глыбе около избушки. Внутрь зайти он не осмеливался из-за того, что там была кошка. Он ждал Ингрид, которая должна была выйти, чтобы играть для него на скрипке. Скрипку он уже давным-давно приготовил. Но девушка все не выходила, и тогда он начал играть сам.

Играл он, по своему обыкновению, нежно и негромко. Звуки скрипки едва-едва доходили до девушки. Ингрид чувствовала, как волны озноба одна за другой пробегали по ее телу. Так было, когда она болела. И теперь она подумала, что заболевает снова. Что ж, может быть, оно и к лучшему. Пусть уж лихорадка на этот раз окончательно доконает ее.

Когда до нее донеслись звуки скрипки, она села и огляделась вокруг затуманенным взором. Кто это играет? Неужто ее студент? Значит, он наконец пришел?

Но тут она поняла, что это, наверное, далекарлиец играет, и с разочарованным вздохом легла обратно.

Она не знала, что это за музыка. Но стоило ей закрыть глаза, как скрипка заговорила голосом студента. Она могла даже слышать его слова. Обращаясь к ее приемной матери, он оправдывал Ингрид. И говорил он столь же красноречиво, как тогда, в разговоре с господином и госпожой Блумгрен. Ингрид так нуждается в любви, утверждал он. Это то, чего ей так недостает. Именно из-за этого она иногда пренебрегала своими обязанностями и вместо того, чтобы прилежно трудиться, предавалась мечтам. Но никто не знает, как много сил могла бы она положить ради того, кто любил бы ее. Ради такого человека она могла бы вынести невзгоды и болезни, нужду и унижения. Ради него она могла бы стать сильной, как исполин, и терпеливой, как раб. Ингрид слышала каждое его слово и почувствовала блаженное спокойствие. Да, это было так. Если бы только приемная мать любила ее, вот тогда бы она посмотрела, на что способна Ингрид. Но она не любила ее, и это лишало Ингрид энергии и силы. Да, это именно так! Она больше не чувствовала приступов лихорадки. Она лежала спокойно, слушая речи студента.

Должно быть, время от времени она погружалась в сон, потому что иногда ей казалось, что она лежит в могиле, и тут появляется студент и поднимает ее из гроба. Она лежала и укоряла его:

— Почему ты являешься ко мне только во сне!

— Я прихожу к тебе всегда, Ингрид. Я помогаю тебе. Ты это отлично знаешь. Я поднимаю тебя из могилы, я несу тебя на плечах, я играю для тебя, чтобы ты успокоилась. Это всегда я.

Ее пробуждала от сна и постоянно тревожила мысль о том, что ей нужно встать и идти играть для далекарлийца. Несколько раз пыталась она подняться, но у нее не хватало сил.

И как только она падала обратно на диван, к ней приходил все тот же сон. Она сидит, скорчившись, в мешке, и студент несет ее по лесу. Это неизменно был он.

— Но ведь это не ты, — говорила она ему.

— Нет, я, — говорил он, слегка улыбаясь ее упрямству. — Все эти годы ты каждый день думала обо мне. Ты ведь должна понять, что я не мог не помочь тебе, когда ты очутилась в такой опасности.

Это казалось ей само собою разумеющимся, и она начинала понимать, что он прав, что это действительно он.

И столько бесконечного блаженства было в этой мысли, что Ингрид снова пробудилась. Любовь трепетала во всем ее существе. Она не могла бы ощущать любовь сильнее, чем теперь, даже если бы встретилась наяву с тем, кто был ей дороже всех на свете.

— Почему он никогда не приходит наяву? — вполголоса проговорила она. — Почему он является только в моих снах?

Она не смела пошевельнуться. Она боялась, что любовь упорхнет. Ей казалось, что на плече ее сидит пугливая птица, и она опасалась спугнуть ее. Стоит ей шевельнуться, птица улетит, и печаль снова овладеет ею.

Когда она наконец пробудилась окончательно, в избушке уже царили сумерки. Значит, она проспала весь день и весь вечер. В такую пору сумерки наступают не раньше десяти часов. Не слышно было и звуков скрипки. Далекарлиец, наверное, ушел восвояси. А матушка Анна Стина так и не вернулась. Заночевала, видно, в пасторской усадьбе.

Впрочем, это не слишком занимало Ингрид. Ей хотелось только одного — лечь и снова уснуть. Она страшилась того чувства отчаяния, которое овладевало ею всякий раз, как она просыпалась.

Но тут у нее появился еще один повод для раздумий. Кто запер дверь? Кто покрыл ее большой шалью матушки Анны и кто положил рядом с ней на диван горбушку черствого хлеба? Неужто все это сделал для нее он, Козел?

На мгновение ей представилось, что сон и явь наперебой пытаются утешить ее. Сон, солнечный, улыбчивый, обволакивал ее блаженством любви, стремясь вселить в нее бодрость. Но в то же время и убогая, суровая, безжалостная явь вносила малую толику добра, чтобы показать, что все вокруг вовсе не так мрачно и беспросветно, как ей недавно казалось.

Глава шестая

Ингрид и матушка Анна Стина шли темным лесом. Они шли уже четыре дня, ночуя в пустующих избах на летних пастбищах. Ингрид выглядела вконец изнуренной и обессиленной. Лицо у нее было бледным до прозрачности, глаза ввалились и горели лихорадочным блеском. Старая Анна Стина то и дело украдкой бросала на нее беспокойные взгляды и молила Бога придать девушке силы, чтобы не упала она прямо на землю и не умерла где-нибудь на мшистом пригорке. Время от времени Анна Стина боязливо озиралась назад. У нее было смутное ощущение, что сама старуха Смерть крадется по лесу за ними по пятам, чтобы вернуть себе ту, что была уже повязана с ней заупокойной молитвой и горстями земли, брошенными на гроб.

Старушка Анна Стина была низенькая и коренастая. Ее крупное квадратное лицо светилось таким умом, что от этого казалось почти красивым. Она не была суеверна и, живя одиноко в лесу, не боялась ни троллей, ни лесной нечисти. Но сейчас она определенно чувствовала, что идет рядом с той, которая уже не принадлежит сему миру. Это стало ей ясно с той минуты, когда она увидела Ингрид в своей избушке в понедельник утром.

Накануне вечером она не вернулась домой, потому что хозяйка пасторской усадьбы опасно захворала, и матушка Анна Стина, которая слыла искусной сиделкой, осталась при ней на ночь. Всю ночь пасторша жаловалась в бреду, что покойница Ингрид явилась к ней с того света, но Анна Стина, конечно, ее бреду не верила.

А когда она пришла домой и увидела девушку, то хотела тотчас же бежать обратно в пасторскую усадьбу, чтобы объяснить, что Ингрид, которую там видели, вовсе не привидение. Но стоило ей заговорить об этом с Ингрид, как та прямо-таки помертвела, и старушка не решилась сделать что-либо ей наперекор.

В любую минуту жизнь в девушке могла погаснуть, как гаснет огонек свечи при дуновении ветра. Она могла погибнуть так же легко, как гибнет птица в клетке. Смерть подстерегала Ингрид и, чтобы не погасить в ней едва тлеющую искру жизни, с девушкой следовало обращаться как можно бережнее.

Как уже было сказано, старушка и сама не вполне была уверена в том, что Ингрид не выходец с того света, так мало оставалось в ней от живого человека. И Анна Стина отказалась от мысли читать ей сейчас наставления и не стала перечить ей, когда Ингрид сказала, что не хочет, чтобы кто-нибудь знал о том, что она жива. Старушка решила действовать с умом. У нее была сестра, служившая домоправительницей в большом господском поместье в Далекарлии. Анна Стина задумала отвести туда Ингрид и уговорить сестру Ставу, чтобы та пристроила девушку на какое-нибудь место в усадьбе. Скорее всего придется Ингрид довольствоваться обязанностями простой служанки, но иного выхода не было.

И вот теперь они были на пути в это поместье. Местность была хорошо знакома Анне Стине, а потому им не было нужды идти проезжим трактом, и они шагали безлюдными лесными тропами. Но путь этот оказался не из легких. Башмаки у них износились и развалились, юбки испачкались, подолы обтрепались. Маленькая злобная еловая ветка зацепила Ингрид за рукав кофты и прорвала на нем громадную прореху.

К вечеру четвертого дня они вышли на лесистый холм, с вершины которого им открылся вид на глубокую долину. В долине находилось озеро, а в нем, близко к берегу, высился остров, на котором раскинулось белоснежное поместье. Увидев это поместье, матушка Анна Стина сказала, что оно называется Мункхюттан и там живет в услужении ее сестра.

Тут же, на лесистом холме, они попытались привести себя в порядок. Поправили и завязали потуже платки на голове, досуха вытерли мхом башмаки и умылись в лесном ручье. Матушка Анна Стина попыталась заколоть булавкой рукав у Ингрид на кофте так, чтобы не видна была прореха.

Оглядев Ингрид, старушка безнадежно вздохнула. Дело было не только в том, что девушка выглядела странно в платье, одолженном у Анны Стины, которое было ей явно не впору. Сестра Става навряд ли захочет взять в услужение такую слабенькую былинку. Это было бы все равно, что приставить к делу дуновение ветерка. Пользы от девушки в хозяйстве будет не больше, чем от мотылька со сломанными крылышками.

Приведя себя кое-как в порядок, они стали спускаться вниз к озеру. Путь был недолгим, и вскоре они уже шли по землям, относящимся к владениям Мункхюттана.

Да, но до чего же неухоженным оказалось это имение!

Вокруг простирались обширные запущенные поля, на которые наступал лес. Мост, ведущий на остров, был настолько шатким, что когда они шли по нему, то казалось, что он вот-вот рухнет. Аллея, ведущая от моста к господскому дому, заросла травой, словно пастбище, и поперек нее лежало поваленное ветром дерево.

Сам остров был настолько красив, что на нем оказался бы к месту даже замок, но в саду не высажено было ни единого цветка, в громадном парке деревья наступали друг на друга, а по сырым от влаги зеленым тропкам, извиваясь, ползали ужи.

Увидев все это запустение, Анна Стина встревожилась. Она шла, бормоча себе под нос:

— В чем дело? Может быть, сестра Става умерла? Как могла она допустить такое? Тридцать лет назад, когда я последний раз тут была, все выглядело иначе. Господи помилуй, что же это случилось со Ставой?

Она не могла представить себе такого разорения в том месте, где служит ее сестра.

Ингрид шла за старушкой медленно и неохотно. В тот момент, когда она ступила ногой на мост, она почувствовала, что по мосту идут не двое, а трое.

Кто-то, шедший ей навстречу, затем повернул и последовал за ней. Шагов Ингрид не слышала, но вместе с тем она чувствовала, что тот, кто идет за ней по мосту, находится совсем рядом. Она видела, что тут кто-то есть.

Ее охватил жуткий страх, и она хотела уже попросить матушку Анну Стину повернуть назад, хотела сказать ей, что место это заколдовано и она не решается идти дальше. Но прежде чем она успела вымолвить хоть слово, неизвестный приблизился к ней вплотную, и она узнала его.

До этого фигура его смутно маячила поодаль, но теперь она отчетливо увидела его и поняла, что это он, студент.

И появление его больше не казалось ей неестественным, не вселяло ужаса. Это было чудесным знамением — то, что он вышел ей навстречу. Словно бы он сам привел ее сюда и теперь своим появлением хочет подтвердить это. Он шел рядом с ней через мост, по аллее до самого господского дома.

Невольно она то и дело поворачивала голову налево. Именно там маячило его лицо, почти что рядом с ее щекой. Впрочем, она видела не столько лицо, сколько невыразимо прекрасную улыбку, ласково обращенную к ней. Но когда она начинала вглядываться, все исчезало. Нет, здесь ничто не поддавалось пристальному осмотру. Стоило ей отвернуться и поглядеть вперед, как лицо снова возникало у ее щеки.

Тот, кто шел рядом с нею, не произносил ни слова. Он только улыбался, но ей было довольно и этого. Этого было довольно, чтобы показать ей, что есть на свете кто-то, кто относится к ней с нежной любовью. Она явно ощущала его присутствие и могла убедиться в том, что он охраняет и оберегает ее. И под влиянием этого блаженного ощущения исчезло отчаянье, терзавшее ее душу после жестоких слов приемной матери.

Ингрид чувствовала, как снова возвращается к жизни. Она вправе жить, раз кто-то любит ее.

Так вот и случилось, что она вошла в кухню господского дома с ярким румянцем на щеках и сияющим блеском в глазах. Конечно, она была бледна и слаба, как былинка, но вместе с тем прекрасна, как только что распустившийся бутон.

Она все еще была как во сне и с трудом воспринимала окружающее, но было нечто, изумившее ее до такой степени, что почти пробудило от грез. У очага она увидела еще одну Анну Стину. Она стояла там, низенькая и коренастая, с большим квадратным лицом, точно такая же, как и та, первая Анна Стина. Вот только почему она такая нарядная, в белом чепце, завязанном лентами у подбородка, и в черном шелковом платье? В голове Ингрид все еще мутилось, и прошла целая вечность, прежде чем она сообразила, что это, должно быть, юнгфру[16] Става.

Она почувствовала на себе беспокойный взгляд Анны Стины и сделала над собой усилие, чтобы прийти в себя и поздороваться. Впрочем, теперь она больше не придавала значения ничему. Главное было то, что он явился к ней.

Рядом с кухней находилась крошечная комнатушка, занавешенная шторой с синими полосами. Их ввели в эту комнатку, и юнгфру Става подала им еду и кофе.

Матушка Стина не мешкая заговорила о цели их прихода. Она говорила долго, упомянула о том, каким доверием пользуется сестра у ее милости, госпожи советницы, которая даже позволяет ей по собственному выбору нанимать слуг в усадьбу. Юнгфру Става ничего не отвечала, но Ингрид перехватила ее красноречивый взгляд, который как бы говорил о том, что, по мнению домоправительницы, она навряд ли пользовалась бы у госпожи таким доверием, если бы нанимала прислугу вроде этой девушки.

Матушка Анна Стина принялась расхваливать Ингрид, уверяла, что она очень славная девушка. Прежде она служила в усадьбе пастора, но теперь, когда она повзрослела, ей захотелось поучиться чему-нибудь дельному, и Анна Стина решила отвести ее к той, от которой она сможет узнать больше, чем от кого бы то ни было.

Юнгфру Става и на это ничего не ответила. Но взгляд ее не мог скрыть удивления тем, что девушка, находившаяся в услужении в пасторской усадьбе, не нажила себе даже собственного платья и вынуждена была одолжить одежду у старой Анны Стины.

Старушка стала жаловаться на свою обездоленность. Она, мол, живет одиноко, в глухом лесу, заброшенная близкими, а вот эта девушка не раз прибегала и утром, и вечером проведать ее. И потому ей теперь хотелось бы отплатить девушке добром и устроить ее судьбу так, чтобы она осталась довольна.

Юнгфру Става выразила сожаление, что им пришлось ходить так далеко, чтобы пристроить девушку на место. Уж коли она так хороша, то почему не смогла наняться в прислуги в какой-нибудь усадьбе в родных краях?

Матушка Анна Стина поняла, что дело может сорваться, и возвысила голос:

— Ты, Става, весь твой век просидела тут в тепле и довольстве, а я между тем жила в большой нужде. Вспомни, что я до сего дня ни разу тебя ни о чем не просила. И вот теперь ты собираешься выставить меня отсюда, как попрошайку, от которой хотят отделаться куском хлеба!

Юнгфру Става слегка улыбнулась и сказала:

— Сестра Анна Стина, ты скрываешь от меня правду. Я сама родом из Рогланды и хотела бы знать, в какой крестьянской избе в этом приходе можно было отыскать такие глаза и такое личико.

Указав на Ингрид, она продолжала:

— То, что ты, Анна Стина, хочешь помочь девушке с таким личиком, мне понятно. Но мне непонятно, как ты могла подумать, будто твоя сестра Става совсем выжила из ума и ей можно плести небылицы.

Матушка Анна Стина до того растерялась, что не смогла вымолвить в ответ ни слова. Но Ингрид решила довериться юнгфру Ставе и без промедления начала рассказывать о себе своим тихим, мелодичным голосом.

Когда Ингрид обмолвилась о том, как она лежала в могиле и как пришел далекарлиец и спас ее, старая юнгфру Става вдруг густо покраснела и, чтобы скрыть это, поспешно опустила голову. Это длилось всего лишь какой-нибудь миг, но судя по всему, это был хороший признак, потому что после этого юнгфру Става заметно подобрела.

Вскоре она начала расспрашивать обо всем подробно, и прежде всего насчет помешанного. Она хотела знать, не боялась ли его Ингрид.

— О нет, он ни чуточки не опасен, — ответила Ингрид. — Да он и не совсем сумасшедший, он может продавать и покупать. Просто он сильно напуган.

Труднее всего было девушке рассказывать о словах, которые она услышала из уст приемной матери. Но хотя голос ее и задрожал от слез, она решила, что будет говорить обо всем без утайки.

Юнгфру Става приблизилась к ней, сдвинула с ее лба платок и заглянула ей в глаза. После этого она легонько потрепала девушку по щеке.

— Это можете пропустить, мамзель, если вам угодно. Мне нет надобности знать про это.

— Ну а теперь пусть моя сестра и мамзель Ингрид простят меня, — сказала она чуть погодя. — Мне пора нести кофе ее милости. Я скоро вернусь и тогда послушаю, что было дальше.

Когда же она возвратилась, то сообщила, что рассказала госпоже советнице о молодой девушке, которую живой положили в могилу. И ее госпожа пожелала увидеть эту девушку.

Их провели по лестнице в верхние покои и ввели в маленькую гостиную ее милости советницы.

Матушка Анна Стина до того оробела, что застыла на пороге этой богато убранной комнаты, но Ингрид ничуть не смутилась. Она подошла прямо к старой госпоже и взяла ее за руку. Она могла бы робеть перед другими, куда менее знатными господами, но здесь, в этом доме, она не испытывала робости. Она ощущала лишь бесконечное счастье, оттого что попала сюда.

— Так это и есть дружочек, которого хотели живьем закопать в могилу? — сказала советница, приветливо кивая девушке. — Может быть, дружочек будет так добр и расскажет мне свою историю? Я, видишь ли, целыми днями сижу здесь одна и ни о чем не знаю.

Ингрид снова начала свой рассказ. Но вскоре ее прервали. Ее милость поступила точно так же, как юнгфру Става. Она поднялась, подошла к Ингрид, сдвинула платок с ее лба и заглянула ей в глаза.

«Да, да, — произнесла про себя ее милость. — Я могу понять, отчего он повиновался этим глазам».

Впервые в жизни Ингрид удостоилась похвалы за свою храбрость. По мнению советницы, она оказалась храброй девушкой, если не побоялась довериться сумасшедшему.

Нет, она, конечно, боялась его, возразила Ингрид, но еще больше боялась она того, что люди застанут ее в таком виде. И к тому же он вовсе не опасен, он почти в здравом уме, и он такой добрый.

Ее милость спросила, как зовут этого человека, но этого Ингрид не знала. Она слышала лишь его прозвище — Козел. Ее милость продолжала выспрашивать, как он ведет себя, когда появляется с товаром. Не насмехаются ли над ним и не кажется ли Ингрид, что он, этот Козел, выглядит ужасно? Было немного странно слышать, как ее милость произносит это слово — Козел. Она выговаривала его с бесконечной горечью и между тем повторяла снова и снова.

Нет, Ингрид он не показался ужасным. И сама она никогда не насмехается над несчастными.

По мере того как Ингрид говорила, ее милость становилась все приветливее.

— Наш дружочек и впрямь умеет ладить с помешанными, — сказала она. — Это великий дар. Большинство людей боится этих несчастных.

Дослушав рассказ Ингрид, советница некоторое время сидела в раздумье.

— Поскольку у тебя, дружочек, нет никакого другого дома, то я предлагаю тебе остаться у меня. Я, старуха, живу одна, и ты составишь мне компанию. А я позабочусь о том, чтобы у тебя было все необходимое. Ну как, рада ты моему приглашению, дружочек? В свое время, — продолжала ее милость, — мы уведомим твоих родителей, что ты жива, но на первых порах пусть все останется, как есть. Пока ты окончательно не успокоишься, дружочек мой. Ты будешь называть меня тетушкой. А мне как называть тебя, дружочек?

— Ингрид, Ингрид Берг.

— Ингрид, — раздумчиво произнесла ее милость. — Я предпочла бы называть тебя другим именем. Как только ты вошла сюда и я увидела твои глаза-звезды, я подумала, что тебя следовало бы называть Миньоной.

Девушка поняла, что здесь она обретет настоящий дом, и это послужило для нее подтверждением, что она попала сюда каким-то сверхъестественным образом. И она шепнула слово благодарности своему невидимому покровителю, а потом стала благодарить советницу, юнгфру Ставу и матушку Анну Стину.

* * *

Ингрид лежит в кровати с балдахином, нежится на перине в полтора локтя толщиной, застланной простыней с кружевным подзором, укрывается атласным одеялом, расшитым шведскими коронами и французскими лилиями.

Кровать до того широкая, что на ней можно лежать хоть вдоль, хоть поперек, и настолько высокая, что приходится всходить на нее по двум ступенькам. Высоко под самым потолком сидит купидон и опускает вниз пестрый полог, а на столбиках кровати сидят другие купидоны, которые подхватывают полог, собирая его в сборки.

В той же комнате, где стоит кровать, есть еще и старинный комод на гнутых ножках, инкрустированный лимонным деревом, и оттуда Ингрид может вынимать сколько угодно белоснежного надушенного белья. Имеется тут и шкаф, полный красивых, цветастых шелковых и муслиновых платьев, которые только и ждут, когда Ингрид угодно будет надеть какое-нибудь из них.

Просыпаясь по утрам, она видит около кровати поднос с утренним кофе, сервированном на серебре и старинном ост-индском фарфоре. И каждое утро погружает она свои белые зубки в мягкий пшеничный хлеб и вкуснейшие миндальные пирожные. Каждый день наряжается она в легкое муслиновое платье и повязывает шею косынкой из тончайшего батиста. Волосы у нее подняты кверху, но щеки и лоб обрамляют мелко завитые локоны.

В простенке между окнами висит узкое зеркало в широкой раме. Она может смотреться в него и, кивая своему отражению, спрашивать:

— Неужто это и вправду ты? Как ты сюда попала?

Днем, когда Ингрид покидает комнату с кроватью под балдахином, она обычно сидит в богато убранной гостиной и вышивает гладью или разрисовывает шелк, а когда устает от работы, то берет гитару и напевает песенки или беседует с советницей, которая обучает ее французскому и с удовольствием занимается ее воспитанием, намереваясь сделать из нее благородную барышню.

И все-таки ее новое обиталище очень похоже на заколдованный замок. Ей трудно об этом забыть. Так ей показалось с первой минуты, и она до сих пор не может отделаться от этого впечатления. Никто сюда не приезжает, и никто не уезжает отсюда. В огромном доме жилыми остаются лишь две-три комнаты, другие же комнаты необитаемы. Никто не выходит гулять в сад, никто за ним не ухаживает. В усадьбе есть только один батрак да еще старый дед, который колет дрова. А под началом юнгфру Ставы работают только две служанки, которые помогают ей на кухне и на скотном дворе.

Но на стол всегда подается изысканная еда, а ее милость и Ингрид всегда прибраны и одеты, как знатные, благородные дамы.

Но если даже ничто другое и не расцветало в этом старом поместье, то почва для мечтаний здесь была самая благодатная. Если никто другой здесь не ухаживал за растениями, то Ингрид заботливо пестовала розы своих мечтаний. Они расцветали пышным цветом, как только она оставалась одна. И ей начинало казаться, что эти красные розы мечтаний балдахином раскинулись у нее над головой.

Вокруг острова, где деревья склонялись к воде и тянулись длинными ветвями к прибрежному тростнику и где буйно росли кустарники и травы, была тропа, по которой Ингрид имела обыкновение гулять. И странно ей было видеть тут деревья с вырезанными на стволах инициалами, видеть старые скамьи, уголки для отдыха и несколько покосившихся беседок, прогнивших настолько, что в них страшно было ступить ногой. Подумать только, когда-то здесь были люди, и кипела жизнь — с ухаживаниями, любовными свиданиями! Выходит, не всегда это был заколдованный замок. Здесь, в дальнем конце острова, чары обретали особую силу. Здесь являлось ей лицо, озаренное улыбкой. Здесь могла она благодарить его, студента, за то, что он привел ее сюда, где она чувствует себя такой счастливой, где ее любят и помогают забыть, как жестоки были к ней другие люди.

Если бы не его старания, она никогда не попала бы сюда. Это было бы невозможно, решительно невозможно. Она была убеждена, что все дело в нем. Никогда прежде не было у нее таких нелепых мыслей. Она всегда думала о нем, но до сего времени у нее никогда не было ощущения, что он где-то близко, что он оберегает ее. Одна лишь мысль не давала ей покоя: когда же он сам наконец появится, ведь должен же он прийти сюда? Не может быть, чтобы он не появился здесь. В этих аллеях оставил он часть своей души.

* * *

Минуло лето, и наступила осень. Приближалось Рождество.

— Мамзель Ингрид! — сказала ей однажды юнгфру Става с каким-то таинственным видом. — Я полагаю, мамзель Ингрид следует знать, что молодой господин, владелец этого поместья, приезжает домой на Рождество. По крайней мере обычно он всегда приезжал, — добавила она со вздохом.

— А ведь ее милость никогда не упоминала о том, что у нее сын! — воскликнула Ингрид.

Впрочем, она нисколько не удивилась. Скорее она могла бы сказать, что всегда об этом знала.

— Никто не рассказывал вам про него, мамзель Ингрид, потому что ее милость запрещает о нем говорить. — И больше юнгфру Става ничего не пожелала добавить.

Но Ингрид и не хотела ни о чем больше расспрашивать. Она боялась узнать что-либо определенное. Она высоко вознеслась в своих мечтах и теперь опасалась, как бы они не развеялись. Конечно, правду знать прекрасно, но она может оказаться жестокой и не оправдать радужных ожиданий. Но после этого студент неотлучно был при ней день и ночь. У нее почти не оставалось времени для других. Она все время должна была быть с ним.

Однажды она увидела, как работники очищают от снега аллею, ведущую к дому. Она почувствовала нечто вроде страха. Стало быть, он явится нынче?

На другой день ее милость с самого утра сидела у окна и смотрела на дорогу. Ингрид расположилась в дальнем углу комнаты. Она не посмела сесть у окна, чтобы не обеспокоить советницу.

— Знаешь, Ингрид, кого я сегодня жду? — внезапно спросила советница.

Девушка молча кивнула. Она боялась, что голос изменит ей.

— Говорила тебе юнгфру Става, что сын у меня со странностями?

Ингрид отрицательно покачала головой.

— Он очень странный… Очень… Но нет, я не могу об этом говорить. Не могу. Увидишь сама.

Эти слова резанули Ингрид по сердцу. Она вдруг ужасно заволновалась. Почему здесь в имении все так необычно? Может быть, она не знает чего-то ужасного? Может быть, советница и ее сын в ссоре? Что же это такое? Что? Что? Она переходила от окрыляющей надежды к глубокому отчаянию. Перед ней снова прошла целая вереница видений, и она вновь почувствовала, что явиться должен он, и никто другой! Она не смогла бы объяснить, откуда в ней эта уверенность, что он и есть сын советницы. Может быть, это совсем другой? О Господи, как ужасно, что она никогда не слышала его имени!

День тянулся долго. До вечера просидели они в молчаливом ожидании.

Тут приехал батрак с возом рождественских дров, и лошадь осталась стоять во дворе, пока сгружались дрова.

— Ингрид! — взволнованно и повелительно сказала советница. — Беги скажи Андерсу, чтобы он немедля увел лошадь. Беги скорее, скорее!

Девушка сбежала по лестнице и вышла на веранду. Но тут она позабыла о том, что надо позвать батрака. Около воза с дровами стоял рослый человек в белом тулупе с громадным мешком за плечами. Ей не было нужды видеть, как он остановился и стал кланяться лошади. Она и так узнала его.

— Но, но… — тяжело дыша, она провела рукой по лицу. Как все это понять? Значит, ради этого человека ее милость так поспешно отослала ее вниз? А батрак — почему он так быстро увел лошадь? И почему он снял шапку и почтительно поздоровался? Что нужно здесь этому дурачку?

И вдруг истина открылась девушке во всей своей убийственной, оглушающей реальности. Она чуть не закричала. Значит, это не ее любимый помогал ей. Все дело в этом помешанном. Ее оставили здесь, потому что она хорошо отозвалась о нем. А его мать пожелала довершить начатое им доброе дело!

Так вот кто оказался молодым хозяином поместья! Это он, Козел!

А к ней никто не придет, никто не провожал ее сюда, никто не ждал ее здесь. Это были всего-навсего пустые мечтания, заблуждения, обман зрения.

О, как это было горько! Лучше бы ей никогда не ждать его!

Но ночью, когда Ингрид лежала в кровати под балдахином за пестрым пологом, ей приснилось, что студент вернулся домой.

— Но ведь это не ты вернулся, — сказала она.

— Нет, это я, — ответил он.

И во сне она верила ему.

Глава седьмая

Это случилось спустя неделю после Рождества. Ингрид сидела у окна в маленькой гостиной и вышивала гладью. Ее милость, расположившись на диване, как всегда, вязала. В комнате стояла тишина.

Молодой Хеде пробыл дома неделю, и все это время Ингрид с ним не встречалась. Он и в собственном доме жил, как простолюдин, спал в людской, ел на кухне. И он никогда не заходил к матери.

Ингрид знала, что и советница, и юнгфру Става ждали от нее, что она сделает что-нибудь для Хеде или по крайней мере каким-то образом сумеет повлиять на него так, что он останется дома. И она очень страдала из-за того, что никак не может сделать то, чего они хотят. Она была в полном отчаянье от бессилия, которое охватило ее с тех пор, как рухнули ее надежды.

И вот юнгфру Става только что явилась и сообщила, что Хеде укладывает свою дорожную суму и собирается уходить. На этот раз он пробыл дома даже меньше, чем в свои прежние наезды на Рождество, добавила она, бросив укоризненный взгляд на Ингрид.

Ингрид прекрасно понимала, чего они ждали от нее, но была не в силах помочь. Молча продолжала она заниматься своим делом.

После ухода юнгфру Ставы в гостиной сноса воцарилась тишина. Ингрид совершенно забыла, что она не одна, и внезапно впала в странное забытье, причем все ее горестные думы вылились в фантастическое видение.

Ей привиделось, будто она бродит по всему громадному господскому дому. Она шла через множество залов и комнат, где мебель была в серых чехлах, люстры и картины обернуты тюлем, а на полу лежал толстый слой пыли, взлетающей под ее ногами. Но вот наконец она дошла до комнаты, в которой никогда прежде не бывала. Это была совсем маленькая комнатка, а стены и потолок в ней были почему-то черные. Но, приглядевшись, Ингрид увидела, что они вовсе не были окрашены черной краской или задрапированы черной материей. Черной комната казалась потому, что здесь стены и потолок были сплошь заняты висящими на них летучими мышами. Эта комната была не что иное, как гигантское гнездо летучих мышей. В одном из окон было выбито стекло, и становилось понятно, каким образом они проникли сюда в таком невероятном количестве, что смогли заполонить стены и потолок. Они висели неподвижно, погруженные в зимнюю спячку, и даже не пошевельнулись, когда Ингрид вошла в комнату.

Но зрелище это внушило ей такой ужас, что она задрожала с ног до головы. Жутко было наблюдать эту массу тварей, которыми была увешана вся комната. Их черные крылья обернулись вокруг туловищ наподобие плащей, каждая из них вцепилась в стену единственным своим длинным когтем и висела на нем, погруженная в мертвый сон.

Все это Ингрид видела отчетливо, и она думала про себя, знает ли юнгфру Става о том, что летучие мыши заполонили в доме целую комнату.

И ей привиделось, будто она подошла к юнгфру Ставе и спросила ее, была ли она в этой комнате и видела ли там летучих мышей.

— Конечно, видела, — ответила ей юнгфру Става. — Это их комната. Разве вы не знаете, мамзель Ингрид, что у нас в стране в каждом старом поместье одну комнату оставляют для летучих мышей?

— Никогда об этом не слыхала, — ответила Ингрид.

— Поживете с мое на белом свете, мамзель Ингрид, тогда и поймете, что я говорю правду, — сказала юнгфру Става.

— Не понимаю, как можно терпеть в доме эту нечисть, — сказала Ингрид.

— Приходится, — возразила юнгфру Става. — Эти летучие мыши — птицы госпожи Скорби, и она повелела нам приютить их здесь.

Ингрид видела, что юнгфру Става больше не хочет об этом говорить. Она вновь принялась за вышивание, но из головы у нее не шли слова домоправительницы, и она все думала, кто же эта госпожа Скорбь, что забрала здесь в доме такую власть и даже сумела вынудить юнгфру Ставу отдать одну из комнат в доме летучим мышам.

И только она так подумала, как увидела из окна черный санный возок в упряжке черных коней, остановившийся около веранды.

Она увидела, как из дома вышла юнгфру Става и присела в почтительном реверансе. Из возка появилась старая дама в длинном черном бархатном плаще с падающим на плечи многослойным воротником. Она была сгорбленная и передвигалась с трудом. Ей даже тяжело было переставлять ноги, чтобы взойти на ступеньки лестницы.

— Ингрид, — сказала советница, поднимая взгляд от вязанья, — мне кажется, я слышу, что приехала госпожа Скорбь. Это ее колокольчик звенел. Заметила ли ты, что в ее экипаже никогда не бывает бубенцов, а лишь один малюсенький колокольчик? Но он слышен, он слышен! Спустись в прихожую, Ингрид, и попроси госпожу Скорбь пожаловать сюда.

Сойдя в прихожую, Ингрид увидела, что госпожа Скорбь стоит на веранде и беседует с юнгфру Ставой. Ее они не заметили.

Ингрид с удивлением увидела, что сгорбленная старая дама прячет под своим широким многослойным воротником нечто похожее на черный траурный креп. Он был очень тщательно спрятан от посторонних глаз. Ингрид долго пришлось приглядываться, прежде чем она обнаружила, что это была пара больших крыльев летучей мыши, которые госпожа Скорбь таким способом пыталась скрыть.

Девушка еще больше заинтересовалась старой дамой и попробовала разглядеть ее лицо, но та стояла к ней спиной и смотрела во двор, так что это оказалось невозможным. Тем не менее, когда госпожа Скорбь протянула руку домоправительнице, Ингрид увидела, что один палец у нее значительно длиннее других, а на конце его торчит длинный загнутый коготь.

— Ну что, тут в усадьбе все, как прежде? — спросила гостья.

— Да, милостивая госпожа Скорбь, — ответила юнгфру Става.

— И вы не сажали ни цветов, ни деревьев? Не прокладывали мостки? Не очищали аллею от сорняков?

— Нет, милостивая госпожа.

— Так все и должно быть, — сказала милостивая госпожа. — Надеюсь, вы не посмели искать рудную жилу или вырубать лес, который наступает на поля?

— Нет, милостивая госпожа.

— И не чистили колодцы?

— Нет, не чистили.

— Нравится мне это место, — сказала госпожа Скорбь. — Тут мне хорошо. Если так будет продолжаться еще несколько лет, то мои птицы смогут занять весь дом. Вы очень добры к моим птицам, юнгфру.

В ответ на эту похвалу юнгфру Става смиренно поклонилась.

— Ну а как обстоят дела в доме? — спросила госпожа Скорбь. — Как вы отпраздновали Рождество?

— Как обычно, — ответила юнгфру Става. — Ее милость целыми днями сидит у себя в гостиной и вяжет. Она думает только о сыне, а о празднике и не вспоминает. Так что у нас не было ни свечей, ни подарков.

— Ни елки, ни рождественской трапезы?

— Мы даже в церковь не ездили, милостивая госпожа, даже свечей на окна утром не ставили.

— Чего ради станет советница чествовать Сына Божия, если Бог не хочет исцелить ее сына?

— Правда ваша, с какой стати?

— Он сейчас дома, я полагаю. Может, ему лучше?

— Нет, ему не лучше. Он все такой же пугливый.

— И он по-прежнему ведет себя как простолюдин? Не заходит в господские покои?

— Нет, в комнаты он не заходит. Вы ведь знаете, милостивая госпожа, что он боится советницы.

— И он кормится на кухне, а спит в людской?

— Да, так оно и есть.

— И вы не знаете, как излечить его?

— Нет, не знаем, не ведаем.

Госпожа Скорбь немного помолчала. Когда она вновь заговорила, голос ее звучал резко и сурово.

— Все вроде бы очень хорошо, юнгфру Става, и тем не менее я не вполне довольна вами.

В тот же миг она обернулась и пристально посмотрела в лицо Ингрид.

Девушка отпрянула назад. У старой дамы было маленькое морщинистое лицо, сужающееся книзу, так что подбородок был почти не заметен. Зубы ее напоминали зубья пилы, а на верхней губе густо росли волосы. Вместо бровей у нее были кустистые хохолки, а кожа была совершенно коричневая.

Ингрид удивилась, как это юнгфру Става не видит, кто перед ней. Госпожа Скорбь не человек, она просто-напросто зверушка.

Увидев Ингрид, госпожа Скорбь ощерила рот, так что стали видны ее острые зубы.

— Когда вот эта появилась здесь, — сказала она, обращаясь к юнгфру Ставе, — вы решили, что она послана вам. Увидев ее глаза, вы решили, что она послана сюда для того, чтобы спасти его. Она, дескать, умеет обращаться с помешанными. Ну, и что из этого вышло?

— Ничего не вышло. Она ничего не сделала.

— Тут уж я вмешалась в это дело, — сказала госпожа Скорбь, — это моя заслуга в том, что вы не сказали ей, зачем оставили здесь. Если бы она знала это с самого начала, то не питала бы розовых надежд на встречу с тем, кого любит. А если бы она не питала надежд, то не почувствовала бы столь жестокого разочарования. А если бы разочарование не парализовало ее, то, может, она бы и сделала что-нибудь для безумного. А так она даже не смотрит в его сторону. Она ненавидит его за то, что он не тот, кем должен был быть. Это моя работа, юнгфру Става, моя работа.

— Госпожа свое дело знает, — ответила юнгфру Става.

Госпожа Скорбь вынула обшитый кружевами платок и отерла свои обведенные красными кругами глаза. По-видимому, это был жест удовлетворения.

— Нечего притворяться, юнгфру! — сказала она. — Вам не по нраву, что я забрала эту комнату для моих птиц. Вам не по нраву, что я скоро займу весь этот дом. Знаю, знаю! Вы и ваша госпожа думали обмануть меня. Но из этого ничего не вышло.

— Да, верно, — сказала юнгфру Става, — милостивая госпожа может быть покойна. Из этого ничего не вышло. Молодой господин сегодня уходит. Он уже упаковал свою дорожную суму, а это значит, что он наверняка уйдет. Все, о чем мы всю осень мечтали с ее милостью, пошло прахом. Ничего не вышло. Мы думали, что она по крайней мере сумеет хотя бы удержать его дома. Но несмотря на все добро, что мы ей сделали, она ничего не захотела сделать для нас.

— Да, знаю, она поступила дурно, — сказала госпожа Скорбь. — Но, как бы там ни было, ее надо удалить отсюда. Вот об этом я и хотела говорить с госпожой советницей.

Госпожа Скорбь стала с трудом подниматься по лестнице на своих неустойчивых ножках. При каждом шаге она чуть приподнимала крылья, словно надеясь на их помощь. Наверняка ей легче было бы лететь.

Ингрид пошла следом за ней. Ее неудержимо влекло к этой странной особе, она была точно зачарована. Наверное, ни за одной писаной красавицей не шла бы она следом с такой охотой.

Когда Ингрид вошла в маленькую гостиную, госпожа Скорбь уже сидела там на диване рядом с советницей и доверительно шепталась с ней, как с давней и близкой подругой.

— Ты ведь понимаешь, что не можешь оставить ее у себя, — вкрадчиво говорила госпожа Скорбь. — Ты ведь не выносишь, когда у тебя в саду расцветет хотя бы один цветок. Так можешь ли ты терпеть у себя в доме молодую девушку? Присутствие юной особы всегда вносит немного радости и развлечения, а тебе это некстати.

— Да, я как раз об этом думаю.

— Сыщи ей место компаньонки в каком-нибудь другом месте. Но у себя ее не оставляй.

Она поднялась и стала прощаться.

— Это, собственно, все, что я хотела тебе сказать, — заключила госпожа Скорбь. — Ну, а как твое самочувствие?

Каждый день мне в сердце точно нож вонзают, — ответила советница, — я живу только им, живу, лишь пока он дома. Но на этот раз все хуже, чем обычно. Много хуже. Я не в силах этого вынести.

Когда зазвенел колокольчик советницы, Ингрид чуть не подскочила от неожиданности. Она была всецело поглощена своим фантастическим видением, и потому очень удивилась, обнаружив, что они с советницей одни в гостиной, а перед домом нет никакого черного возка.

Ее милость позвонила, чтобы позвать юнгфру Ставу, но та не появлялась. Советница попросила Ингрид сойти вниз в комнату домоправительницы и позвать ее.

Ингрид спустилась вниз, но маленькая комната со шторами в синюю полоску была пуста. Девушка решила сходить на кухню, чтобы узнать у служанок, где юнгфру Става, но не успела она открыть дверь, как услышала оттуда голос Хеде. Она остановилась. Встречаться с ним ей было невмоготу.

Потом она все же попыталась перебороть себя. Несчастный ведь не виноват, что оказался не тем, кого она ждала. Надо все-таки попробовать что-нибудь сделать для него. Как-нибудь убедить его остаться дома. Ведь прежде она не чувствовала к нему такого отвращения и он вовсе не казался ей ужасным.

Она наклонилась и заглянула в замочную скважину. Хеде сидел за столом и ел. И здесь, так же как в других местах, служанки болтали с ним, забавляясь его бессвязными речами.

Одна из них спросила, на ком он собирается жениться.

Хеде улыбнулся, он был очень доволен, что ему задали этот вопрос.

— Да будет тебе известно, что ее зовут Кладбищенская Лилия, — ответил он.

Скажи на милость, девушка и не подозревала, что у его невесты такое красивое имя.

— А где ее дом?

— Нет у нее дома, нет у нее ни кола ни двора, — ответил Хеде, — она живет в моем мешке.

Девушка подивилась такому странному дому и спросила о родителях его невесты.

— Нет у нее ни отца, ни матери, — сказал Хеде. — Она прекрасна, как цветок, что расцвел в саду.

До этого он говорил более или менее связно. Но когда он попытался описать красоту своей невесты, у него ничего не получилось. Он захлебывался словами, но речи его становились все более путаными, и следить за ходом его мысли стало невозможно. Но сам он упивался своими словами, улыбался во весь рот и сиял от удовольствия.

Ингрид поспешила прочь. Она была не в силах этого вынести. Она ничего не сможет для него сделать. Он ей омерзителен.

Но, не дойдя до лестницы, она остановилась, вновь почувствовав угрызения совести. Здесь ей сделали столько добра, а она не хочет за него отблагодарить.

Пытаясь перебороть свое отвращение, она попробовала мысленно превратить Хеде в знатного господина. Как выглядел он прежде в красивом платье, с откинутыми назад волосами? Она закрыла глаза и попыталась вообразить себе его. Но нет, это оказалось невозможным.

Она не могла представить его себе иным. И в тот же миг она увидела совсем близко от себя очертания любимого лица. Оно маячило в воздухе где-то слева, на удивление отчетливо.

На этот раз лицо не улыбалось. Губы дрожали от боли, непереносимое страдание читалось в резких складках у рта.

Ингрид, застыв на ступенях лестницы, смотрела на него. Вот оно здесь, трепещущее и легкое, неуловимое, как солнечный блик, отражающийся от хрусталика люстры, но столь же явное, столь же реальное. Она вспомнила про свое недавнее фантастическое видение, но здесь было нечто другое. Здесь была реальность.

Немного погодя губы зашевелились, они что-то говорили, но она не расслышала ни звука. И тогда она попыталась прочесть слова по губам, как это обычно делают глухие. И это ей удалось.

— Не давай мне уйти! — говорили губы. — Не давай мне уйти!

И с каким страхом это говорилось!

Если бы кто-то лежал у ее ног, умоляя спасти его жизнь, то и тогда она не испытала бы такого потрясения. Она вся затрепетала от волнения. Ничего более душераздирающего ей не доводилось переживать в своей жизни. Никогда не думала она, что можно молить о чем-то в столь смертельном ужасе.

Губы непрестанно молили:

— Не давай мне уйти! — И с каждым разом страх ощущался все сильнее.

Ингрид ничего не понимала. Она лишь стояла, замерев, охваченная невыразимым состраданием.

Ей показалось, что для того, кто обращается к ней с такой мольбой, речь идет о чем-то более важном, нежели жизнь. Речь идет о спасении души.

Губы перестали шевелиться. Они застыли, полуоткрытые в бессильном отчаянье. И эти полуоткрытые губы, в которых вдруг проступило нечто бессмысленное, заставили ее вскрикнуть от неожиданности. Ингрид узнала лицо помешанного. Оно было именно таким, каким она совсем недавно видела его.

— Нет, нет, нет! — воскликнула она. — Этого не может быть, не может, не может! Невозможно, чтобы это был он.

И в ту же минуту лицо исчезло. Наверное, целый час просидела она на холодной лестнице, рыдая от отчаяния и безнадежности. Но в конце концов в душе ее пробудилась надежда, светлая, окрыляющая надежда.

Все происшедшее означало, что она оказалась здесь для того, чтобы спасти его. Для этого она появилась в усадьбе. И ей суждено огромное, невообразимое счастье — спасти его.

В маленькой гостиной ее милость говорила с юнгфру Ставой. Трогательно и жалко молила она домоправительницу, чтобы та упросила сына остаться хотя бы еще на пару дней.

Юнгфру Става была сурова и неуступчива.

— Просить-то его можно, да только ведь ваша милость знает, что никто не сможет убедить его остаться дома, если он сам того не захочет.

— У нас ведь достаточно денег. Ему больше нет нужды уходить. Может быть, вы, юнгфру Става, скажете ему…

В этот момент в гостиную вошла Ингрид. Бесшумно открыв дверь, она прошла по комнате легкой, летящей походкой. Глаза ее сияли, точно видели вдали нечто прекрасное.

Увидев ее, советница слегка нахмурила брови. Ее охватило желание проявить жестокость, причинить кому-то другому такую же боль, какую испытывала она сама.

— Подойди сюда, Ингрид! — велела она. — Я должна поговорить с тобой о твоем будущем.

Девушка взяла гитару и собиралась выйти из комнаты. Она обернулась к советнице.

— О моем будущем… — сказала она, проведя рукой по лбу. — Мое будущее уже определено, — добавила она с мученической улыбкой и, не произнеся больше ни слова, вышла из гостиной.

Ее милость и юнгфру Става удивленно переглянулись. Затем они стали советоваться о том, куда им отослать девушку.

Но когда юнгфру Става вернулась к себе в комнату, она увидела там Ингрид, которая пела песенки, аккомпанируя себе на гитаре. А напротив нее сидел Хеде и слушал ее с сияющим, как солнце, лицом.

Глава восьмая

С тех пор как Ингрид признала в помешанном Гуннара Хеде, она только о том и думала, как бы его исцелить. Но это была трудная задача, и она понятия не имела, как к ней подступиться.

Для начала она стремилась лишь к тому, чтобы удержать его дома. И это ей удалось почти без труда. Ради того, чтобы каждый день слушать хотя бы недолго ее игру на скрипке или на гитаре, он терпеливо с утра до вечера дожидался ее в комнате юнгфру Ставы.

Ей казалось, что будет большим достижением, если ей удастся заставить его появляться в господских покоях. Но на это он никак не мог решиться. Она пробовала запираться у себя в комнате, грозила ему, что он больше ничего не услышит, если не войдет туда. Но после того, как она просидела взаперти два дня, он начал укладывать свой мешок, и ей ничего не оставалось, как отступиться.

Он обожал ее и явно отличал среди всех, но даже ради нее не мог он преодолеть свой страх. Она попросила его снять тулуп и надеть обычную куртку. На это он охотно согласился, однако назавтра снова появился в нем. Она спрятала его тулуп. Тогда он вырядился в тулуп батрака. Пришлось позволить ему уж лучше носить свой.

Он все еще был чрезвычайно пуглив, постоянно был настороже и никому не разрешал подходить к себе слишком близко. Даже Ингрид он не давал садиться рядом с собой.

Однажды она сказала, что хочет просить его пообещать ей кое-что. Он должен перестать кланяться кошке. Она не просит его о чем-либо непосильном, например о том, чтобы он не кланялся лошади или собаке, но ведь не может же он бояться маленькой кошечки.

— Нет, — возразил он. — Кошка — козел.

— Кошка не может быть ни козлом, ни козой. У нее ведь нет рогов, — сказала Ингрид.

Он обрадовался. Наконец-то он понял, как отличать коз от других животных.

Назавтра он увидел кошку юнгфру Ставы.

— У этого козла нет рогов, — сказал он и гордо рассмеялся.

Он прошел мимо кошки и сел на диван, готовясь слушать игру Ингрид. Но вскоре его охватило беспокойство. Он встал, подошел к кошке и поклонился ей. Это привело Ингрид в отчаянье. Она схватила его за руку и сильно встряхнула. Он метнулся к двери, убежал и весь день не показывался.

— Дитя мое, — сказала ей советница, — не повторяй моих ошибок. Ты ведешь себя, как я когда-то. Ты только вконец запугаешь его, и он не посмеет больше видеться с тобой. Лучше оставить его в покое. Будем довольны и тем, что он не ушел из дома.

И девушке оставалось лишь ломать в отчаянье руки при мысли о том, что такой благородный, утонченный юноша должен был исчезнуть под личиной этого безумца.

Неужели она попала сюда только для того, чтобы сидеть и играть для него дедушкины мелодии, думала Ингрид. Неужто так будет продолжаться всю жизнь? Неужто никогда ничего не изменится?

Она не только играла для него, но и рассказывала ему сказки. И подчас посреди рассказа лицо его прояснялось, и он говорил ей что-нибудь, выражаясь необыкновенно любезно и изысканно. Иной умник не мог бы до этого додуматься. И этого ей было достаточно, чтобы воспрянуть духом и вновь продолжать свои нескончаемые попытки.

* * *

День клонился к вечеру, на небе всходила луна. Поля лежали заснеженные, озеро было покрыто сизым искрящимся льдом. Чернели стволы деревьев, небо было огненно-красным от заката.

Ингрид направлялась к озеру, чтобы покататься на коньках. Она шла узкой тропкой, протоптанной в снегу. Гуннар Хеде следовал за ней. Было в его облике нечто покорное, наводившее на мысль о преданном псе, увязавшемся за своим хозяином.

Ингрид выглядела усталой. Глаза у нее потухли, кожа приобрела сероватый оттенок.

Она шла и думала о том, был ли уходящий день доволен собой. Уж не от радости ли зажег он этот огненно-красный закат на западе?

Про себя она могла сказать, что ни сегодня, ни в какой-либо другой день не могла бы она зажечь столь ликующее пламя. За целый месяц, минувший с того дня, как она узнала Гуннара Хеде, она не добилась ровно ничего. А сегодня ее и вовсе обуял страх. Ей показалось, что любовь ее в опасности. Она стала забывать студента, потому что все время думала только о несчастном больном. Любовь ее утратила легкость, красоту, игру. Остались лишь тяготы и суровая действительность.

Она шла, чувствуя, как ее все больше охватывает отчаяние. Она чувствовала, что не знает, что делать, что ей в конце концов придется отступиться. О Боже, вот она идет следом за нею, такой крепкий и здоровый на первый взгляд, и вместе с тем — безнадежно, неизлечимо больной!

Они подошли к озеру, и Ингрид надела коньки. Она хотела, чтобы он покатался вместе с нею и привязала к его ногам коньки. Но он упал сразу же, едва ступив на лед. Он выбрался на берег и сел на камень, а она ушла от него.

Напротив камня, где сидел Хеде, находился небольшой островок, поросший оголенными березами и осинами, а позади него все еще пламенело красное вечернее небо. И на фоне красного зарева так живописно выделялись редкие, легкие кроны деревьев, что невозможно было не залюбоваться этим зрелищем.

Бывает так, что какое-нибудь место обычно узнаешь по одной определенной детали, потому что даже если нам это место очень хорошо знакомо, мы не можем знать, как оно выглядит со всех точек обзора. Имение Мункхюттан обычно узнавали по этому вот маленькому островку. Даже если не видеть усадьбу в течение многих лет, все равно ее можно было узнать, увидев этот островок, на котором черноствольные деревья тянулись легкими кронами к закату.

Хеде сидел неподвижно и смотрел на островок, на безлистные тонкие ветви, на сизый лед озера, простиравшийся во все стороны.

Этот вид был ему прекрасно знаком. Во всем имении не нашлось бы места, которое он знал бы лучше. Потому что, как уже было сказано, этот островок всегда привлекал к себе внимание. Хеде сидел, глядя на остров и как бы не замечая его, как это случается, когда видишь что-то давно привычное. Долго сидел он так, глядя перед собой. Ничто не нарушало его покоя — ни человек, ни ветер, ничто постороннее. Ингрид он уже не видел, она ушла по льду далеко вперед. И такой покой и безмятежность охватили Гуннара Хеде, какие можно ощутить лишь в хорошо знакомой среде. Спокойствие и уверенность вселял в него этот маленький островок. И улеглась вечная тревога, мучившая его.

Он всегда чувствовал себя в окружении врагов и постоянно был настороже, стремясь защитить себя. Уже много лет не испытывал он такого покоя, который помог бы ему забыться, и вот теперь он снизошел на него.

И сидя так, без мыслей в голове, Гуннар Хеде вдруг сделал чисто механическое движение, как бывает, когда человек находится в привычных условиях. Перед ним простирался лед озера, на ногах у него были коньки, и вот он встал и заскользил по льду. Он так же мало думал о том, что делает, как человек, использующий во время еды вилку и нож.

Он скользил по озеру, чувствуя, что лед необыкновенно хорош для катания. Он отъехал уже довольно далеко от берега, прежде чем осознал, что катается на коньках.

«Превосходный лед, — подумал он, — странно, отчего я вчера не катался? Нет, я не мог вчера не кататься, — успокоил он себя. — Нельзя терять ни дня, пока у меня каникулы».

Должно быть, именно потому, что это занятие было столь привычно для Хеде до его болезни, в нем пробудилось его прежнее «я». И в сознании его начали возникать мысли и представления, относившиеся к его прежней жизни. Но одновременно канули в небытие мысли, связанные с его болезненным состоянием.

Как бывало во времена его прежних прогулок на коньках, он описал большой круг, чтобы проехать мимо узкого мыса. Он сделал это неосознанно, но, приблизившись к мысу, понял, что свернул сюда для того, чтобы увидеть, освещено ли окно в комнате его матери.

«Она, верно, думает, что мне пора вернуться. Но пусть подождет немного. Уж очень хорош нынче лед на озере».

Он ощущал радость от движения, от прекрасного вечера. Кататься на коньках таким вот лунным вечером — большое удовольствие. Он любовался этим плавным переходом к ночи. Свет еще не совсем померк, но уже опускается на землю ночной покой. Лучшее время между днем и ночью!

Тут он заметил на озере еще одного конькобежца. Это была молодая девушка. Он не был уверен, что знаком с нею, и направился в ее сторону, чтобы разглядеть ее. Нет, она была ему незнакома, но он, проезжая мимо нее, все же не преминул сказать несколько слов насчет того, какой нынче прекрасный лед.

Незнакомка была, без сомнения, из городских, поскольку явно не привыкла к тому, чтобы с ней вот так запросто заговаривали. Она страшно перепуталась, когда он обратился к ней со своим замечанием насчет льда. Впрочем, у него и впрямь необычный вид в этом костюме простолюдина.

Ну что ж, он не станет больше ее пугать. Хеде свернул в сторону. Озеро достаточно велико, и места на нем хватит для них обоих.

А Ингрид с трудом удержалась от крика. Он подъехал к ней, такой учтивый и элегантный, со скрещенными на груди руками, с чуть сдвинутой набок шляпой и с откинутыми со лба волосами, которые больше не падали ему на глаза.

И речь его была речью образованного человека, далекарлийский диалект почти не чувствовался в ней. Но Ингрид недолго удивлялась. Поспешно направилась она к берегу.

Запыхавшись, Ингрид вбежала в кухню. Она не знала, как ей покороче и яснее сообщить свою новость.

— Юнгфру Става, молодой господин вернулся домой!

Кухня была пуста, девушка не нашла там ни домоправительницы, ни служанок, В комнате юнгфру Ставы тоже не было ни души. Ингрид бежала по всему дому, заглядывая даже в те комнаты, где никогда прежде не бывала. И, не переставая, восклицала:

— Юнгфру Става, юнгфру Става! Молодой господин вернулся домой!

Она была вне себя и продолжала повторять эту фразу, стоя в прихожей верхнего этажа, где ее окружили обе служанки, юнгфру Става и советница. Она все выкрикивала и выкрикивала эти слова, слишком взволнованная для того, чтобы остановиться.

Никто из них не усомнился в том, что она имела в виду. Все четверо стояли, взволнованные не меньше ее, с искаженными лицами и трясущимися руками.

В отчаянье Ингрид обращалась то к одной, то к другой. Она должна была что-то объяснить, отдать какие-то распоряжения, но не могла вспомнить, что хотела сказать. Ах, надо же ей потерять голову именно сейчас!

С немым вопросом обернулась она к советнице. Что, что я хотела сказать?

Старая госпожа отдала несколько распоряжений тихим, дрожащим голосом. Она говорила почти шепотом.

— Принести свечи и зажечь камин в комнате молодого господина! Приготовить платье молодому господину!

Не ко времени и не к месту было бы теперь юнгфру Ставе похваляться своей распорядительностью. Однако она не утерпела и ответила не без некоторого высокомерия:

— Камин всегда горит в комнате молодого господина! Платье молодого господина всегда лежит наготове!

— Ингрид, отправляйся в свою комнату! — велела ее милость.

Однако девушка поступила совсем наоборот. Она вошла в гостиную и встала у окна. Сама того не сознавая, она дрожала и громко всхлипывала. Она нетерпеливо смахнула с глаз слезы, чтобы видеть заснеженную аллею перед домом. Если взор не будут застилать слезы, от нее ничего не укроется при этом ярком, лунном свете.

И вот он появился.

— Там, там! — вскричала она, обращаясь к ее милости. — Он идет быстро, он почти бежит! Подите сюда, взгляните сами!

Советница сидела перед пылающим камином. Она не двинулась с места. Она напрягала слух, так же как другая напрягала зрение.

Она попросила Ингрид не шуметь, она хочет слышать его шаги. Да, да, она постарается не шуметь. Ее милость услышит его шаги. Она крепко вцепилась пальцами в подоконник, точно это могло помочь ей.

— Ты не должна шуметь, — шептала она себе, — ее милость хочет услышать его шаги.

Советница сидела, чуть подавшись вперед и вся обратившись в слух. Слышит ли она его шаги по двору? Наверное, она ждет, что он свернет к тропке, ведущей в кухню. Ингрид видела, что ее милость и надеяться не смеет на иное. Слышит ли она, как заскрипела под его шагами большая парадная лестница? Слышит ли она, как отворилась дверь в большую господскую прихожую? Слышит ли она, как быстро он поднимается наверх? Он перепрыгивает через две-три ступени! Слышит ли мать его энергичные шаги? Это уже не шаркающая походка простолюдина.

Почти со страхом слушали они, как он приближается к гостиной. Они, наверное, вскрикнули бы обе, если бы он вошел.

Но он не вошел, а, миновав переднюю, направился в свою комнату.

Советница откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ингрид показалось, что старая госпожа хотела бы умереть в эту минуту.

Не открывая глаз, она протянула вперед руку. Ингрид бросилась к ней, взяла эту руку, и советница привлекла ее к себе.

— Миньона, Миньона, — повторяла она, точно это было настоящее имя девушки. — Нет, — продолжала советница, — мы не будем плакать. Не будем сейчас об этом говорить. Возьми скамеечку и садись тут, у огня! Нам надо успокоиться, дружочек. Поговорим о чем-нибудь другом. Мы должны быть совершенно спокойны, когда он войдет.

Хеде пришел через полчаса. На столе был сервирован чай, в люстре зажжены все свечи. Он и впрямь переоделся и теперь выглядел настоящим помещиком. Ингрид и советница изо всех сил сжали друг другу руки.

Они сидели, привыкая к его присутствию. Трудно угадать, что он скажет или сделает, предупредила ее советница. Он всегда был непредсказуем. Но обе они должны быть спокойны, что бы ни случилось.

Ингрид и в самом деле была спокойна. Блаженное чувство покоя охватило ее, исчезли тревога и возбуждение. Ей казалось, что она воспарила к неземному блаженству. Ввысь, ввысь несли ее ангелы, и она безмятежно покоилась в их объятиях.

Однако в поведении Хеде не было ничего необычного.

— Я пришел лишь для того, чтобы сказать, что у меня сильно разболелась голова и я принужден тотчас же лечь в постель. Я почувствовал головную боль, когда катался по озеру на коньках.

Советница ничего ему на это не ответила. Слова его были просты, но она не в состоянии была их постичь. Ей понадобилась по меньшей мере секунда, чтобы уразуметь, что он ничего не знает о своей болезни и живет где-то в прошлом.

— Впрочем, я, пожалуй, все-таки выпью сначала чашку чая, — добавил он, слегка удивленный молчанием матери.

Советница подошла к чайному столу. Он взглянул ей в лицо.

— Вы плакали, мама? Отчего вы сегодня такая молчаливая?

— Мы вспоминали одну печальную историю, я и мой молодой друг, — ответила советница, указывая на Ингрид.

— О, прошу прощения! — сказал он. — Я и не заметил, что у нас гостья.

Молодая девушка вышла на свет, прекрасная, как человек, сознающий, что в следующее мгновение перед ним распахнутся врата рая. Он поздоровался чуть церемонно. Он явно не знал, кто перед ним. Советница представила ему девушку.

Он бегло взглянул на Ингрид.

— Я недавно встретил мадемуазель Берг на льду озера, — сказал он.

Он ничего о ней не знал, как будто до сего дня ни разу в жизни с ней не разговаривал.

Глава девятая

Наступило относительно счастливое время. Разумеется, нельзя было утверждать, что Хеде окончательно выздоровел, но его близкие были счастливы уже одной мыслью о том, что он на пути к исцелению. Память у него была в значительной мере нарушена, целые периоды жизни выпали из его сознания, на скрипке играть он не мог и забыл почти все, чему учился. Мыслительные способности у него настолько ослабели, что ему не хотелось ни читать, ни писать. И все же ему было намного лучше. Исчезла пугливость, вернулась привязанность к матери, в его привычках и манере поведения теперь вновь чувствовался владелец поместья. Нетрудно понять, что и советница, и все домочадцы были на седьмом небе от радости.

Хеде и сам неизменно пребывал в радужном настроении. Весь день его не покидало ощущение восторга и радости, он никогда ни о чем не задумывался, не размышлял о непонятном и вообще не задерживал внимания на том, что требовало умственного усилия.

Самое большое удовольствие доставляли ему физические упражнения. Он брал Ингрид с собой на лыжные прогулки, приглашал ее кататься на санках. Он почти не разговаривал с ней во время этих совместных вылазок, но ей все равно нравилось сопровождать его. С Ингрид он был приветлив, как и со всеми остальными, но он ни в малейшей степени не был в нее влюблен.

Довольно часто вспоминал он свою невесту, удивлялся, что она ему не пишет, не дает о себе знать, и тому подобное. Но спустя короткое время и это огорчение улетучивалось. Он отгонял от себя мрачные мысли.

Ингрид думала про себя, что таким путем он никогда не сможет выздороветь. Рано или поздно ему все же придется осознать все, что с ним произошло, заглянуть в себя, то есть сделать то, на что у него пока не хватает решимости.

Но она не смела принуждать его к этому — ни она, и никто другой. Если бы он смог полюбить ее хоть немного, думала она, тогда она, может быть, и нашла бы в себе силы сделать это.

Ей казалось, что для начала им всем не помешает хотя бы малая толика счастья.

Как раз в это время в пасторской усадьбе в Рогланде, где воспитывалась Ингрид, умер маленький ребенок, и могильщик принялся готовить для него могилку.

Парень копал как раз поблизости от того места, где он прошлым летом вырыл могилу для Ингрид. И когда он углубился в землю на несколько футов, то заметил, что обнажился угол ее гроба.

Могильщик усмехнулся про себя. Он вспомнил разговоры о том, что покойница, лежащая в этом гробу, будто бы покинула место своего последнего пристанища. Толковали, будто она сумела отвинтить крышку гроба, вышла из могилы и явилась в пасторский дом к своей приемной матери. Впрочем, пасторшу в приходе недолюбливали и рады были наплести про нее невесть что.

Могильщик подумал: если бы люди знали, как надежно упрятаны в землю покойники и как накрепко крышка гроба… Но тут ему пришлось прервать свои размышления. Он заметил, что на обнажившемся уголке гроба крышка лежит чуть косо и один винт не завинчен. Он ничего не сказал, ни о чем таком не подумал, но все же перестал копать и засвистел мелодию побудки Вермландского полка, где когда-то служил в солдатах.

Потом он решил, что дело это надо досконально расследовать. Негоже могильщику подозревать покойников в том, что они, дескать, могут выходить из могилы и обретать особое могущество темными осенними ночами. Он поспешно откопал гроб и постучал по нему лопатой.

Гроб ясно ответствовал, что он пуст, пуст, пуст…

Полчаса спустя могильщик был уже в пасторской усадьбе. Посыпались догадки и предположения. Теперь всем стало ясно, что девушка и впрямь находилась в мешке у далекарлийца. Но куда же она потом подевалась?

Матушка Анна Стина стояла у печи, где выпекались хлебы для поминального обеда. Долго стояла она так, слушая все эти толки, но сама не произносила ни слова. Она следила, чтобы хлеб не подгорел, то вынимала, то вставляла противни, и подходить к ней близко было опасно, так как она орудовала длинной лопатой.

Неожиданно старушка сняла фартук, наскоро отерла лицо от пота и сажи, а затем и сама опомниться не успела, как очутилась в кабинете у пастора.

Таким образом, не приходится удивляться, что после всех этих событий в один прекрасный день в марте красный пасторский возок, расписанный зелеными тюльпанами, с запряженным в него буланым пасторским конем, остановился перед парадной лестницей господского дома в усадьбе Мункхюттан.

И теперь Ингрид, само собою, должна была отправиться в Рогланду к своей приемной матери. Пастор приехал, чтобы увезти ее домой. Он не распространялся о том, как рады они все дома тому, что она оказалась жива. По нему и так можно было видеть, сколь безмерно он счастлив. Он не мог себе простить, что они были недостаточно добры к приемной дочери, и теперь весь сиял от радости при мысли о том, что можно будет как бы все начать сначала и отныне обходиться с воспитанницей по-иному.

Ни слова не было сказано о том, из-за чего она убежала из дома. Стоило ли ворошить прошлое и растравлять раны теперь, по прошествии столь долгого времени! Но Ингрид понимала, что пасторша все это время терзалась муками совести, и теперь она хочет вернуть девушку домой, чтобы загладить заботливым обращением свою вину перед ней. И она понимала, что, можно сказать, вынуждена отправиться в пасторскую усадьбу, хотя бы ради того, чтобы показать, что она не держит зла на своих приемных родителей.

Всем казалось вполне естественным, что она на неделю-другую отправится домой. А почему бы и нет? Сослаться на то, что она необходима здесь, Ингрид не могла. Если она и будет отсутствовать пару недель, то этим не причинит никакого вреда Гуннару Хеде. Уезжать отсюда ей тяжело, но коль все этого желают, то так тому и быть.

Быть может, ей все-таки хотелось, чтобы ее стали удерживать. Она садилась в сани с чувством, что советница или юнгфру Става сейчас выйдут из дома, вынут ее из саней и унесут назад. Она с трудом сознавала, что возок удаляется по аллее, что он въезжает в лес и Мункхюттан остается далеко позади.

А что, если они просто по доброте душевной не захотели удерживать ее? Может, они решили, что молодость и жизнерадостность гонят ее прочь из этой мрачной усадьбы. Они могли подумать, что ей наскучило быть сиделкой при помешанном. Ингрид невольно протянула руку, чтобы схватить вожжи и повернуть лошадь обратно. Только теперь, когда они уже на целую милю отъехали от усадьбы, ей пришли в голову эти мысли. И ей захотелось вернуться, чтобы спросить у обитателей Мункхюттана, так ли это.

Это было все равно что блуждать в диком лесу, среди безграничного безмолвия. И не было человека, который мог бы ответить ей или дать совет. С таким же успехом могла бы она ждать совета от ели или сосны, от белки или филина.

* * *

Теперь она была совершенно равнодушна к тому, как ей жилось дома, в пасторской усадьбе. Жилось ей очень хорошо, но, как сказано, все это ей было безразлично. И так было бы, находись она даже в сказочном замке или в райских кущах. Самая мягкая постель не приносит отдохновения тому, кому не спится от горя.

Поначалу она что ни день слезно молила, чтобы ей позволили уехать. Ведь теперь, после того, как она была так счастлива вновь повидаться со всеми — с матерью, братишками и сестренками, — она может вернуться в Мункхюттан.

Но оказалось, что санный путь развезло. Придется ей запастись терпением до конца весенней распутицы. Никто ведь не помрет из-за того, что она еще немного задержится дома.

Ингрид никак не могла уразуметь, отчего все так раздражаются, когда она заводит речь о возвращении в семью Хеде. Это относилось и к отцу, и к матери, и к односельчанам. Как можно желать уехать куда-то из Рогланды!

И вскоре ей стало ясно, что лучше будет вообще помалкивать о возвращении в Мункхюттан.

Стоило ей лишь заикнуться об этом, как тут же возникали бесчисленные препятствия. Им казалось недостаточным ссылаться на бездорожье. Вокруг нее возводились ограды, каменные валы, крепостные рвы. То ей нужно было сперва связать покрывало, то выткать ткань, то высадить рассаду в парники. И не уедет же она до того, как в пасторской усадьбе отпразднуют день рождения! И не может же она не побывать на предстоящей свадьбе Карин Ландберг!

И ей не оставалось ничего другого, как, воздев руки к весеннему небу, молить о том, чтобы оно попроворнее совершало свою работу. Молить о солнечном свете и тепле, упрашивать красное солнышко, чтобы оно потрудилось над бескрайним еловым лесом, проникло бы своими тонкими, жалящими лучами сквозь еловые ветви и растопило бы снег под елями.

— Милое, доброе, славное солнышко, я не прошу тебя растопить снег в долине — только бы обнажились горные склоны, только бы стали проходимыми тропки в лесу, только бы перебрались на летние пастбища девушки-скотницы, только бы подсохли болота и стала проходимой лесная дорога, которая вдвое короче проезжего тракта.

Ингрид знала, кто не станет просить денег на проезд или ждать оказии, когда лесная дорога сделается проходимой. Она знала, кто сбежит из пасторской усадьбы светлой ночью, кто сделает это, не спрашивая позволения.

В прежние времена ей казалось, что она каждый год с нетерпением ждет весны. Это свойственно всем людям — с нетерпением дожидаться весны. Но теперь Ингрид поняла, что никогда прежде она по-настоящему не тосковала о весне. Разве можно было назвать это тоской!

Тогда она ждала зеленой листвы, подснежников, песен дрозда и кукования кукушки. Но это было ребячество, и ничего больше. Тот не знает, что такое тоска по весне, кто думает только о красивом. Нужно поднять первый обнажившийся из-под снега ком земли и поцеловать его. Нужно сорвать первый лист крапивы, только для того, чтобы собственной обожженной кожей ощутить приход весны.

Все вокруг были необыкновенно добры к ней. Но хотя она не говорила ни слова, окружающие были уверены, что она только и думает о том, как бы уехать.

— Не понимаю, с чего это ты так рвешься назад в эту усадьбу, чтобы ходить там за помешанным, — сказала ей однажды Карин Ландберг.

— Да она уж давно выкинула все это из головы, — вмешалась пасторша, прежде чем Ингрид успела вымолвить хоть слово в ответ.

Когда Карин ушла, пасторша сказала:

— Люди удивляются тому, что ты хочешь уехать от нас.

Ингрид промолчала.

— Говорят, после того, как Хеде стало лучше, он так изменился, что ты влюбилась в него.

Ингрид стало смешно.

— О нет, вовсе не после того, как он изменился, — возразила она.

— Ну, как бы там ни было, а в мужья он не годится, — сказала приемная мать, — мы с отцом уже толковали об этом и решили, что тебе лучше остаться у нас.

— Спасибо вам, вы очень добры, что хотите оставить меня у себя, — отвечала Ингрид.

Она и вправду была растрогана добротой приемных родителей. Вместе с тем она поняла, что ее молчание и покорность не ввели их в заблуждения. Она не знала, как могли они догадаться о ее тоске. И вот теперь приемная мать напрямик сказала, что они ее не отпустят.

А пасторша все не могла угомониться.

— Если бы ты уж так была им нужна, они написали бы тебе и попросили бы вернуться.

И снова девушке стало смешно. Вот было бы чудо, если бы из заколдованного замка стали приходить письма. Наверное, пасторша думает, что и горный тролль стал бы писать письма своей пленнице, если бы та, уехав погостить к матери, забыла к нему вернуться.

Впрочем, знала бы приемная мать, сколько весточек она уже получила! Она бы, наверное, за голову схватилась. Вести приходили к Ингрид и во сне, и наяву, в ее видениях. Он оповещал Ингрид о том, что она необходима ему. Он так болен, так болен! Она была убеждена, что он снова теряет рассудок, что ей необходимо вернуться к нему. Если бы кто-нибудь сообщил ей об этом, она тотчас же ответила бы, что ей это известно.

Ее огромные глаза-звезды все чаще устремлялись вдаль. Тому, кто видел этот взгляд, трудно было поверить, что она сможет спокойно усидеть дома.

Впрочем, не так-то уж сложно бывает определить, легко или тяжело у человека на душе. Достаточно заметить лучик радости в его глазах, когда он возвращается с работы или садится отдохнуть у огня. Но в глазах Ингрид этот лучик радости загорался лишь тогда, когда она видела, как прибавляется вода в горном ручье, сбегающем по заросшему лесом склону. Ведь это он прокладывал ей дорогу.

Однажды Ингрид сидела с Карин Ландберг и стала рассказывать ей о своей жизни в поместье Мункхюттан. Карин пришла в ужас. И как только Ингрид могла вынести все это!

Как уже было сказано, Карин Ландберг собиралась выйти замуж. И, как это обычно бывает со всеми невестами, она могла говорить только о своем нареченном. Всему-то он ее обучил, во всем-то она спрашивает у него совета.

Ей пришло в голову, что Улоф говорил ей кое-что насчет Козла, и теперь она решила пересказать все это Ингрид, чтобы отпугнуть ее, если та и впрямь влюбилась в помешанного. И она заговорила о том, до чего странный этот Хеде. Улоф говорил ей, что, когда он прошлой осенью был на ярмарке, какие-то господа там стали утверждать, что Козел вовсе не сумасшедший, а лишь притворяется им ради того, чтобы приманивать покупателей. Но Улоф настаивал, что он и вправду не в себе. Чтобы доказать это, он пошел в скотные ряды и купил там маленького тощего козленка. И стоило Улофу поставить козленка на прилавок, где помешанный разложил на продажу свои ножи, как тот пустился наутек, бросив и мешок, и товары. И все они чуть не лопнули со смеху, видя, до чего он перепугался. Ну возможно ли, чтобы Ингрид влюбилась в этого полоумного?

Наверное, зря Карин Ландберг не остереглась и не взглянула в лицо Ингрид, когда излагала ей эту историю. Наверное, ее насторожили бы хмуро сдвинутые брови девушки.

— И ты хочешь выйти замуж за человека, способного на такую злую выходку! — сказала Ингрид. — По мне, так уж лучше выйти за самого Козла.

Ингрид произнесла эти слова раздельно и подчеркнуто. И до того непривычно было слышать столь суровую отповедь из уст девушки всегда такой кроткой и незлобивой, что слова эти поразили Карин в самое сердце. С тех пор она много дней ходила сама не своя. Неужто Улоф и вправду не такой, каким бы она хотела его видеть! Эти мысли вконец отравляли девушке жизнь. Наконец она собралась с духом и рассказала обо всем Улофу, и у того хватило великодушия утешить и успокоить невесту.

Нелегкое это дело — дожидаться весны в Вермланде. Вечер может быть солнечным и теплым, а наутро глядь — земля снова побелела от снега. Кусты крыжовника и лесные прогалины уже зазеленели, но лес все еще скован стужей и почки нипочем не хотят распускаться.

К пасхе весна наконец пришла в долину, но молитвы Ингрид пока что не помогали. Ни одна девушка-скотница еще не отправилась на лесной выгон, ни одно болото не просохло, и потому пуститься в путь лесной дорогой было пока невозможно.

На Пасху Ингрид с приемной матерью отправилась в церковь. Как всегда в дни больших праздников, они ехали туда в экипаже. В былые времена Ингрид очень любила с шиком подъехать к церкви, видя, как люди, стоящие у каменной ограды и на обочине дороги, почтительно снимают шапки и здороваются с пасторским семейством, а те, кто находился посреди дороги, огромными прыжками бросаются врассыпную, чтобы не попасть под копыта лошади. Но нынче ее ничто не радовало. «Горе лишает розы запаха, а луну — блеска», — гласит поговорка.

Впрочем, проповедь в церкви ей понравилась. Приятно было услышать о том, что Бог послал радость своим скорбящим ученикам, явив им чудо утешения. Приятно было думать, что Иисус не преминул утешить тех, кто столь глубоко скорбел о Нем. В то время, как Ингрид и остальные прихожане находились в церкви, на дороге появился рослый далекарлиец. Он был в тулупе, а на спине он нес тяжелый кожаный мешок с товаром. Сразу можно было понять, что он не способен отличить зиму от лета, а будни от праздника. Он не вошел в церковь, но, пробравшись с большими предосторожностями мимо ряда лошадей, привязанных на обочине дороги, направился на кладбище.

Здесь он сел на одну из могил и стал размышлять о мертвых, которые спали непробудным сном, и об одной умершей, которая пробудилась к жизни. Он продолжал сидеть на кладбище и тогда, когда народ стал выходить из церкви.

Улоф, жених Карин Ландберг, вышел одним из первых. Случайно бросив взгляд в сторону кладбища, он заметил там далекарлийца. Трудно сказать, что его побудило, любопытство или, может быть, что другое, но только он направился к парню, решив перемолвиться с ним словом. Скорее всего он хотел посмотреть, возможно ли, чтобы человек, почти что исцелившийся, вновь впал в безумие.

Похоже, это и вправду было так. Далекарлиец сразу же стал рассказывать жениху Карин, что он сидит здесь в ожидании девушки по имени Кладбищенская Лилия. Она придет и будет играть для него. Она умеет играть так, что солнце пускается в пляс, а звезды начинают водить хороводы.

И тогда жених Карин Ландберг сказал ему, что та, которую он ждет, стоит вон там, у церкви. Если он привстанет, то сможет увидеть ее отсюда. Она, верно, рада будет повстречаться с ним.

Ингрид и пасторша, которые собирались сесть в повозку, вдруг увидели на дороге рослого далекарлийца, спешившего к ним. Он шел быстрым шагом, не обращая внимания на лошадей, которым нужно было кланяться, и возбужденно махал девушке рукой.

При виде его Ингрид застыла на месте. Она не могла бы сказать, какое чувство в ней возобладало — радость от встречи с ним или отчаянье от мысли, что он вновь потерял разум. Она попросту позабыла обо всем на свете.

Ее глаза-звезды засияли. В этот миг она, должно быть, не видела жалкого, больного безумца. Она лишь ощутила близость тонкой, благородной души, по которой так отчаянно истосковалась.

Вокруг было полно народу, и все смотрели на нее, не в силах отвести глаз от ее лица. Она не двинулась ему навстречу. Она лишь стояла, замерев, и ждала его. Но те, кто видел ее сияющее от счастья лицо, могли бы подумать, что навстречу ей идет прекрасный принц, а не этот жалкий дурачок.

Все утверждали потом, что им показалось, будто между ее и его душой протянута невидимая связующая нить, тайная нить, спрятанная столь глубоко в подсознании, что человеческому разуму не дано ее постичь.

Но когда Хеде находился уже в двух-трех шагах от Ингрид, ее приемная мать быстро обхватила девушку руками, подняла и посадила в повозку. Она не хотела, чтобы эти двое встретились здесь, у церкви, в присутствии стольких людей.

Как только они очутились в повозке, кучер стегнул лошадей, и они, рванув с места, понеслись во весь опор.

Вслед им раздались ужасные, дикие вопли. Пасторша возблагодарила Бога, что ей удалось увезти девушку.

В конце дня в пасторскую усадьбу пришел крестьянин, чтобы поговорить с пастором насчет этого сумасшедшего далекарлийца. Он сделался до того буен, что его пришлось связать. А теперь они не знают, как с ним поступить? Может, господин пастор что-нибудь присоветует?

Пастор не видел иного выхода, как отвезти его домой. Он сказал крестьянину, кто таков этот человек и где он живет.

Вечером он рассказал обо всем Ингрид. Лучше всего было ей знать правду, чтобы она наконец образумилась. Но когда наступила ночь, Ингрид поняла, что у нее больше нет времени дожидаться весны. И она, бедняжка, решилась идти в поместье проезжим трактом, хотя и знала, что путь этот вдвое длиннее лесной дороги.

Глава десятая

Был второй день Пасхи. Ингрид шла проезжим трактом. Местность была открытая, не затененная высокими горами. Лишь кое-где между пашнями, а подчас и посреди них попадались низкие горушки и небольшие пригорки, поросшие березняком. Цвели рябина и черемуха, бледно-зеленые липкие листочки появились на осинах, придорожные канавы заполнились прозрачной, бурлящей водой, а на дне их блестели отмытые после зимы камешки.

Ингрид шла, сокрушаясь о нем, вновь впавшем в безумие, и думая о том, сможет ли она чем-нибудь ему помочь и не напрасно ли она сбежала из дома.

Она проголодалась и устала, башмаки начали разваливаться. Не лучше ли будет вернуться, думала она. Ей нипочем не добраться до цели.

И чем дальше она шла, тем больше падала духом. Она не могла не думать о том, что теперь, когда он окончательно потерял рассудок, ее появление навряд ли что-нибудь изменит. Слишком поздно, и нет никакой надежды на то, что она сможет ему помочь. Но как только она решала повернуть назад, около ее щеки возникало лицо Хеде, такое, каким она столь часто видела его прежде. И в ней вновь пробуждалась надежда, ей казалось, что он зовет ее, и она чувствовала непоколебимую уверенность в том, что сможет его исцелить.

Когда Ингрид, чуточку приободрившись, подняла голову, то увидела, что по дороге к ней приближается странная компания. Впереди выступала низкорослая лошадка, тащившая небольшую повозку, на которой восседала дородная дама, а рядом с повозкой шел худой, изможденный человек с длинными усами.

Здесь, в сельской местности, где люди мало что понимали в искусстве, господин и госпожа Блумгрен прилагали много усилий к тому, чтобы не выделяться среди простых обывателей. Поклажа их небольшой повозки была тщательно упакована. Никто не должен был знать, что она состоит лишь из ракетниц для фейерверка, реквизита для фокусов и кукол-марионеток.

Никто не мог бы догадаться, что толстая старуха, сидящая на вещах и напоминающая состоятельную бюргершу, была когда-то мисс Виолой, летавшей под куполом цирка, а человек, шагающий рядом с повозкой и смахивающий на отставного солдата, — тот самый господин Блумгрен, который способен был вдруг посреди дороги скрасить однообразие путешествия головокружительным сальто-мортале или заговорить утробным голосом чревовещателя с певшими на придорожных деревьях дроздами и чижами, доводя их этим до умопомрачения.

Крошечная лошадка когда-то ходила по кругу, таща карусель, и потому не желала двигаться без музыки. Из-за этого госпоже Блумгрен, восседавшей на самом верху повозки, все время приходилось играть на кларнете. Но как только кто-нибудь показывался на дороге, она торопливо прятала инструмент в карман, чтобы никто не мог догадаться, что они всего лишь бродячие комедианты, к которым сельские жители относятся весьма пренебрежительно. По этой причине они двигались довольно медленно, но ведь и спешить-то им, по сути дела, было некуда.

Слепой скрипач должен был идти чуть поодаль от них, чтобы никто не подумал, что он имеет к ним какое-то отношение. Поводырем у слепца была маленькая собачка. Ему не позволено было взять в поводыри ребенка. Это постоянно напоминало бы господину и госпоже Блумгрен о девочке по имени Ингрид, а это было бы слишком мучительно.

И вот теперь все они странствовали в сельской местности по причине весны. Как ни велики были их заработки в городах, в это время года господина и госпожу Блумгрен неудержимо тянуло на деревенский простор.

Они ведь были люди искусства.

Они не узнали Ингрид, и она сперва прошла мимо них, не поздоровавшись, так как спешила и опасалась, что они ее задержат. Но потом она подумала, что это отвратительно и бессердечно с ее стороны, и вернулась назад.

Если бы Ингрид в ее теперешнем состоянии способна была испытывать радость, она наверняка ощутила бы ее, увидев, как обрадовались встрече с нею старые артисты.

Начался долгий бессвязный разговор, перескакивавший с пятого на десятое, прерываемый восклицаниями. Маленькая лошадка то и дело поворачивала назад голову, чтобы посмотреть, не развалилась ли на куски карусель.

Как ни странно, но больше других говорила Ингрид. Старики сразу же заметили ее заплаканное лицо, и это так огорчило их, что Ингрид была вынуждена поведать им о превратностях своей судьбы.

Впрочем, рассказ принес облегчение и самой Ингрид, потому что старики по-особому, на свой лад, воспринимали все, что она им говорила. Они зааплодировали, когда она рассказала о том, как ей удалось выбраться из могилы и как она напугала пасторшу.

Они гладили ее по лицу и хвалили за то, что она сбежала из пасторской усадьбы. Для них не существовало вещей мрачных и печальных, все казалось им обнадеживающим и легко преодолимым.

Они мерили действительность своей особой меркой, и потому были неуязвимы для ее тягот. Все услышанное они воспринимали сквозь призму пьес и пантомим для марионеток. В пьесы для кукольного театра тоже подбавляют обычно немного трагических событий, но это делается лишь для усиления эффекта. В финале все, конечно, кончается хорошо. Финал непременно должен быть счастливым.

В этом преувеличенном оптимизме было нечто заразительное. Ингрид понимала, что старые артисты не способны постичь всю глубину ее несчастья, но их утешения все равно вселяли надежду. Впрочем, они на самом деле помогли девушке. Они рассказали, что недавно обедали на постоялом дворе в Тросокере, и когда уже вставали из-за стола, два крестьянина привезли туда какого-то сумасшедшего. Госпожа Блумгрен не может видеть сумасшедших, она пожелала немедленно уехать оттуда, и господин Блумгрен исполнил ее желание.

— А что, если это твой сумасшедший? — сказали они Ингрид.

Выслушав их, Ингрид ответила, что скорее всего это так и есть, и хотела уже оставить их и тронуться в путь. Но тут господин Блумгрен, выражаясь, по своему обыкновению, весьма высокопарно, спросил свою супругу, не странствуют ли они исключительно по причине весны и не все ли им равно, куда ехать; а старая госпожа Блумгрен, в свою очередь, не менее патетически спросила его, уж не думает ли он, что она способна бросить на произвол судьбы их любимицу Ингрид сейчас, когда та еще не достигла счастливого финала!

Таким образом, лошадку, бывшую труженицу карусели, поворотили назад, и теперь беседовать стало труднее, потому что приходилось беспрерывно играть на кларнете. Когда фру Блумгрен хотела что-нибудь сказать, она передавала инструмент господину Блумгрену, а когда он хотел говорить, то передавал кларнет супруге. И лошадка всякий раз останавливалась на тот промежуток времени, пока инструмент переходил от уст к устам.

Старики без устали утешали Ингрид. Они вспоминали все сказочные истории, которые представляли в своем кукольном театре. Они напоминали ей о Золушке и о Спящей Красавице. Они напоминали ей и о многих других сказках.

Господин и госпожа Блумгрен увидели, что в глазах Ингрид появился чуть заметный блеск.

— Глаза артистки! — говорили они, удовлетворенно кивая друг другу. — Мы уже давно это говорили! Глаза артистки!

Каким-то непостижимым путем они пришли к выводу, что Ингрид теперь стала сродни им, артистам. Им казалось, что она играет роль в какой-то драме. И это было их триумфом на старости лет.

Они старались ехать как можно быстрее. Старики беспокоились только об одном — как бы сумасшедшего не увезли с постоялого двора.

Но он все еще находился там, и более того, никто не знал, как от него избавиться.

Оба крестьянина из Рогланды, которые привезли его, отвели сумасшедшего в одну из комнат постоялого двора и заперли его там на то время, пока им подадут свежих лошадей. Они оставили его надежно связанным, но ему каким-то образом удалось освободить руки от веревок, и когда за ним пришли, он стоял развязанный и в бешенстве схватил стул, готовый наброситься на всякого, кто посмеет к нему приблизиться. Им ничего не оставалось, как выскочить из комнаты и опять запереть дверь. Теперь крестьяне дожидались возвращения хозяина постоялого двора и его батраков, с помощью которых надеялись снова связать сумасшедшего.

Надежда, которую старые, верные друзья пробудили в Ингрид, все еще не угасла в ней. Она поняла, что Хеде теперь хуже, чем когда бы то ни было, и все-таки продолжала на что-то надеяться.

Но отнюдь не рассказанные им сказки, а их большая любовь подбадривали ее и заставляли не падать духом. Она стала просить, чтобы ее пустили к Хеде. Сказала, что знает его и что он ей ничего худого не сделает. Но крестьяне ответили, что пусть не думает, будто они тоже свихнулись. Запертый в комнате сумасшедший убьет любого, кто к нему войдет, у кого не хватит сил обороняться.

Ингрид долго сидела в глубоком раздумье. Она думала о том, как странно, что она именно сегодня повстречала господина и госпожу Блумгрен. Наверняка в этом есть какой-то смысл. Навряд ли они попались бы ей сегодня на пути, если бы в этом не было какого-то смысла.

И девушка стала вспоминать, каким образом к Гуннару Хеде в первый раз вернулся рассудок. Вот если бы и теперь ей удалось заставить его сделать что-то, что напомнило бы ему о прежней жизни и отвлекло от нынешнего образа мыслей, свойственного его болезненному рассудку! Она сидела, погруженная в себя, и все думала и думала.

* * *

Господин и госпожа Блумгрен сидели на скамье перед постоялым двором. Вид у них был крайне расстроенный, хотя обычно им не свойственно было так огорчаться. Они готовы были расплакаться.

И вдруг подходит к ним их милая девочка, их Ингрид, и улыбается им своей неповторимой улыбкой, и гладит их старые морщинистые щеки и просит их доставить ей огромное удовольствие и показать представление, какие они давали давным-давно, когда она бродила вместе с ними по дорогам. Для нее это было бы таким утешением!

Сперва старые артисты наотрез отказались, говоря, что они теперь не в том настроении, чтобы выступать перед публикой, но когда Ингрид подарила им еще пару своих улыбок, они не смогли устоять. Они направились к повозке и стали распаковывать свои цирковые костюмы.

После того как они подготовились и позвали слепого скрипача, Ингрид сама выбрала место для представления. Она не хотела, чтобы они выступали прямо на постоялом дворе, и повела их в большой сад, находившийся около дома. Огородные гряды еще не зазеленели, но несколько яблонь, находившихся в саду, уже стояли в цвету. Ингрид сказала, что хочет, чтобы они выступали под одной из этих цветущих яблонь.

На звук скрипки сбежались кое-кто из служанок и пара батраков, так что у них появилась публика, хотя и весьма немногочисленная.

Господин и госпожа Блумгрен были явно не в ударе и начали выступление с большой неохотой. Они лишь уступили просьбам Ингрид. Они были слишком расстроены для того, чтобы выступать.

И к тому же Ингрид, к несчастью, привела их выступать в сад, куда выходили окна всех комнат постоялого двора. Она, верно, не подумала об этом. Фру Блумгрен едва не убежала, услышав, как рывком распахнулось одно из окон. А что, если сумасшедший, привлеченный звуками музыки, сейчас выпрыгнет из окна и подбежит к ним! Но фру Блумгрен тотчас же успокоилась, увидев того, кто стоял в окне. Это был юноша благородной наружности. Правда, он был в одной рубахе, без сюртука, но вид у него был вполне приличный. Взгляд его был спокоен, губы улыбались, рукой он откидывал волосы со лба.

Господин Блумгрен, занятый выступлением, ничего не замечал. Но зато госпожа Блумгрен, у которой только и дела было, что посылать воздушные поцелуи, примечала все.

Удивительно было наблюдать, как засияла их милая девочка Ингрид! Глаза ее засверкали, как никогда прежде, личико посветлело и так и лучилось радостью. И все это ликование было обращено к человеку, стоявшему в окне.

Он же, не долго думая, вскочил на подоконник и выпрыгнул в сад. Затем он подошел к слепому музыканту и попросил у него скрипку.

Ингрид сразу же взяла инструмент из рук слепого и протянула его незнакомцу.

— Сыграйте вальс из «Вольного стрелка», — сказала она.

Незнакомец начал играть, а Ингрид, улыбаясь, смотрела на него. В облике девушки появилось что-то неземное, и госпоже Блумгрен показалось, что она вот-вот превратится в солнечный лучик и улетит от них прочь.

Как только незнакомец заиграл, фру Блумгрен узнала его.

«Ах, вот оно что, — сказала она про себя. — Значит, это он. Вот почему она заставила нас, стариков, давать здесь представление».

* * *

Гуннар Хеде, который расхаживал по комнате и был в таком бешенстве, что готов был кого-нибудь убить, вдруг услышал, как за окном заиграл слепой музыкант. И это вернуло его к одному эпизоду из его прошлой жизни. «Куда подевалась моя собственная скрипка?» — подумал он, а потом вспомнил, что Олин унес ее, и теперь ему не остается ничего иного, как попытаться взять на время скрипку у старика, чтобы успокоить себя игрой. Он чувствовал, что возбуждение его достигло крайних пределов.

Взяв в руки скрипку слепого музыканта, он сразу же начал играть. Ему и в голову не могло прийти, что у него ничего не получится. Он и не подозревал о том, что вот уже в течение многих лет не может воспроизвести ничего, кроме нескольких несложных мелодий. Он был убежден, что находится в Упсале перед домом, увитым диким виноградом. И он ждал, что цирковые артисты начнут танцевать, так же как они сделали это в тот раз.

Он попытался играть зажигательнее, чтобы увлечь их, но пальцы были как деревянные и не слушались его, и смычок не желал ему повиноваться. Он прилагал гигантские усилия, на лбу его выступил пот. Наконец он нашел нужную мелодию, ту самую, под которую они тогда танцевали. Он играл так зазывно, так завлекающе, что любое сердце могло бы растаять.

Но старые акробаты не начинали танец. Много воды утекло с тех пор, как они встретились с Хеде в Упсале. Они уже не помнили, как были тогда зачарованы его игрой. Они и понятия не имели, чего он от них ждет.

Хеде обратил взгляд к девушке, чтобы получить объяснение, почему акробаты не танцуют. Но увидев ее глаза, сиявшие неземным светом, до того изумился, что перестал играть.

Он постоял с минуту, оглядывая окруживших его людей. Со всех сторон на него смотрели полные непонятной тревоги глаза. Невозможно играть, когда люди так смотрят на тебя. И он просто-напросто ушел от них. Увидев в глубине сада группу цветущих яблонь, он направился туда.

Теперь ему было ясно, что все вокруг не соответствует его убеждению, будто он находится в Упсале и Олин запер его в комнате. Сад слишком велик, и дом не украшен диким виноградом. Нет, это явно не Упсала.

Впрочем, он не слишком задумывался над тем, где он находится. Ему казалось, что он уже целую вечность не держал в руках скрипки, и теперь, когда он наконец заполучил ее, то хотел только одного — играть.

Он прижал скрипку к щеке и заиграл. И снова непослушные пальцы помешали ему. Он мог исполнять лишь самые примитивные пассажи.

— Пожалуй, придется начать все с самого начала, — сказал он и, улыбнувшись, заиграл коротенький менуэт. Это было первое музыкальное сочинение, которое он когда-то научился играть. Отец проиграл ему его, а он потом начал играть вслед за ним по слуху. Вся эта сцена разом возникла перед его глазами. И он услышал слова: «Принц, бедняжка, вывихнул ножку, и не под силу ему танцевать…»

Затем он попробовал играть танцевальные мелодии, которые исполнял в школьные годы. Его тогда пригласили в пансион для девочек аккомпанировать на уроках танцев. Он вдруг увидел, как маленькие девчушки подпрыгивают и кружатся, а учительница отстукивает такт ногой.

Теперь он немного осмелел. Он заиграл партию первой скрипки в струнном квартете Моцарта. Он разучил ее, будучи гимназистом в Фалуне. Вышло так, что несколько пожилых музыкантов репетировали этот квартет для концерта. Но первая скрипка не смогла выступить из-за болезни, и он, несмотря на свою молодость, получил приглашение участвовать в концерте. Он немало гордился этим.

Играя эти мелодии детских лет, Гуннар Хеде заботился только о том, чтобы придать беглость пальцам. Но вскоре он заметил, что с ним происходит нечто необыкновенное.

У него было такое ощущение, будто в мозгу его царит глубокая тьма, застилая от него прошлое. Когда он что-нибудь пытался вспомнить, ему казалось, что он ищет что-то в темной комнате. А когда он начинал играть, какая-то часть тьмы отступала. Так, незаметно для него самого, тьма рассеялась настолько, что он смог вспомнить детские и школьные годы.

И тогда он решил всецело довериться скрипке, авось, она сумеет полностью рассеять тьму, царящую у него в голове. Так и случилось. С каждой новой мелодией тьма чуть-чуть отступала. Скрипка вела его по прошлому, от года к году, будила в нем воспоминания о годах учения, о друзьях, о развлечениях. Тьма царила в его мозгу, но когда он пошел на нее приступом, вооружась скрипкой, она стала шаг за шагом отступать. Иногда он оглядывался назад, словно для того, чтобы убедиться, что тьма не смыкается снова позади него. Но нет, позади было светло, как днем.

Скрипка заиграла дуэты для фортепьяно и скрипки. Он исполнил лишь по два-три такта из каждого, и тьма отодвинулась настолько, что он вспомнил невесту, время своей помолвки. Он хотел задержаться на этом периоде, но у него не было времени. Предстояло рассеять еще огромный кусок тьмы.

Он заиграл мелодию псалма. Он слышал ее когда-то, будучи в большой печали. Он вспомнил, что слушал этот псалом, находясь в деревенской церкви. Чем же он был тогда так опечален? Тем, что был бедным коробейником и ходил с товарами по деревням. Это была нелегкая жизнь, и вспоминать об этом было мучительно.

Смычок летал по струнам, и снова отодвинулся кусок тьмы. Он увидел бескрайний глухой лес, засыпанных снегом животных, причудливые очертания сугробов, под которыми они находились. Он вспомнил поездку к невесте, вспомнил, что она разорвала помолвку. Все это разом прояснилось в его сознании.

Каждое новое воспоминание не причиняло ни радости, ни скорби. Главное было то, что он вспоминал. И это доставляло ему бесконечное наслаждение.

Затем смычок остановился словно бы сам собой. Он не хотел вести его дальше. И все-таки было что-то еще, что он должен был вспомнить. Тьма все еще не рассеялась полностью.

Он вынудил смычок играть дальше. Тот проиграл две короткие невыразительные мелодии, примитивнее которых ему слышать не приходилось. И где только мог его смычок выучиться подобным мелодиям?

Тьма не отступала перед этими мелодиями ни на йоту. Они, собственно, ни о чем ему не говорили. Но из них вырастал страх, какого он никогда прежде не испытывал. Безрассудный, жуткий страх, ужас, гнездящийся в самой глубине души.

Этого он не мог вынести и перестал играть. Что скрыто за этими мелодиями? Что?

Тьма не отступала перед ними, но самое ужасное было то, что, как ему казалось, если он не пройдет со своей скрипкой до последней границы этой тьмы, она снова окутает его и сомкнется вокруг него навсегда.

Он играл, полузакрыв глаза, но теперь он приподнял веки и вернулся в мир действительности. И он заметил Ингрид, которая все время стояла тут, слушая его.

И он спросил ее, не надеясь на ответ, но стремясь хотя бы ненадолго отодвинуть новое приближение тьмы:

— Когда я в последний раз играл это?

Ингрид стояла, дрожа всем телом. Она приняла решение. Что бы ни случилось, он должен узнать правду. Что бы ни случилось, она откроет ее ему.

Она отчаянно боялась, но была тверда и полна решимости. Теперь ему не удастся больше бежать от нее. Теперь он больше от нее не ускользнет. Но при всей своей решимости она все же не смогла сказать Хеде напрямик, что он играл такие мелодии, когда был не в своем уме, и потому ответила уклончиво:

— Ты обычно играл их нынешней зимой у себя дома, в Мункхюттане.

Всюду сплошные тайны, подумал Хеде. Почему эта девушка говорит ему «ты»? Она не простолюдинка, прическа у нее как у барышни — волосы зачесаны кверху и завиты мелкими буклями. Платье у нее из домотканой материи, но на шее кружевная косынка. Кожа белая, и руки маленькие. Это тонкое лицо с огромными мечтательными глазами едва ли может принадлежать крестьянке. Память Гуннара Хеде ничего не подсказывала ему насчет этой девушки. Так почему же она обращается к нему на «ты»? Откуда она знает, что он играл эту мелодию у себя дома?

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросил он.

— Я — Ингрид, та самая, которую ты повстречал в Упсале много лет назад и посоветовал ей не отчаиваться из-за того, что она не умеет ходить по проволоке.

Этот период относился к прошлому, которое уже прояснилось для Хеде. Он сразу же вспомнил девушку.

— О, как ты выросла, Ингрид! — сказал он. — И какая ты стала хорошенькая, нарядная! И какая красивая у тебя брошь!

Он долго вглядывался в эту брошь. Ему казалось, что он узнает ее. До чего она похожа на брошь из эмали и жемчуга, которая принадлежит его матери.

Девушка, не колеблясь, ответила ему:

— Эту брошь я получила в подарок от твоей матери. Ты наверняка видел ее раньше.

Гуннар Хеде отложил скрипку в сторону и подошел к Ингрид. Он спросил запальчиво:

— Что все это значит? Как все это понимать? Почему ты носишь ее брошь? Почему мне ничего неизвестно о твоем знакомстве с моей матерью?

Ингрид до того перепугалась, что лицо ее стало почти серым от страха. Она предвидела, каков будет его следующий вопрос.

— Я ничего не знаю, Ингрид. Я не понимаю, почему я здесь. Я не понимаю, почему ты здесь. Почему я ничего не знаю и не понимаю?

— О нет, не спрашивай меня! — Она отпрянула от него и подняла руки, словно защищаясь.

— Ты не хочешь мне сказать?

— Не спрашивай, не спрашивай!

Он крепко сжал ее запястья, вынуждая открыть ему правду:

— Говори! Я ведь в здравом уме! Почему есть вещи, которых я не помню?

Она заметила в его взгляде что-то мрачное и зловещее. Он уже знал, что она ему скажет. Но она понимала, что это невозможно — сказать человеку, что он был сумасшедшим. Это оказалось гораздо труднее, чем она предполагала. Это было попросту невозможно.

— Говори! — повторил он.

Но она чувствовала по его голосу, что он не хочет этого слышать. Он убьет ее, если она ему это скажет.

Ингрид призвала на помощь всю свою любовь и, глядя Гуннару Хеде прямо в глаза, произнесла:

— Ты был не в своем уме.

— И долго?

— Не знаю точно. Года три или четыре…

— Я был совсем сумасшедший?

— О нет, нет! Ты покупал, продавал, торговал на ярмарках.

— В чем же тогда выражалось мое сумасшествие?

— Ты боялся.

— Кого?

— Животных…

— Коз, наверное?

— Да, главным образом коз.

Все это время он крепко сжимал ее запястье. Но тут он резко отшвырнул ее руку. Он в страшном гневе отвернулся от Ингрид, точно она коварно преподнесла ему злобную клевету.

Но это чувство отступило перед другим, которое ранило его еще глубже. Четко, как на картине, возникла перед его глазами фигура рослого далекарлийца, согнувшегося под тяжестью огромного мешка. Он хочет войти в крестьянскую избу, но навстречу ему выбегает маленькая жалкая собачонка. Он останавливается и беспрестанно кланяется этой собачонке, не решаясь войти, пока какой-то парень, хохоча, не появляется на пороге избы и не прогоняет собачонку.

И при виде этой картины неодолимый страх снова охватил его. Под влиянием этого страха видение исчезло, но вместо него ему послышались голоса. Он слышит хохот, громкие выкрики, насмешки, оскорбления. Пронзительные детские выкрики звучат особенно оскорбительно и пугающе. И снова, и снова режет слух одно слово, которое выкрикивают, повторяют, шепчут:

— Козел! Козел!

И все это относится к нему, Гуннару Хеде. Это была его жизнь. И снова почувствовал он этот невыразимый страх, который он нес тогда в своей душе, омраченной безумием.

— Это был я! Это был я! — повторял он, ломая руки.

И в следующее мгновение он упал на колени перед скамейкой, уронил на нее голову и разразился рыданиями.

— Это был я! — выкрикивал он, плача. — Это был я!

Хватит ли у него мужества жить с этим сознанием? Он был жалким дурачком, осыпаемым насмешками, всеми презираемым.

— О, пускай бы я снова потерял рассудок! — воскликнул он, стукнув кулаком по скамье. — Ни один человек на свете не в силах вынести такое!

На миг он задержал дыхание. Тьма стала надвигаться на него, как желанный избавитель. Она обволакивала его, словно пеленой. Губы его расплылись в усмешке. Он почувствовал, как обмякли его черты, как взгляд его снова стал бессмысленным взглядом помешанного.

Но так было куда лучше. Иного он не вынесет. Осмеянный, гонимый, презираемый всеми дурачок! Нет, нет, лучше опять потерять рассудок и не сознавать всего этого! Зачем ему возвращаться к жизни?

Ведь все будут его презирать. И мягкая, летучая пелена тьмы стала обволакивать его.

Ингрид стояла тут же и все видела. Она понимала его страх, и ей было ясно, что вскоре все будет снова потеряно. Она ясно видела, как безумие вновь овладевает им. Она была вне себя от ужаса, и мужество окончательно покинуло ее. Но прежде чем он опять потеряет рассудок и страх овладеет им настолько, что он никому не позволит приблизиться к себе, она по крайней мере должна проститься с ним и со всеми своими надеждами на счастье.

Хеде почувствовал, как Ингрид подошла к нему, опустилась рядом с ним на колени, обвила руками его шею, прижалась щекой к его щеке и поцеловала его.

Она не погнушалась подойти близко к нему, безумцу, не погнушалась поцеловать его!

Во тьме послышалось слабое шипение. Клочья тумана чуть отступили. Казалось, нацеленные на него змеиные головы шипят от злости, что не могут укусить его.

— Не убивайся так! — сказала Ингрид. — Не надо! Никто и не вспомнит о том, каким ты был раньше, как только ты выздоровеешь!

— Я хочу опять вернуться в безумие, — сказал он. — Я не смогу этого вынести. Это невыносимо — постоянно вспоминать о том, каким я был.

— Нет, ты сможешь, — сказала Ингрид.

— Никто не сможет этого забыть, — жаловался он. — Я был ужасным. Никто не сможет меня полюбить.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Ты поцеловала меня, потому что боишься, что я снова сойду с ума. Тебе просто жалко меня.

— Я могу поцеловать тебя еще раз, — сказала она.

— Ты говоришь так, потому что знаешь, что мне это необходимо.

— Тебе необходимо знать, что кто-то любит тебя?

— Необходимо ли мне это? Мне? О, Господи! Дитя! — воскликнул он, высвобождаясь из ее объятий. — Как смогу я вынести все это? Я буду знать, что любой человек, увидев меня, подумает: «Он был помешанным, он кланялся собакам и кошкам».

Новый приступ отчаянья овладел им. Он упал и заплакал, закрыв лицо руками.

— Лучше снова потерять рассудок! Я слышу, как они кричат… Я вижу себя. И этот страх, страх, страх…

Но тут Ингрид потеряла терпение.

— Что ж, будь по-твоему! — вскричала она. — Стань опять помешанным! Как это по-мужски — стремиться к безумию ради того, чтобы быть избавленным от страха!

Она кусала губы, давилась слезами и, не находя подходящих слов, схватила его за руку и с силой встряхнула.

Она была вне себя от горечи и гнева из-за того, что он снова ускользает от нее, что он не хочет сопротивляться и бороться.

— Тебе и дела нет до меня, тебе нет дела до своей матери! Стань опять сумасшедшим, и тогда тебе будет спокойно! — Она еще раз встряхнула его. — Ты говоришь, что не в силах вынести страх. А ты подумал, каково будет тому, кто ждал тебя всю жизнь? Если бы ты жалел хоть кого-нибудь, кроме себя, ты, наверное, сумел бы выстоять в борьбе с недугом и вновь стал бы здоровым. Но тебе никого не жалко!

Ты являлся мне в моих снах и видениях и так трогательно молил о помощи, но наяву тебе помощь не нужна. Ты воображаешь, что горше твоих страданий ничего на свете нет! Но есть ведь и другие, которым, может быть, во сто крат хуже, чем тебе.

Хеде наконец поднял взгляд и внимательно посмотрел ей в лицо. Оно не было красивым в эту минуту. По щекам катились слезы, рот искажала гримаса плача, который не давал ей говорить. Но ему отрадно было видеть ее в таком исступлении. Удивительный покой охватил все его существо. Он почувствовал бесконечную, огромную благодарность. Нечто огромное и прекрасное пришло к нему посреди его унижения. Это была любовь, большая, преданная любовь.

Он жаловался на свое ничтожество, а любовь уже стучалась к нему в дверь. Дело не в том, что его станут просто терпеть, когда он вернется к жизни. И даже не в том, что люди не будут смеяться над ним.

Перед ним была та, которая любила его, тосковала по нему. Она говорила ему жестокие слова, но в каждом ее слове трепетала любовь. И ему казалось, что она не бранит его, а сулит ему троны и королевства.

Она рассказала ему, что в ту пору, когда он был сумасшедшим, он спас ей жизнь. Он пробудил ее от смертного сна, унес ее, защитил ее. Но этого ей было мало. Он нужен был ей сам.

И когда она поцеловала его, он почувствовал, словно целительный бальзам пролился на его больную душу. Но он все еще не смел поверить, что ею движет любовь. И лишь теперь, увидев ее слезы, ее гнев, он больше не мог сомневаться. Он, жалкий, пропащий человек, он, несчастное чудовище, — любим!

И перед чувством огромного, непередаваемого счастья, которое пробудило в Хеде эта любовь, рассеялись окончательно остатки тьмы. Она раздвинулась перед ним, как громадный, шуршащий занавес, и он ясно увидел перед собой царство страха, по которому он блуждал. Но там, в этом гнездилище страха, он встретил Ингрид, там он вынул ее из могилы, там он играл для нее около лесной избушки, там билась она над тем, чтобы исцелить его.

И к нему вернулась не только память, но и чувства, которые она тогда внушила ему. Он весь был переполнен любовью. И то же жгучее влечение охватило его, как тогда в Рогланде, около церкви, когда Ингрид увезли от него.

Там, в этом царстве страха, в этой бескрайней пустыне, по которой он блуждал, вырос цветок, утешавший его своим ароматом и красками. И он почувствовал, как любовь эта стала неискоренимой. Дикий цветок пустыни был перенесен в сад жизни, и здесь он прижился, пустил корни, вырос и расцвел. И, почувствовав это, он понял, что спасен, что нашелся тот, кто помог ему одолеть тьму.

Ингрид умолкла. Она устала, как после тяжелой работы, но в то же время чувствовала удовлетворение, так как работа эта была выполнена наилучшим образом. Она знала, что победа у нее в руках. Наконец он нарушил молчание.

— Обещаю тебе, что выстою.

— Спасибо! — сказала она.

Хеде чувствовал, что не может выразить, как сильно он ее любит. Он знал, что словами этого не передать. Ему придется доказывать это всю жизнь — каждый день и каждое мгновение.

― ПЕРСТЕНЬ РЫБАКА ―

(перевод Е. Паклиной)

В те годы, когда в Венеции правил дож[17] Градениго, жил там старый рыбак по имени Чекко. Когда-то он был очень сильным, но и теперь еще был достаточно крепким для своего возраста, хотя в последнее время бросил работать и стал жить заботами двух своих сыновей. Он ими страшно гордился и любил их. О, Господи, как он их любил!

Так уж случилось, что пришлось ему одному воспитывать их. Мать мальчиков рано умерла, и на Чекко легли все заботы. Он одевал и кормил их, вечно сидел в гондоле с иголкой и ниткой в руках и что-то чинил и латал. Его совершенно не интересовало, смеются над ним или нет. Чекко сам научил сыновей всему, что им следовало знать. Он вырастил из них настоящих рыбаков, почитающих своего Бога и Святого Марка.[18]

— Помните, — наставлял он их, — что Венеция сама по себе никогда не смогла бы удержаться на поверхности вод. Взгляните на нее! Разве она не построена на волнах? Взгляните на пологие островки вдоль берега, где вода колышет морскую траву. Вам туда и ногой не ступить. Однако же на такой земле стоит город. А разве вы не знаете, что шторм, надвигающийся с севера, может сбросить в море наши храмы и дворцы? Может, вы не знаете? У Венеции столько врагов, что их не одолеть всем крестоносцам мира, вместе взятым? Вот почему вам надлежит непрестанно молиться Святому Марку, ибо это он твердой рукой сжимает те цепи, которые удерживают Венецию над морскою пучиной.

Вечерами, когда лунный свет, заливавший затянутую дымкой Венецию, становился изумрудно-голубым над морем и они медленно плыли по каналу Гранде,[19] а им навстречу попадались гондолы, переполненные певцами, когда дворцы проступали белыми силуэтами и тысячи полосок света ложились на темную воду, Чекко непременно напоминал сыновьям, как следует почитать Святого Марка за дарованную им жизнь и счастье. О Святом Марке он не забывал и днем. Ни тогда, когда они возвращались домой после ловли, скользя на лодке по лагуне, вода в которой то отливала бирюзой, то сверкала золотом. Ни тогда, когда город, представший перед их взором, покачивался на волнах. Ни тогда, когда большие корабли то входили, то выходили из гавани, а Дворец дожей сверкал вдали, как ларец с драгоценностями, в котором хранились все сокровища мира… Чекко всегда напоминал им, что все это — благодеяния Святого Марка и что все это погибнет, если только хоть один венецианец проявит неблагодарность и перестанет поклоняться ему.

Как-то сыновья Чекко отправились на большой лов неподалеку в море к острову Лидо.[20] Их было много; вместе с другими рыбаками они взяли надежный баркас и рассчитывали провести в море несколько дней. Погода стояла прекрасная, и они надеялись на хороший улов.

Ранним утром они отчалили от Риальто — огромного острова, на котором расположена центральная часть города, и чем дальше они отплывали от Венеции, тем чаще выплывали из утреннего тумана острова, которые, словно крепости, охраняют Венецию со стороны моря: слева — Джудека и Сан-Джорджо, а справа — Сан-Микеле, Мурано и Сан-Лаззаро. Один остров следовал за другим по широкому кругу до самого вытянутого в длину острова Лидо, который чуть выдавался вперед в море, как бы образуя застежку всего этого жемчужного ожерелья островов. А за Лидо начиналось безграничное, необъятное море.

Как только они вышли в море, несколько рыбаков пересели в лодку и принялись грести в сторону от баркаса, чтобы поставить сети. По-прежнему стояла хорошая погода, хотя волны были здесь выше, чем в лагуне, защищенной ожерельем островов. Понятно, что об опасности никто не думал. Лодка у них была добротная, к тому же они были привычны к морской стихии.

Вскоре те, кто оставался в баркасе, заметили, что море и небо на севере внезапно почернели. Рыбаки догадались, что с севера идет шторм, и принялись звать товарищей, но те были слишком далеко и не слышали их предупреждение.

Сперва ветер достиг лодки. Когда рыбаки вдруг увидели волны, которые вздымались вокруг, словно стадо лосей, встающее под утро после ночного отдыха в лесной долине, один из них, вскочив на ноги, замахал рукой товарищам, но тотчас свалился в море. Тут же накатил вал, поставивший лодку на корму, и с баркаса было видно, как рыбаков в ней словно ветром сдуло со скамеек и швырнуло в море. В один миг все было кончено. Затем лодка показалась еще раз, но уже килем кверху. Рыбаки в баркасе пытались подойти к месту происшествия, но им так и не удалось преодолеть встречный ветер.

Над морем пронесся страшный шторм, и рыбакам в баркасе пришлось приложить немало трудов, чтобы спастись. Тем не менее они благополучно вернулись домой и рассказали о постигшей их на море беде. Утонули оба сына Чекко и трое других рыбаков.

О Боже! И как только могло случиться такое! В то самое утро Чекко пошел к мосту Риальто, чтобы посмотреть, как идет торговля рыбой. Он расхаживал между рыбными рядами и вел себя как хозяин, которому не нужно работать. Он даже пригласил несколько старых рыбаков с острова Лидо в остерию и поставил им по кружке пива. Рассевшись на одной из лавок, он похвалялся собою и сыновьями. Войдя в раж, он достал даже цехин, полученный им от дожа за то, что Чекко спас тонувшего в канале Гранде ребенка. Он очень любил эту большую золотую монету, всегда носил ее с собою и хвастался ею при всяком удобном случае.

Тут в остерию вошел человек и принялся рассказывать о том, что случилось в море, не заметив Чекко. Едва он начал свой рассказ, как Чекко набросился на него и схватил за горло. Человеку удалось вырваться, а Чекко продолжал вести себя так, будто лишился рассудка.

Прохожие слышали, как он кричал и клял судьбу. В остерию набилось множество людей, и они обступили Чекко со всех сторон, словно перед ними был шут.

Он неистово катался по полу. Он колотил руками по каменному полу, твердя одно и то же:

— Это все Святой Марк, Святой Марк, Святой Марк!

— Ты сошел с ума, — говорили ему люди.

— Я предчувствовал: что-то непременно должно случиться там, в море, — причитал Чекко, — как раз против островов Лидо и Маламокко. Я знал, что это должно случиться. Святой Марк собирался их там погубить. Он затаил на них злобу, я давно боялся этого.

Он продолжал, не слушая слов утешения.

— Как-то ребята посмеялись над ним, когда мы были в море возле острова Лидо. Этого он не забыл. Святой Марк не прощает, когда над ним смеются.

Люди окружили его. Чекко переводил смятенный взгляд с одного лица на другое, будто взывая о помощи.

— Эй, ты, Беппо из Маламокко, — сказал он, протягивая руку здоровенному рыбаку. — Может быть, ты мне не веришь, что это был Святой Марк?

— Не забивай себе голову подобными мыслями, Чекко!

— Нет, ты послушай, как все было, Беппо. Понимаешь, однажды, когда мои мальчики были еще детьми, мы плыли там в море, и, желая скоротать время, я рассказывал им о том, как Святой Марк попал в Венецию. Святой Марк — евангелист, объяснял я им, сперва был захоронен в прекрасном александрийском храме в Египте. Но город захватили мусульмане, и однажды их халиф велел построить для себя роскошный дворец в Александрии, а колонны для его украшения взять из христианских церквей. В ту пору гостили в Александрийском порту двое венецианских купцов, и их десять загруженных кораблей стояли у причала. Войдя в храм, где был похоронен Святой Марк, и услыхав об указе халифа, купцы обратились к опечаленным священникам:

«Бесценные мощи святого в вашем храме — в опасности, их могут осквернить сарацины. Отдайте их нам! Мы будем их почитать, ибо Святой Марк был первым, кто принес слово Христово на наши острова в лагуну, и дож вознаградит вас за это». Священники дали свое согласие, и чтобы христиане не противились, положили в гроб вместо евангелиста останки другого святого. А чтобы и сарацины не узнали о вывозе мощей, их положили на дно огромного ларя, а сверху накрыли копченой грудинкой и свиным салом, которые сарацины на дух не выносят. Так что когда таможенники откинули крышку ларя, они тут же кинулись врассыпную. Купцы же доставили в Венецию в целости и сохранности мощи Святого Марка. Ты ведь сам знаешь, что именно так говорится в легенде.

— Верно, Чекко.

— Слушайте дальше. — Слегка привстав, Чекко заговорил от страха шепотом. — Понимаешь, вот здесь-то и случилось самое ужасное. Когда я сказал, что святой был спрятан под копченой свининой, мальчики прыснули от смеха. Я шикнул на них, чтоб они замолчали, а они захохотали еще громче. Джакомо лежал на животе на носу лодки, а Пьетро сидел на корме, свесив за борт ноги, и оба так хохотали, что слышно было в море за версту.

— Ну, Чекко, детям не грех и посмеяться.

— Может, ты еще не понял, что утонули они сегодня именно там? На том самом месте. Как ты иначе объяснишь, что им пришлось умереть именно там?

Тут все заговорили разом, утешая Чекко. Они сочли, что горе помутило ему разум, что Святой Марк вовсе не такой, чтобы мстить детям. И само собой разумеется, что уж если лодка попадает в шторм, то случается это не в гавани, а в открытом море.

— Никогда мои сыновья худого слова не сказали о Святом Марке. Люди слышали, как они вместе со всеми одинаково рьяно кричали: «Честь и хвала Святому Марку!» И святой покровительствовал им вплоть до сегодняшнего дня. Он ни разу не рассердился на них за все прожитые ими годы.

— Ах, Чекко, опомнись! — уговаривали они его. — Своими речами о Святом Марке ты накличешь на нас беду. Ты стар и мудр, и лучше бы ты не гневал его, настраивая против нас, венецианцев. Что мы без него?

Чекко продолжал сидеть, смятенно глядя на присутствующих.

— Значит, вы мне не верите? — спросил он.

— Ни один умный человек этому не поверит.

Казалось, им удалось успокоить его.

— Попробую и я в это не верить.

Поднявшись, он направился к двери.

— Иначе это было бы страшно жестоко, ведь верно? Уж очень они были красивыми, очень храбрыми. За что же их ненавидеть? Не хочу я в это верить.

Он пошел домой и в переулке возле дверей своего дома столкнулся с соседкой.

— В соборе служат молебен по утопшим, — сказала она Чекко и, испугавшись его вида, убежала прочь.

Чекко сел в лодку и поплыл по узким каналам по направлению к набережной Рива дельи Скиавони, откуда открывался широкий горизонт, и обратил свой взгляд в сторону острова Лидо и моря. Да, ветер и в самом деле был сильный, но не ураган же. Волны на море были невысокие. И вот в такую-то погоду погибли его сыновья. Он не мог этого понять.

Старый рыбак привязал лодку, пересек площади Пьяцетта и Сан-Марко[21] и вошел в собор. Там было много народу, все стояли на коленях, в страхе прося Господа о заступничестве, ибо венецианцы с большим ужасом, нежели другие люди, воспринимают любую трагедию, случившуюся на море. Они ведь не живут за счет доходов от виноградарства или урожаев от посевов с поля, и судьба каждого из них так или иначе связана с морем. Поэтому, как только море наказывало одного из них, все остальные в смятении бросались к Святому Марку, прося его о защите.

Чекко не преклонил колено, а остался стоять. Он вспомнил, как приходил сюда со своими маленькими сыновьями и учил их молиться и во всем уповать на Святого Марка.

«Он помогает нам плавать по морям и океанам, он распахнул перед нами ворота Византии и дал нам во владение острова на востоке, — внушал он детям. — В благодарность венецианцы воздвигли в его честь самый лучший в мире храм, и ни один корабль не возвращается домой из заморского плавания без даров для собора Сан-Марко».

А как все они, втроем, радовались красным мраморным стенам собора и позолоченной мозаике его свода. Чекко говорил им о том, что никогда беда не сможет обрушиться на город, который воздвиг такой храм в честь своего покровителя.

Тут Чекко поспешно упал на колени и начал читать молитву «Отче наш», повторяя ее все снова и снова. Его вновь одолели сомнения, и он хотел развеять их молитвой, чтобы не думать плохо о Святом Марке.

Ведь этим утром и в помине не было никакого шторма. Он все больше убеждался в том, что если святой сам и не был причастен к гибели его сыновей, то он палец о палец не ударил, чтобы помочь им, и позволил погибнуть ни за грош.

Поймав себя на этой мысли, Чекко снова принялся молиться, но сомнения не покидали его.

Подумать только, что у Святого Марка была в соборе сокровищница, ломившаяся от сказочных богатств! Подумать только, что Чекко поклонялся святому всю свою жизнь и редко проходил мимо Пьяцетты, чтобы не зайти в собор и не обратиться с молитвой к святому.

Нет, не случайно именно на том самом месте погибли его сыновья. Какое это все-таки несчастье для венецианцев, что у них не оказалось лучшего заступника, на которого можно было бы уповать. Невозможно даже представить себе: святой, готовый мстить двум детям, покровитель, который не в силах уберечь от сильного ветра.

Чекко поднялся на ноги, расправил плечи, простер руки кверху и устремил взгляд к могиле Святого Марка на верхней галерее собора.

Церковный служитель ходил вокруг с большим подносом из позолоченного серебра с чернью и собирал подаяния для Святого Марка. Служитель переходил от одного прихожанина к другому, пока не подошел к Чекко.

Чекко отпрянул, словно пред ним предстал сам дьявол-искуситель с протянутым подносом. Неужто Святой Марк еще и от него требует подаяния?

Мигом схватил он крупный золотой цехин, который носил в поясе, и бросил на блюдо с такой силой, что все, кто были в церкви, услыхали звон монеты. Молящиеся вздрогнули и повернули голову. Они увидели лицо Чекко, и ужас охватил их. Казалось, будто в него вселились демоны.

Чекко быстро вышел из церкви, и поначалу ему вроде бы стало легче, оттого что он отплатил святому. Чекко обошелся с ним, как с ростовщиком, который хотел взять с него больше положенного.

«На, подавись!» — говорят ему и в лицо швыряют последний золотой, да так, что кровь заливает ростовщику глаза. Но тот не отвечает ударом на удар, а лишь нагибается, чтобы подобрать монету. Так же поступил и Святой Марк.

Он схватил цехин рыбака, хотя перед тем лишил его сыновей. Он принял дар, брошенный ему с ненавистью. Стерпел бы такое человек порядочный? Что за ничтожество этот Святой Марк — трусливый, мстительный!

Но самому Чекко Святой Марк и не думал мстить. Видно, рад был и благодарил за то, что получил монету. Он взял ее, притворившись, что дар преподнесен ему благочестиво.

Стоя на паперти собора, Чекко увидел, как два церковных служителя торопливо прошли мимо него.

— Вода все прибывает и прибывает, вот напасть! — сказал один из них.

— Что случилось? — спросил Чекко.

— Вода в склепе. Она поднялась на фут за последние минуты.

Когда Чекко спустился с лестницы, он заметил небольшую лужицу на площади у нижней ступени. Это была морская вода, долетевшая сюда в виде брызг от самой пристани возле Пьяцетты.

Чекко удивился, что вода в лагуне поднялась так высоко, и поспешил к берегу, где у него оставалась лодка. Все выглядело так же, как и до его ухода, лишь море резко надвинулось на берег. Вода перехлестывала широким потоком целых пять пристаней, хотя сильного ветра не было. На набережной образовались лужи с морской водою, каналы набухли, так что приходилось закрывать дверцы лодочных сараев. Небо, как и море, было сплошь серым.

У Чекко даже в мыслях не было, что может разразиться страшная буря. Ни о чем подобном ему и думать не хотелось. Святой Марк позволил его сыновьям беспричинно погибнуть, ведь, собственно говоря, шторма-то и не было. Но Чекко решил посмотреть, что будет дальше. Он сел возле лодки и стал ждать.

Но тут сплошной облачный покров, затянувший небо, расступился и появились черные, как вражеские галеры, грозовые тучи, из которых на город хлынул дождь с градом.

Чекко почудилось, будто море стало совсем другим, не таким, к какому он привык, будто новое море неслось со стороны острова Лидо. Боже ты мой! То не были белошеие волны-лебеди, которые, разгуливая по морю со склоненными нежными шейками, спешили к берегу. Когда же их немилосердно отбрасывало назад, они снова плыли в своем пенном оперении… Теперь это были мрачные валы, яростно гонявшиеся друг за другом, и горько-соленая накипь на их гребнях перемешивалась с туманом.

Ветер стал таким резким, что чайки не могли, как прежде, парить над морем и кричали, когда ветер разбрасывал их в разные стороны. Вскоре Чекко увидел, как они устремились в открытое море, чтобы ветер не закружил их и не бросил об стены домов. Сотни голубей с площади Сан-Марко взмыли в воздух. От хлопанья их крыльев гул стоял такой, словно налетел новый порыв бури, а сами голуби прятались в выбоинах и нишах на кровле собора.

Но не только птицы испугались непогоды. Несколько гондол сорвало с привязи и бросило о берег так, что их чуть в щепки не разнесло. К берегу побежали гондольеры, желая укрыть свои гондолы в сараи или отогнать их в небольшие каналы. Моряки на кораблях мучились с якорными цепями, закрепляя ими суда, чтобы их не снесло на берег. Матросы снимали белье, сушившееся на перекладинах мачт, натягивали поглубже на лоб шапочки с помпонами и оглядывались вокруг, собирая с палубы последние грузы, которые необходимо было спрятать в трюме. По каналу Гранде стремительно плыла рыбачья флотилия. Рыбаки с Лидо и Маламокко, торговавшие у причалов Риальто, торопились добраться до дому, пока шторм не разыгрался в полную силу.

Чекко захохотал, увидя, как рыбаки, сгибаясь над веслами, гребут так, словно удирают от смерти. «Разве они не видят, что это лишь порыв ветра? — рассуждал он сам с собой. — Оставались бы лучше на рынке и продавали бы венецианкам камбалу и крабов».

Чекко, разумеется, не стал загонять свою лодку в сарай, хотя ветер разыгрался не на шутку и простому смертному следовало бы поостеречься. Волны срывали мостки, на которых стирали белье, и бросали их на берег, а прачки вскрикивали и в испуге разбегались по домам. У гулявших господ ветер сдувал широкополые шляпы и швырял их в каналы, откуда уличные мальчишки вылавливали их с большой радостью. Срывало и паруса с мачт, и, сорванные, они громко хлопали на ветру. Детей валило с ног, а белье, висевшее на веревках в узких переулочках, уносил ветер и, уже все изодранное, бросал где-то далеко на землю.

Чекко все еще посмеивался над ветром, который резвился, играя со всякой мелочью. Ветер вел себя как мальчишка, который распугал птиц и вызвал переполох в переулках. Но когда поднялась настоящая буря, которая неизвестно чем обернется, старик загнал наконец лодку под арку моста.

Ближе к вечеру Чекко стал подумывать, что было бы неплохо оказаться в открытом море. При таком крепком бризе там-то могло быть спокойнее. На берегу творилось нечто невообразимое. Завывало в печных трубах, вздыбливало крыши и швыряло их о землю, при этом черепица летела в каналы. Ветер хлопал дверьми и оконными рамами, буйствовал во дворцовых лоджиях и разрушал изысканные лепные барельефы арок.

Старый рыбак все еще храбрился: не шел домой и не ложился спать. Не мог он отвезти домой и лодку, уж лучше бы остаться и стеречь ее. Но если кто-то, проходя мимо, ругался, проклиная непогоду, он не соглашался со словами прохожего. На его долю выпадала в молодости и не такая буря.

— Тоже мне, шторм, — бормотал он про себя. — Неужели это называется штормом? И еще кое-кто говорит, что шторм усилился как раз в ту минуту, когда я швырнул в лицо Святому Марку свой последний золотой! Как будто бы святой может распоряжаться штормом!

Когда наступила ночь, ветер и море пошли приступом на Венецию, и город содрогнулся на своих сваях. Дож Градениго и господа из Совета Старейшин[22] отправились темной ночью в собор Сан-Марко помолиться и попросить Господа Бога смилостивиться. Впереди шли факельщики, но ветер клонил факелы к земле, и язычки пламени тоже становились плоскими, как вымпелы. Ветер трепал одеяние дожа из тяжелой парчи, и слугам приходилось придерживать его.

Чекко подумал, что ничего более поразительного он не видел за всю свою жизнь. Сам дож Градениго шел в собор из-за такого пустячного ветра! Что же станут делать люди, если налетит настоящий шторм?

Волны непрестанно бились о берег, укрепленный сваями. В ночном мраке, словно белоголовые чудища, выпрыгивали они из бездны, когтями и зубами цепляясь за столбы и пытаясь их вырвать. Чекко казалось, что он слышал их злобное шипение, когда они откатывались назад. Но его бросало в дрожь, когда он видел, как они снова появляются и набрасываются на сваи.

Ночью шторм представлялся Чекко куда более ужасным, чем днем. Он слышал вокруг себя крики. Но это не было завыванием ветра; на небе проносились черные тучи, похожие на эскадру пиратских галер, эскадру, которая вот-вот ринется в бой.

Он отчетливо слышал голоса, доносившиеся из проплывавших над его головой туч.

— Скоро наступит конец Венеции, — слышалось из-за тучи. — Скоро явятся наши братья-демоны и сбросят город в море.

— Боюсь, что Святой Марк не допустит этого, — возражал ему другой голос.

— Какой-то венецианец разбил ему лоб, он лежит недвижим и не может никому помочь, — сказала первая туча.

Слова, принесенные ветром, дошли до сознания Чекко, он упал на колени и стал вымаливать прощение у Святого Марка.

Ведь то, о чем говорили демоны, было сущей правдой. Очаровательная Венеция — королева островов — оказалась на краю гибели. Один венецианец посягнул на честь Святого Марка, и настал роковой час, когда морю предстояло поглотить Венецию. И тогда — конец прогулкам при луне по каналам лагуны, конец — звону серенад, доносящихся из черных лакированных гондол. Море смоет златокудрых синьорин, величественные дворцы и позолоченный кафедральный собор.

Если б у этих болотистых островков не было бы покровителя, они бы давным-давно исчезли. Ведь до того, как Святой Марк стал покровителем Венеции, волны нередко размывали их на части.

При первых проблесках рассвета зазвонили колокола собора Сан-Марко. Люди чуть ли не ползком добирались до церкви, а ветер остервенело рвал с них одежду.

Священнослужители решили противоборствовать шторму и морю. Они распахнули главные ворота собора, и длинная процессия вышла из церкви. Впереди несли крест, затем шли верующие со свечами, шествие же замыкали те, кто нес знамя Святого Марка и священную просвиру. Но шторм не покорился. Напротив, казалось, он разыгрался еще пуще прежнего. Он валил наземь тех, кто нес крест, тушил свечи и забросил балдахин, прикрывавший просвиру, на крышу Дворца дожей. С превеликим трудом удалось спасти знамя Святого Марка с изображением крылатого льва, которое чуть не унес вихрь.

Увидев все это, Чекко, громко стеная, стал пробираться к своей лодке. Весь день пролежал он на берегу, хотя его захлестывали волны и чуть не унесли в море. Весь день он был погружен в нескончаемые молитвы, обращенные к Богу и Святому Марку. Он понял, что судьба всего города зависела ныне от его молитв.

Не многие отваживались выйти из дома в тот день, однако кое-кто добрался все-таки до набережной, проклиная непогоду. Только и разговоров было об ущербе, причиненном штормом. Видно было, как рушились дома на отдаленном острове Мурано; весь этот пологий остров оказался под водой. А здесь, на острове Риальто, тоже развалилось несколько домов.

Шторм продолжал свирепствовать целый день с неослабевающей силой. Несмотря на то, что площадь Пьяцетта возле пристани и площадь Сан-Марко уже покрылись водою, к вечеру здесь собралась большая толпа. Люди боялись оставаться в своих домах, которые ходуном ходили на сваях. Стенания людей, дрожавших от страха, смешивались с мольбами о помощи тех, кого смывало в море. Жилища многих оказались под водой, и дети захлебывались в своих колыбелях. Некоторые дома рушились прямо в воду, и под их обломками гибли старики и больные.

Чекко продолжал стоять и вымаливать прощение у Святого Марка. Ах, нельзя же так наказывать рыбака за пустяки! Не может же Святой Марк из-за него стать таким беспомощным! Пусть Святой Марк позволит дьяволам утащить его вместе с лодкой. Да и что с ним, в самом деле, церемониться! Не наказывать же из-за него весь город!

— Мои сыновья… — обратился Чекко к Святому Марку. — Тут уж не до моих детей, когда дело идет о целой Венеции! Я не пожалел бы сына даже за каждую черепицу с крыши, которую ветер сдувает в канал, если бы такой ценой я мог бы спасти город. О, Святой Марк, любой маленький камень Венеции мне дорог точно так же, как и мой родной сын!

Временами он видел ужасные сцены. То это была громадная галера, которую сорвало с якоря и несло к берегу. А потом бросило прямо на сваи набережной, и она билась о них головой дракона, украшавшей ее форштевень, словно таранила вражеский корабль. Удар следовал за ударом с такой ужасной силой, что галера тотчас раскололась. Вода устремилась в пробоины, трещины раздались, и величественный корабль распался на части. Все это время Чекко видел, как на палубе, не желая покидать корабль, оставались капитан и несколько матросов. Там они и встретили смерть, не сделав ни единой попытки спастись.

Но вот наступила вторая ночь, а молитвы Чекко все еще не дошли до Господа Бога.

— Накажи меня одного, Святой Марк! — просил Чекко. — Это сверх всяких сил, если из-за одного человека должны страдать другие. Нашли на меня твоего льва, чтобы он растерзал меня, я не испугаюсь. Что мне сделать для города? Я готов на любую жертву ради него.

В тот миг, когда Чекко произносил эти слова, он бросил взгляд в сторону Пьяцетты, и ему почудилось, что большой лев на одной из гранитных колонн исчез. Неужто Святой Марк допустил, чтобы ветер свалил его льва на землю. Чекко заплакал. Он почти отчаялся спасти Венецию.

Пока он вот так лежал на набережной, его мучили разные видения и слышались все время голоса. Вокруг него кричали и бесновались демоны. Он слышал, как они, прыгая на прибрежные сваи, шипели, словно дикие звери. Но что ему до них, когда гибла Венеция.

Тут он услышал над головой удары могучих крыльев, и у него от страха замерло сердце. Ну конечно же, это прилетел крылатый лев Святого Марка. Лев смещался то туда, то сюда, и Чекко вроде бы видел его и в то же время не видел. Но вот ему показалось, что лев затаился, спустившись на набережную Рива дельи Скиавони, где находился и сам Чекко. Испуганный Чекко хотел было прыгнуть в море, но совладал с собой и остался сидеть на месте. Видно, это его искал лев. Только бы спасти Венецию, и пусть тогда Святой Марк отомстит ему.

Лев приближался к нему ползком, будто кошка. Чекко увидел, как он, сжавшись, приготовился к прыжку. Зверь захлопал крыльями, и его огромные глаза, сверкавшие словно два рубина, превратились в две узкие щели.

У старого рыбака пробудилось желание влезть в лодку и укрыться в безопасном месте под аркой моста, но он совладал с собой и остался сидеть на месте.

В тот же миг возле него вырос высокий почтенный господин.

— Добрый вечер, Чекко! — сказал он. — Бери свою лодку и вези меня на остров Сан-Джорджо Маджоре.

— Ладно, — ответил старик, — одну минуточку, сеньор.

Чекко словно очнулся от кошмарного сна. Лев исчез, а этот господин, оказывается, знал его, хотя Чекко не мог припомнить, чтобы он прежде встречал его. Старик прямо-таки обрадовался обществу почтенного господина. Спало невыносимое напряжение и предчувствие беды, довлевшие над ним после его ссоры со Святым Марком. Что же касается поездки на остров, то он ни секунды не сомневался, что из этой поездки ничего не выйдет.

«Нам не спустить даже лодку на воду», — подумал он.

Однако господин, стоявший подле него, внушал такое уважение к себе, что ему захотелось сделать для него все возможное и невозможное. Чекко все-таки удалось спустить лодку на воду. Он помог незнакомцу сесть в лодку, а сам взялся за весла.

Усмехнувшись, он сказал себе:

«Как быть дальше? Разве можно плыть сейчас по морю? Ты когда-либо видал такие волны? Тогда объясни ему, что это свыше человеческих сил!»

Но он понимал: сказать незнакомцу, что плыть нельзя, он не сможет. Господин сидел в лодке так спокойно, будто собрался поехать на остров Лидо тихим летним вечером. И Чекко пришлось грести в сторону Сан-Джорджо Маджоре.

До чего же было страшно, их то и дело с головой накрывали волны.

«Ах, надо было посоветовать господину вернуться, — беседовал сам с собою Чекко. — Надо бы вернуться, раз такая непогода. Ты ведь умный, опытный рыбак, так посоветуй ему вернуться!»

Теперь лодка то возносилась вверх, к небу, то проваливалась глубоко в бездну. Волны обдавали Чекко пеною и буйно проносились мимо него, словно бешено скачущие лошади, однако он, упорно работая веслами, все приближался к острову.

«Ради кого ты рискуешь лодкой и жизнью? — спрашивал он самого себя. — Ты даже не знаешь, заплатит он тебе или нет. Он совсем не похож на господина. Да и одет он не лучше меня».

Но все это он говорил, чтобы подбодрить самого себя и не стыдиться своей сговорчивости. Он чувствовал, что ему надо во всем повиноваться господину в лодке.

«Но не ехать же на остров Сан-Джорджо Маджоре, это уж чистое безумие! Там ветер дует похлеще, чем на Риальто».

Как бы там ни было, Чекко причалил к острову и придержал лодку, пока незнакомец выходил на берег.

Чекко подумал, что было бы куда умнее бросить лодку и где-нибудь спрятаться. Но этого он не сделал. Он предпочел бы умереть, нежели обмануть незнакомца.

Чекко видел, как господин прямо от берега пошел в собор Сан-Джорджо. Очень скоро он вернулся назад в обществе рыцаря, закованного в латы.

— Теперь вези нас в собор Сан-Никколо на острове Лидо, — сказал незнакомец.

«Как же, как же, — подумал Чекко. — А почему бы не на остров Лидо? Раз они пережили дикую встряску и не погибли по дороге на остров Сан-Джорджо Маджоре, так почему бы не добраться до Лидо?»

Про себя Чекко ужаснулся: как это он подвергает риску жизнь почтенного господина? Ведь он и в самом деле взял курс на остров Лидо.

Теперь, когда в лодке появился еще один пассажир, грести стало тяжелее.

«Да и силы у меня на исходе. Годов-то прожито немало», — упрекнул он самого себя.

Но самым странным было то, что Чекко не печалился ни о сыновьях, ни о чем-либо другом. И еще гордился тем, что был в силах вести лодку.

«Умеет он орудовать веслом, этот старый Чекко», — бормотал про себя рыбак. Они причалили к острову Лидо, и оба незнакомца сошли на берег. Они направились к собору Сан-Никколо и быстро вернулись назад вместе со старым епископом, одетым в сутану, с посохом в руке и с митрой на голове.

— А теперь вези нас в открытое море, — сказал почтенный господин.

Чекко всего передернуло от страха. Грести в открытое море, где погибли его сыновья? Теперь ему было не до насмешек над самим собою. Он старался не думать ни о шторме, ни об опасности, которая грозит им на пути к месту гибели его сыновей.

И когда он повез их туда, то знал, что жизни своей ради спутников не пожалеет.

Трое молча сидели в лодке, будто ожидая чего-то. Чекко заметил, как они подались вперед, вглядываясь в темноту. Вот они достигли морских ворот, запирающих порт Лидо; а дальше кипела разбушевавшаяся морская стихия.

У Чекко екнуло сердце. Ему померещилось, что где-то здесь в волнах кружат трупы его сыновей. Он вглядывался в волны в надежде увидеть знакомые лица. Лодка тем временем шла вперед, но Чекко не боялся стихии, ей не удалось сломить его волю.

Все трое неожиданно встали в лодке, а Чекко опустился на колени, не выпуская весел из рук. Прямо на них шел огромный корабль.

Но Чекко не мог понять, была ли это галера или только клубившийся над морем туман. У нее были огромные паруса, словно натянутые на четыре небесных угла, и столь же огромен корпус, словно сотканный из морской мглы. Ему казалось, будто на борту галеры он видит целый экипаж демонов и слышит их крики. Но демоны походили на сгустившуюся мглу, а крики их — на завывание шторма.

Ужасно было видеть, как галера несется прямо на них, и Чекко закрыл глаза.

По-видимому, те трое в лодке предотвратили крушение, и лодку не раздавило. Когда Чекко открыл глаза, корабль быстро удалялся в сторону моря, а в ночи слышались отчаянные крики.

Чекко выпрямился, дрожа всем телом; ему надо было грести дальше, хотя он чувствовал себя таким усталым, что едва мог держать весла… Но внезапно весь этот кошмар прекратился. Шторм утих, и волны тоже вскоре улеглись.

— Вези нас домой в Венецию! — приказал незнакомец рыбаку.

Чекко вначале направил лодку к Лидо, там сошел епископ, затем на остров Сан-Джорджо, где их покинул рыцарь. Первый же почтенный господин плыл вместе с ним до острова Риальто.

Когда они вступили на берег у Рива дельи Скиявони, он сказал Чекко:

— Лишь только наступит рассвет, подойди к дожу и расскажи ему, что ты видел сегодня ночью. Скажи ему, что Святой Марк, Святой Георгий и Святой Николай сражались с демонами, пытавшимися погубить Венецию, и прогнали их прочь.

— Да, господин, я все расскажу ему, — сказал рыбак. — Но как мне доказать дожу, что я говорю правду?

Тогда Святой Марк протянул ему перстень с ярко сверкающим алмазом.

— Покажи его дожу, — сказал он. — И он поймет, что перстень послан мною. Дожу этот перстень знаком.

Рыбак взял перстень и почтительно поцеловал его.

— И еще скажи дожу, — продолжал святой, — что я отдал этот перстень в знак того, что никогда не оставлю Венецию в беде. Даже если последнему из дожей придется, спасаясь бегством, покинуть дворец, я верну Венецию к жизни. Даже если Венеция потеряет свои острова на востоке и утратит свое могущество на море, я все равно сохраню город во всем его великолепии и блеске… На веки веков останется Венеция прекрасной и всеми любимой, ее будут воспевать поэты, и о ней буду складывать легенды, а те, кто в ней живет, всегда будут очарованы ею. Передай это, Чекко, дожу, и он не оставит тебя одного на старости лет.

Апостол исчез, и вскоре над бухтою острова Торчелло показалось солнце. Своими первыми нежнейшими лучами оно набросило розовую вуаль на белокаменную Венецию и переливающееся всеми цветами радуги море. Алые отблески засверкали на соборах Сан-Джорджо и Сан-Марко и на всей украшенной дворцами набережной. Этим прекрасным утром обворожительные венецианки выходили в лоджии и улыбались наступающему дню.

… Венеция вновь превратилась в великолепную богиню, плывущую по волнам в своей сверкающей раковине из золотисто-розового перламутра. Несравненно прекрасная, как никогда, она распустила свои золотистые волосы и укутала плечи пурпурной мантией, чтобы встретить один из самых блаженных своих дней. Хмельное счастье пьянило ее, когда рыбак вручал перстень дожу, и Венеция ощущала, как Святой Марк отныне и во веки веков простирает над ней свою охранительную длань.

__________

Notes

1

Скрулюкка. — Большинство географических названий в данном романе вымышлено: Скрулюкка, горный хребет Снипа, озеро Дувшён, Дувнесский завод, усадьба Фалла и т. д.

2

Клара Фина Гуллеборг! Это, пожалуй, чересчур шикарное имя. — По-шведски буквально: Ясная Прекрасная Крепость.

3

…мимо большого камня, которым в одно рождественское утро великан из Фрюкеруда бросил в церковь Свартшё. — Местное предание; в шведском фольклоре тролли-великаны бросают огромные валуны в горах и долинах.

4

Адвент (от лат. adventus — пришествие) — по церковному календарю, время года перед Рождеством; в Швеции — четыре недели.

5

Перевод стихов А. Желтухина

6

Домашнее испытание по Закону Божьему. — Подобные испытания, т. е. опрос на знание Ветхого и Нового Завета и катехизиса, проводил в Швеции пастор в приходской церкви, в помещичьей усадьбе или на дому у прихожан.

7

День летнего равноденствия (или летнего солнцестояния) — 22 июня, традиционный праздник в Скандинавии. В России — Иванов день, день Ивана Купалы.

8

Армия спасения — христианская организация, основана в Лондоне в 1878 году. Строится по армейскому принципу с делением на дивизии и корпуса, члены ее — солдаты, руководство — офицеры. Генеральный штаб находится в Лондоне. Подразделения этой организации имеются в ряде стран. В основе ее деятельности лежит благотворительность и воспитательная работа через приюты в бедных районах городов, детских домах, больницах. В Швеции Армия спасения функционирует с 1882 года, ее печатный орган — «Военный клич». Офицеры шведской Армии спасения осуществляют миссионерскую деятельность в Африке, Индии, Индонезии, Южной Америке и Вест-Индии.

9

Первая буква слова Fralsningsarmen (шв.) — Армия спасения.

10

Упсала — центр провинции (лена) Упланд, один из крупнейших научных и культурных центров Швеции. Здесь находится старейший в Скандинавии университет (основан в 1447 году).

11

Длинная улица (шв.)

12

…между Большой Медведицей и Тремя Волхвами. — Имеются в виду три наиболее яркие звезды экваториального созвездия Орион: Ригель, Бетельгейзе и Беллатрикс. В средних широтах Скандинавии созвездие видно осенью и зимой.

13

Фалун — промышленный и культурный центр провинции Далекарлия (Даларна). Здесь расположен один из крупнейших металлургических заводов Швеции — Думнарвет и знаменитый медный рудник.

14

«Вольный стрелок» — опера (1820) немецкого композитора, дирижера, пианиста Карла Марии фон Вебера (1786–1826).

15

Рогланда… приход в глубине Восточного Вермланда, на самой границе с Далекарлией… — Место действия большинства произведений Сельмы Лагерлёф — Восточный Вермланд и граничащая с ним западная часть провинции Далекарлия, т. е. родина писательницы, где находится ее родовая усадьба Морбакка, ныне музей. Автор дает подробное, очень точное описание этих мест, однако одни названия небольших городков, селений, приходов, поместий в повести изменены, другие их сохранили (например, Бру, Рогланда и т. д.) так же, как и большие города. Самое большое озеро центральной части Вермланда — Фрюкен носит в повести, как и в романе «Сага о Йёсте Берлинге», название Лёвен.

16

Юнгфру — здесь: незамужняя женщина, девушка.

17

Дож — выборный глава Венецианской республики в 697 — 1797 годах.

18

Святой Марк — Евангелист Марк, покровитель Венеции. Символ Св. Марка — крылатый лев.

19

Канал Гранде — Большой канал, главная магистраль города.

20

Лидо, Риальто, Джудека, Сан-Джорджо, Мурано, Сан-Лазаро, Маламокко, Торчелло входят в число 118 островов в лагуне Адриатического моря, разделенных 160 каналами, на которых расположена Венеция.

21

Пьяцетта и Сан-Марко — центральные площади Венеции. На площади Пьяцетта расположена знаменитая библиотека Св. Марка (1536, арх. Сансовино), на площади Сан-Марко — собор Сан-Марко (1094).

22

Совет Старейшин. — Большой совет или Совет десяти — чрезвычайный орган, который был призван обеспечивать сохранение олигархической власти в Венеции.

Content

Сельма Лагерлеф

― ИМПЕРАТОР ПОРТУГАЛЬСКИЙ ― (перевод А. Савицкой)

I

СЕРДЦЕ НАЧИНАЕТ БИТЬСЯ

КЛАРА ФИНА ГУЛЛЕБОРГ

КРЕСТИНЫ

ПРИВИВКА

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ УТРО

СКАРЛАТИНА

ВИЗИТ В УСАДЬБУ

ШКОЛЬНЫЙ ЭКЗАМЕН

ШКОЛЫ СОРЕВНУЮТСЯ

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

АГРИППА

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

II

ЛАРС ГУННАРССОН

КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ

НОВЫЙ ХОЗЯИН

ГОРА СТУРСНИПА

ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ОТЪЕЗДА

НА ПРИСТАНИ

ПИСЬМО

АВГУСТ ДЭР НОЛЬ

ПЕРВОЕ ОКТЯБРЯ

МЕЧТАНИЯ НАЧИНАЮТСЯ

СЕМЕЙНЫЕ РЕЛИКВИИ

ВСЯ В ШЕЛКАХ

ЗВЕЗДЫ

В ОЖИДАНИИ

ИМПЕРАТРИЦА

ИМПЕРАТОР

III

ИМПЕРАТОРСКАЯ ПЕСНЬ

СЕМНАДЦАТОЕ АВГУСТА

ЯН И КАТРИНА

ПОХОРОНЫ

УМИРАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ

ОТСТАВКА

ДОМАШНЕЕ ИСПЫТАНИЕ ПО ЗАКОНУ БОЖЬЕМУ

СТАРЫЙ ТРОЛЛЬ

ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОСЛЕ ЛЕТНЕГО РАВНОДЕНСТВИЯ

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

ЖЕНА ИМПЕРАТОРА

IV

ПРИВЕТСТВИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ

БЕГСТВО

ПЛЕННИЦА

ПРОЩАЛЬНЫЕ СЛОВА

СМЕРТЬ КАТРИНЫ

ПОГРЕБЕНИЕ ИМПЕРАТОРА

― ВОЗНИЦА ― (перевод Н. Беляковой)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

― ПРЕДАНИЕ О СТАРОМ ПОМЕСТЬЕ ― (перевод Ф. Золотаревской)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

― ПЕРСТЕНЬ РЫБАКА ― (перевод Е. Паклиной)

Notes